Константин Романенко

Оформление художника П. Волкова

Романенко К. К.

Р 69 Сталинский 37-й. Лабиринты кровавых заговоров. — М.: Яуза, Эксмо, 2007. — 832 с. — (Сталин. Великая эпоха).

ISBN 978-5-699-24847-6

Долгое время о событиях 1925-1939 гг. говорилось лишь языком мифов. Прослеживая причинно-следственную связь событий, автор делает выводы об ошибочности устоявшихся представлений. Вовсе не убийство Кирова было основанием для репрессий, которые в 1937 году проводили те самые люди, которых Хрущев позже причислил к невинным «жертвам».

Автор знакомит читателя с признаниями Ягоды, Тухачевского, Пятакова, Радека и других участников довоенных судебных процессов и показывает истинное лицо партийных работников и комиссаров ГБ, руководивших предвоенными чистками и являвшихся действительными хозяевами ГУЛАГа.

Вопреки устоявшемуся мнению, вовсе не «большая чистка» стала основным событием того времени. Отражая наскоки оппозиции, проведя коллективизацию и индустриализацию, Сталин подготовил страну к войне, равной которой не было в истории человечества.

ББК 63.3(0)6

© Романенко К., 2007

© ООО «Издательство «Яуза», 2007

© ООО «Издательство «Эксмо», 2007

* * *

Вместо предисловия

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Евангелие от Иоанна). Вероятно, трудно найти человека, который не знает этот библейский постулат. И пожалуй, одной из самых ярких особенностей советского времени тоже являлась непоколебимая вера в силу слова; ибо вера составляет одно из основных нравственных качеств человеческого сознания. В ней воплощаются надежды и уверенность людей в лучшем будущем.

Уничтожение Советского Союза стало результатом утраты таких надежд. Но стал ли после этого мир лучше?

Как бы мы ни относились к советскому периоду российской государственности, он является неотъемлемой частью мировой истории. Его нельзя ни вычеркнуть, ни забыть. Перед войной для миллионов людей надежды на лучшее будущее были связаны с верой в Сталина, с верой в правоту его мыслей и в силу его слова. Эта вера вылилась в восприятие его вождем не только советского народа.

В итальянском журнале «Иль Медитерранео» в статье «СССР, как его видят американцы» Карло Гуерри 10 мая 1941 года писал: «Мои друзья говорили мне летом 1935 года в Москве, что Сталин обладает большой магической силой, и что вы чувствуете действие его антенн, как только он входит в комнату. Его личная и политическая интуиция – огромна.

...Но его историческая миссия совсем не та. Сталин – человек, взявший на себя революцию и руководивший ею. В настоящий момент рушатся человеческие ценности. Он созидатель «железного века», гений пятилетки, человек, индустриализировавший Россию и осуществивший социализм в отдельном государстве». Автор статьи признавал, что, даже высказывая недовольство некоторыми действиями Сталина, европейские либералы прощали их «ввиду заслуг, которые он в будущем оказал бы демократии».

И вождь оправдал эти надежды. Он спас мир от нашествия фашизма.

Однако, как это бывает всегда, после смерти Сталина неблагодарное человечество быстро постаралось забыть его заслуги перед мировой цивилизацией. Первым на тропу очернения ушедшего государственного деятеля встал заурядный и подловатый партийный функционер Хрущев. Между тем именно Хрущев, этот невысокий и грузный человек, с раздавшимся телом и голой, как бильярдный шар, головой, украшенной бородавками, верноподданнически заглядывающий в глаза Сталину, демонстрировал верх подхалимства и подобострастия при его жизни. Но известно, что самым ненавидящим своего хозяина является слуга – «камердинер», подающий ему сапоги.

И весной 1956 года, на закрытом заседании XX съезда КПСС, тот же Хрущев зачитал свой пресловутый секретный доклад: «О культе личности и его последствиях». Оглашенный в последний день съезда и не обсуждавшийся на нем, этот прозвучавший, как взрыв атомной бомбы, доклад долго не публиковали. На собраниях коммунистам прочитали лишь информацию о его содержании в форме закрытого письма. О нем говорили почти шепотом, и лишь после запуска пробного шара, когда первый шок прошел, в стране стала разворачиваться широкая антисталинская кампания.

В советское время считалось, что причиной критики вождя стало «развенчание культа личности». Но чем мешал этот «культ» советскому народу? Была ли общественная необходимость для подрыва веры в авторитет Сталина?

Абсурд заключался в том, что, очерняя вождя, «дети оттепели» пытались создать культ самого Хрущева. Правда, из этого ничего не вышло – от великого до смешного только один шаг. И кадры киножурналов с появлявшимся в зарослях кукурузы Никитой зрители встречали гомерическим хохотом и язвительными выкриками.

И все-таки в чем состояла «вина » Сталина? Почему вообще началась эта разнузданная и тенденциозная акция? Кому она была нужна?

Казалось бы, ответ лежит на поверхности. Одним из основных обвинений, выдвинутых ревизионистской хрущевской пропагандой, являлось утверждение, что по вине Сталина в 1937 году в стране произошли «необоснованные» репрессии.

Сегодня многие уже не знают, что «История КПСС» причины этих репрессий объясняла тем, будто бы «Сталин выдвинул ошибочный тезис о том, что с построением социализма классовая борьба обостряется».

То есть официальная хрущевская пропаганда тоже утверждала, что «в начале было Слово», точнее тезис, высказанный Сталиным. Но вдумаемся в очевидную нелепость.

Разве такое возможно? Могло ли вообще так произойти? Будто бы достаточно было Сталину провозгласить такой тезис, чтобы партийные лидеры организовали кампанию по выявлению не существовавших врагов народа, следователи выбивали из арестованных лживые признания, а прокуроры иезуитски обвиняли невиновных в несовершенных преступлениях. И все заключалось якобы лишь в ошибочно выдвинутом тезисе.

Но после смерти вождя этому поверили. Поверили все. Партийные лидеры и обслуживающие их историки, вечно продажная интеллигенция и жадный до сенсаций обыватель, труженики полей и заводов. Эту нелепость вписали в историю партии, а писатели – инженеры «человеческих душ» (Сталин) – сочиняли на ее основании сентиментальные сюжеты. То есть фактически все признали, что Сталин действительно был богом. Только злым.

Предрассудки являются одной из отличительных черт любого человеческого общества. Вспомним, как с началом перестройки миллионы образованных людей садились у телевизоров с банками воды, чтобы «подзарядиться» от откровенных мошенников, маячивших на экранах. Это в конце XX века! Миллионы людей, наблюдавшие пассы телешаманов и слушавшие из динамиков телевизоров тишину, верили, что у них действительно рассасываются рубцы, отрастают волосы и исчезают болезни. Таковы принципы зомбирования человеческого сознания.

То же самое произошло и в шестидесятые годы. Упорно и методично советская пропаганда стала уверять общественность, будто бы репрессии произошли потому, что Сталин якобы выдвинул ошибочный тезис об обострении классовой борьбы.

Но самое любопытное в том, что Сталин такого тезиса никогда НЕ ВЫДВИГАЛ!

Ни в одной из публикаций советского периода вы никогда не найдете тезиса Сталина, взятого, как цитата, в кавычки. Утверждение о тезисе являлось умышленной пропагандистской ложью. Люди, обремененные дипломами и учеными степенями, тиражировавшие эту инсинуацию, беззастенчиво обманывали читающую публику.

И все-таки подобный тезис был, но он касался совсем иного философского понятия – уничтожения самих классов. Сталин действительно полемизировал об «уничтожении классов» с Бухариным, говоря о правом уклоне в ВКП(б).

«Тов. Бухарин, – писал Сталин, – думает, что при диктатуре пролетариата классовая борьба должна погаснуть и ликвидироваться для того, чтобы получилось уничтожение классов (курсив мой. – К. Р.). Ленин же, наоборот учит, что классы, могут быть уничтожены лишь путем упорной классовой борьбы, становящейся в условиях диктатуры пролетариата еще более ожесточенной, чем до диктатуры пролетариата».

Очевидно, что имеется в виду не буквальное уничтожение людей. Речь идет об уничтожении общественных классов. В доказательство Сталин привел слова основоположника партии.

«Уничтожение классов, – говорит Ленин, – дело долгой, трудной, упорной классовой борьбы, которая после свержения власти капитала, после разрушения буржуазного государства, после установления диктатуры пролетариата не исчезает (как воображают пошляки старой социал-демократии), а только меняет свои формы (курсив мой. – К. Р.), становясь во многих отношениях еще более ожесточенной». (Ленин В.И. Привет венгерским рабочим. Соч. Изд. 3. Т. XXI, стр. 315).

Вот что говорит Ленин об уничтожении классов.

Уничтожение классов путем ожесточенной классовой борьбы пролетариата – такова формула Ленина.

«Уничтожение классов путем потухания классовой борьбы и врастания капиталистов в социализм – такова формула т. Бухарина».

Таким образом, рассуждая об уничтожении классов, Сталин не изобретал велосипед, он лишь ссылался на Ленина. Впрочем, о том, что этот ленинский тезис не был ошибочным, свидетельствует судьба советской власти в СССР. Между тем мысль об обострении классовой борьбы в социалистическом обществе действительно была высказана.

В работе «Государство и революция» Ленин писал: «Оппортунизм не доводит признания классовой борьбы до самого главного – до периода перехода от капитализма к коммунизму, до периода свержения буржуазии и полного уничтожения ее.

В действительности этот период неминуемо является периодом невиданно ожесточенной классовой борьбы, невиданно острых форм ее, а, следовательно, и государство этого периода неизбежно должно быть государством по-новому демократическим (для пролетариев и неимущих вообще) и по-новому диктаторским (против буржуазии)».

Партийная пропаганда хрущевского периода не оспаривала этой мысли. Она передергивала ее, утверждая, что Ленин под коммунизмом имел в виду первую фазу – социалистическое общество. Возразим этому.

Это не так. Ленин выражает свою мысль предельно ясно: «Сущность учения Маркса о государстве усвоена только тем, кто понял, что диктатура одного класса является необходимой не только для всякого классового общества вообще, не только для пролетариата, свергнувшего буржуазию, но для целого исторического периода, отделяющего капитализм от «общества без классов», от коммунизма».

Таким образом, не Сталин, а Ленин выдвинул тезис об обострении классовой борьбы с построением социализма. Характерно, что после ликвидации советского строя то есть процесса, фактически подтвердившего этот тезис, обвинение Сталина в теоретической «ошибке» тихонько сошло на нет.

Конечно, нельзя сводить события 1937 года к слову и воле одного человека, даже если им был Сталин. Они произошли в огромном государстве, имевшем осмысленные и взвешенные юридические законы, на страже которых стояли десятки тысяч работников правоохранительных органов, системы госбезопасности, судов и прокуратуры.

И эти законы были ни на гран не хуже законов современных «демократических» обществ, где за ограбление банка можно получить пожизненный срок, а за изнасилование и даже убийство малолетнего ребенка лишь три года заключения.

Безусловно и то, что важную, можно сказать, решающую роль в осуществлении репрессий играл Наркомат внутренних дел (НКВД). И поскольку в процессе «большой чистки», осуществленной накануне войны, произошли нарушения социалистической законности, и в числе репрессированных действительно оказались невиновные, то должны были существовать какие-то причины.

Но, если в начале «оттепели» все же была внешняя попытка хотя бы примитивно объяснить случившееся, то в шабаше так называемой перестройки историки утратили всякую логику вообще. От хрущевских мифов они опустились до банальностей. Соскользнув на позиции недалекого обывателя, историки обвиняли Сталина и в чрезмерной подозрительности, и в психических отклонениях, и в неуемной жажде власти. На смену идеологическим мифам пришла пошлость.

Авторы не задумывались и над тем, как же так вышло, что только якобы «неумный», даже «неполноценный» государственный деятель оказался единственным, кто сумел освободить попавшую под пяту Гитлера Европу? Чего тогда стоили лидеры «демократических» государств, хотя бы Франции и Англии? Они что, были вообще идиотами?

Нет, все было далеко не просто. Историю нельзя сочинять – это будет уже не история... Ее можно только попытаться понять. И чтобы разобраться в событиях довоенного времени, автор предлагает эту книгу.

Константин Романенко

Бад Харцбург. Германия

* * *

Глава 1.

Разгром троцкистской оппозиции

У оппозиции два лица: одно – фарисейски-ласковое,

другое – меньшевистски-антиреволюционное.

И.В. Сталин

После ожесточенной Гражданской войны ЦК ВКП(б) и Советское правительство оказались во главе страны с полностью разрушенной экономикой, промышленностью и хозяйством. Жалкие гримасы нэпа не могли коренным образом изменить того тяжелого положения, в котором пребывали государство и его народ.

На повестке дня стоял все тот же известный русский вопрос «Что делать?». И попытки найти ответ на него не могли не вызвать противоречий и столкновения в верхнем эшелоне правившего страной слоя политической элиты. Недостатка в претендентах на роль идеологических лидеров не было. Подспудно зреющие разногласия не могли быть разрешены иначе, как в процессе ожесточенных фракционных схваток оппозиции с Генеральным секретарем Сталиным; но хотя никто не мог предугадать, к чему это приведет, все случившееся впоследствии было неизбежно.

Первым заявил о себе Троцкий. Уже в мае 1924 года он опубликовал статью о Ленине, а осенью, к третьему тому своего собрания сочинений написал вступительную статью под заглавием «Уроки Октября». В ней он представил события 1917 года таким образом, чтобы ни у кого не было сомнений в том, что только он, Троцкий, был «истинным» руководителем и организатором Октябрьской революции. Чтобы оттеснить других участников октябрьских событий, он «вспомнил выборочно» сомнительные, на его взгляд, моменты из этого периода.

Не упоминая фамилий и ограничившись цитированием редакционных статей «Правды», он намекнул на «ошибочную» оборонческую позицию Сталина в марте 1917 года, но жерло основной критики он направил против Зиновьева и Каменева. Троцкий вспомнил все: и споры Каменева с Лениным в апреле 1917 года, и статью Ленина о «штрейкбрехерах революции», и требование об исключении их из партии. Смысл этих компрометирующих фактов, извлеченных из недалекого прошлого, заключался в том, чтобы дать понять: кроме него, в партии нет личности, способной вывести страну из трудностей экономической ситуации.

Однако, любуясь собой в кривом зеркале истории, он допустил тактический просчет, он невольно притормозил очевидное размежевание «дружной парочки» со Сталиным. Троцкий, как всегда, ошибся. Кроме того, увлекшись саморекламой, он не учел, что у оппонентов есть не меньше сведений из его биографии, ставящих под сомнение не только его вариант интерпретации истории, но и свидетельствующих о небольшевистском и политически порочном прошлом.

Феноменальная неспособность Троцкого к психологическому анализу сразу же была наказана. 26 ноября «Правда» поместила в одном номере статью Сталина «Троцкизм или ленинизм» и Каменева «Ленинизм или троцкизм». Вскоре на ее страницах появились публикации: Бухарина – «Как не надо писать историю Октября», Зиновьева – «Большевизм или троцкизм» и Крупской – «К вопросу об «Уроках Октября».

Поскольку самовосхваление Троцкого ставило под сомнение роль в октябрьских событиях Ленина, то против него выступили и другие руководители: Калинин, Рыков, Молотов, Сокольников. Троцкому припомнили все дореволюционные эпизоды его биографии.

Еще в августе 1924 года, в период работы Пленума ЦК, состоялось совещание. Его участники приняли решение: «считать себя руководящим коллективом», обеспечивающим предотвращение раскола партии. То было практическое осуществление мер по недопущению опасности, о которой Ленин предупреждал партию в «Письме к съезду». Совещание выделило из своего состава исполнительный орган – «семерку». Ее составили члены Политбюро Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков, Сталин и Томский. Кандидатами стали Дзержинский, Калинин, Молотов, Угланов, Фрунзе.

Этот коллективный орган, державший под контролем хозяйственные, внешнеполитические, коминтерновские и другие вопросы, практически выполнял функции Политбюро – без Троцкого. Собиравшаяся каждую неделю по вторникам руководящая «семерка» предварительно рассматривала вопросы, которые затем выносились на заседания Политбюро, проходившие по четвергам. «Семерка» подчинялась строжайшей дисциплине. Она могла быть немедленно созвана по первому требованию любого члена, а все разногласия в ней рассматривались на совещании-пленуме в составе всего этого неформального коллектива.

Однако зуд политической борьбы все больше побуждал к действиям Зиновьева и Каменева. В начале 1925 года они предприняли попытку убрать Сталина с поста Генерального секретаря, предложив ему вместо Троцкого возглавить Реввоенсовет. Но началось с того, что, обвиняя ЦК и в первую очередь Сталина в примиренческом отношении к Троцкому, азартная парочка стала требовать исключения последнего из Политбюро. Это не было лишь попыткой свести счеты за статью «Уроки Октября». Они действительно ненавидели его.

Расхождения с Троцким существовали и у Сталина. Они основывались на различии позиции политической линии в стране. Отступление нэпа не принесло разрешения проблем. Извечный вопрос «Что делать?» не терял своей актуальности. Действительно, что? Ждать мировой революции? Или же в надежде прорыва на Западе строить «капиталистическую» республику?

У Сталина не было таких колебаний. Он уже все обдумал. Он имел свой взгляд на дальнейшее развитие государства, предложив курс «на построение социализма в одной стране». Иной взгляд был у Троцкого. В статье «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов» Сталин процитировал слова из работы Троцкого «Программа мира», где говорилось: «Подлинный подъем социалистического хозяйства в России станет возможным только после победы пролетариата в важнейших странах Европы».

Увязывая эту мысль со своей позицией, Генеральный секретарь указывал на неверие автора публикации в возможности и силы Советской страны. И это неверие, делает логическое заключение он, ведет Троцкого к пораженчеству: «Так как победы нет еще на Западе, то остается для революции в России «выбор»: либо сгнить на корню, либо переродиться в буржуазное государство».

Истоками этого психологического неверия Сталин назвал идейную позицию своего оппонента и заключил: «Теория «перманентной революции» Троцкого есть разновидность меньшевизма». Однако Генсек не присоединился к требованиям Ленинградского губкома, возглавляемого Зиновьевым, о выводе Троцкого из Политбюро.

Он возражал в отношении применения «крайних мер», но в его позиции не было лукавства политикана, протаптывающего дорогу к власти. Мотивы, которыми он руководствовался, носили совершенно иной характер. Позднее на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК, состоявшемся летом 1926 года, он признал: «Я был противником снятия Троцкого с Политбюро, я занимал тогда место не на крайнем фланге... а на умеренном... Я отстаивал его оставление в Политбюро, отстаивал вместе с большинством ЦК – и отстоял... Во всяком случае, я старался учесть указания, данные мне Лениным в отношении Троцкого (курсив мой. – К. Р.), и я принимал все возможные меры к тому, чтобы умерить пыл Каменева и Зиновьева, требовавших исключения Троцкого из Политбюро».

Сталин действительно делал все для того, чтобы предотвратить возможность раскола партии, которого так опасался Ленин. По существу, длительное время он щадил своих противников, этих склочных и неудовлетворенных людей, прошедших с основателем партии определенный политический путь. Он добросовестно, почти скрупулезно, выполнял «Завещание» Ленина. И не его вина, что позже события завершились роковой развязкой. Сталина к этому просто вынудили.

Получив большинство в ЦК, Сталин ограничился смещением Троцкого с поста наркома по военным и морским делам. 26 января 1925 года наркомом и председателем Реввоенсовета СССР стал кандидат в члены политбюро М.В. Фрунзе. Его заместителем назначили Ворошилова. И хотя Троцкий остался в составе Политбюро, теперь он мог руководить только тремя комиссиями, входившими в ВСНХ, председателем которого был Феликс Дзержинский, но околовоенная карьера Троцкого завершилась.

Конечно, для тщеславного Лейбы Бронштейна последнее стало потрясением. Радзинский пишет, что после решения об отстранении с должности председателя Реввоенсовета «Троцкий произнес громовую речь и бросился к выходу. Он решил уйти, хлопнуть дверью. Но заседание проходило в Тронном зале дворца, дверь оказалась слишком тяжелой. Получилось смешно – жалкий человечек сражался с ручкой двери».

Военная реформа не окончилась сменой высшего руководства; 2 марта ЦК принял решение о введении в Красной Армии единоначалия, и приказом № 234 Реввоенсовет утвердил эту меру.

Поле деятельности, на котором Сталин развернул свою борьбу за строительство социалистического государства, охватывало не только верхние эшелоны Коммунистической партии и Интернационала. Начиная с этого периода, он обращает самое серьезное внимание на крестьянское население, составлявшее 120 миллионов граждан страны.

И все-таки главную задачу в строительстве государства он видел в индустриализации страны. О путях развития думали многие, но рецепты «лечения» экономики после хаоса революции и Гражданской войны писались разными почерками и с отличными друг от друга надеждами на исход ее «выздоровления».

Однако частные интересы вступали в противоречие с государственными, и политические лозунги служили лишь нотами интриги против Сталина. Она получила развитие осенью, когда Зиновьев отчетливо почувствовал, как медленно, но неуклонно власть постепенно ускользает из его рук. Поэтому готовясь к съезду как к решающему сражению, делегацию в Ленинграде комплектовали таким образом, чтобы туда не попали сторонники руководства партии. Основной целью фрондеров были не идейные разногласия с «москвичами» и даже не с ЦК, а стремление сместить Сталина и его сторонников. Азартная парочка не теряла надежды взять руководство партией в свои руки. Если не напрямую, то хотя бы через управляемую ею фигуру.

Решив укрепить свои позиции еще до съезда, Зиновьев и Каменев провели на квартире старого большевика Петровского неформальное совещание, на котором выдвинули предложение заменить Сталина Дзержинским. Однако присутствовавший при этом Орджоникидзе выступил столь эмоционально, что сговор не состоялся.

XIV съезд ВКП(б) проходил с 18 по 31 декабря 1925 года. В день его открытия политический отчет Центрального комитета Сталин начал с анализа внешнего положения страны. Но главное внимание он уделил сути генеральной линии партии. Эта линия, подчеркнул докладчик, исходит «из того, что мы должны приложить все силы к тому, чтобы сделать нашу страну страной самостоятельной, независимой, базирующейся на внутреннем рынке...».

Вместе с тем он не скрыл действительно серьезных, принципиальных разногласий с оппозицией. Его основной тезис не допускал кривотолков. Он провозгласил: «Превратить нашу страну из аграрной в индустриальную, способную производить своими силами необходимое оборудование, – вот в чем суть, основа нашей генеральной линии...».

Такой «генеральной линии» Сталин противопоставил линию оппозиции. Он говорил: «Она исходит из того, что наша страна должна остаться еще долго аграрной, должна вывозить сельскохозяйственные продукты и привозить оборудование...».

Сравнивая две различные позиции, он дальновидно подчеркнул: «Эта линия ведет к тому, что наша страна никогда, или почти никогда, не могла бы по-настоящему индустриализироваться, наша страна из экономически самостоятельной единицы, опирающейся на внутренний рынок, должна была бы объективно превратиться в придаток общей капиталистической системы».

Казалось бы, что можно противопоставить рациональному взгляду Сталина на перспективы развития государства? Но, введенные в экзальтацию своими сторонниками еще накануне съезда, лидеры оппозиции бросились в бой очертя голову. Однако содоклад Зиновьева прозвучал путано. Его выступление, состоящее из набора цитат, не содержало положительной программы. Суть арсенала обличений сводилась к тому, что Зиновьев «обвинял» руководство в потворстве кулакам, проведении политики государственного капитализма, а не социализма. Оратор говорил об отходе от ленинского интернационализма в сторону «сталинской ереси» о возможности построения социализма в отдельно взятой стране.

Полная мелких обвинений, замысловатых фразеологических оборотов, речь Зиновьева свидетельствовала о его личных интересах, подогреваемых честолюбием. Мелкие стрелы, которые он метал в Генерального секретаря, не достигали цели. Кто-то не выдержал и выкрикнул из зала: «Крохоборством занимался».

Выступление, а по сути содоклад, Каменева продолжалось более двух часов. Он повторил весь набор «обвинений», извлеченный из «платформы четырех», и только в самом конце своей длинной и утомительно затянутой речи обнародовал главное, к чему подбиралась оппозиция. Но даже в конце концов заявив, что Сталин «целиком попал в плен... неправильной политической линии», Каменев не сразу выговорил долго подготавливаемый вывод.

«Именно потому, что я неоднократно говорил товарищу Сталину лично, – сделал словесный реверанс Каменев, – именно потому, что я неоднократно говорил группе товарищей-ленинцев, я повторяю это на съезде: я пришел к убеждению, что товарищ Сталин не может выполнять роль объединителя большевистского штаба... Мы против единоличия, мы против того, чтобы создавать вождя».

То был камень, который Каменев долго таскал за пазухой. Его ключевые слова рукоплесканиями поддержала ленинградская, делегация. Но буря возмущения разразилась в другой часта съезда: «Неверно! Чепуха! Вот в чем дело! Раскрыли карты!» – неслись реплики из разных концов зала. Каменев растерялся. Стушевавшись и как бы стараясь быть незамеченным, он неловко ускользнул с трибуны. Он не ожидал такой реакции. Она действительно была яркой. Зал взорвался. Приветствуя Генсека аплодисментами, делегаты поднялись с мест, и возгласы переросли в скандирование: «Сталин! Сталин! Большевистский штаб должен объединиться!»

Прения были бурными. Крупская выступала в защиту Зиновьева и Каменева трижды, но и авторитет вдовы Ленина не помог. Зиновьев был в явном меньшинстве. Соперник Троцкого по Реввоенсовету, член контрольной комиссии еврей Гусев (Драбкин), опровергая абстрактные утверждения о «необъятной власти» у Генерального секретаря, обращаясь в зал, темпераментно вопрошал:

– Были ли злоупотребления этой властью? Покажите хоть один факт злоупотребления властью. Кто привел хоть один факт злоупотребления?

После прошедшей острой дискуссии Сталин в заключительном слове оправдываться не стал. «На личные нападки, - сказал он, – и всякого рода выходки чисто личного характера я не намерен отвечать, так как у съезда имеется достаточно материалов для того, чтобы проверить мотивы и подоплеку этих нападок...».

Комментируя содержание выступлений участников оппозиции, он обратил внимание на то, что при разнобое суждений по частным вопросам объединяющим стремлением является нежелание укрепления партии, а всепоглощающая идея смены руководства.

И он пояснил реальный смысл происходящего: «Каменев говорил одно, тянул в одну сторону, Зиновьев говорил другое, тянул в другую сторону, Лашевич – третье, Сокольников – четвертое. Но несмотря на разногласие все они сходились на одном.

На чем же они сошлись? В чем же состоит их платформа? Их платформа – реформа Секретариата ЦК. Единственное общее, что вполне объединяет их, – вопрос о Секретариате. Это странно и смешно, но это факт».

Впрочем, то, что основной целью Зиновьева и Каменева являлось неистребимое желание добиться превращения секретариата в собственный послушный инструмент, уже ни для кого не составляло секрета. Планы и намерения оппозиции не были прикрыты даже фиговым листком.

Сталин говорил тихо при напряженной и внимательной тишине зала. Разбивая пункт за пунктом теоретические установки своих оппонентов, в конце, сделав продолжительную паузу, он многозначительно подытожил: «Партия хочет единства, и она добьется его вместе с Каменевым и Зиновьевым, если они этого захотят, без них – если они этого не захотят».

Разрушая тайные замыслы оппозиции, он продолжил свою мысль: «Единство у нас должно быть и оно будет, если партия, если съезд проявит характер и не поддастся запугиванию. Если кто-либо будет зарываться, нас будут призывать к порядку, – это необходимо, это нужно».

И негромко, обращаясь к лидерам оппозиции почти в доверительной манере, он резюмировал: «Руководить партией вне коллегии нельзя. Глупо мечтать об этом после Ильича (аплодисменты), глупо об этом говорить». Последняя фраза прозвучала почти укоряюще.

Его выступление прерывалось возгласами «правильно» и одобрительными аплодисментами. Казалось бы, что после очевидной поддержки большинства Сталин мог больше не церемониться со своими оппонентами. Но он не проявил «жестокости», добивая поверженных противников. На прошедшем после съезда пленуме ЦК главный инициатор наступления на Генсека Зиновьев снова вошел в состав Политбюро.

Не было осуществлено и «отсечение» Троцкого, просидевшего весь съезд молча и с нескрываемым злорадством наслаждавшегося картиной поражения своих недавних критиков. Правда, положение других участников «новой оппозиции» понизилось. Каменев не попал в члены Политбюро. Он был избран только кандидатом, а Сокольников не вошел вновь даже в их число.

Конечно, как тонкий политик, приглушив возню ленинградского муравейника, Сталин не сбрасывал со счетов Троцкого. Может даже сложиться впечатление, что он держал Троцкого как некое «пугало». Для того чтобы другие любители «личной» власти не лезли в политический «огород» и не мешались под ногами. Как бы то ни было, но Сталин с его «терпением и умением чутко и своевременно реагировать на события» ясно понимал все слабости и недостатки Троцкого, с его постоянным, почти нарциссическим, самолюбованием и не видел в нем серьезного политического противника. Считается, что Генеральный секретарь в это время «опирался» на Бухарина.

Но такая точка зрения не только тривиальна, она ошибочна изначально. И, признавая в полемике тех лет существование в Политбюро временных – кстати, быстро распадавшихся «группировок» – нужно с определенностью договорить до конца. Не Сталин искал союзников, а в нем искали поддержки. В том числе и Бухарин.

Скажем больше. Сталин не мог строить свою политику с опорой на человека, по определению Ленина, «не понимавшего диалектики» и схоластические воззрения которого лишь «с очень большими сомнениями могут быть отнесены к вполне марксистским». Мог ли политик, продолжавший дело Ленина, сбросить со счетов этот убийственный аргумент в отношении «Коли Балаболкина»?

Нет, Сталин опирался на поддержку более крупного круга людей, и то, что прошедший съезд подтвердил курс на построение социализма в одной стране, еще более упрочил его позиции. В принятой съездом резолюции отмечалось, что СССР «имеет все необходимое для построения полного социалистического общества». Одобрив отчетный доклад Генерального секретаря, съезд постановил: «держать курс на индустриализацию страны, развитие производства средств производства и образование резервов для экономического маневрирования».

Это была стратегическая победа Сталина. Состоявшийся 1 января 1926 года пленум ЦК вновь избрал его в Политбюро и Оргбюро, одновременно продлив его полномочия делегата в Исполкоме Коминтерна. Состав Политбюро увеличился с семи до девяти членов, к которым добавились сталинские сторонники: Молотов, Калинин, Ворошилов. Укрепились его позиции и в ЦК, численность которого увеличилась до 63 членов и 43 кандидатов, что отвечало намерениям Ленина, изложенным в его «Завещании».

По решению съезда партия была переименована во Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков) – ВКП(б). Этим закреплялось межнациональное единство партии и связь с ее новыми ближайшим задачами. Они действительно были ближайшими. На пленуме Сталин определенно заявил: «Мы не можем растянуть строительство индустрии на сто лет!..»

Однако противники Сталина не успокоились и не смирились. Вернувшись в «колыбель революции», оппозиционеры совершили беспрецедентный шаг – решением губкома они запретили обсуждение в парторганизациях материалов съезда. С этой же целью партийное руководство стало препятствовать распространению в городе газеты «Правда», а оппозиционная «Ленинградская правда» в передовой статье призвала к неподчинению решениям съезда.

Конечно, с таким зигзагом «демократии» ЦК просто не мог мириться. Поэтому уже 5 января 1926 года для разъяснения решений съезда в партийных организациях города в Ленинград прибыла группа членов ЦК. В нее входили Орджоникидзе, Киров, Микоян, Кубяк. Посланцы центра действовали решительно и умело.

Минуя партийную иерархию, они направились непосредственно на предприятия. Такая тактика помогла завоевать доверие рабочих, в том числе и на известном Путиловском заводе. 18 января во главе Ленинградской партийной организации встал Сергей Миронович Киров. И он быстро взял ситуацию в городе свои руки.

К удару по зиновьевцам неожиданно присоединились и троцкисты. Активный сторонник Троцкого еврей Туровский – начальник Высшей кавалерийской школы – разгонял митинги зиновьевцев «с револьвером в руке». Ленинградская оппозиция оказалась поверженной, и, казалось бы, Сталин мог расслабиться, но он не терял из виду своих оппонентов – он знал, с кем имеет дело. С критикой «правого» и «ультралевого» уклонов в коммунистическом движении в январе он выступил на заседаниях Исполкома Коминтерна, но самым важным стала публикация его работы «К вопросам ленинизма».

Эта критическая работа, позже вошедшая в сборник «Вопросы ленинизма», при жизни Сталина издавалась одиннадцать раз. Она стала своеобразным кредо вождя и является свидетельством аналитического, публицистического и политического таланта Сталина, мыслителя, обостренно чувствующего и понимающего малейшие оттенки политических и идеологических постулатов, философской целостности теории марксистского мировоззрения.

Уже в начале своего произведения он обоснованно указал на подмену Зиновьевым важнейшего понятия марксистской философии «диктатура пролетариата» понятием «диктатура партии ».

«Формула «диктатура партии»... – писал Сталин, – может создать целый ряд опасностей и политических минусов в нашей практической работе. Этой формулой, взятой без оговорок, как бы подсказывают: а) беспартийным массам: не смейте противоречить, не смейте рассуждать, ибо партия все может, ибо у нас диктатура партии; б) партийным кадрам: действуйте посмелее, нажимайте покрепче, можно и не прислушиваться к голосу беспартийных масс – у нас диктатура партии; в) партийным верхам: можно позволить роскошь некоторого самодовольства, пожалуй, можно даже зазнаться, ибо у нас диктатура партии, а «значит», и диктатура вождей».

Подчеркивая народную сущность диктатуры пролетариата, он апеллирует к авторитету основателя партии: «Нельзя не вспомнить золотых слов Ленина, сказанных им на XI съезде нашей партии: в народной массе мы (коммунисты. – И. Ст.) все же капля в море, и мы можем управлять только тогда, когда правильно выражаем, что народ сознает. Без этого коммунистическая партия не будет вести пролетариат, а пролетариат не будет вести за собою массы, и вся машина развалится ».

В рассуждениях Сталина не было словесной эквилибристики и политической демагогии. Он отмечал: «Правильно выражать то, что народ сознает, – это именно и есть то необходимое условие, которое обеспечивает за партией почетную роль основной руководящей силы в системе диктатуры пролетариата».

То было важное предупреждение, но о нем забыли... И «машина» развалилась! С приходом к власти Горбачева исчезла не только партия, позволившая партийным верхам «роскошь самодовольства», разрушилась страна, в которой самодовольные вожди не прислушивались «к голосу беспартийных масс».

Неудача зиновьевцев на XIV съезде партии и их разгром в Ленинграде зимой 1926 года не означали наступления примирения в партии. Потерпев поражение, Зиновьев пошел на союз со своим вчерашним врагом Троцким. Уже в апреле – мае сформировался блок «объединенной оппозиции», и эта сделка повергла в смущение даже самых преданных сторонников Зиновьева.

Одной из характерных особенностей фракционного противоборства, партийной раздельности и противостояния оппозиции сталинскому ЦК в 20-х и 30-х годах являлось то, что в значительной степени она состояла из людей нерусских национальностей. В советское время эта тема носила на себе клеймо очевидного табу, но для современников событий такая тенденция не являлась тайной.

Среди приверженцев Троцкого было до 10-15 процентов грузин, которые всегда проявляли склонность к национализму. Ставку на него делали сепаратисты украинцы и «децисты» – сторонники «демократического централизма », являвшиеся ультралевым крылом оппозиции. А. Колпакиди и Е. Прудникова с иронией отмечают, что создался «противоестественный, но жизнеспособный» симбиоз, основанный на бессмертном принципе: «Против кого дружить будем?».

Напомним, что именно поборники региональных суверенитетов растащили Советский Союз в конце минувшего столетия, но и в его первых десятилетиях националистические настроения и строившиеся на их основе группировки представляли собой не меньшую опасность. Однако нельзя не обратить внимание и на то, что ядро активнейшего троцкистского объединения суперлевых составляли осевшие в Советском Союзе иностранные коммунисты – евреи вроде Радека и Раковского.

Интернациональная сущность теории марксизма обусловила замалчивание темы о положении в Советском Союзе – в обществе и коммунистической партии – евреев. Речь идет не о «радикально-фашистских» настроениях в деятельности откровенных сионистов, а об обычных слоях этого национального меньшинства, игравшего существенную роль в советском государстве.

Бывший функционер Коминтерна, активный приверженец Троцкого польский еврей Исаак Дойчер отмечает, что «евреи были очень заметны среди оппозиции... В то же время мало евреев было среди сталинистов...». Конечно, и современники тех событий не могли не обратить внимания на преобладание евреев среди противников Генерального секретаря.

В середине 20-х годов широкую известность получил протокол заседания группы ВКП(б) поселка Сохондо Читинского округа. Один из ее членов Иван Русак доказывал: «Троцкий давно начал вести раскольническую линию. Троцкий не может быть коммунистом, сама его национальность указывает, что ему нужна спекуляция. Зиновьев одно время, я помню, Троцкого осаживал на пленуме, но, видно, Зиновьев с Троцким покумились. Они ошиблись в русском духе, за этими нэпачами русские рабочий и крестьянин не пойдут».

Такая точка зрения, наивная по форме, но критическая по существу, была не единичной. Израильский исследователь И. Недава отметил, что «член ЦК Юрий Ларин (Михаил Залманович Лурье, кстати говоря, тесть Бухарина. – К. Р.) руководил в Москве семинаром по антисемитизму и оставил любопытный отчет о нем... Вот какие вопросы задавали ему пытливые представители пролетариата:

«Почему оппозиция на 76 процентов состоит из евреев? Как евреям удается занимать все хорошие должности? Почему евреи не хотят выполнять тяжелую работу? Почему так много евреев в университетах? Не подделывают ли они документы? Не станут ли евреи предателями в случае войны? Не избегают ли они военной службы? Не кроется ли причина антисемитизма в самих евреях, в их психологии, этике, традициях?»

Эти уже далеко не наивные вопросы отражали как положение евреев в советском обществе, так и естественный интерес к ним представителей других национальностей. Среди исключенных в то время из партии активных оппозиционеров, занимавших престижные посты, много евреев примыкало к «школе Бухарина» и это не могло не бросаться в глаза. Но не Сталин боролся с евреями, а они группировались против него, и это совершенно разные вещи. Именно такая особенность не ускользнула от заинтересованного внимания рабочих.

Конечно, склонные к активной деятельности евреи находились не только в оппозиции. В числе видных сторонников курса Сталина стояли такие известные честные и авторитетные евреи, как Ярославский, Каганович, Землячка. Генеральный секретарь не избежал самого тесного «семейного» еврейского «окружения», в котором можно усмотреть даже некий комизм.

Многие соратники вождя были женаты на еврейках: жена Молотова – Жемчужина, Ворошилова – Горбман, Кирова – Маркус, Куйбышева – Коган. Более того, все бумаги, которые адресовались Сталину, с 1924 по 1930 год проходили через руки его личного секретаря Льва Мехлиса. А с 1931 года его личным секретарем стал А. Поскребышев, женатый на родственнице Троцкого.

И вопрос о том: был ли Сталин антисемитом? – должен быть изменен на противоположный. Почему же в оппозицию Сталину в первую очередь вставали именно евреи?

Тут важно даже не то, что многие из участников политического противостояния Сталину были евреями. Прежде всего они являлись фигурами, занимавшими высокие посты в партии и государственных учреждениях, и могли серьезно влиять на общественные настроения. Люди, принадлежащие к определенной нации, поддерживали своих земляков, занимавших кресла в Политбюро.

И лидеры оппозиции стали активно использовать тему антисемитизма для самообороны. Троцкий написал Бухарину в марте 1926 года: «Мыслимое ли это дело, чтобы в нашей партии, в Москве, в рабочих коллективах, безнаказанно велась злостная антисемитская пропаганда?».

Он не ограничился частной перепиской. Вопрос об антисемитизме Троцкий поднял на Политбюро, обвинив руководство в пассивности к антисемитским настроениям. Он утверждал, что «национал-крестьянское» перерождение приняло крайние формы и угрожает торжеством контрреволюции».

Пресловутый «еврейский вопрос» возник не впервые. Отвечая на провокационное утверждение Троцкого, Сталин был вынужден опубликовать специальное заявление о том, что ЦК борется против Троцкого, Зиновьева и Каменева не потому, что они евреи, а вследствие их оппозиционности.

Но Троцкий извратил смысл этого заявления. Позже в опубликованной в феврале 1937 года статье «Термидор и антисемитизм» он представлял это заявление как скрытую антисемитскую пропаганду. «Каждому политически мыслящему человеку, – писал он, – была совершенно ясна намеренная двусмысленность этого заявления, по видимости направленная против крайностей антисемитизма, фактически же питающая их. «Не забывайте, что руководители оппозиции – евреи», – вот настоящий смысл слов Сталина, опубликованных во всех газетах».

Эта инсинуация, построенная на логическом извращении смысла сказанного, была рассчитана на простаков и демагогически передергивала суть проблемы. Троцкий не единственный, кто иезуитски стремился извратить ход мыслей Сталина, чтобы породить неправильные представления о его поступках. На этом построена вся антисталинская литература.

Но вернемся к планам вождя. Сталин понимал, что Советское государство не может следовать путем, который прошли другие страны, концентрировавшие средства на индустриализацию за счет ограбления колоний, использования ресурсов побежденных стран, сдачу в концессию естественных богатств и предприятий. Развитие промышленности в СССР можно было осуществить только за счет «социалистического накопления» и сбережения народной собственности.

Если первый этап, указывал он, связан с восстановления сельского хозяйства, позволяя создать в стране внутренний рынок и наладить производство сельскохозяйственного сырья для промышленности и обеспечение продовольствием, то второй этап – это «прямое развертывание индустриализации».

Такая перспектива отвечала настроениям масс и являлась повелительной задачей на ближайшее время. «Индустриализация, – подчеркивал он, – должна пониматься прежде всего как развитие у нас тяжелой промышленности и особенно как развитие собственного машиностроения, этого основного нерва индустрии вообще. Без этого нечего и говорить об обеспечении экономической самостоятельности нашей страны».

Нет, не борьба за власть занимала мысли Сталина. О том, в каком направлении работал его ум, свидетельствует одна из реплик, обращенная им к соратникам по партии: «Мы не должны допускать, чтобы нас отвлекали дискуссиями. Не забывайте, что мы правящая партия. Не забывайте, что любые словопрения наверху ослабляют наши позиции в масштабах страны...». Но этот благоразумный призыв не осел в головах его противников; оппозиция не прислушалась к нему.

В конце мая 1926 года Сталин уехал в Грузию. Там 2 июня он отправился на Земо-Авчальскую ГЭС – первенец гидростроения Закавказья. В это же время, забросив государственные дела, лидеры оппозиции готовили очередное наступление на Генерального секретаря. Они объединили свои силы, и практически речь шла о создании новой «параллельной» партии. Конспиративный центр оппозиции во главе с Троцким и Зиновьевым был организован еще весной. Его нелегальные заседания проходили на квартире убежденного троцкиста Ивара Смилги, бывшего начальника Политуправления армии, латыш Смилга занимал пост заместителя председателя Госплана.

Объединившись, «новая оппозиция» начала активно вербовать своих сторонников. 6 июня в подмосковном лесу состоялось тайное собрание. Его организатором стал сын еврейского купца из Одессы, заместитель наркома по военным и морским делам СССР и заместитель председателя РВС Ворошилова, кандидат в члены ЦК Моисей Лашевич. На собрании он призвал к борьбе с Центральным комитетом.

Этот призыв не повис в воздухе. Уже вскоре Троцкий, Зиновьев, Каменев, Крупская, Пятаков, Лашевич, Муралов и др. подписали «Заявление 13». Хотя авторский коллектив изменился, но оно лишь повторяло «Письмо 46» 1923 года. И суть его состояла в том, что решение существовавших в стране проблем можно обеспечить сменой руководства.

Еще вчера клеймившие Троцкого, теперь Зиновьев, Каменев и Лашевич писали: «Сейчас уже не может быть никакого сомнения, что основное ядро оппозиции 1923 года, как это выявила эволюция руководящей ныне фракции, правильно предупреждало об опасности сдвига с пролетарской линии и об устрашающем росте аппаратного режима».

После трехлетней конфронтации Троцкий, Зиновьев и Каменев наконец сообразили, что борьба со Сталиным отвечает их общим интересам. Союзники самозабвенно множили обвинения в адрес Генерального секретаря. Ссылаясь на «Завещание» Ленина, они утверждали, «что организационная политика Сталина и его группы грозит партии дроблением основных кадров, как и дальнейшими сдвигами в классовой линии».

То было явное передергивание мыслей Ленина: ни о каком «дроблении основных кадров», ни о каких-либо сдвигах в «классовой линии» в его записках не было даже намека. Но политические обвинения чаще всего строятся не на логике фактов, а на страстях эмоций. И, собравшись в блок, 14-23 июля 1926 года на пленуме ЦК оппозиция снова попыталась дать Сталину бой.

Отражая удары, Генеральный секретарь выступил трижды. Конечно, ссылка на Ленина была очевидным просчетом авторов «Заявления», и опытный полемист Сталин не преминул воспользоваться этой неосмотрительностью. По поручению пленума он не только огласил полный текст ленинского «Письма съезду», но и еще три неизданных письма Ленина.

Прения были длительными и жаркими. Авторов «Заявления» критиковали Киров, Молотов, Орджоникидзе, Рудзутак. Выступавший с гневной речью против оппозиции, прямо на трибуне скончался от сердечного инфаркта Председатель ОГПУ и Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) Феликс Дзержинский. Однако и это не остановило противников Сталина.

Все его попытки сосредоточить внимание на актуальных проблемах развития страны наталкивались на обвинения в «национал-крестьянском» уклоне, измене «делу революции » и навязывание оппозицией ЦК дискуссии по международным вопросам. Основанием для последнего послужила неудача Коминтерна с поддержкой общебританской забастовки в мае 1926 года. Оппозиция объяснила ее следствием излишней сосредоточенности на построении социализма в отдельно взятой стране и разрывом по распространению революционного движения в Европе и Азии.

Но Сталин уверенно выдержал все нападки своих оппонентов. На требование Зиновьева, прозвучавшее в его речи 22 июля, – отменить резолюцию X съезда «О единстве партии» он ответил коротко: «Партия может и должна допустить в своей среде критику, борьбу мнений. Но она не может допустить того, чтобы ее решения срывались, ее рамки ломались, основы единства разрушались...».

Пленум отметил, что все дезорганизующие действия оппозиции свидетельствовали о переходе «от легальной защиты своих взглядов к созданию всенародной нелегальной организации, противопоставляющей себя партии и вносящей раскол в партию». Позиция Сталина усилилась. В состав кандидатов в члены Политбюро были введены его сторонники: Орджоникидзе, Киров, Каганович, Микоян, а также бывший троцкист русский рабочий Андреев, ставший впоследствии активным противником оппозиции.

Иными оказались результаты демарша для его инициаторов. Организатора тайного заседания в подмосковном лесу Лашевича, смещенного с поста заместителя военного наркома еще до пленума, исключили из ЦК. Его вывели из Политбюро, и он отправился на Дальний Восток заместителем председателя правления Китайской железной дороги.

Потерпев поражение на пленуме, оппозиционеры не сложили оружия. Теперь они решили обратиться непосредственно к членам партии. Используя все средства печати от газет до гектографов и пишущих машинок, они размножали и распространяли призывы, обращения и воззвания. Им удалось сколотить даже несколько кружков. Их участники собирались на частных квартирах и на городских окраинах, составляли планы и вели пропаганду.

Однако руководитель одного из кружков зиновьевец В. Серж позже признавался: «Я не верил в нашу победу, более того, в глубине души не сомневался в поражении. Помнится, говорил об этом и Троцкому в его большом кабинете Главконцесскома. В бывшей столице мы насчитывали лишь несколько сотен активистов, в целом рабочие высказывали безразличие к нашим спорам».

В том, что оппозиционеры не нашли поддержки в рабочей среде, не было ничего странного. Серж иронически вспоминал, как в одном из кружков, собиравшем «полдюжины рабочих и работниц... под низкими елями на заброшенном кладбище, над могилами я комментировал секретные доклады ЦК, новости из Китая, статьи Мао Цзэдуна...» Конечно, такая пропаганда была далека от насущных забот основной массы населения страны. Проблемы революции в Китае не волновали их.

И, чтобы усилить свое влияние, «пошли в народ» сами лидеры оппозиции. 1 октября Троцкий, Зиновьев, Пятаков, Радек, Смилга, Сапронов и другие выступили с изложением своей позиции на собрании коммунистов московского завода «Авиаприбор». Но собрание не поддержало «пропагандистов». Наоборот, 78 голосами против 21 оно утвердило резолюцию, требующую от Московского комитета ВКП(б) решительных действий по борьбе с оппозицией, «не останавливаясь перед мерами организационного характера ». Пытавшемуся выступить на ленинградском заводе «Красный путиловец» Зиновьеву рабочие даже не дали завершить речь.

Провалились и попытки Троцкого использовать так превозносимые им свои «ораторские способности» – его прервали криками с мест и свистом. «Впервые за почти тридцать лет, – заметил с сарказмом Дойчер, – впервые с тех пор, как он начал свою карьеру как революционный оратор, Троцкий обнаружил, что он стоит беспомощно перед толпой. Его самые неоспоримые аргументы, его гений убеждения, его мощный, звенящий металлом голос не помогли перед лицом возмущенного рева, который его встретил». Насмешки и оскорбления, сопровождавшие выступления других ораторов были еще более выразительными. Обращение оппозиции к массам провалилось.

Выпады оппозиционеров против Сталина опровергала сама жизнь. Народ, переживший бурную революцию и мучительную Гражданскую войну, ясно увидел перспективу возрождения страны. Свою цель Сталин определил недвусмысленно – «социализм в одной отдельно взятой стране».

Из этого грандиозного замысла, отличавшегося от политического словоблудия «левых» и «правых», и вырастала фигура вождя советского народа. Страна выходила из разрухи, она на глазах укрепляла свое положение. 24 апреля 1926 года был подписан договор о ненападении и нейтралитете между СССР и Германией. 12 июля произведена закладка первого в стране Сталинградского тракторного завода. Был взят курс на строительство, и задача, поставленная Сталиным по индустриализации, отвечала чаяниям народа. В действиях оппозиции рядовые большевики видели лишь попытку вернуться к власти со стороны кучки недовольных своим отстранением интеллигентов.

На прошедших в этот период собраниях из 87 388 присутствовавших только 496 человек поддержали оппозиционеров. «Поход в массы» еще не был завершен, когда лидеры оппозиции почувствовали свой провал. 4 октября Троцкий и Зиновьев направили в Политбюро письмо с согласием прекратить полемику, а 16 октября Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сокольников, Евдокимов и Пятаков опубликовали покаянное заявление в печати. Они выступили с осуждением своей фракционной борьбы и обещаниями подчиниться партийной дисциплине.

Правда, осуществив этот вынужденный тактический манёвр, Троцкий не удержался и от мелкой пакости. С его подачи Макс Истмен опубликовал в «Нью-Йорк таймс» секретное ленинское «Письмо съезду». Причем лишь в той части, которая касалась только Сталина. Но примирительная пауза продолжалась недолго.

Логическую точку в завершении разгрома оппозиции поставил Пленум ЦК. Троцкого и Каменева исключили из состава Политбюро и предложили ИККИ освободить Зиновьева от поста председателя Коминтерна. Дело не обошлось без трагикомического пафоса. Бухарин, не забывший обвинений со стороны оппозиционеров в связи с его лозунгом «Обогащайтесь», 26 октября выступил с резкой критикой отлученных от власти коллег.

В пылу торжества он потребовал: «Станьте перед партией, склонив головы, и скажите: «Прости нас. Потому что мы согрешили как против духа, так и против сути ленинизма». Скажите, пожалуйста, честно: «Троцкий был не прав...» Почему у вас нет мужества, чтобы прийти и сказать, что ошиблись?».

Сталин не играл в такие ребяческие игры. Он подвел окончательные итоги состоявшегося идейного сражения без превращения его в фарс. Результаты внутрипартийного противостояния были рассмотрены на XV партконференции. С докладом «О социал-демократическом уклоне в нашей партии» Сталин выступил накануне ее завершения, 1 ноября.

Генеральный секретарь обстоятельно разобрал историю создания «объединенной оппозиции», а также подоплеку возникновения теоретических разногласий: о перманентной революции, о возможности победы социализма в одной стране, о неравномерности развития капитализма. Он говорил: «Могут спросить: к чему эти споры о характере нашей революции, к чему споры о том, что будет в будущем или что может быть в будущем, – не лучше ли отбросить все эти споры в сторону и заняться практической работой?»

Действительно, такие вопросы не могли не появиться. И, разъясняя суть разногласий, Сталин подчеркнул, что «основной вопрос, разделяющий партию с оппозиционным блоком, – это вопрос о том, возможна ли победа социализма в нашей стране...». Он указал, что между большинством партии и оппозицией существует разница взглядов на «характер» и «перспективы нашей революции».

«В чем состоит эта разница? – спрашивает Сталин. – В том, что партия рассматривает (курсив мой. – К. Р.) нашу революцию как революцию социалистическую, как революцию, представляющую некую самостоятельную силу, способную идти на борьбу против капиталистического мира. Тогда как оппозиция рассматривает нашу революцию как бесплатное приложение к будущей, еще не победившей пролетарской революции на Западе, как «придаточное предложение» к будущей революции на Западе, как нечто, не имеющее самостоятельной силы».

Конференция безоговорочно приняла его тезис о возможности «построения социализма в отдельно взятой стране», и, хотя все лидеры оппозиции остались членами ЦК, впервые после революции они утратили статус высших руководителей партии. Однако, признав публично свое поражение, оппозиция не отступила и не раскаялись.

Формально признав неудачу, оппозиция не разоружилась. Троцкий и Зиновьев сами встали во главе конспиративного штаба, подпольные заседания проходили на квартире Ивара Смилги, и деятельность центра была организована основательно. Он имел свою агентуру в ЦК и ОГПУ; специальная группа, куда входили Примаков и Путна, вела работу среди военных. Такие же центры были организованы в Ленинграде, Харькове, Киеве, Свердловске, Одессе, в городах Грузии, Сибири и других регионов. В Москве, Ленинграде и Харькове существовали нелегальные типографии.

Практически в стране была создана, хотя и очень куцая, но параллельная компартия, действующая в подполье. Организация собирала партвзносы, формировала свои обкомы, райкомы, ячейки; ее люди находились в партийных, советских, военных и разведывательных органах. Для связи с другими иностранными компартиями использовались единомышленники в Наркоминделе и Наркомвнешторге.

Даже Александра Коллонтай – первая в мире женщина-посол – до перехода на сталинские позиции вывозила материалы оппозиционеров за границу. На должности посла с лета оказался и Каменев. Потерявший еще в конце января 1926 года посты в СНК и СТО, он был назначен наркомом внешней и внутренней торговли СССР. В этой роли он себя не проявил и с августа стал полпредом в Италии.

В теплых посольских креслах осели многие участники оппозиции. Еще с 1925 года полпредом в Чехословакии стал троцкист Антонов-Овсеенко, а во Франции – Раковский. В 1927 году торгпредом в Париже появится троцкист Пятаков. Но, конечно, Сталин не мог предоставить в качестве превентивной меры места послов и торгпредов для всех недовольных своим служебным положением.

Конечно, недопустимо упрощать активную и многогранную деятельность Сталина в это время, сводя ее до примитивного противоборства с кучкой оппозиционеров. Не на этом крепла его популярность. Он постоянно появляется в широких аудиториях, и было бы наивно предполагать, что возгласы одобрения и лавины несмолкающих аплодисментов, раздававшиеся в его адрес на всех этих собраниях, были продиктованы страхом или корыстными расчетами.

То были последовательные звенья, скреплявшие целостность его авторитета, свидетельство признания его в качестве высшего лидера партии. Однако как ни важны были многочисленные заботы, окружавшие Сталина в этот период, он не терял из виду главной цели – индустриализации. Напомним, что это было время нэпа, когда задача создания государственной индустрии вынуждена была соседствовать с частной логикой крестьянства и ублюдочными интересами мелкого предпринимательства.

Выступая на V Всесоюзной конференции ВЛКСМ, Сталин говорил: «Основная линия, по которой должна была пойти наша индустрия... это есть линия систематического снижения себестоимости промышленной продукции, линия систематического снижения цен на промышленные товары».

Говоря о вещах для многих малопонятных, он пояснял, что снижение цен, на которое шло государство, обуславливалось как необходимостью повышения реальной заработной платы рабочих – основных потребителей промышленных товаров, так и возможностью сохранить стабильные цены на сельскохозяйственные продукты. Одновременно это позволяло крестьянам, не переплачивая на промышленных товарах, мануфактуре, машинах и т. д., осуществлять развитие сельского хозяйства.

Но, излагая эти основные постулаты экономики, он отмечал: «Наша промышленность вступила в такую фазу развития, когда серьезный рост производительности труда и систематическое снижение себестоимости продукции становятся невозможными без применения новой, лучшей техники, без применения новой, лучшей организации труда, без упрощения и удешевления государственного аппарата».

Сталин не ограничивался публичными выступлениями. В журнале «Большевик» 15 марта появилась его статья «К вопросу о рабоче-крестьянском правительстве». Ответ Дмитриеву». 21 апреля «Правда» опубликовала его статью «Вопросы китайской революции», касавшуюся событий в Китае, где, совершив переворот, Чан Кайши начал аресты и зверскую расправу с коммунистами.

С начала 1927 года кризисной продолжала оставаться ситуация и на Западе. Еще 23 февраля министр иностранных дел Великобритании Чемберлен предъявил СССР ультиматум, содержащий угрозу денонсации торгового соглашения с СССР и разрыва англо-советских дипломатических отношений. Многим казалось, что в воздухе уже запахло порохом. В выступлении 1 марта Сталин обратил внимание аудитории, что большинство поданных ему записок из зала сводятся к вопросу: «будет ли у нас война весной или осенью этого года? Мой ответ: войны у нас не будет ни весной, ни осенью этого года».

Несмотря на такое оптимистичное заявление Сталина международная обстановка продолжала обостряться, и создавалось впечатление, что он ошибся. В Пекине китайская полиция произвела 6 апреля налет на советское полпредство и арестовала несколько дипломатических сотрудников, а тон Лондона становился все более угрожающим.

Выступая 9 мая в Колонном зале Дома союзов на 15-летии газеты «Правда», Зиновьев подверг резкой критике внешнюю политику руководства страны. Его выступление транслировалось по радио. Он объяснял агрессивность Великобритании сотрудничеством ВЦСПС с «соглашательскими» английскими профсоюзами, а переворот Чан Кайши – ошибками руководства Коминтерна.

И, как бы подтверждая эти обвинения, 12 мая лондонская полиция ворвалась в помещение англо-советского акционерного общества «Аркос». Учитывая еще дооктябрьские (с 1917 года) тайные связи Троцкого с британскими спецслужбами, есть все основания предполагать, что давление Англии на СССР не являлось случайным. Но как бы то ни было, усиление конфронтации подогрело решительность оппозиции. Теперь она включала в арсенал своего идейного оружия, используемого против Сталина и его сторонников, претензии за «ошибки» в международных вопросах.

24 мая на пленуме ИККИ Сталин отметил: «Я должен сказать, товарищи, что Троцкий выбрал для своих нападений на партию и Коминтерн слишком неподходящий момент. Я только что получил известие, что английское консервативное правительство решило порвать отношения с СССР. Нечего и доказывать, что теперь пойдет повсеместный поход против коммунистов. Этот поход уже начался. Одни угрожают ВКП(б) войной и интервенцией. Другие – расколом. Создается нечто вроде единого фронта от Чемберлена до Троцкого».

Обострение международной обстановки придало новый импульс борьбе оппозиции. Решающий шаг в этом направлении был сделан 25 мая, когда 83 оппозиционера во главе с Троцким и Зиновьевым направили очередное письмо в ЦК ВКП(б). «Заявление 83» усматривало ошибочность действий руководства партии не только в международных вопросах.

Оппозиционеры обвинили Политбюро в «оппортунистической» линии, замедлении революционного процесса, ошибках во внутренней политике из-за принятия «неверной мелкобуржуазной теории построения социализма в отдельно взятой стране», по их мнению, «не имеющей ничего общего ни с марксизмом, ни с ленинизмом». Эта теория, утверждалось в «Заявлении», «ускоряет рост враждебных пролетарской диктатуре сил: кулака, нэпмана, бюрократа». Оппозиция требовала немедленного созыва пленума ЦК для отставки «некомпетентного» руководства и принятия «единодушных решений».

Между тем конфронтация с Западом усиливалась; и 27 мая Великобритания разорвала отношения с СССР, а 7 июня в Польше был убит советский полпред Войков. Казалось, что тень войны уже легла на границы Советского государства. Не ограничиваясь эпистолярной полемикой, 9 июня Троцкий и Зиновьев приняли участие в политической демонстрации на Ярославском вокзале. На митинге, проведенном под предлогом проводов троцкиста Смилги на Дальний Восток, Троцкий произнес речь с резкими нападками на Сталина.

Но ситуация действительно была тревожной. 15 июня «русский вопрос» был поднят на секретной встрече министров иностранных дел Великобритании, Германии, Бельгии, Японии в Женеве. Британский министр иностранных дел Чемберлен настаивал на принятии мер против СССР. Этот призыв не поддержала лишь Германия. Оценивая серьезность международного положения, Сталин в этот момент не видел никаких перспектив на быструю разрядку обстановки.

В опубликованных «Правдой» 28 июля «Заметках на современные темы» он откровенно признал: «Едва ли можно сомневаться, что основным вопросом современности является вопрос об угрозе новой империалистической войны. Речь идет не о какой-то неопределенной и бесплотной «опасности » новой войны. Речь идет о реально действительной угрозе новой войны вообще, войны против СССР – в особенности».

Именно в связи с осложнением внешней обстановки развернувшаяся полемика между оппозицией и руководством партии приобрела новую силу на заседании объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б). Он прошел с 29 июля по 9 августа и касался широкого спектра международных проблем от Австрии до Китая. Оппозиция пыталась атаковать Сталина с разных сторон, обвиняя его в ошибках осуществляемой внешней политики, но эти наскоки являлись не только безосновательными.

А. Улам пишет, что они были просто нечестными, и задает естественные вопросы: «Каким образом Советский Союз мог отвечать за то, что коммунизм не одерживал победы в 1926 году? Как Сталин мог стать причиной экономического возрождения Германии, или неудач коммунистов Франции на выборах, или провала британской всеобщей забастовки?».

На пленуме Сталин выступил с речью «Международное положение и оборона СССР» и в прениях по докладу Г.К. Орджоникидзе о нарушении партийной дисциплины Зиновьевым и Троцким. В речи, произнесенной 1 августа, он привел обширную выдержку из письма Троцкого Орджоникидзе от 11 июля.

В нем Троцкий отвергал утверждения о том, что борьба оппозиции против руководства партии является позицией «пораженчества» в случае войны. Только оппозиция, утверждал он, может осуществлять руководство страной в столь трудных условиях.

Одной из слабостей Троцкого было чрезмерное увлечение историческими аналогиями; он любил блеснуть якобы фундаментальными историческими познаниями. Лихорадочно выискивая «не протухшее» сравнение, подходившее к переживаемому моменту, и не сумев проявить ни воображения и ни гибкости ума, он нашел его в европейской истории.

В письме Орджоникидзе, со ссылками на лидера французских радикалов Жоржа Клемансо, критиковавшего буржуазное правительство Франции во время Первой мировой войны, – Троцкий доказывал, что пораженчеством можно называть только борьбу против правительства антагонистических классов.

Троцкий писал: «Несмотря на войну и военную цензуру, несмотря даже на то, что немцы стояли в 80 километрах от Парижа, [Клемансо]... вел борьбу против мелкобуржуазной дряблости и нерешительности». Проводя сравнение между ситуацией у французов во время мировой войны и ситуацией в СССР, он с экзальтацией утверждал: «политическая линия невежественных шпаргалыциков должна быть выметена, как мусор, именно в интересах победы рабочего государства».

Со страстью эпигона, сам «шпаргаливший» в архивах истории, стремясь перетащить прошлые коллизии в современную ситуацию, он выдавил из себя казавшуюся ему крылатой фразу: «Мусор победы не дает».

Падкий на подражание, он неосторожно подставился, и Сталин воспользовался случаем, чтобы показать всю слабость, комизм и нелепость позиции своего главного оппонента. Процитировав его слова, он указал на плачевность положения самой группы Троцкого, которая, «работая в поте лица в продолжение четырех месяцев, едва сумела собрать около тысячи подписей» за свою платформу.

Комментируя притянутое за уши сравнение, Генеральный секретарь говорил: «Что это за мусор? Это, оказывается, большинство партии, большинство ЦК, большинство правительства». И не без сарказма подчеркнул: «Клемансо – это Троцкий с его группой ». Эти слова вызвали оживление и смех в зале.

Но Генсек не намеревался ограничиться поверхностными замечаниями. Он прослеживает всю логическую цепь умозаключений, вытекавшую из рассуждений лидера оппозиции. «И как это сделать, – спрашивал он, – чтобы маленькая фракционная группа могла «вымести» миллионную партию? Не думают ли товарищи из оппозиции, что нынешнее большинство партии, большинство ЦК случайно, что у него нет корней в партии, что у него нет корней в рабочем классе, что оно добровольно даст себя «вымести» опереточным Клемансо?

Нет, это большинство не случайно. Оно подбиралось из года в год, ходом развития нашей партии... Чтобы «вымести» такое большинство, надо начать гражданскую войну в партии. И вот Троцкий думает открыть в партии гражданскую войну в момент, когда враг будет стоять в 80 километрах от Кремля». Конечно, Троцкий проявил полемическую заносчивость и очевидную недальновидность, делая безответственное, если не сказать, глупое заявление. И Сталин не преминул указать на эту особенность. Из рассуждений лидера оппозиции он сделал обобщающее, логически вытекавшее заключение:

«...если враг подойдет к стенам Кремля километров на восемьдесят, то этот новоявленный Клемансо, этот опереточный Клемансо постарается, оказывается, сначала свергнуть нынешнее большинство именно потому, что враг стоит в восьмидесяти километрах от Кремля, а потом взяться за оборону...».

Сталин был вправе указывать на очевидную слабость позиции его противников. Он подчеркнул и ее абсурдность: «Смешно, когда маленькая группа, где лидеров больше, чем армии (смех), ...если эта группка угрожает миллионной партии: «Я тебя вымету». Эти слова вызвали очередной взрыв смеха у присутствующих. Они не могли не вызвать его. Все понимали, что высокомерное заявление Троцкого, хотя и приправленное оскорбительной угрозой, не было подкреплено никакой реальной силой.

Досконально разобрав существо мыслей главного оппозиционера, указав на логические несообразности его рассуждений, доходившие до комизма, Сталин заключил: «Нет, любезнейший Троцкий, уж лучше бы вам не говорить о «выметании мусора». Лучше бы не говорить, так как слова эти заразительны. Если большинство заразится от вас методом выметания мусора, то я не знаю, хорошо ли это будет для оппозиции. «...» Не всегда желательны и безопасны речи о выметании, могущие «заразить» большинство ЦК и заставить его «вымести» кой-кого».

То был даже не намек. Под угрозой исключения Троцкого и Зиновьева из состава ЦК он потребовал: отказаться решительно и бесповоротно от «термидорианской » болтовни и несуразного лозунга насчет клемансистского эксперимента». Осудить своих сторонников в партиях Коминтерна и порвать с ними; «отказаться от всякой фракционности и от всех тех путей, которые ведут к созданию новой партии ВКП(б)».

Это звучало как ультиматум. И за день до завершения пленума, 8 августа, Троцкий, Зиновьев, Каменев, Пятаков, Смилга, Раковский, Муралов и другие направили в ЦК очередное покаянное письмо, признав свое отступление.

Широко распространенный в литературе тезис, будто бы в эти годы Сталин боролся за власть, выглядит неубедительно. О какой борьбе вообще можно говорить, если он уже давно обладал реальной властью. Не Сталин, а оппозиция, хоронясь и прячась по углам, совершая вылазки, неистово, с нескрываемым вожделением пыталась вырвать власть из его рук. В ход шло все, сговоры и групповые нападки, заявления в отступлении от революционных принципов, надуманные обвинения и лицемерие раскаяния. Амбициозные, но не способные на полезную работу люди, охотники до славы и дешевой популярности, стремились захватить все и сразу.

Теперь, зализывая раны и говоря о мире, они снова отступали. Однако Сталин не проявил легковерности. Выступая на следующий день, он так прокомментировал ситуацию: «То, что предлагает нам оппозиция, нельзя считать миром в партии. Не надо предаваться иллюзии... Это есть временное перемирие, которое может при известных условиях явиться некоторым шагом вперед, но может и не явиться».

Он признал, что по всем трем поставленным вопросам оппозиция «в известной мере отступила. В известной мере. Но отступила с такими оговорками, которые могут создать почву для будущей еще более острой борьбы».

Как правильно определил Сталин, перемирие действительно оказалось временным. «Веревочка» оппозиции все более запутывалась в клубок вокруг Сталина, и активизации деятельности его противников способствовало очередное обострение международной напряженности.

Осенью 1927 года кампания за разрыв отношений с СССР вспыхнула уже во Франции; ее финансировал и направлял приехавший в Париж бывший владелец больших нефтепромыслов в Баку Генри Детердинг. Он и потерявший с революцией предприятия на Урале и в Сибири Лесли Уркварт организовали широкую кампанию против СССР. Они финансировали заговоры и провокации, с имперской алчностью разбирали «План Гофмана», предусматривающий военную интервенцию государств Европы против Советской страны.

Казалось, что антисоветская истерия за рубежом создавала благодатную почву для реализации планов непримиримой оппозиции. Уже вскоре она забыла свои покаяния и обещания. Не успев стереть с лица выражение смирения и подогреваемый кипевшим в нем бешенством, Троцкий начал новую атаку на Сталина. Ему не терпелось сбросить маску миролюбия, раздиравшая его злоба искала выхода.

Не прошло и полного месяца после покаянного письма, как в обострившейся обстановке 3 сентября 13 членов ЦК и ЦКК во главе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым представили в ЦК «Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиции)», подготовленный к XV съезду партии. Это было третье и самое длинное воззвание оппозиции.

Когда Политбюро отказалось его публиковать, троцкисты стали печатать это заявление в своей подпольной типографии. А через три дня Троцкий, Зиновьев, Муралов и Петерсон, сославшись на сокращение сроков предсъездовской дискуссии, потребовали созыва 15-20 сентября пленума.

Поспешность нового демарша объяснялась достаточно просто. Оппозицию подстегнула опасность разоблачения. Дело в том, что 3-12 августа в Ленинграде состоялся показательный судебный процесс по делу 20 участников английской шпионской организации, а 20-23 сентября прошел судебный процесс по делу об антисоветских террористах-белогвардейцах.

Еще в ходе расследования действий белогвардейцев неожиданно вскрылись новые обстоятельства, имевшие прямое отношение к оппозиционерам. Ключевым в них стало то, что при проведении обыска на квартире сына бывшего фабриканта Щербакова была обнаружена нелегальная типография. Об этой находке ОГПУ сообщило правительству 13 сентября.

Но, хотя и в этот раз ОГПУ опять не копнуло глубоко, арестованный чекистами Щербаков уже признался: «В военных кругах существует движение, во главе которого стоят тт. Троцкий и Каменев... О том, что организация предполагает совершить переворот, не говорилось, но это само собой подразумевалось».

Следствие установило связь Щербакова с членами партии – вожаками троцкистской оппозиции Грюнштейном, Гердовским, Мрачковским, Яковом Охотниковым и др. Все свидетельствовало, что процесс перешел за рамки обычного фрондерства. Об обнаружении подпольной типографии и о связях части арестованных «с некоторыми лицами из военной среды, помышляющих о военном перевороте в СССР по типу переворота Пилсудского», Политбюро и президиум ЦКК сообщили партийным организациям 22 сентября.

Тема оппозиции стала предметом рассмотрения и на объединительном заседании ИККИ и ИКК. Выступая 27 сентября на заседании Коминтерна с речью «Политическая физиономия русской оппозиции», Сталин подчеркнул: «Троцкий не понимает нашей партии. У него нет правильного представления о нашей партии. Он смотрит на нашу партию так же, как дворянин на чернь или как бюрократ на подчиненных».

Опровергая одно из основных обвинений Троцкого в свой адрес, утверждавшего, что «Сталин захватил в партии власть», он задавал далеко не риторические вопросы: «Можно ли вообще «захватить» власть в миллионной партии, полной революционных традиций? Почему же в таком случае Троцкому не удалось «захватить» власть в партии, пробраться к руководству партией? Чем это объяснить? Разве у Троцкого нет воли, желания к руководству? Разве это не факт, что вот уже более двух десятков лет борется Троцкий с большевиками за руководство партией? Троцкий склонен это объяснять тем, что наша партия, по его мнению, является голосующей барантой («угоняемым стадом». – К. Р.), слепо идущей за ЦК партии. Но так могут говорить о нашей партии только люди, презирающие ее и считающие ее чернью.

Это есть взгляд захудалого аристократа на партию как на голосующую баранту. Это есть признак того, что Троцкий потерял чутье партийности, потерял способность разглядеть действительные причины недоверия партии к оппозиции».

Сталин имел право на такой вывод. Но зададимся вопросом, а был ли большевиком Троцкий, блуждавший целых 14 лет – с 1903 до 1917 года среди меньшевиков и примкнувший к Ленину лишь после буржуазного Февраля? Что могло соединять сына зернопромышленника из Одессы с рабочими и крестьянами России?

Таких корневых связей не было. Подавшийся «в революционеры» как в авантюрное приключение, из желания прославиться, он видел в массах лишь «быдло», служившее черновым сырьем для удовлетворения собственных амбиций. Опьяненный жаждой славы, он мнил себя вождем, хотя таковым считался лишь в среде подобных ему интеллигентов – «чужаков» в Российском государстве.

Зато в биографии Троцкого явственно прослеживаются другие тайные связи. С британскими спецслужбами и крупными заграничными банками «Кун, Леб и К°», с банкирами Варбургом и Шиффом, сотрудничавшими с дядей Троцкого Абрамом Животовским. Связи, на которые он мистически ориентировал все свои политические и личные планы.

Человек, подверженный склонности к догматизму и начетничеству, Троцкий боролся за власть с одному ему до конца понятными целями. Конечно, Сталин не знал о тайных связях и намерениях Троцкого, но он не мог не понимать вредности позиции сторонников Лейбы Бронштейна для государства. И в своей речи он ставил вопрос ребром:

«Оппозиция так запуталась, так ловко загнала себя в тупик, из которого нет выхода, что она очутилась перед выбором: либо Коминтерн и ВКП(б), либо... ренегаты из нелегальной антипартийной типографии. Нельзя болтаться между этими двумя лагерями. Пора сделать выбор. Либо с Коминтерном и ВКП(б) и тогда – война... против всех и всяких ренегатов. Либо против ВКП(б) и Коминтерна, и тогда – скатертью дорога... ко всяким ренегатам и перерожденцам, ко всяким Щербаковым и прочей дряни».

В результате состоявшегося обсуждения Троцкого исключили из Исполкома Коминтерна. Правда, он оставался председателем Главного концессионного комитета при СНК СССР. Но, лишенный престижных постов, он уже не мог остановиться. Как проигравшийся игрок бросает на карточный стол последний грош, он вытащил свой затертый от употребления аргумент.

Очередную атаку Троцкий предпринял в октябре на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). Он яростно обрушился на членов Политбюро, обвиняя их в измене делу революции, но основной удар по-прежнему был направлен против Генерального секретаря.

Не имея убедительных доводов, вечно интригующий и склонный к авантюризму, совершенно теряющий политический глазомер, лидер оппозиции вновь вернулся к уже заезженному от постоянного упоминания «Письму съезду».

«Грубость и вероломство, – заявил Троцкий, – о которых писал Ленин, перестали быть просто личными качествами. Они характеризуют весь стиль нашего руководства...» Это была старая песня. Но чем еще мог козырять Троцкий? У него не было других слов; он цеплялся за соломинку и передергивал факты.

Очередной демарш не стал для Сталина неожиданностью. Он уже сам готовился расставить точки над «i» в затянувшейся тяжбе с недовольными. Выступая на пленуме 23 октября, он констатировал: «У нас нет войны, несмотря на неоднократные пророчества Зиновьева и других... А ведь сколько у нас было пророчеств насчет войны! Зиновьев пророчил, что война будет у нас весной этого года. Потом стал пророчить, что война начнется, по всей вероятности, осенью этого года. Между тем мы уже перед зимой, а войны все нет».

Анализируя положение государства, он указывал на благоприятно складывающуюся внутреннюю обстановку: партия «добилась умиротворения деревни, улучшения отношений с основными массами крестьянства... Нельзя строить социализм, имея бандитские выступления и восстания среди крестьян».

И все-таки основное, в чем он имел право упрекнуть оппозицию, касалось вопросов индустриализации. Указывая на успехи промышленности, он отметил: «Еще в апреле 1926 года на пленуме ЦК оппозиция утверждала, что своих внутренних накоплений не хватит у нас для того, чтобы подвинуть вперед переоборудование промышленности. Оппозиция пророчила тогда провал за провалом. А между тем на поверку оказалось, что нам удалось за два года двинуть вперед дело переоборудования нашей промышленности... Мы добились того, чего не добивалось еще ни одно государство в мире: мы подняли нашу промышленность, мы начали ее переоборудовать, мы двинули вперед это дело за счет своих собственных накоплений».

Успехи и достижения, перечисляемые Сталиным в докладе, были очевидны и неоспоримы. К этому времени они позволили Советскому правительству ввести на промышленных предприятиях страны семичасовой рабочий день.

Что могли представить им лидеры оппозиции? Какие лозунги провозгласить под своими знаменами? Проблемы, казавшиеся для рабочих абстрактными: Гоминьдан, англо-русский комитет, перманентная революция, термидор, Клемансо? Но эта трескотня не отвечала народным интересам и, как верно отмечает Дойчер, – «вокруг оппозиции возникла стена безразличия и враждебности».

Однако Троцкий не оставлял надежды на дискредитацию Сталина и перешел на личностные обвинения – этот примитивный прием слабости. Он снова вспомнил «Письмо съезду». Он цепляется за вырванную из контекста фразу Ленина, как висельник за удавку.

И даже не испытывающий симпатий к Сталину английский исследователь А. Буллок отмечает, что «Сталин встретил вызов Троцкого с высоко поднятой головой...». Он принял вызов и прочитал вслух абзац из письма, касающийся его самого. «Но ни одного слова, – указал он, – ни одного намека нет в «Письме съезду» насчет ошибок Сталина. Говорится только о грубости Сталина. Но грубость не есть и не может быть недостатком политической линии или позиции...»

Конечно, ему не могли не надоесть многократно повторявшиеся попытки его противников спекулировать лишь одной фразой из ленинского письма. Но любое терпение имеет свои пределы, и Сталин не стал опровергать обвинения в грубости. Наоборот, он почти с вызовом заявил:

«Да, я груб, товарищи, в отношении тех (людей), которые грубо и вероломно разрушают партию. Возможно, что здесь требуется мягкость в отношении раскольников. Но у меня этого не получается. Я сразу же поставил вопрос об освобождении меня от обязанностей Генерального секретаря. XIII съезд обсудил этот вопрос, и каждая делегация обсуждала его, и все делегации единогласно, в том числе Троцкий, и Каменев, и Зиновьев, обязали меня остаться на этом посту».

То, что оппозиция, словно не понимая, а может быть, и в действительности не понимая осмысленно взвешенного политического хода Ленина, продолжала цепляться за буквы слов о «грубости», становилось абсурдом. И, хотя ни для кого не являлись секретом вечная склочность и интриганство Троцкого, Сталин вынужден был напомнить факты, говорящие о неслучайности политических блужданий своего главного оппонента.

Пожалуй, наиболее исчерпывающей для аргументации несостоятельности его противников стала развенчивающая фраза Генерального секретаря: «Оппозиция старается козырять «Завещанием» Ленина. Но стоит только прочесть это «Завещание», чтобы понять, что козырять им нечем. Наоборот, «Завещание» Ленина убивает нынешних лидеров оппозиции».

Это было действительно так. В этом и заключалась квинтэссенция, основное содержание ленинского «Письма съезду». Странно, но даже за десятилетия историки так и не поняли, а точнее, не хотели понять скрытой логики ленинского «Завещания». Ленин убежденно желал, чтобы после его смерти преемником остался именно Сталин. Но он передавал не монархическую власть, и у него не было уверенности, что его воля будет выполнена.

Поэтому Ленин сделал остроумный и, как показали дальнейшие события, беспроигрышный ход. Расчищая дорогу Сталину и устраняя его возможных конкурентов, в «Письме съезду» он дал им всем сочные по существу, но дискредитирующие политически характеристики. Одновременно, чтобы никто не мог обвинить основателя партии в пристрастиях, он даже предложил рассмотреть вопрос о перемещении Сталина с поста Генерального секретаря.

Однако то был психологический прием, только создающий видимость, будто бы у верхушки партии есть выбор другой кандидатуры на роль лидера, кроме Сталина. На самом деле своими язвительными характеристиками соперников Генерального секретаря Ленин уничтожил для них всякие перспективы. Прикрывая собственную позицию гротеском похвал, он уличал их во множестве пороков.

Своего протеже он незаслуженно, но умышленно «обвинил» лишь в «грубости» – особенности характера, не играющей никакой принципиальной роли в политической борьбе. Наоборот, в то суровое время такая черта могла рассматриваться как достоинство, как проявление твердости воли. И расчеты Ленина оправдались – Сталин остался на посту руководителя партии.

Теперь Сталин уже сам снова мог использовать «Завещание» как полный набор аргументов, делающих его позицию беспроигрышной. Напоминая факты, приведенные в тексте ленинского письма, он перечислил эпизоды борьбы Троцкого с Лениным до 1917 года; провокационные действия в вопросе о Брестском мире и в профсоюзной дискуссии. Заключая каждый из них словами: «Может быть, тут виновата грубость Сталина?» или «При чем же тут грубость Сталина?».

Он прекрасно знал, что лучшим способом поймать мошенника является возможность схватить его за руку; лучший метод разоблачить лицемера – сорвать с него маску. Он безжалостно срывал маски с политических противников-хамелеонов. Указав на непримиримость Ленина к фракционности, он заметил, что как раз его (Сталина) ругали за мягкость по отношению к оппозиции. «Правильно, – раздался голос из зала, – и сейчас ругаем».

Конечно, он искал поддержки в партии и народе. И он находил ее. Без этой поддержки он не продержался бы у власти и дня. Сталин был созидателем, строителем, созданным подпольем, революцией и Гражданской войной, но он не мыслил только категориями «штурма и атаки ». Прежде всего он был политиком, в совершенстве владевшим приемами политической тактики.

Не забывая о былых заслугах бывших коллег, он долго давал им возможность сохранить себя членами руководства партии, управлявшей страной. Но всякому терпению есть предел. Пришла пора менять тактику. «Теперь, – резюмировал он, – надо стоять нам в первых рядах тех товарищей, которые требуют исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК».

Как бы подводя черту в затянувшемся противостоянии, рассмотрев вопрос о фракционной подпольной работе оппозиции, пленум поддержал это предложение.

Это стало болезненным ударом для политических оппонентов Сталина. Почва уплывала из-под ног; исчезали всякие надежды на обретение вожделенной власти. Его противники не могли успокоиться и, поскольку дипломатические маневры утрачивали всякий смысл, потерпев поражение, лидеры противостояния уже не стали откладывать попытки взять реванш.

Трудно сказать, на что рассчитывали Троцкий и Зиновьев. Их спонтанные действия выглядели достаточно наивно, но, как часто бывает, обида пьянила головы. Поэтому взвешенность и рассудочность были отброшены. Действуя почти с маниакальной настойчивостью, противники Сталина попытались спровоцировать общественный взрыв. Генеральное сражение оппозиция решила дать в 10-ю годовщину Октябрьской революции.

Было ли это иллюзорной надеждой на совершение политического переворота? Но, видимо, памятуя тактику большевиков после буржуазного Февраля, оппозиция решила провести 7 ноября контрдемонстрации в Москве и Ленинграде под лозунгами: «Назад – к Ленину» и «Да здравствуют вожди мировой революции – Троцкий и Зиновьев!» Для этой акции Зиновьев выехал в Ленинград, а Троцкий с Каменевым остались в Москве.

Куда вела эта дорога «назад...», позже убедительно показали действия других «верных ленинцев» – Горбачева и Ельцина. Но во второй половине 20-х годов ситуация была иной. Не только сторонники ЦК, но и широкие массы приняли оппозицию в штыки. Провокационные выступления превратились в скандальные драки с потасовками и швырянием камней.

В столице троцкистов, собиравшихся выступить с балкона бывшей гостиницы «Париж», находившейся недалеко от Кремля, толпа встретила криками: «Долой жидов-оппозиционеров!». Освистав находящихся на балконе Троцкого с женой, Каменева, Смилгу, Преображенского, Грюнштейна, Альского и других активистов, толпа забросала их гнилым картофелем и кусками льда. А затем, ворвавшись в здание, вообще вытеснила оппозиционный «президиум» с балкона.

В этот праздничный, украшенный революционным кумачом день рабочие не поддержали оппозицию. Намерение ее лидеров обратиться к колоннам участников демонстрации, выходившим с Красной площади, были сорваны вмешательством представителей комитетов партии. Главных «мировых революционеров» от физических мер воздействия спасла милиция.

Во время демонстрации в Ленинграде приехавших воодушевлять своих сторонников Зиновьева и Радека толпа заперла в одном из зданий; а на Марсовом поле людей, выступивших под лозунгами оппозиции, молодые рабочие забросали камнями. Но шумные выступления с потасовками стали лишь видимым проявлением продолжившегося непримиримого противостояния. Основная подрывная работа оппозиции велась подпольно. В Москве деятельностью троцкистов-нелегалов руководил Центр во главе с Борисом Эльциным. В Ленинграде активную работу вела группа зиновьевцев, в состав которой входил бывший председатель Петроградской ЧК Бакаев.

Спонтанное, скандальное выступление оппозиции сместило и некоторые юбилейные акценты празднования 10-летия Октябрьской революции. После торжественного заседания в Большом театре намечался показ нового кинофильма «Октябрь». Его постановщиками являлись авторы «Броненосца «Потемкин» Эйзенштейн и Александров. Еще с утра они монтировали материал фильма.

В четыре часа дня в монтажную неожиданно вошел Сталин. Словно старый знакомый, он обменялся с режиссерами приветствиями и без обиняков спросил:

– У вас в картине есть Троцкий?

– В ленте, снятой по книге Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», Троцкий был, и Эйзенштейн на вопрос ответил утвердительно. – Покажите эти части... – попросил Сталин. Он выглядел очень серьезным. После просмотра, сообщив постановщикам о выступлениях оппозиции в Москве и Ленинграде, Сталин заключил:

– Картину с Троцким сегодня показывать нельзя. – Вечером участники собрания увидели только фрагменты фильма; на экраны лента вышла в марте 1928 года. Уже без Троцкого.

Шумное выступление с целью обрести уличную популярность и поддержку не могло не закончиться для организаторов акций соответствующими выводами. 7 ноября оно стало предметом обсуждения на совместном заседании ЦК и ЦКК. 14 ноября Троцкий и Зиновьев были исключены из партии, Каменева и Раковского вывели из состава ЦК.

Для всех было очевидно, что организаторы выступления против Центрального комитета потерпели крах. Анализируя ситуацию 23 ноября на Московской губернской партконференции, Сталин констатировал: «Провал оппозиции объясняется ее полной оторванностью от партии, от рабочего класса, от революции. Оппозиция оказалась кучкой оторвавшихся от жизни, кучкой оторвавшихся от революции интеллигентов, – вот где корень скандального провала оппозиции».

Его заявление не было голословным. Как показала предсъездовская дискуссия, за позицию ЦК проголосовало 738 тысяч членов партии, и только около 4 тысяч высказалось за оппозицию, что составило 0,5% общего числа членов партии. Это была капля в море. И лидеры оппозиции не могли не понимать бесперспективности своего положения. Уже вскоре участники «непримиримого» противостояния подали прошение о восстановлении в партии.

Несомненно, что при таком раскладе мнений Сталин имел полное право диктовать обанкротившимся противникам свои условия. Он напомнил о нарушении лидерами оппозиции двух «покаянных» заявлений и указал, что обмануть партию в третий раз не удастся.

Он был предупреждающе категоричен: «Либо оппозиция сама уничтожит эту вторую троцкистскую партию, отказавшись от своих антиленинских взглядов и заклеймив открыто перед всей партией свои собственные ошибки; либо оппозиция этого не сделает, – и тогда мы сами уничтожим троцкистскую партию без остатка. Либо одно, либо другое».

Между тем усилиями руководства страны разрядка международной напряженности вокруг Советского Союза была достигнута; так, улучшению отношений с Францией содействовали переговоры о частичной компенсации выплаты царских долгов. В ноябре 1927 года советская делегация в Подготовительной комиссии по разоружению при Лиге Наций огласила декларацию правительства СССР о всеобщем и полном разоружении, а 10-12 ноября в Москве состоялся Всемирный конгресс друзей СССР.

Внешнеполитическая линия, проводимая Сталиным, приносила свои результаты. Разрядке способствовало то, что страны Западной Европы не поддержали антисоветскую кампанию Великобритании. Не было единства и в самой Англии. Выступая в палате общин, лидер либералов Ллойд Джордж заявил, что разрыв отношений с СССР – это одно из «самых рискованных и азартных решений, когда-либо принимавшихся английским парламентом».

XV съезд большевистской партии прошел 2-19 декабря 1927 года. Обширный доклад Сталина был посвящен широкому спектру международных и внутренних вопросов. Он включал анализ хода индустриализации промышленности, состояния сельского хозяйства, вопросов самокритики и недостатков внутрипартийной жизни.

Ключевым в докладе ЦК стало то, что Сталин провозгласил о достижении страной довоенного уровня по производству продукции сельского хозяйства на 108,3%, по промышленности –100,9%.

«Нужно признать, – с удовлетворением говорил он, – что темп роста национального дохода СССР за последние годы является рекордным по сравнению с крупными капиталистическими странами Европы и Америки. Вывод: народное хозяйство нашей страны работает быстрым темпом. Задача партии: двигать дальше развитие народного хозяйства нашей страны по всем отраслям производства».

Его гордость успехами Советского государства была законной. Ежегодный прирост промышленной продукции, составлявший 15%, являлся рекордным. Подобного не имела «ни одна крупная капиталистическая страна в мире».

В отчетном докладе он говорил об успешно осуществляемой программе индустриализации: создании угольно-металлургической базы, начале строительства Сталинградского тракторного завода, Уралмашстроя, Днепростроя, Магнитогорскстроя, Кузнецкстроя, Ростсельмаша, Турксиба, автозаводов в Москве и Горьком и других крупных строек, ведущихся без иностранных кредитов.

Грандиозность строительства не могла не впечатлять, но он не довольствовался констатацией растущей мощи государства. Он предупреждающе указывал на множество недостатков в работе «партийного организма». В их числе он назвал «перенесение методов администрирования в партию». Он выступал против парадности и помпезности на торжественных заседаниях. Критиковал «безудержное желание видеть везде праздничное настроение», тягу «к декорациям, ко всяким юбилеям, нужным и ненужным...». Сталин не обошел вопрос о взаимоотношениях с бывшими членами Политбюро. «Вы спрашиваете, – говорил он, – почему мы исключили Троцкого и Зиновьева из партии?

Потому, что мы не хотим иметь в партии дворян. Потому, что закон у нас в партии один, и все члены партии равны в своих правах. Если оппозиция желает жить в партии, пусть она подчиняется воле партии, ее законам, ее указаниям без оговорок, без экивоков. Не хочет она этого – пусть уходит туда, где ей привольнее будет».

Видимо, опережая обвинения в проявлении мягкости по отношению к раскольникам, Сталин сам прояснил свою позицию: «По правилу, за такие попытки активных деятелей оппозиции мы должны были переарестовать 7 ноября». И, не терявший надежды на такую развязку, зал отреагировал на это замечание возгласами «Правильно!» и продолжительными аплодисментами. Но, остужая эмоции, Сталин продолжил: «Мы не сделали этого только потому, что пожалели их, проявили великодушие и хотели дать им возможность одуматься».

Съезд утвердил постановление ЦК о Троцком и Зиновьеве, а также принял постановление об исключении из партии 75 активных членов оппозиции. Среди них были: Каменев, Пятаков, Радек, Раковский, Сафаров, Смилга, И. Смирнов, Н. Смирнов, Сапронов, Лашевич. И все-таки не разгром оппозиции составил итог съезда. Основным его решением, определившим дальнейшие перспективы страны, стало утверждение курса на коллективизацию сельского хозяйства.

Казалось бы, что теперь Сталин мог торжествовать. Решительно отстаиваемая им линия привела к победным результатам. Его идейные и личные противники оказались повержены, и любой тщеславный политик мог бы успокоенно нежиться на лаврах достойно обретенной славы. Но именно в этот переломный момент он совершает неожиданный шаг. XV съезд продолжался восемнадцать дней. Сразу после его завершения Сталин, в очередной раз, попросил отставки. О том, что его намерение было серьезным, свидетельствует стенограмма.

Свое заявление он сделал на организационном пленуме, состоявшемся 19 декабря, в последний день работы съезда. Оно прозвучало после того, как председательствовавший на пленуме глава Совнаркома Рыков объявил выступление секретаря ЦК С.В. Косиора. Огласив предполагаемый состав руководящих органов ВКП(б), на пост Генерального секретаря он выдвинул Сталина.

Именно после этого предложения Сталин попросил слова. «Товарищи! – начал свое выступление он. – Уже три года [я] прошу ЦК освободить меня от обязанностей Генерального секретаря ЦК (курсив мой. – К. Р.). Пленум каждый раз мне отказывает. Я допускаю, что до последнего времени были условия, ставящие партию в необходимость иметь меня на этом посту как человека более или менее крутого, представляющего известное противоядие против опасностей со стороны оппозиции. Я допускаю, что была необходимость, несмотря на известное письмо т. Ленина, держать меня на посту генсека. Но теперь эти условия отпали.

Отпали, так как оппозиция теперь разбита. Никогда, кажется, оппозиция не терпела такого поражения, ибо она не только разбита, но и исключена из партии. Стало быть, теперь нет налицо тех оснований, которые можно было бы считать правильными, когда пленум отказался уважить мою просьбу и освободить меня от обязанностей генсека.

А между тем у нас имеется указание т. Ленина, с которым мы не можем не считаться и которое нужно, по-моему, провести в жизнь. Я допускаю, что партия была вынуждена обходить это указание до последнего времени, была вынуждена к этому благодаря известным: условиям внутрипартийного развития. Но я повторяю, что подобные условия отпали теперь и пора, по-моему, принять к руководству указание т. Ленина. Поэтому прошу пленум освободить меня от поста Генерального секретаря ЦК. Уверяю вас, товарищи, что партия только выиграет от этого».

Члены пленума восприняли это заявление как демонстрацию скромности. И с ходу отвергая его, секретарь ВЦСПС А.И. Догадов предложил: «Голосовать без прений», а нарвоенмор К. Ворошилов потребовал: «Предлагаю заслушанное заявление отвергнуть».

Поэтому Рыков, уже заученно, объявил: «Голосуется без прений. Кто за это предложение? Кто против? Кто воздержался? Один. Всеми, при одном воздержавшемся, отвергнуто предложение т. Сталина», – подытожил председательствующий.

Казалось бы, что приличия были соблюдены. По неписаной традиции должно было последовать заверение в благодарности за оказанное доверие и обещание оправдать его. И Сталин снова попросил слова.

Но его выступление снова выглядело неожиданно. «Тогда я вношу другое предложение, – сказал он. – Может быть, ЦК сочтет целесообразным институт генсека уничтожить. В истории нашей партии были времена, когда у нас такого поста не было».

– Тогда у нас был Ленин, – возразил Ворошилов.

– До X съезда у нас институтов генсека не было, – настаивал Сталин. - До XI съезда, – уточнил кто-то.

Сталин принял поправку:

Да, кажется, до XI съезда у нас не было этого института. Это было еще до отхода Ленина от работы. Если Ленин пришел к необходимости выдвинуть вопрос об учреждении должности генсека, то я полагаю, что он руководствовался теми особыми условиями, которые у нас появились после X съезда, когда внутри партии создалась более или менее сильная и хорошо организованная оппозиция.

Но теперь этих условий нет уже в партии, ибо оппозиция разбита наголову. Поэтому можно было бы пойти на отмену этого института. Многие связывают с институтом генсека представление о каких-то особых правах генсека. Я должен сказать по опыту своей работы, а товарищи это подтвердят, что никаких особых прав, чем-либо отличающихся от прав других членов Секретариата, у генсека нет и не должно быть.

– А обязанности? – раздался голос.

– И обязанностей больше, чем у других членов Секретариата, нет, – не поддался на услужливую подсказку Сталин. – Я так полагаю: есть Политбюро – высший орган ЦК, есть Секретариат – исполнительный орган, состоящий из пяти человек, и все они, эти пять членов Секретариата, равны. Практически так и велась работа, и никаких особых прав или особых обязанностей у генсека не было.

Не бывало случая, чтобы генсек делал какие-нибудь распоряжения единолично, без санкции Секретариата. Выходит, таким образом, что института генсека, в смысле особых прав, у нас не было на деле, была лишь коллегия, называемая Секретариатом ЦК. Я не знаю, для чего еще нужно сохранять этот мертвый институт.

Я уже не говорю о том, что этот институт, название генсека, вызывает на местах ряд извращений. В то время как наверху никаких особых прав и никаких особых обязанностей на деле не связано с институтом генсека, на местах получились некоторые извращения, и во всех областях идет теперь драчка из-за этого института между товарищами, называемыми секретарями, например в национальных ЦК. Генсеков теперь развелось довольно много, и с этим теперь связываются на местах особые права. Зачем это нужно?

– На местах можно упразднить, – подал голос нарком труда В.В. Шмидт.

– Я думаю, – настаивает Сталин, – что партия выиграла бы, упразднив пост генсека, а мне дала бы возможность освободиться от этого поста. Это тем легче сделать, что в уставе партии не предусмотрен пост генсека.

Председательствующий Рыков возразил:

– Я предлагаю не давать возможности т. Сталину освободиться от этого поста. Что касается генсеков в областях и местных органах, то это нужно изменить, не меняя положения в ЦК. Институт генерального секретаря был создан по предложению Владимира Ильича. За все истекшее время, как при жизни Владимира Ильича, так и после него, оправдал себя политически и целиком и в организационном, и в политическом отношении. В создании этого органа и в назначении генсеком т. Сталина принимала участие и вся оппозиция, все те, кого мы сейчас исключили из партии; настолько это было совершенно несомненно для всех в партии. Этим самым исчерпан, по-моему, целиком и полностью и вопрос о завещании... Это же вся партия знает. Что теперь изменилось после XV съезда и почему это нужно отменять институт генсека?

– Разбита оппозиция, – вновь пояснил Сталин. - Я предлагаю отвергнуть предложение т. Сталина, – настаивал Рыков, и его дружно поддержали: «Правильно, голосуй!»

– Голосуется, – объявил Рыков. – Кто за предложение т. Сталина: уничтожить институт генерального секретаря? Кто против этого? Кто воздержался?

– Нет, товарищи, – сказал Сталин. – Я при первом голосовании насчет освобождения меня от обязанностей секретаря не голосовал, забыл голосовать. Прошу считать мой голос против.

– Это не много значит! – добродушно зашумели в зале».

Этот разговор, состоявшийся на пленуме, знаменателен.

Очевидно, что Сталин не возражал против своего избрания в состав ЦК. То есть он не заявлял об отходе от политической деятельности. Он просил о ликвидации выделения своего положения в руководстве партии «формальным» символом занимаемого поста.

И все-таки прошедший съезд стал для Сталина своеобразной вехой. К этому моменту он уже превратился в фактического вождя партии. И он имел на это право. Но человек, обладавший неординарной широтой политических и философских взглядов, он это прекрасно понимал: подлинным вождям для влияния на умы людей не нужны внешние атрибуты власти, подчеркивающие мессианскую сущность и признание массами их первенства.

То, что политические противники пытались оттеснить Сталина и выйти на первое место, ни в какой степени не смущало его. Да и не могло смущать. Его не заботил формальный «титул». Впрочем, что бы изменилось: если бы, к примеру, Троцкому дали пост «сверхгенерального » секретаря? Ум и талант не придаются к должности. Если у человека их нет – высоким должностным «именем» этого не приобретешь; и политическая судьба Троцкого от этого не могла измениться. Следует повторить, что и противостояние оппозиции Сталину не являлось лишь борьбой за власть в «голом» виде – это была борьба за идейное влияние на умы советского общества.

Освободив партию от активистов оппозиции, XV съезд фактически предоставил мандат на ликвидацию их и в низовых организациях. Если за период между съездами из партии было исключено 970 оппозиционеров, то за последующие два с половиной месяца, по излюбленному выражению Троцкого, – она «вымела» из своих рядов еще 2288 человек.

Начавшаяся профилактика коснулась и Троцкого. 17 января 1928 года лидера оппозиции отправили «одумываться» в Алма-Ату. Накануне об этом решении ему сообщил позвонивший по телефону Бухарин. Однако уезжать «на юг» Троцкий не хотел. Он заперся в комнате, и пришедшим сопровождать его на вокзал пришлось выносить «гения мировой революции» из квартиры на руках. Пока Лейбу несли по лестнице к ожидавшему на улице автомобилю, его сын Лев Седов истерично кричал: «Смотрите, как несут Троцкого!»

Провожать своего кумира на вокзал пришло около двух тысяч зевак и сторонников. Проводы вылились в демонстрацию, закончившуюся потасовкой с милицией, которая задержала 19 скандалистов. Правда, уже вскоре стало очевидно, что число его открытых приверженцев быстро уменьшалось. Заявление об отходе от оппозиции, со времени XV съезда партии, подали 3381 человек, в феврале такие заявления написали еще 614 оппозиционеров.

* * *

Глава 2.

Правый уклон

Пойдешь налево, все равно придешь направо, и наоборот,

если пойдешь направо – все равно придешь налево.

Сталин

В отличие от уверовавших в мировую революцию оппозиционеров, Сталин не выдумывал себе проблем. Новые препятствия на его пути по укреплению государства создавала сама жизнь. Особенно тревожили его неудовлетворительные результаты хлебозаготовок, которые проявились уже с начала августа 1927 года. К январю 1928 года государство сумело заготовить только 300 миллионов пудов хлеба в сравнении с 428 миллионами в предыдущем году. Деревня саботировала продажу хлеба государству.

Основным психологическим мотивом «хлебной забастовки» стала угроза возможной войны. Если завтра война, то встречать ее лучше не с государственными «бумажками» – ассигнациями, а с хлебом в подполье. И, как справедливо отмечают А. Колпакиди и Е. Прудникова: «Интересы держателей хлеба были чисто шкурные», – когда горожанина схватит «костлявая рука голода», он до последней нитки принесет все накопленное в деревню.

С другой стороны, кризис был порожден самой природой частнособственнического сельского хозяйства, психологией кулацкого «фермера». Прекраснодушный бухаринский призыв «Обогащайтесь!» кулак трансформировал в хлебную забастовку. Он не хотел сдавать зерно по низким государственным ценам. Возможность придержать хлеб означала получить больше выгоды без затрат труда, лишь за счет роста цен на производимый продукт. Уже в 1926 году в руках 6% зажиточных крестьян сосредоточилось 60% товарного зерна.

Еще до завершения съезда, 14-го, а затем 24 декабря, ЦК издал первые директивы об усилении хлебозаготовок, но эти меры не дали желаемых результатов. 6 января 1928 года Политбюро отправило новую директиву, являвшуюся, по мнению самого Сталина, «совершенно исключительной как по своему тону, так и по своим требованиям».

В число условий, которые поставило правительство перед деревней, входило требование сдачи хлеба кулаками по государственным ценам. В случае отказа им грозило привлечение к судебной ответственности в соответствии со 107-й статьей УК РСФСР и конфискация хлебных излишков в пользу государства. При этом 25 процентов конфискованного хлеба предназначалось для распределения «среди бедноты и маломощных середняков по низким государственным ценам или в порядке долгосрочного кредита».

Эта статья закона против спекуляции была принята еще в 1926 году. Но ни в этом, ни в следующем году она не применялась. Позже Сталин говорил: «Об этой статье вспомнили только... к началу 1928 года. А вспомнили о ней потому, что... имели ряд чрезвычайных обстоятельств, созданных спекулянтскими махинациями кулачества и угрожающим голодом». Центральный комитет не ограничился изданием жестких директив. Остановив все другие дела, члены ЦК были направлены в разные концы страны для решения на местах вопросов хлебозаготовок.

За день до того, как Троцкого препроводили в Алма-Ату, Сталин тоже отправился в поездку. 15 января, через скованную морозами страну, он выехал на Алтай и в Сибирь. Он побывал в Новосибирске, Барнауле, Рубцовске, Омске и других городах. Его путешествие продолжалась три недели.

Необходимо с полной определенностью подчеркнуть, что принятие Сталиным важнейших политических решений ограничивалось куда более тесными рамками, чем принято считать. Его шаги зависели не от произвольного выбора или каприза, тем более прихоти, а от тех жестких условий, которые ему диктовала сама жизнь. Он как никто другой отчетливо осознал, что лишь путем модернизации и создания мощной промышленности, способной обеспечить оборону СССР во враждебном окружении капиталистического лагеря, можно рассчитывать как на дальнейшее развитие, так и на возможность самого существования государства в будущем.

Но, чтобы провести индустриализацию, необходимо было осуществить реформу сельского хозяйства. Требовалось создать условия для гарантированного снабжения продовольствием рабочих и городского населения, образовать запасы на случай войны и неурожая, обеспечить возможность оплаты импорта промышленного оборудования. Но самой важной стала задача финансировать саму индустриализацию.

Чарльз Сноу без недомолвок пишет, что страну надлежало «силой втащить в современное индустриальное государство за половину жизни поколения, иначе она отстала бы безнадежно. Что бы Сталин ни натворил, в этом он был явно прав».

Конечно, попытки оппозиционеров, этих недалеких людей, постоянно заглядывающих через плечо и пытавшихся водить его рукой, самоуверенно направляя политику; стремящихся догматически уличить его в отступлении от теории, мешали Сталину. И только разобравшись с оппозицией, он смог приступить к дальнейшим реформам, не оглядываясь на противников, маячивших за углом.

В основе сталинской концепции лежало коренное преобразование страны, всей ее экономической и политической жизни. Но все было взаимосвязано, и, взявшись за главное звено, он должен был вытащить всю цепь. Те условия, в которых оказалось государство, дали ему право сделать вывод: единственно быстрым выходом из экономического тупика становилась «революция сверху». Начинаться эта революция должна была с крестьянства, составлявшего 80% населения.

Однако Сталин не был сторонником репрессивных мер по отношению к кулаку. В отчетном докладе XV съезду в декабре 1927 года он указывал: «Не правы те товарищи, которые думают, что можно и нужно покончить с кулаком в порядке административных мер, через ГПУ: сказал, приложил печать, и точка. Это средство – легкое, но далеко не действенное. Кулака надо взять мерами экономического порядка на основе советской законности».

Уже в период поездки, на встречах с активом Сталин определенно сформулировал цели коллективизации. «Колхозы и совхозы, – говорил он, – являются... крупными хозяйствами, способными применять тракторы и машины. Они являются более товарными хозяйствами, чем помещичьи и кулацкие хозяйства. Нужно иметь в виду, что наши города и наша промышленность растут и будут расти с каждым годом. Это необходимо для индустриализации страны. Следовательно, будет расти с каждым годом спрос на хлеб, а значит, будут расти и планы хлебозаготовок.

Поставить нашу индустрию в зависимость от кулацких капризов мы не можем. Поэтому нужно добиться того, чтобы в течение ближайших трех-четырех лет колхозы и совхозы, как сдатчики хлеба, могли дать государству хотя бы третью часть потребного хлеба... Но и это не все. Наша страна не может жить только сегодняшним днем. Мы должны подумать и о завтрашнем дне, о перспективах развития сельского хозяйства...».

Но угрожавший стране кризис заставил его пересмотреть свою позицию. «Нет никаких гарантий, – признал он позже, – что саботаж хлебозаготовок со стороны кулака не повторится в будущем году. Более того, можно с уверенностью сказать, что пока существуют кулаки, будет существовать и саботаж хлебозаготовок».

Сталин вернулся из поездки по Алтаю и Сибири 6 февраля, а 13 числа всем организациям ВКП(б) было направлено его письмо «Первые итоги заготовительной кампании и дальнейшие задачи партии». Ознакомившись во время поездки в Сибирь с положением на местах, он убедился, что причины хлебных трудностей лежали значительно глубже, чем в «кулацкой стачке». Они заключались в самой сущности мелкотоварного частного земледелия. Глубоко осознав это, он осмысленно «повернул руль».

Уже 1 марта в циркулярном письме «О весенней посевной кампании» был провозглашен курс на коллективизацию. У Сталина были весомые основания для того, чтобы не откладывать проблемы сельского хозяйства на потом. Глубоко разобравшись в вопросе и ссылаясь на выкладки советского экономиста, члена коллегии ЦСУ B.C. Немчинова, 18 мая в докладе «На хлебном фронте» он изложил причины этого крутого поворота.

Статистика Немчинова не оставляла места для колебаний в выборе дальнейшего курса. Картина болезни экономики, просвеченная, как рентгеном, до «скелета» цифр, выглядела удручающе. Она убедительно показывала, что до 1917 года более 70% товарного хлеба производили крупные хозяйства, использующие (в 1913 году) 4,5 миллиона наемных работников.

После раздела земли в результате революции число крестьян-единоличников увеличилось до 8-9 миллионов человек. В целом к 1928 году крестьяне производили хлеба на 40% больше, чем в дореволюционной России, но основную часть этого хлеба деревня потребляла сама. На продажу шло только 11,2 процента выращенного хлеба!

В державе, занимавшей шестую часть суши, никогда не было достаточно хлеба, но его и не могло быть. В стране, где 80% населения на полудохлых лошаденках примитивными плугами пашет тощие земли, достаточное количество хлеба произвести невозможно! К весне в обычных крестьянских хозяйствах хлеб кончался. Основная масса населения постоянно недоедала. Рассказы о хлебном богатстве дореволюционной России – это заблуждения несведущих людей.

Впрочем, у России была и еще одна особенность. Систематически, с неизбежной закономерностью (с интервалом в 5-6 лет), из-за недородов, вызываемых климатическими колебаниями – засуха и дожди – «в государстве великом» на протяжении столетий регулярно повторялся массовый голод.

Несмотря на жесткие меры, хлебный кризис зимы 1927 года не был преодолен. Уже 7 марта 1928 года Политбюро было вынуждено утвердить постановление Совнаркома РСФСР о введении с 15 марта «заборных книжек с ограничением норм выдачи хлеба в Москве для рабочих – 800 гр., для членов и семей их служащих – 400 гр.».

Однако и эта мера не стала панацеей. Весной по городам прокатилась волна рабочих выступлений, громили магазины, избивали милицию. 15 мая толпа женщин в Семипалатинске ворвалась в горисполком, требуя муки. Пятитысячная толпа безработных потребовала помощи. Плохо с продовольствием обстояло даже в обеих столицах – Москве и Ленинграде.

И все-таки в необходимости коллективизации самым основным был экономический аргумент: чтобы отсталой аграрной стране развиваться дальше, на создание промышленности требовались деньги; и взять их, кроме как у деревни, – больше было негде. И, поскольку кулак стал в первую очередь сопротивляться политике индустриализации, то и уничтожать его стал не Сталин, и даже не партия. Ликвидацию кулачества как класса обусловила объективная необходимость индустриальной революции.

Как и любое общественное и политическое объединение, большевистская партия не являлась сплоченным монолитом, составлявшим сплав идеальных и преданных своим убеждениям людей. Теперь, когда героические периоды революции и Гражданской войны были позади, когда партия укрепилась во власти, все более отчетливо стала проступать склонность многих партийных функционеров к приспособленчеству.

Сталин вовремя разглядел эту опасную тенденцию. Он рассматривал ее как «вопрос о массах и вождях». Выступая 13 апреля на активе Московской организации ВКП(б), назвав таких руководителей «лакированными коммунистами», он вернулся к лозунгу, выдвинутому им на XV съезде партии. Речь шла о развитии самокритики.

Он говорил: «За последнее время у нас стали создаваться некоторые своеобразные отношения между вождями и массами... У нас выделилась, исторически создалась группа руководителей, авторитет которых поднимается все выше и выше и которая становится почти недосягаемой для масс».

Однако, признав, что «без наличия такой авторитетной группы руководителей руководить большой страной немыслимо», он указывал на опасность. Сталин усматривал ее в том, «что вожди, идя вверх, отделяются от масс, а массы начинают смотреть на них снизу вверх, не решаясь критиковать их. Опасность эта может привести к тому, что вожди могут зазнаться и признать себя непогрешимыми. «...» Ясно, что ничего, кроме гибели для партии, не может выйти из этого».

И выход из положения Сталин видел в демократизации управления, на основе развития критики по отношению к руководителям со стороны самих трудящихся. Однако он понимал трудность решения этой проблемы и ясно осознавал ее психологические стороны. Дело осложнялось недостатком общей и политической культуры «простых» людей, часто не умевших четко формулировать свои критические выступления.

Учитывая это, Сталин был категоричен: «я думаю, что если критика содержит хотя бы 5-10 процентов правды, то и такую критику надо приветствовать, выслушать внимательно и учесть здоровое зерно. В противном случае, повторяю, вам пришлось бы закрыть рот всем тем сотням и тысячам преданных делу Советов людей, которые недостаточно еще искушены в своей критической работе, но устами которых говорит сама правда».

В народе страны он хотел видеть не тупую послушную массу, которую следует понукать, а активных участников общественной, хозяйственной и политической жизни в практике строительства государства. Он призывал поставить дело так, «чтобы сотни тысяч и миллионы рабочих и крестьян, а не только десяток руководителей, глядели в оба на ход нашего строительства, отмечали наши ошибки и выносили их на свет божий».

Выработку в рабочем классе навыков и умения управлять страной, управлять хозяйством и промышленностью, Сталин считал одной из основных задач социалистического строительства. Он указывал: «не развязав сил и способностей рабочих, сил и способностей лучших людей рабочего класса критиковать наши ошибки, отмечать наши недостатки, невозможно двигать работу вперед».

То был призыв к осуществлению советской демократии. Демократии, в которой власть народа не ограничивалась бы выборами узкой группы правящего слоя, а становилась насущной потребностью, собственным делом масс, содержанием их жизни. Он рассчитывал на осознанную творческую поддержку власти всем трудящимся народом.

Размышляя о демократизации управления государством, Сталин не мог не прийти к выводам о необходимости борьбы с бюрократией – этой подкожной болезнью любого государства, которая при рыночной экономике превращается в раковые метастазы коррупции.

Выступая 16 мая на VIII съезде ВЛКСМ, он говорил: «Одним из жесточайших врагов нашего продвижения вперед является бюрократизм (курсив мой. – К. Р.). Он живет в наших организациях – и в партийных, и в комсомольских, и в хозяйственных». Речь шла о людях, занявших в силу относительной образованности привилегированное положение в стране с низкой грамотностью населения.

Он пояснял, что когда говорят о бюрократах, то обычно указывают пальцем на старых беспартийных чиновников, обычно изображаемых в карикатурах в виде людей в очках. Нет, возражал он, дело не в этом. Если бы проблема упиралась в старых бюрократов: «то борьба с бюрократизмом была бы самым легким делом». Сталин говорил о новых чиновниках: «бюрократах, сочувствующих Советской власти» и «бюрократах из коммунистов. Коммунист-бюрократ – самый опасный тип бюрократа. ...Потому что он маскирует свой бюрократизм званием члена партии».

Перечислив появившиеся в прессе публикации о «смоленском» и «артемовском делах», как «позорных фактах развала нравов в некоторых звеньях наших партийных организаций», Сталин объяснил их появление тем, «что монополию партии довели до абсурда, заглушили голос низов, уничтожили внутрипартийную демократию, насадили бюрократизм».

Советская власть, существовавшая одиннадцатый год, не могла не столкнуться с проблемой кадров. Беда состояла даже не в том, что обществу всегда недостает деятелей крупного масштаба. Формальных претендентов на роль «вождей» было достаточно. Но в партию хлынул поток людей иного сорта. То были «практичные люди», без убеждений, без идей – мыльные пузыри, являвшиеся воронами в павлиньих перьях и стремившиеся воспользоваться привилегиями власти. Став членами партии, эти люди не разделяли ее идеологии и целей. Но именно им было присуще комчванство, злоупотребление своим положением, групповщина и делячество. Они руководствовались собственными мотивами, интересами и корыстными побуждениями.

Говоря о способах борьбы против партийного бюрократизма, Сталин заметил: «Я думаю, что никаких других средств против этого зла, кроме организации контроля партийных масс снизу, кроме насаждения внутрипартийной демократии, нет и не может быть. Что можно возразить против того, чтобы поднять ярость партийных масс против разложившихся элементов и дать им возможность гнать в шею такие элементы».

Нет, Сталин не призывал бороться со специалистами. Одну из причин, тормозящих темпы социалистического строительства, он усматривал именно в невежестве. «Охотников строить и руководить строительством, – отмечал он, – у нас хоть отбавляй, как в области сельского хозяйства, так и в области промышленности. А людей, умеющих строить и руководить, у нас до безобразия мало. И наоборот, невежества у нас в этой области тьма-тьмущая».

Осуждая людей, бравирующих своим пролетарским происхождением и не стремящихся к знаниям, он отметил: «Мы не двинемся вперед ни на шаг, пока не вытравим этого варварства в отношении к науке и людям культурным. Рабочий класс не может стать настоящим хозяином страны...если он не сумеет создать собственной интеллигенции, если не овладеет наукой и не сумеет управлять хозяйством на основе науки».

Его призыв не оставлял сомнений для выбора пути. Обнажая проблему до понятных каждому истин, он подчеркивал: «Чтобы строить, надо знать, надо овладеть наукой. А чтобы знать, надо учиться. Учиться упорно, терпеливо. Учиться у всех – и у врагов, и у друзей, особенно у врагов. Учиться, стиснув зубы, не боясь, что враги будут смеяться над нами, над нашим невежеством, над нашей отсталостью».

Сталин заглядывал вперед, в будущее, как партии, так и страны. Он призывал начать массовый поход молодежи за науку: «Овладеть наукой, выковать новые кадры большевиков – специалистов по всем отраслям знаний, учиться, учиться, учиться упорнейшим образом – такова теперь задача (курсив И.В. Сталина)».

К 1928 году новая экономическая политика (нэп) полностью исчерпала свои возможности. И последовавшая коллективизация не была его прихотью. Ее вызвала сама жизнь. Однако даже в Политбюро не было единства в этом вопросе. Против его линии объединились Рыков и Томский. К ним все больше примыкал Бухарин.

С некоторых пор присвоивший себе роль специалиста по сельскому хозяйству, Бухарин не оставлял замыслов по торможению индустриализации. Выступая в новом амплуа 27 мая, он осудил анонимных проповедников «индустриального чудовища», паразитирующего на сельском хозяйстве. Естественно, что Сталин не мог оставить без внимания очевидное противодействие взятому им курсу. Уже на следующий день, 28 мая, на встрече со студентами Института красной профессуры Комакадемии и Коммунистического университета им. Свердлова, произнеся речь «На хлебном фронте», Сталин решительно подтвердил свою концепцию.

Заостряя внимание на проблемах деревни, он отметил, что мелкие крестьянские хозяйства, число которых после революции выросло с 15-16 миллионов до 24-25 миллионов, не могут «применять машины, использовать данные науки, применять удобрения, подымать производительность труда и давать, таким образом, наибольшее количество товарного хлеба».

У него действительно не было выбора, не было альтернативы. «Где выход для сельского хозяйства? – почти риторически вопрошал он. – Может быть, в замедлении темпа развития нашей промышленности вообще, нашей национализированной промышленности в частности? Ни в коем случае! Выход в переходе мелких распыленных крестьянских хозяйств в крупные и объединенные хозяйства на основе общественной обработки земли, в переходе на коллективную обработку земли на базе новой, высшей техники.

Выход в том, чтобы мелкие и мельчайшие крестьянские хозяйства постепенно, но неуклонно, не в порядке нажима, а в порядке показа и убеждения (курсив мой. – К.Р.), объединять в крупные хозяйства на основе общественной, товарищеской, коллективной обработки земли, с применением машин и тракторов, с применением научных приемов интенсификации земледелия. Других выходов нет».

В этих последних трех словах и заключалось главное. В присущей ему неторопливой ораторской манере, словно полемизируя со своими оппонентами, он спрашивает аудиторию: «Может быть, следовало бы для большей «осторожности» задержать развитие тяжелой промышленности с тем, чтобы сделать легкую промышленность, работающую, главным образом, на крестьянский рынок, базой нашей промышленности?

Ни в коем случае! Это было бы самоубийством, подрывом нашей промышленности, в том числе и легкой промышленности. Это означало бы отход от лозунга индустриализации нашей страны, превращение нашей страны в придаток мировой капиталистической системы хозяйства».

Конечно, в эту неясную, смутную пору, почти в момент всеобщей растерянности, существовали и другие мнения. И Бухарин уже произнес то, что составляло оппортунистическое существо этих воззрений: «Наша ведущая экономическая роль должна идти через рыночные отношения». Того, что такие призывы вели на путь реставрации капитализма, на путь в тупик, ни он, ни подобные ему люди не понимали. Как, по-видимому, этого не понимали позже и перестроечные подражатели Бухарина.

Впрочем, в окружавшем мире Бухарин не осознавал и многого другого. Конечно, он не мог предвидеть, что в следующем году экономическое процветание буржуазного Запада завершится очередным катастрофическим кризисом. И от «черной пятницы» на нью-йоркской бирже, больно ударившей по Германии, пройдет прямая связь к вознесению Адольфа Гитлера на вершину власти, что выльется в новую мировую войну.

В отличие от легкомысленного «радетеля» крестьянства Бухарина Сталин никогда не сбрасывал со счетов слагаемые международной обстановки. Он отчетлив9 представлял, что передышка, приобретенная в противостоянии СССР и внешнего мира, не может быть продолжительной. Его аппарат уже готовил выход из застойной полосы нэпа. В мае 1928 года на заседании Государственной плановой комиссии Куйбышев представил доклад Высшего экономического совета с предложением увеличить объем промышленности за одну пятилетку на 130%.

Политика Сталина оставалась последовательной. В конце мая он объявил, что единственным решением стоящих перед страной проблем является коллективизация сельского хозяйства и ускоренное развитие тяжелой промышленности. Курс государственного корабля был выверен точно; он был устремлен в будущее, но на этом пути не могли не появляться рифы.

С окончанием Гражданской войны противники советского строя не исчезли. (Кстати, они не исчезли и в будущем…) Еще весной в советской печати появились сообщения о разоблачении «крупной вредительской организации» в Шахтинском районе Донбасса. Доклад ЦК о практических мероприятиях по ликвидации недостатков, обнаруженных в связи с Шахтинским делом, комиссия Политбюро представила ЦК в начале апреля; 10-го числа с речью по этому вопросу на заседании выступил Сталин.

Авторы антисталинских публикаций утверждают, что Шахтинское дело якобы являлось надуманной операцией чекистов, давшей повод для начала борьбы со «старой» интеллигенцией. Вздор. Это не так. Но, безусловно, Сталин не мог пройти мимо этих получивших громкую известность событий. И действительно, в своем выступлении он говорил: «Неверно, что у нас уже нет классовых врагов, что они побиты и ликвидированы. ...Наши классовые враги существуют. И не только существуют, но растут, пытаясь выступать против Советской власти».

Но, увлекшись казавшейся лежащей на поверхности фабулой, историки не обратили внимания на то, что шахтинские события дали Сталину основания призвать к иной борьбе, не имевшей отношения к «технической» интеллигенции. Из случившегося он не делал примитивных выводов – это удел «историков», пишущих на злобу дня конъюнктуры.

Еще в середине мая на съезде комсомола, в связи с Шахтинским делом, Сталин подчеркивал «остроту вопроса о новых кадрах строителей социалистической индустрии». Но это вытекало не из его недоверия к «старым» спецам.

Он трезво взвешивал кадровый вопрос и так пояснял проблему: «Конечно, у нас есть старые специалисты по строительству, промышленности. Но, во-первых, их мало у нас, во-вторых, не все они хотят строить новую промышленность, в-третьих, многие из них не понимают новых задач строительства, в-четвертых, значительная часть из них уже состарилась (курсив мой. – К. Р.) и выходит в тираж. Чтобы двинуть дело вперед, надо создать новые кадры специалистов из людей рабочего класса, из коммунистов и комсомольцев».

Однако Сталин не пренебрегал и общественным мнением. Судебный процесс над группой из 53 инженеров и техников, причастных к саботажу и диверсиям на шахтах Донбасса, прошел в Москве в мае – июне 1928 года. «Ложа дипломатического корпуса была заполнена до отказа; присутствовали корреспонденты со всего мира».

Государственный обвинитель прокурор Н.В. Крыленко выдвинул три формы обвинения во вредительстве: неправильную постановку эксплуатации шахт, порчу машин и оборудования, неправильный выбор мест для новых разработок.

Историк Александр Колпакиди и журналист Елена Прудникова в книге «Двойной заговор» впервые сняли покров с действительных фактов о «шахтинском расследовании». И началось оно не в 1928 году, а значительно раньше. Еще 15 декабря 1924 года бывшая жена главного инженера Кадиевского рудоуправления в Донбассе Гулякова сообщила о том, что ее муж занимается экономическим шпионажем. Экономический отдел ГПУ УССР выяснил, что уже в 1918 году, перед побегом в Польшу, члены правления Днепровского южнорусского металлургического общества поручили доверенным лицам «сохранить предприятие и постоянно информировать их о положении дел».

Связь осуществлялась через бывшего совладельца рудников Ружицкого, экономического советника польского консульства в Харькове. Через него Гуляков в течение 1921-1923 годов передавал сведения бывшим хозяевам и получал указания. Они были просты, но эффективны: создавать видимость работы шахт, всячески препятствуя при этом разработкам, не вывозить угольные запасы, сохранять ценные участки до возвращения хозяев.

В 25-м году Верховный суд УССР приговорил шестерых вредителей к лишению свободы на срок от трех до десяти лет. Тогда же органы ГПУ взяли под наблюдение все шахты, но арест остальных соучастников Шахтинского дела состоялся только после серьезной подготовительной работы.

В результате скрупулезного сбора информации ГПУ установило, что в 1923 году в Париже было образовано «Объединение бывших горнопромышленников Юга России», а в Польше – «Польское объединение бывших директоров и владельцев горнопромышленных предприятий». Основная цель этих организаций состояла в том, чтобы добиться возвращения бывшим владельцам принадлежавших им предприятий в концессию или другим путем.

Но это не вся картина. Бывшие хозяева не успокаивались, и в 1923 году образовался новый центр – «Харьковский», состоявший из инженеров «Донугля». Один из его руководителей Ю. Матов так формулировал задачи его участников: «Информация бывших владельцев о происходившем в Донбассе, добыче, состоянии работ и перспективах планов развития рудников и шахт. Проведение вредительской работы при производстве добычи, замедление темпов нового строительства. Вредительство при импортной механизации и рационализации...»

Нельзя не признать профессиональной осмысленности действий и рациональной постановки целей руководителями организации. Инженер А. Казаринов на процессе показал: «В задачи организации входило как основная цель ее возвращение каменноугольных рудников и горных предприятий прежним их владельцам на тех или иных основаниях, будь то концессия или другое...

В осуществлении этой задачи прилагались усилия к тому, чтобы на рудниках накапливалось большое количество оборудования, но так, чтобы оно до определенного момента не могло использоваться; в первую очередь восстанавливались и переоборудовались такие шахты, восстановление которых стоило дорого... в то же время разработка новых выгодных участков тормозилась искусственно путем задержки разведок и закладки новых шахт на малоценных участках.

В результате этих мероприятий должна была выявиться невыгодность и нерентабельность эксплуатации для «Донугля» и, как естественный выход отсюда, денационализация и сдача шахт в аренду, в концессию».

Таковы были реальные цели шахтинских инженеров и их хозяев. Во вредительскую деятельность вовлекались новые силы. В 1926 году «шахтинцы» создали группу в Москве. В нее вошли председатель научно-технического совета каменноугольной промышленности, бывший акционер и директор Ирининского каменноугольного общества Л. Рабинович, работники наркомата и плановых органов. Но, поскольку расчеты на денационализацию, аренду и концессии к этому времени провалились, то группа перешла к подрывной, вредительской деятельности.

Такое развитие процесса было закономерно. Ненавидевшие Советскую власть, лишившую их собственности, бывшие владельцы и их подручные стремились подорвать промышленность и вызвать недовольство новой властью. Теперь к достижению экономических и политических целей путем саботажа присовокуплялись диверсионные методы. Начались взрывы, затопление шахт, порча дорогостоящего оборудования или закупка негодных машин, занижение зарплаты рабочим, нарушение техники безопасности и пр.

Преступная организация была разоблачена, и возмездие наступило. На судебном процессе по Шахтинскому делу из 53 обвиняемых 20 полностью признали себя виновными, 10 – частично. Правда, 22 подсудимых виновными себя не признали. Суд оправдал четырех человек, остальные получили различные сроки наказания, а одиннадцать – приговорил к расстрелу. Однако шестерым из них Президиум ЦИК заменил расстрел десятью годами лишения свободы. Из приговоренных 9 июля были расстреляны лишь пятеро.

Таковы факты, и, конечно, действия «шахтинцев» – лишь мелкий эпизод из истории борьбы врагов советской власти. Симптоматично, что не кто иной, а именно Сталин был противником применения к осужденным высшей меры наказания. На ней настояли другие. Спустя несколько месяцев, рассказывая о разногласиях «тройки» (Рыков, Томский, Бухарин) со Сталиным, Бухарин хвастливо отмечал, что когда Генсек предложил не расстреливать подсудимых по Шахтинскому делу, то «мы голоснули против этого предложения» и добились расстрела...

Конечно, наивные «обвинения» в отношении нетерпимости Сталина к «интеллигенции» не более чем один из клеветнических штампов, придуманных самими «интеллигентами». Сталину не было никакого резона восстанавливать против советской власти технических специалистов, он никогда не призывал к борьбе против этого слоя. Наоборот. Еще на XV съезде партии, говоря о «недовольстве среди известных слоев интеллигенции», он подчеркивал, что «было бы ошибочно думать, что весь служилый элемент, вся интеллигенция переживает состояние недовольства (курсив мой. – К. Р.), состояние ропота или брожения против Советской власти». Он отметил роль технической интеллигенции в крупнейших стройках страны, таких как «Волховстрой, Днепрострой, Свирьстрой, Туркестанская дорога, Волго-Дон, целый ряд новых гигантов заводов». Прекрасно понимая психологические мотивы, которые двигали настоящими специалистами, он указывал, что для них «это есть не только вопрос о куске хлеба, это есть вместе с тем дело чести, дело творчества, естественно сближающее их с рабочим классом, с Советской властью».

Впрочем, нелепо даже предполагать, что, рассчитывая индустриализировать страну, Сталин хотел обойтись без специалистов и якобы «решив» уничтожить техническую интеллигенцию, «инициировал» Шахтинское дело. Он был великолепно информирован и глубоко знал подоплеку этого дела, и видел главных виновников вредительства не в исполнителях, а в организаторах. Он говорил: «мы имеем здесь дело с экономической интервенцией западноевропейских антисоветских капиталистических организаций в дела нашей промышленности».

В резком контрасте с наивными утверждениями о «нелюбви» Сталина к «спецам» является и то, что в начальный период индустриализации он приглашал множество специалистов непосредственно из-за рубежа. Он платил им немалые деньги. И, хотя это было дорогое удовольствие, он не мог этого не делать. Но, используя опыт и знания дореволюционной и зарубежной технической интеллигенции, он, пожалуй, как никто другой остро понимал, что страна не могла развиваться без новых собственных подготовленных специалистов.

Указывая на то, что «мы должны быть готовы к тому, что международный капитал будет нам устраивать и впредь все и всякие пакости, все равно, будет ли это шахтинское дело или что-нибудь другое, подобное ему», он не призывал к охоте на ведьм. Из шахтинских событий Сталин делал другие практические выводы.

И прежде всего он обратил внимание на фактическую отстраненность директоров предприятий – коммунистов, из-за своей некомпетентности, от контроля за производством. Но его заключение было оптимистичным: «Говорят, что невозможно коммунистам, особенно же рабочим коммунистам-хозяйственникам, овладеть химическими формулами и вообще техническими знаниями. Это неверно, товарищи. Нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять трудящиеся, большевики».

Из этой фразы, ставшей крылатой, обычно выбрасывается слово «трудящиеся». Но именно к трудящимся были обращены его слова в докладе «Об итогах июльского пленума». Он говорил: «Урок, вытекающий из шахтинского дела, состоит в том, чтобы ускорить темп образования, создания новой технической интеллигенции из людей рабочего класса, преданных делу социализма и способных руководить технически нашей социалистической промышленностью ».

Человек, взваливший на свои плечи тяжелый груз ответственности за судьбу великой державы, он не мог не столкнуться с потребностью в грамотных, деловых руководителях. В людях, способных в полной мере управлять всеми процессами в хозяйственном и общественном механизме государства.

Поэтому порой он вынужден говорить, казалось бы, об элементарных вещах. «Руководить, – пояснял он, – это еще не значит писать резолюции и рассылать директивы. Руководить – это значит проверять исполнение директив, но и самые директивы, их правильность или их ошибочность с точки зрения живой практической работы».

Для осуществления его грандиозных планов Сталину катастрофически не хватало грамотных, высококвалифицированных специалистов, свободных от зазнайства, самоуверенности, пустопорожней болтовни и самолюбования. Ему были не нужны болтуны, способные только мечтать или рассуждать о светлом будущем. Он нуждался в людях, умеющих приближать его. Именно такие люди приехали 1 июня в Москву на Всесоюзный съезд колхозников.

В это время Сталин взвешивает хлебную проблему, рассматривая ее со всех сторон. Объясняя на июльском 1928 года пленуме ЦК ВКП(б) необходимость создания надежных резервов хлеба, он выделил четыре обстоятельства: «мы не гарантированы от военного нападения»; «мы не гарантированы от осложнений на хлебном рынке»; «мы не гарантированы от неурожая»; «нам абсолютно необходим резерв для экспорта хлеба».

Исходя из этого утверждения, он писал: «нужно постепенно, но систематически и упорно переводить сельское хозяйство на новую техническую базу, на базу крупного производства, подтягивая его к социалистической промышленности. Либо мы эту задачу решим, - и тогда окончательная победа социализма в нашей стране обеспечена, либо мы от нее отойдем, задачи этой не разрешим, – и тогда возврат к капитализму может стать неизбежным».

Но, великий государственный деятель, в своей реальной политике он никогда не сбрасывал со счетов вопросы внешней политики. Он не проявлял близорукости, свойственной недалеким людям. И сама жизнь позже подтвердила всю осмысленную глубину и почти пророческую верность его исторической проницательности.

Выступая в 1928 году на активе Ленинградской организации ВКП(б) с докладом «Об итогах июльского пленума», он говорит об уязвимости страны, о том, что «противоречие между капиталистическим миром и СССР... не ослабевает, а усиливается. Нарастание этого противоречия не может не быть чревато опасностью военной интервенции... Опасность новых империалистических войн и интервенций является основным вопросом современности».

То было суждение опытного политика. Но и сейчас в его окружении не было полного единства. Особенно ярко это проявилось накануне июньского пленума, когда Бухарин попытался заручиться поддержкой членов ЦК, не имевших твердой позиции по вопросу политики в сельском хозяйстве.

На пленуме он выступил с критикой Сталина, и его поддержали Рыков и Томский. Постоянно суетившийся схоласт, впадающий в очередную панику, Бухарин, как всегда, бросился в противоположную сторону от своей предшествовавшей позиции. От утверждений, отстаиваемых год назад. Он доказывал, что в результате ускоренной индустриализации сельское хозяйство страны придет в упадок.

Однако это не смутило Сталина. Он опроверг это утверждение и назвал доводы Бухарина «капитулянтскими ». Для подтверждения своей позиции он привел мысль, высказанную ранее Преображенским, о том, что,' поскольку в России нет колоний, то крестьянство должно уплатить «что-то вроде дани», чтобы обеспечить инвестирование промышленности.

Анализируя уроки «заготовительного кризиса», Сталин указал, что причиной возникших трудностей стал саботаж и антагонизм кулачества. Он отмечал, что это сопротивление вполне естественно, более того, оно подтверждает тезис об обострении классовой борьбы по мере построения социализма. Существует мнение, что, не добившись поддержки своих взглядов и руководствуясь собственной примитивной логикой, Бухарин заподозрил, что Сталин пойдет на сближение с троцкистско-зиновьевской группой и тогда он останется в оппозиции один. Поэтому, поддавшись панике, он решил упредить такой ход.

Может быть, в такой оценке и есть рациональные зерна. Но, скорее всего, зарождению интриги способствовали сами обстоятельства. Дело в том, что еще в июне были восстановлены в партии «покаявшиеся» Зиновьев и Каменев. 9 июля Сокольников послал письмо Каменеву в Калугу, срочно приглашая его в Москву. Раскаявшийся прибыл в столицу, и за день до закрытия пленума, при посредничестве Сокольникова, «любимец партии» 11 июля 1928 года вступил в тайные переговоры с Каменевым. Позже произошли еще две тайные встречи.

Извещенный об этих встречах Троцкий пришел в восторг. Азартный игрок, он решил сделать на Бухарина ставку. В письме «Откровенный разговор с доброжелательным партийцем», написанным 12 сентября для своих сторонников, Троцкий заявил о своей готовности сотрудничать с Рыковым и Бухариным. Разногласия между оппозицией и Бухариным в отношении крестьянства и строительства социализма отошли на второй план.

Двурушническая политика Бухарина подтолкнула его к поспешным и необдуманным шагам. Считается, что, преувеличив возможную «опасность» своей персоне, Бухарин был в отчаянии. Каменев отмечал, что Бухарин «производил впечатление человека, который знает, что «обречен». Ища поддержки Каменева, он заявил, что «Сталин – это Чингисхан и беспринципный интриган, который все подчиняет сохранению своей власти. Сталин знает одно средство – месть и в то же время всаживает нож в спину. Поверьте, что скоро Сталин нас будет резать».

Эти слова свидетельствует о не очень высоком интеллектуальном потенциале Бухарина. И не потому, что употребленное сравнение Сталина с Чингисханом, не имеющее внутренней логики, а сделанное лишь в качестве напоминания его «восточного» происхождения, – не более чем злобный выпад.

Но если, по мнению Бухарина, публично критикующий его позицию Сталин, – «беспринципный интриган», то как назвать тайный сговор людей, собравшихся «точить ножи» за спиной Генерального секретаря? Нет, Бухарин не чувствовал себя обреченным. Наоборот он азартно плел интригу.

Спустя более девяти лет, уже в конце следствия по его делу, 10 декабря 1937 года он признается в письме Сталину: «И если хочешь уж знать, то больше всего меня угнетает один факт, который ты, может быть, и позабыл: однажды, вероятно летом 1928 года, я был у тебя, и ты мне говоришь: знаешь, отчего я с тобой дружу: ты ведь неспособен на интригу? Я говорю: да. А в это время я бегал к Каменеву («первое свидание»). Хочешь верь, хочешь не верь, но этот факт стоит у меня в голове, как какой-то первородный грех для иудея».

Ленин несомненно был прав, указывая в «Письме съезду», что в Бухарине есть «...нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал диалектики)». Но он не понимал и логики, и многих других вещей, которые знал и глубоко понимал Сталин. Сам Бухарин позже объяснял обращение к Каменеву тем, что «политическая линия Сталина» «ведет к гражданской войне». Но очевидно, что не заботы о стране или народе волновали панически трепещущее сердце Бухарина, а собственная судьбишка действительно мелкого интригана и ничтожного политика.

Его волновали личные житейские интересы, далекие от политики. В разговоре с Каменевым он почти неврастенически пророчествовал: «Если страна гибнет, мы гибнем. Если страна выкручивается, Сталин вовремя поворачивает, мы тоже гибнем». В этом рассуждении выражена вся «идейная» философия Бухарина.

Он умышленно патологически драматизировал ситуацию, перетягивая «штрейкбрехеров» на свою сторону. Как банальный сплетник, он нашептывал Каменеву: мол, «Сталин распускает слухи, что имеет вас с Зиновьевым в кармане. Он пробует вас «подкупить» высшим назначением или назначить вас на такие места, чтобы ангажировать... Я просил бы, чтобы вы с Зиновьевым одобрениями Сталина не помогали ему душить нас».

Бухарин врал, и Каменев понимал это. Но ему было приятно слышать угодническую лесть. На этой встрече, рассказывал Каменев, Бухарин говорил: «Было бы гораздо лучше, если бы мы имели сейчас в Политбюро вместо Сталина Зиновьева и Каменева... Разногласия между нами и Сталиным во многом серьезнее всех бывших у нас разногласий».

Рождавшаяся мелкая интрига со временем превратилась в большую лужу, в которой завершатся крушением судьбы ее участников. Позиция Бухарина отражала интересы определенных общественных слоев, но в планируемом перевороте ставка делалась не на класс или социальную прослойку, а на отдельных лиц.

Это был верхушечный заговор. Впрочем, являлись ли шаги «любимца партии» такими уж паническими? Наоборот, похоже, что он был уверен в своей потенции. В разговоре с Каменевым он даже самонадеянно перехлестывал. Он утверждал: «Наши потенциальные силы огромны. Рыков, Томский, Угланов абсолютно наши сторонники. Я пытаюсь оторвать от Сталина других членов Политбюро, но пока получается плохо».

У Бухарина «плохо» получалось не только с заговором. Еще хуже дело обстояло с вербовкой сторонников на роли изменников. «Орджоникидзе не рыцарь, – выносит оценку Бухарин. – Ходил ко мне и ругательски ругал Сталина, а в решающий момент предал. Ворошилов с Калининым изменили в последний момент. Я думаю, что Сталин держит их какими-то особыми цепями. Оргбюро ЦК ВКП(б) наше. Руководители ОГПУ Ягода и Трилиссер – тоже. Андреев тоже за нас».

Вряд ли все названные лица жаждали вступать в конфронтацию со Сталиным, но то, что правые в этот период готовились к решительным действиям, подтверждают другие документы. Поэтому происки Бухарина нельзя сбрасывать со счетов как мелкий эпизод. Хотя сам Бухарин и не обладал крепкими бойцовскими качествами, общий симбиоз «правых» являл собой довольно представительный набор фигур. И именно в это время против Сталина уже стал формироваться заговор.

Член Политбюро с 1922 года и председатель ВЦСПС Михаил Томский имел влияние в профсоюзах и ряде центральных наркоматов, и летом 1928 года на его квартире прошло несколько совещаний лидеров правых. На одно из них был приглашен Ягода. В числе присутствовавших находились секретари комитетов партии Угланов и Котов. Заместитель Председателя ОГПУ поддержал позиции «правых».

Позже, на допросе в апреле 1937 года, Ягода показал: «Помню еще совещание на квартире Рыкова, на котором присутствовали, кроме меня и Рыкова, еще Вася Михайлов, кажется, Нестеров. Я сидел с Рыковым на диване и беседовал о гибельной политике ЦК, особенно в вопросах сельского хозяйства».

Но пока эти тайные встречи и разговоры носили лишь прикидочный характер. Они еще не сложились в целостный заговор. Ягода рассказывал следователю: «Как зампред ОГПУ, я часто встречался с Рыковым сначала на заседаниях, а затем дома у него. ...Личные отношения у меня были также с Бухариным, Томским и Углановым. (Я был тогда членом бюро МК, а Угланов секретарем МК.) Когда правые готовились к выступлению против партии, я имел несколько бесед с Рыковым».

Член Политбюро с апреля 1922 года Алексей Рыков после смерти Ленина был назначен Председателем Совета народных комиссаров. В его руках сосредоточилась вся деятельность правительства. Он активно поддержал Сталина в борьбе против Троцкого, Зиновьева и Каменева, но в 1928 году выступил против свертывания нэпа, форсирования индустриализации и коллективизации.

Переворот «правые» готовили обстоятельно. Собирая силы, Рыков втянул в заговор заместителя начальника ОГПУ. Ягода признавался: «Рыков говорил мне... о том, что, кроме него, Бухарина, Томского, Угланова, на стороне правых вся московская организация, ленинградская организация, профсоюзы, и из этого у меня создалось впечатление, что правые могут победить в борьбе с ЦК. А так как тогда уже ставился вопрос о смене руководства партии и Советской власти, об отстранении Сталина, то ясно было, что правые идут к власти. Именно потому, что правые рисовались мне как реальная сила, я заявил Рыкову, что я с ними».

В рядах заговорщиков были люди и рангом пониже. Прежде всего, среди членов так называемой школы Бухарина, возглавлявших журнал «Большевик», «Ленинградскую правду», Московскую академию, Коммунистическую академию, Институт красной профессуры. Потенциальный взрывчатый материал представляли фигуры, занимавшие посты в ЦКК, Госпланах СССР и РСФСР.

Но козырной картой «правых» являлось руководство московской парторганизации. Ее возглавлял Николай Угланов. Сын крестьянина, работавший до революции приказчиком, а после нее – секретарем союза торгово-промышленных служащих. После революции Угланов участвовал в организации продотрядов и карательных операций на селе и позже сделал быструю партийную карьеру. Член Оргбюро с 1924 года и секретарь ЦК, в 1928 году он стал 1-м секретарем Московского комитета ВКП(б).

«Угланов и его помощники, – писал Стивен Коэн, – (секретарь МК Котов, члены бюро Мороз, Мандельштам, секретари райкомов Рютин и Пеньков. – К. Р.) в бюро Московского комитета ревностно и безоговорочно поддерживали Бухарина, Рыкова и Томского, используя свое положение в столице, обеспечивали организационную базу кампании против сталинской политики. Они договаривались со своими союзниками в правительственных органах, обрабатывали нерешительных и боролись со сталинскими аппаратчиками... Кроме того, в (наркоматах), профсоюзах, центральных партийных органах и учебных заведениях Бухарин, Рыков и Томский взялись за укрепление своего контроля, объединение сторонников и обуздание кампании самокритики...»

Сталин знал об открытых действиях оппозиции, но в это время он еще не был осведомлен о других планах, которые они обсуждали на тайных встречах. Впрочем, он был не из тех людей, которые уступают как открытым, так и скрытым угрозам. Он понимал побудительные мотивы своих противников, и именно на эту крепнущую прослойку новых бюрократов был нацелен направляемый им призыв к партийной самокритике.

Пожалуй, единственным, кто достаточно связно сформулировал альтернативу официальному курсу, стал заместитель наркома финансов Фрумкин. Сторонник «правых», 15 июня он послал в Политбюро письмо.

Сталин ответил на него, не откладывая. Копии ответа он направил членам Политбюро. В нем он опроверг утверждение замнаркома, что вследствие чрезвычайных мер по хлебозаготовкам положение СССР существенно ухудшилось. Он подчеркнул большое значение этих мер. Правда, он согласился с мнением Фрумкина о необходимости поднять цены на хлеб и предложением открыть хлебный рынок.

При этом Сталин указал, что автор письма не предложил ничего нового – все эти установки давно согласованы и претворяются в жизнь. Разница заключалась лишь в предложении воздержаться от раскулачивания, но Сталин расценил это как игнорирование решений XV съезда о «более решительном наступлении на кулака».

Конечно, вопрос о кулаке являлся принципиальным во всей исторической детерминированности проблемы. И, как не без иронии заметили Колпакиди и Прудникова: у Фрумкина были «хорошие идеи», но «у них был один недостаток – они гробили на корню всю политику индустриализации в стране». Впрочем, Сталин не стремился «затягивать гайки» в крестьянском вопросе. Наоборот, уже в августе центральные газеты известили население об объявлении амнистии осужденным в связи с введением «чрезвычайщины».

В это время Сталин даже перестал встречаться с надоевшим ему Бухариным, и тот писал ему длинные письма. И все-таки некое подобие экономической программы у «правой» оппозиции появилось. 30 сентября «Правда» опубликовала бухаринские «Заметки экономиста», содержащие критику сталинского курса. Не называя конкретных имен, автор критиковал решение Высшего экономического совета об увеличении вложений в тяжелую промышленность и предрекал, что такая политика приведет к экономическому хаосу.

На этот программный «теоретический» демарш Политбюро ответило на своем заседании 8 октября. Бухарину объявили выговор за «несогласованную публикацию, расходившуюся с мнением большинства». Однако на этой стадии развития событий «было принято соглашение воздержаться от совместных обвинений».

Было ли это тактическим приемом со стороны Сталина? Конечно. Он знал, что в партийных кругах есть немало недовольных его политикой, но, проводя свою линию, летом 1928 года он пытался притушить споры. Он, стремясь ограничить их распространение узким кругом, не считал возражения серьезными и принципиальными, он не желал тратить время на пустые разборки. «Толочь воду в ступе» было бессмысленно.

Не желая отвлекаться на глупые дискуссии, выступая 19 октября на пленуме МК и МКК, Генсек заявил: «В Политбюро нет у нас ни «правых», ни «левых», ни примиренцев с ними». Однако он не был намерен терпеть политическую демагогию. Если в 1925 году он говорил, что правый уклон не оказывает серьезного влияния на партию, то в изменившихся условиях Сталин отмечал: «Партия за годы борьбы с «левым», троцкистским уклоном научилась многому, и ее уже нелегко провести «левыми» фразами. Что касается правой опасности, которая существовала и раньше и которая теперь выступает более выпукло ввиду усиления мелкобуржуазной стихии в связи с заготовительным кризисом прошлого года, то она, я думаю, не так ясна для известных слоев нашей партии».

Однако на этот раз он не стал оставлять противникам возможности вести свою политику в партийных и государственных кабинетах, пополняя и множа силы. Заручившись санкцией большинства Политбюро, Сталин предпринял шаги по прореживанию политической базы правых. В отставку был отправлен редактор «Ленинградской правды» бухаринец Петр Петровский и смещены со своих должностей члены пресловутой «бухаринской школы», редакторы «Правды» и «Большевика»: Слепков, Астров, Марецкий, Зайцев и Цейтлин. Удар был рассчитанным и результативным.

Коэн пишет, что во время разгрома своих сторонников Бухарин «апатично наблюдал за всеми этими событиями со стороны... Он отправился из Москвы в Кисловодск в начале октября. Он вел себя примерно так же, как Троцкий в 1924 году: сидел на Кавказе, пока громили его союзников и друзей, и не только не оказывал открытого сопротивления, но... даже не сделал ни одного символического жеста, чтобы придать им воодушевления».

Осенью огонь критики против бюрократов обжег и секретаря МК Угланова, выступавшего в роли одного из лидеров «правого» уклона. Угланов не пользовался авторитетом в партийной среде. Но в начале октября он «столкнулся с повальным неповиновением в партийных низах». Он был вынужден заменить своих наиболее активных сторонников – секретарей райкомов Рютина, Пенькова, Яковлева и Кулакова.

На заседании Московского комитета, состоявшемся 18—19 октября, доклад Угланова вместо аплодисментов был встречен отстраненным молчанием, а самого секретаря резко раскритиковали за «терпимое отношение к правому уклону».

И хотя Сталин, выступивший на заседании 19-го числа, категорически отказался «заострять вопрос на лицах, представляющих правый уклон», он впервые поставил его резко в принципиальном смысле: «Правый уклон в коммунизме в условиях советского развития, где капитализм уже свергнут, но еще не вырваны его корни, означает тенденцию, склонность одной части коммунистов, правда, не оформленную и, пожалуй, еще не осознанную, но все же склонность к отходу от генеральной линии нашей партии в сторону буржуазной идеологии».

То, чем грозил партии и стране «правый» уклон, значительно позже продемонстрировала так называемая перестройка, с ее возрождением бухаринского наследия. Превратившись в фарс, она завершилась реставрацией в СССР капитализма и распадом государства, созданного Сталиным. Но в конце 20-х годов Сталин не допустил подобного оборота событий. Он и его сторонники не собирались менять свою линию на индустриализацию страны и не намеревались отступать от социалистического строительства. Время ренегатов еще не пришло.

Сталин определенно и ясно обозначил расхождения с противниками своего курса: «Когда некоторые круги наших коммунистов пытаются тащить партию назад от решений XV съезда, отрицая необходимость наступления на капиталистические элементы деревни; или требуют свертывания нашей индустрии, считая нынешний темп быстрого ее развития гибельным для страны; или отрицают целесообразность ассигновок на колхозы и совхозы, считая их (ассигновки) выброшенными на ветер деньгами; или отрицают целесообразность борьбы с бюрократизмом на базе самокритики, полагая, что самокритика расшатывает наш аппарат; или требуют смягчения внешней торговли и т. д. и т. п., – то это значит, что в рядах нашей партии имеются люди, которые пытаются приспособить, может быть, сами того не замечая, дело нашего социалистического строительства ко вкусам и потребностям «советской» буржуазии».

В современной историографии существует тенденция называть всех репрессированных в тридцатые годы членов партии «старыми большевиками», но нетрудно понять, что формальное членство в партии вовсе не означает целостности мировоззрения. Впрочем, сошлемся на признание члена партии большевиков с 1907 года Генриха Ягоды (Енох Гершенович Иегуда). На допросе 26 апреля 1937 года он говорил следователю: «Всю жизнь я ходил в маске, выдавал себя за непримиримого большевика. На самом деле большевиком, в его действительном понимании, я никогда не был.

Мелкобуржуазное мое происхождение, отсутствие теоретической подготовки – все это с самого начала организации Советской власти создало у меня неверие в окончательную победу дела партии. Но собственного мировоззрения у меня не было, не было и собственной программы.

Преобладали во мне начала карьеристические, а карьеру свою надо было строить исходя из реальной обстановки. «...» Взбираясь по иерархической лестнице, я в 1926 году дошел до зампреда ОГПУ. С этого момента и начинаются мои первые попытки игры на «большой политике»...

Это было после смерти Дзержинского, в период открытой борьбы троцкистов с партией. Я не разделял взглядов и программы троцкистов, но я все же очень внимательно приглядывался к ходу борьбы, заранее определив для себя, что пристану к той стороне, которая победит в этой борьбе. Отсюда та особая линия, которую я проводил в то время в борьбе с троцкизмом».

Конечно, отступая от Сталина, расчетливый Ягода, как и подобные ему люди, не готовился записываться в клуб самоубийц. Их противостояние индустриализации и коллективизации проистекало не из-за заботы о крестьянстве, а потому, что противники Сталина не верили в успех его политики. Ожидаемый ими «большой провал» они связывали с крушением собственных перспектив и карьеры. Сущность именно таких опасений и сформулировал в разговоре с Каменевым Бухарин: «Если страна гибнет, мы гибнем...» Ягода являлся лишь одним из многих, кто искал «особую линию» для своих жизненных планов. Людей, прикрывавшихся революционной терминологией, но склонных рассматривать свое положение как доходное дело.

Сталин понимал эти настроения оппозиции и переводил их в принципиальную плоскость. Новый экономический курс уже был прочно связан с тезисом о строительстве социализма в отдельно взятой стране. Он стал общепринятой линией и получил поддержку в массах. Сталин хорошо осознавал это и крепко держал нити управления. Сталин, выступая 19 ноября на пленуме с речью «Об индустриализации страны и о правом уклоне ВКП(б)», усложнял задачу. Он поставил цель догнать и перегнать капиталистические страны и положить конец «вечному отставанию нашей страны».

Говоря о позиции «правых», он старался не называть Бухарина и его сторонников Рыкова и Томского, которые отмежевались от уклона. Свою критику Генеральный секретарь сосредоточил на позиции Фрумкина. Он даже подчеркивал, что позиция Фрумкина отличается от взглядов Бухарина и, указывая на ошибки Угланова, обвинил его не в правом уклоне, а в «примиренчестве с правым уклоном». Но Сталин не снимал с повестки дня вопрос о существовавшей опасности. Он указал, что в сложившихся условиях борьба с правым уклоном является главным направлением, ибо его победа обусловила бы «разгром нашей партии, развязывание капиталистических элементов, нарастание шансов на реставрацию капитализма... ».

Пожалуй, после ликвидации Советского Союза комментарии к этому сталинскому тезису излишни. И очевидно, что принимаемые им меры были своевременными. На пленуме Угланова сняли с поста первого секретаря МК ВКП(б). Руководителем парторганизации столицы стал Молотов.

Наведение порядка в партийных рядах касалось не только партийных функционеров. В результате чистки в течение нескольких месяцев из партии было исключено 170 тысяч человек. Около 4% было причислено к членам оппозиции, но еще больше (7%) среди исключенных составляли те, кто проник в партию ради привилегий, стремясь к личным выгодам; запятнал себя чванством, проявлением бюрократизма и недостойным поведением.

Чистка обеспечила единство партии, но, что являлось более важным, – она укрепила авторитет партии в массах. Для утверждения своего курса Сталин не ограничился кадровыми и организационными мерами. Он подошел к вопросу основательно. В октябре руководством страны была завершена разработка 1-го пятилетнего (1928-1932 гг.) плана развития народного хозяйства страны. И это вызвало новые трения в Политбюро.

Из Кисловодска Бухарин вернулся в Москву к ноябрьским праздникам и, включившись в обсуждение контрольных цифр развития народного хозяйства, стал настаивать на снижении заданий по индустриализации. Бухарин, Рыков и Томский устроили сумбурную перепалку с членами Политбюро и в качестве аргумента давления начали угрожать отставкой со своих должностей. Правда, в конечном итоге они согласились с намеченными показателями, но выдвинули условие о прекращении борьбы с правым уклоном.

Летом 1928 года замыслы Сталина стали получать реальное воплощение. В августе состоялся пуск Балахнинского целлюлозно-бумажного комбината, 1 октября – завершено строительство нефтепровода Грозный – Туапсе, 4 ноября был пущен электрозавод в Москве. В ноябре в совхозе им. Шевченко Одесской области была организована первая в стране машинно-тракторная станция (МТС). Это были лишь первые элементы целостной промышленной концепции.

Идея создания в короткий срок мощного индустриального общества вдохновляла советских людей. Страна превращалась в великую стройку. Закладывались фундаменты предприятий, будущих гигантов промышленности, вступали в действие новые электростанции. В массах уже поднималась волна энтузиазма и росла вера в возможность достижения крепкого и надежного будущего, усиливающая доверие к Сталину.

Троцкий не замедлил отреагировать на события в стране и партии. Высланный в Алма-Ату, он поселился с семьей и охраной в отдельном особняке. Здесь же разместились его личная библиотека и секретный архив. Не прекращавший оппозиционной деятельности, теперь Лейба Бронштейн ушел в нее с головой. Только с апреля, за семь месяцев, он отправил из ссылки 550 телеграмм и более 800 писем, получив в ответ около тысячи писем и 700 телеграмм.

Что двигало им? Идеи? Тщеславие? Или прав русский писатель А.И. Куприн, оказавшийся за рубежом и давший яркую характеристику Троцкому?

Еще в январе 1920 года в газете «Новая русская жизнь» Куприн писал: «...весь этот человек состоит исключительно из неутомимой злобы и что он всегда горит ничем неугасимой жаждой крови. Может быть, в нем есть и кое-какие другие душевные качества: властолюбие, гордость, сладострастие и еще что-нибудь, но все они захлестнуты, подавлены, потоплены клокочущей лавой органической, бешеной злобы.

– Таким человек не может родиться, – подумал я тогда. – Это какая-то тяжкая, глубокая, исключительная, неизлечимая болезнь».

Как бы то ни было, но Троцкий не ограничился антиправительственной пропагандой внутри страны. 21 октября 1928 года он отправил за границу обращение к коммунистам всех стран с призывом бороться с планами Сталина. Его директивное письмо, опубликованное в газете ренегата Маслова, перепечатанное газетой «Руль» и другими белогвардейскими изданиями, призывало: организовывать стачки, срывать кампанию коллективных договоров, укреплять силы, противостоящие руководству страны.

Это было не ложкой дегтя и даже не ушатом грязи. Директива Троцкого становилось прямым призывом готовить кадры для возможности новой гражданской войны. Узнав о ней, в конце 1928 года в аналитической записке «Докатились» Сталин без обиняков и со всей определенностью поставил вопрос о принципиально ином отношении к троцкистам, чем к ним относились до XV съезда партии. Чаша терпения переполнилась. Он заявил, что своим открытым выступлением 7 ноября 1927 года «троцкистская организация показала, что она порывает не только с партийностью, но и с советским режимом».

Перечислив ряд антипартийных и антисоветских действий, включавших захват государственного помещения для собрания (МВТУ), организацию подпольных типографий и т. п., он констатировал: «В течение 1928 года троцкисты завершили свое превращение из подпольной антипартийной группы в подпольную антисоветскую организацию».

Впрочем, Троцкий позже даже не скрывал того, что в это время он вел активную подрывную работу всей семьей. Давая характеристику помогавшему ему сыну – Льву Седову, носившему фамилию жены Троцкого, – он писал: «Его [Л. Седова] работа в Алма-Ате в течение этого года была поистине беспримерной. Мы называли его нашим министром иностранных дел, министром полиции и министром связи. Выполняя все эти функции, он должен был опираться на нелегальный аппарат».

Конечно, Сталин не мог не отреагировать на эту «беспримерную» нелегальную антисоветскую деятельность семьи. Примечательно, что он прекратил ее в день 5-й годовщины с момента смерти В.И. Ленина. 21 января 1929 года некоронованный лидер оппозиции Троцкий был выслан из Советского Союза в Турцию.

И только совсем недавно стало известно о перехваченном шифрованном письме, направленном Троцкому накануне высылки из СССР. В нем некий Абрам из Нью-Йорка писал: «Правительство названной вами страны гарантирует вам визу и неприкосновенность лишь в случае передачи захваченной вами власти в известные вам руки. Материальная сторона совершенно обеспечена».

Партийный псевдоним Абрам принадлежал Мартину Аберну, члену коммунистической лиги Америки, настоящее имя Марк Абрамович. В Четвертом (троцкистском) Интернационале он, естественно, будет отвечать за финансы.

Далее в шифровке говорилось: «Переписка признана недопустимой. Указанный вами проект вашего возглавления активной борьбы с Кенто будет, конечно, принят, хотя пока встречает сомнение – не переоцениваете ли вы своей популярности и его бездарности ». Кенто – уличный герой старого Тифлиса, родственный парижскому Гаврошу; так Троцкий и его сторонники называли Сталина.

Но кому и какую власть должен был уступить Троцкий, лишившийся уже всех официальных постов? И кто мог усомниться в дееспособности Лейбы Бронштейна в качестве альтернативы советскому вождю?

Вразумительного ответа на эти вопросы нет. Можно лишь предполагать, что говорить с ним таким тоном могли либо руководители тайной масонской ложи, либо представители крупного бизнеса, оплачивающие политическую карьеру своего агента. Но в любом случае это были люди одной с Троцким национальности.

Символично и то, что из Одессы «патриарха бюрократов» вывозил пароход «Ильич». Прибыв в Константинополь, он поселился на Принцевых островах. И уже в феврале в интервью немецкому писателю Эмилю Людвигу на вопрос: «Когда вы рассчитываете выступить снова открыто?» – Троцкий ответил: «Когда появится благоприятный случай извне. Может быть, война или новая европейская интервенция, тогда слабость правительства явится стимулирующим средством».

Не может быть сомнений в том, что Троцкого не интересовала судьба Советского Союза и его народа. Его не заботили перспективы страны и ее будущее, но теперь после идейного и политического поражения он уже не мог остановиться. Разъедавшие его тщеславие, жажда самоутверждения и злоба, словно раковые метастазы захватили его мозг, и, подогреваемый надеждами на месть, он был готов на все, чтобы уничтожить Сталина.

Сделать это было возможно тремя способами: либо взорвать СССР изнутри, либо натравить на него внешних врагов, но самым простым было убить Сталина. Троцкий не пренебрег ни одной из этих возможностей. Уинстон Черчилль пишет: «Троцкий... стремился мобилизовать всех подонков Европы для борьбы с русской армией». Но начинал он с подонков внутри страны и, как показывает ретроспектива событий, он немало преуспел в этом деле.

И все-таки может показаться непонятным: почему Сталин выпустил своего основного противника за границу? Почему не прислушался к совету М. Ольминского, предостерегавшего его от намерений «утопить щуку в реке»?

Безусловно, принимая такое решение, Сталин не мог не учитывать реакции внешнего мира. В случае осуждения лидера оппозиции Запад, несомненно, обвинил бы его в «недемократичности» политики и прочих грехах. Пожалуй, важно обратить внимание на другое: какими бы мотивами ни руководствовался Сталин, – он не боялся Троцкого. По существу он поступил так, как действует человек, выгоняя из квартиры назойливую муху.

Однако, покидая страну, Троцкий успел хлопнул дверью. Словно прощальный привет от него «Коле Балаболкину», 20 января 1929 года вышла в свет подпольная троцкистская брошюра с записью беседы Бухарина с Каменевым. Публикация показала, что еще полгода назад Бухарин начал договариваться о совместных действиях с троцкистами. Практически это выглядело так, что за спиной руководства партии, скрывая свои намерения, лукавый двурушник вступил в сговор с ее противниками.

Поэтому открывшееся 30 января объединенное заседание Политбюро ЦК и ЦКК ВКП(б), продолжавшееся до 9 февраля, было посвящено разбору этих «переговоров». Уличенный в нравственной нечистоплотности и двурушничестве, лидер «правых» уклонистов судорожно пытался сохранить хотя бы остатки самолюбия и сразу перешел в наступление.

Уже в первый день, 30 января, Бухарин и его сторонники огласили декларацию. В ней они обвинили Сталина в проведении гибельной политики индустриализации на базе «военно-феодальной эксплуатации крестьянства», разложении Коминтерна и потворстве бюрократии.

Сталин выступил на заседании в последний день. Проявляя добрую волю, 9 февраля он предложил Бухарину очередной компромисс. Он мог состояться на следующих условиях: признание Бухариным ошибкой переговоров с Каменевым. Признание того, что утверждения от 30 января «сделаны сгоряча, в пылу полемики» и отказ от них; признание необходимости дружной работы в Политбюро. Отказ от отставки с постов в «Правде» и Коминтерне. Отказ от заявления 30 января.

Однако «Коля Балоболкин» не принял спасительной соломинки, протянутой Сталиным. Но это не было проявлением «мужества». Напротив, его поза сравнима с отчаянным жестом мошенника, после громкого разоблачения судорожно пытающегося сохранить хотя бы остатки внешней респектабельности. Бухарину было о чем задуматься. Ставшая предметом гласности его неосмотрительная откровенность в разговоре с Каменевым на деле обернулась не меньшим предательством своих сторонников, чем «октябрьская» (1917 года) выходка Каменева и Зиновьева.

Вольно или невольно, но фактически Бухарин выдал поименно главных соучастников противостояния и их планы. По существу, сам того не желая, он оказал Сталину услугу, предупредив, откуда нужно ждать очередной удар, и лишь отказ Бухарина принять предложенные ему условия заставил расставить точки над «i».

«Мы слишком либеральничаем с бухаринцами, – вынужден был признать Сталин, – слишком терпимы к ним...». Он пояснил, что терпимое отношение к Бухарину и его сторонникам объяснялось незнанием об их сговоре с оппозицией: «Могли ли мы знать... что в архиве Каменева имеется некая «запись», из которой ясно, что мы имеем внутри ЦК особую группу со своей платформой, пытающуюся сблокироваться с троцкистами против партии?.. Не пришло ли время положить конец этому либерализму?».

Признав переговоры Бухарина с Каменевым как «фракционный шаг, рассчитанный на организацию блока с целью изменения партийного курса и смены руководящих органов партии», Политбюро и Президиум ЦКК решили вынести вопрос на пленум ЦК.

Разглашение троцкистами информации о переговорах Бухарина с Каменевым заставило отмываться многих. В том числе и руководство ОГПУ. В заявлении начальника ОГПУ Менжинского, его заместителя Ягоды и начальника Иностранного отдела ОГПУ – политической разведки Трилиссера от 6 февраля 1929 года, направленном Сталину и в копии председателю ЦИК Орджоникидзе, указывалось:

«В контрреволюционной троцкистской листовке, содержащей запись июльских разговоров т. Бухарина с т. Каменевым и Сокольниковым о смене Политбюро, о ревизии партийной линии и пр., имеются два места, посвященные ОГПУ:

1. На вопрос т. Каменева: каковы же наши силы? Бухарин, перечисляя их, якобы сказал: «Ягода и Трилиссер с нами и далее. 2. «не говори со мной по телефону – подслушивают. За мной ходит ГПУ, и у тебя стоит ГПУ».

Оба эти утверждения, которые взаимно исключают друг друга, вздорная клевета на т. Бухарина или на нас. Независимо от того, говорил или нет что-нибудь подобное т. Бухарин, считаем необходимым эту клевету категорически опровергнуть перед лицом партии».

Однако это не было клеветой. И спустя 8 лет уже не «перед лицом партии», а перед следователем Ягода признается, что принадлежал к правым и еще с 1928 года снабжал «секретными материалами ОГПУ» Рыкова и Бухарина. Он признает, что секретные материалы передавал Бухарину и Трилиссер. 26 апреля 1937 года, рассказывая об одной из встреч с председателем Совета народных комиссаров Рыковым в его кабинете, Ягода говорил:

– Я сказал Рыкову следующее: я с вами, я за вас, но в силу того, что я занимаю положение зампреда ОГПУ, открыто выступать на вашей стороне я не могу и не буду. О том, что я с вами, пусть никто не знает, а я всем возможным с моей стороны, со стороны ОГПУ помогу вам в вашей борьбе против ЦК.«...» Про себя я соображал: «А вдруг правые не победят».

На пленуме, прошедшем 16-23 апреля 1929 года, Сталин выступил с большой и обстоятельной речью «Группа Бухарина и правый уклон в нашей партии». Впервые за прошедший год он открыто рассказал о возникших в Политбюро разногласиях и, хотя резко критиковал Томского и Рыкова, основной упор своей критики он сосредоточил на Бухарине.

Свое вступление Сталин начал со своеобразной преамбулы. Она стала его реакцией на «личный момент в речах некоторых товарищей из группы Бухарина». Дело в том, что, защищаясь, Бухарин на пленуме прочел несколько писем из своей переписки со Сталиным. Из них, заметил Генеральный секретарь, «видно, что мы, вчера еще личные друзья, теперь расходимся с ним в политике. Те же нотки сквозили в речах Угланова и Томского».

Сталин так прокомментировал этот момент: «Я думаю, что все эти сетования и вопли не стоят ломаного гроша. У нас не семейный кружок, не артель личных друзей, а политическая партия рабочего класса. Нельзя допускать, чтобы интересы личной дружбы ставились выше интересов дела. ...Мы все служим рабочему классу, и если интересы личной дружбы расходятся с интересами революции, то личная дружба должна быть отложена на второй план.

. ..Эти товарищи хотят, видимо, намеками и экивоками прикрыть политическую основу наших разногласий. Они хотят политику подменить политиканством. «...» Но этот фокус не пройдет у них».

Этот доклад Сталина стал одним из лучших его политических выступлений. Прежде всего он развенчал сложившийся миф о репутации Бухарина как ведущего теоретика марксизма. Процитировав отрывок из статьи Бухарина, в которой тот критикует Ленина, – уже после смерти, — Сталин указал на неверные трактовки ленинского учения.

Он подчеркнул, что Бухарин «нагромоздил целую кучу ошибок по вопросам партийной теории и политики». К ним докладчик отнес: «ошибки по линии Коминтерна, ошибки по вопросам классовой борьбы, о крестьянстве, о нэпе, о новых формах смычки». «Шести ошибкам» Бухарина он посвятил особые разделы доклада, завершив их разделом «Бухарин как теоретик».

Собирая аргументы в логический ряд, он проиллюстрировал правильность ленинского утверждения, что Бухарин – «теоретик без диалектики», теоретик-схоластик». К одной из основных бухаринских ошибок он отнес создание теории о мирном врастании капиталистов в социализм. Основой этой теории стало утверждение Бухарина о том, что при создании социалистического хозяйства «кулацкие кооперативные гнезда будут... врастать в эту же систему».

Сталин пояснял, что «теоретической основой... политической слепоты и растерянности» Бухарина является «неправильный, немарксистский подход... к вопросу о классовой борьбе в нашей стране». В доктрине социализма, говорил он, нет альтернатив: «либо Марксова теория борьбы классов, – либо теория врастания капиталистов в социализм, либо непримиримая противоположность классовых интересов, – либо теория гармонии классовых интересов».

Он завершил разбор выводом: «Вот вам прекрасный пример гипертрофированной претенциозности полуграмотного теоретика».

Пытавшийся встать в красивую позу, в действительности Бухарин был слабым и безвольным человеком. Основной чертой характера было паникерство, похоже, он никогда не мог избавиться от гнетущего, подсознательного страха. Это выражалось в его поведении и поступках – интриганство, неустойчивость, дерганость, суетливость, стремление примкнуть к кому-то более сильному, – в этом и состоял Бухарин как личность.

Как великолепный психолог, Сталин не мог не знать этих качеств своего оппонента. И, говоря о тактических шатаниях лидера правых, докладчик напоминал: «Бухарин в период Брестского мира при Ленине, оставшись в меньшинстве по вопросу о мире, бегал к левым эсерам, к врагам нашей партии, вел с ними закулисные переговоры, пытался заключить с ними блок против Ленина и ЦК. О чем он сговаривался тогда с левыми эсерами, – нам это, к сожалению, еще неизвестно. Но нам известно, что левые эсеры намеревались тогда арестовать Ленина и произвести антисоветский переворот».

Впрочем, невысокого мнения о Бухарине были и сами «правые». Рютин так отозвался о нем: «Бухарин... как политический вождь ниже всякой критики... слабохарактерный, быстро впадающий в прострацию, не способный на длительную борьбу с серьезным врагом. Легко впадающий в панику, не умеющий руководить массами и сам нуждающийся в руководстве».

Объясняя разницу между позицией уклонистов и курсом, выбранным партией, Сталин лучше самого Бухарина сформулировал основные положения его «теории»:

«1. «Нормализация» рынка, допущение свободной игры цен на рынке и повышение цен на хлеб, не останавливаясь перед тем, что это может привести к вздорожанию промтоваров, сырья, хлеба... 4. В случае недостачи хлеба - ввоз хлеба миллионов на 100 рублей. 5. А если валюты не хватит на то, чтобы покрыть ввоз хлеба и ввоз оборудования для промышленности, то надо сократить ввоз оборудования, а значит, и темп развития нашей индустрии... Вывод: ключом реконструкции сельского хозяйства является развитие индивидуального крестьянского хозяйства».

Этому вялотекущему процессу скольжения по течению, на авось, как повезет – практически капитулянтскому замыслу – Сталин противопоставил революционный «план партии»: 1. «Мы перевооружаем промышленность... 2. Мы начинаем серьезно перевооружать сельское хозяйство... 3. Для этого надо расширять строительство колхозов и совхозов, массовое применение контрактации и машинно-тракторных станций как средства установления производственной смычки между индустрией и сельским хозяйством. 4. Признать допустимость временных чрезвычайных мер, подкрепленных общественной поддержкой середняцко-бедняцких масс как одно из средств сломить сопротивление кулачества и взять у него максимально хлебные излишки, необходимые для того, чтобы обойтись без импорта хлеба и сохранить валюту для развития индустрии».

Причем он не требовал немедленного уничтожения частного сектора. Наоборот, он говорил: «5. Индивидуальное бедняцко-середняцкое хозяйство играет и будет еще играть преобладающую роль в деле снабжения страны продовольствием и сырьем». Но его «надо дополнить... развитием колхозов и совхозов, массовой контрактацией, усиленным развитием машинно-тракторных станций для того, чтобы облегчить вытеснение капиталистических элементов из сельского хозяйства и постепенный перевод индивидуальных крестьянских хозяйств... на рельсы коллективного труда».

То был план вывода деревни на социалистический путь развития. И Сталин заключил: «6. Но чтобы добиться всего этого, необходимо прежде всего усилить развитие индустрии, металлургии, химии, машиностроения, тракторных заводов, сельскохозяйственных машин и т. д. Без этого невозможно разрешение зерновой проблемы, так же как невозможна реконструкция сельского хозяйства. Вывод: ключом реконструкции сельского хозяйства является быстрый темп развития нашей индустрии».

Логика Сталина была неопровержимой, и именно те, кто, по утверждению Бухарина, занимал либо сочувствующую ему, либо колеблющуюся позицию – Андреев, Ворошилов, Киров, Куйбышев, Орджонк кидзе, Рудзутак – решительно осудили «правых».

Резолюция пленума «по внутрипартийным делам» признала платформу правого уклона «знаменем, под которым группировались все идейные противники и классовые враги Советского государства». Казалось бы, что Сталин должен был торжествовать и добить поверженных уклонистов, но он снова проявил терпимость. «Некоторые товарищи, – сказал он, – настаивают на немедленном исключении Бухарина и Томского из Политбюро ЦК. Я не согласен с этими товарищами. По-моему, можно обойтись в настоящее время без такой крайней меры».

Вместе с тем он счел целесообразным отстранить уклонистов от руководства массовыми организациями. Он предложил освободить Бухарина и Томского от занимаемых ими постов. И вскоре Бухарина лишили должности ответственного редактора «Правды » и вывели из ИККИ, а Томского лишили поста председателя ВЦСПС. Однако Рыков остался председателем Совета народных комиссаров.

Глава 3.

Коллективизация

...СССР из страны мелкокрестьянской превратился в страну самого крупного земледелия.

Из резолюции пленума 1933 г.

Сталин упорно и последовательно вел государственный корабль по выбранному курсу. В день завершения пленума, на котором были разгромлены Бухарин и его сторонники, 23 апреля 1929 года - начала свою работу XVI Всесоюзная конференция ВКП(б), принявшая постановление «О пятилетнем плане развития народного хозяйства».

Этот план предусматривал выделение 19,5 миллиарда рублей на капитальное строительство в промышленности – в 4 раза больше, чем за предыдущие пять лет. Рост валовой продукции всей промышленности предусматривался в 2,8 раза, а выпуск средств производства намечалось увеличить в 3,3 раза; машиностроение – в 3,5 раза. Программа ускоренного развития страны могла быть решена лишь за счет быстрого роста производительности труда. Теперь сталинская программа начала реализовываться в полном объеме. Она получила всенародную поддержку, и прошедший в конце 1928 и начале 1929 года Всесоюзный смотр производственных совещаний, в котором приняла участие половина рабочих страны, показал возросший энтузиазм масс.

В государстве, отказавшемся от принципов наживы и жажды стяжательства, необходимы были новые стимулы, способные служить ориентирами для мировоззренческой ориентации общества. Великий организатор и тонкий психолог, Сталин хорошо знал побудительные мотивы, которые двигали делами и поступками людей.

Он учитывал ту важную роль, которую в человеческом обществе играло стремление личности к самовыражению, к творчеству, к положительной оценке собственной деятельности со стороны окружающих. Придавая большое значение психологической, поддержке развернутого им строительства, Сталин в полной мере использовал присущий каждому человеку дух состязательности и желания выделиться из общей массы.

То была комплексная программа, на долгие годы превратившаяся во вдохновляющее трудовое соревнование. Новое прозвучало 5 марта 1929 года, когда в «Правде» было опубликовано обращение ленинградских рабочих ко всем предприятиям СССР с призывом организации социалистического соревнования. 9 мая ЦК ВКП(б) опубликовал постановление «О социалистическом соревновании фабрик и заводов». 22 мая в «Правде» появилась статья Сталина «Соревнование и трудовой подъем масс» – предисловие к книге Микулиной «Соревнование масс».

Шло время великих строек. Однако, включая в курс на индустриализацию «трудовой энтузиазм» и «пафос строительства», культивируя чувство коллективизма и выдвижение талантов из недр народа, Сталин отчетливо понимал, что создание современной промышленности невозможно без использования технического опыта передовых мировых стран.

Еще зимой, 29 января 1929 года, на встрече с приехавшим в Москву американским бизнесменом Кэмпбеллом Сталин говорил собеседнику: «Каждый период в национальном развитии имеет свой пафос. В России мы имеем теперь пафос строительства... Этим объясняется, что мы переживаем теперь строительную горячку». В эти годы, воспользовавшись вспыхнувшим в мире финансовым кризисом, Сталин осуществил крупные закупки в Америке дешевого промышленного оборудования. Для их монтажа в страну приезжали первоклассные американские инженеры, участвовавшие в строительстве советских заводов.

Организационные меры по подъему промышленности должны были способствовать и укреплению сельского хозяйства. Если в 1927/1928 году промышленность дала 1,3 тысячи тракторов, то в 1929/1930-м намечалось выпустить 9,1 тысячи. Конечно, для страны с огромным крестьянским полем такого количества тракторов было недостаточно.

И 5 июня Совет труда и обороны принял важное постановление об организации машинно-тракторных станций (МТС). В сложившихся условиях это стало блестящим решением в комплексной механизации сельскохозяйственных работ. Впоследствии оно позволяло сосредотачивать на полях максимальное количество имеющейся техники, но, что самое важное, – это обеспечивало квалифицированный ремонт и содержание машинно-тракторного парка.

Первоначально предполагалось в первые пять лет коллективизировать 5-6 миллионов крестьянских хозяйств, и к концу пятилетки должны были еще сохраниться 19-20 миллионов единоличных крестьянских дворов.

Но жизнь диктовала свои условия. Хотя в 1929 году были введены обязательства по сдаче зерна для отдельных деревень, однако уже к середине лета становилось ясно, что при существовавших объемах сельскохозяйственного производства промышленность не получит необходимого сырья, а город продовольствия. Несмотря на повышение закупочных цен на зерно, увеличение промышленных товаров деревне, уменьшение экспорта хлеба – заготовительные организации столкнулись с теми же трудностями, что и в предшествовавшем году.

Поэтому 5 августа ВЦИК и СНК РСФСР ужесточены «чрезвычайные меры» по изъятию хлеба. Постановлением от 28 июня сельским Советам разрешили накладывать на кулаков, отказывающихся продавать излишки хлеба государству, штраф в размере пятикратной стоимости подлежащих сдаче продуктов. В случае неуплаты штрафа имущество кулаков конфисковалось, и они подлежали выселению.

Если в 1928 году по 107-й статье было осуждено менее 10 тысяч человек, то в 1929 году только в Поволжье судили 17 тысяч, а на Украине – 33 тысячи участников саботажа. Изъятие 3,5 миллиона тонн хлеба у кулаков обеспечило выполнение плана по заготовкам к 20 декабря. Жесткие меры дали результаты.

Наряду с этими мерами еще 12 августа отдел сельского хозяйства ЦК ВКП(б) провел совещание, приняв решение об ускорении коллективизации. К осени число крестьянских хозяйств, вошедших в колхозы, увеличилось вдвое – до 1,9 миллиона. К концу года уровень коллективизации поднялся с 3,9% в начале года до 7,6%. Это создавало почву для оптимистических прогнозов.

К началу октября в 25 районах страны 80% земли было обобществлено, объединив более половины всех крестьянских хозяйств. На Северном Кавказе, Среднем и Нижнем Поволжье, Украине в колхозы вступило от 8,5 до 19 процентов крестьянских хозяйств, что дало полное выполнение всего плана коллективизации в масштабах страны.

Конечно, в этот переломный год Сталин занимался не одними вопросами сельскохозяйственной революции. В первых числах июля к нему были приглашены члены Реввоенсовета Красной Армии. Соображения о техническом перевооружении армии докладывал нарком Ворошилов, и казалось, что расчеты были проведены со знанием дела и учетом большой перспективы.

В состоявшемся после доклада обсуждении красной нитью проходила мысль о том, что армия не должна уступать по численности вероятным противникам на главном театре войны, а по воздушному флоту, артиллерии и танкам, по технике превосходить их.

В ходе совещания Сталин обратил внимание военных профессионалов на существенную деталь, оставшуюся вне поля этих планов. В книге «Пройденный путь» маршал Советского Союза С.М. Буденный пишет: «Сталин задал вопрос: «Готова ли армия принять ожидавшееся поступление в большом количестве новой военной техники?»

Он трезво оценивал проблему и обращал внимание на малограмотность крестьян, составлявших основной контингент армии, но речь шла не только о том, чтобы в короткий срок овладеть новой техникой. Он пояснял: «Русские крестьяне непосредственно не сталкивались с машинами на протяжении всей истории русского государства. Машина будет ломать не только старую экономику, но и психику людей. «...» Подумайте вот над чем. С техникой меняется тактика и оперативное искусство. Надо заново переучивать всю армию». Это касалось военных всех рангов, от командиров отделении до высшего командного звена. И, как показала впоследствии война, это были не праздные вопросы.

После совещания у Сталина 15 июля ЦК принял постановление «О состоянии обороны СССР». Перед промышленностью ставилась задача в течение двух лет создать опытные образцы артиллерийских орудий, крупнокалиберных пулеметов, химического оружия, всех современных типов танков и бронемашин и обеспечить их внедрение в войсках

Летом он отправился в отпуск. Эта его поездка на юг неожиданно изменила планы экипажа крейсера «Червона Украина». «Однажды, – вспоминал будущий адмирал флота Советского Союза Н.Г. Кузнецов, –намеченный поход в море на стрельбы и учения отменили. Моряков крейсера одетых по форме № 1 во все белое с головы до ног, построили на палубе. В глубине Южной бухты показался большой штабной катер. Когда он приблизился, мы увидели на нем RB. Сталина и Г.К. Орджоникидзе. Их сопровождали В.М. Орлов и Г.С. Окунев. Едва гости вступили на крейсер, он снялся с бочки и, быстро развернувшись, лег на Инкерманские створы».

После обсуждения деловых вопросов вечером гости собрались на мостике. Море лениво перекатывало волны, и ветер доносил до нагретых солнцем за день конструкций боевого корабля приятную прохладу. Сталин и Орджоникидзе были одеты в серые кителя. Прислонившись к обвесу мостика, нарком промышленности о чем-то рассказывал живо и темпераментно жестикулируя. Сталин, слушая говорившего с грузинским акцентом собеседника, часто набивал трубку.

Вечером на палубе он смотрел концерт самодеятельности, беседовал с командирами и матросами и, делая запись 26 июля в корабельном журнале, отметил: «Замечательные люди, смелые и культурные товарищи, готовые на все ради нашего общего дела...» Гости сошли на берег, когда крейсер бросил якорь на Сочинском рейде. Это посещение моряков не было проявлением праздного любопытства; уже вскоре оно отозвалось строительством нового флота.

Осенью в армейской иерархии произошел, казалось бы, незначительный эпизод. 16 сентября нарком по военным и морским делам Ворошилов направил шифровку в Сочи: «Сталину. Телеграфируй твое мнение о кандидате на пост Начпура. Лично выдвигаю кандидатуры – Якира или Гамарника. Кое-кто называет фамилии Постышева и Картвелишвили. Вопрос необходимо разрешить скорее, так как создается нехорошее впечатление ввиду отсутствия заместителя Бубнову».

Речь шла о назначении нового начальника Политического управления РККА вместо сына русского купца А.С. Бубнова, перешедшего на пост наркома просвещения. Обратим внимание, что и командующий войсками Украинского военного округа Иона Якир, и первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии Ян Гамарник (настоящее имя – Яков Пудикович), были земляками. То есть никакой дискриминации по национальному признаку к армейским кадрам со стороны руководства страны не было.

Ответ пришел на следующий день: «Можно назначить либо Якира, либо Гамарника. Остальные не подходят. Сталин». В результате этого обмена мнениями с октября 1929 года по май 1937 года Политуправление Красной Армии возглавлял Гамарник. Именно он руководил всеми последовавшими кадровыми чистками армии, освобождая ее от военных специалистов, служивших в «старой армии»; от оппозиционеров и прочих неблагонадежных элементов.

Начавшаяся в стране коллективизация была грандиозной акцией уже потому, что она затрагивала 120 миллионов человек деревенского населения, из которых количество причисленных позже к кулачеству насчитывало лишь 381 тысячу семей. И естественно, что это количество богатеев, составлявшее лишь 0,31% жителей деревни, не могло удовлетворить потребности страны в товарном хлебе.

Причем так было всегда. Советский экономист В.С Немчинов убедительно показал, что даже в прославляемом благоденствии России в 1913 году крестьяне продавали всего лишь 14,7 процента производимого хлеба, а остальные 85,3 процента потребляли сами. Крестьянское хозяйство поставляло на рынок менее 400 кг хлеба, что составляло 540 граммов в день для двух едоков, то есть лишь в 2,16 раза больше блокадной ленинградской нормы.

Конечно, начиная коллективизацию, Сталин осознавал те трудности, которые встретятся на пути коренного преобразовании деревни. Но, приступая к аграрной реформе, он не стремился к насилию. Ему это не было нужно. Однако он не имел альтернативы и видел главное: без переустройства аграрного сектора социалистического государства не построить. То, что он отважился на этот решительный шаг, стало потребностью самого времени. Никакая другая проблема не стояла для страны так остро, как превращение сельского хозяйства в одну из современных отраслей государства с плановой экономикой. Сталин как никто другой осознавал эту истину.

7 ноября в статье «Год Великого перелома» он объявил: «Речь идет о коренном переломе в развитии нашего земледелия от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию». Начало великой революции в деревне было положено, и своевременность ее проведения убедительно подтвердила война.

Определяя цели преобразования деревни, Сталин подчеркивает: «нам удалось повернуть основные массы крестьянства в целом ряде районов от старого капиталистического пути развития, от которого выигрывает лишь кучка богатеев-капиталистов, а громадное большинство крестьян вынуждено разоряться и прозябать в нищете, к новому социалистическому пути, который вытесняет богатеев-капиталистов, а середняков и бедноту перевооружает по-новому вооружает новыми орудиями, вооружает тракторами и сельскохозяйственными машинами, для того чтобы дать им выбраться из нищеты и кулацкой кабалы на широкий путь товарищеской, коллективной обработки земли».

Одновременно это была борьба с косностью, которая выражалась не столько в желании жить по старинке, сколько в неспособности крестьянина расстаться с представлением о частнособственническом праве владения землей. В первую очередь это касалось зажиточной части крестьян, жившей за счет эксплуатации остального сельского населения. И уже вскоре стало совершенно очевидно, что осуществить безболезненно коллективизацию деревни, без изъятия кулаков, как антагонистической группы общества, будет невозможно.

Итоги первого года пятилетки были подведены на пленуме ЦК ВКП(б), прошедшем с 10 по 17 ноября. Центральный комитет сделал вывод, что «дело построения социализма в стране пролетарской диктатуры может быть проведено в исторически минимальные сроки», но основное внимание он уделил коллективизации. Пленум одобрил достигнутые результаты и высказался за дальнейшее ее ускорение. Было принято решение о форсировании подготовки кадров для деревни: «организаторов, агрономов, землеустроителей, техников, финансово-счетных работников».

На пленуме Бухарин, Рыков и Томский обратились с покаянным письмом, признав курс партии правильным. Таким образом, формально принципиальных противников проводимым реформам не было далее в лице лидеров правых.

Не может быть сомнения в том, что одной из составляющих, заставивших Сталина осуществить коллективизацию, являлись внешние политические факторы. Он никогда не забывал о наличии внешней угрозы. На пленуме ЦК Сталин подчеркивал: «Мы имеем чрезвычайно отсталую технику промышленности». В то же время, говорил он, «мы имеем вокруг себя целый ряд капиталистических стран, обладающих гораздо более развитой и современной промышленной техникой... Там техника не только идет, но прямо бежит вперед, перегоняя старые формы промышленной техники».

Он обращает внимание на эту особенность развития передовых капиталистических стран, стремясь аргументировать свою мысль: «Для того чтобы добиться окончательной победы социализма в нашей стране, нужно еще догнать и перегнать эти страны также в техническом отношении. Либо мы этого добьемся, либо нас затрут».

Нелепое по существу и клеветническое по содержанию «обвинение», что Сталин якобы не подготовил страну к войне, вброшенное в сознание обывателя пропагандой шестидесятых годов, не имело под собой ни исторических, ни фактических оснований. Это рассуждения невежд.

Вся деятельность Сталина уже с конца 20-х годов являлась подготовкой к защите государства. Говоря о создании современной промышленности, он подчеркивает, что это важно не только с точки зрения построения социализма, – это важно также «с точки зрения отстаивания независимости нашей страны в обстановке капиталистического окружения. Невозможно отстоять независимость нашей страны, не имея достаточной базы для обороны».

Он знал, о чем говорит. Состояние Красной Армии в эти годы выглядело далеко не блестяще. Особенно в области военной техники и вооружения. В это время армия практически не имела танков. Только в 1927 году на ленинградском заводе «Большевик» началось серийное производство легкого танка сопровождения пехоты «Т-18».

Главным энтузиастом танкостроения выступил В.К. Триандофилов. Бывший штабс-капитан царской армии, в годы Гражданской войны он командовал полком и бригадой. В 1928 году его назначили заместителем начальника штаба РКК. Уже после совещания по перевооружению армии, прошедшего летом в кабинете Сталина, 18 июля 1929 года Реввоенсовет СССР принял разработанный Триандофиловым документ: «Система танко-, тракторо-, авто- и броне- вооружения РККА».

Зимой Сталин снова вернулся к военным вопросам. 5 декабря Политбюро приняло постановление «О выполнении танкостроительной программы». Оно обуславливало необходимость организации производства брони, стали и моторов для танкостроения. Но, поскольку опыта в этом деле не было, постановление обязывало: «Командировать за границу авторитетную комиссию из представителей ВСНХ и Наркомвоенмора и возложить на них: а) выбор и закупку типов и образцов танков, б) выяснение возможностей получения техпомощи и конструкторов».

Отправившаяся за границу комиссия закупила у американского конструктора Кристи колесно-гусеничный танк «М-1931». Правда, из политических соображений американская сторона продала танк как «трактор» – без башни и вооружения, но начало было положено. Изучив и скопировав узловые части машины американского конструктора, советские инженеры запустили в серию быстроходный колесно-гусеничный танк «БТ». Танки этой серии производили на Харьковском паровозостроительном заводе им. Коминтерна. Позже подвеска Кристи стала конструкторским элементом всех советских танков, включая и знаменитый «Т-34».

Это обращение к мировому опыту стало одной из составных частей военно-технической политики Сталина. Он трезво взвешивал возможности советских конструкторов, и хорошо понимал ценность и значимость информации о современных достижениях в области военной техники и вооружения. В это же время на основе образца британской машины «Виккерс» советская танковая промышленность освоила производство легкого танка «Т-26».

Проявленная им предусмотрительность позволила в 1932 году произвести три тысячи танков, а в 1935 году армия получила уже семь с половиной тысяч боевых машин. Впоследствии, практически до начала войны, Сталин регулярно закупал лучшие образцы техники за границей, в том числе в Германии: станки и прессы, паровозы и мотоциклы, танки и самолеты.

Некоторые историки чуть ли не со злорадством указывают, что первые образцы бронетанковой техники, произведенной промышленностью в начале тридцатых годов, «устарели еще до начала войны. Отчасти это так, но не умеющие снять «очки-велосипед» исследователи, видимо, не способны понять элементарную истину: того, что выпуск такой техники не был «разбазариванием денег», как легкомысленно утверждает Военно-исторический журнал (2001. №11).

Такая точка зрения невежественна. В результате выпуска этой техники училась не только армия. Более важным являлось то, что в процессе ее изготовления шло становление самой промышленности, овладение ею практическим опытом производства. Ученые, конструкторы, инженеры, технологи, руководители предприятий, мастера и квалифицированные рабочие учились танко- и самолетостроению.

Без такой реальной учебы создать к большой войне современную промышленность было невозможно. Без нее страна никогда не обрела бы мощь, сокрушившую Германию вместе со всем ее европейским промышленным потенциалом.

И это еще не все. Реальное производство военной техники влекло за собой необходимость организации целого комплекса отраслей народного хозяйства: горнодобывающей, металлургической, нефтяной, химической, приборостроительной и многих других, без чего страна не смогла бы в будущем вести реальную войну. Впрочем, именно эти танки и самолеты разгромили японцев на Хасане и Халхин-Голе, взломали линию Маннергейма и советизировали часть Польши и Румынии.

Задачи, которые осуществлял Сталин, являлись предельно актуальными, и при их решении золотой счет шел далее не за человеческие головы, он оплачивал право на существование всего населения страны.

Но вернемся к коллективизации. Советская историография хрущевских времен до примитивизма просто объясняла ее сложности. Суть полудетского лепета историков сводилась к тому, что, мол, Сталин форсировал коллективизацию, а затем, чтобы снять с себя ответственность за ее «перегибы», написал статью «Головокружение от успехов». Кто совершил эти перегибы? – осталось вне обложек учебников.

Конечно, все обстояло не столь банально. Великая крестьянская революция сверху, грозившая перерасти в гражданскую войну, совершалась не стихийно. У нее были свои маршалы и генералы, свои офицеры и рядовые, свои штабы и планы. Дело не было пущено на самотек. Помимо всесоюзного Наркомата земледелия, образованного 12 июля 1929 года, 5 декабря был создан штаб – Комиссия по коллективизации. В нее вошли Каминский, Клименко, Рыскулов, Яковлев и другие. На местах вопросами коллективизации занимались Андреев в Северо-Кавказском крае, Бауман в Московской области, Варейкис в Центрально-Черноземной области, Косиор на Украине, Хатаевич в Средне-Волжском крае, Шеболдаев в Нижне-Волжском крае, Эйхе в Сибири.

Для руководства процессом коллективизации был создан Народный комиссариат земледелия, который возглавил Яковлев. Яков Аркадьевич, имевший, естественно, настоящую фамилию Эпштейн, был сыном учителя. Он учился в Петроградском политехническом институте, который не окончил. С 1926 года он являлся заместителем наркома Рабоче-крестьянской инспекции. Но его назначению на пост наркома земледелия способствовало то, что еще с 1923 года он был редактором «Крестьянской газеты» и «Бедноты» и поэтому был в курсе проблем деревни. Именно он задавал тон в практике и методах осуществления коллективизации.

Нет, реформирование сельского хозяйства не шло «без руля и без ветрил». Оно не было пущено на самотек. Однако революционное преобразование деревни, означавшее не только изменение права собственности, но и ломку психологических понятий, взглядов людей, не могло не встретить противоборства. Сопротивление политике коллективизации в первую очередь проявили люди, владевшие достаточным количеством земли, но обладавшие лишь примитивными средствами ее обработки.

В деревне, имевшей возможность повысить производительность труда, они эксплуатировали односельчан, но еще большую выгоду они получали, отпуская им голодной весной зерно в долг, под процент. Под возврат, с грабительской прибылью, от нового урожая. Говоря современным сленгом, в этом и заключался их бизнес. Однако производство хлеба от этой ростовщической деятельности в стране не увеличивалось.

Эти деревенские «капиталисты» и составляли основной слой кулачества. К ним примыкали менее зажиточные жители деревни, называемые «середняками». В процессе коллективизации и тем, и другим было что терять. И не желавшие расстаться с почти врожденной страстью к собственности, они воспротивились начавшимся преобразованиям.

Мотивы и философия этих людей очевидны – они не хотели отдавать того, что считали принадлежащим им по праву. За этой психологией стояла тысячелетняя философия семейного происхождения эгоизма и частной организации общества. Крестьянин, охотно отнявший землю у помещика, не хотел отдавать ее в коллективное пользование.

Все доводы и пропаганда, все аргументы и убеждения в пользу переустройства уклада жизни деревни для этой категории населения были бесполезны, хотя бы потому, что в основной своей массе деревня была неграмотна и руководствовалась почти животной логикой инстинктов.

Следует подчеркнуть, что кулаки поднимались против коллективизации не потому, что их стали самих вовлекать в колхозы или раскулачивать. Кулак почувствовал, что уже само создание колхозов уничтожит базу для его экономического существования. Дальнейшее ведение хозяйства на эксплуатации односельчан становилось невозможным. Социализация деревни выбивала у кулака почву из-под ног. Имущий «класс» крестьянства лишался условий эксплуатации чужого труда и возможности диктовать свою волю как городу, так и самой деревне.

В принципе это состояние тлевшего противостояния между городом и деревней не заканчивалось после завершения Гражданской войны. Сам нэп являлся лишь формой перемирия между сторонниками и противниками социализма.

Сталин имел основания заявить, что «партия не отделяет вытеснения капиталистических элементов деревни «...» от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества, от политики ограничения капиталистических элементов деревни». Ситуация осложнялась еще и тем, что политическая база партии в деревне была слабой. К 1 июля 1929 года на 25 миллионов крестьянских дворов приходилось менее 340 тысяч коммунистов; в некоторых местах на 3-4 сельсовета была одна партячейка.

Правда, после XV съезда партии для укрепления кадров в деревню было отправлено около 11 тысяч партийных и советских работников. А после ноябрьского пленума 1929 года руководителями колхозов и МТС ушло еще 27 тысяч коммунистов в качестве председателей колхозов – так называемые двадцатипятитысячники – это те Давыдовы из «Поднятой целины». Позже, весной 1930 года, для работы в деревне было временно мобилизовано еще 75 тысяч рабочих-партийцев.

Конечно, в массе энтузиастов коллективизации находились разные люди. Среди них были и имевшие опыт Гражданской войны партийцы, не склонные к уговорам при выполнении поставленной задачи, и вдохновленная идеей крестьянская молодежь, спешившая «восстановить справедливость», и просто горлопаны, стремившиеся возвыситься на волне раскулачивания.

И все же это было время великого пафоса революции. Когда преданность идее становилась выше родственных связей и товарищеских привязанностей. Когда высшим проявлением геройства было сознание, что «я честно погиб за рабочих».

Но может ли быть осуждаем убежденческий поступок пионера Павлика Морозова, выступившего против подкулачника отца, прятавшего с кулаками хлеб, кстати, являвшегося председателем сельсовета? То был альтруистический порыв ребенка. И никакие «адвокаты» не оправдают мерзкого преступления убийцы-деда, сгубившего двух внуков, даже не из крестьянской жадности, а из тупой подлой мести. Из алчного эгоизма, преступившего не только божью заповедь «не убий», но и грань человечности.

В годы перестройки юродствующие над смертью этого крестьянского Гавроша демократы-интеллигенты щедро дали индульгенцию деду-кулаку – убийце внука-пионера и его брата. Но дал ли ее Бог?

Конечно, молодежь, не обремененная психологией отцов, иначе восприняла грядущие перемены. Она встречала их не так, как старшие носители деревенских традиций, которые не могли допустить даже в мыслях, что их радикально настроенные дети и внуки могут лучше стариков понять перспективы будущего.

Имевший жизненный опыт и знавший психологию людей Сталин видел причины конфликта «отцов и детей» деревни. Еще б апреля 1925 года на заседании оргбюро он заметил: «Крестьянин нередко относится к комсомольцу несерьезно, насмешливо. Происходит это потому, что крестьянин считает его оторванным от хозяйства, невеждой, лодырем».

Он прекрасно понимал философию деревенского мужика и осуждал вульгарные представления о крестьянстве. Он объяснял, что «крестьянин больше всего верит тому, кто сам ведет хозяйство и знает более или менее толк в хозяйстве. Вот почему я думаю, что центром нашей деятельности в деревне должна служить работа по созданию актива из самих крестьян, откуда партия могла бы черпать новые силы». Симптоматично, что Сталин не считал необходимым и отправку в деревню неподготовленных 25-тысячников, спешно сколоченных в «рабочие бригады».

Примечательно и то, что не он стал призывать к радикальным мерам по отношению к кулаку. Одним из первых их потребовал не кто иной, как бывший «радетель крестьян » Николай Иванович Бухарин, более известный в партии, как Коля Балаболкин. Отбросив прежние воззрения и лозунг «Обогащайтесь!», «любимец партии» быстро развернулся по ветру. Еще в октябре 1927 года Бухарин заявил: «Теперь вместе с середняком и опираясь на бедноту, на возросшие хозяйственные и политические силы нашего Союза и партии, можно и нужно перейти к более форсированному наступлению на капиталистические элементы, в первую очередь на кулачество».

Впрочем, Бухарин не просто повернул свой флюгер. Он заявил, что с кулаком «нужно разговаривать языком свинца». В статье «Великая реконструкция», появившейся 19 февраля 1930 года в «Правде», Бухарин написал: «Мы переживаем... крутой перелом с чрезвычайным обострением классовой борьбы... повсюду началось продвижение пролетарских отрядов. Но наиболее отчаянная борьба идет именно в деревне. Здесь быстро и победоносно развивается антикулацкая революция». Таким образом, даже те деятели партии, которых обвиняли в «кулацком уклоне», поддержали «антикулацкую революцию».

В отличие от Бухарина Сталин никогда не допускал таких кровожадных призывов, но он понимал, что начатая работа должна быть доведена до конца. На конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 года в речи «К вопросам аграрной политики в СССР » Сталин отметил: «Мы перешли от политики ограничения эксплуататорских тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса».

Он назвал коллективизацию вторым этапом Октябрьской революции в деревне. Первым была конфискация помещичьих земель. Речь не шла об уничтожении людей. Он пояснял, что наступление на кулачество означает «сломить кулачество и ликвидировать его как класс (курсив мой. – К. Р.). Вне этих целей наступление есть декламация, царапанье, пустозвонство – все, что угодно, только не настоящее большевистское наступление».

Нетрудно понять, что, выступая против кулака, Сталин защищал как интересы города, так и интересы беднейшего крестьянства, составлявшего подавляющую часть жителей деревни. Сама потребность времени обуславливала необходимость трансформации крестьянской политики, проводимой им ранее. Поясняя, почему раньше он осуждал планы раскулачивания, Сталин указывал, что прежняя политика «ограничения эксплуататорских тенденций кулачества» была в тот период правильной, ибо «пять или три года назад предпринять такое наступление на кулачество... было бы опаснейшим авантюризмом».

Но теперь, когда время пришло, он не намеревался растягивать начатую реформу на десятилетия. Для этого у него не было возможности. Однако не предлагая спешить, он сразу не оставлял лазеек для реставрации кулачества. В изменившихся условиях, пояснял он, «наступать на кулачество – это значит подготовиться к делу (курсив мой. – К. Р.), но ударить так, чтобы оно не могло больше подняться на ноги ». Решающим фактором в проведении коллективизации он назвал руководство рабочего класса и объяснил высокие темпы коллективизации тем, «что дело взяли в свои руки передовые рабочие нашей страны ».

Хотя успехи коллективизации были налицо, но ее высокий темп конкурировал с достаточно высоким уровнем противостояния. По мере роста колхозов деревня от экономического саботажа стала переходить к открытым мятежам. В январе 1930 года было зарегистрировано 346 массовых выступлений с участием 125 тысяч человек. На Средней Волге в 1930 году произошло 718 групповых протестов против коллективизации, волнения наблюдались на Украине, в Армении, Карачаевской и Чеченской автономных областях. Но наиболее напряженная обстановка сложилась в Средней Азии, где басмачи не прекращали своих действий с начала Гражданской войны, а на Северном Кавказе вооруженные банды имели не только конные группы, но и артиллерию.

Обозленный кулак взялся за обрез и стал мстить как колхозам, так и их колхозникам. Только в Российской Федерации в 1929 году было совершено 30 тысяч поджогов колхозного имущества. Лишь в сентябре – октябре в Ленинградской области произошло свыше 100 террористических актов; в Средне-Волжском крае – 353, в Центрально-Черноземной области с июня по ноябрь 794, в том числе 44 убийства.

На Украине создалась организация, готовившая выступление в 32 селах под лозунгами: «Ни одного фунта хлеба Советской власти», «Все поезда с хлебом – под откос». В декабре 1929 года крупное восстание произошло в Красноярском округе, в результате чего был захвачен ряд населенных пунктов – Советы разгромлены, активисты зверски убиты. В Кабардино-Балкарской и Чеченской автономных областях вооруженные банды царили почти повсеместно.

Безусловно, что эту откровенно террористическую борьбу можно было пресечь только радикальной мерой. Она не могла не повлечь за собой и массовой высылки кулаков, но, как уже говорилось, ход коллективизации не был пущен на самотек.

И все-таки основная масса сельских жителей хотя и настороженно, но доброжелательно встретила коллективизацию хозяйства. Запись в колхозы шла добровольно; и если бы деревня действительно воспротивилась коллективизации, то ее не остановили бы никакие репрессии.

Задача, вставшая перед Сталиным, была сложной и всеобъемлющей, грандиозной. Мир еще не имел опыта подобного реформирования. Коллективизацию необходимо было осуществить на территории СССР, состоявшей из весьма крупных административных единиц: Украинской ССР, Казахской ССР, Северо-Кавказского края, Сибирского края, Нижне-Волжского края, Средне-Волжского края, Центрально-Черноземной области и Московской области. Каждый из этих регионов по площади занимаемой территории и количеству населения превышал размеры многих европейских государств.

В центре этим процессом руководили опытные партийные функционеры, такие, как Я.А. Яковлев (Эпштейн), Г.Н. Каминский, украинец И.Е. Клименко. Во главе его на местах стояли поляк Станислав Косиор (Украина), Шая Голощекин (Казахстан), Мендель Хатаевич (Средняя Волга), русский Борис Шеболдаев (Нижняя Волга), русский Андрей Андреев (Северный Кавказ), литовец Юозас Варейкис (Черноземный центр), латыш Карл Бауман (Московская область), латыш Роберт Эйхе (Сибирь). Это те главные лица, которых Сталин позже обвинит в «головокружении от успехов».

Конечно, к тем, более полувековой давности событиям нельзя подходить с современными мерками. Их своеобразие заключалось в особенностях психологии людей того времени, как ставших объектом коллективизационной реформы, так и представлявших ряды ее исполнителей. Непримиримость и радикализм были обоюдными, поскольку по обе стороны крестьянских баррикад стояли малограмотные, но убежденные в своей правоте люди.

На дестабилизацию обстановки в значительной степени влияло то, что активно сопротивлявшиеся коллективизации кулаки распространяли в деревнях слухи и сплетни: будто бы в колхозах все будет общее; даже жены, которых «станут отпускать во временное пользование по талонам или карточкам. Спать колхозники будут под общими одеялами ».

Все эти измышления, превращающиеся в антиколхозную пропаганду, вызывали озлобление и множили ряды недовольных. Как бы подтверждая эти пугающие нелепости и провоцируя население деревни к сопротивлению, на местах обобществление часто доводили до абсурда, изымая у вступавших в колхоз все – вплоть до кур и мелкой живности. Но присутствовала и еще одна особенность, которая замалчивалась советскими историками. В числе организаторов и участников коллективизации было много коммунистов и комсомольцев – евреев, испытывающих почти врожденную ненависть к христианской религии.

Воспользовавшись случаем, как и в начале 20-х годов, они спешили нанести новый удар по Русской православной церкви. Люди некоренной национальности страны, они видели в церкви опору для сопротивлявшейся коллективизации деревни и, по их мнению, ниспровержение религии должно было идеологически разоружить сельских жителей. В деревнях закрывались церкви, сбивались кресты, снимались колокола и сжигались иконы.

И, как показали последующие политические судебные процессы, часто оппозиция умышленно провоцировала этот радикализм, стремясь вызвать недовольство крестьян властью, она надеялась таким способом «снять» руководство страны.

О том, что в эти бурные, почти неистовые годы Сталину было весьма непросто проводить свою политику, свидетельствует история, казалось бы далекая от проблем коллективизации. Именно в то время, когда в стране, раздираемой классовыми, национальными и религиозными противоречиями, шла борьба за организацию колхозов, в столице велась другая схватка.

Еще с 5 апреля по 12 мая 1928 года газета «Комсомольская правда» опубликовала серию из семи (!) острых, обличительных статей, призывавших к разгрому «головановщины». В них шла речь о главном дирижере Большого театра (ГАБТа), с 1925 года профессоре Московской консерватории, Николае Семеновиче Голованове. Выдающегося русского музыканта газета обвинила в антисемитизме и антисоветчине.

Начало кампании положило заявление дирижера ГАБТа А.М. Пазовского, направленное им в местком театра 24 марта 1928 года. В нем Пазовский сообщал: «В воскресенье 19-го сего месяца после прослушивания новой оперы С.Н. Василенко на либретто «Сын солнца», соч. Гальперина, дирижер ГАБТа гр. Голованов, говоря о прослушанной опере... высказал удивление, зачем, мол, композитор С.Н. Василенко «пишет музыку на либретто этого пархатого жида».

Хотя при разборе этого заявления Василенко и другие участники прослушивания категорически отвергли утверждение Пазовского – обвинения в антисемитизме отклонил и сам Голованов, – тем не менее 18 апреля местком передал материалы расследования в прокуратуру.

В защиту Голованова выступили десятки деятелей искусства. Среди подписавших письмо о прекращении преследования режиссера были К. Станиславский, М. Ипполитов-Иванов, В. Качалов, И. Москвин, М. Чехов. 11 апреля организационно-репертуарная комиссия ГАБТа решила: «Считать кампанию, поднятую против Голованова, ничем не оправданной травлей».

Однако «творческая интеллигенция» не прекратила нападок на талантливого дирижера. 25 декабря 1928 г. «Комсомольская правда» разразилась очередной истеричной публикацией по адресу русского музыканта. И 10 января 1929 года вопрос о Голованове рассматривался на заседании Политбюро.

В решении было записано: «а) считать, что возобновившаяся кампания травли и бойкота Голованова... не оправдывается обстоятельствами дела и неправильна, б) предложить «Комсомольской правде», всем другим органам советской печати («Правда», «Известия», «Рабочая Москва», «Рабочая газета» и др.) не допускать впредь подобной кампании».

Однако даже после этого постановления, почти год спустя, Сталин вновь вынужден был вернуться к этому вопросу. 15 декабря 1929 года Политбюро снова рассматривало материал «О Голованове». В решении записали: «Поручить комиссии в составе тт. Кагановича, Бубнова, Шкирятова рассмотреть вопрос на основе мнений в Политбюро».

5 января 1930 года Секретариат ЦК, рассмотрев выводы комиссии Кагановича, постановил:

1. «Констатировать, что постановление правительства о прекращении травли и бойкота Голованова не выполнено (нападки на Голованова продолжались со стороны части слушателей консерватории, а также имело место проявление неправильного бойкотского отношения к Голованову со стороны культотдела МОПС).

2. Указать Раскольникову и Пшебышевскому на то, что они не приняли никаких мер к проведению в жизнь постановления правительства.

3. Обязать Наркомпрос принять все необходимые меры к обеспечению элементарной обстановки в консерватории, Софиле и т.п.».

В результате организованной травли, продолжавшейся более двух лет, выдающийся музыкант и дирижер был вынужден уйти из Большого театра. Сохранилось свидетельство: разговаривая с Головановым по телефону, Сталин предложил ему продолжить работу. Все еще ощущавший себя несправедливо обиженным, дирижер пытался отказаться. «Я плохо себя чувствую, – сказал он. – Это слишком для меня большая нагрузка». И вождь понимающе возразил: «Николай Семенович, я тоже сейчас болею, да работаю. Прошу вас поработать. Становитесь за пульт и делайте классику классикой».

Сталин восстановил права талантливого русского человека, которого целенаправленно и методично травила «творческая» интеллигенция. Политбюро трижды рассматривало этот вопрос. И сегодня даже трудно представить, что какая-то мафия, окопавшаяся в учреждениях столицы, могла методично, экстремистски противостоять позиции ЦК. Но таковы были атмосфера и нравы того времени.

Могло ли проще обстоять дело со значительно более сложным крестьянским вопросом? Жесткие методы коллективизации вызвали поток жалоб. В правительство посыпались письма, в которых высказывалось возмущение по поводу практики проведения политики раскулачивания. Однако на предостережения ЦК руководство республиканских, областных и районных центров реагировало пренебрежительно, доказывая правильность своих действий. С мест в Москву поступали победные рапорты.

Так, Б.П. Шеболдаев из Нижне-Волжского края сообщал: «Работа в крае протекает без всяких осложнений, при большом подъеме батрацко-бедняцких масс». Руководивший коллективизацией в Черноземном центре литовец Юозас Варейкис писал в «Правде»: «Раскулачивание идет при активном участии бедноты... Беднота большими группами ходит вместе с комиссиями и отбирает скот и имущество. По ночам по своей инициативе (курсив мой. – К. Р.) сторожат на дорогах при выезде из селения и задерживают убегающих кулаков».

В конце 1929 года в высших эшелонах преобладала уверенность, что коллективизация развивается успешно Регулируя этот процесс, 5 января 1930 года ЦК ВКП(б) принял постановление «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». 21 января 1930 года в «Правде» и «Красной Звезде» появилась статья Сталина «К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса».

Нельзя сказать, что эти темпы были чрезмерно завышены. В соответствии с постановлением коллективизацию на Северном Кавказе, Нижней и Средней Волге намечалось осуществить не позднее весны 1931 года, но в других районах ее намечалось завершить лишь осенью 1931 и даже весной 1932 года.

Однако темпы коллективизации продолжали нарастать вне зависимости от этого постановления. Если к концу 1929 года ее уровень составлял 7,6%, то к 20 января 1930 года он достиг 21,6%. Особенно высокие темпы коллективизации к концу января обеспечили: Косиор – 25% хозяйств на Украине, Хатаевич – 41% на Средней Волге, Шеболдаев – 67% на Нижней Волге.

Примечательно, что инициаторами волнений в деревне часто становились представительницы «слабого пола». Как отмечают А. Колпакиди и Е. Прудникова, 17 января 1930 года Острогожский окружком сообщал в обком Центрально-Черноземной области о «мятеже» женщин двух деревень: «Со сторон партийных представителей в связи с этим выступлением женщин были допущены невыдержанность и грубость (стрельба вверх, грубые ругательства и т. п.), которые могли вызвать восстание».

Кстати, крестьянок даже можно понять. Как указывалось выше, противники коллективизации уверяли, что «бабы» в колхозе будут общими. Впрочем, если крестьянин, возможно, мог бы расстаться ради новой жизни с «бабой», то поступиться живностью ему было тяжелее. Даже позитивно настроенные по отношению к колхозам крестьяне при записи в общее хозяйство не стали сдавать свой скот.

Крестьянин, особенно середняк, часто шел в колхоз, как в партизаны, – «как тот мужик, что перед походом Наполеона поджигал собственный дом», – и уничтожал все, даже птицу. Только в январе – феврале 1930 года было забито 14 миллионов голов крупного рогатого скота.

Тайный забой скота начался летом 1929 года. В последующие месяцы он приобрел немыслимый размах, достигая порой катастрофических размеров. Д. Бофф пишет: «Крестьянин стал набивать утробу мясом. Он резал коров, телят, свиней, лошадей – все».

Особенно организованное сопротивление возникало на окраинах. Из Карачаевской автономной области сообщали: «Прокурору республики. Копия Сталину. Микоян-Шахар объявлен на осадном положении. Весь Карачай охвачен восстанием... Военные действия продолжаются. «...» Облисполком и обком бездействуют. Прокуратура и суд закрыты. Ждем срочных указаний». В Казахстане отряды басмачей достигали нескольких тысяч человек – оружие получали из-за границы. Отряд Саметова к середине марта составлял 2-3 тысячи членов.

От протестов кулацкая деревня перешла к активному террору. Только на Украине в марте 1930 года был зарегистрирован 521 теракт, в Центрально-Черноземной области – 192, в том числе 25 убийств. В Западной Сибири за 9 месяцев 1930 года произошло более 1000 терактов, в числе которых 624 убийств и покушений, на Урале в январе – марте 260 терактов.

Весьма часто причиной волнений становилось не раскулачивание, а антирелигиозные акции местных властей. Они закрывали церкви и медресе, сбивали кресты и снимали с женщин чадру. То был результат «творчества» местных руководителей. Но Сталин начинал коллективизацию не для борьбы с религией и национальными предрассудками, и превращать коллективизацию в гражданскую войну в его планы не входило.

Он не намеревался загонять крестьян в колхозы силой. То, что процесс принял радикальный характер и превращался в политику волюнтаристских перегибов, не считавшуюся с объективными условиями, определялось психологией и мировоззрением партийных функционеров на местах. Это был результат практически неограниченной власти местных руководителей регионов, и ход коллективизации во многом зависел от их произвольных решений.

И решающим аргументом, заставившим его резко осадить ретивых коллективизаторов, стали конкретные события. 20 января 1930 года бюро Средне-Волжского крайкома ВКП(б) издало постановление «Об изъятии и выселении контрреволюционных элементов и кулачества в деревне».

Это постановление обязывало руководителей районов «немедленно провести по всему краю массовую операцию по изъятию из деревни активных контрреволюционных антисоветских и террористических элементов в количестве 3000 человек. Указанную операцию закончить к 5 февраля; ...приступить к подготовке выселения кулацко-белогвардейских элементов вместе с семьями... с 5 по 15 февраля... до 10 тысяч хозяйств».

Для реализации постановления крайкома был создан штаб во главе с секретарем крайкома Хатаевичем. В него вошли председатель крайисполкома, крайпрокурор и представитель реввоенсовета Приволжского военного округа. Подобные штабы формировались в округах и районах края.

Однако Хатаевичу этих мер показалось недостаточно. И через восемь дней, 29 января, было решено «довести общее количество арестованных до 5 тыс. вместо ранее намеченных 3 тыс. человек, а выселенных семей – до 15 тыс. (против 10 тыс.)». При этом требовалось: «работа по изъятию путем ареста кулацких контрреволюционных элементов должна быть развернута во всех районах и округах вне зависимости от темпа коллективизации...».

Обратим внимание, что в новой директиве М.М. Хатаевич обязал партийных руководителей возглавить «движение в деревне за снятие колоколов и закрытие церквей (курсив мой. – К. Р.)».

Казалось бы, какое дело секретарю крайкома, создающему колхозы, до религии, но в том и проявлялся «революционный» экстремизм людей, подобных Хатаевичу. Они не ограничивались хозяйственными и политическими задачами сельскохозяйственной реформы. Впрочем, Хатаевичу и этого показалось мало.

На следующий день, 30 января, краевой штаб решил всю работу по изъятию кулацкого актива закончить к 3 (!) февраля, а «тройке» при ГПУ было дано указание «с 4 февраля приступить к рассмотрению дел наиболее злостных элементов, приговоры вынести и реализовать (т.е. расстрелять) не позднее 10 февраля».

В новой директиве предписывалось: «1) Немедленно провести по всему краю массовую операцию по изъятию из деревни активных контрреволюционных антисоветских и террористических элементов в количестве 3000 человек. Указанную операцию закончить к 5 февраля.

2) Одновременно приступить к подготовке проведения массового выселения кулацко-белогвардейских элементов вместе с семьями, проведя эту операцию с 5 по 15 февраля.

3) Считать необходимым провести выселение кулацких хозяйств вместе с семьями в количестве до 10 000 хозяйств».

Судьба автора приведенных документов Менделя Марковича Хатаевича, сына торговца из Гомеля, типична для своего времени. Зубной техник по профессии, в конце Гражданской войны он стал начальником политотдела одной из дивизий Тухачевского на Западном фронте.

Это было началом его партийной карьеры; с июля 1921 года он секретарь Одесского губкома, а с 1925 года – Татарского обкома ВКП(б). Коллективизацию он возглавил на посту секретаря Средне-Волжского крайкома. Примечательно, что 9 июля 1937 года Хатаевич был арестован. 27 октября он приговорен к смертной казни за участие в контрреволюционной террористической организации и необоснованно реабилитирован в 1956 году.

Но важно не это. Именно появление директивы Хатаевича обусловило то, что в этот же день, 30 января, Сталин послал всем крайкомам и обкомам ВКП(б) зерновых районов свою резкую директиву.

В ней он указывал: «С мест получаются сведения, говорящие о том, что организации в ряде районов бросили дело коллективизации и сосредоточили свои усилия на раскулачивании. ЦК разъясняет, что такая политика в корне неправильна. ЦК указывает, что политика партии состоит не в голом раскулачивании, а в развитии колхозного движения, результатом и частью которого является раскулачивание.

ЦК требует, чтобы раскулачивание не проводилось вне связи с ростом колхозного движения, чтобы центр тяжести был перенесен на строительство новых колхозов, опирающееся на действительное массовое движение бедноты и середняков. ЦК напоминает, что такая установка обеспечивает правильное проведение политики партии».

Это звучало почти как окрик. Как удар кулаком по столу. Очевидно, что Генеральный секретарь решительно возражал против превращения раскулачивания в самоцель. Когда 31 января в Москве стало известно о жестком характере развивающихся событий и планах Хатаевича в отношении эскалации арестов, то реакция была незамедлительной.

В тот же день (!) Сталин, Молотов, Каганович направили в Самару новую срочную шифрограмму: «Ваша торопливость в вопросе о кулаке ничего общего с политикой партии не имеет. У вас получается раскулачивание в худшем виде...» Шифрограмма предписывала остановить беззаконие.

Хатаевич отреагировал на требование центра тоже без промедления. На следующий день, 1 февраля, он сообщил Сталину: «Телеграмма принята к строгому руководству». Но одновременно, практически саботируя предписания ЦК, заявил: «Арест кулацко-белогвардейского актива приостановить не можем, ибо он почти закончен. Мы уверены, что допущенная нами ошибка... не принесет вреда делу коллективизации ».

Сталин считал иначе. Именно действия Хатаевича заставили его предпринять меры по обузданию начавшейся местнической стихии раскулачивания. Он не ограничился направлением на места директивы ЦК, в которой резко предупреждал перегибщиков о недопустимости сосредоточивания создания колхозов на репрессивных действиях.

Но он не ограничился этим. 1 февраля ЦИК и СНК СССР приняли постановление «О мероприятиях по укреплению социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации и по борьбе с кулачеством». Теперь репрессивные меры ограничивались строгими рамками.

Впрочем, произвола в коллективизации не должно было быть и до этого постановления. Аресты кулаков проходили под непосредственным контролем Объединенного государственного политического управления (ОГПУ). То есть раскулачивание сразу было регламентировано правилами системы осуществления государственной и правовой законности. Но теперь с целью приостановки произвола властей на местах 4 февраля была дополнительно утверждена инструкция ЦИК и СНК о возложении проведения раскулачивания и выселения только на ОГПУ.

Однако умерить пыл радикально настроенных руководителей коллективизации оказалось не просто. Сводки сообщали, что к 20 февраля около 50% крестьянских хозяйств страны было коллективизировано, но Сталин уже не доверял победным рапортам с мест и был встревожен разворачивающейся «антикулацкой стихией».

Чтобы получить информацию из первых рук, он разослал соратников в регионы страны для ознакомления с положением дел. Уже с начала месяца члены Политбюро, включая Орджоникидзе и Калинина, отправились в поездки по деревням. 24 февраля состоялось экстренное специальное совещание ЦК с обсуждением ситуации. Она было критической, вакханалия перегибов не прекращалась. Сталин выслушал доклады с бесстрастным лицом.

Как профессиональный политик, умевший быстро оценивать обстановку, он понимал, что из соображений политической режиссуры приостановка коллективизации отдаляла осуществление задуманного, но и продолжение ее в сложившихся формах грозило общим поражением. Неверной была не сама идея коллективизации, а те примитивные насильственные методы, к которым прибегали люди, подобные Хатаевичу. Требовалось экстренное и неординарное решение, чтобы остановить левацкие перегибы.

В этих сложнейших условиях Сталин, без преувеличения, сделал единственно верный ход – он не позволил подгонять события, он «придержал лошадей», натянув вожжи. 2 марта «Правда» опубликовала его знаменитую статью «Головокружение от успехов. К вопросам колхозного движения».

Нельзя не обратить внимание на то, что эта отрезвляющая статья появилась всего через месяц после начала беспощадных насильственных акций «коллективизаторов». Но если ее появление прозвучало как гром для непосвященных, то для руководителей всех уровней оно не могло стать неожиданностью. Еще месяц назад в закрытых директивах и постановлении Сталин предупреждал о недопустимости превращения коллективизации в «голое раскулачивание».

Поэтому можно ли вообще говорить о какой-либо попытке Сталина «снять вину с себя за допущенные перегибы», как это делают антисталинисты? Такое суждение просто несерьезно. В здравом уме оно могло прийти в голову только либо достаточно ограниченным, либо очень обозленным людям. Но авторами этого политического передергивания стали партийные клевреты хитроумного Хрущева, сочинявшие в шестидесятые годы учебник «новой» «Истории партии». А они не церемонились с истиной.

Нет. Сталин не допустил ошибки и не поощрял радикализм. Наоборот, его реакция на местный экстремизм партийных функционеров практически последовала незамедлительно, ибо месяц в сравнении с теми тремя годами, на который растянется процесс советизации деревни после его статьи, вообще небольшой срок.

Но, высказав гласно свою позицию, он не отменял задуманное. И то, что, пресекая радикализм, он сделал это публично, объяснялось отнюдь не желанием переложить ответственность на агрессивных... Вопрос был принципиальным. Сталин не назвал фамилий этих людей, но это было предупреждение партократам. Настолько принципиальным, что спустя время большинство коллективизаторов сами оказались в числе репрессированных.

То был особый слой людей, рожденных революцией и Гражданской войной. Этот вывод подтверждается их судьбами. Они не умели действовать иначе, как с позиции силы, и стремились говорить лишь «языком свинца». Уже само то, что Сталин остановил этих «перегибщиков» гласно, публично, было чрезвычайной мерой. Он прекрасно понимал, что это вызовет недовольство определенных партийных слоев, но он решительно пошел на этот шаг, поскольку в этом была политическая необходимость.

Это были люди особой психологии, руководствовавшиеся своими целями. Поэтому совершенно закономерно, что из 71 членов ЦК – избранных в его состав в 1934 году на «съезде победителей», – в 1939 году было репрессировано 46. Симптоматично и то, что из 46 партийцев, непосредственно руководивших «второй революцией» в 1937-м, было осуждено и расстреляно более 20 человек. В их числе руководители коллективизации: Быкин, Вегер, Грядинский, Демченко, Дерибас, Каминский, Кубяк, Лепа, Позерн, Прамнек, Птуха, Щубриков.

Конечно, нельзя примитивно напрямую связывать расстрел этих людей с коллективизацией. Все было значительно сложнее. Обратим внимание и на то, что названных руководителей расстреляли не в 37-м, а в 1939 году. «Речь должна идти, – пишет В. Кожинов, – об определенном «типе» людей...» Добавим: людей с не только особым сознанием, но и особыми личными целями.

Сталин всегда был противником крайностей. Об этом свидетельствует хотя бы то, что своих противников он делил на левых и правых уклонистов. Уже через месяц после принятия программы коллективизации появилась директива ЦК, а затем и статья «Головокружение от успехов ». Да, Сталин резко остановил и антикулацкую истерию.

Но нелепо усматривать в этом расчет и «коварство», как это делают антисталинисты. Такая точка зрения по меньшей мере наивна, а по своей исторической сути является грубым искажением действительных событий. Такое «обвинение » шито белыми нитками. Оно могло бы иметь право на существование – как попытка снять с себя ответственность за допущенные перегибы, – если бы Сталин написал подобную статью в момент окончания коллективизации, но до реального завершения этого процесса оставалось еще три года.

Его статья появилась более чем своевременно – сразу после обнаружения извращений, не совпадавших с его намерениями и целями. Накануне коллективизации и в процессе ее развития Сталин был категорическим противником «голого раскулачивания». Дальновидный политик, он прекрасно знал, что стоит ему отступиться от реальностей жизни, как все крестьянство будет против него. И он решительно отреагировал на начавшийся произвол.

Что делать дальше? Этот вопрос не мог не возникнуть перед Сталиным. Однако он видел, что коллективизация вышла из-под его контроля; действия радикалов походили на провокацию. Необходимо было резко изменить ситуацию, и тогда он предпринял неординарный и блестящий ход. Он заявил о своей позиции гласно, указав на перегибы и злоупотребления как на «Головокружение от успехов».

Конечно, это было размежевание со «старыми большевиками». Более того, публичное одергивание экстремистов не могло не вызвать недовольства у руководителей, осуществлявших эту кампанию. Уже хотя бы потому, что оно подрывало их авторитет. И это не были тихие и послушные фигуры; участники революции и Гражданской войны – эти партийцы прошли огонь, воду и медные трубы. Не будет преувеличением утверждение, что в случае объединения усилий в противостоянии его позиции и линии этих не склонных к сентиментальности будущих участников «съезда победителей» не смог бы остановить даже Сталин.

Но в 1930 году ситуацию необходимо было прояснить незамедлительно. Причем о дискредитации самой идеи коллективизации не могло быть и речи. И Сталин опубликовал свое знаменитое «Головокружение от успехов»...

Указывая на успехи колхозов, выполнение плана по хлебозаготовкам и семенам для яровых посевов, Сталин в своей статье отмечал, что там, где коллективизация была хорошо подготовлена, «крестьяне имели возможность убедиться в силе и значении новой техники, в силе и значении новой коллективной организации хозяйства». Он сделал вывод: «Коренной поворот деревни к социализму можно считать уже обеспеченным».

Вместе с тем он подверг острой, серьезной критике действия властей на местах. «Они, – писал он, – эти успехи нередко пьянят людей, причем у людей начинает кружиться голова от успехов, теряться чувство меры, теряется способность понимания действительности, появляется стремление переоценить свои силы и недооценить силы противника, появляются авантюристические попытки «в два счета» разрешить все вопросы социалистического строительства».

Очевидно, что в этой его гневной филиппике проступает раздражение. Это возмущение дураком, который, научившись «молиться богу», разбивает себе лоб. По существу, он указывал, что услужливый дурак – опаснее врага. Сталин редко проявлял эмоциональность публично. Но здесь он не скрывает своего раздражения: «Кому нужны эти искривления, это чиновничье декретирование колхозного движения, эти недостойные угрозы по отношению к крестьянам? Никому, кроме наших врагов! Я уже не говорю о тех, с позволения сказать, «революционерах», которые дело организации артели начинают со снятия с церквей колоколов. Снять колокола, – подумаешь, какая ррреволюционность!»

Он отметил, что успех политики коллективизации был предопределен, но его достижение основывалось на добровольности, а не на насилии: «Нельзя насаждать колхозы силой. Это было бы глупо реакционно. Колхозное движение должно опираться на активную поддержку со стороны основных масс крестьянства... Можно ли сказать, что принцип добровольности и учета местных особенностей не нарушается в ряде районов? Нет, нельзя этого сказать, к сожалению...»

Одновременно Сталин критиковал стремление распространить в качестве наилучшей формы хозяйства коммуну. Он пишет, что «основным звеном колхозного движения» является не коммуна, а артель, но в артели «не обобществляются приусадебные земли (мелкие огороды, садики), жилые постройки, известная часть молочного скота, мелкий скот, птица и т.д.».

Он осуждает методы, доводившие коллективизацию до абсурда. Они не были предусмотрены его планами. Сталин правомерно пишет: «Дразнить крестьянина-колхозника «обобществлением» жилых построек, всего молочного скота, всего мелкого скота, домашней птицы, когда зерновая проблема еще не разрешена, когда артельная форма колхозов еще не закреплена, – разве не ясно, что такая «политика» может быть угодной и выгодной лишь нашим заклятым врагам?»

Отмечая допущенные «искривления», он поясняет, что «теми, кто сгоняет крестьян в коммуны», ставится под угрозу решение зерновой проблемы. Это обвинение ретивых обобществителей в «разложении и дискредитации» колхозного движения; объявление их методов провокацией – действиями, «льющими воду на мельницу наших классовых врагов».

Призвав партию положить конец «искажениям» и настроениям, порождавшим их, Сталин заключил: «Искусство руководить есть серьезное дело. Нельзя отставать от движения, ибо отстать – значит оторваться от масс. Но нельзя и забегать вперед, ибо забежать вперед – значит потерять массы и изолировать себя. Кто хочет руководить движением и сохранять вместе с тем связи с миллионными массами, тот должен вести борьбу на два фронта – как против отстающих, так и против забегающих вперед».

Одновременно с его статьей «Правда» поместила текст Примерного устава сельскохозяйственной артели, принятого постановлением ЦИК и СНК 1 марта 1930 года.

Сталин не ограничился публикацией своей статьи. 10 марта на ее основе было принято секретное постановление ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении». В нем содержались требования «немедленно прекратить в какой бы то ни было форме насильственную коллективизацию. Решительно бороться с применением каких бы то ни было репрессий по отношению к крестьянам... немедленно проверить списки раскулаченных и исправить допущенные ошибки...».

Обратим внимание, что это постановление, отражавшее действительную позицию Сталина в колхозной революции, продолжало оставаться секретным и после его смерти. Его фрагменты появились в печати только во второй половине 90-х годов. Так фальсифицировалась история.

Нет, он не лицемерил в своем возмущении «архиррреволюционерми». Повторим, для исправления совершенных ошибок уже 17 марта Сталин направил в основные зерновые регионы Кагановича, Калинина, Молотова и других «верховных лиц». Однако и после его статьи, и после секретного постановления не все руководители на местах спешили изменить свою тактику. Даже после публикации статьи Сталина экстремизм на местах полностью не прекратился. 22 марта Серго Орджоникидзе сообщил Сталину о действиях руководства Криворожского округа Украины: «Перекручено здесь зверски. Охоты исправлять мало... Все хотят объяснить кулаком, не сознают, что перекрутили, переколлективизировали. Большое желание еще большим нажимом выправить положение, выражают желание расстрелять в округе человек 25-30...»

То была устоявшаяся, убежденческая точка зрения, прочно вошедшая в плоть и кровь руководителей радикально непримиримых взглядов. Они не могли, не умели и даже не хотели мыслить и действовать иначе. В их числе: Бауман, Варейкис, Косиор, Хатаевич, Шеболдаев, Эйхе, Балицкий, Евдокимов, Зеленский, Икрамов, Кабаков, Криницкий, Постышев, Разумов, Чернов, Ягода.

Эти «герои коллективизации » были выпестованы своим временем и имели собственные цели. Их агрессивный радикализм не подлежал исправлению, но иных людей, вылепленных из другого материала, в распоряжении Сталина просто не было.

Между тем отрезвившая и охладившая обстановку, по существу либерализировавшая общественное мнение, статья Сталина вызвала на местах резкое шараханье в другую сторону. В марте – июне многие крестьяне вышли из колхозов; в ряде случаев произошла самоликвидация и роспуск уже организованных хозяйств. Если к 1 марта в коллективную собственность объединилась полёовина крестьян страны, то в мае осталось 23,4%, лишь на Северном Кавказе уровень коллективизации составил 58,1%.

Примечательно, что Сталин не стал тормозить этот процесс. В опубликованном «Правдой» 3 апреля «Ответе товарищам колхозникам» он снова подтвердил взгляды, высказанные им ранее в статье «Головокружение от успехов». Анализируя ошибки, он говорил о «допущениях насилия в области хозяйственных отношений со середняком» и резко критиковал «кавалерийские наскоки... при решении задач колхозного строительства».

Причиной допущенных перегибов он назвал существование «уклонистов» – «левых загибщиков», которые «не знают законов наступления» и «не понимают, что наступление без закрепления завоеванных позиций есть наступление, обреченное на провал».

Он логически связал оба курса, противоречивших его линии. Действия «левых загибщиков», отметил он, дискредитировали политику руководства страны, создали «благоприятную обстановку для усиления и укрепления правого уклона в партии». Из сказанного он логически сделал закономерный политический вывод: «Левые загибщики» являются объективно союзниками правых уклонистов».

Действительно, вне зависимости от того, были ли репрессивные действия руководителей, допускавших перегибы в колхозном строительстве, ошибками или умышленной тактикой, они шли вразрез с той линией, которую в процессе коллективизации стремился осуществить Сталин. Но, остановив леваков-перегибщиков, он не заискивал перед крестьянством. Более того, он не обещал отступления от своих намерений. Он ориентировал страну на продолжение начатого, но подчеркнул, что «теперь внимание работников должно быть сосредоточено на закреплении колхозов, на организационном оформлении колхозов, на организации деловой работы колхозов».

При этом он ясно дал понять, что, признавая допущенные ошибки, партия не намерена отступать от политики ликвидации кулачества как класса. «Кулак, – отмечал он, – есть враг Советской власти. С ним у нас нет, и не может быть мира... Мы будем вести дело к тому, чтобы окружить его и ликвидировать».

Конечно, коллективизация, как и любой передел собственности, не могла пройти без насилия. Некий бывший идеолог ЦК КПСС и активный участник разгрома СССР (то есть по моральным понятиям предатель не только своей партии, но и народа, который его кормил) А. Яковлев утверждает, что в период коллективизации было депортировано «3,5 миллиона семей (или около 17 миллионов человек)».

Комментируя это высказывание, С. Кара-Мурза не без сарказма отмечает: «Лжет архивист... социал-демократ – как он себя называл. Всего в 1930-1931гг. на спецпоселения («кулацкая ссылка») было выслано 381 026. семей. После 1931 г. массовой депортации крестьян не было. Эти данные опубликованы в журнале «Социологические исследования» (РАН)».

И все же, много это или мало – 381 тысяча семей, выселенных из обжитых мест? Пожалуй, эта цифра даже может удивить своей «незначительностью». Повторим, что в стране, насчитывающей 120 миллионов человек крестьянского населения, это составляло лишь 0,31% жителей деревни.

Впрочем, попробуем сопоставить этот факт с другим. По данным МВД и Бюллетеня ВЦИОМ (1995, № 4), на конец 1996 года в России было около 4 миллионов бездомных! И если грубо считать, что в семьях кулаков было даже по десять человек, то и в этом случае количество выселенных в 30-е годы получается меньше, чем число бездомных, появившихся в России в результате «демократической» приватизации.

Конечно, перемена привычного места жительства расценивалась переселенцами драматически. Но разве не драматична судьба бездомных, появившихся в капиталистической России? Впрочем, спецпоселенцев 30-х годов не выбросили на улицу. Их расселяли в домах жителей деревень отдаленных районов страны. И позже, если они не мигрировали в города, то строили собственные дома. Лишь кулаков, уличенных в злостных преступлениях, ссылали в исправительные лагеря.

Сталин трезво и самокритично оценивал ситуацию и не преувеличивал успехи страны. В беседе «о социализме» с американцем Кэмпбеллом, в январе 1929 года, касаясь планов сельскохозяйственного и промышленного строительства, он говорил: «В строительстве промышленности мы сделали очень мало. Менее того сделано в области реализации планов перестройки сельского хозяйства. Мы не должны забывать, что наша страна была исключительно отсталой и эта отсталость до сих пор является большим препятствием. ...Мы знаем, что мы не свободны от ошибок. Но мы не боимся критики, не опасаемся смотреть прямо в лицо трудностям и признавать свои ошибки. Мы приемлем правильную критику и приветствуем ее».

Однако как ни рассматривать действия Сталина в тот период, но народ не только поверил в правильность его политики – он полностью ее поддержал.

О том, что он выбрал правильный путь, свидетельствовала успешно проведенная посевная кампания 1930 года, в результате которой страна получила хороший урожай зерновых. Конечно, Сталин не был одинок в своих политических устремлениях. И, рассматривая его деятельность, нельзя, хотя бы бегло, не сказать о том круге лиц, который составлял его ближайшее окружение – его когорту.

Пожалуй, наиболее близким к нему человеком был его земляк, соратник по революционной деятельности в Закавказье Серго (Георгий Константинович) Орджоникидзе. Грузин, сын дворянина, член РСДРП с 1903 года Серго, как и сам Сталин, неоднократно подвергался арестам. Порой они находились в одних и тех же царских тюрьмах. Яркий и темпераментный, добрый и отзывчивый Серго прошел все перипетии Гражданской войны, будучи членом реввоенсоветов многих фронтов. Значительна его роль в восстановлении Советской власти на Кавказе. С конца 1930 года он стал членом Политбюро и возглавил ВСНХ СССР. Когда Совет народного хозяйства был разделен на несколько наркоматов, Орджоникидзе возглавил важнейший из них – тяжелой промышленности.

Иного склада характера был русский Сергей Миронович Киров (Костриков). Сын лесника, он рано лишился родителей и сначала воспитывался бабушкой, а затем в сиротском приюте. О природных его дарованиях говорит хотя бы то, что, получив образование в Казанском механико-техническом училище, он работал чертежником в Томской городской управе и сотрудничал в прессе. В период революции 1905 года он заведовал нелегальной типографией в Томске. После освобождения из тюрьмы Киров руководил воссозданием Иркутской организации большевиков, а с мая 1909 года возглавил Владикавказскую организацию. Он был одним из создателей Терской и Северо-Кавказской республик в ноябре 1917 года.

В Гражданскую войну он занимал посты в РВС в группах войск и армий на Кавказе. С 1926 года он 1-й секретарь Ленинградского горкома и обкома партии. Открытый и честный, человек оптимистического склада ума, он являлся хорошим оратором и пользовался исключительной популярностью в среде рабочих Ленинграда.

Каганович Лазарь Моисеевич олицетворял в Политбюро честных представителей еврейской национальности. С 1907 года он жил в Киеве и работал на обувной фабрике, складе металлолома, на мельнице, на разных заводах. К революционному движению в 1911 году его привлек брат. В 1918 году его назначили комиссаром организационно-агитационного отдела Всероссийской коллегии по организации Красной Армии, а в апреле 1925 года он стал генеральным секретарем ЦК КП(б) Украины. С июля 1928 года – секретарь ЦК ВКП(б).

Каганович обладал огромной работоспособностью; убежденный сторонник Сталина, он поддерживал его во всех шагах в борьбе с оппозиционными течениями. С февраля 1931 по январь 1934 года он – 1-й секретарь Московского городского комитета ВКП(б). Умер A.M. Каганович в весьма преклонном возрасте, сохранив ясность мышления и свои ленинские убеждения до конца жизни.

Партийный и государственный деятель, сын крестьянина Михаил Иванович Калинин образование получил в сельской школе. В партии он был одним из старейших членов – с 1893 года. До революции Калинин работал токарем на заводе «Старый арсенал» в Петербурге, на Путиловском заводе.

Высланный царским режимом на Кавказ, он работал в Главных железнодорожных мастерских в Тифлисе и на заводе «Вольта». С октября 1905 года возглавил организацию большевиков на Путиловском заводе, член Петербургского комитета РСДРП. В 1908 году Калинин – монтер Лубянской электростанции и Миусской трамвайной подстанции, в 1911—1912 годах лекальщик на орудийном заводе в Петербурге. До ареста и высылки в Сибирь в 1916 году он работал на заводе «Айваз».

Человек, получивший рабочую закалку и опыт подпольной деятельности, он не забывал своих крестьянских корней. После смерти Свердлова, по инициативе Ленина, 30 марта 1919 Калинина избрали председателем ВЦИК – высшей государственной должности в РСФСР. С 1922 года он председатель ЦИК, а с января 1938 года – председатель Президиума Верховного Совета СССР. Пользовавшийся в партии и народе огромным авторитетом, он получил неформальное звание «всесоюзного старосты» и «дедушки Калинина ». Человек цепкого и практического ума, он умел великолепно овладеть аудиторией, слушавшей его выступления с огромным интересом и одобрением.

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович родился в Вятской губернии в семье приказчика. Окончив Казанское реальное училище, он поступил в Петербургский политехнический институт. Но вступившего в 1906 году в партию молодого студента в 1909 году за революционную деятельность арестовали и сослали в Вологду. После освобождения из ссылки в 1911 году он ведет партийную работу в Петербурге, был секретарем редакции газеты «Правда». В период Октябрьской революции он входил в состав Петроградского революционного комитета.

После смерти Ленина он стал одним из наиболее верных сторонников Сталина в борьбе против оппозиционеров. В конце 1930 года Молотов занял пост председателя Совета народных комиссаров СССР и СТО. В 1939 году он сменил еврея Литвинова на посту наркома иностранных дел СССР, сохранив должность главы правительства. Во время Великой Отечественной войны Молотов стал заместителем председателя Государственного Комитета Обороны.

В его обязанности входили переговоры с лидерами стран антигитлеровской коалиции, а до нападения на СССР Молотов встречался и с Гитлером. Он сопровождал Сталина на Тегеранскую, Ялтинскую и Потсдамскую конференции. Участвуя после войны в работе сессий Организации Объединенных Наций, за непримиримость позиции и частое использование права вето Молотов получил в дипломатических кругах прозвище Господин Нет.

Валериан Владимирович Куйбышев, сын офицера, родился в Омске и образование получил в Омском кадетском училище; позже учился в Военно-медицинской академии. С марта 1906 года находился на нелегальном положении, семь лет провел в ссылках. Как и Сталин, освобожден из последней ссылки в Туруханском крае Февральской революцией. В начале 1918 года примыкал к левым коммунистам, а во время Гражданской войны входил в состав различных реввоенсоветов фронтов и армий.

Полученное образование и природные склонности способствовали тому, что Куйбышев не пошел по активному пути политической деятельности. С декабря 1920 года он член Президиума ВЦСПС, был начальником Главэлектро, наркомом Рабоче-крестьянской инспекции СССР, с 1926 года заместитель председателя Совета народных комиссаров СССР; фактически в его руках было сосредоточено все руководство промышленностью. В 1930 году он стал начальником Государственной плановой комиссии, а с 1934 года Куйбышев – председатель комиссии советского контроля при СНК СССР. Был женат дважды. Сначала на Евгении Коган, затем вторым браком на Пане Стяжкиной.

Сын плотника Анастас Иванович Микоян, как и Сталин, учился в духовной семинарии. Большевик с 1915 года активный участник Гражданской войны в Закавказье. С 1926 года – нарком внешней и внутренней торговли СССР. С 1926-го по 1966-й – кандидат, а затем член Политбюро.

Все эти лидеры партии являлись прекрасными ораторами, не терявшимися перед большой аудиторией, но в отличие от штатных говорунов, умевших пустословно рассуждать о мировой революции, прежде всего они оставались людьми дела. Они умели работать.

Это далеко не полный перечень политиков и государственных деятелей, на которых опирался Сталин. У людей невежественных появилось стремление принизить масштабность этих фигур политического ареопага Советской власти, но они не были примитивными личностями.

То были мощные политики и яркие государственные мужи, которые могли бы составить ценность любого мирового правительства, и это ощущали все зарубежные гости СССР. В 1929 году американец Кэмпбелл признал, что «огромное впечатление» произвело на него посещение с женой г-жой Кулидж и сыном президента Калинина.

Лишенные внешней рисовки, люди идеи, служению которой они посвятили свои жизни, личности с крепкими принципиальными убеждениями, народной и политической философией, деловыми талантами, они не только получили всенародное признание, но и оправдали его своей деятельностью. Впрочем, уже то, что они оказались на вершине высшей власти, само по себе свидетельствует об их природной неординарности. И они знали, чего добивались.

Глава 4.

Будни великих строек

Олигархи желали пристойным образом удалить

его и не могли; злобствовали...

Н.М. Карамзин

Весной и летом 1930 года советская и иностранная пресса регулярно сообщала об успешном воплощении в СССР программы, намеченной пятилетним планом. В стране вводились в действие все новые и новые объекты индустрии. 16 апреля состоялся пуск Мариупольского металлургического завода, 1 мая открылось движение по Туркестано-Сибирской железной дороге (Турксиб). Строительство завода «Ростсельмаш» окончилось 15 июня, а через день состоялся пуск Сталинградского тракторного завода им. Ф.Э. Дзержинского.

Планы Сталина получали реальное осуществление. 15 мая ЦК ВКП(б) принял постановление «О создании на востоке страны второго основного угольного-металлургического центра СССР». Он не забывал и о моральной стороне бурно развивавшегося процесса социалистического строительства. Еще 6 апреля вышло постановление Президиума ЦИК СССР об учреждении орденов Ленина и Красной Звезды, а 14 августа 1930 года было объявлено о введении в СССР всеобщего бесплатного обязательного обучения.

У каждого времени свои нравственные и идеологические критерии выражения силы и достоинства власти, но обилие портретов Сталина, начавших появляться в это время, не было инициировано им самим. Трудящиеся классы страны видели в нем вождя, уверенно ведущего государство по новому пути развития. В этом отражалось искреннее уважение народа к Советской власти, и Сталин не считал это выражением преданности ему лично.

Его нравственная позиция изложена в письме партийному функционеру Шатуновскому. Сталин писал ему в августе 1930 года: «...Вы говорите о Вашей «преданности» мне. Может быть, это случайно сорвавшаяся фраза. Может быть... Но если это не случайная фраза, я бы советовал Вам отбросить прочь «принцип» преданности лицам. Имейте преданность рабочему классу, партии, его государству. Это нужно и хорошо. Но не смешивайте ее с преданностью лицам, с этой пустой и ненужной интеллигентской побрякушкой (курсив мой. – К. Р.). С коммунистическим приветом. И. Сталин».

Первая пятилетка в СССР набирала темпы. Это особенно бросалось в глаза на фоне продолжавшегося экономического кризиса, охватившего все страны мира. И если большинство политиков и экономистов Запада утверждали, что кризис – это лишь временный спад, который завершится к концу текущего года, то Сталин расценивал это иначе.

На состоявшемся летом (26 июня – 13 июля) 1930 года XVI съезде партии он объективно указал: «нынешний кризис нельзя рассматривать как простое повторение старых кризисов»; «нынешний кризис является самым серьезным и самым глубоким из всех существовавших мировых экономических кризисов».

В отчетном докладе он предсказал и то, что «мировой экономический кризис будет перерастать в ряде стран в кризис политический. Это значит, что буржуазия будет искать выход из положения в дальнейшей фашизации в области внутренней политики». Сталин не ошибся и в основном своем выводе, пророчески заявив, что в области внешней политики «буржуазия будет искать выход в новой империалистической войне».

Резолюция съезда, на котором присутствовало 2100 делегатов, отметила важность преобразований, начатых в деревне: «Если конфискация земли у помещиков была первым шагом в Октябрьской революции в деревне, переход к колхозной системе является вторым и решительным Шагом, который отмечает наиболее важную стадию в строительстве основ социалистического общества в СССР».

Сталин лучше, чем кто-либо из современников, взвешивал факты на весах мировой истории, но он смотрел и в будущее. Он делал это со скрупулезностью исследователя и осмысленностью ученого, четко улавливающего внутреннюю суть начавшихся процессов. Его предсказание об усилении мирового финансового кризиса и грядущей фашизации буржуазного мира стало сбываться уже в ближайшие годы.

После захвата в 1931 году Маньчжурии Япония расположила войска вдоль дальневосточной границы Советского Союза. В сентябре 1932 года регент Хорти поручил формирование нового правительства в Венгрии открытому фашисту Гембешу, а в январе 1933 года Гитлер парламентским путем пришел к власти в Германии. В результате переворота в марте 1934 года установилась диктатура К. Пятса в Эстонии; в мае 1934 года фашистский переворот произошел в Болгарии. В это же время состоялся переворот в Латвии, а диктатор Литвы Сметена предрекал, что XX век – это век фашизма.

Подписав в 1934 году договор о дружбе с пилсудской Польшей, Германия не скрывала его подоплеки – подготовки к совместному походу против СССР. Европа начинала усиленно готовиться к новой войне. Но, оценивая и предсказывая тенденцию сползания мира к фашизму, Сталин не мог не обозначить позицию Советского Союза. Она была предельно ясна. Еще накануне этих событий с трибуны XVI съезда партии он провозгласил: «Наша политика есть политика мира и усиления торговых связей со всеми странами... Эту политику мы будем вести и впредь всеми силами, всеми средствами».

Тогда же он высказал знаменитую формулу: «Ни одной пяди чужой земли не хотим. Но и своей земли, ни одного вершка своей земли не отдадим никому». Это заявление, получившее распространение в народе, стало крылатым.

На XVI съезде Сталин обратил внимание на необходимость форсированного выполнения пятилетнего плана. Он справедливо указывал, что по нефтяной промышленности план может быть выполнен «в каких-нибудь 2 года», по общему машиностроению – «в 2-3 года», по сельскохозяйственному машиностроению – «в 3 года, если не раньше», по электротехнической промышленности – «в 3 года».

Исходя из обобщающих расчетов, он ставил задачу: «мы можем выполнить пятилетку в четыре года», а «по целому ряду отраслей промышленности в три и даже в два с половиной года». Из этого он делал оптимистический вывод: «Мы находимся накануне превращения из страны аграрной в страну индустриальную».

Через неделю после завершения работы съезда партии, 20 июля 1930 года, Сталин ушел в длительный отпуск, продолжавшийся почти три месяца, до 14 октября. В день начала его отдыха секретарем Московского обкома ВКП(б) был назначен еврей Лазарь Каганович. Почти в двухмесячный отпуск – с 15 июля и до середины сентября – отправились Ворошилов и Орджоникидзе. Сталин уехал на юг. И уже в его отсутствие в столице произошло событие, о котором он напомнит членам Военного совета в 1937 году.

В начале лета, еще до съезда, в руководящих органах армии произошли важные перестановки. 2 июня на должность заместителей Председателя РВС СССР и наркомвоенмора вместо отстраненного поляка Уншлихта были назначены начальник вооружений РККА литовец Уборевич и начальник Политуправления армии Ян (Яков Пудикович) Гамарник. Одновременно с этими назначениями в состав РВС был введен командующий Украинским военным округом Якир Иона Эммануилович.

В связи с отбытием Ворошилова в отпуск с 1 августа обязанности Председателя РВС СССР и наркома стал официально исполнять Уборевич. Однако ни в партии, ни в армии его не любили. При выборах в ЦК он получил несколько сотен голосов против, и его возвышение в армейской иерархии породило различные слухи и глухой ропот.

В сообщении в ЦК ВКП(б) о прошедшем 22 октября совещании оппозиционной фракционной группы С.И. Сырцова Б. Резников указывал существо появившихся слухов: «Тов. Ворошилов отшит от работы, его заменили Уборевичем, человеком беспринципным, дьявольски самолюбивым, явным термидорианцем. Т. Ворошилов, по сути дела, в наркомате не работает – всеми военными делами занимается главным образом тов. Уборевич... Это в случае интервенции представляет собой особую опасность в смысле возможности проявления бонапартизма».

В это время, когда диссидентствующая оппозиция еще не знала других впечатляющих исторических аналогий, мало-мальски начитанные люди все сравнивали со случившимся более чем сто лет назад во Франции. Поэтому слова «термидорианство», «бонапартизм» стали модными. И каждый недовольный властью стремился предвосхитить события, ожидая скорого появления нового «корсиканца», который сменит «Робеспьера» – Сталина.

Недовольных было больше чем достаточно. К ним принадлежали не только «бывшие люди» из среза технического и гуманитарного слоя старой интеллигенции. В июле 1930 года органы юстиции и ОГПУ объявили о раскрытии контрреволюционной организации «Трудовая крестьянская партия» под руководством «экономистов» Кондратьева и Чаянова и «ученого» агронома Доренко.

Правда, после смерти Сталина уже советская «творческая» интеллигенция доказывала, что процессы над «учеными» якобы были сфальсифицированы, но не будем покупаться на дешевую пропаганду. «Трудовая крестьянская партия» существовала. Она была основана за рубежом лидерами эсеровской партии Масловым, Аргуновым и Сорокиным. Ее филиалы существовали во Франции, Югославии, Польше и Прибалтике. Эта антисоветская организация засылала в страну агентов и поставляла подрывную литературу, подпитывая антисоветские настроения в среде роптавшей интеллигенции.

В начале 30-х годов значительную группу недовольных составляли и бывшие офицеры царской армии, перешедшие в общественном противостоянии Гражданской войны на сторону большевиков. В связи с сокращением армии, после войны многие из них потеряли профессиональную работу. Они стали военруками, преподавали в высших учебных заведениях, но и те, кто оставался в строю, имели основания для раздражения. Настойчиво расталкивая локтями, их решительно вытесняли молодые военные кадры из числа новых командиров.

Психологию и мотивы старого офицерства ярко выразил арестованный 20 февраля 1931 года по делу о контрреволюционной монархической организации талантливый генерал и профессор А. Свечин. «Советскую власть я встретил враждебно, – признал он на допросе, – и никогда полностью ее не воспринял. Мы, бывшие офицеры старого Генерального штаба, терявшие те привилегии, то положение и те перспективы, которые сулило нам прошлое, очутившись в условиях Советской власти, в течение всего периода ее существования переплели свое враждебное отношение к ней с надеждой на перерождение Советской власти в буржуазно-демократическую республику, которая открыла бы для нас больший простор и большую свободу».

Признав себя «участником офицерской антисоветской организации», Свечин пояснял: «В нашей организации я играл только роль одного из идеологов и никакой практической работы не вел, за исключением агитационной работы...».

Профессор так объяснил смысл намерений «генштабистов»: «Основная цель нашей организации – объединение и сплочение посредством пропаганды бывшего офицерства, которое могло бы в критические моменты послужить Родине...» Но это были только слова. Бывших царских военнослужащих побуждала к действиям неудовлетворенность своим положением и меркантильные интересы, но их представления о службе Родине не совпадали с желаниями и чаяниями народа.

Конечно, не все бывшие офицеры и генералы, «жившие надеждой на эволюцию Советской власти вправо», являлись потенциальными предателями, но органы безопасности и контрразведки государства не могли не учитывать наличие опасности, исходившей от такой группы людей, и ведущейся ими антигосударственной пропаганды.

Но можно ли было закрывать на нее глаза? Поэтому повернем стрелку хронологии назад. Спустя месяц после смерти Феликса Дзержинского 20 июля 1926 года пост Председателя Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) при СНК СССР занял его заместитель поляк Вячеслав Рудольфович Менжинский. Сын учителя кадетского корпуса, он получил образование в Петербургском университете, окончив юридический факультет.

В РСДРП он вступил в 1902 году, присоединившись к большевикам; во время Гражданской войны начал работать в ЧК. Являвшийся интеллектуалом, Менжинский сыграл важную роль в становлении советской разведки. Однако он был тяжело болен, и еще при его жизни разгорелась «борьба за кресло Менжинского».

Впервые она открыто проявилась в конце 1929 года. Тогда, во время усилившихся схваток с правыми уклонистами, второй заместитель Менжинского – начальник Иностранного отдела – Меер Абрамович Трилиссер решил «подсидеть» своего основного соперника – Ягоду, тоже еврея. Трилиссер обвинил Ягоду в том, что тот пьянствует с Борисом Гибером (принадлежавшим к «правым»), секретарем райкома, к которому относилась и парторганизация ОГПУ. В октябре 1929 года в управлении произошли кадровые перестановки. Секретно-оперативный отдел ОГПУ возглавил Ефим Евдокимов. «Матерый чекист», он, еще будучи начальником Московского ЧК, в 1919 году руководил арестами и следствием по делу «Штаба Добровольческой армии Московского района», затем был организатором следствия по делу «Комитета вызволения Украины».

Особый отдел (контрразведку) возглавил «польский шляхтич, начинавший свою карьеру в молодежной организации Пилсудского», Ян Ольский (Куликовский). Вторым замом и руководителем Иностранного отдела стал тоже выходец из Польши Станислав Мессинг, а руководителем ОГПУ по Московской области назначили Льва Вельского (Абрам Левин). Однако к середине 1931 года столкновение двух претендентов на пост главы завершилось в пользу Ягоды.

Именно в тот период, когда аппарат ОГПУ разделился на две части (сторонники Ягоды и сторонники «пятерки»), начались массовые аресты в связи с кулацкими восстаниями, а затем аресты среди бывших царских офицеров. Такие аресты не были случайными. Еще в 1928 году члены оппозиционной «группы Сапронова – Смирнова» официально заявляли высшему партийному руководству:

«Особо опасное положение создается в Красной Армии. Командный состав ее... в значительной степени сформирован из бывших царских офицеров и кулацких элементов крестьянства... В терчастях, особенно конных, преобладает зажиточное крестьянство, на низших командных должностях – главным образом кулачество. «...» Влияние пролетариата в армии ослабевает. В таких условиях Красная Армия грозит превратиться в удобное орудие для авантюр бонапартистского пошиба».

О том, что ОГПУ располагало в эти годы сведениями о существовании офицерских организаций, заместитель наркома внутренних дел Г. Прокофьев признался в 1937 году. На допросе 24 апреля он рассказывал: «Еще в 1928 году были показания полковника Шарафова о существовании контрреволюционной организации военспецов в Наркомате обороны. В показаниях имелось несколько лиц, лично известных Ягоде. Ягода этот материал забрал к себе и дал прямое запрещение что-либо предпринимать».

В свете этого признания примечательно, что крупные аресты военспецов, служивших в Красной Армии, начались не в Москве, а по инициативе Балицкого на Украине; и поэтому обратим внимание на две фигуры, имевшие непосредственное отношение к этому процессу.

Будущий комиссар государственной безопасности 1-го ранга (приговоренный «в особом порядке» к смертной казни в 1937 году), сын бухгалтера, Всеволод Балицкий был уроженцем Верхнеднепровска. Юридический институт, в котором он начал учиться еще до революции, он не окончил, но с декабря 1918 года и до конца жизни работал в органах безопасности. Председатель ВУЧК еще в 1919 году в Гомеле; полпред ЧК в Правобережной Украине, заместитель председателя Центрального управления чрезвычайных комиссий. С сентября 1923 года он стал председателем ГПУ Украины и одновременно полпредом ГПУ-ОГПУ СССР по Украине. Его заместителем стал Зиновий Кацнельсон.

Другой фигурой, обладавшей неограниченной властью на Украине, на этот раз военной, являлся сын провизора из Кишинева, Иона Якир. Участие в Гражданской войне он начал как политический работник и закончил ее всего лишь в должности командира и комиссара стрелкового корпуса. Но, быстро продвигаясь по служебной лестнице дальше, уже с ноября 1925 года он стал командующим войсками Украинского военного округа.

Конечно, аресты бывших царских офицеров, служивших в Красной Армии, не могли пройти на Украине без согласия командующего округа Якира, но обратим внимание и на то, что они начались с приходом на пост начальника Политуправления РККА Яна Гамарника. К началу февраля 1931 года ОГПУ арестовало около 150 военнослужащих киевского гарнизона. К маю по обвинению в подготовке восстания в Киеве было арестовано 740 человек. Больше половины из них составляли бывшие царские офицеры и генералы.

Ягода эти аресты поддержал, в результате широко проведенной ОГПУ операции «Весна » свыше 3 тыс. военспецов к весне 1931 года подверглись арестам и заключению в лагеря. Правда, большинство осужденных военспецов позже досрочно освободили, но несколько человек были расстреляны еще до этой «амнистии».

Напомним, что после отстранения Троцкого с постов военного наркома и Председателя РВС СССР 6 ноября 1925 года эти должности занял К.Е. Ворошилов. Но еще до этого назначения начальником Штаба РККА стал виновник «варшавской трагедии» Тухачевский. Однако уже вскоре бывший подпоручик почувствовал, что его полномочия постепенно урезаются. 13 ноября 1925 года из структуры штаба были выведены Инспекторат и Управление боевой подготовки, а затем последовало изъятие 4-го (разведывательного) управления.

Последняя реорганизация вызвала особо резкий и, нужно сказать, справедливый протест Тухачевского. Он стал писать докладные записки наркому, но не Ворошилов был инициатором таких «изъятий». Они исходили от Иосифа Станиславовича Уншлихта.

Сын служащего, получивший образование в Варшаве на высших технических курсах, вскоре после революции Уншлихт стал членом коллегии НКВД РСФСР. С февраля 1919 года он нарком по военным делам Литовско-Белорусской ССР, с апреля 1921 года заместитель председателя ВЧК- ГПУ, а в июне 1930 года стал заместителем председателя РВС СССР и нарвоенмора.

Отношения Уншлихта и Тухачевского не сложились еще с двадцатого года. Член РВС Западного фронта, курировавший фронтовую разведку, Уншлихт не скрывал своей неприязни к бывшему подпоручику, заступившему на должность командующего фронта. Поражение под Варшавой не могло прибавить тепла в эти отношения.

Варшавская катастрофа, явившаяся сильнейшим ударом по самолюбию и амбициям Тухачевского, стала для него даже не ахиллесовой пятой, а болезненным незаживавшим нарывом. Страсти вокруг этого вопроса усилились, когда 31 марта 1928 года армейская газета «Красная Звезда» поместила большую информацию о защите В. Мелиховым в Военной академии им. М.В. Фрунзе диссертации «Марна – Висла – Смирна».

Автор диссертации критиковал оперативно-стратегические решения Тухачевского во время похода на Варшаву. Обвиняя бывшего командующего фронтом в авантюризме, он выражал мнение об отсутствии у него полководческих способностей. Развернутые в газетной статье цитаты из вьісказываний, прозвучавших при обсуждении этого материала, опровергали авторитет Тухачевского как «главного Стратега» Красной Армии. При обсуждении диссертации, пытаясь снять с себя обвинения, Тухачевский ссылался на ошибки, допущенные в 20-м году польским ревкомом, в состав которого входил Уншлихт.

Таким образом, как многие недалекие люди, обычно перекладывающие свою вину на других, потерпевший поражение комфронта Тухачевский представлял 1-го заместителя Председателя РВС СССР как одного из «виновников» своей неудачи в польской кампании.

Впрочем, плохие отношения у Тухачевского сложились не только с Уншлихтом. У бывшего подпоручика возникли трения и с начальником Управления по войсковой мобилизации и укомплектованию ГУ РККА латышом Яковом Алкснисом (Екабс Астров).

Но и это было не все. На отстранении Тухачевского с поста настаивали командующий Белорусским военным округом А. Егоров, инспектор кавалерии РККА С. Буденный и начальник снабжения РККА П. Дыбенко. В письме, направленном 16 апреля 1928 года на имя Ворошилова, они потребовали заменить начальника Штаба лицом с «более высокими организаторскими способностями, а равно и с большим опытом боевой практической работы». То есть Тухачевского обвиняли в некомпетентности и недостаточных деловых качествах.

Красных «генералов» поддержали 1-й заместитель Ворошилова И. Уншлихт, начальник ГУ РККА М. Левандовский и заместитель УВУЗ РККА Н. Кузьмин. Нарком не мог игнорировать эти настроения. И после беседы с Тухачевским 3 мая 1928 года Ворошилов подписал приказ об освобождении его от должности начальника Штаба и переводе командующим Ленинградским военным округом. Конечно, такой поворот судьбы серьезно задел самолюбие амбициозного человека, претендовавшего на лавры «полководца» и выдающейся личности.

Тухачевский уже привык к льстивой славе и не желал оставаться малозаметной фигурой. Как часто бывает, считая себя незаслуженно обиженным, он начал «фрондировать». Это выразилось в том, что он постоянно заводил критические разговоры с лицами, которым мог доверять. Он «стал искать связи с толмачевцами» – слушателями и преподавателями Курсов усовершенствования высшего политсостава при Военно-политической академии им. Толмачева.

Для этого появились причины. Терявшие свои перспективы, недовольные решением руководства армии и страны о введении в войсках единоначалия, политработники сформировали в это время белорусско-толмачевскую армейскую оппозицию, протестовавшую против такой меры.

По признанию самого Тухачевского, в этот период он вошел в контакт с начподивом 20-й стрелковой дивизии Семеном Марголиным, командиром 11-й стрелковой дивизии С.А. Туровским и командиром полка Зюком. Примечательно, что все трое были евреи.

Военные быстро нашли общий язык, и для объединения сил «обиженный» командующий округом договорился с ними «о связях и выявлении недовольных» военных. Они прятали свои замыслы, но пока в их планах не было ничего определенного. Лишь пустопорожняя болтовня в узком кругу, завершавшаяся ворчливым брюзжанием: «Все плохо! Плохо! Плохо!» Решающим шагом для соскальзывания на доску, ведущую в пропасть, для Тухачевского стал разговор с секретарем Президиума ЦИК СССР Енукидзе. Он состоялся зимой в начале 1929 года во время одной из сессий ЦИК.

Позже, 1 июня 1937 года, Тухачевский писал в показаниях: «Енукидзе, знавший меня с 1918 года и, видимо, слышавший о моем недовольстве своим положением и о том, что я фрондировал против руководства армии... говорил о том, что политика Сталина ведет к опасности разрыва смычки между рабочим классом и крестьянством, что правые предлагают более верный путь и что армия должна это особенно ясно понимать».

Рассказав Енукидзе о том, что он «установил связи с рядом командиров и политработников, не согласных с политикой партии», Тухачевский пообещал информировать его о своих дальнейших действиях. После этого он «стал прощупывать» преподавателя академии им. Толмачева Нижечка. И тот сообщил, «что он связан с рядом преподавателей, настроенных так же» оппозиционно, назвав в их числе К.И. Бочарова. (В момент ареста в 1937 году Бочаров будет занимать должность начальника кафедры академии.)

Однако в это время действия командующего округом по вербовке единомышленников еще не сложились в настоящий заговор. Похоже, что он еще не терял надежды снова выдвинуться и вернуть утраченное положение иным способом. 11 января 1930 года Тухачевский направил на имя Ворошилова докладную записку. В ней он развивал мысль, высказанную им в докладной записке еще в декабре 1927 года. Тогда он предлагал промышленности выпустить «в течение одного 1928 года 50-100 тысяч танков».

В новой докладной он в присущей ему псевдонаучной манере тяжелым и невразумительным слогом писал: «На основе учета новейших факторов техники и возможностей массового военно-технического производства, а также сдвигов, происшедших в деревне, количественного роста различных родов войск появятся новые пропорции, новые структурные изменения...»

Конечно, сложно понять: как на «основе учета новейших факторов техники...» и «сдвигов, происшедших в деревне» могут появиться «новые пропорции»... Бывший подпоручик пытался предстать в глазах окружавших в роли интеллектуала и таким вычурно-витиеватым языком, похожим на набор бессмысленных слов, он писал все свои «работы». Его стиль являл собой некую умопомрачительную смесь «французского с нижегородским».

Но не будем придираться к словам, ибо Тухачевский призывал: «Необходимо подойти к структуре РККА реконсктруктивно (курсив мой. – К. Р.), в полном соответствии с хозяйственными успехами» (?!)...

Процитировав эту очевидную заумь, историк С. Минаков поясняет: «Тухачевский считал необходимым к концу пятилетки иметь Красную Армию в составе 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, 50 дивизий артиллерии... а также обеспечить войска к указанному времени 40 тыс. самолетов и 50 тыс. танков».

То есть на этот раз «талантливый » полководец предлагал «к концу 1933 года» – при не снятой опасности повторения хлебного кризиса, в разгар коллективизации – численность только стрелковых и кавалерийских дивизий в мирное время довести до 11 миллионов человек.

Но основная абсурдность идеи Тухачевского заключалась в том, что в условиях начала зарождения в стране промышленности он предлагал выпустить уже «к концу 1933 года» армаду в 50 000 «кустарных танков». С двигателем меньшей мощности, чем у современного мотоцикла, и лишь с пуленепробиваемой броней. К ним – 40 000 столь же примитивных самолетов. Говоря образно, он предлагал начать строительство той фантастической пушки, на которой Жюль Верн отправил своих героев на Луну.

У военного фантаста не хватило способности осознать, что создание такой армады повлечет за собой другие проблемы. В. Суворов в книге «Очищение » поясняет: «за каждой колонной танков надо иметь колонну машин с цистернами. А еще к танкам нужны снаряды и патроны. Поэтому нужна еще колонна автомашин с боеприпасами. Кроме того, танки надо ремонтировать... Это снова люди и машины... В танковых соединениях надо иметь много саперов и специальной саперной техники... Тогда для выполнения программы Тухачевского следовало иметь (только) в танковых войсках от 1 800 000 до 3 000 000 солдат и офицеров».

Не приняв в своих «расчетах» во внимание ни технические, ни хозяйственные, ни организационные соображения и грубо попирая сам здравый смысл, Тухачевский рассуждал как дилетант, далекий от реальной жизни. Но он не блеснул и стратегическим талантом полководца.

Бросается в глаза, что накануне «будущего вооруженного столкновения» в числе решающих средств из «трех китов» армии на первое место Тухачевский ставил: «а) стрелковые войска с артиллерией и б) стратегическую конницу» (курсив мой. – К. Р.)». Творческое воображение бывшего пехотного подпоручика так и не могло расстаться с «лошадью».

Дилетантская «программа» Тухачевского встретила резкую критику Ворошилова и начальника Штаба РККА Шапошникова. 5 марта 1930 года Ворошилов написал Сталину: «Направляю для ознакомления копию письма Тухачевского и справку Штаба по этому поводу. Тухачевский хочет быть оригинальным. Плохо, что в КА (Красной Армии) есть порода людей, которая этот радикализм принимает за чистую монету. Очень прошу прочесть оба документа и сказать свое мнение».

Сталин резко и негативно оценил предложения командующего Ленинградским округом, указав, что принятие этой программы привело бы к ликвидации социалистического строительства и замене его системой «красного милитаризма».

В ответе Ворошилову он отмечал: «Этот план нарушает в корне всякую мыслимую и допустимую пропорцию между армией как частью страны, и страной как целым, с ее лимитами хозяйственного и культурного порядка. (Имеется в виду интеллектуальный, образовательный и технический потенциал кадров как в промышленности, так и в армии. – К. Р.) План сбивается на точку зрения «чисто военных людей», нередко забывающих, что армия является производным от хозяйственного и культурного состояния страны.

Как мог возникнуть такой «план» в голове марксиста, прошедшего школу Гражданской войны. Я думаю, что «план» т. Тухачевского является результатом увлечения «левой фразой», результатом увлечения бумажным, канцелярским максимализмом. Поэтому анализ заменен в нем «игрой в цифири», а марксистская перспектива роста Красной Армии – фантастикой. Осуществить такой «план» – значит наверняка загубить и хозяйство страны, и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции. Отрадно, что Штаб РККА... ясно и определенно отмежевался от плана Тухачевского».

Так же думали и образованные военные специалисты. В докладе на расширенном пленуме РВС, состоявшемся 13 апреля 1930 года, Шапошников аргументированно раскритиковал предложения Тухачевского. Одновременно на заседании было оглашено письмо Сталина. Видимо, не зная того, что Генеральный секретарь ознакомился с копией его докладной, Тухачевский попытался опровергнуть эту критику.

19 июня того же года в письме «лично Сталину» он писал: «познакомившись с вышеупомянутым докладом Штаба РККА, я вполне понимаю Ваше возмущение фантастичностью «моих» расчетов. Однако должен заявить, что моего в докладе Штаба РККА нет абсолютно ничего. Мои предложения представлены не в карикатурном виде, а в прямом смысле в форме «записок сумасшедшего» (курсив мой. – К. Р.).

Я не собираюсь подозревать т. Шапошникова в каких-либо личных интригах, но должен заявить, что Вы были введены в заблуждение, что мои расчеты от Вас скрыты, а под фирмой моих предложений Вам были представлены ложные, нелепые, сумасшедшие цифры».

Тухачевский признался: «в отношении танков и авиации... я подчеркивал, что не имею возможности произвести подсчетов постройки и содержания больших масс авиации и танков. «Перехода от мирного к военному времени, соответствующих сроков и пр.». [Я] ...повторно указывал, что не имею возможности «точно определить сроки и последовательность осуществления этой реорганизации».

Согласимся с этой самокритикой. Но можно ли назвать талантливым человека, занимавшего ранее пост начальника Штаба РККА, однако так и не научившегося выполнить элементарного подсчета для оценки реальности предложений по производству военной техники?

Впрочем, опасность дилетантства Тухачевского состояла не в одной его профессиональной и военной неграмотности. Он был совершенно некомпетентен в технических вопросах, и даже трудно представить, к чему могло привести принятие его «плана».

Тухачевский писал: «Штаб РККА указывает на необходимость постройки многих крупных заводов, что я считаю совершенно неправильным. Военное производство может в основном базироваться на гражданской промышленности...» Фактически это был призыв к отказу от развития специальной оборонной промышленности.

Конечно, «офицер гвардейской пехоты, «гуманитарий» по ментальному настрою», Тухачевский не имел технической подготовки. Потому одновременно он оспаривает мнение как военных профессионалов, так и конструкторов. Он пишет: «Необходимо иметь в виду, что в танковом вопросе у нас до сего времени подходят очень консервативно к конструкции танка, требуя, чтобы все танки были специального военного образца».

Что же предложил «гений» военной мысли? «Оригинальную» идею! Поэтому читателю следует расслабиться и внимательно вникнуть в трагикомедию соображений «гения».

Нам необходимо, – продолжает Тухачевский, – чтобы специальные военные танки составляли бы от общего числа около одной трети для выполнения специальных задач, борьбы с противотанковой артиллерией и пр. Остальные танки, идущие обычно во 2-м и 3-м эшелонах, могут быть несколько меньшей быстроходности, большего габарита и пр. А это означает, что такой танк может быть бронированным трактором (!), что позволяет выставить бронетрактора в громадных массах».

Таким образом, «полководец», причисленный антисталинистами к лику «талантливых», совершенно не понимал характера предстоявшей «войны моторов». Он предлагал к началу войны «развернуть» только «8-12 тысяч танков». Добиться побед он рассчитывал на 40 000 колхозных, колесных ублюдочных «танках большего габарита» (?! – К. Р.) – бронетракторах.

Гигант творческой мысли не ограничился словами: «с помощью рабочих Путиловского завода он переоборудовал один колесный трактор «Фордзон» в бронетрактор. На трактор, ничего в нем не меняя, навесили 70-миллиметровую противопульную броню». Получился «танк-каракатица», вооруженный одним пулеметом и развивающий скорость 11 км/час. То была пародия даже на танки Первой мировой войны.

Позволим аналогию – план Тухачевского походит на то, как если бы Сервантес посадил 10 тысяч Дон Кихотов, одетых в рыцарские доспехи, вместо Росинантов на ослов своего слуги. Но с тракторами картина выглядит еще комичнее: представим 40 000 колесных тракторов, идущих в бой на врага... Конечно, возможно допустить, что войну при такой стратегии выиграли бы в первый день, поскольку, узрев эту армаду «танков-ослов » с полководцем во главе, немцы бы передохли от смеха.

И казалось бы, даже нет необходимости задумываться над тем, как будущий маршал рассчитывал осуществить взаимодействие своего варварски-фантастического симбиоза техники. Но, чтобы не оставлять возможности для инсинуаций историков-гуманитариев, попробуем разобраться, в чем все-таки состоял замысел Тухачевского как «творца» нового военного искусства.

Нет, Тухачевский не был законченным идиотом. Человек, краем глаза увидевший фронт Первой мировой войны и участвовавший в Гражданской, он не мог не составить для себя представления о тактике фронтовых операций. Его замысел состоял в том, что с началом наступления фронта артиллерия разбивает линию обороны противника. Затем позиции растерявшегося врага прорывают «легкие» танки и кавалерия. А вслед за ними большой массой устремляются трактора (видимо, по два-три за одним танком) и следом, стараясь не обогнать их, плетется пехота. Чтобы добить бегущего в панике противника, транспортные самолеты высаживают в его тылу десант.

Подобную тактику прорыва немцы и французы, правда без десанта, безуспешно использовали во второй половине Первой мировой войны. Но оригинальность, «изюминка» рассуждений Тухачевского состояла именно в массовом применении колесных тракторов, прикрытых «железом», и в высадке десанта.

Кстати, в это время на вооружении всех армий состояли более быстроходные средства – броневики, и трудно сказать, из каких соображений Тухачевский их функции передавал тракторам. Чем даже оснащенный «железом» трактор лучше броневика? Бывший подпоручик не мог придумать ничего нового, но, стремясь быть оригинальным, «изобретал» собственный вид военной техники.

Сталин решительно отверг совершенно бредовые идеи Тухачевского о «бронированных» тракторах-уродцах и отказе от «необходимости постройки многих крупнейших заводов». Но, видимо, Сталину все-таки импонировало стремление Тухачевского к самовыражению. И, отойдя от первого шока, вызванного прожектерскими планами «изобретателя», впоследствии он дал ему возможность реализовать свою активность на практике.

Однако корм оказался не в коня. Все эксперименты оригинала вылились в частое проведение показных маневров с танковыми прорывами и высадкой десанта. Широко рекламируемые печатью, они стали модным веянием и служили не столько обучению армии, сколько удовлетворению тщеславия проводивших их командиров. Как показала действительность, такие картинные игры военных, впечатляющие в кино, являлись непригодными для настоящей войны.

Впрочем, современники понимали это. На одном из совещаний командного состава командующий Среднеазиатским военным округом П. Дыбенко образно прокомментировал увлечение Тухачевского десантами. Бывший матрос, не выбирая слов и без церемоний, указал: «Если бы при высадке твоего десанта стояло у противника три-четыре пулемета, то этот незначительный десант пришлось бы прикрывать не меньше, чем ста самолетам с воздуха (смех в зале). Я имел возможность высаживать десант против неорганизованного противника, против басмачей, и то не рассиживался как у тещи на именинах (смех в зале)».

Последовавшая позже трагедия армии состояла в том что, обучаясь по методу Тухачевского, рассчитанному на откровенную игру в войну, она оказалась под наркотическим гипнозом самоуверенности и «шапкозакидательства». Отрезвление произошло после сражений с белофиннами, но и впоследствии армия еще долго не могла избавиться от инфантильной тухачевщины и армейской ребяческой показухи.

Заметим, что Сталин категорически возражал против рекламной стороны учений. 27 сентября 1931 года он отправил шифровку Кагановичу, Молотову, Ворошилову: «Шумиха и блеск в нашей печати по поводу манёвров наших войск приносит нам вред. Нельзя ли прекратить немедля? Непонятно, откуда только берется у большевиков мещанское стремление к шумихе и показному блеску».

Логика исторического опыта заставляет сделать вывод, что Сталин в своей деятельности допустил единственную крупную ошибку. Она состоит в том, что расстрелять Тухачевского нужно было не в 1937, а еще в 1930 году. Или, по крайней мере, упрятать его в сумасшедший дом.

Кстати, для этого был повод. 18 августа 1930 года ОГПУ арестовало бывшего соратника и ближайшего друга Тухачевского Н. Какурина. Служивший во время Гражданской войны в Галицийской армии, Какурин перешел на сторону красных, и в декабре 1920 года командующий Западным фронтом Тухачевский назначил его своим 2-м помощником, но сблизились бывший подпоручик и бывший полковник во время подавления Тамбовского восстания. Уйдя из-за болезни со строевой службы, в конце 1922 года Какурин устроился на должность старшего руководителя по тактике Военной академии РККА и по совместительству начальником отделения по истории Гражданской войны в Оперативном управлении Штаба РККА. Новоявленному исследователю нужна была тема и, окунувшись в сочинение истории, Какурин стал главным творцом «образа и легенды Тухачевского» как выдающегося «полководца», вписавшего «блестящие» страницы в историю Красной Армии.

Через Какурина Тухачевский сошелся с другим «историком», бывшим подполковником Генерального штаба И.А. Троицким. Это знакомство, тоже состоявшееся во время подавления Тамбовского восстания, продолжилось позже, когда, вернувшись из командировки в Турцию, в 1925 году Троицкий «восстановил связи с Тухачевским и Какуриным».

«У Тухачевского, – отмечал он на допросе в 1930 году, – я сделался частым гостем. У него собирались почти каждый день... Я являлся агитатором достоинств Тухачевского. Восхвалял при всех удобных случаях его таланты».

Сослуживцы рассматривали арест Какурина как следствие отношений с его любовницей, цыганкой Мелиховой-Морозовой. Ее подозревали в связях с иностранными разведслужбами и поговаривали, что ОГПУ получило информацию о ней от ревнивой жены бывшего полковника.

Обвинения в шпионской деятельности Какурин сразу отмел, но на допросе 23 августа признался, что его симпатии «склонялись теоретически к правому уклону». Спустя два дня арестованный сделал и другие признания, свидетельствующие об оппозиционных взглядах и далеких намерениях. Они были связаны с действиями «правых» и замыслами Тухачевского.

Действительно, вокруг командующего Ленинградским округом сбилась кучка почитателей, приверженцев и недовольных диссидентов «правого» толка. В основном это были люди, получившие низшие воинские звания в старой армии. Рассказывая о контактах этого окружения, Какурин показал на допросе 26 августа:

«В Москве собирались у Тухачевского, временами у Гая, временами у цыганки (Мелиховой-Морозовой). В Ленинграде собирались у Тухачевского, лидером всех этих собраний являлся Тухачевский, участники: я, Колесинский (поляк, бывший поручик. – К. Р.), Эстрейхер-Егоров (австриец, бывший лейтенант австро-венгерской армии), Гай (армянин, настоящая фамилия Бижишкян, бывший штабс-капитан), Никонов (бывший подпоручик), Чусов (бывший подпоручик военного времени), Ветлин, Кауфельдт (латыш, бывший прапорщик). В момент после XVI съезда было уточнено решение сидеть и выжидать, организуясь в кадрах в течение времени наивысшего напряжения борьбы между правыми и ЦК.

Но тогда же Тухачевский выдвинул вопрос о политической акции как цели развязывания правого уклона и перехода на новую, высшую ступень, каковая мыслилась как военная диктатура, приходящая к власти через правый уклон. В дни 7-8 июля у Тухачевского последовали встречи и беседы вышеупомянутых лиц и сделаны были последние решающие установки, то есть ждать, организуясь».

Очевидно, что эти застольные посиделки бывших «подпоручиков» не являлись еще классическим заговором, но посетители таких застолий уже начали копить желчь. Чувствуя себя соучастниками противоборства, они рассматривали неудачника Варшавы как идейного руководителя и кандидата на ведущую роль при победе антисталинской оппозиции.

Тухачевский охотно и многозначительно ораторствовал в этом кругу «надежных» людей, большинство из которых являлись бывшими сослуживцами командующего округом. Ему было приятно, что у него видели достоинства и считали его недооцененным.

Продолжая признания, Какурин рассказывал следователю: «Далее Михаил Николаевич говорил, что, наоборот, можно рассчитывать на обострение внутрипартийной борьбы... Возможна и такая перспектива, что рука фанатика для развязывания правого уклона не остановится и перед покушением на жизнь самого тов. Сталина».

Напуская туман таинственности и недоговаривая, Тухачевский намекал, что ряд «околопартийных лиц » рассматривают его «как возможного военного вождя на случай борьбы с анархией и агрессией». И Какурин говорил следователю: «Сейчас, когда я имел время глубоко продумать все случившееся, я не исключу и того, что, говоря в качестве прогноза о фанатике, стреляющем в Сталина, Тухачевский просто вуалировал ту перспективу, над которой он сам размышлял в действительности». Какурин назвал и другие имена.

Признания Какурина не могли не привлечь внимания, и председатель ОГПУ Менжинский сообщил о его показаниях находившемуся в отпуске на юге Сталину. Он писал 10 сентября 1930 года: «Я доложил это дело т. Молотову и просил разрешения до получения ваших указаний держаться версии, что Какурин и Троицкий арестованы по шпионскому делу. Арестовать участников группировки поодиночке рискованно.

Выходов может быть два: или немедленно арестовать наиболее активных участников группировки, или дождаться вашего приезда, принимая пока агентурные меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Считаю нужным отметить, что сейчас повстанческие группировки созревают очень быстро, и последнее решение представляет известный риск».

Такое сообщение должно было насторожить и Сталина, но он отреагировал поражающе спокойно и сдержанно. Не суетясь и не раздражаясь, он решил обсудить эту информацию с Орджоникидзе. Но письмо ему с приложением протоколов допросов он послал лишь спустя две недели.

Сталин писал: «Прочти-ка поскорее показания Какурина и Троицкого и подумай о мерах ликвидации этого неприятного дела. Материал этот, как видишь, сугубо секретный: о нем знает Молотов, я, а теперь будешь знать и ты. Не знаю, известно ли Климу (т.е. Ворошилову. – К. Р.).

Стало быть, Тухачевский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых. Так выходит по материалам.

Возможно ли это? Конечно, возможно, раз не исключено. Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии.

Как видишь, показания Орлова и Смирнова (об аресте Политбюро. – К. Р.) и показания Какурина и Троицкого (о планах и «концепциях» Тухачевского) имеют своим источником одну и ту же питательную среду – лагерь правых. Эти господа хотели, очевидно, поставить военных людей Кондратьевым – Гротенам – Сухановым. Кондратьевско-сухановско-бухаринская партия – таков баланс.

Ну и дела... Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест и пр.) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело. Лучше бы отложить решение вопроса, поставленного в записке Менжинского, до середины октября, когда Мы все будем в сборе. Поговори обо всем с Молотовым, когда будешь в Москве».

Уже одно это письмо напрочь отвергает все обвинения Сталина и в чрезмерной подозрительности, и в страхе за свою жизнь! Преодолевая сопротивление и борясь с оппозицией разных оттенков, он руководствовался не страстями, а логикой. Однако окружение Сталина не проявляло и ротозейства. 8 октября приказом РВС СССР членом Реввоенсовета Ленинградского военного округа был назначен секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) С.М. Киров. Фактически это ставило Тухачевского под контроль ЦК.

И все-таки ситуацию необходимо было прояснить. Вернувшись из отпуска в Москву, 14 октября Сталин принял в Кремле председателя ОГПУ Менжинского и начальника Особого отдела Ольского. Они ознакомили его с дополнительными признаниями Какурина о заговорщиках.

Но и после этого Сталин не стал торопить события. Лишь в период работы в Москве с 21 по 26 октября планового пленума РВС СССР Сталин в узком кругу заслушал мнения Дубового, Якира и Гамарника по поводу необходимости ареста Тухачевского. Затем в присутствии Сталина, Ворошилова и Орджоникидзе в Кремле состоялась очная ставка между Какуриным, Троицким и Тухачевским.

Кандидат в Бонапарты лицемерил и юлил, но, хотя оба обвиняемых подтвердили свои показания, ему поверили. В письме Молотову Сталин написал 23 октября: «Что касается Тухачевского, так он оказался чист на все 100%. Это хорошо».

Вот и вся пресловутая «чрезмерная подозрительность»... Черная история ниспровергателей «культа» шилась белыми нитками. Более шести с половиной лет спустя, на заседании Военного совета при НКО в июне 1937 года, Сталин так прокомментировал эти эпизоды: «Мы обратились к тт. Дубовому, Якиру, Гамарнику. Правильно ли, что надо арестовать Тухачевского как врага. Все трое сказали, – нет, это должно быть какое-то недоразумение, неправильно... Мы очную ставку сделали и решили это дело зачеркнуть. Теперь оказывается, что двое военных, показывающих на Тухачевского, показывали правильно...».

Между тем причины если не для ареста, то для удаления Тухачевского из армии были. Уже после ареста в 1937 году 1 июня Тухачевский собственноручно писал в своих показаниях, что летом 1930 года «когда на XVI съезде партии Енукидзе имел со мной второй разговор, я весьма охотно принимал его установки. Енукидзе, подозвав меня во время перерыва, говорил о том, что хотя правые и побеждены, но они не сложили оружия, перенося свою деятельность в подполье. Поэтому, говорил Енукидзе, надо мне законспирированно перейти от прощупывания командно-политических кадров к подпольной организации на платформе борьбы с генеральной линией партии за установки правых.

Енукидзе сказал, что он связан с руководящей верхушкой правых и что я буду получать от него дальнейшие директивы. Я принял эту установку, однако ничего конкретного предпринять не успел, т. к. осенью 1930 года Какурин выдвинул против меня обвинение в организации военного заговора, и это обстоятельство настолько меня встревожило, что я временно прекратил всякую (подрывную) работу и избегал поддерживать установившиеся связи». Но терпения у честолюбивого «подпоручика» хватило ненадолго. Уже через год он вернулся к своим планам о заговоре.

Конечно, решая важные государственные, политические, идеологические и хозяйственные вопросы, Сталин знал, что недовольные имеются в разных слоях общества. Но могло ли быть иначе? Люди, причисляющие себя к интеллигенции, вообще склонны к брюзжанию в отношении любой власти; это даже считается признаком хорошего тона.

Но он не стремился множить число «обиженных», наоборот, он старался перетянуть недовольных на свою сторону. И то, что его намерения не всегда заканчивались успехом, не являлось якобы следствием его подозрительности. Подвергнутый резкой критике на апрельском 29-го года пленуме, Рыков признал все свои ошибки, заявив, что будет «решительно вести борьбу против всех уклонов от генеральной линии партии и прежде всего против правого уклона».

Однако то было лицемерие. Сын уездного торговца из Саратовской губернии, этот невысокий худой человек, с вытянутым лицом и широкими усами, в период разгрома зиновьевцев поддержал Сталина, но он активно присоединился к правым, выступив против индустриализации и коллективизации. То, что «правые » потерпели в открытой борьбе поражение, не стало ее прекращением. Менялись только формы; приглядываясь, осматриваясь по сторонам, заговорщики рассчитывали, в какую сторону дует ветер. Позже Ягода говорил следователю, что с тридцатого года «тактика правых приняла характер нелегальной борьбы с партией».

Он знал, о чем говорил. Верхушка лидеров правого уклона продолжала тайные встречи и поиски сочувствующих. В это время Ягода снова встретился с Рыковым. На допросе в 1937 году он показал: «На меня центром правых была возложена задача ограждения организации (правых) от полного провала. В разговоре с Рыковым на эту тему я так определил свое положение: «Вы действуйте. Я вас трогать не буду. Но если где-нибудь прорвется, если я буду вынужден пойти на репрессии, я буду стараться дела по правым сводить к локальным группам, но не буду вскрывать организацию в целом, тем более не буду трогать центр организации».

Сталин не знал об этом сговоре, но, видимо, у него были основания для недоверия Председателю СНК. Находясь в отпуске, 22 октября 1930 года он писал из Сочи Молотову: «Мне кажется, что нужно к осени окончательно решить вопрос о советской верхушке... Первое. Нужно освободить Рыкова... и разогнать весь их аппарат. Второе. Тебе придется заменить Рыкова на посту председателя Совнаркома и СТО (Совет труда и обороны. – К. Р.)... все это между нами, подробнее поговорим осенью, а пока обдумай это в тесном кругу...»

Но решение состоялось только зимой. Рыков был снят с поста председателя СНК 19 декабря, а через день выведен из состава Политбюро. С 30 января 1931 года он стал наркомом почт и телеграфов СССР (позже Наркомат переименован в Наркомат связи). Теперь он мог причислять себя к кругу «недовольных» уже с полным основанием. Еще до этих событий, 23 сентября 1930 года, решением Центральной контрольной комиссии был исключен из партии Мартемьян Рютин.

Выходец из семьи крестьянина Иркутской губернии, Рютин при царе работал на кондитерской фабрике и в молочной лавке. С 1925 года он секретарь Краснопресненского райкома в Москве и на XIV съезде выступил в поддержку Зиновьева и Каменева. Это обстоятельство не помешало тому, что в 1927 году, с пистолетом в руке, Рютин разгонял демонстрации троцкистов, за что Троцкий назвал активного сибиряка «паровым катком».

В 1928 году Рютин потерял престижное место. На пленуме райкома выступавшие заявили, что «Рютин зазнался и перестал признавать авторитет ЦК». Его сняли с поста, и он оказался замом ответственного редактора газеты «Красная Звезда». Правда, позже Сталин назначил его председателем Управления фотокинопромышленности, членом ВСНХ и коллегии Наркомпроса. Но Рютин уже закусил удила.

Трудности, которые переживала страна, создавали почву для различных форм политических спекуляций. Они взбадривали активность различных «уклонистов», считавших себя «несправедливо пострадавшими» от партийного руководства; и среди «обиженных», жаждавших взять реванш, Рютин стал далеко не последней фигурой.

Осенью 1930 года в ЦК ВКП(б) поступило заявление А.С. Немова, члена партии с 1917 года, сообщившего, что в период его отдыха в Ессентуках Рютин вел с ним антипартийные разговоры. После разбора этого заявления в ЦКК Рютин был исключен из партии и арестован. Однако коллегия ОГПУ признала обвинения недоказанными и его освободили.

Выше уже говорилось, что справедливая критика Сталиным насильственных мер и перегибов при организации коллективных хозяйств вызвала массовый отток – почти «обрадованное бегство» – единоличников из колхозов. Их покинуло в общей сложности около 9 миллионов семей, и с 1 августа 1930 года число обобществленных крестьянских хозяйств с 50% упало до 21,4%.

Впрочем, практических последствий для реформирования деревни это уже не имело. Коллективизация продолжалась более умеренными темпами, и к декабрю 1930 года уровень показателей достиг 24,5%. Уже через год после XVI съезда партии уровень коллективизации превысил достижения, вызванные временным отступлением: к июню 1931 года в колхозы объединилось 52,7% бывших частных хозяйств. Рассмотрев перспективы, 2 августа ЦК ВКП(б) принял постановление «О темпах дальнейшей коллективизации и задачах укрепления колхозов».

К этому моменту коллективизация уже стала приносить стране первые реальные результаты, позволяя за счет экспортной торговли приобретать оборудование для строящихся заводов. И Сталин не замедлил воспользоваться достигнутым. Из урожая 1930 года в 835 миллионов центнеров зерна было заготовлено 221,4 миллиона центнеров, из них 48,4 млн. ц пошло на экспорт. На следующий год на экспортные закупки было направлено 51,8 млн. ц зерна.

Сталин не забывал о главной задаче – индустриализации. В начале февраля 1931 года руководители, ведущие специалисты наркоматов и предприятий индустрии, оборонщики собрались на Первую Всесоюзную конференцию работников социалистической промышленности. Огромный зал: партер, бельэтажи, ложи и галерку —• заполнили самые деловые люди страны; цивильные костюмы и галстуки перемежались с воинской формой. С речью «О задачах хозяйственников » Сталин выступил 4 февраля.

В этом своем выступлении он выдвинул лозунг «Техника в период реконструкции решает все» и подчеркнул, что первостепенным является организация дела. Говоря о необходимости увеличивать темпы социалистического строительства, он пояснял: «Задерживать темпы – это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим быть битыми».

Сталина слушали, как всегда, затаив дыхание, при полной тишине огромного зала, напряженно ловя каждое негромко произнесенное им слово. А он говорил довольно неприятные вещи: «История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все – за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно».

Исходя из сказанного, он сделал важный вывод. Нет! Скорее, он произнес поражающее своей дальновидностью предупреждающее пророчество: «Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Это было важное, определяющее предупреждение. Именно через десять лет началась та Великая война, в результате которой страна, противостоящая промышленному потенциалу всей Европы, освободила мир от фашистской угрозы. Он вовремя почувствовал опасность и правильно рассчитал силы. Он своевременно начал и полностью довел до конца поражающее грандиозностью замыслов строительство государства.

Конечно, цели, стоящие перед советским народом, требовали невероятного напряжения сил, значительных жертв и организованных действий, и сам народ до конца этого еще не понимал. Не все понимали и руководители. Зато это понимал Сталин. Он действовал обдуманно и последовательно. Он глубоко разобрался в существе проблемы. Он стал организатором и вдохновителем.

23 июня в речи «Новая обстановка – новые задачи хозяйственного строительства» Сталин назвал «шесть условий» развития промышленности для решения хозяйственных и научно-технических задач пятилетки.

Он их сформулировал так: «1) организованный набор рабочей силы и механизация труда; 2) ликвидация текучки рабочей силы путем уничтожения уравниловки, правильной организации зарплаты, улучшения быта рабочих; 3) ликвидация обезлички, улучшение организации труда, правильная расстановка сил на предприятии; 4) создание производственно-технической интеллигенции из представителей рабочего класса; 5) изменение отношений к старой интеллигенции путем большего внимания к ней и привлечения к работе; 6) внедрение хозрасчета, развитие внутрипромышленного накопления».

Сталин прекрасно осознавал, что даже самые яркие, вдохновляющие людей лозунги не могут стать мобилизующим фактором к творческому труду, если их не подкреплять реальными стимулами и мерами организационного характера. Перечисленные им меры лежали в экономической плоскости; они отражали те особенности, которые превращали труд в высокопроизводительный процесс.

В этом научном, реалистичном подходе и заключался секрет успехов довоенных пятилеток. Представлять дело так, будто бы власть Сталина держалась на репрессиях, значит, подобно любопытствующему негодяю, смотреть на реальную историю через замочную скважину. До определенного периода он не часто вмешивался в работу чекистов. Но он не мог выбрасывать из числа реальностей попытки оппозиции противостоять его намерениям и не пренебрегал теми институтами власти, к которым относились карательные и контрразведывательные ведомства. Летом 1931 года в ОГПУ произошли значительные кадровые перестановки.

Чтобы выдержать логическую нить хронологии, сделаем пространное отступление. Говоря о «жестокости» предвоенных репрессий, в советское время «ниспровергатели» Сталина умышленно упрощали роль и участие в их осуществлении ЧК-ОГПУ-НКВД. Нет, нельзя сказать, что по адресу этого карающего «ордена меченосцев» не было критики. Со временем ее стало даже слишком много, но, обличая весь механизм этой системы, без которой не обходится ни одно государство, в целом персональная критика замыкалась на Ежове и Берия. Ягода неизменно оставался в тени.

Конечно, люди, занимавшие в карательной системе вершину пирамиды, во многом определяли характер и особенности репрессий. И при всей полноте власти, которой каждый из них обладал, существовала еще одна особенность, обычно оставляемая без внимания, а она является едва ли не основной в понимании всех особенностей репрессивной политики предвоенного периода.

Созданную после Октябрьской революции Чрезвычайную комиссию (ЧК) первоначально возглавил поляк Феликс Эдмундович Дзержинский, формально считавшийся ее руководителем до конца своей жизни, но это не совсем так.

Став после смерти Ленина председателем Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), он, помимо ЧК, возглавлял Комиссию по улучшению жизни детей, Наркомат внутренних дел и Наркомат путей сообщения. Первый заместитель Дзержинского, также поляк, Менжинский – «со странной болезнью спинного мозга, эстет, проводивший свою жизнь лежа на кушетке, в сущности, тоже мало руководил работой ГПУ».

Но даже при поверхностном взгляде на кадровый и руководящий составы репрессивной машины «диктатуры пролетариата» бросается в глаза, что после Гражданской войны и до конца 1938 года ее основной костяк составляли люди, не принадлежавшие к коренным национальностям страны. Причем в наиболее острые моменты репрессий главные посты в управлении занимали евреи.

Не признать этого – значит прятать голову в песок, закрывать глаза на действительные вещи. По известным соображениям, в советский период этот факт тщательно замалчивался. Правда, до середины 1920-х годов на самых высоких постах ВЧК, а затем ОГПУ евреев было немного. В этот период главное, преимущественное положение оставалось за поляками и прибалтами, но это не означает, что евреев в карательных органах не было совсем.

Они преобладали на местах. Испытывавший откровенные симпатии к евреям A.M. Горький еще в 1922 году писал: «Я верю, что назначение евреев на опаснейшие и ответственные посты часто можно объявить провокацией: так как в ЧК удалось пролезть многим черносотенцам, то эти реакционные должностные лица постарались, чтобы евреи были назначены на опасные и неприятнейшие посты».

Странное и одновременно многозначительное заявление! Но то, что евреев в карательных органах появлялось все больше и больше, стало бросаться в глаза. Причем они отнюдь не сопротивлялись этим назначениям. Более того, это была именно та перспективная сфера, куда практичные евреи бросились вполне осознанно и целеустремленно, как на «манну небесную». Впрочем, в самом том факте, что представители еврейской нации, в отличие от иных народов, по молчаливому признанию обладают чувством взаимоподдержки и умением устраиваться на престижные места, нет ничего предосудительного.

Реальные предпосылки для этого своеобразного национального засилья появились 29 июля 1920 года, когда членом коллегии ВЧК, которая в 1922 году была преобразована в Главное политическое управление (ГПУ) при НКВД с лишением судебных функций, стал Генрих Ягода. Сначала он занял скромную должность – управделами ГПУ.

С окончанием Гражданской войны, осенью 1923 года, ГПУ преобразовали в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) и вывели из состава НКВД. При этом Ягода получил повышение. 18 сентября он стал вторым заместителем председателя ОГПУ и уже в 1926 году возвышается до 1-го зама, а 2-м замом тогда был назначен Меер Трилиссер.

Таким образом, с середины 20-х и до середины 30-х годов особую роль в этой организации и проведении всех репрессий, осуществлявшихся в стране, выполнял Генрих Григорьевич (Енох Гершенович) Ягода (Иегуда), ставший фактическим руководителем карательных органов. Генрих Ягода был сыном нижегородского жителя Герша Фишеловича Ягоды. Отец будущего наркома, по одним данным, был «то ли часовым мастером, то ли гравером, а по другим – то ли аптекарем, то ли ювелиром». Но своей стремительной карьерой Енох Иегуда обязан семье Свердловых. В юности он «работал в граверной мастерской старика Свердлова».

Бежавший в 1928 году за границу бывший секретарь Оргбюро Борис Бажанов пишет: «У четырех братьев Свердловых была сестра. Она вышла замуж за богатого человека Авербаха... У Авербаха были сын и дочь. Сын, Леопольд, очень бойкий и нахальный юноша, открыл в себе призвание руководить русской литературой и одновременно от «напостовцев» осуществлял твердый чекистский контроль в литературных кругах. А опирался он при этом главным образом на родственную связь: его (Авербаха) сестра Ида вышла замуж за небезызвестного Генриха Ягоду, руководителя ГПУ». То есть Г. Ягода женился на племяннице Якова Свердлова и стал вхож в кремлевские круги.

В приведенном отрывке под «напоставцами» имеется в виду редакция журнала «На посту» – орган Российской ассоциации пролетарских писателей; кстати, образ Леопольда Авербаха выведен в лице одного из наиболее агрессивных литкритиков в романе Булгакова «Мастер и Маргарита».

После смерти руководителя ВЧК Дзержинского его постоянно болеющий преемник Менжинский практически положился на своего заместителя Ягоду. Хотя, по язвительному выражению Троцкого, Ягода и «производил впечатление усердного ничтожества», но был «хорошим организатором».

Вследствие еврейского происхождения и родства с бывшим председателем ВЦИК Я. Свердловым роль Ягоды в репрессиях, осуществленных в советский период, «незаслуженно» умалялась. В то время как он непосредственно причастен к расстрелу значительного числа лиц, осужденных за контрреволюционную деятельность. Количество этих расстрелов в два раза превышает число смертных казней при Ежове и Берия, вместе взятых. Об этом советские историки умалчивали.

Впрочем, таинственной фигура Ягоды была только для советского обывателя. За границей отдельные авторы рисовали в весьма мрачных тонах не только портрет шефа карательных органов, но и его окружения.

Бывший резидент ОГПУ в Турции Георгий Агабеков, сбежавший за границу, опубликовал еще в 1931 году в Берлине книгу «ЧК за работой». Он писал, что верхушка ОГПУ состоит «в большинстве из садистов, пьяниц и прожженных авантюристов и убийц, как Ягода, Дерибас, Артузов и многие другие. Председатель ГПУ Менжинский, состоявший одновременно членом ЦК ВКП(б), не в счет. Он – член правительства, больной человек... Зато его первый заместитель Ягода – другого поля ягода... Все работники знают садистские наклонности Ягоды, но все боятся говорить об этом вслух, ибо иметь Ягоду врагом – минимум верная тюрьма».

Это мнение о невысоких человеческих и нравственных качествах Ягоды не исключение. Бывший чекист, Михаил Шрейдер, так охарактеризовал своего шефа: «По натуре Ягода был невероятно высокомерен и тщеславен... В общении с подчиненными отличался грубостью, терпеть не мог никаких возражений и далеко не всегда был справедлив, зато обожал подхалимов и любимчиков вроде Фриновского... с неугодными работниками Ягода расправлялся круто...»

Этот внешне безликий и худой человек, с землистым цветом лица и узкими, как у Гитлера, усиками демонстрировал подчеркнутую почтительность по отношению к возвышавшимся над ним лицам. Но в профессиональном окружении Ягода чувствовал себя хозяйчиком. Постепенно он сосредоточил в своих руках руководство всеми практическими делами, аппаратом ОГПУ.

Шрейдер писал: «Большинству оперативных работников ОГПУ конца 20-х так или иначе становилось известно об устраиваемых на квартире Ягоды шикарных обедах и ужинах, где он, окруженный своими любимчиками, упивался своей все возрастающей славой... помню, как 20 декабря 1927 года, когда отмечалось десятилетие ВЧК-ОГПУ, Ягода с группой приближенных наносил эффектные 10-15-минутные визиты в лучшие рестораны, где были устроены торжественные ужины для сотрудников различных управлений и отделов ОГПУ... Апофеозом этих визитов в каждом случае было чтение сотрудником Особого отдела ОГПУ Семеном Арнольдовым плохоньких виршей с неуемным восхвалением Ягоды, где он фигурировал как «великий чекист».

Последнее обстоятельство особо интересно, потому что тогда даже в отношении Сталина никто таких прилагательных не употреблял».

Славу Ягоде создали журналисты, принадлежавшие к одной с ним национальности, и Беломорканал. Строительство этого гидросооружения, являвшегося одним из важных объектов пятилетки, по праву стало народной гордостью. Однако в то время не делали секрета из того, что на этой большой стройке работали преимущественно «перековывающиеся» осужденные; для них даже издавался свой журнал.

В конце 1935 года «Правда» писала о Ягоде: «Неутомимый воин революции, он развернулся как первоклассный строитель... Переделка людей, проблема «чудесного сплава» – разве она не решается замечательным образом...» Однако сразу опровергнем расхожее мнение, будто бы индустриальные объекты пятилеток созданы уголовниками. Стройки социализма возводились другими людьми. Общее количество осужденных, занятых на строительстве в стране, составляло только 7-9 человек на 1000 работающих.

В конце 20-х годов в аппарате ОГПУ возникли серьезные трения между работниками еврейской национальности, сторонниками Ягоды, и польско-прибалтийской группой. Последние обвинили Ягоду и Балицкого в том, что при арестах «они делают липовые дела». Но, по существу, этот конфликт являлся борьбой за влияние.

Взаимоотношения в аппарате госбезопасности стали предметом рассмотрения на заседании Политбюро. И из случившегося Сталин сделал свои выводы. Их суть и подлинные его намерения вскрывает «Постановление Политбюро по вопросам ОГПУ» от 10 июля 1931 года. В нем, в частности, предписывалось:

«1) Никого из коммунистов, работающих в органах ОГПУ или вне органов, как в центре, так и на местах, не арестовывать без ведома и согласия ЦК ВКП(б).

2) Никого из специалистов (инженерно-технический персонал, военные, агрономы, врачи и т.п.) не арестовывать без согласия соответствующего наркома (союзного или республиканского), в случае же разногласия вопрос переносить в ЦК ВКП(б).

3) Граждан, арестованных по обвинению в политическом преступлении, не держать без допроса более чем две недели и под следствием более чем три месяца, после чего дело должно быть ликвидировано либо передачей суду, либо самостоятельным решением ОГПУ.

4) Все приговоры о высшей мере наказания, выносимые коллегией ОГПУ, выносить на утверждение ЦК ВКП(б)».

Из самого содержания постановления видно, что до этого руководители карательного ведомства обладали почти бесконтрольной властью. Теперь Сталин предписал прекратить вседозволенность в работе ОГПУ. Одновременно постановление Политбюро лишило Реввоенсовет права давать задания Особому отделу и осуществлять контроль над военной контрразведкой. «Особый отдел, – указывалось в постановлении, – должен быть подчинен ОГПУ». То есть начальник Политуправления РККА Ян Гамарник и командующие округами формально лишались возможности осуществлять расправу над неугодными.

Нетрудно понять, что, помимо регламентации порядков арестов, Сталин стремился ограничить количество репрессий в отношении коммунистов, специалистов, военных и обычных граждан, обвиняемых в политических преступлениях. В то же время под контроль брались приговоры о высшей мере наказания, выносимые до этого коллегией ОГПУ бесконтрольно. Такими мерами он вознамерился остановить местнический и ведомственный произвол.

Той же цели служили и кадровые перестановки. Первым заместителем Менжинского вместо Ягоды стал старый большевик и член Оргбюро ЦК ВКП(б), русский Иван Акулов, до назначения на эту должность работавший первым заместителем наркома Рабоче-крестьянской инспекции СССР. Генриха Ягоду понизили до второго заместителя, а на новую должность третьего зампреда поставили бывшего председателя ГПУ Украины Всеволода Балицкого.

Членом коллегии Объединенного главного политического управления стал начальник иностранного отдела Артур Артузов; выходец из Швейцарии, сын сыровара, швейцарец по происхождению. Настоящая фамилия – Фраучи. В состав коллегии также вошли начальник секретно-политического отдела Яков Агранов (Янкель Шмаевич) и новый начальник отдела кадров Дмитрий Булатов.

Бывший заместитель председателя ГПУ и начальник иностранного отдела поляк Станислав Мессинг был переведен в Наркомат внешней торговли. Из ОГПУ уволили поляка Яна Ольского, назначив его начальником Главного управления столовых. Начальником Особого отдела вместо него поставили Георгия Прокофьева. Полномочного представителя ОГПУ по Московской области Льва Вельского (Абрама Левина) перевели начальником управления народного питания. Был снят с должности и начальник секретно-оперативного управления Ефим Евдокимов.

Серьезные кадровые перестановки в органах госбезопасности вызвали резонанс. И в директивном письме секретарям ЦК нацреспублик и обкомов от 6 августа рекомендовалось «дать разъяснения узкому активу работников ОГПУ о причинах последних перемен».

В письме указывалось: «основаниями для смещения Мессинга, Вельского, Ольского и Евдокимова послужило то, что... эти товарищи вели внутри ОГПУ совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ». Вечером 15 августа Каганович телеграфировал Сталину в Сочи: «Менжинский и Акулов просят дать докладчика на актив ОГПУ. Не лучше ли поручить это дело кому-либо из них...»

Ответ пришел без промедления: «Настаиваю на том, чтобы постановление ЦК было выполнено, и докладчиком на активе был обязательно секретарь обкома партии. Это необходимо для того, чтобы доклад не был расценен как расправа данной части ОГПУ против другой части. Этого требуют интересы единства и спайки всех работников ГПУ».

С докладом на собрании актива выступил Лазарь Каганович. Казалось бы, принятое постановление должно было стать преградой для распространения беззакония. Но впоследствии произошло иное. Ягода предпринял активную деятельность, для того чтобы избавиться от конкурентов. Он ухитрился восстановить свое влияние, и вскоре он обрел в карательном ведомстве всю полноту власти. Уже в 1932 году прекратил работу в ОГПУ Акулов. Он был переведен секретарем ЦК КПБ(У) по Донбассу, в 1934 году уехал первым секретарем в Омск и Дмитрий Булатов.

Полный портрет Г. Ягоды, одного из основателей пресловутого ГУЛАГа, еще не создан. Действительные его дела остались скрыты от огласки. В частности, мало кто знает, что именно Ягода без санкции ЦК распорядился создать в лагерях НКВД отделения судов для рассмотрения дел о преступлениях. Лишь в середине 30-х годов эта практика была отменена Вышинским.

Поэтому следует отметить, что расчет, основанный на документе, о котором речь пойдет позже, показывает: результатом основной деятельности Ягоды стало то, что только с 1930 по 1933 год за контрреволюционные преступления было осуждено 453 678 человек; из них за этот период умерло в лагерях и было расстреляно 330 820 человек. Но это были «маленькие люди».

Обратим внимание и еще на один факт. Именно в это время в центральном аппарате ОГПУ появился сын торговца – разорившегося владельца кирпичного завода из Сибири – Матвей Берман. Назначенный 15 июня 1931 года заместителем, а с 9 июля 1932 года – начальником Главного управления лагерей. Именно он и стал непосредственным создателем ГУЛАГа.

Но еще накануне этих событий, в июне 1931 года, кадровые перестановки произошли в армии. Вместо литовца Уборевича начальником вооружения РККА и заместителем наркома и председателя РВС Ворошилова был назначен «любимец Троцкого» – Тухачевский.

Однако вернемся к коллективизации. Сталин не забывал о деревне. Уже после описанных выше перестановок, накануне его отъезда в отпуск, 2 августа ЦК ВКП(б) принял постановление «О темпах коллективизации и задачах укрепления колхозов».

Реформа деревни продолжалась, и казалось бы, деловые планы и конкретные шаги Сталина должны были встретить поддержку всех слоев общества. Но этого не произошло. Именно в наиболее трудном для страны 1931 году оппозиция активизировала свою деятельность. В это время в претендентах на действующую роль в политике недостатка не было. И все-таки главным противником Сталина оставался Троцкий. Переполненный злобой и томившийся от безделья «в заграницах», он не оставлял надежд на триумфальное возвращение в страну; «демон в галифе» и «патриарх бюрократов » вновь начал собирать силы.

Еще с июля 1929 года Троцкий стал издавать за рубежом «Бюллетень оппозиции», переправляя его в СССР. «Члены партии, – пишет Исаак Дойчер, – возвращавшиеся из загранкомандировок, особенно сотрудники посольств, контрабандой привозили «Бюллетень» и распространяли среди друзей». Читать его украдкой стало такой же модой, как позже упоенно набрасывались на самиздат. Упрочивалась и обратная связь. За границу шли письма и даже посылки. Имена их авторов появлялись под статьями и «тезисами» в «Бюллетене оппозиции».

Однако решающую роль в дальнейшем развороте и перипетиях судеб многих людей сыграло почти непримечательное событие. 30 мая 1931 года в торговом зале одного из берлинских универмагов встретились два человека. Одним из них был командированный из СССР в Германию Иван Никитич Смирнов. Вторым – сын и правая рука Троцкого – Лев Седов.

Выходец из крестьян Рязанской губернии И.Н. Смирнов, безусловно, являлся колоритной фигурой. Но его неизменной страстью, своеобразным хобби являлась организация подполья. Это благодаря ему во время Гражданской войны Тухачевскому удалось прослыть «покорителем Сибири». Дело в том, что еще до подхода 5-й армии, догонявшей откатывающихся на восток белых, Смирнов предварительно «организовывал захват городов партизанскими отрядами».

Пожалуй, попади Смирнов в рай, то и там появилось бы хорошо законспирированное широкое подполье. Но оказаться в раю ему было не суждено. Хотя бы потому, что Смирнов становился неизменным участником всех оппозиций. В 1923 году он подписал «Заявление 46», в 1927 году – «Заявление 83»; в результате в этом же году XV съезд исключил его из партии. Правда, в октябре 1929 года он заявил, что «порвал с троцкизмом». Поэтому в мае 1930 года его восстановили в ВКП(б) и назначили управляющим «Главтрансмашстроя».

Но, командированный летом 1931 года за границу, в Берлин он приехал уже в качестве начальника строительства Горьковского автозавода. Активный троцкист и участник оппозиции Смирнов, как свидетельствовала его жена (тоже непримиримая троцкистка А.Н. Сафронова), перед отъездом якобы сказал ей, что «он не хочет встречаться с Троцким». Возможно, старый подпольщик и убежденный оппозиционер предчувствовал те последствия, которыми обернется для него такой контакт.

Однако давно известно, что благими намерениями выстлана дорога в ад. Впрочем, может быть, приехав в Берлин, он действительно не пытался восстановить утерянные связи и его отыскал сам сын Троцкого Лев Седов. Как бы то ни было, но такое свидание состоялось.

Участникам встречи было что рассказать друг другу. Сообщив Смирнову о деятельности Троцкого за границей и выслушав информацию о положении дел в СССР, Седов требовательно заявил, что «нужна решительная борьба с руководством в лице Сталина путем насильственного устранения его...».

И договор с сыном Иудушки Троцкого был заключен. В троцкистской истории Смирнову предназначалась роль змея-искусителя, предлагавшего будущим «жертвам» репрессий досыта насладиться запретным вкусом райских ягод из сада Троцкого. Может быть, судьбы многих людей сложились бы по-другому, если бы Смирнов, этот еще совсем не пожилой 53-летний любитель острых ощущений, ближайший соратник Зиновьева, проявил благоразумие и ограничился приятным свиданием с сыном буйствующего эмигранта. Но кураж победил.

И кураж был не у одного Смирнова. В это же время в Берлин прибыл заместитель председателя ВСНХ СССР и одновременно председатель Всехимпрома Юрий Пятаков. Его сопровождали работники ведомства Логинов, Москалев и Шестов.

Сын управляющего сахарным заводом в Киевской губернии Георгий (Юрий) Пятаков, исключенный в 1910 году из университета, всегда отличался радикальностью. Он начинал участие в политике анархистом, затем примкнул к большевикам, а после революции стал одним из лидеров «левых коммунистов». Противник Ленина при заключении Брестского мира, после его смерти он выступил в поддержку Троцкого против Сталина.

Характеризуя Пятакова в «Письме съезду», Ленин указал, что это человек «слишком увлекающийся администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе». Однако им не пренебрегли. Когда, заявив об отходе от Троцкого, он покаялся, то в 1928 году Пятакова назначили председателем правления Государственного банка.

К этому единомышленнику Лейбы Бронштейна и обратился Смирнов. Убежденным противникам Сталина не было необходимости ходить окольными путями. Смирнов сразу сообщил Пятакову, что Седов «дал ему по поручению Троцкого новые установки, выражавшиеся в том, что от массовых методов борьбы надо отказаться, что основной метод борьбы, который надо применять, это метод террора и... метод противодействия мероприятиям Советской власти».

На судебном процессе по делу троцкистского антисоветского центра, состоявшемся 23-30 января 1937 года, Пятаков рассказывал: «Смирнов сказал, что одной из причин поражения троцкистской оппозиции 1926-1927 гг. было то, что мы замкнулись в одной стране, что мы не искали поддержки извне. Тут же он передал мне, что со мной очень хочет увидеться Седов, и сам от своего имени рекомендовал мне встретиться с Седовым...»

Встреча состоялась в кафе «Am Zoo», расположенном на площади «недалеко от зоологического сада». Лев Седов ожидал Пятакова за столиком один. Они хорошо знали друг друга, поэтому Седов без обиняков сообщил, «что говорит не от своего имени, а от имени своего отца – Л.Д. Троцкого».

Высылка из страны не успокоила тщеславного, полного ненависти и злобы к России и Сталину Лейбу Бронштейна. Обустроив за кордоном свой быт, он развернул бурную деятельность. Он не мог молчать, не мог признать себя побежденным. Он втянул в свою игру множество людей и должен был потерпеть крах. Но перед этим Троцкий сделал все, чтобы вытолкнуть «в мир иной » много своих тайных и явных сторонников, и дверь за его ушедшими приверженцами захлопнулась достаточно шумно.

Троцкий ни на минуту не оставлял мысли о возобновлении борьбы против Сталина, и «временное затишье» Седов объяснял его «географическими передвижениями». По признанию Пятакова на суде, в состоявшемся продолжительном и откровенном разговоре Седов подчеркнул, что Троцкий ставит Пятакова в известность о возобновлении борьбы. «Причем, – показывал подсудимый, – образуется... троцкистский центр; речь идет об объединении всех сил, которые могут вести борьбу против сталинского руководства; нащупывается возможность восстановления объединенной организации с зиновьевцами.

...Седов сказал также, что ему известно, что и правые в лице Томского, Бухарина, Рыкова оружия не сложили, только временно притихли, что с ними надо установить необходимую связь».

На процессе Пятаков признал, что он без колебаний ответил на прямой вопрос Седова: «Троцкий спрашивает, намерены ли вы, Пятаков, включиться в эту борьбу?» Я дал согласие. Седов не скрыл своей большой радости по этому поводу».

К этому времени Троцкий пересмотрел свои стратегию и тактику. В разговоре с Пятаковым Седов подчеркивал, что речь идет не о «развертывании в какой бы то ни было форме массовой борьбы, об организации массового движения не может быть и речи... это значит немедленно провалиться; Троцкий твердо стал на позицию насильственного свержения сталинского руководства методами террора и вредительства».

Таким образом, заветные слова были произнесены... Об этом далеко устремленном разговоре Пятаков там же в Берлине сообщил Шестакову, члену комиссии, прибывшей для размещения советских «заказов в угольной промышленности». О состоявшейся встрече он рассказал также управляющему трестом «Кокс» Владимиру Логинову и работавшим в Германии троцкистам Биткеру и Москалеву. Последний являлся не только секретарем, но и «доверенным человеком» Пятакова.

Вскоре в том же уютном кафе «Am Zoo » состоялось новое свидание заговорщиков; как и первое, оно было организовано тем же И.Н. Смирновым. Правда, «этот второй разговор был очень коротким, он длился не больше 10-15 минут... Седов без всяких околичностей сказал Пятакову: «Вы понимаете, Юрий Леонидович, что, поскольку возобновляется борьба, нужны деньги. Вы можете предоставить необходимые средства для ведения борьбы».

Пожалуй, в этой фразе и заключался ключевой смысл в стремлении Троцкого войти в контакт с Пятаковым. «Красивое ничтожество » не в такой степени интересовала борьба, как деньги! Однако Троцкому было необходимо не только обустроить свой эмигрантский комфорт, он не забывал и интересы своих еврейских друзей и устраивал им выгодный заказ.

«Он [Седов], – признавался на суде Пятаков, – намекал на то, что по своему служебному положению я могу выкроить кое-какие казенные деньги, попросту говоря, украсть. Седов сказал, что от меня требуется только одно: чтобы я как можно больше заказов выдал немецким фирмам – «Борзинг» и «Демаг», а он, Седов, сговорится, как от них получить необходимые суммы, принимая во внимание, что я не буду особенно нажимать на цены...»

Речь шла о том, что на советские заказы, размещаемые в Германии, будут делаться «накидки» цен, и полученная разница перейдет в руки Троцкого. Идея не являлась новой, но она была остроумно-злой: содержание барствующего Троцкого и свержение через предателей его противника намеревались финансировать деньгами Советского государства. То есть практически чуть ли не при кредитовании этой акции самим Сталиным.

Пятаков пояснял на суде Вышинскому: «Это делалось очень просто, тем более что я располагал очень большими возможностями, и достаточно большое количество заказов перешло к этим фирмам». Таким образом, даже без политической подоплеки уже одни эти действия можно квалифицировать как хищение в особо крупных размерах со всеми вытекающими отсюда последствиями. То есть по любым меркам дальнейшая деятельность Пятакова являлась государственным преступлением. По опасной тропе в чекистские подвалы уже шли и другие кандидаты.

В конце ноября 1931 года Пятаков уже был в Москве, когда из Берлина возвратился Шестов. Он зашел к Пятакову в служебный кабинет ВСНХ, чтобы передать письмо от Троцкого. Связник сообщил, что письмо было получено им через Седова в Берлине на явке, указанной Шварцманом в ресторане «Балтимор». Собственно, для передачи Шестову вручили не письмо, а «пару ботинок».

На процессе антисоветского центра в январе 1937 года между государственным обвинителем Андреем Вышинским и обвиняемыми состоялся диалог, развеселивший зрителей и корреспондентов.

Вышинский: Значит, вы получили не письма, а ботинки?

Шестов: Да. Но я знал, что там были письма. В каждом ботинке было заделано по письму. И он [Седов] сказал, что на конвертах есть пометки. На одном стояла буква «П» – это значило для Пятакова, а на другом стояла буква «М » – это значило для Муралова.

Вышинский: Вы передали Пятакову письмо?

Шестов: Я передал письмо с пометкой «П».

Вышинский: А другое письмо?

Шестов: Другое письмо с пометкой «М» я передал Муралову.

Вышинский: Подсудимый Муралов, вы получили письмо?

Муралов: Получил.

Вышинский: С ботинком или без ботинка? (В зале смех.)

Муралов:  Нет, он привез мне только письмо.

Вышинский: Что было на конверте?

Муралов: Буква «М».

Сподвижник Троцкого, бывший командующий Московским и Северо-Кавказским военными округами и бывший начальник военно-морской инспекции РКИ Муралов еще в 1927 году был исключен из партии и в 30-е годы занимал незначительные должности в Сибири. Теперь он снова шел в дело.

И дело было серьезным. Письмо, переданное Шестовым Пятакову, начиналось словами: «Дорогой друг, я очень рад, что вы последовали моим требованиям...» Пятаков говорил на суде:

«Дальше Троцкий так формулировал три задачи для своих сторонников: «Первая задача – это всеми средствами устранить Сталина с его ближайшими помощниками». Второй задачей он определял необходимость «объединения всех антисталинских сил для этой борьбы». В-третьих, он требовал «противодействовать всем мероприятиям Советского правительства и партии, в особенности в области хозяйства».

Лед заговора тронулся. Оставалось довести планы до реализации, до победного конца. Правда, сначала дело шло со скрипом. Выполняя директивы Троцкого, Пятаков сосредоточил свое внимание на Украине, где действовал через Логинова, и через Шестова – в Западной Сибири. Он связался в Сибири и с Мураловым.

На Украине была восстановлена «украинская четверка»: Логинов, Голубенко, Коцюбинский и, естественно, Лифшиц. С последним Пятаков был связан по троцкистской деятельности давно. Работавший начальником железной дороги, Яков Лифшиц всегда имел повод для появления в ВСНХ. Лифшиц пояснял на суде, что навестил Пятакова сам, чтобы «перепроверить правильность переданных Логиновым от Пятакова директив» о переходе «на новые методы борьбы, т.е.. на террор и на разрушительную работу».

Троцкий не напрасно рассчитывал на Рыкова и его окружение, в которое входили лидеры из лагеря «правых» Томский, А.П. Смирнов и Угланов. Они тоже пересматривали свою дальнейшую тактику.

Незаконнорожденный сын слесаря и швеи, Михаил Томский (настоящая фамилия Ефимов) получил лишь трехклассное образование в начальной школе. Однако недостаток образования не помешал ему впоследствии руководить профсоюзами. После выступления против индустриализации и коллективизации он был освобожден с поста председателя ВЦСПС, а затем выведен из состава Политбюро. Мог ли он с этим смириться?

Обиженным чувствовал себя еще один Смирнов – Александр. Участник подполья, носивший до революции кличку Фома, в 1931 году он лишился поста заместителя председателя СНК РСФСР и одновременно – секретаря ЦК. Это были власть, почет и щекочущее сознание ощущение собственного превосходства. Теперь он оказался на должности председателя Всесоюзного совета по коммунальному хозяйству при ЦИК и тоже не желал согласиться с утратой престижного положения. Эти и подобные им люди, прошедшие через перипетии подполья, жестокость Гражданской войны и рвущие душу страсти фракционных дискуссий, вновь искали способ переиграть своих более удачливых оппонентов – если дело выгорит.

И тем же жарким летом 1931 года, когда в Берлине Седов договорился с Иваном Смирновым и Юрием Пятаковым о возобновлении борьбы против Сталина, заместитель председателя ОГПУ Ягода был приглашен в Болшево на дачу к Томскому.

На допросе 26 апреля 1937 года Ягода рассказывал: «Там [на даче] я застал также Фому [А.П. Смирнова]. Томский начал разговор с общей оценки положения в стране, говорил о политике ЦК, ведущей страну к гибели... Меня, естественно, интересовали реальные планы и возможности борьбы, и я так и поставил вопрос. Присутствующий Фома рассказал мне о намечаемом блоке с троцкистами и зиновьевцами, говорил о наличии довольно широко разветвленных групп в ряде городов Союза и в целом очень оптимистически охарактеризовал перспективы борьбы с партией».

По признанию Ягоды, именно на этом совещании кто-то из присутствующих, «не то Томский, не то Фома», сказал, что начальник Ивановского губотдела ГПУ Молчанов известен им как правый, и именно его не мешало бы посадить начальником секретного отдела.

Это предложение я принял, и Молчанов был назначен начальником СПО ОГПУ... Технически это было оформлено просто: я вызвал Молчанова из Иванова, сообщил ему о принятии решения организацией (правых) о назначении его в Москву... А на практиковавшихся тогда совещаниях зампредов у Менжинского я выдвинул кандидатуру Молчанова на должность начальника Секретного отдела. Кандидатура Молчанова возражения не встретила, и он был назначен».

В свете этих показаний Ягоды подчеркнем, что Секретно-политический отдел, возглавляемый Молчановым с 17 ноября 1931 года, проводил аресты в основном среди бывших эсеров, меньшевиков и церковнослужителей. ОГПУ намеренно избегало разоблачений «групп организаций, как правых, так и троцкистов и зиновьевцев».

Объясняя такую тактику, Ягода говорил на допросе 26 апреля 1937 года: «Я и Молчанов, по моему указанию, принимали все меры к тому, чтобы изобразить эти группы организациями локальными и в особенности старались скрыть действующие центры организаций».

Присутствовавший на совещании у Томского Александр Смирнов, по кличке Фома, в это время оставался членом ЦК. Вместе с Н. Эйсмонтом, сыном польского помещика, занимавшим пост наркома снабжения РСФСР, и начальником Главдортранса СНК РСФСР В. Толмачевым, сыном учителя, он принадлежал к правому крылу оппозиции.

Среди людей, предрекавших, что политика ЦК ведет страну к гибели, и вынашивающих мечту об устранении и даже об убийстве Сталина, особо выделился Мартемьян Рютин. Исключенный из партии, но благодаря Ягоде и Молчанову освобожденный ОГПУ из-под ареста, возвращаться на родину в Сибирь Рютин, естественно, не хотел.

Бывший секретарь Краснопресненского райкома решил организовать свою «революцию», но перед этим он потянулся к перу. Весной 1932 года он написал статью «Сталин и кризис пролетарской диктатуры». Она предназначалась для нелегального распространения и адресовалась «всем членам ВКП(б)»! Конечно, Рютин не «тянул» на роль нового Ленина. Но человек, соприкоснувшийся с газетной деятельностью, он считал себя публицистом, способным мобилизовать массы. Однако ничего конструктивного Рютин предложить не мог. Поэтому его «обращение» носило форму агрессивной филиппики, яростно «обличавшей» Сталина... в подготовке «гибели пролетарской диктатуры» (курсив мой. – К. Р.)!

На двухстах страницах он призывал не «ожидать окончательной гибели пролетарской диктатуры... силою устранить эту клику и спасти дело коммунизма... Само собой разумеется, что в этой работе нужна величайшая конспирация, ибо Сталин, несмотря на то что мы последовательные ленинцы, обрушит на нас свои репрессии... Для борьбы за уничтожение диктатуры Сталина надо в основном рассчитывать не на старых вождей, а на новые силы. Борьба рождает вождей и героев...».

Примеряя на себя ленинскую кепку, кандидат в эти «вожди и герои» Рютин призвал «везде на местах организовывать ячейки Союза защиты ленинизма». Это напоминает пафос литературного Остапа Бендера, организовавшего «Союз меча и орала».

Всесоюзную конференцию «Союза марксистов-ленинцев» Рютин назначил на июнь 1932 года. Вокруг нового «вождя» стали кучковаться другие недовольные. Его сторонники имели постоянные связи с членами разгромленной «школы Бухарина»: Углановым, Слепковым, Марецким, Петровским. Подпольный «Союз марксистов-ленинцев» стал распространять документы платформы Рютина в Москве и Харькове и в других городах.

Конечно, революции Рютин бы не совершил, «но дров наломать мог много». Впрочем, в основном его обиженное бунтарство выливалось в разговоры на «кухнях», в домашнем кругу и на вечеринках. Ремарк афористически определил деятельность такого рода как «кухонный макиавеллизм». Но Рютину повезло: он прославился. Позже каждый оппозиционер, читавший его «платформу», теперь имел возможность получить более высокий срок наказания...

Между тем Сталин продолжал свою созидательную работу. И, несмотря на очевидные трудности, индустриализация набирала темпы. 1 октября 1931 года в Москве был пущен автомобильный завод АМО, в этот же день состоялся ввод в действие тракторного завода (ХТЗ) в Харькове. 31 декабря завершилось строительство Саратовского комбайнового завода.

1932 год продолжил поступательное движение индустриализации. Горьковский автомобильный завод начал работу 1 января, а 31-го числа начала действовать первая домна Магнитогорского металлургического комбината. В Москве вступил в работу 29 марта 1-й государственный подшипниковый завод. 3 апреля была пущена первая домна Кузнецкого металлургического комбината. 27 апреля дал первую продукцию Березниковский химкомбинат, а 4 октября в Воркуте открылась первая шахта Печорского угольного бассейна.

Страна стала огромной стройкой, и массовое сооружение промышленных объектов обусловили приток населения в город. За 1929-1935 годы в города из деревни пришло 17,7 миллиона человек. Страна строилась. Такого размаха строительства не знало ни одно государство мира. За первую пятилетку было сооружено 1500 крупных промышленных предприятий. 10 октября 1932 года состоялся пуск первенца пятилетки – Днепровской ГЭС им. Ленина. 1 июня 1933 года начал работу Челябинский тракторный завод; 15 июля введен в эксплуатацию Уральский завод тяжелого машиностроения. 16 ноября дал первую продукцию металлургический завод «Запорожсталь».

Модернизация народного хозяйства сама по себе создавала еще одну проблему – транспортную. Самым дешевым видом транспорта для огромной страны являлся речной. Поэтому правительство приняло важное решение, и еще в конце 1931 года началась прокладка Беломорско-Балтийского канала. Канал должен был отрегулировать водный баланс в центральной России и связать север страны с основными районами прямой транспортной артерией.

Эта важная стройка была увязана с далеко идущими планами: 22 мая 1932 года Совет народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О борьбе с засухой и орошении Заволжья». Особые климатические условия были бичом России всегда, и советская власть взялась за преобразование природы.

Проводя свой курс на индустриализацию и коллективизацию страны, Сталин не упускал из поля зрения и более прозаические вопросы, касавшиеся внутренних сторон жизни населения страны. Он не ограничился призывом к борьбе партии с бюрократизмом на всех этажах власти.

Для прекращения чиновничьего произвола в Москве была организована специальная независимая служба, призванная принимать действенные меры в ответ на поступающие правительству жалобы населения. Сталин сам выступил по этому вопросу в печати. 7 апреля 1932 года "Правда" опубликовала его статью «О значении и задачах Бюро жалоб».

После смерти Сталина резкое, почти истерическое осуждение частью советской интеллигенции вызвал принятый 7 августа 1932 года закон «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной собственности». В соответствии с его статьями преступления, связанные с покушениями на социалистическую и кооперативную собственность, предусматривали наказания до высылки с конфискацией имущества сроком на 10 лет, а при отягчающих обстоятельствах – вплоть до расстрела.

Однако с ловкостью персонажей детской сказки о простодушном Буратино, зарывшем на поле чудес пять золотых монет, извращая суть этой справедливой меры, позже услужливая хрущевская пропаганда свела ее до анекдота о «пяти колосках». Кстати, в добропорядочной Англии ребенка судили за кражу булочки, но и сегодня на Западе за посягательство на собственность можно получить срок больший, чем за убийство, – пожизненное заключение.

Впрочем, воровать «пять колосков» в 1932 году не имело смысла. Летом для удовлетворения продовольственного спроса населения началось широкое открытие колхозных рынков. Этим же летом в деревне Головино тайно собралось на встречу около двух десятков человек. То была так называемая Всесоюзная конференция оппозиции, объявленная еще в январе Рютиным.

Как и полагается, новоявленные «революционеры» избрали «комитет». Правда, по причинам «конспиративного» характера сам Рютин в него не вошел. Он не спешил подставлять свою голову, но это не спасло его от разоблачения. Когда, разъехавшись, заговорщики стали распространять антипартийные документы, то об этом стало известно. Специальная комиссия партийных работников на заседании 21 августа 1932 года вынесла обвинительное заключение по делу Рютина, а через месяц он был арестован.

Рютин сразу же сдал своих соратников, и в сентябре кабинеты следователей стали заполняться членами его «организации». В октябре 24 активных участника рютинского «Союза » были исключены из партии и осуждены к различным срокам заключения. Коллегия ОГПУ под председательством Менжинского приговорила Рютина к 10 годам лишения свободы.

Однако группа Рютина была исключением из правил. Для участников других группировок смещение с партийных постов влекло за собой лишь перемещение на другую, чаще всего хозяйственную работу, что не мешало продолжать контакты, вынашивая замыслы «убрать Сталина ». И в случае заполучения в полное распоряжение руля власти они рассчитывали на плечах своих лидеров добиться улучшения своего личного и общественного положения. Эти группки собирались в служебных кабинетах и на частных квартирах, строили планы и сочиняли филиппики в адрес правительства, но это еще не был оформившийся в целостную программу заговор.

И все-таки после встреч И.Н. Смирнова и Пятакова в Германии с сыном Троцкого деятельность оппозиционеров двинулась с новой точки отсчета. В 1931 году для налаживания взаимодействия со «смирновцами» Зиновьев и Каменев делегировали бывшего секретаря Ленинградского губкома Евдокимова. Встреча прошла в служебном вагоне начальника строительства БАМа Мрачковского, стоявшем на одном из московских вокзалов. Зиновьевцы поддерживали и связь с заграницей. Она осуществлялась через двух старых большевиков-дипломатов Г. Шкловского и Аросева.

Кстати, последний женился на дочери крупного пражского торговца Гере Фрейнд, состоявшей в «Союзе свободомыслящей молодежи» и имевшей брата – троцкиста Гарри Фрейнда. Впрочем, активное участие евреев в поддержке лиц, выступавших против Сталина и его сторонников, вообще бросается в глаза.

Окопавшийся за границей Троцкий пристально всматривался в события, происходящие в Стране Советов. Он не уставая плел свою паутину, ее нити протягивались в СССР, и к ним прилипало все больше и больше диссидентствующих людей.

Осенью 1932 года в Берлин отправился работник Наркомвнешторга Э. Гольцман, который сообщил Седову, что группы оппозиционеров в СССР объединились в единый блок и хотят наладить постоянную связь с Троцким. Курьер передал ему статью И. Смирнова «Хозяйственное положение в СССР». И она была опубликована в одном из номеров «Бюллетеня» 1932 года.

В прилагаемом письме Смирнов сообщал Троцкому о создании блока из четырех оппозиционных групп: «Смирнова, зиновьевцев, Ломинадзе – Стэна и Сафарова – Тарханова». Об организованном блоке Седову сообщил также «старый большевик» Ю. Гавен.

Поскольку «смирновцы» работали во многих наркоматах и других советских учреждениях, то Троцкий был хорошо информирован о положении дел в партии и государстве. Среди многих лиц, переправлявших ему «секретные и для служебного пользования» партийные и государственные документы были: Кочерц, бывшая чекистка Н. Островская, оппозиционер Рафаил. В своих конспиративных корреспонденциях Троцкий и Седов называли: Смирнова – «К», Гольцмана – «Орлов», Гавена – «Сорокин», Переверзева – «Петр ».

Эта закулисная возня не осталась незамеченной. Несмотря на усилия, прилагаемые Ягодой для прикрытия оппозиционеров, определенная информация все-таки всплыла на поверхность. Так, в связи с расследованием дела «марксистов-ленинцев» Рютина 11 октября вновь были исключены из партии и отправлены в ссылку Зиновьев, Каменев и Стэн. Зиновьев был сослан в Кустанай, а Каменев отправился в Минусинск.

В ноябре 1932 была вскрыта группа «правых» – соратников Рыкова, намеревавшаяся «убрать Сталина». В нее входили председатель Всесоюзного совета по коммунальному хозяйству А.П. Смирнов, нарком снабжения РСФСР Н. Эйсмонт и начальник Главдортранса СНК РСФСР В. Толмачев. Дело «старых большевиков » разбиралось на объединенном заседании Политбюро и Президиума ЦКК. Затем оно было передано на январский пленум 1933 года, который исключил Толмачева и Эйсмонта из партии, а А.П. Смирнова – из ЦК.

Конечно, не для всех дело ограничивалось только изгнанием из партии. 14 января 1933 года состоялся арест руководителя троцкистского подполья Ивана Смирнова. Провал группы Смирнова произошел почти неожиданно. Он стал следствием случайного ареста и чистосердечного признания одного из членов его группы. 20 февраля И.Н. Смирнова исключили из партии, а 16 апреля ОСО приговорило его к 5 годам лагерей. Однако вынужденный под влиянием обстоятельств пойти на этот арест, Ягода не стал ликвидировать организацию полностью. Часть ее членов осталась на свободе.

Конечно, на стороне Сталина стояло значительно больше приверженцев, чем в рядах его противников. И его сторонники могли чувствовать себя победителями. В день открытия XVII съезда партии «Правда» писала: «В жесточайших боях с троцкистами и их оруженосцами – Каменевым, Зиновьевым, с правой оппозицией, возглавляемой Бухариным, Рыковым, Томским, с право-«левацким» блоком Сырцова – Ломинадзе, с контрреволюционными последышами оппозиций – Углановыми, Марецкими, Слепковыми, Рютиными, Эйсмонтами, Смирновыми – партия выковала ленинское единство воли и действия».

У руководства страной были не менее «острые перья» и хорошие литераторы, способные дать яркую характеристику отступникам. И хотя в это же время были арестованы Переверзев, Кочерц, Островская, Рафаил, переправлявшие секретные документы Троцкому, информация о существовании блока оппозиции так и не всплыла на поверхность.

Ягода и его пособники в ОГПУ всячески тормозили разоблачение главных участников заговора, и только после судебного процесса 1936 года картина приобрела различаемые контуры. Это и стало позже основанием для начала Большой чистки.

Но пока тайное еще не стало явным. В протоколе допроса от 26 апреля 1937 года Г. Ягода признавался: «Конечно... если бы не наша предательская работа в НКВД, центры зиновьевцев, троцкистов и правых были бы вскрыты в период зарождения – в 1931—1932 годах. Агентурные материалы об их контрреволюционной деятельности поступали со всех концов Советского Союза во все годы. Мы шли на удары по этим организациям только тогда, когда дальнейшее покрывательство грозило провалом нас самих.

Так было с рютинской группой, которую мы вынуждены были ликвидировать, потому что материалы попали в ЦК; так было с бухаринской «школкой», ликвидация которой началась в Новосибирске и дело о которой мы забрали в Москву лишь для того, чтобы здесь его свернуть; так было с троцкистской группой И.Н. Смирнова и в конце концов так продолжалось даже после убийства Кирова (курсив мой. – К. Р.).

Надо признать, что даже в таких случаях, когда мы шли на вынужденную ликвидацию отдельно провалившихся групп организаций, как правых, так и троцкистов и зиновьевцев, я и Молчанов, по моему указанию, принимали все меры к тому, чтобы изобразить эти группы организациями локальными и в особенности старались скрыть действующие центры организаций (курсив мой. – К. Р.)».

Давно известна истина, что любую болезнь предпочтительнее лечить в начале ее появления. Пока она не превратилась в хроническую, требующую радикального, даже хирургического вмешательства. Болезнь оппозиции, в результате двурушнической деятельности Ягоды и его сторонников скрыто развивавшаяся в общественном организме, зашла слишком далеко. И позже Сталин был просто вынужден прибегнуть к скальпелю 37-го года.

Опасным являлось не само фрондерство оппозиционных групп, не тайные козни Зиновьева, Каменева и Бухарина, и даже не вероломные интриги злобствующего Троцкого, усердно раздувавшего пламя заговора. Опасным стало то, что в конце концов этот процесс распространился на армию, брожение в верхах которой, в ожидании иностранного вмешательства, вылилось в подготовку «плана поражения » страны в случае начала войны.

И все же нельзя не обратить внимания на поразительное многотерпение Сталина. На почти подчеркнутый его «либерализм» по отношению к участникам оппозиционных сговоров с тайными записками, сходками, призывами и воззваниями к убийству. Уверовавшие в свою способность управлять государством лучше, чем это делает Сталин и его окружение, честолюбивые люди позволяли себе вольные разговоры и строили коварные планы.

Но можно ли рассматривать применяемые к ним меры как репрессии? Уже в августе 1933 года Преображенский был освобожден из ссылки, а в октябре восстановлен в партии. На XVII съезде ВКП(б) он выступил с покаянной речью. Тер-Ваганяна восстановили в партии в начале 1934 года, правда, в мае (в третий раз!) он снова был исключен и отправлен в ссылку. Оппозиционеры каялись, но не меняли свои повадки.

В чем же тогда выражалась пресловутая «подозрительность» Сталина, о которой, истекая желчными чернилами, писали историки? Нет, Сталин не «выискивал» врагов. Похоже, что до определенного периода он даже пренебрегал тайной возней оппозиции. Он был занят другими делами.

Ему следовало решить насущные задачи, диктуемые жизнью, и она сама подбрасывала ему темы для размышлений. 7 октября 1932 года на квартире у Горького Сталин, Молотов и Ворошилов встретились с группой ученых. Содержание этой беседы касалось организации Всесоюзного института экспериментальной медицины.

В это время Великий перелом происходил не только в промышленности и сельском хозяйстве. Период с 1929 по 1932 год стал моментом обостренной межгрупповой борьбы в литературной и окололитературной среде. Наиболее нагло вела себя группировка рапповцев, которых возглавлял родственник Ягоды и шурин Свердлова еврей Леопольд Авербах. Авербаховцы, утверждая, что они самые ортодоксальные и лучшие проводники линии партии в литературе, объявляли классовым врагом любого, кто подвергал сомнению их непогрешимость.

Сталин занял в этом вопросе четко обозначенную позицию. Еще 23 апреля 1932 года ЦК принял решение ликвидировать РАПП и создать Союз писателей. На заседание комиссии, посвященное этой реорганизации, кроме рапповцев были приглашены А. Афиногенов, Б. Иллеш, Б. Ясенский, В. Киршон и другие. Заседание длилось семь часов. Прения были бурными. Рапповцы не возражали против Союза писателей, но пытались занять в нем ведущее положение и навязать свой собственный «диалектико-материалистический творческий метод».

Именно на этом совещании и появился иной термин – «социалистический реализм», но участие Сталина в литературной полемике не ограничивалось официальными мероприятиями. Утром 26 октября на квартире Горького по Малой Никитской, 6 собралось около пятидесяти человек. Когда в девять часов приехали члены Политбюро, собравшиеся, среди которых находились А. Фадеев, М. Шолохов, Л. Леонов, Ф. Панферов, Ф. Гладков, Вс. Иванов, А. Малышкин, прошли в столовую.

Открывая эту встречу писателей, Сталин указал, что «скоро исполнится пятнадцать лет Советской власти», но «литература не справляется с тем, чтобы отразить содеянное...». Разговор был непринужденный, продолжительный и местами резкий.

Сталин временами вставал из-за стола и «вместе с другими курильщиками стоял в дверях». Страстный спор вызвал метод социалистического реализма. Выражая свою позицию, Сталин упрекал оппонентов, что они отрываются от жизни. Он говорил: «Писатель черпает материал, краски для своих произведений из конкретной действительности, а вы подсовываете ему схему. Пусть учится у жизни!»

Кто-то бросил реплику: «Но это же эмпиризм!» – «Чепуха, – возразил Сталин. – Это слово можно применять к политику, ученому, но не к писателю. Поймите, если писатель честно отразит правду жизни, он непременно придет к марксизму...».

Протокола не велось. И позже действия и рассуждения Сталина, его мыслительный процесс описал участник встречи К. Зелинский. Он отмечал: «Сталин говорит очень спокойно, медленно, иногда повторяя фразы. Он говорит с легким грузинским акцентом. Сталин почти не жестикулирует. Сгибая руку в локте, он только слегка поворачивает ладонь ребром то в одну, то в другую сторону, как бы направляя словесный поток. Иногда он поворачивается корпусом в сторону подающего реплику... Сейчас это не тот Сталин, который был в начале вечера, Сталин, прыскающий под стол, давящийся смехом и готовый смеяться. Сейчас его улыбка чуть уловима под усами. Иронические замечания отдают металлом. В них нет ничего добродушного. Сталин стоит прочно, по-военному». Именно на этой встрече Сталин назвал писателей «инженерами человеческих душ ». Это определение стало крылатым.

В это время он действительно стоял прочно, по-военному отражая удары, которыми пытались поразить его противники. И, как это часто бывает, удар настиг Сталина совсем с противоположной стороны. Оттуда, где он его менее всего ожидал.

Спустя две недели после встречи у Горького, ставшей для советских писателей исторической, 10 ноября 1932 года в газетах появилось краткое сообщение. В нем говорилось: «В ночь на 9 ноября скончалась активный и преданный член партии тов. Надежда Сергеевна Аллилуева. ЦК ВКП(б)». Этот некролог, сообщавший о смерти жены Сталина, был подписан членами Политбюро и их женами.

Несчастье, постигшее руководителя партии, произошло поразительно «своевременно», и поэтому вокруг смерти Аллилуевой нагромождено множество клеветы и инсинуаций. Почти как закономерность все версии этой истории принадлежат противникам Сталина, и каждый из писавших пытался приспособить эту смерть для собственного пользования.

В действительности же все было по-житейски проще. 7 ноября 1932 года после праздничной демонстрации на Красной площади состоялся официальный прием в Кремле. Он проходил торжественно, с тостами и концертом известных артистов. Жена Сталина, веселая и радостная, находилась рядом с мужем среди руководителей страны. На следующий день, вечером, члены правительства с женами собрались на квартире Ворошилова, чтобы в узком кругу отметить юбилей – 15-летие Октябрьской революции.

Все было как обычно. И круг собравшихся, и ведущаяся за столом нескончаемая дискуссия. Надежда Аллилуева пришла на вечер с «модной прической», в черном платье, на котором выделялись аппликации с розами. Но в разгар вечера она вспылила и ушла из-за стола. В.М. Молотов рассказывал Феликсу Чуеву, что во время застолья Сталин шутливо «скатал комочек хлеба и на глазах у всех бросил этот шарик в жену Егорова. Я это видел, но не обратил внимания. Будто бы это сыграло роль».

Молотов считал, что причиной трагедии стала психическая неуравновешенность: «Аллилуева была, по-моему, немножко психопаткой в это время. На нее все действовало так, что она не могла себя держать в руках. С этого вечера она ушла с моей женой, Полиной Семеновной. Они гуляли по Кремлю. Это было поздней ночью, и она жаловалась моей жене, что вот то ей не нравилось, это ей не нравилось... Почему он вечером так «заигрывал»... Она очень ревновала его. Цыганская кровь. В ту ночь она застрелилась...

Что запомнилось? Сталин поднял пистолет, из которого она застрелилась, и сказал: «Пистолетик-то игрушечный, раз в году стрелял». Пистолет был подарочный, подарил ей свояк, по-моему...»

И эту личную трагедию Иосифа Сталина, пожалуй, можно было бы отнести к тривиальной человеческой драме, если бы не одно обстоятельство. Слухов и сплетен вокруг этой смерти опубликовано много, но по причине их откровенного дебилизма даже нет смысла их классифицировать.

Действительно, Надежда Аллилуева была импульсивной и легко возбудимой женщиной, страдавшей некоторой истеричностью. Жена маршала Буденного рассказывала: «Семен Михайлович, вспоминая ее, говорил, что она была немного психически нездорова, в присутствии других пилила и унижала его. Семен Михайлович удивлялся: «Как он терпит?» Сталин жаловался, когда это случилось, Семену Михайловичу: «Какая нормальная мать оставит детей на сиротство? Я же не могу уделять им внимание. И меня обездолила».

В целом отношения Сталина и жены были ровными, но семейная жизнь не бывает без конфликтов. Поссорившись с мужем в 1926 году, Надежда забрала полугодовалую дочь, старших детей и вместе с няней уехала в Ленинград с намерением работать и жить самостоятельно. Сталин позвонил по телефону с готовностью «приехать мириться». «Зачем тебе ехать, – резко прокомментировала жена, – это будет слишком дорого стоить государству... Я приеду сама».

Впрочем, она ни к кому не проявляла чрезмерной привязанности. «Вы пишете, что здесь скучно, – рассуждает она в письме М. Сванидзе 11 января 1926 года. – Знаете, дорогая, везде так же. Я в Москве решительно ни с кем не имею дела. Иногда даже странно: за столько лет не иметь приятелей близких, но это, очевидно, зависит от характера».

Вряд ли Надежда была идеальной женой. Дочь Сталина вспоминала: «Мама работала в редакции журнала, потом поступила в Промышленную академию, вечно где-то заседала... Нам, детям, доставались обычно только ее нотации, проверка наших знаний. Она была строгая и требовательная мать, и я совершенно не помню ее ласки: она боялась меня разбаловать, так как меня без того любил, ласкал и баловал отец».

Конечно, жену Сталина не обошла мода на эмансипацию, и у нее был свой норов. «Мама, – пишет С. Аллилуева, – была очень скрытной и самолюбивой... Это сдерживание себя, эта страшная внутренняя самодисциплина и напряжение, недовольство и раздражение, загоняемое внутрь... должны были... неминуемо кончиться взрывом...» Нельзя сказать, что характер Н. Аллилуевой был вздорным, скорее, она была женщиной своего времени, стремившейся к независимости даже в отношениях с мужем.

Но было и еще одно очень важное обстоятельство, которое могло стать поводом для самоубийства. Племянница жены Сталина К. Аллилуева, отец которой работал в Германии в торгпредстве, рассказывала: «В Берлин приезжала Надежда Сергеевна на консультации к немецким врачам. У нее были сильные головные боли. Врачи отказались оперировать ее серьезное заболевание: сращение черепных швов».

Самоубийство Надежды Аллилуевой отдает театральностью. С. Аллилуева пишет: «Мама лежала вся в крови возле своей кровати; в руке маленький пистолет «вальтер», подаренный Павлушей». Именно из Берлина она привезла пистолет.

Кстати, зачем? Достойный ли это подарок для женщины, матери двоих детей? Или она хотела сама избавить всех от своих проблем?

Она была больна, и ей предстояла другая операция. В «Истории болезни Н.С. Аллилуевой» сохранилась запись, сделанная в августе 1932 года: «Сильные боли в области живота. Консилиум – на повторную консультацию через 2-3 недели». Последняя запись врачей появилась 31 августа: «Консультация по вопросу операции – через 3-4 недели ».

Может быть, этим объясняется ее депрессивное состояние? «Моя няня, – пишет Светлана Аллилуева, – говорила мне, что последнее время перед смертью мама была необыкновенно грустной, раздражительной. К ней приехала в гости ее гимназическая подруга, Полина (Перл) Семеновна Карповская, она же – Жемчужина (жена Молотова). Они сидели и разговаривали в моей детской комнате... и няня слышала, как мама все повторяла, что «все надоело», «все опостылело», «ничего не радует»; а приятельница все спрашивала: «Ну а дети, дети, дети?» – «Все и дети», – повторяла мама ».

Впрочем, существуют и другие свидетельства, прямо указывающие на предпосылки к психическому заболеванию. Рассказывая о своих тетках, дочь Надежды упоминает, что у ее матери была «дурная наследственность со стороны бабушкиных сестер – склонность к шизофрении». Действительно: сестра Надежды Анна Аллилуева впоследствии заболела психически, а еще в молодости, после душевного потрясения, сошел с ума их брат Федор.

При неуравновешенной психике жены Сталина конфликтным мог стать сам образ его жизни политика, его аскетический быт, круг его интересов, о который разбилась «любовная лодка» Надежды Аллилуевой. Быть женой вождя оказалось очень трудно.

Сталин был потрясен смертью жены, но он вынес себе поражающее обыденной простотой и глубокой философской афористичностью обвинение: «Я, конечно, был плохим мужем, мне некогда было водить ее в кино».

В день похорон 11 ноября гроб с телом Н. Аллилуевой был установлен для прощания в здании, где позже открылся ГУМ. «Я никогда не видел его плачущим, – вспоминал Молотов. – А тут, у гроба Аллилуевой, вижу, как у него слезы покатились». Хоронили на Новодевичьем кладбище. Кроме родных и друзей, на кладбище присутствовали члены Политбюро. Каганович рассказывал, что Сталин «стоял тут же у могилы... Он был страшно подавлен».

Действительно, после самоубийства жены он долго не мог обрести душевного равновесия. Все в жизни можно исправить, кроме смерти. Все катастрофически переменилось. Сломалось. Изменился и он сам. В эти тяжелые для него дни он сменил кремлевскую квартиру. Он не мог оставаться там, где умерла его жена. Впрочем, теперь он нечасто ночевал в Кремле. Отдельную кирпичную дачу в Кунцево начали строить еще в 1931-м; он перебрался сюда и жил здесь до конца жизни.

Дачу окружал густой лес, но это место нельзя было назвать райским. С севера пролегало Можайское шоссе, откуда постоянно доносился гул транспорта, раздавались частые сигналы. Западнее, в деревне Давыдково, пьяные мужики вечерами горланили под гармошку; было слышно, как их неистово бранили голосистые жены. С юга находилась Киевская товарная станция. Там не умолкал грохот вагонов при сцепке, стук буферов и пронзительные гудки маневрового паровоза, от которых лес не спасал.

До конца года Сталин не участвовал ни в одном значительном общественном мероприятии, ничего не написал, кроме маленькой статьи «Господин Кэмпбелл привирает» в связи с публикацией в США книги «Россия – рынок или угроза?». Статья содержала описание беседы с автором книги в 1929 году. Говорят, что на одном из заседаний Политбюро Сталин встал с желанием объявить об отставке: «Возможно, я стал препятствием на пути единства партии. Если так, товарищи, то я хочу искупить свою вину...» Затянувшееся молчание умышленно грубовато нарушил Молотов: «Хватит, хватит. Партия тебе верит...»

Еще говорят, что повторяемым им в это время афоризмом были слова грузинского поэта Руставели: «Моя жизнь– безжалостная, как зверь». Конечно, жизнь не баловала его обычными житейскими радостями, а после смерти жены она уже без остатка принадлежала партии и огромной стране, стоящей утесом посреди неспокойного океана остального мира. В письме матери 24 марта 1934 года Сталин писал: «После кончины Нади, конечно, тяжела моя личная жизнь. Но ничего, мужественный человек должен остаться всегда мужественным».

Именно к этому трудному для Сталина периоду, когда жизнь выбила его из колеи, и он практически отстранился от государственных дел, относится один из расхожих мифов о якобы происшедшем в начале 1933 года массовом голоде на Украине. Этот миф оказался настолько живуч, что практически никто из исследователей не подвергает его сомнению, принимая на веру совершенно абсурдные утверждения.

Действительно летом 1932 года из-за неблагоприятных климатических условий в стране стал назревать очередной продовольственный кризис. Для смягчения угрожавшей ситуации еще в августе правительство приняло решение об открытии в стране колхозных рынков.

Однако версия о массовом голоде, родившаяся на Западе с подачи людей определенной национальности, бежавших за границу, и подхваченная «советологами », высосана из пальца. Прежде всего, это касается масштабов и причин реальных событий. Так, американский советолог Ф. Лоример «пришел» к выводу, что смертность якобы составила от 4,5 до 5 миллионов человек, а Р. Конквест еще более увеличивает эту цифру.

Странно, что у верящих подобному вздору людей не хватает элементарной способности сообразить: даже в блокадном Ленинграде, на протяжении двух с половиной лет изоляции от Большой земли – 900 дней, не было смертности такого уровня.

Скажем больше. Считается, что в нацистских лагерях уничтожено то ли три, то ли шесть миллионов евреев. Чтобы добиться такой производительности машины уничтожения – концентрационных лагерей, – нацистам понадобилось семь лет. Но, поскольку скорость смертности от истощения и болезней не удовлетворяла немецких «специалистов», то они были вынуждены применить даже газовые камеры. И все-таки направленное и хорошо организованное уничтожение продолжалось более полудесятилетия.

Поэтому совершенно абсурдно утверждение, что в 1933 году в СССР такие же миллионные потери населения якобы произошли за пару месяцев! При согласии с подобным вздором неизбежен вывод: либо жертвы нацизма оказались более живучи, чем жертвы «голода» на Украине и Кубани, либо следует признать, что концентрационные лагеря если не относились к курортам, то не являлись и адом. И холокоста при Гитлере не было...

Среди советских республик Украина занимала особое место не только как вторая по численности национальная группа, насчитывающая в 1930 году 25 миллионов человек, но и как территория с плодородными землями, граничившая с Западом, и поэтому столетиями привлекавшая внимание, как соседствующих с ней, так и «отдаленных» стран – до самой Германии.

Видимо, в силу колониального симптома англичанин А. Буллок подчеркивает: «Ни в одной части СССР раскулачивание и коллективизация не отразились на крестьянстве более тяжелым образом, чем на Украине...» Почему? Об этом автор не говорит, но вину за это, с безапелляционностью западного аналитика, он перекладывает на Сталина.

Однако при чем здесь Сталин? Может быть, Сталин был «грузинским» националистом и где-то или когда-то призвал к угнетению украинского народа? Или он декретировал для Украины какие-то особые условия строительства социализма, отличные от других республик страны?

Нет! Однако Украина действительно имела своеобразие. Здесь всегда были сильны националистические и сепаратистские тенденции, но, отмечая этот факт, ни советские, ни западные исследователи не обращали внимания на другую особенность.

Украина с ее мягкими климатическими условиями стала местом проживания основной массы российских евреев. Евреев, чьи дети не забыли ни погромов в царской России, ни насилий со стороны местных националистов в период Гражданской войны. Не забыли и не хотели забыть. И став активными членами правящей партии в советском государстве, они не могли – хотя бы непроизвольно – не проявить в своих действиях рецидивов этой памяти.

Конечно, это не являлось открытой местью за перенесенные гонения. Но скрытое самоутверждение философий каждой нации – евреев и украинцев – выразилось в том радикализме, с которым социалистические преобразования как проводились, так и встречались и на Украине. Правда, фактическим «хозяином» на Украине в тот период являлся поляк Косиор.

Сын рабочего, почти карлик ростом Станислав Косиор уже в первые годы Советской власти примыкал к «левым коммунистам», а его родной брат Владимир был крупным троцкистом. Пост Генерального секретаря ЦК КП(б) Украины он занял летом 1928 года, сменив Лазаря Кагановича. С этого момента он руководил коллективизацией на Украине, а позже, по 1937 год, входил в состав руководящей «тройки», осуществлявшей в республике «большую чистку». Плохой организатор и недальновидный руководитель, деловую работу он подменял подчеркнутой радикальностью и ужесточением репрессий. За допущенные перегибы и извращения 3 мая 1938 года его арестуют, а в феврале следующего года расстреляют.

Примечательно, что, рассуждая о жестоких методах коллективизации на Украине, Алан Буллок приводит не слова вождя. Он цитирует именно первого секретаря Центрального комитета КП(б) Украины.

В выступлении на собрании активистов республики еще летом 1930 года Станислав Косиор говорил: «Крестьянин использует новую тактику. Он отказывается собирать урожай. Он хочет погубить зерно для того, чтобы задушить Советское правительство костлявой рукой голода. Но враг ошибается в своих расчетах. Мы покажем ему, что значит голод. Ваша задача остановить кулацкий саботаж сбора урожая; вы должны собрать урожай до последнего колоска и немедленно отправить его в пункт сдачи. Крестьяне не работают. Они рассчитывают на зерно от предыдущих урожаев, которое спрятали в ямах. Мы должны заставить их открыть эти ямы».

Что имеет в виду Косиор? Казалось бы, колхозы собрали летом хлеб, вывезли на элеваторы и сдали государству? О каких «ямах» идет речь?

Дело в том, что не вывезли и не сдали. В условиях того времени сдача хлеба государству затягивалась на довольно продолжительное время. Во-первых, у колхозов не было автомобильного транспорта. Зерно вывозилось на лошадях и волах, подводами, и отправить весь собранный хлеб сразу с поля в государственные «закрома» было невозможно. Во-вторых, достаточных «закромов » у государства еще не было. Из сел в районы доставлялось и сдавалось в основном семенное зерно; и только часть – товарного.

Как и в других регионах, колхозы не имели достаточных коллективных хранилищ. Значительная часть собранного урожая и у колхозников, и у единоличников хранилась в амбарах на собственных дворовых участках. Кроме того, из-за плохих погодных условий вывоз хлеба из сел в районные центры осенью 1932 года вообще затянулся.

Украина не отставала в коллективизации. Наоборот, она опережала других. К середине 1932 года в колхозах состояло 70% украинских крестьян, в то время как по стране средняя цифра была 59%. Однако Украина систематически не выполняла планы поставок зерна государству. Даже в урожайном 1930 году вместо 38% (7 млн. тонн) – от урожая зерновых в СССР по плану, – Украина сдала только 27%, а именно 4,9 млн. тонн. В 1932 году ситуация по сдаче хлеба не стала лучше.

Направленная по решению Политбюро ЦК на Украину комиссия во главе с Л. Кагановичем несколько поправила положение. В ходе ее деятельности сместили и арестовали некоторых партийных, советских и колхозных работников. И все-таки планы госпоставок так и не были выполнены. Вместо запланированных для сдачи государству 6,6 млн. тонн зерна республика сдала только 4,7 млн. тонн. Однако выполнение «поставок государству» не означало, что зерно увозили для хранения «в Кремль», собранный хлеб оставался там же – на Украине.

Пожалуй, обострению ситуации способствовал и субъективный фактор. Как уже говорилось, после смерти жены Сталин на некоторое время отстранился от дел. Осенью он снизил личный контроль за ходом заготовок зерна. Он уже не просматривал сводки сдачи хлеба государству, и аппарат как в центре, так и на местах почувствовал послабление, то, что ослабла твердость государственного руля. Можно сказать, что самоубийство Надежды Аллилуевой откликнулось в государстве эхом.

Между тем у проблемы коллективизации имелась своя ахиллесова пята. Естественно, что руководство в колхозах формировалось из наиболее «грамотных» людей, а таковыми обычно считались активные, «деловые» жители деревни, в том числе и вступившие в колхозы кулаки. Кулак пошел в колхоз, но он не стал колхозником. На местах образовывались своеобразные мафии, сплачиваемые единством как политических, так и частных интересов.

Эти люди, занявшие теплые места в колхозах, всеми силами тормозили и срывали сдачу зерна государству, извращали учет, продавали колхозный хлеб на сторону, утаивали и крали его. Кулак вступил в колхоз, но он стал вредить колхозам. Поэтому руководству на местах пришлось бороться с этой формой злоупотреблений и саботажа.

В начале декабря 1932 года, докладывая Москве о ходе хлебозаготовок на Украине, первый секретарь КП(б)У Косиор писал: «За ноябрь и пять дней декабря арестовано по линии ГПУ 1230 человек – председателей, членов правлений, счетоводов. Кроме того, арестовано бригадиров – 140, завхозов, весовщиков —265, других работников колхозов – 195... вскрыты и переданы в суд 206 групповых дел кулацких и антисоветских элементов».

Из этого сообщения видно, что главными саботажниками называются уже не пресловутые «кулаки», а самые «деловые» колхозники: председатели, бригадиры, весовщики, счетоводы. Вследствие начавшегося скрытого саботажа план 1932 года по заготовкам хлеба Украина не выполнила. И не потому, что год был неурожайным, зерно просто не собирали...

Тот же А. Буллок, со ссылкой на ренегата Малколма Маггериджа, пишет, что «одна из плодороднейших земель в мире превратилась в мрачную пустыню». При этом он подчеркивает, что «причиной голода был не недород» и не погодные условия. По наивности или из умысла английский историк утверждает, что «голод» якобы начался уже весной 1932 года, и делает вывод, будто бы «обессилевшие крестьяне» не смогли убрать зерно нового урожая ».

В качестве доказательства такого тезиса Буллок приводит свидетельство другого английского путешественника. Его соотечественник, посетивший Украину осенью 1932 года, писал: «Поле за полем были усеяны сгнившим зерном... Можно было ехать целый день и видеть вокруг себя поля почерневшей (курсив и подчеркивание мои. – К. Р.) пшеницы».

Но английский историк перепутал причину со следствием. В начале 1932 года серьезных трудностей с продовольствием не было. В действительности хлеб нового урожая был брошен гнить под осенним дождем, и не из-за истощения крестьян от голода, а по более прозаическим причинам.

Конечно, специалистам не составляло труда рассчитать, сколько было необходимо хлеба, чтобы обеспечить потребности государства. Уже с началом коллективизации Москва стала давать краевым руководителям контрольные планы, и их выполнение, естественно, потребовало увеличения посевных площадей. Пришлось «поднимать целину»!

Так, в Вёшенском районе, где проживал автор «Поднятой целины» Михаил Шолохов, с 1930 по 1932 год посевная площадь по колхозно-единолич ному сектору увеличилась почти вдвое, с 87 571 до 163 603 гектаров. Иначе быть не могло, с этой целью и осуществлялась коллективизация. Однако, даже объединившись в колхозы, крестьяне не стремились работать вдвое больше, чтобы «отдать» облагаемую налогом часть выращенного хлеба государству. Единоличник, в свою очередь, стремился наказать Советскую власть по-своему. Он руководствовался принципом: «Пусть все сгниет, но хлеба от меня ты не получишь...».

То было будничным продолжением сопротивления деревни. Замаскированный саботаж. Крестьянство прощупывало почву, и весь выращенный к осени 32-го года хлеб деревня убирать не стала. Чтобы не оставлять недоговоренностей, обратим внимание и на такую особенность. В литературе мифический «голод» подается как событие 1932-1933 годов. На самом деле трудности с хлебом начались только весной 1933 года.

В отличие от распространенного мнения, будто бы правительство игнорировало ситуацию, возникшую весной, и не оказало помощи районам, испытывающим трудности, факты свидетельствуют об обратном. Сталин своевременно отреагировал на сложную обстановку. Еще 21 февраля 1933 года, то есть до начала осложнений с хлебом, правительство выделило семенную ссуду колхозам страны для обеспечения нового урожая.

Украина получила 325 тысяч тонн семян, и это позволило ей собственный семенной хлеб передать для питания населению. В помощь «рачительным» украинским крестьянам мобилизовали студентов, партийных активистов и даже армию. Именно эти своевременно принятые меры позволили успешно провести посевную, а затем дали возможность вырастить и убрать хлеб нового урожая.

Но и это было не все. В апреле Сталин направил в Киев руководителя Наркомата снабжения СССР Микояна. Прибыв на место, он сразу «распорядился о выделении для крестьян продовольственных резервов армии». В мае на проведение посевной кампании Украине была выделена «продовольственная помощь для людей и фураж для лошадей». Таким образом, Политбюро и правительство осознавали хлебную проблему как в стране, так и на Украине, и предприняли своевременные действия для стабилизации положения.

Но весна 1933 года действительно оказалось тяжелой. Относительно благополучно пережив долгую зиму, нехватку продуктов, создавшуюся в результате саботажа, украинская деревня почувствовала, когда стали кончаться хлебные запасы. Органы безопасности республики доносили в Москву в это время, что на Украине «продовольственные трудности зафиксированы в 738 населенных пунктах 139 районов (из 400 по УССР), где голодало 11 067 семей. Умерших зафиксировано 2487 человек».

То есть в результате недоедания на Украине умерло лишь две с половиной тысячи человек, но не миллионы! Можно даже допустить, что сообщаемые Москве цифры были занижены, но, безусловно, не в тысячи раз. Правда, Косиор опровергал даже эти сведения, утверждая, что по Украине трудности с хлебом испытывают только 103 района.

Позже, разбирая случившееся на состоявшемся в июне 1933 года съезде колхозников, М. Калинин так прокомментировал ситуацию: «Каждый колхозник знает, у кого не хватает хлеба, оказались в беде не из-за плохого урожая, а из-за того, что они ленились и отказались честно трудиться». Сын крестьянина, Михаил Иванович знал, о чем говорил. И, конечно, он разбирался в этом вопросе лучше, чем английские и московские профессора-историки.

Правда, Калинин даже либеральничал, смягчая причины продовольственных трудностей, и не называл вещи своими именами. Повторим приведенное выше требование Косиора к активистам: «Наша задача остановить кулацкий саботаж сбора урожая; вы должны собрать урожай до последнего колоска...» Колоска! А «путешественник-англичанин» свидетельствует о полях «неубранной почерневшей пшеницы».

Впрочем, зачем ОГПУ и секретарям лгать и приуменьшать размеры несчастья? Наоборот, они их преувеличивали. И когда секретарь Харьковского губкома Терехов пытался на пленуме ЦК представить обстановку более трагической, чем она была на самом деле, Сталин с сарказмом заметил: «Говорят, вы хороший рассказчик, товарищ Терехов... Почему бы вам не оставить свою должность секретаря губкома и не пойти работать в Союз писателей? Вы будете сочинять свои сказки, а народ будет их читать». Конечно, Сталин понимал, что, драматизируя ситуацию, секретарь губернского комитета рассчитывал на снижение будущих планов хлебозаготовок.

Однако если бы правительство пошло на поводу таких настроений, то хлебную проблему вообще невозможно было бы решить. Никогда! Сталин прекрасно знал, что не завышенные планы сдачи зерна государству стали причиной хлебных трудностей весной 1933 года.

Они являлись следствием крестьянского саботажа и политики попустительства местного руководства, не сумевшего переломить ситуацию. Одновременно это было результатом изменившейся тактики затаившегося кулака, объективной реальностью классовой борьбы, но руководство Украины не сумело вовремя разглядеть эту опасность и не смогло заставить крестьян убрать хлеб.

Поэтому Сталин был возмущен. Его отношение к случившемуся в республике характеризует письмо, которое он направил Генеральному секретарю КП(б)У Косиору. В нем Сталин писал: «В последний раз напоминаю вам, что любое повторение ошибок прошлого года заставит Центральный комитет принять еще более решительные меры. И тогда, если можно так выразиться, даже старые партийные бороды не спасут этих товарищей». Копия письма была выслана всем секретарям областных, районных и городских партийных организаций страны.

Таким образом, все доводы о массовом голоде весны 1933 года и его причинах не только преувеличены – они еще и умышленно извращены. Да, в марте – апреле были серьезные трудности с хлебом, но массовых смертей от «голода» в СССР не было!

Сохранились и другие документы, приоткрывающие отношение Сталина к ситуации того периода. О тяжелом положении, в котором оказались этой же весной его земляки в Вёшенском районе, письмо Сталину послал писатель М. Шолохов. Он писал 4 апреля 1933 года: «В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники и единоличники; взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями».

Правда, при этом двадцатишестилетний писатель подчеркивает, что «Вёшенский район не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян не потому, что одолел кулацкий саботаж и парторганизация не сумела с ним справиться, а потому, что плохо руководит краевое руководство». Обратим внимание, что в письме нет ни слова и о неурожае.

Письмо пришло с запозданием, и Сталин ответил на следующий день после его получения. 16 мая он телеграфировал: «Ваше письмо получил пятнадцатого. Спасибо за сообщение. Сделаем все, что требуется. Сообщите о размерах необходимой помощи. Назовите цифру. Сталин».

22 апреля он направил Шолохову новую телеграмму: «Ваше второе письмо только что получил. Кроме отпущенных недавно сорока тысяч пудов ржи отпускаем дополнительно для вёшенцев восемьдесят тысяч пудов. Всего сто двадцать тысяч пудов. Верхне-Донскому району отпускаем сорок тысяч пудов. Надо было прислать ответ не письмом, а телеграммой. Получилась потеря времени. Сталин».

Сталин немедленно принял меры и оказал помощь вёшенцам хлебом. Но письма молодого писателя на 99, 9 процентов содержали описание тех «перегибов», с помощью которых местные власти заставляли крестьян-единоличников сдать хлеб. Это были меры устрашения. Людей содержали под стражей, грозили расстрелом, заставляли некурящих «курить махорку» и т.п. Позже Шолохов, в мягкой форме, отразил такие методы через образ Макара Нагульного, грозящего не сдавшему хлеб селянину револьвером. Конечно, это не «демократические» меры.

Примечательно, что в письмах Сталину Шолохов просил не столько о помощи хлебом, сколько о наведении порядка. В конце письма он пишет: «не менее истощен и скот, два месяца, изо дня в день, в распутицу возивший с места на место хлеб по милости Шарапова и РК. Все вместе взятое приводит к заключению, что план сева колхозы района безусловно к сроку не выполнят... Следовательно, история с хлебозаготовками 1932 года повторится в 1933 г.».

Шолохов тоже намекал на снижение плана по хлебозаготовкам. Но Сталин не мог снизить эти планы. Они не были его прихотью. Государству нужен был хлеб, чтобы кормить население и взять его, кроме как у деревни, было негде. Впрочем, посмотрим на события весны 1933 года с другой позиции.

Что могло произойти в стране в неблагоприятном 1932 году, если бы к этому времени уже не коллективизировали частично сельское хозяйство? Если бы хлеб не был собран и сдан государству? Если бы он остался в руках кулака?

Вот в этой ситуации и случилось бы то, о чем с фарисейством пишут недалекие люди. Страну в самом деле постиг бы массовый голод, и тогда счет умерших в городах действительно пошел бы на миллионы. В отличие от впечатлительного Шолохова Сталин понимал это. И уже после того как меры для помощи землякам писателя были приняты, Сталин послал более подробный ответ.

6 мая он пишет молодому писателю: «Дорогой тов. Шолохов! Оба ваши письма получены, как Вам известно. Помощь, какую вы требовали, оказана уже. Для разбора дела прибудет к вам в Вёшенский район т. Шкирятов, которому – очень прошу Вас – оказать помощь. (М.Ф. Шкирятов в 1933 году – секретарь Партийной коллегии ЦК ВКП(б) и член Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции СССР. – К. Р.) Это так. Но не все, т. Шолохов. Дело в том, что Ваши письма производят несколько однобокое впечатление. Об этом я хочу написать Вам несколько слов. Я поблагодарил Вас за письма, так как они вскрывают болячку нашей советско-партийной работы, вскрывают то, как иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма. Но это не значит, что я во всем согласен с Вами. Вы видите одну сторону, видите неплохо. Но это только одна сторона дела.

Чтобы не ошибиться в политике (Ваши письма – не беллетристика, а сплошная политика), надо обозреть, надо уметь видеть и другую сторону. А другая сторона состоит в том, что уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили «итальянку» (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих и Красную Армию – без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), – этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели «тихую» войну с Советской властью. Война на измор, дорогой тов. Шолохов...

Конечно, это обстоятельство ни в коей мере не может оправдать тех безобразий, которые были допущены, как уверяете Вы, нашими работниками (курсив мой. – К. Р.). И виновные в этих безобразиях должны понести должное наказание. Но все же ясно, как Божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это может показаться издали. Ну, всего хорошего и жму Вашу руку. Ваш И. Сталин. 6.V.33 г.».

Конечно, работать на «полудохлом скоте », ломая «хвосты падающим от истощения и усталым волам», как писал Сталину Шолохов, было тяжело. Но у проблемы снабжения была и еще одна сторона медали. Появление предприятий, находящихся в государственной и колхозной собственности, изменили характер и содержание антиобщественных преступлений – махинаций, воровства и хищений.

Да, кулак изменил тактику. Это значило – он шел в колхозы, чтобы бороться с колхозами; среди безграмотных крестьян любой умевший писать выглядел образованным человеком и стремился занять командную должность. Такая тенденция принимала широкие формы: появилась возможность быть в почете и одновременно безнаказанно воровать коллективное добро. Поэтому люди, обладавшие элементарной грамотностью, стремились занять должности «начальников», становясь председателями, учетчиками, бригадирами.

В постановлении ЦК от 11 января 1933 года, дающем новые права МТС, указывалось: «Антисоветские элементы в ряде районов, где они еще не разоблачены и не разгромлены, охотно идут в колхозы, даже восхваляют колхозы для того, чтобы создать внутри колхозов гнезда контрреволюционной работы. В ряде колхозов заправляют делами хорошо замаскированные антисоветские элементы, организуя там вредительство и саботаж. Они сидят в самом колхозе...»

Так было по всей стране, и в этом нет ничего необычного. Даже не кулаки, а просто приспособленцы проникали и в партию. В 1933 году из 3,5 миллиона членов партии было исключено 800 тысяч человек, еще 300 тысяч – в 1934 году. Впрочем, о том, что во властные структуры старательно и закономерно лезут карьеристы, негодяи и приспособленцы, ярко свидетельствует последний состав ЦК КПСС, дружно сменивший перед ликвидацией Советского Союза места в ЦК на посты президентов.

Коллективизация деревни стала объективной реальностью. И с ее началом уже не только горячие ветры политических страстей или идейные противоречия, а просто поиски предприимчивыми людьми «теплых» мест в системе управления государством, в его хозяйственных структурах заставляли их проникать в эти механизмы.

Но в обществе, психологически разделенном на сторонников и противников Советской власти, это вызывало скрытое противостояние. Оно не было мышиной возней. Это была ожесточенная борьба, и Сталин не мог ее не принимать во внимание. Она уходила вглубь общества, меняла свои формы, мимикрируя и приспосабливаясь к условиям среды.

На объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) в 1933 году Сталин указал: «Нынешние кулаки и подкулачники, нынешние антисоветские элементы в деревне – это большей частью люди «тихие», «сладенькие», почти «святые». Их не нужно искать далеко от колхоза, они сидят в самом колхозе и занимают там должности кладовщиков, завхозов, счетоводов, секретарей и т.д. Они никогда не скажут – «долой колхозы». Они «за» колхозы.

Но они ведут в колхозах такую саботажническую и вредительскую работу, что колхозам от них не поздоровится... Чтобы разглядеть такого ловкого врага и не поддаться демагогии, нужно обладать революционной бдительностью, нужно обладать способностью сорвать маску с врага и показать колхозникам его действительное контрреволюционное лицо».

Несомненно, что как руководитель партии, начавшей преобразование страны, встретив противостояние, Сталин либо должен был отказаться от безнадежной затеи и уступить деревне, и тогда над страной будет висеть вечная угроза голода, либо довести дело до конца всеми мыслимыми и немыслимыми средствами. И он довел начатое до логического завершения.

Но был ли это конец? Нет, он так не считал. Его цели были более прагматичными, носившими жизненный смысл. Выступая перед колхозниками-ударниками 19 февраля 1933 года, Сталин поставил задачу: «в ближайшие 2-3 года... сделать всех колхозников зажиточными».

Для этого он видел только один путь – научить крестьянина работать по-новому. «Наши машины и тракторы, – говорит он, – используются теперь плохо. Земля наша обрабатывается неважно».

Сталин не упрощал, когда указывал: «Чтобы стать колхозникам зажиточными, для этого требуется только одно – работать в колхозе честно, правильно использовать тракторы и машины, правильно использовать рабочий скот, правильно обрабатывать землю, беречь колхозную собственность».

Однако эти простые почти азбучные истины крестьяне, во всей своей массе, еще не в силах были принять; «кулак–частник» еще жил в подсознании большинства крестьян – даже бедных. В это время полуграмотное население села не могло сразу освободиться и от влияния «бывших». Белых офицеров, служителей культа, бывших управляющих помещиков, эсеровской и петлюровской интеллигенции, буржуазно-националистических элементов, противодействовавших советизации деревни.

Проникая в колхозы в качестве счетоводов, завхозов, кладовщиков и бригадиров, а нередко и руководителей правления, эти люди осуществляли саботаж хлебозаготовок. Они портили колхозное имущество, ломали трактора и комбайны, разлагали дисциплину, расхищали колхозное добро, особенно зерно, мясо, молоко, шерсть. Эти люди организовывали «воровство семян при севе, воровство зерна при уборке и обмолоте, сокрытие хлеба в тайных амбарах», втягивая в такие действия рядовых колхозников.

Мириться с таким положением было нельзя. С целью проведения кадровой чистки сельских парторганизаций и укрепления влияния власти в январе 1933 года, в качестве временных чрезвычайных органов, в МТС и совхозах были созданы политотделы. Их задачей являлась решительная борьба с расхитителями колхозной и совхозной собственности, рвачами и лодырями, с небрежным и недобросовестным отношением к скоту, технике и инвентарю.

Однако, призывая политические отделы «предупреждать и вести борьбу против нарушений и извращений решений партии и правительства», Сталин выступал «против применения голого администрирования». Выход в решении задач он видел в наведении порядка и повышении культуры села, «при условии всемерного улучшения и укрепления организационно-хозяйственного руководства... развертывании широкой политико-воспитательной работы среди колхозников».

Впрочем, это отвечало и стремлениям самих сельских жителей. Собрания и совещания, пропагандистские лекции, связанные с деятельностью колхозов, делали жизнь осмысленной, побуждали людей к самовыражению. Общественной жизнью становилась уже сама совместная работа многих людей, она вносила в жизнь разнообразие, делала ее более интересной и насыщенной.

Новая жизнь была ярче, чем старая. Даже при том примитивном уровне культуры, в котором тогда находилась деревня, она жадно стремилась к новому. Особенно это увлекало молодежь. Культурному росту способствовало и появление сельской «интеллигенции» в числе работников машинно-тракторных станций, школ, медицинских пунктов, библиотек и клубов. В деревню пришли электричество и радио, но главным для молодежи стало то, что она получила возможность попасть на учебу в город. Это открывало новые перспективы.

Впрочем, даже высылка кулаков не становилась акцией по их физическому уничтожению. В места поселения их отправляли с имуществом и скотом, их не лишали шанса на обустройство новой жизни. По прибытии они получали наделы земли и возможность строительства жилья. Можно даже сказать, что это стало своего рода продолжением столыпинской реформы, направленной на освоение уральских и сибирских просторов.

Согласно информации журнала Российской академии наук «Социологические исследования», на спецпоселения за время коллективизации было выслано 381 026 семей. Правда, не все «целинники» добрались до места. Нет, они не умерли с голода. Из числа высланных с 1930-го по 1 января 1932 года 480 тысяч кулаков по пути бежали.

В книге о Беломорско-Балтийском канале, написанной авторским коллективом журналистов-евреев, говорится: «В Медвежьей горе выгружаются с имуществом, с семьями, с коровами и курами спецпереселенцы – разгромленная кулацкая армия... Вот с вокзала идет группа крестьян с угрюмыми и насмешливыми лицами, в сибирских шубах, неся пилы, обернутые войлоком... Это беглые кулаки. Часто они проникают на заводы».

Итак, убеждая и доказывая, организовывая своих сторонников и отбивая атаки оппозиционеров, Сталин провел страну через эти трудные, и противоречивые в последующих оценках, но поистине исторические годы индустриализации и коллективизации.

В начале января 1933 года в Москве прошел Объединенный пленум СНК и ЦКК ВКП(б). В его резолюции отмечалось, что в результате политики индустриализации в стране создана техническая база для реконструкции всего народного хозяйства. Пятилетка была выполнена в четыре года и три месяца. Это не было пропагандистской демагогией. Из отсталой, «мелкокрестьянской страны», какой была старая Россия, СССР выдвинулся в передовые страны среди наиболее развитых в техническом и экономическом отношении государств.

За годы первой пятилетки в стране появились гиганты черной и цветной металлургии, химии, энергетики: Магнитогорский, Кузнецкий, Уральский медный и Риддеровский полиметаллический комбинаты. Вошли в строй Волоховский алюминиевый комбинат, Чернорецкий и Березниковский азотные заводы. Были пущены Днепрострой, Зуевская, Челябинская и Штеровская электростанции.

В результате завершения строительства Сталинградского и Харьковского тракторных заводов сельское хозяйство получило более 120 тысяч тракторов мощностью 1900 тыс. лошадиных сил. Завершалось строительство завода по выпуску мощных гусеничных тракторов в Челябинске.

Производство сельскохозяйственных машин: комбайнов, молотилок, пиккеров, льнотеребилок и другой техники было освоено на Ростсельмаше, Саратовском комбайновом заводе, на заводах «Коммунар» в Запорожье, «Серп и молот» в Харькове, Люберецком и других предприятиях.

Выпуск новой техники позволил организовать 2446 машинно-тракторных станций, оборудованных современными мастерскими для ремонта, снабженных орудиями труда и автомобилями. В стране появилось свыше 200 тысяч коллективных и 5 тысяч советских крестьянских хозяйств, охватывающих 80% всех посевных площадей.

Первенцами пятилетки стали Горьковский автозавод, завод им. Сталина в Москве, Ярославский завод тяжелых грузовиков и реконструированный для выпуска автомобилей Путиловский тракторный завод в Ленинграде.

Выпуск паровозов и вагонов освоили Новый Луганский, реконструированный Коломенский, завод им. «Правды», Калининский и другие заводы. Строился крупнейший в мире Нижнетагильский завод. Производство оборудования для предприятий черной металлургии (домны, мартены, прокатные станы) освоили Ижорский, Краматорский металлургические заводы, Уралмашстрой, Днепропетровский завод металлургического оборудования.

Даже по прошествии времени только лишь перечисление основных предприятий, возведенных к концу первой пятилетки, не может не впечатлять своей грандиозностью. Производство крупных турбин и генераторов для электростанций началось на «Электросиле», металлургическом заводе им. Сталина в Ленинграде, Турбострое в Харькове.

Сложное станкостроение и производство инструментов освоили заводы в Москве, Горьком, Воронеже, Ленинграде и других городах. Мощные врубовые и буровые машины для добычи угля и нефти, крекинга изготавливали Горловский, Подольский крекинговый, завод им. лейтенанта Шмидта в Баку и другие предприятия. В Москве, Горьком, Воронеже и Сибири появились объекты самолето- и авиамоторостроения.

СССР из аграрной превратился в индустриальную страну, начавшую производить основное оборудование и технику на собственных предприятиях. Объем промышленной продукции по сравнению с довоенным уровнем 1913 года вырос на 334%. С 1930 года страна не знала, что такое безработица.

Глава 5.

Вождь народа

Человек с головой ученого, с лицом рабочего, в одежде простого солдата... Кто бы вы ни были, лучшее в вашей судьбе находится в руках этого человека. Это подлинный вождь, Сталин – это Ленин сегодня.

Анри Барбюс

В тридцатые годы идеологическая пропаганда Запада откровенно стремилась дискредитировать и преуменьшить достижения Советского Союза. Иностранная печать ругала не столько Сталина, сколько социалистический строй. Она предрекала скорое экономическое поражение Советской власти. Поэтому доклад на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 7 января 1933 года Сталин начал цитатами из зарубежных газет, утверждавших, что «пятилетний план потерпел полный крах!», «Коллективизация позорно провалилась!». Зарубежная пресса с ядовитым злорадством доказывала, что «Сталин и его партия... оказываются перед лицом краха системы пятилетнего плана» – «катастрофа налицо».

Такое откровенное злопыхательство являлось не просто выражением недоброжелательства. За ним скрывался страх сторонников иной формы собственности. Уже само существование советской власти создавало угрозу для правящих кругов других стран, грозило опасностью повторения советского примера. Сталин так прокомментировал ядовитые выпады: «Стоило нам проделать строительную работу в продолжении каких-нибудь 2-3 лет, стоило показать первые успехи пятилетки, чтобы весь мир разделился на два лагеря, на лагерь людей, которые лают на нас без устали, и лагерь людей, которые поражены успехами пятилетки».

У него были основания для убежденного оптимизма. На фоне экономического кризиса 1932-1933 годов успехи Советского Союза выглядели поразительно. Он отмечал: «В то время как объем промышленной продукции СССР к концу 1932 года вырос в сравнении с довоенным уровнем до 334%, объем промышленной продукции САСШ (Северо-Американские Соединенные Штаты) снизился до 84% довоенного уровня, Англии – до 75%, Германии – до 62%. В то время как объем промышленной продукции СССР вырос к концу 1932 года в сравнении с уровнем 1928 года до 219%, объем промышленной продукции САСШ снизился за тот же период до 56%, Англии до 80%, Германии – до 55%, Польши – до 54%».

Говоря о достижениях первой пятилетки Сталин отмечал, что «мы не только (их) добились, а сделали больше, чем сами ожидали, чем ожидали самые горячие головы в нашей партии. Этого не отрицают даже наши враги. Тем более не могут отрицать наши друзья».

Действительно, в противовес злобным оценкам на Западе публиковались и другие высказывания. Американский журнал «Нейшн» еще в ноябре 1932 года сообщал: «Четыре года пятилетнего плана принесли с собой поистине замечательные достижения. Советский Союз работал с интенсивностью военного времени над созидательной задачей построения основ новой жизни. Лицо страны меняется буквально до неузнаваемости».

Английский журнал «Форвард», в свою очередь, отмечал: «СССР строит новое общество на здоровых основах. Чтобы осуществить эту цель, надо подвергаться риску, надо работать с энтузиазмом, с такой энергией, какой мир до сих пор не знал, надо бороться с огромнейшими трудностями, неизбежными при стремлении построить социализм в обширнейшей стране, изолированной от остального мира».

Интенсивный рост промышленности, завершение коллективизации сельского хозяйства способствовали росту благосостояния широких масс трудящегося населения. Магазины наполнялись одеждой, обувью, кухонной утварью, товарами ширпотреба, книгами, регулярно снижались цены на продукты питания. Началась реконструкция Москвы. Этот процесс сопровождался укреплением культурной базы общества, быстрым ростом технических кадров и подъемом уровня образования. Все вместе взятое создавало в советском обществе атмосферу вдохновляющего пафоса.

Вовлеченные в экономическую, хозяйственную и общественную жизнь, люди испытывали чувство собственной востребованности, причастности к успехам государства, своей значимости в строительстве нового общества. Пафос созидания проникал во все слои народа, будоража людей, вселяя уверенность в перспективах будущего, делая саму жизнь наполненной и осмысленной. Личные эгоистические интересы уступали место интересам государственным, общественным и служили вдохновляющим стимулом для творческого труда.

Еще в январе 1933 года была изменена система хлебозаготовок. Произвольно устанавливаемые планы сменились фиксированными обязательствами, устанавливаемыми регионам с учетом посевных площадей колхозов. Активно решая вопросы промышленного и колхозного строительства, вглядываясь в лабиринты международных взаимоотношений, Сталин не упускал из своего внимания и вопросы общественной жизни. Он стремился внести существенные изменения в культурную и психологическую атмосферу страны.

То, что с начала 30-х годов руководитель партии, в серой шинели и полувоенной фуражке, стал появляться на трибуне Мавзолея Ленина при проведении ставших традиционными военных парадов и демонстраций трудящихся, воспринималось как должное. Рождались новые традиции, подчеркивающие силу и крепость советского строя. Страна культивировала эти традиции. Они становились символами поистине демократического, народного строя.

1 мая 1933 года Сталин, как обычно, вместе с руководителями партии и государства присутствовал на Красной площади, на параде войск Московского гарнизона и праздничной демонстрации трудящихся столицы. 2 мая состоялся прием участников парада в Кремле. В его контактах с людьми нет отстраненности высокой персоны, соблаговолившей почтить своим присутствием торжественное мероприятие. Он сам становился участником событий, проявляя к ним непосредственную заинтересованность. Это элементы его бытия. Они не дань популизму, а выражение его действительных интересов.

25 мая он смотрел заключительный концерт 1-го Всесоюзного конкурса музыкантов-исполнителей в Большом зале Московской консерватории, а 12 июня на Красной площади прошел грандиозный парад физкультурников, ставший ярким хроникальным материалом истории Советского Союза. В стране создавалось новое общество, позволявшее человеку расширять горизонты восприятия мира в науке, искусстве, проявлять самодеятельное творчество, заниматься спортом.

После смерти жены у Сталина не было семейной жизни в обычном понимании этого слова. Его семьей стала вся страна, и заботе о ее процветании было целиком посвящено все его существо. 24 марта 1934 года он пишет в письме матери: «Я здоров, не беспокойся обо мне. Я свою долю выдержу...».

Ему действительно нельзя было терять мужество. Солидаризирующееся единение населения страны еще не стало всеобъемлющим. Внутри общества оставалось множество людей недовольных и даже враждебных власти, правительству и прежде всего правящей партии. Казалось бы, что после смерти жены Сталин должен был ожесточиться, стать более суровым по отношению к своим противникам, однако этого не произошло. Напротив, к моменту завершающего этапа коллективизации прослеживается очевидная либерализация и смягчение карательных мер.

18 июня Сталин и Ворошилов выехали в Ленинград. В тот же день на пароходе «Анохин» вместе с Кировым и заместителем начальника ОГПУ Ягодой они отплыли на открытие Беломорско-Балтийского канала. Открытие судоходства на этой водной магистрали, соединившей пять морей, состоялось 20-го числа. Одним из результатов этой поездки стало то, что в августе 1933 года Сталин осуществил широкую амнистию. Были освобождены все заключенные, отбывавшие наказание за уголовные преступления и участвовавшие в строительстве Беломорско-Балтийского канала. Одновременно из ссылок досрочно выпустили и осужденных за контрреволюционную деятельность специалистов.

Успехи страны были очевидны, и это понимали противники вождя. Они тоже меняли тактику, и внешне это выглядело как отступление. Стремясь отмежеваться от разоблаченной части подполья, 8 мая Зиновьев написал очередное покаянное письмо Сталину с признанием своей вины и критикой действий оппозиции. И 20 мая покаянное заявление Зиновьева и Каменева опубликовала «Правда». В нем Зиновьев признал правильность своего наказания и обещал, что он готов загладить свою вину. Трудно сказать, верил ли Сталин в искренность раскаявшихся, но после возвращения из ссылки Зиновьев получил высокий пост в Центросоюзе, а Каменев стал редактором издательства «Академия», в декабре их восстановили в партии.

Свой очередной отпуск, начавшийся 18 августа, Сталин использовал для поездки по стране. Из Москвы он выехал поездом «особой нормы» на Нижний Новгород, откуда, пересев на теплоход «Клара Цеткин», отправился вниз по Волге – до Сталинграда. В путешествии вождя сопровождали нарком обороны Клим Ворошилов, секретарь Нижегородского губкома Андрей Жданов и руководитель охраны правительства еврей Карл Паукер.

Пароход плавно спускался вниз по течению могучей русской реки, вдоль проплывавших за бортом берегов, норой пологих, а местами высоких; на пути встречались города, избы деревень, тянулись рощи деревьев на холмистых склонах. Днем солнце заливало щедрым светом палубу и речные просторы, а к вечеру от воды поднималась прохлада. В текущих неспешно разговорах Сталин и Ворошилов вспоминали времена Гражданской. На четвертый день судно причалило к сталинградскому дебаркадеру.

Отсюда до Сальска ехали автомобилем. Там путешественники посетили воинскую часть и осмотрели завод племенных лошадей, где гостей встретил Семен Буденный. Дальше отправились поездом, через Тихорецкую – к Черному морю. 25 августа в 23.55 состав подошел к сочинскому вокзалу и спустя час «бьюик» Сталина выехал на правительственную дачу, расположенную близ Мацесты.

Неожиданно, когда выехали на небольшой Ривьерский мост, расположенный в центре Сочи, в автомобиль, в котором следовали Сталин и Ворошилов, врезался грузовик. Ехавшая в задней машине охрана открыла беспорядочную стрельбу, но, воспользовавшись густой темнотой, шофер грузовика сразу скрылся; после непродолжительной задержки тронулись дальше. К утру виновника происшествия нашли. Им оказался местный шофер, изрядно выпивший перед рейсом. Однако Сталин не воспринял это происшествие как покушение на свою жизнь; постановлением горисполкома в районе лишь были ужесточены правила дорожного движения.

Обычно вождь не прерывал своей работы и в отпуске. Он пристально следил за происходившим в стране и за рубежом, не выпуская из рук рычагов управления государственным механизмом. К нему стекалась наиболее важная информация. Нет, он не выискивал врагов. Наоборот, именно в период завершения коллективизации, 12 сентября 1933 года Сталин подписал важное постановление.

Оно предписывало: «ЦК № 1037/19 т. Менжинскому В.Р. Строго секретно. В период с 1920 до 1930 годов в Москве и на территории прилегающих районов полностью уничтожено 150 храмов. 300 из них (оставшихся) переоборудованы в заводские цеха, клубы, общежития, тюрьмы, изоляторы и колонии для подростков и беспризорников.

Планы архитектурных застроек предусматривают снос более чем 500 оставшихся строений храмов и церквей.

На основании изложенного ЦК считает невозможным проектирование застроек за счет разрушения храмов и церквей, что следует считать памятниками архитектуры древнего русского зодчества. Органы Советской власти и рабоче-крестьянской милиции ОГПУ обязаны принимать меры (вплоть до дисциплинарной и партийной ответственности) по охране памятников архитектуры древнего русского зодчества. Секретарь ЦК И. Сталин ».

Направленное под грифом «Строго секретно», это решение не было популистским жестом, как восстановление «демократами» храма Христа Спасителя. Но этим постановлением Сталин действительно спас творения русского зодчества от разрушительного радикализма определенных кругов общества. Конечно, он не подвергал сомнению атеизм, но он не поощрял и воинствующих борцов с религией. Тогда же в сентябре, когда он остановил уничтожение церковных храмов, в Ленинграде состоялась Всесоюзная конференция по атомному ядру с участием Ф. Жолио-Кюри и П. Дирака.

Вскоре Сталин перебрался на «Холодную речку» – дачу близ Гагры, и здесь случилось еще одно происшествие. 23 сентября он отправился на морскую прогулку, на недавно доставленном из Ленинграда катере. Отвалив от причала в 13 часов 30 минут, небольшой катер «Красная звезда» взял курс на юг, к мысу Пицунда. Назад возвращались штормившим морем. Мощные волны бросали легкое суденышко, и до Гагры добирались почти два часа. На подходе к берегу катер внезапно был обстрелян из винтовки. Пули легли в воду, и никто не пострадал.

Первый секретарь Заккрайкома Берия и начальник управления пограничных войск НКВД ЗСФСР Гоглидзе прибыли из Тбилиси уже поздно вечером. Но только через два дня удалось установить, что инцидент стал результатом небрежности. Пограничный пост не был информирован о задержке катера, и при появлении в закрытой зоне «неизвестного» судна рядовой пограничник открыл стрельбу.

Примечательно, что ни на дорожное столкновение, ни на прицельные выстрелы Сталин практически не отреагировал. Он не потребовал рассматривать их как попытку покушения и не отнес случившееся к действиям заговорщиков. Он не принадлежал к подозрительным и трусоватым людям, болезненно опасавшимся за свою жизнь. Скорее, его даже можно упрекнуть в некой небрежности, с которой он воспринимал риск. Позже, во время войны, несмотря на возражения охраны он, не прячась, наблюдал за воздушными боями, а однажды, когда упавшая рядом с его дачей бомба не разорвалась, взяв миноискатель, вместе с комендантом отправился на ее поиски.

Между тем индустриализация продолжала свое поступательное движение. Еще 1 июня начал работать Челябинский тракторный завод, в июле вступил в эксплуатацию Уральский завод тяжелого машиностроения (Уралмаш), а 16 ноября дал первый металл «Запорожсталь». К осени 1933 года страна собрала прекрасный урожай. Заготовка зерна превысила уровень предыдущего года на 27%. Это стало несомненным доказательством преимуществ коллективизации, То было ростом мощи и силы государства. Но поистине рукотворным сокровищем, сохранившимся от сталинского времени, являлось строительство Московского метрополитена. Кольцевая линия, словно дорогой браслет с алмазными камнями, стала гордостью страны и достоянием советской столицы, поражая строгой красотой своих и зарубежных гостей.

26 января 1934 года, день открытия XVII съезда ВКП(б), совпал с датой 10-летия со дня произнесения Сталиным клятвы по выполнению заветов Ленина. И то, что этот съезд был назван «съездом победителей», выражало всенародное признание правильности курса, который избрало руководство большевиков. Передовая статья газеты «Правда» по этому поводу писала:

«Глядя назад, на пройденный десятилетний путь, партия имеет право заявить, что клятва Сталина была выполнена с честью. Десятилетие после смерти Ленина было десятилетием великого труда – исторической победой ленинизма. Под руководством Сталина большевики добились того, что СОЦИАЛИЗМ В НАШЕЙ СТРАНЕ ПОБЕДИЛ».

На протяжении предшествующего года пресса широко освещала состояние дел, сообщая об успешном выполнении планов первой пятилетки. Однако отчетный доклад Сталин начал не с объявления о достигнутых успехах, а с характеристики международного положения. Обострение «отношений как между капиталистическими странами, так и внутри этих стран» он объяснил следствием мирового экономического кризиса.

Вместе с тем, характеризуя международную политику СССР, Сталин говорил о стремлении руководства к развитию добрососедских отношений со всеми народами. Это заявление было рассчитано не только на внутреннее употребление. Оглашая эти планы, он напрямую обращался к правительствам и народам других стран. Вождь последовательно и целенаправленно стремился усилить роль Советского государства в международном сообществе. Направленно демонстрируя миролюбие, он энергично поддерживал усилия по укреплению коллективной безопасности в Европе.

Сталин оказался единственным мировым политиком, кто сумел предельно объективно оценить приход к власти в Германии нацистов. Он рассматривал торжество фашизма как признак того, что «буржуазия не в силах больше найти выход из нынешнего положения на базе мирной внешней политики, ввиду чего она вынуждена прибегнуть к политике войны... Как вид

ите, дело идет к новой империалистической войне, как к выходу из нынешнего положения».

Его прогноз оказался пророческим. Политические катаклизмы, постоянно сотрясавшие международную атмосферу межнациональных отношений в тридцатые годы, в конечном итоге переросли в мировую войну. Он не ошибся в этом прогнозе, как и в своей вере в способности Страны Советов. Задолго до всемирного столкновения интересов стран и народов Сталин ясно и определенно заявил о позиции Советского государства:

«Мы стоим за мир и отстаиваем дело мира. Но мы не боимся угроз и готовы ответить ударом на удар поджигателей войны. Кто хочет мира и добивается деловых связей с нами, тот всегда найдет у нас поддержку. А те, которые попытаются напасть на нашу страну, – получат сокрушительный отпор, чтобы впредь неповадно было им совать свое свиное рыло в наш советский огород». Последняя фраза стала крылатой как утверждение уверенности в силе государства и социалистического строя.

В действиях Сталина не было противоречий между замыслами и реальной деятельностью. Он имел достаточно фактов, чтобы проиллюстрировать правильность своей внутренней политики. Перечисляя качественные перемены в экономике, он подчеркнул появление в стране новых отрасл ей промышленности: тракторной, автомобильной, станкостроения, химической, авиационной, сельскохозяйственного машиностроения.

Достигнутые успехи позволили ему сделать вывод, что основная задача пятилетки – переход промышленности в новое качество – оказалась решенной. «Во-первых, – говорил он, – ...мы выполнили в основном ее главную задачу – подведение базы новой современной техники под промышленность, транспорт, сельское хозяйство... Во-вторых, в результате успешного выполнения пятилетки нам удалось уже поднять обороноспособность страны на должную высоту».

Действительно, пятилетка обеспечила качественные изменения как для дальнейшего развития промышленности, так и для укрепления обороны. С 1931 года на вооружение Красной Армии стали поступать новые виды артиллерии, танков, самолетов. Уже к концу 1933 года на вооружении армии было 17 тысяч артиллерийских орудий и 51 тысяча пулеметов и более 5 тысяч танков. В 1932 году началось строительство Тихоокеанского, а в 1933 году – Северного флота.

И все же, говоря об успехах хозяйственного строительства, Сталин как никто осознавал, что залогом дальнейшего развития, основным потенциалом страны являются люди. Он с удовлетворением подчеркивал на XVII съезде, что «из всех достижений промышленности... самым важным достижением нужно считать тот факт, что она сумела за это время воспитать и выковать тысячи новых людей и новых руководителей промышленности, целые слои новых инженеров и техников, сотни тысяч молодых квалифицированных рабочих, освоивших новую технику и двинувших вперед нашу социалистическую промышленность ».

Действительно, годы первой пятилетки стали началом культурной революции. Количество грамотного населения с 58,8% в 1928 году достигло 90% в 1932 году. Численность учащихся в начальных, семилетних и средних школах для взрослых за 4 года с 12,1 млн. увеличилась до 21,4 миллиона человек.

В промышленности количество специалистов с высшим образованием возросло со 100 тыс. до 331 тысячи. Число учащихся в высших учебных заведениях поднялось со 166 тыс. человек в 1928 году до 500 тыс. человек в 1932 году. Бурные процессы происходили в развитии науки, увеличивая ее общественную полезность. За короткий срок количество научно-исследовательских институтов, с филиалами, повысилось с 438 до 1028, а число научных работников с 22,6 до 47,9 тысячи. Причем складывающийся новый слой работников умственного труда формировался в основном за счет выходцев из рабочих и крестьян.

То была демократия не на словах, а на деле – выходцы из народных глубин, широких слоев населения страны, получали практически неограниченные возможности для развития своих врожденных талантов и способностей. Эти человеческие качества и достоинства становились достоянием государства, пользовались уважением и признательностью всего общества.

Председатель Госплана СССР Н.К. Байбаков писал о Сталине: «Ему нравились знающие свое дело люди, особенно «новая волна» специалистов, пришедших на производство в советское время, питомцы нового строя, которых он мог по справедливости считать и своими питомцами. И нас он слушал, как мне кажется, с особым чувством – это нам, тогда молодым людям из рабфаков и институтов, предстояло обживать будущее. И он таких всячески поддерживал, выдвигал на руководящие посты, ведь не зря знаменитые «сталинские наркомы» – это 30-35-летние люди (в основном) с неизрасходованной энергией и верой, что будущее будет построено именно ими».

Массам импонировала сталинская политика оптимизма, но прежде всего на его сторону их склоняла та вдохновляющая деятельность, которая овеществлялась в делах вождя. Она проявлялась в росте мощи и силы государства. Именно в Советском Союзе впервые в мире была ликвидирована безработица. Этот гнусный бич цивилизованного общества, опускающий состояние жизни человека до животного положения. Люди освободились от главной тревоги – страха перед завтрашним днем.

В то время когда на Западе разразилась депрессия, Сталин мог обоснованно утверждать: «Уничтожение эксплуатации, уничтожение безработицы в городе, уничтожение нищеты в деревне – это такие исторические достижения в материальном положении трудящихся, о которых не могут даже мечтать рабочие и крестьяне самых что ни на есть «демократических буржуазных стран».

Ирония истории в том, что они не могут об этом мечтать и в XXI веке. Конечно, Сталин мог испытывать удовлетворение. Он сумел противостоять давлению своих политических противников. Он вышел из борьбы безусловным победителем, еще более окрепшим, еще более авторитетным.

Его расчеты оказались точными. Планы получили реальное воплощение. Ряды его сторонников сплотились и стали более многочисленными. Его авторитет уже не мог быть подвергнут сомнению. Партия консолидировалась с ним. Однако он не удовлетворился признанием всеобщей поддержки своей линии. Именно на этом съезде Сталин снова назвал того «врага», с которым партии предстояло бороться дальше. Этим врагом являлась не фракционная опасность, а безликий и ползучий бюрократизм, неистребимый атрибут любой системы управления.

«Бюрократизм, – указывал Сталин, – и канцелярщина аппаратов управления, болтовня о «руководстве вообще» вместо живого и конкретного руководства, функциональное построение организаций и отсутствие личной ответственности, обезличка в работе и уравниловка в системе зарплаты, отсутствие систематической проверки исполнения, боязнь самокритики – вот где источники наших трудностей, вот где гнездятся теперь наши трудности».

Он снова повторял то, о чем уже не раз говорил в последние годы. И хотя Сталин предельно ясно обнажил свою мысль, не все сидящие в зале партийные чиновники осознали, что многим из них уже был произнесен приговор.

Между тем Сталин не скрывал своей позиции. Он без обиняков указывал: «Это люди с известными заслугами в прошлом, люди, ставшие вельможами, люди, которые считают, что партийные законы писаны не для них, а для дураков... Как быть с такими работниками?

Их надо без колебания снимать с руководящих постов невзирая на их заслуги в прошлом. Их надо смещать с понижением в должности и опубликовывать об этом в печати. Это необходимо для того, чтобы сбить спесь с этих зазнавшихся вельмож-бюрократов и поставить их на место. Это необходимо для того, чтобы укрепить партийную и советскую дисциплину».

Так выглядел его общий замысел. Такая же мысль прозвучала и в докладе по оргвопросам секретаря ЦК Кагановича. Он объявил, что в изменившихся условиях, когда «Советский Союз превратился в страну массового технического образования... молодые специалисты, окончившие вузы и техникумы в годы первой пятилетки, составляют больше половины всех специалистов».

Все говорило о том, что высшие эшелоны партии ожидала серьезная перетряска. План, задуманный Сталиным, предусматривал коренную реорганизацию структуры партаппарата, с максимальным использованием работников не с «прошлыми заслугами», а имевших высшее образование. Однако этот своеобразный «административный переворот» совершенно не имел целью осуществление жестких мер.

И то, что впоследствии многие участники «съезда победителей» оказались в числе расстрелянных, случилось не по воле Сталина. Все произошло почти закономерно. В стране началась смена правящего слоя. Она была вызвана общественной необходимостью, но «старые кадры», люди с низким образованием, достаточно активные и уже вкусившие сладость власти, не хотели терять приобретенные блага. Стремясь удержаться на поверхности, чтобы сохранить свое положение, они упорно использовали в практике единственный доступный им аргумент своей полезности – крайний революционный радикализм.

Именно эти люди стали организаторами репрессий. Подчеркиваемая «революционность», а точнее, ярко выраженная агрессивность и привела значительное количество самих делегатов «съезда победителей» в расстрельные подвалы.

Съезд утвердил 2-й пятилетний план развития народного хозяйства на 1933-1937 годы. Это являлось признанием правильности политики Сталина; поэтому восхваления в его адрес звучали во всех выступлениях. Оппозиция не могла не отреагировать на общую закономерность; многоголосо и почти упоенно она тоже славила вождя. Особенно ярко эта тенденция проявилась в очередных покаянных речах Рыкова, Томского, Каменева, Зиновьева, Радека, Преображенского, Ломинадзе.

Бухарин назвал Сталина «наилучшим выразителем и вдохновителем партийной линии». Он отметил, что тот «был целиком прав, когда разгромил... целый ряд теоретических предпосылок правого уклона...». Бухарин с пафосом восклицал: «Предпосылкой победы нашей партии явилась выработка Центральным комитетом и товарищем Сталиным замечательно правильной линии».

Все звучало искренне, но в этом было что-то плебейское. Такое хамелеонство свидетельствовало о том, что противостояние оппозиции Сталину было не борьбой идей. Оно являлось лишь очевидной попыткой перехватить власть, и когда она не удалась – фронда раскаялась. Правда, как станет ясно позже, только на словах.

Принося покаяние, оппозиционеры делали упор на самокритику. «Группировка...– клеймил своих сподвижников Бухарин, – к которой я принадлежал... неминуемо становилась центром притяжения всех сил, которые боролись с социалистическим наступлением, т. е. в первую очередь наиболее угрожаемых со стороны социалистического наступления кулацких слоев, с одной стороны, их интеллигентских идеологов в городах – с другой».

Бухарин свою критику почти адресовал в будущее – «перестройщикам»: «Победа «правых», признал он, «ослабила бы до крайности позиции пролетариата, привела бы к преждевременной интервенции, которая уже нащупывала своими щупальцами слабые и больные места, и, следовательно, к реставрации капитализма».

Заявление Каменева звучало еще более эмоционально: «Следует помнить, что та эпоха, в которой мы живем, в которую проходит этот съезд, есть новая эпоха в истории мирового коммунистического движения, что она войдет в историю – это несомненно – как эпоха Сталина, так же как предшествующая эпоха вошла в историю под именем эпохи Ленина... Я хочу сказать с этой трибуны, что считаю Каменева, который с 1925 по 1933 год боролся с партией и ее руководством, политическим трупом, что я хочу идти вперед, не таща за собой по библейскому (простите) выражению эту старую шкуру».

Выступая с трибуны, Томский провозглашал: «Товарищ Сталин был самым последовательным, самым ярким учеником Ленина... наиболее далеко видел, наиболее неуклонно вел партию по правильному ленинскому пути...»

То был парад людей, судорожно цеплявшихся за возможность вернуть утерянные привилегии, удержаться на плаву. Сталина превозносили все. Но больше всех выступающих упомянул имя вождя будущий «развенчатель» культа – Хрущев. Прирожденный подхалим и большой негодяй упомянул Сталина более 20 раз! Восхвалений в адрес Сталина не допустили только два человека: сам Сталин и председатель мандатной комиссии Ежов.

Однако Сталин не принадлежал к людям, склонным примитивно покупаться на подхалимское выражение преданности ему. Слова для него не играли роли; тем более услужливая лесть. Впрочем, уже само то, что подчеркнутое подобострастие не спасло партийных вельмож от сокрушения волной «большой чистки», свидетельствует о том, что вождь верил не словам, а делам, не декларациям, а поступкам.

Парадокс ситуации в ином. Отдавая должное Сталину «как фельдмаршалу пролетарских сил, лучшему из лучших», – оппозиция не лгала. Она не лгала и тогда, когда признавала громадность успехов страны. Жизнь подтвердила правильность сталинской линии, и это было неоспоримо. Оппозиционеры проиграли; и им не оставалось ничего другого, как, «скрепя сердце и спрятав кулаки в карманы», сделать вид, что они больше не враги. Однако покаяния и клятвы о прекращении борьбы были лицемерием. За кулисами они строили совершенно иные планы; продолжали подготовку к совсем другому спектаклю.

Закончившийся 10 февраля 1934 года съезд прошел в атмосфере торжества и аплодисментов; и хотя на нем значительно обновились состав ЦК и секретариат, в Политбюро изменений не произошло. В него вошли те же, кто был избран в декабре 1930 года: Андреев, Ворошилов, Каганович, Калинин, Киров, Косиор, Куйбышев, Молотов, Орджоникидзе, Сталин. Как и прежде, Сталин был избран в секретариат, но уже теперь без титула «генеральный».

Он устранил ту формальную зацепку, за которую так старательно хваталась оппозиция. Однако это не ослабило его фактического положения. Наоборот, оно укрепилось. Руководящая группа неформального узкого руководства в составе: Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе – пополнилась «новичком» Ждановым, ставшим, как и Киров, секретарем ЦК.

С.М. Кирову поручили заниматься организационной работой партии и массовых организаций. Яркий оратор, еще накануне съезда на ленинградской партконференции в январе 1934 года Киров громогласно заявил: «Личность такого масштаба, как Сталин, – трудно постижима. За прошедшие годы не было никого, кто так отдавал бы себя всего работе, – ни одного начинания, ни одного призыва, ни одной директивы в нашей политике, автором которой не был бы товарищ Сталин».

Нет, Киров не относился к «придворным» подхалимам. Он принадлежал к убежденным сторонникам Сталина. Выступая на съезде, под аплодисменты зала, он предложил в качестве резолюции съезда: «Принять к исполнению как партийный закон все положения и выводы отчетного доклада товарища Сталина... Успехи действительно у нас громадные. Черт знает, если по-человечески сказать, так хочется жить и жить, на самом деле, посмотрите, что делается. Это же факт!».

Уже на XVII съезде партии Сталин высказал мысль о возможности использования в советских условиях парламентаризма и буржуазной демократии. Конечно, он не собирался копировать капиталистический вариант политической организации общества. Он имел в виду их позитивную значимость применительно к социалистическим отношениям. Видимо, именно в это время в его сознании стала формироваться идея конституционной реформы и демократизации общественных отношений в СССР.

Такой замысел являлся естественным продолжением намерений Сталина по строительству социалистического общества. Индустриализация и коллективизация образовали тот фундамент, на котором он предполагал обеспечить формирование новых общественных отношений, основанных на гражданских свободах, равенстве прав и обязанностей населения страны, целостности и неприкосновенности территории государства.

Спустя ровно месяц со дня закрытия съезда, 10 марта 1934 года, в кремлевском кабинете вождя собрались Молотов, Ворошилов, Литвинов, Орджоникидзе, Куйбышев, Жданов и Ягода. На совещании присутствовали председатель ВЦИК Калинин и его заместитель Енукидзе. В числе прочих обсуждался вопрос об изменениях в Конституции. Правда, в реализации этой идеи наступила пауза, связанная с внешнеполитическими шагами руководства страны и только в начале января следующего года Сталин вернулся к этой мысли.

Однако это не стало потерей времени. Уже начиная с первой половины года он предпринял прослеживаемую цепь действий. Они были продиктованы заботой об интересах и защите государства. Сталин произвел важную реорганизацию правоохранительной системы и органов безопасности применительно к условиям задумываемой им конституционной демократической реформы.

В числе первых начавшееся обновление коснулось руководства Разведывательного управления. 25 мая в Кремль к Сталину был приглашен начальник Иностранного отдела ОГПУ Артузов (Фраучи). Обстоятельная беседа длилась шесть часов. Артур Артузов вышел из кабинета вождя, дав согласие на переход в Разведупр. Вслед за ним в разведку Красной Армии ушло еще около тридцати чекистов.

Следующий логический шаг по наведению порядка в системе правоохранения и безопасности касался ОГПУ. 10 июля Сталин распустил эту структуру; и вопросы государственной безопасности были переданы в ведение Наркомата внутренних дел (НКВД). Главой нового наркомата стал Генрих Ягода, а его 1-м заместителем был назначен еврей Я.С. Агранов (Сорензон). Примечательно, что еще в 1933 году Председателем партийной контрольной комиссии стал тоже еврей – Лазарь Моисеевич Каганович.

Обратим внимание и на то, что еще накануне этих реорганизаций произошли изменения в прокуратуре. В марте 1934 года на должность Генерального прокурора СССР был назначен А.Я. Вышинский. То было осмысленное Сталиным решение.

Сын аптекаря, Андрей Януарьевич родился в Одессе. Образование он получил на юридическом факультете университета Святого Владимира в Киеве, а известность – в качестве государственного обвинителя на процессах в 1928 году по Шахтинскому делу, и в 1930 году по делу Промпартии. С 1921 по 1922 год он декан экономического факультета Московского института народного хозяйства имени К. Маркса. А в 1925-1928 годах профессор Вышинский был ректором МГУ. С мая 1931 года он занимал посты заместителя наркома юстиции и прокурора РСФСР.

О действительных намерениях Сталина, связанных с этим назначением, говорит уже факт принятия 2 июня 1934 года Прокуратурой СССР постановления «О пресечении преступных нарушений законности в отношении специалистов и хозяйственников». Прокуроры страны получили приказ прекратить практикуемые на местах репрессии инженеров и руководителей предприятий.

Тридцатые годы были необычными для советского народа, и не только как время великих строек, индустриализации и коллективизации. Наступило время искателей. Эпоха дерзаний и открытий. Ярким триумфом социализма стало участие СССР в освоении Арктики, покорении небесных просторов и пространства. В предвоенные годы человечество стремилось к познанию неизведанного; наступило время мирного героизма.

Укреплению таких настроений способствовал переход советских судов, за одну навигацию, по Северному морскому пути и создание научно-исследовательской станции папанинцев на Северном полюсе. Покорение Северного Ледовитого океана, создававшее атмосферу подъема героического пафоса внутри страны и вызывавшее заслуженное восхищение за ее пределами, начиналось с челюскинской эпопеи.

Безусловно, Сталин заботился о престиже страны. Но его зоркий взгляд видел в этих триумфах жажды исследования практические цели. Он искал новые возможности для осуществления полезных задач и преобразований. В первую очередь, с целью выявления перспективных ресурсов сырья.

При этом он не забывал и оборонные задачи. Еще 14 декабря 1932 года, когда Политбюро слушало доклад начальника экспедиции на пароходе «Сибиряков» Шмидта, прошедшей Северным морским путем, подводя итоги, Сталин заключил:

– По Северному Ледовитому океану проходит значительная часть нашей границы. Это – наши моря, где никто и никогда не помешает нам плавать. Это единственный морской путь, который обеспечит нам связь с Дальним Востоком. К тому же неосвоенные районы Севера с их огромными богатствами ждут своего часа...

Через несколько дней было принято постановление об организации Главного управления Северного морского пути, а 14 июля 1933 года капитан В.И. Воронин повел в Ледовитый океан транспортный корабль «Челюскин» с новой экспедицией Шмидта. Экспедиция шла в неизведанное, в белое безмолвие, где казалось застывшим само время. В сентябре, когда скованный полярными льдами корабль уже не мог пробиться к чистой воде, «Челюскин» продолжал дрейф, но 13 февраля 1934 года, раздавленный тяжелыми льдами Арктики, корабль затонул. На льдину высадился 101 человек. Теперь весь мир с волнением следил за судьбой советских первопроходцев, исследователей неизученных и поэтому полных таинственной непредсказуемости арктических просторов. Судьба экспедиции стала героической эпопеей в глазах мировой общественности, событием более значимым, чем печальный конец «непотопляемого » «Титаника».

Всполохи северного сияния. Люди в необъятных, затерянных снежных просторах. В распоряжении Сталина было лишь подобие зарождавшейся авиации. Возможно ли помочь? Как спасти полярных первопроходцев? Это были непростые вопросы. Сталин пристально вглядывался в географические карты, рассматривая северные границы страны и безмолвное пятно огромного замерзшего океана. Он не понаслышке знал, что такое ледяной север.

Сталин поднял всех, заставляя делать возможное и невозможное. Самолеты уходили в белую пустыню, разыскивая затерявшихся в ее просторах первопроходцев, и их нашли; к 13 апреля летчики сняли с льдины всех челюскинцев. Мир рукоплескал советским асам и отважным полярникам. Мир восхищался советской страной.

Однако он никогда не забывал о моральной стороне оценки участия в социалистическом строительстве. 16 апреля 1934 года газеты опубликовали постановление ЦИК СССР об утверждении звания Героя Советского Союза. Эта награда стала олицетворением высшей доблести граждан. Первыми героями Страны Советов были названы летчики Водопьянов, Доронин, Леваневский, Ляпидевский, Каманин, Молоков, Слепнев.

В разгар лета, 19 июня, ликующая Москва триумфально встречала героев авиаторов и челюскинцев. Сотни тысяч людей заполнили улицы столицы, расцвеченные флагами и транспарантами. На асфальт улиц, по которым кортеж машин проследовал от вокзала к Красной площади, словно огромные белые хлопья снега, сыпались сброшенные с верхних этажей домов листовки. Героев встречали так, как впоследствии встречали лишь космонавтов.

Приглашенные на трибуну Мавзолея, участники ледовой эпопеи оказались впереди членов правительства, и смущенный Ляпидевский сказал Сталину, что, мол, это неладно. «Стойте здесь, – засмеялся Сталин, – нас, членов правительства, уже все знают. Теперь постойте на виду вы...» В те предвоенные годы началось широкомасштабное исследование и освоение Сибири и Дальнего Востока, заложившее на десятилетия основу практического использования богатств и ресурсов страны.

Советский Союз Сталина становился страной труда, республикой талантов, и сам он был лишь первым из множества ярких талантов. Если угодно, то гениальность Сталина как вождя, организатора страны, прежде всего заключалась в том, что он сумел дать возможность другим людям раскрыть достоинства своего ума, таланта и способностей.

Он понимал, что истинно великое не по силам совершить одному человеку, и лишь слияние усилий, разбуженных дарований многих, умноженное в объединенном порыве, способно обеспечить достижение действительно грандиозных целей. Он придавал исключительное значение и психологической стороне оценки трудового и гражданского энтузиазма советского народа. Не случайно его постоянное внимание к возможности поощрить, прославить, возвеличить множество людей, делая их героями «советской империи» – сталинистами.

В суматохе торжества и празднования он не откладывал и заботы, становившиеся будничными. Колхозная деревня успешно провела весенний сев. На полях страны колосились хлеба, наливаясь зерном. И проходивший с 29 июня по 1 июля очередной пленум ЦК рассмотрел вопросы «О выполнении поставок зерна и мяса» и «Об улучшении и развитии животноводства».

В опубликованном информационном сообщении о решениях пленума отмечалось, что «несмотря на частичную засуху на Юге, по всем данным, урожай по СССР будет в целом не хуже, а в некоторых областях – лучше прошлогоднего». В связи с этим ЦК обязывал партийные организации осуществить конкретные меры по борьбе «с потерями во всех процессах работы (хлебоуборка, скирдование, перевозки и хранение хлеба)».

Внешне могло показаться, что политические проблемы отступили на второй план. Однако окруженный хозяйственными и государственными делами Сталин не терял из своего поля зрения партийные вопросы. 20 августа в связи с наведением порядка в структуре партаппарата в ВКП(б) начался обмен партийных билетов. Когда говорят о его умении использовать для достижения своих целей партийный аппарат, то упускают из внимания иные обстоятельства. Конечно, он опирался не только на кадры партии. Он привлекал к осуществлению своих замыслов весь человеческий потенциал общества.

В этом году события сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой. В конце лета в столице собрались «инженеры человеческих душ». С 17 августа по 1 сентября в Москве состоялся 1-й Всесоюзный съезд советских писателей. Среди части интеллигенции, впоследствии присвоившей себе титул «творческой», самой многочисленной делегацией на съезде была московская. Из общего числа 600 делегатов съезда она составляла более трети – 175 человек.

Причем национальный состав московской делегации находился в очевидной диспропорции с национальным составом населения страны. Если русских писателей представляли 92 человека, то евреев – 72. Остальные являлись жившими в Москве иностранными «революционными» авторами: 5 поляков, 3 венгра, 2 немца, 2 латыша, 1 грек, 1 итальянец. Таким был творческий потенциал столицы.

Примечательно, что среди писателей-евреев, присутствующих на съезде, Бабель, А. Веселый (Кочкуров) были работниками НКВД. Впрочем, для писателей того времени принадлежность к карательным органам вообще становилась характерной чертой. В. Кожинов подчеркивает: «в число работников ВЧК-ОГПУ-НКВД входили: О.М. Брик, Б. Волин (Б.М. Фрадкин), И.Ф. Жига, Г. Лелевич (Л.Г. Калмансон), Н.Г. Свирин, А.И. Тарасов-Родионов и т. д.».

Собираясь и оседая в Москве, внедряясь во все сферы от политической и карательной деятельности до литературы и искусства, евреи создавали в Первопрестольной своеобразный климат, благоприятный для процветания единородцев. И это засилье не всегда выглядело безобидно. Часто из корпоративных интересов «творческая мафия» выдавливала, топтала и травила русских деятелей искусства и литературы. В начале 30-х годов, задерганный литературной критикой, отчаянное письмо Сталину написал М. Булгаков. В нем русский писатель «жаловался на травлю, отсутствие возможности зарабатывать и писал о желании покинуть СССР».

Сталин позвонил писателю 18 апреля 1930 года. «Мы ваше письмо получили, – сказал он. – Читали с товарищем. Вы будете по нему благоприятный ответ иметь... А может быть, правда, вас выпустить за границу? Что, мы вам очень надоели? » Булгаков ответил, что он не ожидал такого вопроса.

– Я очень много думал в последнее время, – пояснил он, – может ли русский писатель жить вне родины. И мне кажется, что не может.

– Вы правы, – согласился Сталин. – Я тоже так думаю. Где вы хотите работать? В Художественном театре?

– Да, я хотел бы, – ответил Булгаков. – Но я говорил об этом, и мне отказали.

– А вы подайте заявление туда, – посоветовал Сталин. – Мне кажется, что они согласятся. Нам бы нужно встретиться, поговорить с вами...

– Да, да! Иосиф Виссарионович, – воскликнул Булгаков, – мне очень нужно поговорить с вами.

– Да, нужно найти время и встретиться, обязательно, – подытожил вождь. – А теперь желаю вам всего хорошего.

И хотя такая встреча не состоялась, вопрос о положении бедствовавшего и третируемого талантливого писателя был решен. Он стал ассистентом режиссера во МХАТе. М. Чудакова вынуждена признать, что для Булгакова «Сталин был... воплощением государственности», и указывает, что именно употребленное вождем в разговоре с Пастернаком слова «мастер» оказало влияние «на выбор наименования главного героя романа и последующий выбор заглавия» – книги «Мастер и Маргарита».

Происшедшее с Булгаковым не являлось случайным эпизодом. В публицистической литературе редко обращается внимание на то, что евреям свойственно гротескно превозносить представителей своей нации до уровней «гениев». Конечно, среди этой нации немало способных людей, но такое патологическое возвеличивание всех «своих» превратилось в осмысленную тенденцию, когда желаемое выдается за действительное. Для интеллигенции столицы того времени одной из культовых фигур стал еврейский режиссер Мейерхольд.

В. Кожинов пишет: «сейчас уже мало кто представляет себе во всем объеме культ В.Э. Мейерхольда. В 1935 году в центре Москвы началось строительство нового монументального здания Государственного театра имени Мейерхольда (основанный в 1929 году под названием «Театр РСФСР 1-й», он с 1923-го стал называться именем своего главного режиссера). Здание это всем известно, ибо оно было в сильно «укороченном» виде достроено в 1940 году в качестве Концертного зала им. П. Чайковского. По первоначальному проекту оно должно было быть в два с лишним раза выше и увенчиваться фигурой самого Мейрхольда, стоящего в несколько странной позе – с расставленными ногами и руками...».

Эта своеобразная поза ощетинившегося «гениального рака», искусственно раздуваемого еврейского «таланта» символично соответствовала агрессивности его почитателей. Но и сам театральный кумир определенной прослойки столицы был не менее агрессивен. В 1936 году он заявил на страницах журнала «Театр и драматургия», что русский писатель Михаил Булгаков принадлежит к таким драматургам, «которые, с моей точки зрения, ни в какой мере не должны быть допущены на театральную сцену», и возмущался тем, что в Театр сатиры «пролез Булгаков».

В отличие от столичных радикально ориентируемых «фанатов», вождь, хотя и довольно терпимо относился к авангардистским поискам в поэзии, но не принимал их в живописи и музыке, а также в кино и театре. Е. Громов подчеркивает: «Чужды ему были экспериментальные решения Мейерхольда, а театр Таирова с его тягой к подчеркнутой экспрессии и условностью называл «действительно буржуазным». Да, у него были свои пристрастия. Сталин активно поддерживал МХАТ и бережно относился к действительно достойным мастерам.

Задумывая либерализацию общественных отношений, Сталин понимал, что с утверждением новой Конституции, знаменующей построение социализма в СССР, вставал вопрос о генетических корнях государства и составлявших его народов.

Для людей чужеродных, выходцев из приграничных стран барьерной зоны между Россией и Западной Европой, таких, как Польша и прибалтийские государства, было почти естественно вести отсчет от 1917 года. То же отличало и примкнувших к октябрьским событиям евреев. Сталин не разделял таких настроений, и в тридцатые годы он осознанно и направленно начинает восстанавливать диалектическую связь времен в государственной истории всей России.

Уже в начале 30-х годов он организовал своеобразную реабилитацию русской истории. Сталин работал в ее ключе и не позволил обессмыслить тысячелетний путь русской цивилизации. Эту ярко выраженную и под влиянием вождя направленную трансформацию общественных взглядов на прошлое государства принято связывать с приближением войны.

Однако дело касалось не только внешней угрозы. Он возвеличивал российскую государственность, державность. В числе первых его шагов на этой стезе стало изъятие из школьной программы учебника «Русская история» Покровского, представлявшего прошлое страны «как период беспросветного мрака и дикости». Вновь создаваемые учебники были внимательно рассмотрены Сталиным, Ждановым и Кировым и прокомментированы в «Замечаниях» 1934 года.

Критикуя авторскую группу учебника по истории СССР, руководители страны указывали, что это «конспект русской истории, а не истории СССР, то есть истории Руси, но без истории народов, которые вошли в СССР (не учтены данные по истории Украины, Белоруссии, Финляндии и других прибалтийских народов, народов Северного Кавказа, Закавказских народов, Средней Азии и Дальнего Востока, а также волжских и северных районов, – татар, башкир, мордвы, чувашей и т.д.)».

Они требовали: «Нам нужен такой учебник СССР, где бы история Великороссии не отрывалась от других народов СССР».

Многонациональная страна, строящаяся на принципах братства народов, равноправия и дружбы, являлась исключением в атмосфере общих геополитических устремлений того времени. Когда значительную часть населения планеты составляли колониальные и порабощенные нации и проповедовался «звериный индивидуализм с его оправданием господства сильного над слабым и поэтому правом на эксплуатацию».

Сталин осознанно и оправданно подчеркивал решающее значение национального вопроса. На совещании колхозников Таджикистана и Туркмении 4 декабря 1935 года он пророчески сказал: «Очевидно, дело с хлопком у вас пойдет... Но есть, товарищи, еще одна вещь, более ценная, чем хлопок, – это дружба народов нашей страны... Пока эта дружба существует, народы нашей страны будут свободны и непобедимы. Никто не страшен нам, ни внутренние, ни внешние враги, пока эта дружба живет и здравствует».

Именно это предупреждение Сталина игнорировали участники сговора в Беловежской Пуще. В описываемое время вопрос стоял иначе. Нигилизм и русофобия, активно культивируемые игравшими значительную роль в творческой среде евреями, получили резкое осуждение со стороны руководства страны. Правда, внешне это выглядело завуалированно. И одним из объектов критики формально стал русский «пролетарский поэт». 14 ноября 1936 года ЦК ВКП(б) принял постановление «О пьесе «Богатыри» Демьяна Бедного, представленной на сцене Камерного театра. Автора уличили в клевете на русское прошлое, а через два года исключили из партии и Союза писателей.

Позиция Сталина по возрождению национального, державного самосознания нашла живой отклик в душах ведущих русских писателей. Именно в тридцатые годы появились новые произведения, возвращавшие стране позитивное историческое самосознание, С.Н. Сергеева-Ценского и Новикова-Прибоя, посвященные русскому флоту; были созданы «Петр I» А. Толстого, «Дмитрий Донской» С. Бородина. Наряду с фильмами о периодах революции и Гражданской войны на киноэкраны страны вышли исторические ленты «Петр Первый», «Александр Невский», «Минин и Пожарский», «Суворов».

Конечно, у Сталина, как и у любого думающего человека, были свои интеллектуальные философские убеждения, симпатии и даже пристрастия. По мнению Е. Громова, «Сталин питал повышенный интерес к тем художественным произведениям, в которых серьезно, но без чрезмерной усложненности затрагивались бы социально-психологические проблемы».

Эстетические вкусы вождя в значительной степени совпадали со взглядами и симпатиями наиболее динамичной части советских людей, которым нравились произведения, затрагивающие «острые социально-психологические проблемы, типичные для реальной жизни».

Он любил сценическое искусство и, проявляя искреннюю заинтересованность к постановке классики, иногда сам делал предложения артистам и режиссерам еще в ходе рабочей подготовки спектаклей. В начале 1939 года в Большом театре, после длительного перерыва, была поставлена опера Михаила Глинки «Иван Сусанин». Накануне, на репетиции, Сталин увидел, что из оперы была исключена финальная сцена с хором «Славься». Его возмущение было неподдельным и категорическим: «Как же так, без «Славься»? Ведь на Руси тогда были князья, бояре, купцы, духовенство, миряне. Они все объединились в борьбе с поляками. Зачем же нарушать историческую правду? Не надо».

А.Т. Рыбин вспоминал, что Сталин не только заставил восстановить музыкальное произведение, но и «предложил, чтобы победители выезжали из ворот на конях», а побежденных шляхтичей, бросивших знамена к ногам победителей, порекомендовал поставить на колени. Реминисценцией этого в 1945 году стал символический апофеоз Парада Победы, когда знамена и штандарты поверженной немецкой армии пали к подножию Мавзолея.

Не понравилась вождю и сцена, в которой дочь Сусанина Антонина и его приемный сын Ваня слишком долго оплакивали на площади смерть отца. Он предложил сократить сцену: «Сталин признал, что это – тяжкое горе, но личное. В целом весь русский народ одержал победу. Следовательно, пусть ликует как победитель».

Сталин глубоко уважал и ценил русский народ, он выделял его среди других наций и поэтому высоко возносил русскую историю. Он прекрасно знал ее и перед войной сделал все, чтобы возвеличить в сознании людей героическое прошлое Руси. Но, имея широкую поддержку народа, он сам стал организатором и вдохновителем процесса строительства нового государства, нового общественного строя, новой жизни.

Это принесло ему всеобщее признание. С определенного периода он уже не воспринимался иначе, как вождь народа. Такая оценка его деятельности отвечала желаниям и настроениям широких масс. Народ нуждался в ярком лидере. Сталин хорошо понимал это, и в его лице эти массы получили действительно народного вождя.

Боролся ли Сталин за власть? Конечно, боролся. Но он не стремился к власти как к источнику личного обогащения. Это ему было не нужно. Однако он делал все, чтобы укрепить в стране советскую власть. Власть народа, способную удовлетворить и его интересы, и чаяния: обеспечить дальнейшее развитие государства, дать народу благосостояние и защитить его от иноземной агрессии.

И, как показала история, он с честью выполнил свою миссию. Он превратил страну из отсталой в великую. В государство, с которым считался весь мир. Да, его народное признание граничило с культом. Но разве это вредило народу?

Не щадя себя, Сталин боролся за победу социализма; боролся против тех, кто стоял на пути и противодействовал его целям. Он вел скромный образ жизни и был жесток к предательству. Он не терпел лести и не заискивал перед лидерами других стран; народ никогда не краснел за его дела и поступки. Он никогда не предавал народ. Историческая несправедливость в том, что, простодушно поверив негодяям, народ, которому служил Сталин, отрекся от своего вождя. Но ведь такое уже было. Было в истории, которая стала библейской...

Сегодня уже не подлежит сомнению, что инициированная Хрущевым «борьба с культом личности» стала его иезуитским манёвром для повышения политического статуса и завершилась неудачной, пародийной кампанией по внедрению собственного культа. От великого до смешного – только шаг. Но мало кто обратил внимание на то, что среди писателей, журналистов, кинематографистов и прочих представителей «творческой» интеллигенции, обращавшихся к теме очернительства вождя, преобладающее положение занимали люди с еврейскими корнями.

Чем объясняется такая тенденция? В чем обвиняют Сталина евреи? Какую национальную струну «детей Сиона» задели его дела и поступки?

Парадокс состоит еще и в том, что как раз евреи были в первых рядах тех, кто возвеличивал Сталина при его жизни. Они писали о нем книги, стихи, песни, газетные статьи и снимали фильмы, получая за это известность и славу, гонорары и сталинские премии, укрепляя тем самым свое общественное положение.

Еще накануне XVII партконференции, состоявшейся в январе 1932 года, коллектив авторов-евреев создал книгу о Беломорканале. В ней с нескрываемым пафосом предвосхищалось: «Загремит оркестр. Все встанут. Пробегут дети по сцене, бросая в президиум цветы, промаршируют старики-рабочие, красноармейцы, моряки со своими рапортами, ученые академики с мировыми именами. Опять встанет весь багряно-золотой зал театра, затрясется люстра от рукоплесканий – это вся страна приветствует вождя.

Это Сталин – их друг, товарищ, учитель и еще что-то громадное, какой-то особый и великолепный ум, который как будто и прост, и в то же время необычен и высок, – все то, что человечество называет гением.

Он стоит в своем простом френче, и 140 национальностей приветствуют его. Да где там 140! Вот это приветствие повторяется и в теплых океанах кочегарами перед топками пароходов, рабочими Рура, металлургами Бельгии, батраками Италии, в рудниках Калифорнии, в изумрудных копях Австралии, неграми Африки, кули Китая и Японии – всеми угнетенными и порабощенными».

Уже сами авторы подчеркивают, что их позиция не означает, будто евреи любят и испытывают признательность к Сталину больше, чем остальные народы страны и даже мира. Можно допустить, что евреи чувствовали ветер общественных настроений и умели использовать его в своих целях. И когда этот ветер подул в другую сторону, они тоже, как по команде, повернули свои паруса.

Но такое предположение плохо увязывается с действительной стороной событий. Мощный поток народной признательности возносил Сталина на недосягаемую для его врагов высоту вне зависимости от симпатий к нему евреев. Такими были общие настроения в стране. Наоборот, евреи из оппозиции как раз не любили Сталина; и для этого тоже были основания.

Но не будем вульгарно обвинять евреев в меркантильности и продажности, в стремлении заложить душу, преклоняясь перед золотым тельцом. Дело в том, что евреи, восхищавшиеся Сталиным до обожествления, делали это вполне убежденно, почти на уровне подсознания. И для этого были психологические причины. Не имея в тот период собственного государства, разбросанные по всему миру, евреи жаждали обрести статус и признание своей созидательной роли в человеческом обществе, а не только в качестве организаторов предательского распятия Христа.

Исторически сложилось так, что у евреев, веками не имевших своего государства, практически собственной родины и, кроме библейского Моисея и автора «Капитала», никогда не было практически действующего объединяющего лидера. Они никогда не имели ни одного своего достойного уважения государственного политика или военачальника, на которого могли бы распространить свою любовь и национальное уважение.

Само стремление евреев к мировой революции было попыткой создать симбиоз стран, слившихся в безнациональное «государство», с идеей социальной справедливости, проистекавшей из марксистского учения. Однако в начале XX столетия Маркса уже не было в живых, затея с мировой революцией не реализовывалась. И строительство социализма в отдельно взятой стране как бы примирило какую-то часть советских евреев с крушением их планов. После революции они сразу заняли в советском государстве высокое положение, отвечавшее амбициям их национальной психологии.

Внешне особо не выпячивая свою лидирующую роль, но стремясь осуществлять ее фактически, они стали навязывать свою философию остальным народам страны. В силу интернационалистичности марксистского учения они не встречали сопротивления со стороны людей других национальностей, в том числе и русской. И до определенного периода Сталин не препятствовал самоутверждению и росту влияния евреев, не вступивших с ним в оппозиционную конфронтацию.

Возможно, что почитание вождя со стороны определенной части евреев определялось и тем, что он тоже не принадлежал к основной национальности страны. В Сталине они видели как бы союзника и гаранта недопустимости проявлений «великодержавного шовинизма».

Однако вождь был необходим не только евреям. Свергнувшие царя русский и другие народы России потеряли привычный «живой», личностно-материализированный символ своего единения. Народы России утратили и своих богов, поэтому жажду поклонения «верховному уму» люди распространили на Сталина.

Он глубоко и правильно понимал такую тенденцию. И в силу этого понимания он не противился категорически утверждению своего авторитета объединяющего лидера, относя свое «возвеличивание» к признанию заслуг партии. Более того, политически это было бы неразумно.

Впрочем, жажда обретения вождя не являлась российской особенностью. Начало XX века вообще совпало с разрушением веры в царей. Одновременно это было время глубочайших потрясений, вызванных Первой мировой войной. Время, когда почти все европейские нации жили под угрозой возможной утраты национального суверенитета.

В этот период обрушения монархических престолов в Европе стали формироваться культы вождей как нечто среднее между поклонением монархии и буржуазно-демократической форме правления. Это произошло в Польше, Италии, Испании, Португалии, Германии и других государствах.

То, что этот процесс не задел серьезно Англию с ее марионеточными символами – «куклами» королей и королев и Америку с ее тупым культом безликих президентов, тоже закономерно. Эти страны вышли из Первой мировой войны почти «победителями». Правда, эта победа была относительной, завоеванной не на поле брани, а принесенной Октябрьской революцией. Но главным в своеобразном национально-политическом «консерватизме» британцев и американских переселенцев стало даже не торжество победителей. И не какая-то обостренная тяга этих народов к демократии, а природное положение этих стран.

Англичане живут на острове, и эта оторванность от материка подсознательно создает у жителей ощущение защищенности от нашествия и экспансии чужеземцев. Америка, по существу, также огромный остров. Уже своим геополитическим положением она гарантирована от «легкого» иностранного вторжения.

Примечательно, что стремление к обретению вождя острее всего проявилось после крушения монархий в России и Германии. В странах, претерпевших наиболее сильные потрясения от войны. Один из идеологов черносотенцев – приверженцев монархии – Б.В. Никольский вынужден был признать еще в 1918 году: «Царствовавшая монархия кончена... Та монархия, к которой мы летим, должна быть цезаризмом, т.е. таким же отрицанием монархической идеи, как революция».

Комментируя это высказывание, В. Кожинов отмечает: «Известно, что о закономерном приходе Цезаря или Бонапарта писали многие, например В.В. Шульгин и так называемые сменовеховцы, и они «выражали свою готовность присоединиться к этому «цезаризму», усматривая в нем нечто якобы вполне соответствующее русскому духу». Потребность в Цезаре – вожде ощущали и общественные классы. Не случайно, что позже Сталин стал восприниматься как вождь не только советского народа, но и международного пролетариата.

Впрочем, понятие о вождях как единовластных руководителях народов произошло исторически, еще во времена формирования национальных обществ. «Вожди, – пишет Карамзин, – избираемые общею достоверностью, отличные искусством и мужеством, были первыми властителями в отечестве моем. Дела славы требовали благодарности от народа; к тому же, будучи ослеплен счастием героев, он [народ] искал в них разума отменного».

После революции, к 30-м годам, Сталин стал для славянских и других народов Советского Союза тем Рюриком, который принял на себя бремя правления. Одновременно определенная часть советских евреев хотела видеть в нем и своего защитника, как в царе Давиде, уничтожавшем их противников. Потребность в вождях стала общественным проявлением психологического восприятия населением государства республиканской формы правления, исторически сменившего монархию.

Советский народ чтил в Сталине авторитет государственного деятеля. Любовь к нему была естественным проявлением признания его заслуг вождя – личности, не допустившей разрушения государства на стыке смены общественных формаций.

Между тем сам Сталин не поощрял создание культа. Он не только иронически относился к всеобщему поклонению, но и препятствовал ему. Тому, что он критически воспринимал собственное возвеличивание, есть множество свидетельств.

10 апреля 1934 года по его предложению Политбюро вынесло «выговор редакциям «Правды» и «Известий» за то, что без ведома и согласия ЦК и т. Сталина объявили десятилетний юбилей книги т. Сталина «Основы ленинизма» и поставили тем самым ЦК и т. Сталина в неловкое положение».

4 мая того же года Политбюро приняло еще одно решение: «Принять предложение т. Сталина об отмене решения Заккрайкома о постройке в Тифлисе Института Сталина. Реорганизовать строящийся в Тифлисе Институт Сталина в филиал Института Маркса – Энгельса – Ленина».

Его отношение к проявлениям лести и подхалимства отражает и решение Политбюро от 17 декабря 1934 года. Оно констатировало: «Утвердить просьбу т. Сталина о том, чтобы 21 декабря, в день 55-летия его рождения, никаких празднеств или торжеств или выступлений в печати или на собраниях не были допущены».

Нет, Сталин не был подвержен пороку самолюбования. Он не принял на веру и лицемерие подобострастно клявшихся в преданности лидеров оппозиции. Однако он, пожалуй, несколько недооценил опасности «усердия самых льстящих, сладострастно вылизывающих седалищное место главы государства», других окружавших его подхалимов.

«Ужасно льстить ничтожеству, – отмечают А. Колпакиди и Е. Прудникова, – но вдвойне ужаснее – умному человеку, который все понимает и относится к льстящим так, как они того заслуживают». Прогибавшийся при жизни вождя Хрущев, как и некоторые другие «разоблачители», до гробовой доски не мог простить Сталину не самого культа, а понимания собственной подлости и демонстрируемой низости лизоблюдского угодничества.

Однако «развенчание» образа вождя Хрущевым было обусловлено не только его лакейским прошлым и троцкистским мировоззрением. Конечно, оно имело гнойный нарыв ортодоксальности, но основы агрессивной позиции Хрущева определились обстоятельствами, связанными с убийством Сталина, а эта тема не входит в содержание настоящей книги.

Восприятие Сталина как вождя сложилось без его личного навязывающего участия. Он заслужил такое признание своей жизнью и деятельностью. Если отбросить мелочи, то основные «обвинения», предъявленные Сталину ревизионистами-хрущевцами, – это чрезмерная любовь современников и несправедливо вменяемые непосредственно Сталину якобы необоснованные репрессии.

Такие оценки не историчны, не объективны и примитивны по своей сути. Первые критики Сталина – развенчатели культа преклонения – выглядят нелепо: как люди наивные, но неожиданно прозревшие и вдруг разочаровавшиеся. Подобно верующим, усомнившимся в непорочности святого зачатия Девы Марии.

Вторые, – клянущие Сталина за «репрессии», – уподобляются невеждам, ругающим хирурга за то, что он вынужден пользоваться скальпелем при удалении сгнившего и больного органа. Конечно, не это основное. Такие подходы и мнения растворяют истину в историческом тумане, скрывая подлинные причины событий сложного времени, в котором жил Сталин.

Конечно, с началом разжигания антисталинской истерии официальная пропаганда не сообщала, что в 1939 году, в 60-летний юбилей Сталина, именно «развенчатель культа» Хрущев с трибуны почти предупреждающе провозглашал: «Трудящиеся всего мира будут писать и говорить о нем с любовью и благодарностью. Враги трудящихся будут писать и говорить о нем со злобной пеной у рта.

Трудящиеся всего мира видят в товарище Сталине своего вождя, своего освободителя от капитализма. Трудящиеся нашей страны в лице товарища Сталина имеют своего учителя, друга и отца».

Впрочем, критика Сталина в Советском Союзе времен Хрущева даже не была «либеральной». Это был тоталитаризм агрессивной подлости. Она основывалась на дезинформации общества. Об этом свидетельствуют и методы, которыми велась борьба. После смерти Сталина в Советском Союзе из общественных библиотек были изъяты все книги, даже детские, содержащие малозначащие упоминания о нем. Книги сжигались на кострах, как во времена фашизма.

Так называемая критика, а по существу травля, велась на чисто эмоциональном уровне без предъявления исторических документов. При пристальном рассмотрении она поражает своей наглостью, бездоказательностью и невежеством пишущих на эту тему авторов.

И дело даже не в том, что «критики» вождя не способны осмыслить то непростое время, в которое жил и работал Сталин. Все архивные документы были строго засекречены, а часть их умышленно уничтожена. Печально, что главную роль – продажной политической проститутки – в этом процессе сыграла так называемая интеллигенция.

Для миллионов советских людей Сталин олицетворял не только главу государства, но и отца народов. (Чем завершилась после его смерти «безотцовщина» братских республик – уже не требует комментариев.) Сталин стал для них вождем – главой народа, суровым, но по-человечески справедливым, мудрым и по-хозяйски рачительным, знающим все и поэтому дальновидным.

От осознания этого у большинства его современников складывалось ощущение защищенности. Уверенности, что уже само его существование служит гарантией личной безопасности и неопровержимой надежды на прочное будущее как для содружества народов, так и для каждого человека в отдельности.

Сталин был чужд популизму и не искал дешевой популярности, как это делали последующие политики, оказавшиеся, волею несчастного случая в судьбе народа, на вершине власти в СССР. Он не шлялся по магазинам с видом заботливого «правдолюбца», не выходил на проезжей улице из автомобиля, чтобы подемократизироваться с зеваками. Он действительно работал.

То, что Сталин избегал появляться на публике, Хрущев изобразил страхом за свою жизнь. И обыватель проглотил эту примитивную ложь, не подумав, что возможность убийства существовала на съездах и других массовых мероприятиях. Впрочем, даже если это было так, что здесь предосудительного?

Единственный незаурядный президент США Д. Кеннеди при агитационной поездке в Техас поплатился за свою неосторожность. Но дело вовсе не в таком банальном объяснении – у Сталина хватило бы агентов спецслужб для организации собственной охраны. Он избегал праздного хождения в народ по другим причинам.

Сохранилось описание эпизода, когда 29 апреля 1935 года Сталин, Молотов, Каганович осматривали первые станции Московского метро. М.А. Сванидзе пишет в дневнике: и вдруг «поднялась невообразимая суета. Публика кинулась приветствовать вождей, кричала «ура!» и бежали следом... Восторг и овации переходили всяческие человеческие меры». Напор восторженной толпы был таким, что на станции метро опрокинули чугунную лампу и разбили абажур, а саму Сванидзе чуть не задушили. Объясняя такое поведение толпы, Сталин «высказал мысль о фетишизме народной психики, о стремлении иметь царя».

Такая примитивная восторженность раздражала Сталина. Именно нежелание становиться объектом подобной экзальтации заставляло его воздерживаться от частых контактов с экзальтированными людьми, становившимися при определенных обстоятельствах толпой. Общение с народом он осуществлял иным, более рациональным и полезным для дела и страны способом.

Сотни, тысячи самых заслуженных и нужных для государства людей побывали в кабинете Сталина. В России – ни до, ни после – никогда не было другого столь важного места, где детально решались вопросы судьбы страны. Авторитет Сталина как руководителя партии и организатора успехов государства стал в общественном сознании непререкаемым. Конечно, не все публично восхвалявшие его были искренни в выражении своих чувств.

Но слушали выступления Сталина, затаив дыхание, – все! Сталин был одним из выдающихся ораторов своего времени. Он изобрел свою собственную манеру выступления, в корне отличавшуюся от модных ранее словесных фейерверков. Казалось, что он делает все наоборот.

Он говорил тихо, с продолжительными паузами, иногда заполняя их тем, чтобы выпить глоток воды из стакана, стоявшего на краю трибуны. Подобными паузами, сосредотачивавшими внимание слушателей, перемежал свои выступления американский президент Авраам Линкольн.

Известна почти афористическая оценка возможностей оратора, данная лордом Мойли: «В речи имеют значение три вещи, – кто говорит, как говорит и что говорит».

Выступления Сталина в высшей степени отвечали значимости всех трех составляющих этого правила. Современная ему аудитория хотела, чтобы оратор говорил так же просто, как при общении в личной беседе. От его манеры говорить складывалось впечатление, что он обращается непосредственно к каждому из слушавших его.

Его выступление было непринужденным, предельно естественным, как неторопливо журчавший ручей. И это завораживало, заставляя внимать каждому произнесенному им слову потому, что за невитиеватыми, кажущимися простыми фразами стояли мысли, которые хотела услышать аудитория.

Но, даже не произнеся ни слова, он царил над слушавшими. Советский писатель Корней Чуковский в дневнике 22 апреля 1936 года описал свои впечатления от восприятия встречи Сталина на X съезде ВЛКСМ, где он присутствовал со своим другом Борисом Пастернаком.

Чуковский записал: «Что сделалось с залом! А ОН стоял немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, смеющиеся лица. Видеть его – просто видеть – для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали – счастливая!

Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы «серебряные» и показал аудитории с прелестной улыбкой – все мы так и зашептали: «Часы, часы, он показал часы» – и потом, расходясь, уже возле вешалки вновь вспоминали об этих часах. Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и мы в один голос оба сказали: «Ах, эта Демченко заслоняет его!..» Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью». Это было записано в дневнике, а не для публичного тиражирования.

Покровительствовал ли Сталин собственному возвеличиванию? На такой вопрос дал ответ в своей книге «Москва. 1937 год», всемирно известный писатель, кстати, тоже еврей, Лион Фейхтвангер: «Сталину, очевидно, докучает такая степень обожания, и он иногда над этим смеется».

Когда Фейхтвангер в беседе высказал Сталину свои замечания о «преувеличенном преклонении перед его личностью», тот «слегка пошутил по поводу сотен тысяч увеличенных до чудовищных размеров портретов человека с усами, – портретов, которые мелькают у него перед глазами во время демонстраций...

Всю эту шумиху он терпит, заявил он, только потому, что знает, какую наивную радость доставляет праздничная суматоха ее устроителям, и знает, что все это относится к нему не как к отдельному лицу, а как к представителю течения, утверждающего, что построение социалистического хозяйства в Советском Союзе важнее, чем перманентная революция».

Фейхтвангер оценил сталинский «укол» и понял сарказм Сталина в отношении подобной попытки сформировать культ Троцкого. Поэтому писатель здраво свидетельствует: «Не подлежит никакому сомнению, что это чрезмерное поклонение в огромном большинстве искренне. Люди чувствуют потребность выразить свою благодарность, свое беспредельное восхищение... Обожествление Сталина... выросло органически, вместе с успехами экономического строительства... Народ говорит: мы любим Сталина, и это является самым непосредственным выражением его доверия к экономическому положению, к социализму...»

Впрочем, Сталин не питал иллюзий в отношения декларируемой «всеобщей преданности»: «Я, – пишет Фейхтвангер, – указываю ему на то, что даже люди, несомненно обладающие вкусом, выставляют его бюсты и портреты – да еще какие! – в места, к которым они не имеют никакого отношения, как, например, на выставке Рембрандта.

Тут он становится серьезен. Он высказывает предположение, что это люди, которые довольно поздно признали существующий режим, и теперь стараются доказать свою преданность с удвоенным усердием. Да, он считает возможным, что действует умысел вредителей, пытающихся таким образом дискредитировать его. «Подхалимствующий дурак, – сердито сказал Сталин, – приносит больше вреда, чем сотня врагов».

Нет, Сталин не прилагал усилий для возвеличивания своей роли и создания культа. Более того, как показала жизнь, организовать действительный, а не показной культ невозможно. Ни последующие попытки Хрущева, ни самолюбование Брежнева не смогли внедрить в сознание народа, кроме законченных приспособленцев, даже элементарного подобия того уважения и авторитета, какими пользовался Сталин.

«К сожалению, – пишет В. Кожинов, – либеральные идеологи чаще всего клеймят любые стремления глубже понять ход истории в сталинские времена... Только немногие умные люди этого круга (либерализм вообще крайне редко сочетается с сильным умом) способны подняться над заведомо примитивными, исходящими из попросту вывернутого наизнанку «сталинизма» представлениями».

Впрочем, понятие «культ личности» полуграмотный и невежественный Хрущев практически украл у самого Сталина. 16 февраля 1938 года в письме в Детиздат ЦК ВЛКСМ И.В. Сталин писал: «Я решительно возражаю против издания «Рассказов о детстве Сталина». Книжка изобилует массой фактических поверхностностей, искажений, преувеличений, незаслуженных восхвалений. Автора ввели в заблуждение охотники до сказок, брехуны (может быть, «добросовестные» брехуны), подхалимы. Жаль автора, но факт остается фактом.

Но и это не главное. Главное состоит в том, что книжка имеет тенденцию вкоренить в сознание советских детей (и людей вообще) культ личности вождей, непогрешимости героев. Это опасно и вредно. Теория «героев» и «толпы» есть не большевистская, а эсеровская теория. Герои делают народ, превращают его из толпы в народ, говорят эсеры. Народ делает героев, отвечают эсерам большевики! Книжка льет воду на мельницу эсеров. Всякая такая книжка... будет вредить нашему общему большевистскому делу. Советую сжечь книжку...» Право, лучше Сталина не скажешь!

Но вернемся в 1934 год. В течение его ведущие члены оппозиции были возвращены в партию, многие были допущены на серьезную работу. Например, Бухарина назначили главным редактором «Известий », второй по значимости газеты после «Правды», и он мог регулярно писать и публиковать свои статьи.

Не был обижен и Каменев. В письме членам Политбюро и А.Я. Вышинскому Бухарин писал, напоминая ситуацию: «Все это относится к тому времени, когда Каменев сидел в «Академии», намечался Горьким в лидеры Союза писателей и когда ЦК ВКП(б) постановил, чтобы мы, академики-коммунисты, проводили его директором Института литературы и искусства Ак. [адемии] наук (на место, кое раньше занимал умерший А.В. Луначарский). Мы должны, значит, были даже агитировать за Каменева среди беспартийных академиков, никто не подозревал, что за гнусная змея вползает туда. И ЦК не знал. Тогда ему доверяли. Статьи его печатались в «Правде ».

Действительно, постановлением Политбюро от 1 сентября 1934 года Каменев был рекомендован в члены президиума и правление Союза советских писателей и был назначен директором Института литературы и искусства.

Можно ли обвинять Сталина в интриганстве? Если вместо политического кнута он предложил своим противникам пряник? Но смысл действий Сталина в другом – он действительно искренне предлагал инакомыслящим примирение; и не его вина, что этот призыв не нашел ответа.

Конечно, грандиозные изменения, происходившие в стране, способствовали росту авторитета Сталина в широких общественных слоях, но это же выводило из себя его противников. Как уже говорилось, тайные встречи в Берлине летом 1931 года троцкистов Смирнова и Пятакова с сыном Троцкого придали новый импульс борьбе оппозиции. Но усиливающийся авторитет Сталина заставил его противников внести коррективы в тайные планы. Заговорщики уже не могли рассчитывать на легальное смещение советского вождя, поэтому в словаре оппозиции уже появилось слово «террор».

Но подробности этих планов стали известны лишь спустя три с лишним года. Допрос Генриха Ягоды 19 мая 1937 года вели заместитель народного комиссара внутренних дел СССР, комиссар государственной безопасности 3-го ранга Курский и начальник отдела ГУГБ, капитан государственной безопасности Коган. Приведем фрагменты его стенограммы:

«Вопрос: Вы показали, что в 1931 году присутствовали на совещании правых, на даче Томского в Болшево, на котором правые выдвинули кандидатуру Молчанова на должность нач. СПО ОГПУ...

Г. Ягода: Я действительно был в 1931 году у Томского на даче в Болшево. Кроме меня и Томского, там также был и А. Смирнов. Я уже показывал, что на этом совещании Томский и Смирнов информировали меня о намечавшемся блоке между троцкистами и зиновьевцами и о необходимости активизации деятельности правых. ...Томский сообщил мне о готовящемся правительственном перевороте с арестом всех членов правительства и Политбюро в Кремле и об участии в этом Енукидзе.

Вопрос: Что вам говорил Томский? Изложите подробнее ваш разговор с ним.

Г. Ягода: ...Он сообщил мне, что в связи с агрессивной деятельностью троцкистов и зиновьевцев, которые в порядок дня своей борьбы против партии выдвинули лозунг террора и решительно встали на путь его осуществления, правые, в свою очередь, активизируют свою деятельность и намечают свержение Советской власти путем переворота в Кремле.

...Томский сообщил мне, что Енукидзе с нами, что он имеет все возможности для ареста руководства партии и Советской власти, когда это будет признано необходимым. «Вам не мешает установить связь с Енукидзе, – сказал Томский, – и помочь в этом деле людьми и советом»...

Вопрос: С Енукидзе вы установили связь?

Г. Ягода: Да... В конце 1932 года по каким-то служебным делам я был у Енукидзе в ЦИКе. По окончании официальных разговоров Енукидзе, обращаясь ко мне, сказал: «Я давно собираюсь поговорить с вами, Генрих Григорьевич. Вы, наверное, догадались, о чем?» Я ответил, что догадаться нетрудно, так как Томский предупредил меня о предстоящем разговоре.

Енукидзе сказал, что о моем участии в организации правых он знал не только от Томского, но и от Рыкова, что это его страшно радует, так как в моем лице, в моей помощи он видит и реальную силу, прекрасное прикрытие и защиту от возможности провала.

...Вопрос: Когда состоялась вторая ваша встреча с Енукидзе?

Г. Ягода: Это было зимой 1932/33 года, также в кабинете у Енукидзе... Он сообщил мне о том, что блок между троцкистами и зиновьевцами окончательно оформлен организацией общего центра, что правые также входят в этот блок, но сохраняют свою самостоятельную организацию и свою особую линию.

...Троцкисты и зиновьевцы, говорил Енукидзе, слились теперь в одну организацию с единым центром и единой Программой. «...» Мы так же, как и они, против генеральной линии партии. Против Сталина. В борьбе за наши конечные цели, за их осуществление, за наш приход к власти мы признаем все средства борьбы, в том числе и террор... На этой основе и было достигнуто соглашение правых с центром троцкистско-зиновьевского блока.

Но что отделяет нас от этого блока? В чем особенность нашей линии? Дело в том, что троцкисты и зиновьевцы, подстегиваемые находившимся в изгнании Троцким, торопят с совершением террористических актов. Троцкому за границей, наверное, не сладко приходится, и он исходит злобой, брызжет слюной и жаждет крови.

Он не дает опомниться своему центру в Союзе, он требует террористических актов против членов ЦК, не считаясь с общей ситуацией в стране и вне ее, не считаясь с тем, что такой оторванный от плана заговора террористический акт ничего конкретного нам не даст, а может стоить десятка голов наших людей. Мы же, правые, говорил Енукидзе, не можем и не хотим пускаться на авантюрные акты, продиктованные больше жаждой мести и злобой, нежели рассудком и расчетом. Это не значит, конечно, что мы против террористических актов, что мы питаем какие-либо симпатии к Сталину и его Политбюро.

Нет! Мы, как и троцкисты, полны ненависти и негодования, мы, как и они, готовы к террористическим актам, но на такие акты мы пойдем тогда, когда это совпадет с общим нашим планом. «Над нами не каплет, мы не в эмиграции. Все наши люди находятся в Союзе, нас особенно не били. Мы можем хладнокровно готовиться, готовиться всерьез к захвату власти и имеем свои планы», – закончил Енукидзе».

Енукидзе был хорошо информирован и знал, о чем говорит. Он правильно оценивал мотивы Троцкого, который действительно патологически болезненно реагировал на происходившее. «Иудушку Троцкого» бесили успехи СССР и связанное с этим усиление позиций и авторитета Сталина, и он стал торопить своих сторонников.

Впрочем, посмотрим на ситуацию глазами других участников событий. Сын Троцкого Лев Седов в «Бюллетене оппозиции» в 1936 году констатировал, что в 1931 году произошло «оживление» групп троцкистов и зиновьевцев: «Люди разных групп и кружков искали личного сближения, связей друг с другом... Поговаривали о том, что хорошо бы создать блок».

Действительно, к тому времени, когда 20 февраля 1932 год Троцкий и его сын были лишены советского гражданства, база заговора уже была заложена. Контакты оппозиции с Троцким продолжались. Во второй свой приезд в Берлин, в середине сентября 1932 года, Пятаков снова встретился с Седовым. В начавшемся разговоре Пятакова стал рассказывать о работе «троцкистско-зиновьевской организации». Однако Седов сразу прервал его, сказав, что «он это знает, так как имеет непосредственные связи в Москве», и попросил «рассказать о том, что делается на периферии».

На московском процессе, прошедшем 23-30 января 1937 года, Пятаков показал: «Я рассказал ему [Седову] о работе троцкистов на Украине и в Западной Сибири, о связях с Шестовым, Н.И. Мураловым и Богуславским, который находился в это время в Западной Сибири.

Седов выразил крайнюю степень неудовлетворения, не своего, как он сказал, а неудовлетворения Троцкого тем, что дела идут крайне медленно и в особенности в отношении террористической деятельности.

Он сказал: «Вы, мол, занимаетесь все организационной подготовкой и разговорами, но ничего конкретного у вас нет». Он мне сказал далее: «Вы знаете характер Льва Давидовича, он рвет и мечет, он горит нетерпением, чтобы его директивы поскорее были превращены в действительность, а из вашего сообщения ничего конкретного не видно».

Во вторую поездку Пятаков пробыл в Берлине более полутора месяцев. В Москву он вернулся осенью 1932 года, и уже вскоре, рассказывал он на процессе: «Здесь произошла очень существенная, с точки зрения образования запасного, в дальнейшем параллельного, троцкистского центра, моя встреча с Каменевым.

Каменев пришел ко мне в наркомат под каким-то благовидным предлогом. Он очень четко и ясно сообщил мне об образовавшемся троцкистско-зиновьевском центре. Он сказал, что блок восстановлен и перечислил мне тогда ряд фамилий людей, которые входили в состав центра, и сообщил мне, что они обсуждали между собой вопрос относительно введения в центр... заметных в прошлом троцкистов, какими являются я – Пятаков, Радек, Сокольников и Серебряков, однако признали это нецелесообразным.

Как сказал Каменев, они считают, что возможность провала этого главного центра очень велика, так как туда входят все «очень замаранные». Поэтому желательно иметь на случай провала основного центра запасной троцкистско-зиновьевский центр. Он был уполномочен официально запросить меня, согласен ли я на вхождение в этот центр».

Визитер, явившийся в кабинет заместителя наркома, был переполнен чувством собственной значимости. Он объяснил Пятакову, что «в основу деятельности центра положен вопрос о свержении власти при помощи террористических методов... и передал директиву о правительстве. Дальше в порядке информации он сказал, что у них установлен контакт... с Бухариным, Томским, Рыковым».

Когда Пятаков выразил сомнения в целесообразности установления связи с правыми, то Каменев упрекнул его в «проявлении известного ребячества в политике». Он указал на единство целей оппозиции: «свержение сталинского руководства и отказ от построения социализма с соответствующим изменением экономической политики». И без обиняков признал, что «без необходимых контактов с правительствами капиталистических государств... к власти не прийти ».

И все же троцкистов смущало очень большое преобладание в руководстве центра зиновьевцев. Поэтому в том же 1932 году при встрече Пятакова с Радеком и Сокольниковым была высказана «мысль, чтобы наряду с основным центром в составе Каменева, Зиновьева, Мрачковского, Бакаева, Смирнова, Евдокимова и др.» создать параллельный троцкистский центр. Предполагалось, что он «будет играть роль запасного центра на случай провала основного и в то же время будет самостоятельно вести практическую работу, согласно установок и директив Троцкого ».

Дело заключалось в том, что троцкисты опасались конкуренции правых, которые, по выражению Радека, могли «оттереть» союзников после захвата власти. Таким образом, шкура неубитого медведя «власти» делилась вполне серьезно, и, чтобы избежать ошибки, решили проконсультироваться со своим лидером. На сделанный запрос Троцкий не возразил против идеи создания параллельного центра. Однако «ультимативно заявил о необходимости сохранения полного единства и блока с зиновьевцами, так как никакого расхождения... нет, поскольку террористическо-вредительская платформа принята».

Вредительские замыслы Троцкого вышли на фазу реализации в конце 1933 года, когда, встретившись в Гаграх, Пятаков с Серебряковым условились о разграничении сфер влияния. Договорились, что первый ведет работу «по Украине и Западной Сибири и в промышленности», а Серебряков «берет Закавказье и транспорт».

На суде свой выбор Серебряков объяснял тем, что у него были хорошие отношения с грузинскими троцкистами, «в частности с Мдивани... а по транспорту – потому, что я старый транспортник». Это соответствовало действительности. Еще с 1922 года Серебряков был замом наркома путей сообщения, а с 1931-го являлся начальником Центрального управления шоссейных дорог и автотранспорта при CHК СССР.

Связь с Троцким его ближайшие сподвижники поддерживали через специалистов, выезжавших в зарубежные командировки. Одним из курьеров стал крупный советский разведчик, корреспондент ТАСС за границей Владимир Ромм; лично с ним встретились Карл Радек и Пятаков. По общему впечатлению, закордонный сиделец нервничал, его раздражали бесконечные проволочки, он требовал действия, результатов и торопил события. В 1933—1934 годах троцкистские группы возникли в Западной Сибири, на Урале; на Украине они появились в Харькове, Днепропетровске, Одессе и Киеве.

И все-таки в чем заключалось вредительство троцкистов? Не были ли показания подсудимых самооговором? Нет. Заговорщики орудовали профессионально и со знанием дела.

На январском 1937 года процессе Пятаков подробно рассказал и о вредительских действиях. Главным методом стал саботаж. На Украине его осуществляла группа Логинова, работавшая в коксовой промышленности. В Западной Сибири, в Кемерове, саботаж и вредительство организовывали Норкин, главный инженер Карцев и направленный Пятаковым на Кемеровский комбинат Дробнис. На Урале стала складываться подпольная группа Юлина, находившаяся в контакте с группой Медникова и другими.

Успешному осуществлению преступной деятельности способствовало то, что в 1932 году Пятаков занял пост заместителя народного комиссара тяжелой промышленности. В его руках сосредоточились широкие возможности, большие средства и многочисленные связи.

Рассказывая о своей тайной деятельности, он пояснял: «Вредительская работа состояла в том, что вновь строящиеся коксовые печи вводились в эксплуатацию недостроенными, вследствие чего они быстро разрушались, и, главным образом, задерживалась, и почти не строилась на этих заводах химическая часть, благодаря чему громадные средства, которые вкладывались в коксохимическую промышленность, наполовину, если не на две трети, обесценивались. Самая ценная часть угля, а именно химическая часть, не использовалась, выпускалась в воздух. С другой стороны, портились новые коксовые батареи.

Западносибирская троцкистская группа вела активную работу в угольной промышленности. Эту работу вели Шестов и его группа. Там была довольно многочисленная группа, которая работала главным образом по линии создания пожаров на коксующихся углях и шахтах. Вредительская работа шла на Кемеровском химическом комбинате.

На первых порах работа состояла в том, что задерживался ввод в эксплуатацию вновь строящихся объектов, средства распылялись по второстепенным объектам, и, таким образом, огромнейшие сооружения находились все время в процессе стройки и не доводились до состояния эксплуатационной готовности. По линии электростанции проводилась работа, уменьшающая актив энергобаланса всего Кузнецкого бассейна».

Незримая для посторонних деятельность приобретала все больший размах. Своеобразное ноу-хау состояло в том, что организаторов вредительства было трудно поймать за руку. Все можно было списать на «объективные» причины, на «реальные» обстоятельства, на неопытность работающего персонала наконец. Усилению саботажа способствовало то, что с 10 июня 1934 года Пятаков был назначен 1-м заместителем наркома тяжелой промышленности СССР. То есть вообще стал правой рукой Орджоникидзе, получив почти неограниченные возможности для влияния на руководителей предприятий и отраслей тяжелой индустрии.

Теперь объектами вредительства на Урале стали медная промышленность и Уральский вагоностроительный завод. «В медной промышленности, – показывал Пятаков, – дело сводилось к тому, чтобы снижать производственные возможности» Красноуральского, Карабашского и Калатинского медных заводов. На строящемся большом медном заводе «Средуралмедстрой» саботаж организовывался «сначала Юлиным, начальником Средуралмедстроя, а затем Жариковым».

Пятаков пояснял: «Весь замысел Средуралмедстроя был в том, что он должен был скомбинировать металлургическую и химическую части. Химическая часть не строилась совсем. Я сделал так, что отделил эту химическую часть, передал ее в Главхимпром Ратайчику, где она замариновалась окончательно. Но если плохо шло строительство завода, то еще больше отставала рудная база. Я лично, кроме всего прочего, отделил эту рудную базу от строительства завода с таким расчетом, что рудная база подготовлена не будет».

На Уральском вагоностроительном заводе участником троцкистской группы был начальник строительства Марьясян. Он, показывал Пятаков, «направлял средства на ненужное накопление материалов, оборудования и прочего. Я думаю, к началу 1936 года там находилось в омертвленном состоянии материалов миллионов на 50».

Конечно, такие методы вредительства не вписываются в примитивные представления о врагах, пробиравшихся на промышленные объекты с мешками динамита и перерезающих ножом горло уснувшему сторожу. Но было бы нелепо, если бы заместители наркомов и начальники главков рвали штаны, ползая в темноте цехов. Однако историки с дипломами признаниям Пятакова не верят.

Такой простой, деловой, практический подход не вписывается в их убогие представления о вредительской деятельности. Но кто поверил бы в 1961 году, когда началась реабилитация врагов народа, что спустя 30 лет Центральный Комитет партии сдаст советскую власть врагам социалистического строя?

И как раз эта кажущаяся простота вредительства и является убедительным подтверждением реальности событий. Они строились не по голливудским сценариям. Говоря о саботаже и вредительстве в химической промышленности, Пятаков рассказывал:

«Прежде всего был составлен совершенно неправильный план развития военно-химической промышленности... Затем в сернокислотной промышленности, главным образом скрывались и снижались мощности заводов и тем самым, не давалось то количество серной кислоты, которые можно было дать. «...» В отношении азотной промышленности. Здесь и Ратайчак, и Пушйн, главным образом Ратайчак ...при моем непосредственном участии. Здесь шла систематическая переделка проектов, постоянное затягивание проектирования и тем самым затягивание строительства».

Повторим, что эти признания прозвучали в числе прочих на процессе 23-30 января 1937 года. Нет необходимости обладать и инженерным дипломом, чтобы понять всю прозаическую, почти будничную правду о подрывной работе, осуществляемой группой Пятакова. Она была деловой и поэтому эффективной.

Впрочем, действия троцкистов не ограничивались вредительским саботажем. Существовали и планы диверсий. На вечернем заседании суда 23 января была рассмотрена тема вредительства на случай войны.

Отвечая на вопрос Вышинского, Пятаков показал:

«Я подтвердил показания Норкина и сейчас подтверждаю, что в соответствии с полученной мною установкой Троцкого я сказал Норкину, что когда наступит момент войны, очевидно, Кемерово нужно будет вывести тем или иным способом из строя.

...Вышинский: Подсудимый Норкин, вы не припомните разговор с Пятаковым относительно того, чтобы вывести химкомбинат из строя в случае войны?

Норкин: Было сказано совершенно ясно, что нужно подготовить в момент войны вывод оборонных объектов из строя путем поджогов и взрывов.

...Вышинский: Не припомните ли вы подробностей? Шла ли речь о человеческих жертвах?

Норкин: Я помню такое указание, что вообще жертвы неизбежны и невозможно обойтись при проведении того или иного диверсионного акта без убийства рабочих. Такое указание было дано.

Вышинский: А насчет баранов был разговор?

Норкин: В общем, трудно воспроизвести подлинную формулировку, но она была резка в том смысле, что нечего смущаться и никого не надо жалеть».

Правда, не все участники этой подрывной деятельности были законченными негодяями. Вступив в горячий поток заговора, они пытались не замочить ноги, а некоторых смущала и игра с настоящей кровью.

Пятаков отмечал в показаниях: «Троцкий требовал определенных актов и по линии террора, и по линии вредительства. Я должен сказать, что директива о вредительстве наталкивалась и среди сторонников Троцкого на довольно серьезное сопротивление, вызывала недоумение и недовольство, шла со скрипом.

Мы информировали Троцкого о существовании таких настроений. Но Троцкий на это ответил довольно определенным письмом, что директива о вредительстве это не есть что-то случайное, не просто один из острых моментов борьбы, которые он предлагает, а это является существеннейшей составной частью его политики и его нынешних установок.

В той же самой директиве он поставил вопрос – это была середина 1934 года – о том, что сейчас с приходом Гитлера к власти совершенно ясно, что его, Троцкого, установка о невозможности построения социализма в одной стране совершенно оправдалась, что неминуемо военное столкновение и что, ежели мы, троцкисты, желаем сохранить себя как какую-то политическую силу, мы уже заранее должны, заняв пораженческую позицию, не только пассивно наблюдать и созерцать, но и активно подготовлять это поражение. Но для этого надо готовить кадры, а кадры одними словами не готовятся. Поэтому надо сейчас проводить вредительскую работу».

Однако ориентируя тайными директивами своих сторонников на терроризм и вредительство, Троцкий не забывал о пропаганде. В марте 1933 года он обратился с открытым письмом к работникам партийного аппарата.

«Сила Сталина, – утверждал Троцкий, – всегда была в механизме, а не в нем самом... В отрыве от механизма... Сталин ничего собой не представляет... Настало время избавиться от сталинского мифа... Сталин завел вас в тупик... Настало время пересмотреть всю советскую систему и беспощадно очистить ее от грязи, которой она покрыта. Настало время воплотить в жизнь последний настойчивый завет Ленина: «Убрать Сталина!».

Эта спекуляция со ссылкой на Ленина, извращенная по смыслу, но злобная по содержанию, уже не являлась залежалым набором заклинаний пляшущего с бубном шамана. Это был террористический призыв, хотя и высказанный на эзоповом языке: не «переместить», а именно «убрать», устранить, уничтожить – убить... Так велика была ненависть Иудушки Троцкого.

Впрочем, это были его обычные манеры, присущие ему слог и стиль. Еще в январе 1919 года русский писатель А.И. Куприн писал за границей в одной из газетных статей: «...Обратите внимание на его приказы и речи. «Испепелить...», «разрушить до основания и разбросать камни...», «предать смерти до третьего поколения...», «залить кровью и свинцом...», «обескровить...», «додушить...»

Теперь Троцкий был доволен. Он восторгался собственным «остроумием», ибо за внешней безобидностью призыва стоял зловещий смысл. Из-за границы Троцкий вообще действовал «решительнее», смелее, чем в прошлые времена. Правда, находившиеся в СССР участники заговора не спешили с осуществлением таких планов.

Они выжидали подходящего момента, и, по мнению одного из руководителей заговора – Енукидзе, такой момент наступил к началу 1934 года. Ягода показывал на это на допросе 19 мая 1937 года.

«Ягода: За месяц до начала XVII съезда партии мне позвонил Енукидзе и просил срочно заехать к нему в ЦК. Я поехал. Енукидзе сообщил мне, что вчера состоялось совещание центра заговора, на котором Рыков от имени правых внес предложение произвести государственный переворот с арестом всех делегатов XVII съезда партии и немедленным созданием нового правительства из состава правых и троцкистско-зиновьевского блока.

Енукидзе рассказывал, что вокруг этого вопроса на совещании разгорелись большие прения. От имени троцкистско-зиновьевского блока против такого плана возражали Каменев и Пятаков. Каменев заявил, что это неосуществимая идея, что придется столкнуться с огромным сопротивлением в стране и что это слишком рискованное положение. Енукидзе охарактеризовал поведение Каменева как поведение болтливого труса, на словах мечущего гром и молнию, умеющего посылать убийц из-за угла, но неспособного на решительные действия.

Пятаков говорил, что он не может принять участие в решении этого вопроса без соответствующих инструкций Троцкого, а так как получение инструкций займет много времени, он отказывается от участия в осуществлении этого плана. Ввиду того, что по этому вопросу не было достигнуто общего мнения, вопрос этот был снят.

Вопрос: Что вам говорил Енукидзе о плане ареста XVII съезда партии? Как конкретно это предлагалось осуществить?

Ягода: Об этом говорил Рыков, когда вносил свое предложение. Он говорил, что центр правых может осуществить арест всего съезда силами гарнизона Кремля, окружив Кремль военными частями Московского гарнизона.

Вопрос: Какое участие в осуществлении ареста состава XVII съезда партии должны были принять вы?

Ягода: Предварительной договоренности со мной не было. Енукидзе мне говорил, что если б этот план был принят, то большая работа легла бы на меня, и что об этом до совещания он имел разговор с Рыковым и Томским.

Вопрос: Значит, план свержения Советской власти путем ареста состава XVII съезда партии был принят предварительно центром правых?

Ягода: Да, несомненно. От имени центра правых Рыков и вносил это предложение на совещании центра заговора.

Вопрос: И не состоялось это только потому, что Каменев «струсил», а Пятаков не имел инструкций от Троцкого?

Ягода: Не состоялся потому, что не было достигнуто единодушия по этому вопросу. Возражали троцкисты и зиновьевцы.

Вопрос: Тут что-то неясно. Вы показываете, что план ареста XVII съезда партии был принят центром правых, что Рыков вносил это предложение на совещании.центра заговора, заявив, что правые могут осуществить этот план собственными силами – гарнизоном Кремля, частями Московского военного округа, при участии заговорщиков НКВД. Почему же этого не было сделано?

Ягода: Я уже говорил, что троцкисты и зиновьевцы возражали против этого плана.

Вопрос: Но правые могли это сделать сами, без троцкистов и зиновьевцев?

Ягода: В среде центра правых по этому вопросу тоже не было полного единодушия: был против или, вернее, колебался Бухарин. Енукидзе говорил мне, что на совещании центра правых Бухарин пытался доказать, что политическая ситуация в стране не такова, что переворот может произойти без дополнительных столкновений, и выступал против плана переворота. Возможно, что в связи с этим правые без поддержки зиновьевцев и троцкистов и без внутреннего единства сами не пошли на осуществление своего плана переворота».

Эти лишь сравнительно недавно опубликованные показания Ягоды сенсационны уже тем, что позволяют сделать потрясающий вывод. Оказывается, поколения историков, писавшие о событиях в Советском Союзе в тридцатые годы, более полустолетия водили своих читателей за нос!

Описывая и обсасывая малозначительные факты, рассуждая и придумывая гипотезы, они оставляли в тени показания одного из важнейших свидетелей, оставивших компетентный рассказ о действительных фактах. Оказывается, не было необходимости искать черную кошку в темной комнате. Достаточно было включить свет.

И словно адресуя свои слова дилетантам от истории, Ягода пояснял в 1937 году: «Существующее представление о том, что разгромленные центры троцкистско-зиновьевского блока, первый и второй, разгромленные нами центры правых, заговоры в НКВД и группа военных, о которой я здесь говорил, все это разрозненные, не связанные между собой самостоятельные организации, ведшие борьбу против Советской власти, – такое представление неверное и не соответствует действительному положению вещей.

На самом деле было не так. На протяжении 1931– 1933 годов внутри Советского Союза был организован единый контрреволюционный заговор против коммунистической партии и против Советской власти по общей программе борьбы за свержение Советской власти и реставрации капитализма на территории СССР.

Заговор этот объединил все антисоветские партии и группы как внутри Союза, так и вне его».

Вопрос: Какие антисоветские партии и группы вошли в этот заговор?

Ягода: В заговоре принимали участие следующие партии и группы, которые имели свои собственные организации: 1) троцкисты; 2) зиновьевцы; 3) правые; 4)группа военных; 5) организация НКВД; 6) меньшевики; 7) эсеры.

Вопрос: Откуда это вам известно?..

Ягода: Я понимаю всю ответственность моего заявления... Я уже говорил, что зимой 1932 года Енукидзе сообщил мне об оформлении блока между троцкистами и зиновьевцами и о том, что в блок этот вошли также правые. Мы беседовали тогда с Енукидзе о реальных наших силах и о перспективах захвата власти. Коснулись также программных документов и организационных вопросов будущего правительства.

Тогда-то Енукидзе и информировал меня о том, что блок троцкистов и правых по существу охватывает все антисоветские силы в стране. Я помню, что Енукидзе, взяв карандаш, на листе бумаги составил перечень этих сил и разъяснил мне роль каждой из них в заговоре.

О троцкистах и зиновьевцах он говорил, что их организации почти целиком слились, что внутренние трения существуют, но в общем заговоре они выступают как единая организация, которая руководствуется указаниями Троцкого из эмиграции.

Он говорил мне, что центр их блока в общем блоке заговора представлен Пятаковым и Каменевым. «Правые в данное время, – говорил Енукидзе, – наиболее сильны. У центра правых, помимо соглашения с троцкистско-зиновьевским центром, существует контакт с меньшевиками и эсерами».

С меньшевиками контакт устанавливал Рыков (о связи Рыкова с закордонным блоком меньшевиков через Николаевского я знал до разговора с Енукидзе, и об этом уЖе говорил). С эсерами контакт установил Бухарин. В центре заговора правые представлены Томским, Рыковым и самим Енукидзе. Наконец группу военных, очень сильную группу, имеющую свой центр, представляет в центре заговорщик Корк.

Вопрос: А от заговора в НКВД, кто входил в этот центр?

Ягода: Енукидзе предлагал мне войти в состав центра заговора, но я от этого категорически отказался. Я заявил ему, что не могу принимать участие ни в каких совещаниях, не могу встречаться ни с кем из участников центра. Я согласен включить свою организацию в этот общий заговор, но так, чтобы об этом никто не знал, кроме него, а связь с центром буду осуществлять только через Енукидзе».

Можно ли усомниться в этих признаниях? Это трезвые суждения в общем-то неглупого человека, имевшего реальную информацию и личные интересы. Однако, проявляя расчетливость и осторожность, стремясь не «засветиться», Ягода боялся оказаться вне игры в случае удачного осуществления переворота.

Поэтому он предпринял действия по организации собственной группы заговорщиков. Ягода признавался 19 мая 1937 года: «...Разговор этот [с Енукидзе] произвел на меня большое впечатление. К этому времени в самом аппарате б.[ывшего] ОГПУ сколько-нибудь сильной организации не было. Я только приступил к ее созданию. Если бы план был принят и потребовалось участие в осуществлении его, то я оказался бы в дураках и реальной силы выставить не сумел бы.

...Наряду с этим меня напугало, что центр заговора ставит реально вопрос о государственном перевороте, и он может быть осуществлен без меня и так, что я останусь на задних ролях. Это обстоятельство и решило вопрос о необходимости форсирования организации собственной силы в ОГПУ-НКВД, и с этого момента начинается создание самостоятельной заговорщицкой организации внутри НКВД. В разговоре с Енукидзе я ему об этом, конечно, не говорил. Я заявил только, что о таких делах прошу договариваться со мной предварительно, а не ставить меня в известность постфактум».

Бывшему руководителю чекистов нельзя отказать в осторожности и предусмотрительности. Он не спешил совать голову в огонь. Но и теперь, рассказывая о тайных кознях, о намерениях людей, с которыми он вошел в соглашение, он не пытался перевалить вину за свое падение на других. Он почти скрупулезно пересказывает ходы в этой затянувшейся партии, которую разыгрывала оппозиция. Может быть, он выгораживал себя? Да, но он не прикидывался безобидной овцой, хотя и не сразу раскрывался перед следователем. В продолжение допроса он показал:

«...Второе совещание центра заговора состоялось летом 1934 года. Незадолго до этого совещания я был у Енукидзе. Он говорил, что в ближайшие дни предстоит совещание центра заговора, на котором троцкисты и зиновьевцы потребуют утвердить их план террористических актов против членов Политбюро ЦК ВКП(б).

Я решительным образом заявил Енукидзе, что не допущу совершения разрозненных террористических актов против членов ЦК, что не позволю играть моей головой для удовлетворения аппетита Троцкого. Я потребовал от Енукидзе, чтобы об этом моем заявлении он довел до сведения Рыкова, Бухарина и Томского. Мой категорический тон, должно быть, подействовал на Енукидзе, и он обещал мне, что правые на совещании выступят против разрозненных террористических актов.

Мы условились с Енукидзе, что немедленно после совещания он поставит меня в известность о решении центра.

Через несколько дней я по звонку Енукидзе опять заехал к нему, и он сообщил мне, что совещание уже состоялось, что Каменев и Пятаков внесли большой план совершения террористических актов, в первую очередь, над Сталиным и Ворошиловым, а затем над Кировым в Ленинграде.

«С большими трудностями, – говорил Енукидзе, – правым удалось отсрочить террористические акты над Сталиным и Ворошиловым и, уступая троцкистско-зиновьевской части центра, санкционировать теракт над Кировым в Ленинграде».

Енукидзе рассказал мне, что Каменев и Пятаков предъявили совещанию требования совершения терактов над Сталиным и Ворошиловым, которые получены от Троцкого. Они заявили, что их террористические организации ведут энергичную подготовку этих актов и что они вряд ли в силах приостановить их совершение.

Но, памятуя договоренность со мной, Рыков, Томский и Енукидзе активно возражали, и тогда в виде компромисса Каменев внес предложение немедленно санкционировать террористический акт над Кировым в Ленинграде. Он заявил, что необходимо дать выход накопившейся энергии террористических групп, которые могут загнить на корню без дела.

Каменев аргументировал также тем, что если центр не утвердит ни одного теракта, то неизбежны партизанские действия отдельных террористических групп организации. И это было санкционировано. Енукидзе от имени центра заговора предложил мне не чинить препятствий этому теракту. И я обещал это сделать».

Поскольку агрессивность заговорщиков «росла пропорционально победам партии», Ягода не исключал возможность успеха заговора. На допросе 26 апреля 1937 года он пояснял свои намерения: «И вот, чтобы не оказаться в дураках, я пришел к выводу о необходимости застраховать себя на случай удачи заговора правых и троцкистов и заставить считаться со мной как с реальной силой. И тогда я приступил к организации параллельного заговора против Советской власти в аппарате ОГПУ-НКВД».

Конечно, Сталин не знал об этом созревшем за его спиной заговоре. Не знал он и о том, что заговор со временем приобрел очевидную террористическую направленность, а заговорщики находились совсем рядом, и некоторым из них он даже подавал при встречах руку.

Однако Ягода не случайно возражал в это время против террористических актов в отношении Сталина и Ворошилова. Примкнув к заговорщикам, он не спешил гнаться за призрачным журавлем в небе и удовлетворился синицей, которая уже оказалась в его руках.

Пожалуй, признания бывшего Генерального комиссара госбезопасности Ягоды интересны даже не тем, что они приподнимают завесу, открывающую замыслы оппозиции. Важнее то, что они объясняют психологические мотивы дальнейших действий заговорщиков. Итак, накануне XVII съезда партии появилась идея немедленного ареста членов правительства.

Почему же заговорщики не пошли на ее реализацию? Почему они тянули? Разве не проще было решить вопрос одним махом, чем планировать отдельные террористические акты?

В том-то и дело, что это было не проще. Открытый и шумный захват членов правительства и верхушки партийного ареопага не давал оппозиции гарантий на обретение власти в стране. Даже имея своих сторонников в верхних эшелонах, заговорщики не могли не понимать опасности того, что после такого акта они встретят сильное противодействие. Это в лучшем случае, а в худшем страна могла скатиться в новую гражданскую войну.

Они не могли не учитывать состояние в обществе. Достижения сталинской линии были настолько очевидны, что открытый переворот повлек бы за собой мощный взрыв народного гнева. Тогда бы осталось только одно – «делать ноги». Такова была реальная обстановка.

И поэтому постоянно тлевший и готовившийся как-то почти по-будничному заговор против Сталина перешел на другой уровень. Начался новый период. Напомним, что в показаниях Ягоды от 19 мая 1937 года отмечено, что летом 1934 года троцкистско-зиновьевский центр санкционировал террористические акции против Сталина, Ворошилова и Кирова.

Почти за четыре месяца до этого признания Ягоды, на процессе троцкистского антисоветского центра об этом же говорил Пятаков. На вечернем заседании 23 января 1937 года он показал: «Это был период, когда «параллельный центр» попытался из параллельного превратиться в основной и активизировать свою деятельность по тем директивам, которые мы имели от Троцкого, так как здесь у нас прошел ряд встреч с Сокольниковым, с Томским.

Одним словом, мы пытались выполнить то решение основного центра, которое в 1934 году было передано всем четырем различным членам основного центра: Каменевым мне и Сокольникову. Мрачковским – Радеку и Серебрякову.

Вышинский: Это когда к вам явился Сокольников и сказал: «Пора начинать»?

Пятаков: Да, как раз была новая фраза. «...» Мы с Сокольниковым обсудили тогда этот вопрос и решили, что необходимо безусловно оформить как-то эти отношения, с тем чтобы работу по свержению Советского правительства организовать вместе с правыми».

О переходе к активным террористическим действиям говорил на процессе в январе 1937 года и Радек. На вопрос Вышинского: «Какие у вас были разговоры с Бухариным?» он ответил:

«Если это касается разговоров о терроре, то могу перечислить конкретно. Первый разговор был в июне или июле 1934 года после перехода Бухарина для работы в редакцию «Известий». В это время мы с ним заговорили как члены двух контактирующих центров. Я его спросил: «Вы встали на террористический путь?» Он сказал: «Да».

Когда я спросил, кто руководит этим делом, то он сказал об Угланове и назвал себя, Бухарина. Во время разговора он мне сказал, что надо готовить кадры из академической молодежи. Технические и всякие другие конкретные вещи не были предметом разговора с нашей стороны.

Мрачковский при встрече пытался поставить этот вопрос Бухарину, но Бухарин ему ответил: «Когда тебя назначат командующим всеми террористическими организациями, тогда тебе все на стол выложим».

Итак, летом 1934 года участники заговора стали готовить террористические акты против Сталина, Ворошилова и Кирова. Однако Сталин не знал об этом, и у него не могло возникнуть ни чувства тревоги, ни желания пресечь происки своих врагов.

Глава 6.

Убийство Кирова

Объяснять эти процессы – Зиновьева и Радека – стремлением Сталина к господству и жаждой мести было бы просто нелепо.

Лион Фейхтвангер

1 декабря 1934 года в здании Ленинградского обкома ВКП(б) раздались два выстрела. Выбежавшие в коридор участники совещания, проходившего в кабинете 2-го секретаря М.С. Чудинова, увидели возле лежавшего на полу секретаря обкома неизвестного. Он распростерся рядом. Кирова перенесли в кабинет Чудинова. Прибывшие на место происшествия врачи констатировали, что смерть наступила мгновенно. Убийца стрелял сзади в голову. В 18.20 начальник Ленинградского НКВД Ф.Д. Медведь и второй секретарь Ленинградского горкома партии А.И. Угаров доложили в Москву:

«Наркомвнудел СССР – тов. Ягода. 1 декабря в 16 часов 30 минут в здании Смольного на 3-м этаже в 20 шагах от кабинета тов. Кирова произведен выстрел в голову шедшим навстречу к нему неизвестным, оказавшимся по документам Николаевым Леонидом Васильевичем, членом ВКП(б) с 1924 г., рождения 1904 года.

...По предварительным данным, тов. Киров шел с квартиры (ул. Красных Зорь) до Троицкого моста. Около Троицкого моста сел в машину, в сопровождении разведки (охраны) прибыл в Смольный. Разведка сопровождала его до третьего этажа. На третьем этаже тов. Кирова до места происшествия сопровождал оперативный комиссар Борисов. Николаев после ранения тов. Кирова произвел второй выстрел в себя, но промахнулся. Николаев опознан несколькими работниками Смольного... как работавший раньше в Смольном.

Жена убийцы Николаева по фамилии Драуле Мильда, член ВКП(б) с 1919 года, до 1933 года работала в обкоме ВКП(б). Арестованный Николаев отправлен в управление НКВД ЛВО. Дано распоряжение об аресте Драуле. Проверка в Смольном проводится».

Сергей Миронович Киров (настоящая фамилия Костриков) родился в городе Уржуме Вятской губернии в семье лесника. Лишившись в раннем детстве родителей, он воспитывался бабушкой, а в семилетнем возрасте попал в детский приют. Получив образование в Казанском механическом училище, он стал работать чертежником в Томской городской управе и сотрудничать в кадетской прессе. В 1904 году он вступил в РСДРП большевиков и был избран членом Томского комитета; заведовал нелегальной типографией и несколько раз арестовывался.

Летом 1908 года Киров руководил восстанием Иркутской организации большевиков. Участник Октябрьского переворота, в ноябре 1917 года он был командирован на Северный Кавказ, где оказался в числе создателей Терской и Северо-Кавказской республик. В годы Гражданской войны являлся членом реввоенсоветов в группах войск, а с июля 1921 года стал секретарем ЦК КП(б) Азербайджана.

Решительно поддерживающий Сталина, именно Киров предложил вывести Троцкого из состава Политбюро, Каменева из кандидатов в члены Политбюро, а Зиновьева – снять с поста председателя Коминтерна. Руководителем Ленинградской организации Киров стал в 1926 году.

О том, что он не рвался перебраться из Баку в город на Неве, свидетельствует его письмо жене в январе 1926 года. «Произошло то, – пишет он, – что намечалось несколько раз, то есть меня из Баку берут и переводят в Ленинград, где теперь происходит невероятная склока... Во время съезда нас с Серго (Орджоникидзе. – К. Р.) посылали туда с докладами, обстановка невозможная. Отсюда ты должна понять, как мне трудно ехать, я сделал все к тому, чтобы отделаться, но ничего не помогло. Удержусь там или нет, не знаю. Если выгонят, то вернусь в Баку... Приехали позавчера в Ленинград, встретили нас здесь весьма холодно. Положение здесь очень тяжелое».

Спустя несколько дней в следующем письме он «поправляется»: «Положение здесь отчаянное, такого я не видел никогда».

Сложности Кирова объяснялись тем, что в Ленинграде оппозиция почти фанатично поддерживала Зиновьева. За него стояла не только партийная элита, его культ пестовался среди комсомольцев. XI губернская конференция РЛКСМ, приветствуя его как «вождя и руководителя Ленинского комсомола», верноподданнически объявила, что он является «примером твердокаменного большевика, надежнейшего ученика Ленина».

Кирова зиновьевцы считали «не настоящим большевиком», и его встретили иными «приветствиями». Возглавив Ленинградскую парторганизацию, Киров провел грандиозную чистку от сторонников Зиновьева, что, конечно, не добавило ему симпатий среди оппозиционеров. Уже в декабре первого года работы он получил письмо, в котором анонимные авторы писали:

«Тов. Киров, а тебе мы, оппозиционеры, заявляем: перестань барствовать, мы знаем, где ты живешь. И если поедешь в автомобиле, то мы, оппозиционеры, в одно прекрасное время будем ловить таких паразитов, как ты, тов. Киров... и мы вас всех, паразитов, постараемся уничтожить». Так приняли его противники. Однако открытый и жизнерадостный, признанный трибун, он пользовался любовью и уважением у ленинградских рабочих.

Киров не был лукавым царедворцем. Со Сталиным его связывали как политические убеждения, так и личная дружба; более того, их симпатии были взаимными. Приезжая в Москву, Киров неизменно останавливался у Сталина. Во время проведения XVII съезда он даже «спал на сталинской кровати, а хозяин довольствовался диваном». Член Политбюро Каганович вспоминал: «Сталин относился к Кирову лучше, чем к любому из нас...»

Работник управления охраны вождя Н.С. Власик тоже отмечает: «Больше всех Сталин любил и уважал Кирова. Любил его какой-то трогательной, нежной любовью. Приезды т. Кирова в Москву и на юг были для Сталина настоящим праздником... В Москве он останавливался на квартире у т. Сталина, и И[осиф] В[иссарионович] буквально не расставался с ним».

Вернувшись из очередного отпуска в конце ноября 1934 года, Сталин сразу позвонил Кирову. М. Сванидзе записала в дневнике, что в этот день «после обеда у И[осифа] было очень благодушное настроение. Он подошел к междугородной вертушке и вызвал Кирова, стал шутить по поводу отмены карточек и повышения цен на хлеб. Советовал Кирову немедленно выехать в Москву, чтобы защитить интересы Ленинградской области... И[осиф] любит Кирова, и, очевидно, ему хотелось после приезда из Сочи повидаться с ним, попариться в русской бане и побалагурить между делами, а повышение цен на хлеб было предлогом...»

Конечно, Сталин вызывал соратника не для того, чтобы «попариться вместе с ним в бане». Последняя их встреча началась 28 ноября в 15 часов и продолжалась более двух с лишним часов. Сталин предложил Кирову перебраться в Москву: как члену Политбюро, ему предстояло стать наиболее приближенным сподвижником вождя. Вечер следующего дня они вместе провели на спектакле Художественного театра, а затем Сталин сам проводил возвращавшегося в Ленинград Кирова на вокзал.

Когда делаются попытки противопоставить фигуру Кирова как «конкурента» Сталину, то изначально лукаво опускают закономерный вопрос: а отвечало ли это устремлениям самого ленинградского секретаря? Готов ли он был сам к подобной роли?

Молотов рассказывал: «В конце XVII съезда мы сидели в своей компании, в комнате президиума, и Сталин говорит Кирову: «Теперь тебе пора переходить на работу в Москву».

Я поддержал Сталина... но Киров так на меня набросился: «Да что ты говоришь! Да я здесь не гожусь, да я в Ленинграде не хуже тебя могу, а здесь, что я смогу?»... Ругался последними словами...

Киров был больше агитатор. Как организатор он слаб. Да нет, он на первого не претендовал ни в какой мере. Он мог работать, но не на первых ролях. Первым его бы не признали... особенно ответработники... Сталин его любил... он был самым любимым у Сталина».

Действительно, яркий трибун с открытой улыбкой, Киров не рвался на первые роли, тем более он не стремился взвалить на себя такой груз, как руководство всей партией. Но, чувствуя превосходство Сталина, Киров полностью солидаризировался с ним. Впрочем, он никогда не скрывал этого. Выступая на XVII съезде, он так охарактеризовал вождя:

«Трудно представить себе фигуру гиганта, каким является Сталин. За последние годы, с того времени, когда мы работаем без Ленина, мы не знаем ни одного поворота в нашей работе, ни одного сколько-нибудь крупного начинания, лозунга, направления в нашей политике, автором которого был бы не товарищ Сталин, а кто-нибудь другой.

Вся основная работа – это должна знать партия – проходит по указаниям Сталина, по инициативе и под руководством товарища Сталина.

Самые большие вопросы международной политики решаются по его указанию, и не только большие вопросы, но и, казалось бы, третьестепенные и даже десятистепенные вопросы интересуют его, если они касаются рабочих, крестьян и всех трудящихся нашей страны».

Все присутствовавшие долго и бурно аплодировали. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, строя террористические планы уничтожения руководителей государства, заговорщики поставили в один ряд Сталина, Ворошилова и Кирова. Эта патологически лелеемая, обостренная ненависть обрела час своего торжества в первый день зимы 1934 года.

В этот день Киров не собирался ехать в областной комитет; с утра он находился у себя на квартире и готовил доклад, с которым вечером должен был выступить во Дворце им. Д. Урицкого. Он несколько раз звонил в Смольный с просьбой доставить необходимые материалы.

Тем не менее около 16 часов он связался с гаражом, попросил подать машину и в сопровождении машины охраны поехал в Смольный. У ворот прибывшего Кирова встретили сотрудники наружного наблюдения Александров, Бальковский и Аузен, оперативный комиссар Борисов и помощник коменданта Смольного Погудалов.

Вместе с приехавшей охраной все вошли в вестибюль и довели Кирова до дверей, ведущих к лестнице на верхние этажи. Погудалов и сотрудники оперативного отдела НКВД Паузер и Лазюков остались у дверей, а Борисов, Аузен и Бальковский стали подниматься вслед за Кировым по лестнице.

Убийца Кирова Николаев еще с утра пытался достать билет на актив, где должен был выступать Киров. Он дважды звонил на службу жене и, когда выяснилось, что она не может ему помочь, после часа дня отправился на проспект им. 25 Октября, в Смоленский райком партии. Там он обратился с просьбой о билетах для себя и жены к сотрудникам райкома. Билеты ему пообещали, но предложили прийти за ними к концу дня.

«Для страховки» Николаев поехал в Смольный, где тоже стал просить билеты у знакомых сотрудников городского комитета. Имея при себе наган, он находился в здании с 1 часа 30 минут дня до 2 часов 30 минут. В ожидании конца дня Николаев «решил погулять возле Смольного...». По истечении часа он вновь вернулся в здание и поднялся в туалет на третьем этаже. Когда он вышел оттуда, «было примерно 4 часа 30 минут вечера...».

На допросе 3 декабря в показаниях Николаева отмечено: «Выйдя из уборной, я увидел, что навстречу мне по правой стороне коридора идет С.М. Киров на расстоянии от меня 15-20 шагов. Я остановился и отвернулся к нему задом, так что когда он прошел мимо меня, я смотрел ему вслед в спину. Пропустив Кирова от себя шагов на 10-15, я заметил, что на большом расстоянии от нас никого нет. Тогда я пошел за Кировым вслед, постепенно нагоняя его.

Когда Киров завернул за угол налево к своему кабинету, расположение которого мне было хорошо известно, вся половина коридора была пуста, я побежал шагов на пять, вынув наган на бегу из кармана, навел дуло на голову Кирова и сделал один выстрел в затылок. Киров мгновенно упал лицом вниз. Я повернул назад, чтобы предотвратить нападение на себя сзади, взвел курок и сделал выстрел, имея намерение попасть себе в висок. В момент взвода курка из кабинета напротив вышел человек в форме ГПУ, и я поторопился выстрелить в себя. Я почувствовал удар в голову и свалился...»

Человеком в форме ГПУ был инструктор Ленинградского горкома М.Д. Лионикин, находившийся в помещении секретного отдела областного комитета. В тот же день он рассказывал следователю: «Раздался первый выстрел, я бросил бумаги, приоткрыл дверь, ведущую в коридор, увидел человека с наганом в руке, который кричал, размахивая револьвером над головой. Я призакрыл дверь. Он произвел второй выстрел и упал.

После этого я и работники секретного отдела вышли из прихожей в коридор. В коридоре на полу против двери в кабинет т. Чудова лежал т. Киров вниз лицом, а сзади, на метр отступя, лежал стрелявший в него человек на спине, широко раскинув руки в стороны. В коридоре уже много собралось товарищей, в том числе тт. Чудов, Кодатский, Позерн и т. д... Стрелявший начал шевелиться, приподниматься. Я его придержал, и начали обыскивать, отнесли в изолированную комнату (информационный отдел, № 493). В это же время другие отнесли раненого т. Кирова в его кабинет».

Свидетелями покушения оказались также монтер Платоч и кладовщик Васильев. Находившийся в левом углу коридора Платоч закрывал дверь, ведущую в столовую. Услышав выстрел, он обернулся, тут раздался второй выстрел. 1 декабря Платоч показал на следствии: «Я увидел, что т. Киров лежит, а второй медленно сползает на пол, опираясь на стену. У этого человека в руках находился наган, который я взял у него из рук. Когда я у стрелявшего в т. Кирова брал наган, он был как будто без чувств».

Прибывший на место преступления начальник Ленинградского НКВД Медведь сразу вызвал в Смольный 30 работников своего управления. Допросы свидетелей, сотрудников обкома и оперативного отдела начались здесь же. Допросить комиссара Борисова и выяснить подробности покушения Медведь поручил начальникам отделов УНКВД А.Л. Молочникову и Губину. Запомним эту фамилию – Губин...

Молочников писал в объяснительной записке 9 декабря - «Я попросил одного из комиссаров указать мне или привести т. Борисова. Ко мне привели человека в штатском лет 50...» Сопровождавший Кирова до места происшествия сотрудник Оперода УНКВД М.В. Борисов показал:

«Я шел по коридору от него [Кирова] на расстоянии 20 шагов. Не доходя двух шагов до поворота в левый коридор, я услыхал выстрел. Пока я вытащил револьвер из кобуры и взвел курок, я услыхал второй выстрел. Вбежав на левый коридор, я увидел двух лежащих на расстоянии 3– 4 метра друг от друга. В стороне от них лежал наган. В том же коридоре, я видел, находился монтер Платоч. Тут же выбежали из дверей работники областного комитета...»

Допрос жены Николаева Матильды Драуле, работавшей заведующей сектора учета в Лужском уездном комитете партии, начался «ровно через 15 минут после рокового выстрела». Ее муж в начале 20-х годов занимался комсомольской работой в Ленинграде, а затем стал заведующим общим отделом укома комсомола в Луге. Вернувшись в северную столицу в начале 30-х годов, он был референтом оргинструкторского отдела обкома партии, разъездным инструктором областного Истпарта. С последнего места работы Николаева уволили и исключили из партии за отказ подчиниться решению о мобилизации «на транспорт» для работы в каком-либо из политотделов железной дороги. И в последние 3-4 месяца он являлся безработным.

Соседка по дому так описывает супругов Николаевых: «Небольшого роста, тщедушный, но очень большая круглая голова. У него кривые ноги. Он одевался скорее как рабочий, но вел себя дико надменно. Жена выше его. Ходила всегда в мужской шапке, скромная. С нами они не дружили, а дружили с немцами из 74-й квартиры».

Сразу после покушения допросить самого Николаева работники УНКВД не могли. После имитации попытки самоубийства он симулировал состояние «истерического припадка». Поэтому в 19 часов его доставили во 2-ю ленинградскую психиатрическую больницу, где ему сделали «две ванны с последующим душем и переодеванием. Замечалась все время театральность его поведения ». Врачи сделали вывод о «кратковременном истерическом реактивном состоянии... судороги (впоследствии симуляция)».

К допросу Николаева начальник УНКВД Медведь, замначальника Фомин, начальник ЭКО (ЭКО – борьба с диверсиями и вредительством) Молочников и замначальника секретно-политического отдела (СПО) Стромин приступили только около одиннадцати часов вечера.

Николаев заявил, что «мысль об убийстве Кирова у меня возникла в начале ноября 1934 года». Причинами покушения он называл личные мотивы: ревность, партийные неприятности, отсутствие работы, необходимость быть на иждивении жены.

Допрашиваемый заявил: «План совершения покушения – никто мне не помогал в его составлении... Я рассматривал покушение как политический акт. Чтобы партия обратила внимание на бездумно бюрократическое отношение к живому человеку... Я сделал это под влиянием психического расстройства (курсив мой. – К. Р.) и сугубого отпечатка на мне событий в институте [исключение из партии]...»

Человек, представлявший собой тип полуобразованного обывателя, Николаев считал себя "интеллигентной" личностью, способной на поступок, но он не рвался к смерти. И его действия отнюдь не наивны, как это может показаться на первый взгляд.

Наоборот, в них прослеживается обдуманная логика поведения: после убийства он симулировал попытку самоубийства, затем потерю сознания и истерический припадок. Он сразу отмел наличие соучастников, но, назвав покушение политическим актом, представил его как месть одиночки «под влиянием психического расстройства» Он рассчитывал изобразить свое преступление как спонтанный поступок психически больного; это позволяло рассчитывать на то, что ему сохранят жизнь.

Николаев врал, что убийство он замыслил в начале ноября. При изучении бумаг, найденных у него, оказалось, что уже 14 октября он написал записку: «Дорогой жене и братьям по рабочему классу! Я умираю по политическим убеждениям, на основе исторической действительности. Поскольку нет свободы агитации, свободы печати, свободы выбора в жизни, и я должен умереть».

Конечно, это был театральный жест человека с недалеким умом, но Николаев не собирался умирать как самоубийца. Через день после появления этой записки его задержали на улице Красных Зорь, у дома, где жил Киров. Однако после проверки документов на следующий день, 16 октября, по распоряжению начальника отдела А.А. Губина Николаева отпустили! Обратим еще раз внимание на эту фамилию.

Сталин прибыл в Ленинград особым поездом утром I декабря в сопровождении Ворошилова, Молотова, Ягоды и работников НКВД. Убийство Кирова стало для него ошеломляющей вестью, сломавшей манеру привычной сдержанности. Он не смог сдержать гнев и нанес пощечину подошедшему Медведю: «Не уберегли Кирова». Правда он сразу взял под контроль свои эмоции и, присутствуя на допросе Николаева, старался внешне не проявлять обуревавших его чувств.

Уже в конце жизни Молотов вспоминал: «Говорили с убийцей Кирова Николаевым. Замухрышистого вида, исключен из партии. Сказал, что убил сознательно, на идеологическом основе... Я думаю, он чем-то, видимо, был обозлен, исключен из партии, обиженный такой. И его использовали зиновьевцы, но, вероятно, он не настоящий зиновьевец и не настоящий троцкист».

Одновременно Сталин потребовал доставить арестованного сразу после убийства Кирова комиссара Борисова. Однако этот допрос не состоялся – ему сообщили, что по пути в Смольный произошла автомобильная катастрофа, в которой тот погиб. Смерть работника оперативного отдела произошла при странных обстоятельствах: грузовик, на котором его везли на допрос, врезался в стену. Никто из сопровождавших Борисова охранников не пострадал, но арестованный погиб на месте аварии.

Сталин вернулся в Москву 3 декабря, а следствие, теперь перешедшее в руки сотрудников Ягоды, выясняло новые факты. Заместитель народного комиссара внутренних дел Яков Агранов (Янкель Соренсон) 5 декабря по прямому проводу передал из Ленинграда в Москву:

«Совершенно секретно... ЦК ВКП(б) – тов. Сталину, Наркому внутренних дел – тов. Ягода. Сообщаю о дальнейшем ходе следствия по делу Николаева Л. В.

1. Сейчас в военно-медицинской академии проводится судебно-медицинское вскрытие трупа Борисова. Вскрытие производят профессор Надеждинский – судебный медик в медицинской академии, профессор Добротворский – хирурги медицинской академии, доктор Ижевский — областной судебно-медицинский эксперт, доктор Розанов – судебно-медицинский эксперт.

Вскрытие производится в присутствии работника Наркомвнудела СССР Агаса. О результатах сообщу дополнительно.

По материалам личного дела – Борисов, рожд. 1882 года, канд. в члены ВКП(б) с 1930 года, в органы ОГПУ вступил в 1924 году, до этого служил сторожем в разных учреждениях. Происходит из крестьян. В настоящее время мною производится допрос ряда работников управления Наркомвнудела по Ленинградской области, непосредственно отвечающих за охрану тов. Кирова.

2. Агентурным путем, со слов Николаева Леонида, выяснено, что его лучшими друзьями были троцкист Котолынов Иван Иванович и Шатский Николай Николаевич, от которых (он) многому научился. Николаев говорит, что эти лица враждебно настроены к тов. Сталину.

Котолынов известен Наркомвнуделу как бывший активный троцкист-подпольщик. Он в свое время был исключен из партии, а затем восстановлен. Шатский бывший анархист, был исключен в 1927 году из рядов ВКП(б) за контрреволюционную троцкистскую деятельность. В партии не восстановлен. Мною дано распоряжение об аресте Шатского и об установлении местопребывания и аресте Котолынова.

В записной книжке Леонида Николаева обнаружен адрес Глебова-Путиловского. Установлено, что Глебов-Путиловский в 1923 году был связан с контрреволюционной группой «Рабочая Правда». Приняты меры к выяснению характера связи между Николаевым и Глебовым-Путиловским.

В настоящее время Глебов-Путиловский – директор антирелигиозного музея.

3. Леонид Николаев дал показание об обстановке, при которой он совершил убийство тов. Кирова. Протокол допроса сегодня вышлю».

Далее излагались показания жены Николаева. В сведениях о ее родственниках сообщалось: «6. Приступил к расследованию обстоятельств освобождения Управлением НКВД в Ленинграде Леонида Николаева из-под стражи 16 октября с.г. после его задержания во время слежки за тов. Кировым».

В тот же день 5 декабря в Москву Сталину и в копии Ягоде поступил новый доклад Агранова: «1. По показанию Николаева Леонида троцкисты Шатский, Бардин и Котолынов были настроены террористически.

...Далее Николаев на вопрос, был ли привлечен Котолынов к подготовке террористического акта над тов. Кировым, показал: «Я не привлекал Котолынова, так как хотел быть единственным исполнителем террористического акта над Кировым; во-вторых, Котолынов, как я считал, не согласится на убийство Кирова, а потребует взять повыше, т. е. совершить террористический акт над тов. Сталиным, на что я бы не согласился...»

2. У арестованного Котолынова при обыске обнаружен револьвер «браунинг», который хранил без разрешения.

...9. Комиссия судебно-медицинской экспертизы... в своем заключении о причинах смерти Борисова установила, что «смерть Борисова является несчастным случаем в связи с автомобильной катастрофой. Допросы о смерти Борисова продолжаются усиленными темпами. О ходе следствия сообщу дополнительно».

Следствие разрабатывало сразу несколько версий. В этой же шифровке Агранов информировал об аресте ряда лиц из «бывших»: Одаховского, «в прошлом работавшего на польской концессии «Ян Серковский», Коренева, как лица, обещавшего «помочь бывшему полковнику Каменскому в нелегальном переходе границы», и др.

Видимо, это сообщение послужило основанием для заявления главы правительства Молотова на похоронах Кирова 6 декабря о том, что в убийстве повинны «враги рабочего класса, его белогвардейские подонки, его агенты из-за границы».

Убийство Кирова вызвало острый резонанс. Скорбь была всенародной; на прощание с Кировым шли тысячи людей. 5 декабря доступ публике в траурный зал закрыли в 10 часов. Сталин в сопровождении членов Политбюро подошел к изголовью гроба и встал в почетный караул. Шипели рефлекторы, щелкали аппараты, негромко и печально звучал реквием Шопена. Это длилось несколько минут, затем музыка смолкла, погасли прожектора, наступила тяжелая гнетущая тишина.

«На ступеньки гроба, – записала в своем дневнике 5 декабря 1934 года Мария Сванидзе, – поднимается Иосиф, лицо его скорбно, он наклоняется и целует лоб мертвого Сергея Мироновича. Картина раздирает душу, зная, как они были близки, и весь зал рыдает, я слышу сквозь собственные всхлипывания всхлипывания мужчин... Вожди ушли. Гроб завинчивают крышкой, выносят венки, и все наготове двинуться за гробом.

...9-го вечером пошли в Кремль... И[осиф] был, как всегда, мил. Он осунулся, побледнел, в глазах его скрытое страдание. Он улыбается, смеется, шутит, но все равно у меня ныло сердце смотреть на него. Он очень страдает. Павлуша Аллил[уев] был у него за городом в первые дни после смерти Кирова и они сидели вдвоем с Иос[ифом] в столовой. Иосиф подпер голову рукой (никогда я его не видела в такой позе) и сказал: «Осиротел я совсем»...

Иосиф говорил Павлуше, что Киров ухаживал за ним, как за малым ребенком. Конечно, после Надиной трагической смерти это был самый близкий человек, который сумел подойти к И(осифу) сердечно, просто и дать ему недостающее тепло и уют. ...После двух тяжелых потерь (имеется в виду и смерть жены Сталина. – К. Р.) И[осиф] очень изменился. Стал мягче, добрее, человечней».

Следствие по делу об убийстве Кирова вела группа ГУГБ НКВД СССР в составе Я.С. Агранова – начальника экономического отдела, Л.Г. Миронова – помощника начальника ЭКО, A.M. Дмитриева и замначальника СПО Г.С. Люшкова.

Арест инженера Ленинградского электротехнического института Шатского и бывшего члена ЦК ВЛКСМ, студента индустриального института Котолынова вывел расследование на новый уровень. Они называли своих знакомых по Ленинградскому губкому и Северо-Западному бюро ЦК ВКП(б), которыми долгие годы руководил Зиновьев.

Постепенно в кабинетах следователей оказались и другие «комсомольцы». В их числе были: секретарь Выборгского районного Совета Румянцев, председатель жилищно-арендного кооператива Левин, директор авторемонтного завода Сосицкий, заместитель заведующего орготделом Ленинградского Совета Мясников, помощник директора по снабжению завода «Красный путиловец» Толмазов. Их была чертова дюжина – тринадцать человек.

Начальника Ленинградского управления НКВД Ф.Д. Медведя Ягода отстранил от должности после гибели Борисова. Теперь следствие вели люди Ягоды. И среди прозвучавших в его ходе имен оказалась фамилия помощника управляющего научно-техническим издательством А. Гертика, проживавшего в это время в Москве. Его арестовали 8 декабря.

Через два дня он назвал «близких товарищей»: И.П. Бакаева – управляющего Главэнергосети (бывшего председателя Петроградской губернской комиссии РКП(б) и активного участника «новой оппозиции») и Г.Е. Евдокимова _ бывшего заместителя Зиновьева в Петросовете. В 1925 году Евдокимов был первым секретарем Ленинградского губкома, в 26-м году секретарем ЦК ВКП(б) и членом Оргбюро. Позже мы вернемся к этим фамилиям.

При обысках у большинства арестованных было обнаружено оружие, групповые письма вождей оппозиции в адрес съездов партии, тексты «платформы» группы Рютина, а у арестованного в середине декабря К.Н. Емельянова обнаружили архив «ленинградской оппозиции».

И все-таки как случилось, что задержанный 15 октября охраной Кирова Николаев был отпущен без каких-либо последствий? Хотя при обыске у него был обнаружен револьвер, а в портфеле был сделан вырез, позволявший выхватить оружие, не открывая застежку. Кроме того, в портфеле находился чертеж с маршрутами прогулок Кирова.

Работник охраны А. Рыбин, прибывший вместе с Ягодой на следующий день после убийства, позже рассказывал: «Среди сотрудников охраны не смолкали разговоры об этом убийстве. Все кляли Николаева. Но спрашивается: кто же вложил ему в руки револьвер? Неслыханное дело: вооруженного убийцу дважды задерживали у подъезда Смольного и во дворе Московского вокзала. Но он тут же освобождался Запорожцем!

В роковой день Николаев целый час болтался на запретном для себя этаже и сидя на подоконнике, поджидал Кирова. В коридоре не оказалось никого из охраны, обязанной дежурить у кабинета Кирова и его заместителей. К тому же буквально пропал сотрудник, который должен был находиться в коридоре совершенно независимо от того, в Смольном Киров или нет... Получается: личная охрана Кирова не так заботилась о его безопасности, как следила, чтобы он не ускользнул от убийцы. Любого».

Между тем в архивах сохранились протоколы, проливающие свет на эти кажущиеся невероятными факты. Они не публиковались более пятидесяти лет, и ответ на вопрос: почему? – дает само содержание этих документов. Оно не вписывается в антисталинские мифы.

Допрашивающие бывшего начальника НКВД Ягоду 19 мая 1937 года – заместитель народного комиссара внутренних дел СССР Курский и начальник 4-го отдела ГУГБ Коган снова рассмотрели обстоятельства покушения на Кирова.

Спустя два с половиной года после выстрелов в Смольном Ягоде был задан вопрос: «Вы все время твердите на допросах, что вы, как отвечающий за охрану членов правительства, были против террористических актов над членами ЦК. Как же вы пошли на то, что допустили террористический акт против Кирова?

Ягода: Киров был в Ленинграде, и теракт над ним должен был быть совершен там же. Я предполагал, что если им даже и удастся убить Кирова, то отвечать будет Медведь. А от Медведя я не прочь был избавиться. Он враждовал со мной. ...Известно было также, что я собираюсь его снять, и это, как я думал, будет служить лишним аргументом в пользу моей невиновности и вины Медведя в плохой постановке охраны.

Вопрос: Поэтому, значит, вы приняли предложение центра заговора, которое передал вам Енукидзе: «Не чинить препятствий по теракту над Кировым в Ленинграде»?

Ягода: Да.

Вопрос: И обещали это сделать?

Ягода: Да. Я вынужден был это сделать.

Вопрос: Что вы конкретно сделали?

Ягода: Я вызвал в Ленинград Запорожца (зам. ПП), сообщил ему о возможности покушения на Кирова и предложил ему не препятствовать этому.

Вопрос: Вы предложили это Запорожцу? Почему ему? Какое он имел отношение к заговору?

Ягода: Я упустил из виду, когда называл своих соучастников, назвать в их числе и Запорожца. Завербовал я его в заговор в конце 1933 года, в один из его приездов из Ленинграда в Москву. До этого мне было известно, что Запорожец, будучи за границей, был завербован немецкой разведкой. Об этом он мне сам сказал перед своим назначением в Ленинград в 1931 году. Он говорил, что несмотря на то, что после его вербовки прошло уже много лет, с ним никто еще не связывался, и он никакой работы для них не ведет.

...Вопрос: Так что вы говорили Запорожцу в связи с решением центра заговора о террористическом акте над Кировым?

Ягода: Я уже говорил, что вызвал его из Ленинграда, сообщил ему о предстоявшем покушении на Кирова и предложил ему, в случае если прорвутся где-нибудь в агентурных материалах данные о подготовке теракта, не давать ходу этим материалам и сообщать мне. В подробности я его не посвящал. Запорожец мои указания принял к исполнению.

Вопрос: Но известно, что убийца Кирова Николаев за некоторое время до совершения террористического акта над тов. Кировым был задержан в Ленинграде. При нем были оружие и документы, изобличающие его как террориста, и несмотря на это он был выпущен.

Ягода: Об этом мне сообщил Запорожец спустя некоторое время после освобождения Николаева.

Вопрос: Что он вам сообщил?

Ягода: Запорожец был в Москве, зашел ко мне и рассказал, что сотрудниками Оперода в Ленинграде был задержан некий Николаев, который вел наблюдение за машиной Кирова. Он был доставлен в ПП, и у него после обыска у Губина были обнаружены материалы, свидетельствующие о его террористических намерениях. Об этом доложил ему Губин, и Запорожец освободил Николаева».

Таким образом, в деле убийства Кирова снова всплывает фамилия Губина – доверенного человека заместителя начальника Ленинградского управления НКВД Запорожца. Однако когда следователи попытались уличить Ягоду в том, что он принял меры, «чтобы максимально ослабить физическую охрану тов. Кирова и тем самым облегчить доступ убийце», подследственный возразил.

«Ягода: Я это не признаю. Никаких указаний об ослаблении физической охраны тов. Кирова я не давал. Может быть, это дал Запорожец по собственной инициативе, но мне он об этом не говорил».

Следователи конкретизировали свое обвинение: «Мы говорим об убийстве сотрудника Оперода Борисова, охранявшего Кирова».

«Ягода: Этого я тоже признать не могу. Я лично никаких указаний об устранении Борисова не давал. Если здесь имело место убийство, а не несчастный случай, то это дело рук Губина, но я этого не знаю.

Вопрос: Вы говорите неправду. Вы будете уличены во лжи показаниями Запорожца и Губина...»

Естественно, подследственный не горел желанием взять все на себя. Хотя на его вину указывали не только Запорожец и Губин. Вместе с тем Ягода сразу признал, что после убийства Кирова он сделал все возможное, чтобы «потушить» расследование, ограничившись арестами только в Ленинграде. Он пояснял, что осуществить это в полной мере ему не удалось. Его намерениям помешал контроль со стороны ЦК и участие в следствии Ежова.

«Как известно, – отмечал Ягода, – были арестованы Зиновьев, Каменев, Бакаев и др. в Москве. Неудачной также оказалась попытка выгородить Запорожца от привлечения к ответственности по делу ленинградских чекистов, вмешался Ежов – и Запорожец был арестован».

Признания Ягоды дополняются показаниями его секретаря Буланова, прозвучавшими на процессе в 1938 году. Он свидетельствовал, что его шеф знал о готовящемся покушении. «В Ленинграде, – рассказывал Буланов, – у него был верный человек, посвященный во все, – заместитель начальника НКВД по Ленинградской области Запорожец, и тот организовал дело так, что убийство Николаевым Кирова было облегчено...

Я помню, что Ягода мельком рассказывал, ругая между прочим Запорожца за его не слишком большую распорядительность: был случай чуть ли не провала, когда по ошибке охрана за несколько дней до убийства Кирова задержала Николаева, и то, что у него в портфеле были найдены записная книжка и револьвер, но Запорожец освободил его.

Ягода далее рассказывал мне, что сотрудник Ленинградского управления НКВД Борисов [охранник Кирова] был причастен к убийству Кирова. Когда члены правительства (Сталин и сопровождавшие его. – К. Р.) приехали в Ленинград и вызвали в Смольный этого Борисова, чтобы допросить его как свидетеля убийства Кирова, Запорожец, будучи встревожен этим и опасаясь, что Борисов выдаст тех, кто стоял за спиной Николаева, решил Борисова убить. По указанию Ягоды Запорожец устроил так, что машина, которая везла Борисова в Смольный, потерпела аварию. Борисов был при этой аварии убит, и таким образом избавились от опасного свидетеля».

Конечно, вероятность разоблачения Ягоды существовала уже при расследовании обстоятельств убийства Кирова. В частности, его беспокоило то, что в 1933-1934 годах СПО УНКВД Ленинградской области вскрыл и ликвидировал довольно серьезную троцкистско-зиновьевскую организацию.

Но поскольку в присланных из Ленинграда Ягоде и Молчанову материалах следствия имелись сведения о наличии руководящего центра в Москве, то они «никаких мероприятий по этим материалам не приняли – положили под сукно».

Бывший нарком пояснял на следствии: его тревожило то, что «обвиняемые по делу ленинградских чекистов могли на допросах, в порядке оправдания своего, поднять этот вопрос». Он обсудил эту проблему с Молчановым, и сообщники «условились, чтобы эти данные вообще в следствии не фигурировали».

Очередной допрос Ягоды в 1937 году состоялся лишь через неделю. 26 мая его допрашивал начальник 4-го отдела ГУГБ, капитан государственной безопасности Коган в присутствии оперуполномоченного этого же отдела Лернера.

Прерванный допрос начался с вопроса: «Вы показали, что после убийства тов. Кирова у вас были намерения следствие по этому делу «потушить». Этому помешали обстоятельства, от вас не зависящие. Но нас интересует, как вы намерены были это свернуть или, как вы говорите, «потушить»?

Ягода: Никакого готового плана действий у меня не было. Уже по ходу следствия, когда определилось и стало ясным, что убийство Кирова – дело рук троцкистско-зиновьевской организации, я жалел, что сам не остался в Ленинграде руководить следствием по делу. Совершенно ясно, что если бы я остался в Ленинграде, то убийство Кирова было бы изображено как угодно, но до действительных виновников, троцкистов и зиновьевцев, не добрались бы.

Конечно, все это очень условно и предположительно, руководил следствием не я, в Ленинграде, как вы знаете, сидел Ежов, и в большей или меньшей мере действительное положение вещей вырвалось наружу. Зато я компенсировал себя в Москве тем, что свернул и направил по ложному следу следствие по делу бывших ленинградских чекистов

Вопрос: Как вы это сделали? Что именно было скрыто по делу б[ывших] ленинградских чекистов?

Ягода: Во-первых, к ответственности мною вначале не был привлечен участник заговора Запорожец. В списках отстраненных от работы в НКВД и отданных под суд ленинградских чекистов (список был опубликован в газете) фамилии Запорожца не было. Он был привлечен значительно позже по распоряжению ЦК.

Во-вторых, до начала следствия по делу я вызвал к себе Прокофьева и Молчанова и предложил им лично руководить следствием. Я поставил перед ними две задачи:

1. Чтобы в материалах не было ничего компрометирующего центральный аппарат НКВД и его работников (в первую очередь меня самого).

2. Свести дело к простой халатности и выгородить тем самым Запорожца и Губина, знавших о готовящемся убийстве Кирова.

Мои указания были целиком выполнены.

Я должен здесь заявить, что в этом деле принимал участие и Миронов. Действовал он не по прямым моим указаниям, а по своей доброй воле, он активно выгораживал меня во всех допросах, в которых принимал участие.

Если вы просмотрите следствие по делу Медведя, то вам, несомненно, бросится в глаза, что почти все протоколы его допросов составлены таким образом, что я, Ягода, якобы неоднократно предупреждал о необходимости усилить физическую охрану Кирова, а Медведь этого не выполнял. В итоге получилось, что я ни в чем не виноват, а виноваты Медведь и его аппарат.

Допрашивали Медведя, насколько я помню, Миронов с Прокопьевым или Миронов с Молчановым.

...Была и другая опасность. Она состояла в том, что кто-нибудь из арестованных ленинградских оперодовцев (Губин или другие) могли на допросах выболтать, что Николаев, убийца Кирова, при первом своем задержании (до убийства) был обыскан и у него были обнаружены материалы, свидетельствующие о его террористических намерениях, и оружие. Но Молчанов был прав, когда утверждал, что этого никто из них не скажет, хотя бы из чувства самосохранения.

Вопрос: Значит, Молчанов знал, что убийца тов. Кирова Николаев был освобожден в ленинградском Опероде после того, как было установлено, что он является террористом?

Ягода: Да, знал. Молчанову и Прокофьеву я сообщил обо всех обстоятельствах, связанных с убийством Кирова, после своего приезда из Ленинграда в первых числах декабря 1934 года.

Вопрос: Что вы им сообщили?

Ягода: Я сказал им, что Киров убит по решению центра троцкистско-зиновьевского блока, что я был об этом предупрежден заранее, что я предложил Запорожцу не чинить этому препятствий, и рассказал им о случае освобождения Запорожцем задержанного в Ленинграде Николаева.

Обо всем этом я вынужден был предупредить Молчанова и Прокофьева потому, что они руководили следствием по делу б.[ывших] ленинградских чекистов и должны были знать обстоятельства дела, чтобы не допускать прорыва этих данных в допросах».

Повторим, что эти признания были сделаны Ягодой спустя два с половиной года после убийства Кирова. Но зимой 1934 года, когда выстрелы в Смольном всколыхнули всю страну, то, что к следствию подключился заместитель председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Н.И. Ежов, вовсе не означало, что Сталин «перестал доверять Ягоде», как это утверждают историки. При всей значимости трагедии в функции наркома не входила персональная обязанность проведения следствия.

Впрочем, Ежов тоже не мог существенно повлиять на его ход. По правильному ли пути пошло следствие в 1934 году или нет, но окончательные результаты от Ежова совершенно не зависели. В расследовании этого громкого дела он был лишь «свадебным генералом», представлявшим партийный контроль.

Поразительно другое. Рассуждая полстолетия об обстоятельствах убийства Кирова, историки избегали публикации документов. Более того, они никогда не называли фамилий следователей, готовивших судебные процессы! Между тем эти сведения не только важны принципиально, они позволяют взглянуть на события прошлого с совершенно иных позиций.

Дело в том, что расследование убийства было поручено и 1-му заместителю Ягоды Агранову. Прибывший в Ленинград 2 декабря вместе с Ягодой Агранов был назначен временным начальником Ленинградского управления НКВД и возглавил руководство следствием по делу об убийстве.

Яков Саулович Агранов – настоящие имя и фамилия Янкель Шмаевич Соренсон – был популярным человеком в столице. Правда, лишь в определенных кругах. Особенность его респектабельности заключалась в том, что у него были весьма тесные и теплые связи с интеллигенцией. Он активно участвовал в жизни творческой элиты Москвы и широко использовал свои доверительные знакомства в интеллектуальных кругах для получения осведомительной информации.

Эти связи носили ярко выраженный специфический характер. Будучи ближайшим помощником Ягоды, Агранов близко общался с членами РАППа и ЛЕФа и находился в дружеских отношениях с А.Л. Авербахом, Б.А. Пильняком, Бриками и О.Э. Мандельштамом. Существует версия, что именно Агранов организовал «самоубийство Маяковского».

Но с точки зрения лояльности партии его послужной список казался безупречным. Янкель Соренсон, как и многие его коллеги, был ветеран, начавший работу в ВЧК еще в мае 1919 года особоуполномоченным Особого отдела. Именно он руководил расследованием обстоятельств Кронштадтского восстания и мятежа Антонова, готовил процессы правых эсеров, Промпартии и Трудовой крестьянской партии.

С 1922 по 1923 год, как начальник Особого бюро по делам административной высылки, Агранов составлял списки подлежащей выдворению из РСФСР антисоветской интеллигенции, в число которой попали Бердяев, Лосский, Осоргин и многие другие мыслители, оплакиваемые «демократической» и недемократической интеллигенцией.

Кроме Агранова-Соренсона, в следственную группу входили: начальник экономического управления НКВД Лев Миронов (настоящая фамилия Каган) и заместитель начальника Секретно-политического отдела НКВД Генрих Самойлович Люшков.

Таким образом, в расстановке главных фигур при ведении следствия не было ничего необычного. Противоестественность в том, что, не называя фамилий, советская историография с 60-х годов стала безымянно причислять этих следователей к жертвам «сталинских репрессий».

Но как бы ни велось следствие, его результаты не зависели и от Сталина. Вся инициатива целиком находились в руках московских энкавэдэшников, и то, что линия зиновьевцев стала проступать все более отчетливо, объяснялось кругом общения Николаева. Арестованные по делу «комсомольцы» Шатский, Котолынов, Румянцев, Звездов, Антонов, Соколов и другие не скрывали своих знакомств. Среди названных оказался проживавший в это время в Москве помощник управляющего Объединенного научно-технического издательства А. Гертик. Его арестовали 8 декабря.

Через два дня он назвал «близких товарищей»: И.П. Бакаева – управляющего Главэнергосети (бывшего председателя Петроградской губернской комиссии РКП(б) активного участника «новой оппозиции»), и Евдокимова – бывшего заместителя Зиновьева в Петросовете. В 1925 году Евдокимов был первым секретарем Ленинградского губкома, в 26-м году секретарем ЦК ВКП(б) и членом Оргбюро. Позже мы вернемся к этим фамилиям.

Историк Ю. Жуков отмечает, «что практически у большинства арестованных при обыске находили оружие. Один, два, а то и три-четыре револьвера». У всех оказалась оппозиционная литература. «Платформа» группы Рютина, заявления, письма вождей оппозиции, а в середине декабря у К.Н. Емельянова нашли архив «ленинградской» оппозиции.

И лишь 14 декабря в протоколах показаний допрашиваемых появились фамилии восстановленных в очередной раз в партии – год назад в декабре – Зиновьева, Каменева и бывшего редактора «Ленинградской правды», активного участника новой оппозиции Сафарова. 16 декабря во двор дома в Карманицком переулке в Москве, где жили Зиновьев и Каменев, въехали машины НКВД.

Казалось бы, что теперь, когда следствие вышло на организаторов убийства Кирова, должно было наступить разоблачение всего заговора оппозиции. Но этого не произошло. И хотя в «Правде» появилась маленькая заметка, говорившая: «Гнусные, коварные агенты классового врага, подлые подонки бывшей зиновьевской антипартийной группы вырвали из наших рядов тов. Кирова», – прямую причастность Зиновьева и Каменева к убийству следствие не установило.

Поэтому арестованных не привлекли к процессу «ленинградского центра» над Николаевым и тринадцатью бывшими руководящими работниками ленинградского комсомола, уличенными в принадлежности к оппозиционным кругам.

Между тем общественное мнение уже было достаточно возбуждено ленинградской трагедией. Спустя три недели после покушения в Смольном 22 декабря газеты опубликовали сообщение «В народном комиссариате внутренних дел». В нем отмечалось, что предварительное расследование закончено и дело передано в Военную коллегию Верховного суда.

«Установлено, – говорилось в сообщении, – что убийство Кирова было совершено Николаевым по поручению террористического подпольного «Ленинградского центра»... Мотивами убийства тов. Кирова являлось стремление добиться таким путем изменения нынешней политики в духе так называемой зиновьевско-троцкистской платформы».

На выездной сессии Верховного суда по делу об убийстве Кирова, состоявшейся 28-29 декабря в Ленинграде, председательствовал В. Ульрих. Заседание, начавшееся в 14 часов 20 минут 28 декабря, продолжалось до 5.45 следующего дня.

29 декабря 1934 года заместитель наркома внутренних дел Агранов передал по телефону: «Совершенно секретно... Москва, НКВД, тов. Ягода. Спецсообщение № 6 о судебном процессе по делу Николаева Л., Котолынова и др. После перерыва суд приступил к заслушиванию последних слов обвиняемых. Даем краткое изложение последних слов обвиняемых.

Николаев указал, что в течение 28 дней, прошедших с момента совершения им преступления, он сделал все, чтобы скрыть от следствия всю правду о контрреволюционной организации, боровшейся против партии и советской власти, санкционировавшей террористический акт, совершенный им над тов. Кировым.

Далее он сказал, что вся его контрреволюционная активность являлась следствием воздействия на него со стороны «вождей» зиновьевской оппозиции, в том числе Котолынова. Они имели на него большое влияние, питали его всякими оппозиционными материалами и натравливали против партийного руководства.

На террор он пошел потому, что бывшая зиновьевская оппозиция еще раз решила испробовать свои силы в новой схватке против партии: они решили использовать все трудности, переживаемые страной в результате роста, чтобы создать из этих трудностей материал, на основе которого они могли бы мобилизовать силы внутри партии для борьбы за возвращение к партийному руководству Зиновьева и Каменева.

Николаев еще раз подтвердил, что имел прямую директиву от Котолынова пойти на террористический акт над тов. Кировым, так как организация добивалась насильственного устранения Сталина, Кирова и других руководителей партии. В конце своего слова он заявил, что сказал суду всю правду и просил пощады».

На процессе все подсудимые подтвердили свое активное участие «в оппозиции и контрреволюционной организации». Котолынов и Левин признали себя ее руководителями, а Мясников в качестве «члена центра». Однако вдохновителями своей антиправительственной деятельности подсудимые называли Зиновьева и Каменева.

Агранов доносил Ягоде: «Анализируя, как он скатился в лагерь контрреволюции, Котолынов говорит, что еще 7 ноября 1927 года было первым шагом на пути контрреволюции, что после XV съезда ВКП(б) зиновьевцы вошли в партию с двурушническими целями, не разоружаясь, а обманывая партию. «От зиновьевщины, – говорит Котолынов, – мы приобрели ненависть к руководству партии, мы собирались и критиковали партию, вождей, мы были отравлены ядом зиновьевщины. Круговая порука не давала нам взорвать контрреволюционное гнездо зиновьевщины».

Гневные слова в адрес своих вдохновителей бросали все. Мясников сказал: «На скамью подсудимых должны сесть Зиновьев и Каменев, которые воспитали их, зиновьевцев, в духе ненависти к партийному руководству».

Румянцев, признавший, «что до последних дней состоял в контрреволюционной организации... Заявил, что очутился в лагере врагов, так как свято верил Зиновьеву, Евдокимову и Залуцкому, что из этой веры происходили его преступления». Обвиняя в своем падении духовных «вождей» оппозиции, все подсудимые просили о помиловании.

Выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР объявила приговор утром в 5 часов 45 минут. За организацию и убийство Кирова все 14 обвиняемых были приговорены к смертной казни. Почти все выслушали приговор подавленно, но спокойно. Николаев воскликнул: «Жестоко » и слегка стукнулся головой о барьер скамьи подсудимых.

Приговор был приведен в исполнение через час после его оглашения. При расстреле среди присутствующих находились руководитель следственной группы Агранов и заместитель Генерального прокурора А.Я. Вышинский. Однако пули расстрельных выстрелов не расставили точки в деле убийства ленинградского секретаря.

Между тем в следовательских кабинетах продолжались допросы Зиновьева и Каменева. Оба упорно отрицали свою организационную роль в убийстве Кирова, и следствие уже не настаивало на их прямой причастности к случившемуся. Сценарист Радзинский пишет: «В Архиве президента находится первый вариант обвинительного заключения. Он составлен 13 января. В нем указывается: «Зиновьев и Каменев виновными себя не признали».

Казалось бы, что арестованные могли чувствовать себя удачливыми, успешно избежавшими опасности. И вдруг все переменилось. Неожиданно в тот же день Зиновьев написал «Заявление следствию»:

«Сроки следствия приближаются к концу... и я хочу разоружиться полностью. Я много раз после XV и особенно XVI съезда говорил себе: довольно! Доказано, что во всем прав ЦК и тов. Сталин... но при новых поворотных трудностях начинались новые колебания. Яркий пример этого – 1932 год, события которого я подробно описал в своих показаниях... Субъективно я не хотел вредить партии и рабочему классу. По сути же я становился рупором тех сил, которые хотели сорвать социализм в СССР».

Объективно он признавал себя врагом и заявлял о готовности к саморазоблачению:

«Я был искренен в своей речи на XVII съезде... Но на деле во мне продолжали жить две души... Я утверждал на следствии, что с 1929 года у нас в Москве центра бывших зиновьевцев не было. И самому мне думалось: какой же это центр – просто Зиновьев плюс Каменев... плюс еще два-три человека...

На самом деле это был центр, так как на этих несколько человек смотрели остатки бывших зиновьевцев... бывшие мои единомышленники... голосовали всегда за линию партии... а промеж себя преступно продолжали говорить враждебно к партии и государству.

Но факты – упрямая вещь. И узнав из обвинительного акта против «Ленинградского центра» все факты... я должен был признать морально-политическую ответственность бывшей ленинградской оппозиции и мною лично за совершенные преступления...

Я полон раскаяния, самого горячего раскаяния. Я готов сделать все, чтобы помочь следствию... Я называю и назову всех лиц, о которых помню как о бывших участниках антипартийной борьбы... и буду это делать до конца, памятуя, что это мой долг».

На следующий день (14 января) «неожиданно» признался и Каменев, который тоже до этого все отрицал. Он писал: «Руководящий центр зиновьевцев существовал и действовал по 1932 год включительно».

Приведя эти цитаты, Радзинский пишет: «Произошло нечто кардинальное, что заставило бывших вождей капитулировать». Действительно, что вынудило Зиновьева и Каменева признать, что они ответственны «морально и политически за убийство Кирова» – и готовы выдать своих сторонников?

Однако причины, по которым «лидеры» начали «стучать» на своих приверженцев, нетрудно понять. Сделать это их заставил страх. У них сдали нервы. После расстрела подсудимых по делу «ленинградского центра» и ознакомления с обвинительным актом суда их охватила паника, фактически расстрелянные обвинили их в инициировании преступления.

Так, выступивший на процессе последним, Мандельштам сказал: «Я подтверждаю весь фактический материал, который здесь приводился Румянцевым. В нашем падении виноваты, конечно, «вожди». Их спросят, и они ответят. Я заявляю пролетарскому суду, что нас всех надо расстрелять до единого».

Теперь Зиновьев и Каменев могли только предполагать, как сложатся события на предстоящем процессе для них самих. Они спешили купить себе жизнь. И обратим внимание на два обстоятельства. Во-первых, они ловко переводили непосредственную причастность к организации убийства Кирова в символическую «морально-политическую ответственность». Во-вторых, признавая создание руководящего центра зиновьевцев, они шулерски передергивали карты и «прятали концы в воду», сдвигая действительные даты существования центра заговора на два года назад.

В действительности, как видно из приведенных показаний Ягоды, троцкистско-зиновьевский центр в 1932 году только складывался, и решение о террористических актах его руководством было окончательно утверждено летом 1934 года. Но, видимо, отправив в мир иной группу Котолынова, такой витиеватый ход: признать очевидное и скрыть за ним действительное, был подсказан заговорщикам кем-то из следователей, участников группы Ягоды в НКВД.

Зиновьев и Каменев добились своей цели. Второй политический процесс по делу «московского центра» прошел в Ленинграде 15-16 января без особых сенсаций. На нем были представлены 19 человек. В числе обвиняемых проходили Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Бакаев, Гертик, Куклин, Сахов, Шаров.

Однако несмотря на то, что в стране не прекращались массовые митинги с требованием расстрела обвиняемых, их приговорили лишь к различным срокам наказания по политическим мотивам, не связав напрямую с убийством Кирова. Так Зиновьев получил 10, а Каменев – 5 лет заключения.

Приговор констатировал: «Судебное следствие не установило фактов, которые давали бы основание квалифицировать преступления зиновьевцев как подстрекательства к убийству С.М. Кирова». Этот вывод лег и в основу «закрытого письма ЦК ВКП(б)» от 18 января 1935 года «Уроки событий, связанных со злодейским убийством тов. Кирова»

Внешне оно было политически резким. В письме констатировалось, что «зиновьевцы ради достижения своих преступных целей скатились в болото контрреволюционного авантюризма, в болото антисоветского индивидуального террора, наконец, в болото завязывания связей с латвийским консулом в Ленинграде, агентом немецко-фашистских интервенционистов».

Но одновременно указывалось, что «московский центр» «не знал, по-видимому, о подготовлявшемся убийстве т. Кирова». Более того, ЦК обвинил руководителей центра не в терроризме, а в карьеризме!

В закрытом письме подчеркивалось: «Их объединяла одна общая беспринципная, чисто карьеристическая цель – добиться руководящего положения в партии и правительстве и получить во что бы то ни стало высокие посты».

Уже одно это опровергает бытующее в историографии мнение, будто бы Сталин «использовал факт убийства Кирова для развязывания в стране кровавого террора и расправы над своими идейными и мнимыми противниками».

Не стали кровавыми и еще два, последовавшие один за другим, процесса, связанные с убийством в Смольном. 16 января Особое совещание при НКВД СССР во главе с Ягодой рассмотрело дело «Ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы Сафарова, Залуцкого, Цейтлина и других». Подсудимые были осуждены лишь к различным срокам заключения в лагерях и ссылкам.

Еще одним звеном в этой судебной цепи стало 23 января, когда в Москве Военная коллегия Верховного суда СССР осудила 12 работников Ленинградского НКВД. Им вменялась в вину «преступная бездеятельность». Начальника отдела УНКВД по Ленинградской области Медведя и его первого заместителя Запорожца приговорили к тюремному заключению на срок 3 года. Других обвиняемых, в числе которых были отпустивший Николаева после ареста начальник Оперода Губин, замначальника Особого отдела Янишевский и начальник отделения охраны Котомкин, осудили к двум годам.

В приговоре отмечалось, что они, «располагая сведениями о готовившемся покушении на тов. С.М. Кирова, проявили не только невнимательное отношение, но и преступную халатность к основным требованиям охраны государственной безопасности, не приняв необходимых мер охраны». Завершила этот цикл процессов выездная судебная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР, состоявшаяся 9 марта в Ленинграде. На ней «за соучастие в совершении Николаевым теракта» приговорили к расстрелу жену Николаева, ее сестру и мужа ее сестры.

Конечно, руководство страны не могло оставить без последствий деятельность людей, так или иначе причастных к убийству члена Политбюро. Как и тех, кто создавал нестабильную обстановку в Ленинграде. Был принят ряд превентивных мер. И тон разговора с оппозицией изменился. Но могло ли быть иначе?

Однако появившееся в хрущевский период утверждение, что якобы после убийства Кирова в стране стали разворачиваться репрессии, вообще не подтверждается действительными событиями. Такое утверждение – заведомая ложь. Сравнение сведений о числе заключенных в пресловутом ГУЛАГе позволяет сделать неожиданный вывод: после убийства Кирова никаких массовых репрессий не началось!

Документы, о которых речь пойдет позже, свидетельствуют об обратном. Если до убийства Кирова за 1934-й, «не репрессивный», год контингент лиц (включая уголовников) в лагерях и тюрьмах пополнился до 446 435 человек, то в 1935 году он уменьшился до 339 752 человек. То есть сократился на 106 683 заключенных. Более того, в результате амнистии в 1936 году число лиц, содержавшихся в местах изоляции, уменьшилось еще на 100 125 человек.

И все-таки призывы ко всеобщему поиску врагов, к началу охоты на ведьм в это время появлялись. Летом они прозвучали с трибуны партактива Москвы: «На предприятиях у нас были случаи порчи оборудования, в столовых – отравления пищи. Все это делают контрреволюционеры, кулаки, троцкисты, зиновьевцы, шпионы и всякая другая сволочь, которая объединилась теперь под единым лозунгом ненависти к нашей партии, ненависти к победоносному пролетариату».

Историческая трагикомедия в том, что этот ярый и агрессивный клич был брошен секретарем городского комитета партии Никитой Хрущевым – будущим «обвинителем» Сталина... в репрессиях! То есть в действительности не Сталин, а сам Хрущев твердолобо бил головой в колокола, нагнетая страсти и призывая к расправе. Поэтому обратим внимание и на то, что именно на спекуляциях, связанных с убийством Кирова, Хрущев дважды в своей жизни сделал стремительный рывок в политической карьере. Первый раз – сразу после трагедии в 30-е, а затем в 60-е годы, запустив в обиход грязный и бездоказательный намек на причастность вождя к убийству Кирова.

Хрущев являлся не единственным, кто проявлял ретивость. В записке начальника Ленинградского НКВД Ваковского и начальника СПО ЛУ Лупенкина, адресованной секретарю партколлегии Богданову, указывается, что «с 1 декабря 1934 по 15 февраля 1935 г. всего было арестовано по контрреволюционному троцкистско-зиновьевскому подполью 843 человека».

Конечно, в масштабах страны такой профилактический улов потенциальных и действительных врагов выглядит мизерным. Но эта внешне демонстрируемая повышенная активность была выгодна участнику заговора правых Ягоде.

На допросе 26 мая 1937 года он так прокомментировал состоявшуюся акцию: «После суда над ленинградским террористическим центром, после осуждения Зиновьева, Каменева и других, в Ленинграде были проведены массовые операции по высылке зиновьевцев. Высылали их почти без всякого предварительного следствия. И это меня устраивало, потому что была исключена возможность провала.

Вопрос: Непонятно, почему это вас устраивало? Почему исключена была возможность провала?

Ягода: Очень просто. Если бы всех, кто из Ленинграда был выслан, пропустили через основательное следствие, могло случиться, что в каких-либо звеньях следствия данные о заговоре, о центре троцкистско-зиновьевского блока прорвались бы. По этим же соображениям я намерен был аналогичную операцию провести в Москве. Мне было ясно, что удар по троцкистско-зиновьевским кадрам в Москве неизбежен».

Чтобы упредить события, Ягода решил выслать «какую-нибудь часть рядового учета троцкистов и зиновьевцев» и из столицы. С этой целью он поручил Молчанову приготовить соответствующие списки и поднял этот вопрос перед ЦК. Однако в этом было отказано.

«Мне сказали, – показывал Ягода, – что удар надо нанести не по одиночкам из бывших троцкистов и зиновьевцев, а необходимо вскрыть нелегальные действующие, организующие центры троцкистско-зиновьевского центра. А этого я делать не хотел и не мог».

Таким образом, хотя в стране и состоялось несколько судебных процессов, привлекших внимание общественности, подлинные организаторы убийства в Смольном выявлены не были. В сети правосудия оказались прорехи. Наказание понесли в основном второстепенные фигуры. Участвовавший в заговоре нарком внутренних дел Ягода направил процесс расследования по тупиковой колее.

И хотя при желании Сталин имел прекрасный повод для того, чтобы под благовидным предлогом разделаться со всеми своими потенциальными врагами, никаких чрезвычайных, особых репрессий после убийства Кирова в стране не началось. Впрочем, они и не могли начаться. Они не могли входить в арсенал его политических шагов по вполне определенной причине.

Если Сталин хотел упрочить свою власть, мог ли он, человек трезвого и ясного ума, рассчитывать, что этого можно добиться репрессиями? Ни одна власть не может держаться долго на страхе. До такой глупости могли додуматься только недалекие люди вроде Хрущева и его апологетов.

Такой оборот событий противоречил замыслам Сталина. Как уже отмечалось выше, еще 10 марта 1934 года на совещании в его кабинете обсуждался вопрос об изменении советской Конституции. Это стало отправной точкой для подготовки коренной политической реформы. И даже убийство Кирова не смогло ей воспрепятствовать.

Наоборот, Сталин стал ускорять задуманное. 10 января 1935 года Енукидзе писал на запрос Сталина: «Основываясь на Ваших указаниях о своевременности перехода к прямым выборам органов Советской власти (от райисполкомов до ЦИК СССР), представляю на обсуждение следующую записку...»

В документе на восьми страницах излагалась суть реформы. При этом отмечалось: «Признать целесообразным и своевременным переход к выборам районных, областных и краевых исполкомов, ЦИКов союзных и автономных республик и ЦИКа Союза ССР прямым и открытым голосованием (курсив мой. – К. Р.) избирателей непосредственно на избирательных собраниях, на которых избираются члены городских и сельских советов...»

Однако вождя такой вариант реформы не удовлетворил. Уже при чтении документа, представленного ему Енукидзе, он дважды изменил слово «открытые» выборы на «тайные». Видимо, не встретив в лице Енукидзе сторонника своей идеи, 14 января он перепоручил подготовку постановления ЦИК Молотову.

Направив 25 января документ членам и кандидатам в Политбюро, он написал: «Рассылая записку Енукидзе, считаю нужным сделать следующие замечания.

По-моему, дело с Конституцией Союза ССР обстоит куда сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Во-первых, систему выборов надо менять не только в смысле уничтожения ее многостепенности. Ее надо менять еще в смысле замены открытого голосования закрытым (тайным) голосованием. Мы можем и должны пойти в этом деле до конца, не останавливаясь на полдороге...

1. Предлагаю через день-два после открытия VII съезда Советов пленум ЦК ВКП(б) и принять решение о необходимых изменениях в конституции СССР».

Проблему выборов власти Сталин переводил в конституционную плоскость демократизации всего советского общества. VII съезд Советов открылся 28 января 1935 года. Состоявшийся через три дня пленум постановил: «Принять предложение т. Сталина об изменениях в конституции СССР в направлении: а) дальнейшей демократизации избирательной системы в смысле замены не вполне равных выборов равными, многоступенчатых – прямыми, открытых – закрытыми... »

Конечный замысел намечаемой Сталиным конституционной реформы сжато был сформулирован на съезде в докладе В. Молотова. В разделе, озаглавленном «Демократизация советской избирательной системы», указывалось, что «дальнейшее развитие советской системы» завершится «выборами своего рода советских парламентов в республиках и общесоюзного советского парламента».

Аккредитованными в Москве иностранными журналистами это заявление было расценено как сенсация. В своих сообщениях они выделяли слова: «общесоюзный парламент», «советский патриотизм». При открытии первой сессии Центрального исполнительного комитета Союза СССР седьмого созыва в комиссию из 31 члена ЦИК, занявшуюся подготовкой изменений конституции, 7 февраля избрали Сталина и Жданова. С этого момента началась кропотливая многомесячная работа по подготовке текста Основного закона страны.

Да, Сталин искал поддержку в народе, но он делал это не репрессивными, а организационными мерами. Он множил число своих сторонников, давая людям возможность самим принять участие в управлении государством на всех ступенях общественной жизни. Он взял курс на демократизацию политической жизни.

К этой цели был направлен прошедший с 11 по 17 февраля 1935 года в Москве II Всесоюзный съезд колхозников-ударников, на котором был принят Примерный устав сельскохозяйственной артели. Съезд вылился в яркую всенародную демонстрацию торжества колхозного строительства. Сталин внимательно слушал делегатов, задавая вопросы: «Как к вам относятся? Помогают ли? Какое настроение?». Рядом с ним в президиуме съезда сидела звеньевая колхоза «Коминтерн» Киевской области Мария Демянченко. Выступая, она очень волновалась. Он поддержал ее поощряющей репликой. И успокоившись, она с гордостью рассказала, «как вырастила четыреста шестьдесят центнеров свёклы с гектара».

Тем временем коллективизация стала приносить реальные плоды. Это позволило Сталину в октябре 1935 года отменить хлебные карточки, закрыть специальные политотделы на машинно-тракторных станциях и расширить права крестьян по владению приусадебными участками.

Конечно, та легкость, с которой Николаеву удалось совершить убийство Кирова, не могла не насторожить Сталина. Даже если покушение на секретаря Ленинградского обкома не было заговором, после того как в нем обозначился «чекистский след», он должен был задуматься о собственной безопасности.

Адмирал И.С. Исаков рассказывал в 1962 году: «По-моему, это было вскоре после убийства Кирова. Я в то время состоял в одной из комиссий, связанных с крупным военным строительством. Заседания этой комиссии проходили регулярно каждую неделю – иногда в кабинете у Сталина, иногда в других местах. После таких заседаний бывали иногда и ужины в довольно узком кругу или смотрели кино, тоже в довольно узком кругу.

...В тот раз, о котором я хочу рассказать, ужин проходил в одной из нижних комнат: довольно узкий зал, сравнительно небольшой, заставленный со всех сторон книжными шкафами. А к этому залу из кабинета, где мы заседали, вели довольно длинные переходы с несколькими поворотами. На всех этих переходах, на каждом повороте стояли не часовые, а дежурные офицеры НКВД. Помню, после заседания пришли мы в этот зал, и, еще не садясь за стол, Сталин вдруг сказал: «Заметили, сколько их там стоит? Идешь каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если вот этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий будет стрелять в лицо».

Можно ли такое признание рассматривать как свидетельство чрезмерной подозрительности? Но даже если это допустить, то следует признать, что Сталин был человеком исключительной храбрости, ибо, предполагая такой вариант, ходил по кремлевским коридорам без страха. Несомненно, его мысль – естественная реакция нормального человека на обилие оружия в руках неизвестных людей. «Я, – продолжает Исаков, – как и все, слушал его в молчании. Тогда этот случай меня потряс».

При всем огромном самообладании Сталин имел основания для подобных предположений, но он не суетился и не афишировал угрозу собственной жизни, а она была реальной. Идея насильственного устранения Сталина уже не сводилась лишь к злобным призывам Троцкого.

Сталин понимал, что измена в НКВД могла стоить многого, и ему нужны были гарантии, что ситуация остается под его контролем. Поэтому 1 февраля 1935 года Н.И. Ежов не только был введен в секретариат ЦК, но и назначен председателем Комиссии партийного контроля вместо A.M. Кагановича. Ежову поручили курировать НКВД.

И он с должным старанием и исполнительностью взялся за доверенное дело. Со стороны Сталина это не являлось проявлением подозрительности. То была мудрая осторожность. Он принял меры, для того чтобы взять НКВД под партийный контроль ЦК. Но это иное действие, чем одержимость страхом. И как показали дальнейшие события, он не ошибся в осуществлении такого решения.

Убийство Кирова не могло не отозваться долгим, блуждающим эхом как в политической, так и в частной атмосфере страны. И как это характерно для советских интеллигентов, все обличительные антисоветские беседы ей приходилось вести на кухнях. Конечно, это плохо. Ведь «кухонный макиавеллизм» – это состояние души! Это то, что отличает человека от обезьяны! Ибо обезьяна не способна говорить. А в голову часто приходит разное, особенно если ты «служишь» в Кремле.

Историк Ю. Жуков привел потрясающую информацию о том, что до определенного периода некоторые люди в Кремле без всякого страха вели «критические» разговоры о главе государства. Так, накануне 7 ноября 1934 года (еще до убийства Кирова) темой бесед кремлевских «служащих» являлось активное обсуждение «привилегий» Сталина.

Некая «интеллигентка» Константинова говорила: «Товарищ Сталин хорошо ест, а работает мало. За него люди работают, поэтому он такой и толстый. Имеет всякую прислугу и всякие удовольствия». Умудренная своим опытом жизни, Авдеева доверительно сообщала: «Сталин убил свою жену. Он не русский, а армянин, очень злой и ни на кого не смотрит хорошим взглядом. А за ним-то все ухаживают. Один двери открывает, другой воды подает».

Третья участница «диспута» Катынская затрагивала уже экономические и моральные аспекты образа жизни вождя. Она обвиняла его в лицемерии: «Вот товарищ Сталин получает много денег, а нас обманывает, говорит, что получает двести рублей. Он сам себе хозяин, что хочет, то и делает. Может, он получает несколько тысяч, да разве узнаешь об этом? » – неудовлетворенно возмущалась она.

Поражающая глубина анализа! И эти кремлевские сплетни не заслуживали бы внимания, если бы не существенное обстоятельство. Даже не подобные, а глубоко родственные по духу и уровню сплетни «нового мышления» с началом «перестройки и гласности» стала обсуждать на страницах газет и с экрана телевидения «творческая» интеллигенция. Ее волновало все то же: «убил ли Сталин свою жену», «количество пальцев на его ногах», «кремлевские привилегии», «тигриный взгляд» вождя и не является ли он сыном путешественника Пржевальского. Но все сошлись в одном: Сталин был «сам себе хозяин», то есть – «диктатор».

Правда, в уровне обсуждения этих вопросов существовала не очень большая разница. Если в перестройку эти темы стали предметом внимания людей с дипломами и даже с учеными «званиями», то процитированные выше гневные филиппики принадлежали людям иного круга.

Их авторами являлись «служившие» в Кремле три малограмотные уборщицы, попавшие в столицу из подмосковных деревень. Причем первой было 23, а ее собеседницам по 22 года! Получается весьма комично. Вот откуда растут ноги профессорских интеллектов! Из тех тем, обсуждаемых за чашкой чая кремлевскими уборщицами тридцатых годов.

И все-таки, с современной точки зрения, с трудом укладывается даже в сознании невероятность ситуации. Возможно ли вообще такое вообразить, что попавшие только вчера из деревни в Кремль (впрочем, сам факт уже потрясающий!) уборщицы, 22-летние молодухи, девчонки, могут себе позволить не то что думать, а обсуждать вслух: много или мало работает руководитель государства и какую зарплату он получает? Разве можно назвать положение Сталина диктаторским? Разве это не демократия?

Но если такую свободу мнений в то время проявляли юные и полуграмотные жительницы деревни, то что могли позволить себе люди, принадлежавшие к более культурным слоям общества?

Между тем ситуация в Кремле была далеко не проста. Ссылаясь на закрытые источники, Ю. Жуков пишет, что уже вскоре после убийства Кирова в начале 1935 года Сталин получил информацию «от одного из очень близких ему людей». Ему сообщили, что «из-за полного расхождения по вопросам внутренней и внешней политики» с ним составлен заговор с целью отстранения от власти: Сталина, Молотова, Ворошилова и Орджоникидзе. Инициаторами этого заговора являются комендант Кремля Петерсон и член президиума, секретарь ЦИК СССР А.С. Енукидзе, которых поддерживает командующий войсками Московского округа А.И. Корк.

Организаторы заговора, сообщалось в информации, «намеревались создать своеобразную военную хунту, выдвинув на роль диктатора замнаркома обороны М.И. Тухачевского или В.К. Путну – тогда военного атташе в Великобритании. Арест высшего руководства страны предполагалось осуществить по приказу Петерсона силами кремлевского гарнизона на квартирах «пятерки» или в кабинете Сталина во время какого-нибудь заседания или, что считалось наилучшим вариантом, в кинозале на втором этаже Кавалерийского корпуса Кремля». Участники заговора рассчитывали, что для осуществления такого переворота достаточно 12-15 человек, «абсолютно надежных и готовых на все».

Операцию по проведению расследования этого сообщения, получившую кодовое название «Клубок», Сталин поручил лично наркому внутренних дел СССР Ягоде. Следственные мероприятия развернулись с 10 января. Их составной частью стало «дело контрреволюционной группы в Кремле», называемое еще «Кремлевским делом».

Но началось это расследование с того, что оно сразу пошло по упрощенному пути. 20 января начальники СПО Г.А. Молчанов и Оперативного отдела еврей К.В. Паукер провели первые допросы обслуживающего персонала, названных выше трех уборщиц. Затем к следствию подключились заместитель начальника СПО еврей Г.С. Люшков, начальник второго отделения еврей М.А. Каган и его заместитель С.М. Сидоров. 27 января «чекисты» арестовали племянника Каменева Б.Н. Розенфельда, работавшего инженером московской ТЭЦ, а через четыре дня – порученца коменданта Кремля А.И. Синелюбова.

Допросы Розенфельда дали основания обратить внимание на его мать, работавшую в правительственной библиотеке Кремля, Н. Розенфельд (урожденную княжну Бебутову) и ее коллег – Е. Муханову и Е. Раевскую (урожденная княжна Урусова). Показания Синелюбова привели к аресту помощника коменданта Кремля В. Дорошина, начальника спецохраны и помощника Петерсона И. Павлова, коменданта Большого Кремлевского дворца И. Лукьянова и начальника административно-хозяйственного управления П. Полякова.

Оказалось, что в отличие от «интеллигентных» уборщиц в среде работавших в Кремле бывших аристократов и комсостава муссировались более свежие и острые темы. Так, урожденная княжна Бебутова-Розенфельд считала: «Киров убит на романтической почве», а Урусова-Раевская утверждала, что «убийство Кирова совершено на личной почве». Помощник коменданта Кремля Дорошин делал отсюда заключение, что «Ленин ценил Зиновьева и Каменева как ближайших соратников», а Сталин «несправедливо» обвинил их в убийстве Кирова из политического соперничества.

В процессе расследования всплыли и более серьезные пустячки. Так, из показаний Дорошина выяснилось, что в Кремле был практически дешифрован и стал известен всей охранной службе курсантов секретный «список 17». Этот список, включавший в себя под номерами «всех членов Политбюро... и руководителей партийно-советского аппарата», использовался для фиксирования их времени прибытия и отъезда из Кремля.

Конечно, курсантам, знавшим членов руководства в лицо, не составляло труда «вычислить» зашифрованные номерами фамилии. Но Ягода удачно воспользовался установлением этого факта. И через шесть дней, 14 февраля, по его представлению Политбюро утвердило решение «Об охране Кремля». Этот документ полностью менял систему обеспечения безопасности проживавших в Кремле членов руководства страны и охраны правительственных зданий.

Но главное заключалось в том, что Кремлевский караул был выведен из подчинения ЦИК и Наркомата обороны и подчинен «комиссариату внутренних дел по внутренней охране и... комиссариату обороны по внешней охране». Одновременно предусматривался вывод из Кремля многочисленных советских учреждений и Школы им. ВЦИК, насчитывающей 8 рот – полторы тысячи военнослужащих,– являвшейся гарнизоном Кремля. Для замены охранявших Кремль курсантов Школы срочно стал готовиться полк НКВД специального назначения. Таким образом, теперь непосредственное руководство охраной от Петерсона переходило к А. Успенскому, ставшему заместителем коменданта Кремля и находившемуся в подчинении Ягоды.

В связи с выявившимися обстоятельствами обнаружения «элементов разложения» и «нарушения обеспечения секретности» 11 февраля Политбюро поручило Ежову вместе с заместителем КПК З.М. Беленьким «проверить личный состав аппарата ЦИК СССР и ВЦИК РСФСР».

В этом не было ничего необычного. Как и в том, что, получив 17 февраля от Молчанова «Сборник № 1 протоколов допросов по делу Дорошина В.Г., Лукьянова И.П., Синелюбова А.И., Мухановой Е.К. и других», Ежов сделал свои выводы. О «засоренности социально-чуждыми элементами» правительственной библиотеки и политической неблагонадежности комсостава Кремлевского караула.

Однако ни ягодинские следователи, ни Ежов в этот период не приоткрыли покрывала, скрывшего замыслы «дворцового переворота», созревавшего в стенах Кремля. Правда, в результате распутывания «Клубка» Енукидзе, являвшийся одной из главных фигур, связывающих участников заговора, лишился властных полномочий. 4 марта газеты опубликовали постановление ЦИК СССР:

«В связи с ходатайством ЦИК ЗСФСР о выдвижении тов. Авеля Сафроновича Енукидзе на пост председателя Центрального исполнительного комитета ЗСФСР, удовлетворить просьбу тов. Енукидзе... об освобождении его от обязанностей секретаря Центрального исполнительного комитета Союза СССР».

Перед отставкой Енукидзе послал для переговоров с Ягодой участника заговора, заместителя министра иностранных Льва Карахана. Позже на допросе 26 мая 1937 года Ягода так пояснял ситуацию: «Когда по прямому предложению Сталина я вынужден был заняться делом «Клубок», я долго его тянул, переключил следствие от действительных виновников, организаторов заговора в Кремле, – Енукидзе и др., на «мелких сошек» – уборщиц и служащих, и тем самым спас свое положение.

Вопрос: Кстати, о деле «Клубок» и о Енукидзе. На допросе 4 мая вы показали, что во время следствия по этому делу к вам явился Карахан с предложением «выручить» Енукидзе и не проваливать в этом деле. Как теперь устанавливается, вы были лично связаны с Енукидзе и вовсе непонятно, зачем вам нужен был посредник, Карахан, в ваших делах с Енукидзе? Вы, значит, где-то напутали, неправду сказали?

Ягода: Нет, я говорил правду и в одном, и в другом случае. Верно, что я был лично связан с Енукидзе как с членом общего заговора, и верно также, что Карахан приходил ко мне, когда началось дело «Клубок», по поручению Енукидзе.

...Я уже говорил, что инициатива дела «Клубок» принадлежала Сталину. По его прямому предложению я вынужден был пойти на частичную ликвидацию дела. С самого начала мне было понятно, что тут где-то порвалась нить заговора Енукидзе, в Кремле, что, если основательно потянуть за оборванный конец, вытянешь Енукидзе, а за ним всех нас – участников заговора.

Так или иначе, но Енукидзе я считал в связи с этим проваленным, если не совсем, то частично. Поэтому было бы неосторожно с моей стороны продолжать свои встречи с Енукидзе именно в этот период, когда шло следствие по делу «Клубок». Поэтому я прекратил бывать у Енукидзе, как и он (по тем же соображениям) перестал звонить и приглашать меня. Но Енукидзе, должно быть, не очень в меня верил и опасался, что я могу его окончательно провалить. Поэтому он прислал Карахана для разговора со мной. А до этого по его поручению говорил Петерсон.

Вопрос: О чем вы беседовали с Петерсоном?

Ягода: С Петерсоном я до этого несколько раз встречался у Енукидзе. Он знал о том, что моя связь с Енукидзе носит заговорщицкий характер. На сей раз, это было весной 1935 года, Петерсон сам начал разговор. Он заявил, что Енукидзе и он сам очень обеспокоены материалами о заговоре, которые попали в НКВД. Он говорил мне, что некоторые факты об их заговорщицкой деятельности, которые прорывались в стенах Кремля, он задержал у себя и никому их, конечно, не показывал.

Я ознакомил его с данными НКВД, сказал ему, что особых причин к беспокойству нет, что я стараюсь выгородить его и Енукидзе. Наряду с этим я попросил, чтобы он прислал мне все имеющиеся у него материалы. Петерсон прислал. Это были отдельные рапорта и сводки о контрреволюционных высказываниях сотрудников Кремля и т. п. О материалах этих я докладывал в ЦК, заявив, что они были мною изъяты при нелегальном обыске в столе у Петерсона.

Вопрос: Зачем вы это сделали? Вы же обещали Петерсону выгородить его из дела?

Ягода: В следствии я действительно покрыл Петерсона, но мне надо было его скомпрометировать, чтобы снять его с работы коменданта Кремля. Я же все время стремился захватить охрану Кремля в свои руки, а это был удобный предлог. И мне это полностью удалось. Кроме того, я сообщил тогда в ЦК, что Петерсон подслушивает правительственные разговоры по кремлевским телефонам (кабинет Петерсона находился рядом с телефонной станцией Кремля).

Узнал я об этом из агентурных материалов, и мне вовсе не хотелось, чтобы мои разговоры по телефонам контролировались Петерсоном. Петерсон был после этого снят, вместе с ним из Кремля была выведена Школа [им.] ВЦИК. В Кремль были введены войска НКВД».

Однако ягодинские следователи не могли прервать следствие, не доведя его, хотя бы формально, до логического завершения. И в тот день, когда газеты опубликовали сообщение о назначении Енукидзе на пост председателя ЦИК Закавказской Федерации, они стали прорабатывать новую версию.

На допросе, проводимом начальником экономического отдела Л. Мироновым и начальником 3-го отделения Чертоком, 4 марта Н. Розенфельд показала, что Каменев говорил ее бывшему мужу «о своем тяжелом положении, о том, что все зло в Сталине, который виновен в этом его положении, что Сталин ему мстит; что пока будет Сталин, положение его останется таким же тяжелым... Мы пришли к выводу о необходимости активной борьбы с руководством ВКП(б) вплоть до террористических актов».

На вопрос следователей: «Вы и Розенфельд пришли к этому самостоятельно? – последовал ответ: «Нет, на это в значительной мере повлиял Каменев Л.Б., который, как мне подтвердил Розенфельд Н.Б. [брат Каменева], говорил последнему о необходимости устранения Сталина».

В тот же день показания своей подруги подтвердила Е. Муханова: «Розенфельд мне говорила, что на Ленина было покушение, совершенное Каплан, а на Сталина вот никак не организуют. Она сказала, что нужна русская Шарлотта Корде (речь идет о Ш. Корде, убийце Марата. – К. Р.) для спасения русского народа... Мои контрреволюционные убеждения приводили меня тогда к мысли о необходимости убить Сталина, и я полностью разделяла террористические намерения Н.А. Розенфельд».

Трудно с полной достоверностью утверждать, насколько реальна была опасность со стороны этого «женского батальона» террористок. Но ее участницы явно симпатизировали Каменеву и могли быть не менее грозным инструментом, чем «чеченские вдовы».

Так, Муханова, по-видимому, относившая свое происхождение к дворянскому роду, на одном из допросов призналась, что приехала в столицу из Самары в 1922 году, поселившись у знакомого отца. Хозяин квартиры в Гражданскую войну служил офицером у Колчака, и вскоре молодая девушка оказалась втянута в белогвардейскую организацию.

Допрашивающим ее Молчанову, Люшкову, Кагану (Миронову) 4 марта Муханова сказала, что, по словам Розенфельд, «Каменев озлоблен на Сталина и не успокоится, пока не будет играть активной политической роли, что возможно только при условии, если Сталин будет отстранен от руководства», а это «возможно только при его уничтожении». Розенфельд дала мне понять, что террористический акт над Сталиным готовится по прямому поручению Каменева».

Можно ли усомниться в правдивости этих показаний? Когда следователи попросили уточнить: как конкретно террористки намеревались совершить убийство, Муханова ответила, что они считали «надо только «добраться до библиотеки Сталина, а там вопрос будет решен в зависимости от обстановки, в которой мы очутимся». Потому, добавила Муханова, Н.А. Розенфельд просила Минервину, секретаря Енукидзе, устроить их обеих в библиотеку Сталина.

Сотрудницы правительственной библиотеки Гордеева и Бураго показали, что Н. Розенфельд и Муханову интересовало, где находится квартира Сталина, а работник Оружейной палаты Бурат отмечал: «Розенфельд подчеркивала, что Енукидзе оказывает ей поддержку».

Решающее признание Муханова сделала заместителю наркома Якову Агранову и начальнику Секретно-политического отдела Георгию Молчанову 8 марта. Она сообщила, что организация состоит из пяти групп: в правительственной библиотеке, в Кремлевском карауле, в Оружейной палате, бывших троцкистов вне Кремля и из художников.

В результате следственных действий было арестовано 25 человек. В числе подследственных оказались Л.Б. Каменев, его жена – сестра Троцкого, и его брат Розенфельд, заведующий кремлевской библиотекой. Может показаться неестественным, что задачу убийства Сталина брали на себя женщины, но в истории есть множество фактов, когда в переломные моменты, чувствующие себя эмансипированными, именно женщины совершали политические убийства. Брат Каменева Б. Розенфельд откровенно показал, что его бывшая жена «впервые заговорила об убийстве Сталина» еще в 1932 году, и «с этой целью она обхаживала Енукидзе».

Итак, по ходу расследования «Кремлевского дела » аресту подверглись мелкие технические сотрудники аппарата Кремля, Президиума ЦИК и их жены. Однако это были «мелкие сошки». Ягода принял необходимые меры, и наиболее значительные фигуры, названные в сообщении Сталину в качестве организаторов «Клубка », остались за кадром. По существу, следствие оборвалось на незавершенной ноте.

Эти события предстали в более ярком свете, когда капитан госбезопасности Коган вернулся к ним на допросе Ягоды 26 мая 1937 года.

«Вопрос: Известно, что по делу «Клубок» в качестве обвиняемых были привлечены Каменев и Зиновьев. Что вы сделали для того, чтобы скрыть их участие в заговоре?

Ягода: По отношению к Зиновьеву и Каменеву у меня была двойственная политика. Я не мог допустить, чтобы следствие далеко зашло. Я боялся откровенных показаний. Они могли выдать весь заговор. Поэтому Молчанов рассказ об их участии в деле «Клубок» свел к антисоветским разговорам, которые имели место между Каменевым и его братом Розенфельдом.

Наряду с этим положение Зиновьева и Каменева, осужденных и находящихся в изоляторе, все время меня беспокоило. А вдруг они там что-либо надумают, надоест им сидеть, и они разразятся полными и откровенными признаниями о заговоре, о центре, о моей роли (Каменев, как участник общего центра заговора, несомненно, знал обо мне и о том, что я являюсь участником заговора). Я говорю, что это обстоятельство все время меня очень тревожило.

Правда, я принял все меры к тому, чтобы создать Зиновьеву и Каменеву наиболее благоприятные условия в тюрьме: книги, бумагу, питание, прогулки – все это они получили без ограничения. Но чем черт не шутит? Они были опасными свидетелями. Поэтому, докладывая дело в ЦК, я, чтобы покончить с ними, предлагал Зиновьева и Каменева расстрелять. Это не произошло потому, что данных для расстрела действительно не было.

Вопрос: Выше вы показали, что во время следствия по делу «Клубок» вы из конспиративных соображений не встречались с Енукидзе. Следствие по делу «Клубок», как известно, началось с 1935 года. До этого вы виделись с Енукидзе?

Ягода: С Енукидзе я виделся после убийства Кирова, вскоре после ареста Зиновьева, Каменева и др. в Москве. Разговор проходил, как обычно, в кабинете у Енукидзе. Он спрашивал меня, как обстоят дела в Ленинграде, нет ли опасности полного провала, и выражал свое негодование по поводу партизанских действий троцкистов и зиновьевцев, выразившихся в убийстве Кирова.

Вопрос: О каких партизанских действиях вы говорите? Ведь убийство тов. Кирова было санкционировано общим центром заговора?

Ягода: Это верно. Но я уже говорил на предыдущем допросе, что правые были вынуждены пойти на санкцию теракта над Кировым только в порядке компромисса. Вообще мы были против отдельных терактов, не согласованных с общим планом заговора и захвата власти.

Вот это именно имел в виду Енукидзе, когда говорил о партизанских действиях. Тогда же Енукидзе сообщил мне, что вместо арестованного Каменева троцкистско-зиновьевский блок выдвинул Сокольникова. Енукидзе говорил мне, что в новой ориентации заговора роль Сокольникова имеет первостепенное значение».

С точки зрения самосохранения тактика Ягоды себя оправдала. В это время ни Ежов, ни Сталин не узнали о наличии заговора и намерениях его участников совершить «дворцовый переворот». Хотя заговорщики пережили испуг и были отстранены от должностей, но подоплека их действий осталась скрытой.

Основываясь на материалах НКВД, бывшему начальнику поезда Троцкого Р.А. Петерсону «за отсутствие большевистского руководства подчиненной комендатурой... и неудовлетворительный подбор кадров» председатель Комиссии партийного контроля Ежов объявил в протоколе строгий выговор.

Решением Политбюро от 9 апреля Петерсона сняли с должности коменданта Московского Кремля, которую он занимал с апреля 1920 года, и перевели помощником командующего войсками Киевского военного округа. Примечательно, что командующим, взявшим проштрафившегося коменданта, был друг Тухачевского и Гамарника – Якир.

Практически не пострадал и крестный Н.С. Аллилуевой Авель Енукидзе. Его освободили от всех постов, вывели из состава ЦК и исключили из партии, обвинив в засорении аппарата ЦИК «враждебными элементами», в попустительстве созданию на территории Кремля сети террористических групп, растратах и «политико-бытовом разложении».

Однако он сохранил голову целой, а это что-то значит. Его арестуют лишь в феврале 1937 года. И только на процессе 1938 года прозвучит информация, что «именно Енукидзе требовал от Ягоды ускорить убийство Кирова».

Впрочем, кроме политических пристрастий и путчистских планов у 57-летнего Енукидзе были и другие «слабости». Бес упорно толкал его в ребро. М.А. Сванидзе оставила в своем дневнике эмоциональную запись, характеризующую бывшего заместителя Калинина: «Авель, несомненно, сидя на такой должности, колоссально влиял на наш быт в течение 17 лет после революции, будучи сам развратен и сластолюбив – он смрадил все вокруг себя – ему доставляло наслаждение сводничество, разлад семьи, обольщение девочек. Имея в своих руках все блага жизни, недостижимые для всех... он использовал все это для личных грязных целей, покупая женщин и девушек.

Тошно говорить и писать об этом, будучи эротически ненормальным и очевидно не стопроцентным мужчиной, он с каждым годом переходил на все более и более юных и, наконец, докатился до девочек 9-11 лет, развращая их воображение, растлевая их, если не физически, то морально... Женщины, имеющие подходящих дочерей, владели всем, девочки за ненадобностью подсовывались другим мужчинам... В учреждение набирался штат только по половым признакам... Контрреволюция, которая развивалась в его ведомстве, являлась прямым следствием всех его поступков – стоило ему поставить интересную девочку или женщину, и все можно было около его носа разделывать».

По завершении расследования секретарь ЦК и председатель КПК Н. Ежов в докладе по этому делу сообщал, что две группы были организованы в Кремле, а три вне его стен. С целью убийства Сталина одну террористку пытались устроить на работу в библиотеку Молотова, а двух других в библиотеку Сталина. Конечно, от этих террористических замыслах кремлевских Шарлотт попахивало откровенным душком эсеровщины и не было должного профессионализма. Но разве был профессионалом убийца Кирова Николаев?

Оппозиции явно не хватало делового человеческого материала. Впрочем, такое дилетантство вообще было присуще и самим лидерам, рвавшимся к власти. Вся их деятельность строилась на смеси подогреваемых злобой эмоций и иллюзорных надежд; они не могли опереться на массы и выйти за рамки подпольной кружковщины. В их программе не было ничего, кроме примитивного брюзжания и обывательских спекуляций, такими же недалекими в деловом отношении были и вербуемые ими их сторонники.

Но речь шла также о чести и достоинстве руководителя государства. В «Сообщении ЦК ВКП(б) об аппарате ЦИК СССР и тов. Енукидзе», утвержденном Политбюро 21 марта, отмечалось: «В начале текущего года стало известно, что среди служащих правительственной библиотеки и сотрудников комендатуры велась систематическая контрреволюционная травля в отношении руководителей партии и правительства, особенно в отношении товарища Сталина, с целью его дискредитации.

При ближайшем расследовании органами НКВД источников распространения этой травли было обнаружено в последнее время несколько связанных между собой контрреволюционных групп, ставивших своей целью организацию террористических актов в отношении руководителей Советской власти и в первую очередь в отношении товарища Сталина».

В сообщении говорилось: «Многие из участников, и в особенности из участниц кремлевских террористических групп (Нина Розенфельд, Раевская, Никитская и др.) пользовались поддержкой и высоким покровительством тов. Енукидзе. Многих из этих сотрудниц тов. Енукидзе принял на работу и с некоторыми из них сожительствовал». Однако как «само собой разумеющееся» указывалось, что «Енукидзе ничего не знал о готовящемся покушении на товарища Сталина».

На пленуме ЦК с докладом «О служебном аппарате ЦИК Союза СССР и товарище А. Енукидзе», опираясь на материалы, полученные из НКВД, выступил 6 июня 1935 года председатель КПК Ежов. Сообщая о «последних событиях», Ежов рассказал о пяти связанных между собой группировках.

«Часть [заговорщиков], – говорил он, – все свои планы строит на организации покушения вне Кремля, для чего собирает сведения и ведет наблюдение за маршрутами поездок товарища Сталина, узнает, где он живет за пределами Кремля, в какие часы больше всего выезжает, и, наконец, ищет удобного случая для организации покушения на Красной площади во время демонстрации. Другая часть главную ставку ставит на организацию покушения в самом Кремле, в особенности рассчитывая и добиваясь проникнуть на квартиру к товарищу Сталину».

Выступая на пленуме ЦК 6 июня, при рассмотрении персонального дела бывшего секретаря Центрального исполкома, Енукидзе сразу и почти охотно признал все выдвинутые против него обвинения. Такая постановка вопроса уводила в сторону от раскрытия центра заговора.

Он объяснил, что выявленные факты принятия на работу в аппарат ЦИК «бывших людей» явились с его стороны потерей бдительности. Пленум принял решение: «За политико-бытовое разложение бывшего секретаря ЦИК СССР А. Енукидзе вывести из состава ЦК ВКП(б) и исключить из рядов ВКП(б)». Практически падение обернулось для него лишь «аморалкой», и ему дали работу уполномоченного по курортам в Кисловодске.

Конечно, арест Зиновьева и Каменева и лишение выгодных для заговорщиков постов Енукидзе и Петерсона серьезно меняли расстановку сил как в планах «дворцового переворота», так и в общей линии заговорщиков. Собственноручные показания, написанные Тухачевским 1 июня 1937 года, дополняют общую картину новыми штрихами.

Он показал: «В 1935 году, поднимаясь по лестнице на заседание пленума ЦК, на котором рассматривался вопрос Енукидзе, я встретил последнего, и он сказал, что в связи с его делом, конечно, весьма осложняется подготовка «дворцового переворота», но что в связи с тем, что в этом деле участвует верхушка НКВД, он, Енукидзе, надеется, что дело не замрет.

Между прочим, Енукидзе сказал, что он рекомендует мне связаться с Караханом, доверенным человеком, т.к. Карахан хорошо информирован в вопросах международной политики.

После всех указаний Енукидзе я стал следить за разговорами Ягоды, но ни одного прямого разговора с ним не имел. Две реплики Ягоды, как мне показалось, намекали на то, что он знает о моей роли в военном заговоре.

На банкете по случаю 60-летия Калинина Ягода спросил меня: «Ну, как дела, главный из борцов», а в 1936 году во время парада на Красной площади сказал: «В случае надобности военные должны уметь подбросить силы к Москве», в чем я понял намек на поддержку «дворцового переворота».

Это признание появится спустя два года, а пока уже через три недели о «деле» Енукидзе «забыли». О нем вспомнили лишь в феврале 1937 года. Но, судя по показаниям Ягоды, в 1935 году Сталин прервал расследование в тот момент, когда оно могло выйти на значимые фигуры в правительственных и армейских кругах. Что это? Неосмотрительность? Или он действительно не придал серьезного значения сообщениям о существовании сформировавшегося большого заговора?

Юрий Жуков предположил, что свертывание «кремлевского дела» Сталин подчинил «интересам внешней политики». Он никогда не упускал из поля своего зрения и дипломатические, и внешнеполитические горизонты, а из-за них уже доносился запах пороха.

Еще 13 января Гитлер провел в Саарской области плебисцит, позволяющий восстановить контроль над этим богатым угольным районом. О том, что Германия считает себя свободной от обязательств на запрещение обладания военной авиацией, было объявлено 13 марта. Через два дня Гитлер подписал закон о введении всеобщей воинской обязанности и восстановлении вермахта. Встревоженный нарушением Версальского договора, Лондон направил в Берлин министра иностранных дел, а в Москву 28 марта приехал лорд – хранитель печати Иден. Сталин принял Энтони Идена на следующий день. Встреча прошла в Кремле, в кабинете предсовнаркома Молотова.

Кроме Сталина и Молотова, с советской стороны присутствовали Литвинов и Майский. Великобританию представляли – Иден и лорд Чилстон. Все присутствовавшие были одеты в костюмы с галстуками, и только на Сталине была привычная серая тужурка. Майский пишет: «Было заметно, что перед встречей Иден заметно волновался, в то время как Сталин «был спокоен и бесстрастен».

Он прямо поставил перед Иденом вопрос: «Как вы думаете, опасность войны сейчас больше или меньше, чем накануне 1914 г.?» Не ожидавший такого вопроса, Иден замешкался, но все-таки склонился к выводу, что в 1914 году опасность была больше.

На это Сталин возразил: «А я думаю, что сейчас эта опасность больше. В 1914 г. имелся только один очаг военной опасности – Германия, а теперь два – Германия и Япония». Подумав, Иден признал, что мнение Сталина имеет под собой серьезное основание.

В качестве меры коллективного противостояния намерениям Гитлера на встрече шел разговор об образовании Восточного пакта. Результатом переговоров стало подписание совместного коммюнике. И хотя в нем указывалось на отсутствие противоречий и заинтересованность обеих стран в стремлении по укреплению европейской безопасности, как оказалось впоследствии, дальше этого Лондон не пошел.

И все-таки эта встреча не оказалась безрезультатной. В апреле в Париже В. Потемкин и П. Лаваль подписали советско-французский договор о взаимопомощи в случае нападения. 16 мая аналогичный по содержанию договор с Чехословакией был подписан в Праге.

В условиях подготовки оборонительного договора раскрытие заговора, в котором были замешаны фигуры в Красной Армии во главе с секретарем ЦИК, могли дискредитировать Советское правительство и самого Сталина. Поэтому «Кремлевское дело», начатое как формальный предлог для разработки иного дела – «Клубок», было срочно свернуто. Сталин решил, что о сути его истинной подоплеки не должен знать никто».

Итак, убийство зиновьевцами Кирова, с точки зрения политических последствий, не принесло оппозиции реальной пользы. Однако это не означало, что заговорщики прекращали свою деятельность. На процессе антисоветского троцкистского центра, состоявшемся 23-30 января 1937 года, рассказывая о своем разговоре с Бухариным, состоявшемся уже после покушения на Кирова, Радек показал:

«Мы пришли к убеждению, что это убийство не дало тех результатов, которых от него могли ждать организаторы убийства. Оно не оправдало себя, не было ударом по ЦК, не вызвало сочувствия в народных массах, как рассчитывали троцкисты-зиновьевцы, а наоборот, дало объединение народных масс вокруг ЦК... Мы уже тогда сказали себе: или этот акт, как результат тактики единичного террора, требует окончания террористических акций, или он требует идти вперед к групповому террористическому акту.

Бухарин мне сообщил, что у них в центре многие думают, что было бы легкомыслием и малодушием на основе результатов убийства Кирова отказываться вообще от террора, что, наоборот, нужно перейти к планомерной, продуманной, серьезной борьбе, от партизанщины – к плановому террору. По этому вопросу я говорил в июле 1935 года и с Бухариным, и с Пятаковым, и с Сокольниковым.

Вышинский: Вы стояли за первую или за вторую систему террористической борьбы?

Радек: Я стоял за старую систему до момента, когда пришел к убеждению, что эта борьба есть партизанщина. Поэтому я стоял за планомерную террористическую борьбу.

Вышинский: Придя к заключению о том, что необходимо перейти к групповому террору, вы приняли какие-либо меры к тому, чтобы эту борьбу организовать?

Радек: Принял. Поставил в июле 1935 года сначала перед Пятаковым, а после в разговоре с Сокольниковым вопрос: мы продолжаем борьбу или ликвидируем ее?

Вышинский: Каков был ответ?

Радек: Ответ был: «Продолжаем». Тогда мы решили покончить с таким положением, когда никто не несет ответственности за террористическое дело. Мы решили вызвать Дрейцера, которого считали наиболее подходящим для руководства террористическими актами после ареста Мрачковского, с ним выяснить, что полагается делать, и совместно выработать план».

Вызов Дрейцера из Кривого Рога был предпринят еще в начале 1935 года. Радек рассказывал на процессе: «Я написал Дрейцеру письмо в категорической форме, что «к концу февраля, к началу марта, ты должен быть », и получил от него ответ: «Приеду».

Работавший заместителем начальника строительства Криворожского завода еврей Ефим Дрейцер в годы Гражданской войны был комиссаром дивизии, поэтому он имел тесные связи с бывшими сослуживцами. Приблизительно в это же время в Криворожье с Дрейцером встретился и начальник штаба 18-й авиабригады Борис Кузьмичев.

Уже после ареста, 21 августа 1936 года, Кузьмичев писал в письме Ворошилову: «В 1935 году я проездом с Дальнего Востока в Запорожье остановился у Дрейцера – в то время он был членом ВКП(б), носил ордена и являлся замначальника Криворожского строительства. Он по телефону мне сообщил, что у него гостил Туровский, который только что уехал, и что сам Дрейцер тоже через 1-2 дня уезжает, поэтому мне можно будет остановиться у него на квартире. Я так и сделал».

На очной ставке Дрейцер дал показания, что во время этой встречи Кузьмичев «сам предложил свои услуги» для убийства Ворошилова. А через 10 дней после письма Ворошилову, на допросе 1 сентября, подробные показания о подготовке террористического акта против наркома обороны дал и Кузьмичев.

Заговорщики не только готовили теракт против Ворошилова. Напомним примечательный штрих, что «с гостившим» у Дрейцера комкором, евреем Семеном Абрамовичем Туровским, Тухачевский еще в 1928 году «договорился о необходимости выявления недовольных людей».

И все-таки самым «недовольным» всем, что происходило в СССР, был Троцкий. Он не мог примириться с успехами «государства Сталина», как он его называл. Не исключая из арсенала способов свержения Сталина методом терроризма и путча, он искал и другой путь. Он разражался вспышками ненависти и рассчитывал, что в случае нападения извне Советский Союз потерпит поражение. Назначение Гитлера в январе 1933 года рейхсканцлером Германии он встретил с большой надеждой. Уже в апреле 1934 года Радек получил очередную подробную инструкцию Иудушки Троцкого.

«В письме... – рассказывал Радек, – Троцкий ставил вопрос так: приход к власти фашизма в Германии коренным образом меняет обстановку. Он означает войну в ближайшей перспективе, войну неизбежную, тем более что одновременно обостряется положение на Дальнем Востоке.

Троцкий не сомневался, что война приведет к поражению Советского Союза. Это поражение, писал он, создает реальную обстановку для прихода к власти блока, и из этого он сделал вывод, что блок заинтересован в обострении столкновений.

Троцкий указывал в этом письме, что он установил контакт с дальневосточным и неким среднеевропейским государством и что он официозным кругам этих государств открыто сказал, что блок стоит на почве сделки с ними и готов на значительные уступки и экономического, и территориального характера. Он требовал, чтобы мы в Москве использовали возможность для подтверждения представителям соответствующих государств нашего согласия с этими шагами. Содержание письма я сообщил Пятакову».

Таким образом, уже в 1934 году Троцкий предпринял реальные шаги для установления контактов с официальными кругами Германии и Японии; он предлагал СССР на «продажу» – и оптом, и в розницу. Может возникнуть возражение, что еврей Троцкий не мог пойти на сделку с юдофобом Гитлером. Но, во-первых, в 1934 году еще ничто не говорило о крайней форме политики руководителя Германии в еврейском вопросе, и даже не помешало англосаксам заключить Мюнхенскую сделку. Во-вторых, ради победы над Сталиным Троцкий мог войти в сговор с самим дьяволом.

Уже вскоре германские официальные круги стали изучать вопрос о реальной весомости услуг Троцкого. Навестивший в это время Радека в «Известиях» Сокольников рассказывал ему: «Представляете себе, веду в НКИД официальные переговоры. Разговор кончается. Переводчик и секретарь вышли. Официальный представитель одного иностранного государства г…. очутился передо мной и поставил вопрос: «Знаю ли я о предложениях, которые Троцкий сделал его правительству? » Сокольников ответил, что знает, «это серьезные предложения и советы... я и мои единомышленники с ними согласны».

Такой разговор произошел в мае 1934 года. Радек пояснял, что заместитель наркома иностранных дел Сокольников (Гирш Янкелевич Бриллиант) отреагировал на этот демарш уверенно, поскольку «Каменев его еще раньше предупреждал о том, что к нему или ко мне могут обратиться представители иностранной державы».

Это показание Радека важно тем, что оно заставляет иными глазами посмотреть на убийство Кирова. Каменев был информирован о контактах Троцкого с немцами; и террористический акт против видного члена сталинского Политбюро должен был стать серьезным козырем в руках оппозиции. Логика намерений заговорщиков была достаточно проста. Громкая террористическая акция могла свидетельствовать не только о серьезности намерений ее лидеров, но и о реальных возможностях оппозиции внутри СССР. Поэтому спешный отъезд из Ленинграда германского консула – сразу после убийства Кирова – имел весьма осмысленную подоплеку.

Радек признался и в собственных контактах с немцами. Он свидетельствовал, что осенью этого же года на одном из дипломатических приемов подобный разговор с ним начал «дипломатический представитель среднеевропейской державы».

«Он сказал, – показывал на суде Радек, – «наши руководители (он это сказал конкретнее) знают, что господин Троцкий стремится к сближению с Германией. Наш вождь спрашивает, что означает эта мысль господина Троцкого? Может быть, это мысль эмигранта, когда ему не спится? Кто стоит за этими мыслями?

Ясно было, что меня спрашивают об отношении блока. Я сказал ему, что реальные политики в СССР понимают значение германо-советского сближения и готовы пойти на уступки, необходимые для этого сближения». Радек пояснил, что речь шла не о позиции официального правительства, а о намерениях деятелей «реальных» оппозиционных сил.

У всякого преступления есть скрытый вопрос: кому это выгодно? И противникам Сталина оно было не только выгодно, но и необходимо как убедительная иллюстрация намерений и возможностей оппозиции. Она спешила показать Гитлеру, что в своих устремлениях не остановится ни перед чем.

Глава 7.

Кадры решают всё

Нам не надо политиков. У нас их достаточно, даже слишком много.

Нам нужны исполнители.

И. Сталин

4 мая 1935 года Сталин вместе с руководством партии и правительства провел прием в честь выпускников военных академий, ставший впоследствии традиционным. Однако на этой встрече вождь обратил внимание не на необходимость подготовки к отражению возможной агрессии. Это было ясно без слов. Он говорил о наболевшем. О катастрофической нехватке работоспособных, деловых людей. Недостатке профессионалов с высшим образованием, которые должны заменить полуобразованных практиков, превратившихся в слой партийных «вельмож-бюрократов».

Эта была та же мысль, которую он обнародовал еще на «съезде победителей». Неторопливо, словно рассуждая вслух, и тщательно взвешивая слова, Сталин обращался к напряженно слушавшей его огромной аудитории: «Слишком много говорят у нас о заслугах руководителей, о заслугах вождей. Им приписывают все или почти все наши достижения. Это, конечно, неверно и неправильно. Дело не только в вождях...

Раньше мы говорили, что «техника решает все». Этот лозунг помог нам... мы ликвидировали голод в области техники и создали широчайшую техническую базу во всех отраслях деятельности для вооружения наших людей первоклассной техникой. Это очень хорошо.

Но этого далеко не достаточно... Чтобы привести эту технику в движение и использовать ее до дна, нужны люди, овладевшие техникой, нужны кадры, способные освоить и использовать эту технику... Вот почему старый лозунг «техника решает все»... должен быть теперь заменен новым лозунгом, лозунгом о том, что «кадры решают все».

Легковесный ум может расценить его слова как некий популизм, но он выступал не на предвыборном демократическом митинге, где истекающие слюной ораторы жаждут своего признания. Он говорил с молодыми командирами – офицерством, которому предстояло принять на свои плечи тяжесть будущей войны.

Чтобы не оставалось неясностей в его претензиях к «вельможам-бюрократам», он указывал: «Равнодушное отношение некоторых наших руководителей к людям, к кадрам и неумение ценить людей является пережитком... Если мы хотим изжить с успехом голод в области людей и добиться того, чтобы наша страна имела достаточное количество кадров, способных двигать вперед технику и пустить ее в действие, мы должны прежде научиться ценить людей, ценить кадры, ценить каждого работника, способного принести пользу нашему делу».

Сама масштабность решаемых им задач требовала огромное количество – миллионы деловых, грамотных, работников, которых всегда катастрофически не хватало. Он искал силы в новых людях, еще не развращенных пороком корыстолюбия. Он никогда не боялся ставить молодые, растущие кадры на самые высокие посты. Его наркомы становились самыми молодыми министрами в мире.

Замена устаревших, утративших свою полезность людей стала закономерной частью политики Сталина. Настойчиво и целеустремленно он продолжал укреплять Советское государство. И готовясь к принятию новой Конституции, он осуществлял реальные меры для либерализации атмосферы в стране и укрепления социалистической законности.

В марте 1935 года он назначил прокурором СССР А.Я. Вышинского. И уже 13 мая, по согласованию со Сталиным, новый прокурор представил Политбюро информационную записку. В ней сообщал о пересмотре им законности акции Наркомата внутренних дел по очистке Ленинграда от социально чуждых элементов. Вышинский отмечал, что в связи с высылкой в прокуратуру поступило 2237 жалоб. Из них 86%, то есть 1719 жалоб было отклонено, но 14% (264) – признаны законными, и высылки этих людей отменены.

Прокурор СССР пояснял: «При вполне удовлетворительной в целом операции по очищению Ленинграда последняя выявила ряд грубых ошибок и промахов, объясняющихся главным образом краткосрочностью и массовостью». Одновременно он обращал внимание на бюрократическое отношение к высланным местных властей: «Руководители отдельных хозяйственных, научных и административных учреждений зачастую отказывают в приеме на работу лицам, представляющим справки о своей высылке и ссылке».

О последовательности курса, взятого Сталиным, свидетельствует и то, что 14 мая 1935года «Правда» опубликовала постановление ЦК ВКП(б) «О реорганизации Культпропа ЦК ВКП(б)». Вместо этого реликта советской пропаганды в аппарате ЦК организовывалось пять отделов. Все вместе взятое являлось свидетельством продолжения нового этапа в строительстве социалистического общества.

Своеобразной демонстрацией прагматичности замыслов Сталина стал день 15 мая, когда распахнулись двери станций первой очереди Московского метрополитена. Необычная, торжественная красота подземных дворцов-платформ, облицованных мрамором и коврами глазурованной керамики, залитых светом ламп в скрытых светильниках, вызывала восторг жителей и гостей столицы.

В этот же день в кабинете вождя состоялось важное заседание Политбюро. В постановлении указывалось: «1. Создать Оборонную комиссию Политбюро для руководства подготовкой страны к возможной войне с враждебными СССР державами». 2. Создать Особую комиссию Политбюро по безопасности для ликвидации врагов народа. 3. Провести во всей партии две проверки, гласную и негласную». Фактически речь шла о ликвидации «пятой колонны» на случай возможной войны.

Представляется несомненным, что эти важные решения будут неправильно поняты, как и все действия Сталина, если их рассматривать изолированно, вне связи с предшествующим и последующим ходом событий. Он серьезно воспринял действия Гитлера по отказу от выполнения условий Версальского договора и началу вооружения Германии.

И с этого момента все решительно предпринимаемые им шаги: подготовка конституционной демократической реформы, дипломатическая политика, усиление разведки, реорганизация системы пропаганды и агитации, были направлены к достижению основной цели – усилению способности государства противостоять агрессии вероятного противника.

Еще 7-8 мая Сталин провел совещание с руководством военной разведки. Основным его итогом явилось решение «о резком повышении роли разведки в подготовке к отражению угрозы войны». Эта установка касалась и внешней разведки ИНО. В числе выводов совещания было требование прекратить использование в разведывательных целях коминтерновцев. Это было практическим выражением закрепления Сталина курса на решительный отказ от призрака мировой революции. Он не был зашоренным фанатиком, фантазером, бредущим, не разбирая пути, в тумане иллюзий. Не принадлежавший к рабам догмы, он и не гнался за мифом.

21 мая 1935 года А.Х. Артузов (Фраучи) – кадровый чекист, швейцарец по происхождению – был переведен из ИНО НКВД заместителем начальника военной разведки (ГРУ) одессита С. Урицкого. Примечательно, что главой внешней разведки – Иностранного отдела Главного управления государственной безопасности, – в этот же день был назначен Абрам Слуцкий. Его первым заместителем стал Борис Берман, а вторым – их земляк Валерий Горожанин (Кудельский).

Такое явное преобладание в штатных назначениях этого периода лиц определенной национальности как в НКВД, так и в военных разведорганах, не может не бросаться в глаза. Оно свидетельствует о том, что Сталин не являлся юдофобом, но именно эта ярко выраженная «национальная особенность» механизма государственной безопасности станет прямой причиной дальнейшего хода событий. Но это станет ясно значительно позже.

А ранним утром 14 июня на одном из подмосковных полигонов, где были собраны образцы новых артиллерийских орудий, появилась большая группа людей. Впереди в кожаном пальто шел Ворошилов, чуть позади, в фуражке, летнем пальто и сапогах – Сталин. Рядом с ним, в темном реглане и шляпе, шагал Молотов и виднелась фуражка со звездочкой Орджоникидзе. По обеим сторонам и позади членов правительства шли военные и штатские.

Прибывшие остановились у стоявшего в ряду правофлангового орудия – универсальной пушки «К-25» завода «Красный путиловец», которую представлял конструктор Маханов. После его затянувшегося доклада подошли к пушке «Ф-22» Грабина. Конструктор перечислил тактико-технические показатели и отметил особенности, подчеркнув, что пушка способна уничтожить любой танк, находящийся на вооружении других армий.

Однако директору предприятия доклад показался неудачным и о второй грабинской пушке он начал рассказывать сам. Затем собравшиеся перешли к следующему изделию, а расстроенный и растерявшийся 34-летний Грабин остался у своей «желтенькой» 76-миллиметровки, тяжело переживая свою неудачу.

Следующий конструктор еще продолжал свой доклад, когда от общей группы отделился Сталин, направившись в сторону одиноко стоявшего конструктора. Он снова остановился у дощечки, на которой были перечислены характеристики пушки, и, внимательно прочтя их, стал задавать вопросы. Его интересовала дальность стрельбы, бронепробиваемость, подвижность, вес пушки и численность орудийного расчета, действие всех типов снарядов по цели и многое другое.

«Я, – писал в воспоминаниях генерал-полковник технических войск Грабин, – отвечал коротко и, как мне казалось, ясно... под конец Сталин сказал: «Красивая пушка, в нее можно влюбиться. Хорошо, что она мощная и легкая».

Решая вопросы обороны, Сталин с профессиональной осведомленностью и знанием дела вникал во все тонкости создаваемых видов военной техники и оружия. Это не было праздным интересом дилетанта. Он выступал в роли заказчика и твердо знал, что ему требуется.

После просмотра всех пушек и орудий направились в блиндаж, чтобы оттуда наблюдать стрельбу. Пушка Грабина не подвела конструктора, а с универсальным детищем Маханова пришлось повозиться... Внушительное громовое зрелище завершилось стрельбой орудий крупного калибра. Когда отгремел последний выстрел, Сталин произнес: «Все!» – и отошел от амбразуры. Выйдя из блиндажа, он негромко заговорил, словно рассуждая вслух: «Орудия все хорошие, но их надо иметь больше...»

Грабин и Маханов шли рядом с ним. Неожиданно остановившись, Сталин сказал конструкторам: «Познакомьтесь». Они ответили, что давно знакомы. «Я это знаю, – улыбаясь, сказал Сталин, – а вы при мне познакомьтесь».

«Маханов, – пишет Грабин, – взглянул на меня... и мы пожали друг другу руки. «Ну, вот и хорошо, что вы при мне познакомились, – сказал Сталин». Дружески обняв конструкторов за плечи, он снова подвел их к представленным на рассмотрение пушкам и предложил взаимно «покритиковать» образец конкурента. Маханов ничего критического в отношении пушки коллеги сказать не смог, а Грабин отметил, что «универсальная пушка имеет три органических недостатка», которые не устранимы без коренных переделок, и перечислил их. Выслушав мнения конструкторов, Сталин предложил: «А теперь покритикуйте свои пушки...»

Совещание в Кремле состоялось на следующий день. Его вел Молотов, сидевший на месте председателя, члены правительства расположились вдоль приставленного длинного стола. Пока шло обсуждение, Сталин некоторое время стоял у окна, а затем стал молча расхаживать по залу. Все выступавшие рекомендовали принять на вооружение универсальную пушку завода «Красный путиловец». Несколько раз он подошел к Грабину, негромко задавая вопросы. Заседание затянулось, и когда все выговорились, председательствовавший спросил, не желает ли кто еще высказаться.

«В зале, – пишет Грабин. – стало тихо. Сталин подошел к столу Молотова: «Я хочу сказать несколько слов...» Меня интересовало: что же он скажет по столь специфичному вопросу, который дебатируется уже несколько лет?

Манера Сталина говорить тихо, не спеша, описана неоднократно. Казалось, каждое слово он мысленно взвешивает, а потом только произносит. Он сказал, что надо прекратить заниматься универсализмом. И добавил: «Это вредно». Думаю, читатель поймет, какую бурю радости это вызвало в моей груди.

Затем он добавил, что универсальная пушка не может все вопросы решать одинаково хорошо. Нужна дивизионная пушка специального назначения. «Отныне вы, товарищ Грабин, занимаетесь дивизионными пушками, а вы, товарищ Маханов, – зенитными. Пушку Грабина нужно срочно испытать».

Лично вникая в детальные аспекты множества вопросов, составляющих интересы государства, его внутренней защиты и внешней обороны, политики и хозяйственного развития, Сталин проявлял незаурядную профессиональную компетентность и демонстрировал трезвость решений. Этот взвешенный подход нашел свое место и при реорганизации НКВД. Примечательно, что в это время Сталин резко ограничил полномочия внутренних карательных органов.

Революционную законность, которую провозглашали участники Октября, Гражданской войны и периода нэпа, заменяла законность правового государства. Это выразилось, в частности, в том, что 17 июня Политбюро утвердило постановление «О порядке производства арестов». В нем устанавливалось, что по всем делам без исключения аресты, производимые НКВД, могут осуществляться лишь с согласия прокуроров.

Для ареста членов ЦИК СССР и союзных республик, руководящих работников наркоматов, директоров заводов и совхозов, а также простых инженеров, агрономов, врачей, профессуры, руководителей учебных заведений и научно-исследовательских институтов требовалась не только санкция прокурора, но и согласие соответствующего наркома. Несомненно, что эта мера была направлена на ограничение полномочий НКВД.

Тема «законности» всплыла и в разговоре Сталина с приехавшим в Москву Роменом Ролланом. Известного французского писателя и его жену он принял 28 июня. Разговор начал гость. Подчеркнув, что он является другом СССР, Ромен Роллан, как убежденный либерал, поднял тему, волновавшую французские литературные круги. О ссылке в Оренбург на три года пишущего на французском языке троцкиста Виктора Сержа. Напомним, что это именно тот Серж, который вел антисталинскую пропаганду на пригородных кладбищах.

Роллан указал: «На мой взгляд, политика СССР недостаточно заботится о том, чтобы приводить своим иностранным друзьям мотивы некоторых своих действий. «...» Вы были правы, энергично подавляя сообщников заговора, жертвой которого явился Киров. Но покарав заговорщиков, сообщите европейской публике и миру об убийственной вине осуждённых».

Сталин слушал молча, не перебивая и не останавливая литератора. Затрагивая тему войны, Р. Роллан отмечал, что у друзей СССР за рубежом «социалистическое и коммунистическое сознание смущено военным союзом СССР с правительством империалистической французской демократии – это сеет тревогу в умах». С позиции сегодняшнего времени такая позиция может показаться наивной, если не сказать недалекой.

И ответы на вопросы, волновавшие писателя, Сталин начал с наиболее важного, с темы войны. Он обратил внимание на то, что соглашение о взаимной помощи с Францией было заключено при условиях наличия в Европе системы фашистских и буржуазно-демократических государств. Советское правительство, говорил Сталин, не могло оставаться в этих условиях нейтральным, ибо это значило - «облегчить возможность для фашистов одержать победу, а победа фашистов является угрозой для дела мира, угрозой для СССР, а следовательно, угрозой для мирового рабочего класса.

...СССР заинтересован... чтобы Франция была хорошо вооружена против возможного нападения фашистских государств, против агрессоров. Вмешиваясь таким образом, мы как бы кладем на чашу весов борьбы между фашизмом и антифашизмом... добавочную гирьку, которая перевешивает чашу весов в пользу антифашизма и неагрессии».

Сталин пояснял вещи, являвшиеся для него очевидными, но их явно не понимал писатель-интеллигент. «Вы говорили, – отметил Сталин, – что мы должны вести за собой наших друзей в Западной Европе. Должен сказать, что мы опасаемся ставить себе такую задачу. Мы не беремся их вести, потому что трудно давать направление людям, живущим в совершенно другой среде, в совершенно иной обстановке.

Каждая страна имеет свою конкретную обстановку, свои конкретные условия, и руководить этими людьми из Москвы было бы с нашей стороны слишком смело. Мы ограничиваемся поэтому самыми общими советами. В противном случае мы взяли бы на себя ответственность, с которой не могли бы справиться. Мы на себе испытали, что значит, когда руководят иностранцы, да еще издали».

Речь шла о германских лидерах Интернационала, и Сталин подчеркнул: «Нужно, чтобы рабочий класс каждой страны имел своих собственных коммунистических руководителей. Без этого руководство невозможно».

Это рассуждение не было голословной декларацией, предназначенной для успокоения социально-либеральных взглядов французского писателя. Еще в начале 1935 года появился документ «Указание Политбюро ЦК ВКП(б) о работе делегации ВКП(б) в К. И.», регламентирующий взаимоотношения с Коминтерном.

В нем требовалось: «Используя огромный опыт работы ВКП(б) и популяризируя его среди компартий, необходимо, однако, избегать механического перенесения методов работы ВКП(б) на компартии капиталистических стран, работающих в совершенно иных условиях и стоящих на совершенно ином уровне развития».

Нет, он не делал голословных заявлений. Все сказанное им было глубоко продуманным и взвешенным. Говоря о внутренних политических проблемах, Сталин откровенно разъяснял Ромену Роллану: «Вы спрашиваете – почему мы не делаем публичного судопроизводства над преступниками-террористами. Возьмем, например, дело убийства Кирова. Может быть, мы тут действительно руководствовались чувством вспыхнувшей в нас ненависти к террористам-преступникам. Киров был прекрасный человек. Убийцы совершили величайшее преступление. Это обстоятельство не могло не повлиять на нас. Сто человек, которых мы расстреляли, не имели с точки зрения юридической непосредственной связи с убийцами Кирова (курсив мой. – К. Р.) «...» Эти сто человек, белогвардейцев, и не думали отрицать на военном суде своих террористических намерений. «Да, – говорили многие из них, – мы хотели и хотим уничтожить советских лидеров, и нечего нам с вами разговаривать, расстреляйте нас, если вы не хотите, чтобы мы уничтожили вас».

Это было более чем откровенным комментарием. И историкам не было необходимости хитроумно выдумывать мотивы, которыми руководствовался вождь в своих действиях. Сталин продолжал: «Нам было известно, что после злодейского убийства Кирова преступники-террористы намеревались осуществить свои злодейские планы и в отношении других лидеров. Чтобы предупредить это злодеяние, мы взяли на себя неприятную обязанность расстрелять этих господ. Такова логика власти. Власть в подобных условиях должна быть сильной, крепкой и бесстрашной. В противном случае она – не власть и не может быть признана властью».

В ответах Ромену Родлану Сталин коснулся и «кремлевского дела». Он сказал: «Вот, например, недавно у нас в Кремле мы обнаружили террористические элементы. У нас есть правительственная библиотека, и там имеются женщины-библиотекарши, которые ходят на квартиры наших ответственных товарищей в Кремле, чтобы содержать в порядке их библиотеки.

Оказывается, кое-кого из этих библиотекарш завербовали наши враги для совершения террора. Надо сказать, что эти библиотекарши по большей части представляют из себя остатки когда-то господствующих, ныне разгромленных классов - буржуазии и помещиков. И что же? Мы обнаружили, что эти женщины ходили с ядом, имея намерение отравить некоторых наших товарищей. Конечно, мы их арестовали, расстреливать их мы не собираемся, мы их изолируем (курсив мой. – К. Р.)».

Обратим внимание, что эти комментарии были сделаны не для печати. Стенограмма записи беседы Сталина с писателем более семидесяти лет пролежала в архиве под грифом «Совершенно секретно». Она опубликована недавно. И уже это позволяет сказать, что не чувство подозрительности двигало поступками Сталина, как это утверждали «историки». Он просто не мог, не имел права не отреагировать на замыслы и преступные действия скрытых и явных врагов. По существу, он повторял известную истину: закон суров, но это закон.

Однако, отражая происки врагов и готовясь к возможной войне, он продолжал вглядываться в будущее. Он не забывал о мире и перспективах государства. 7 июля 1935 года СНК СССР принял постановление «О выдаче сельскохозяйственным артелям государственных актов на бессрочное (вечное) пользование землей». 10 июля СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О генеральном плане реконструкции Москвы».

Жизнь шла своим чередом, и у множества советских людей преобладали интересы, далекие от сложных вопросов современности. Они строили заводы, растили хлеб, влюблялись и предавались творческим занятиям: в числе молодежных увлечений первенствовала авиация. Молодые стремились в небо, и их не смущало поэтическое преувеличение, что ими движет «вместо сердца - пламенный мотор».

В середине лета в столице состоялся показ достижений спортсменов Центрального аэроклуба. Конструкторы летчики, планеристы, парашютисты и авиамоделисты, собравшиеся 12 июля на подмосковном Тушинском аэродроме, толпились возле самолетов и планеров, расположившихся в западном секторе поля, в излучине реки Москвы. Небо хмурилось, и спортсмены с настороженностью поглядывали на низкие облака, которые могли сорвать праздник.

Но еще чаще все напряженно смотрели в сторону ворот, выходящих на Волоколамское шоссе. Вскоре там в отдалении, переваливаясь на неровностях, показались черные автомашины: одна, другая, третья... Первыми из них вышли Сталин, Ворошилов и секретарь комсомольцев Косарев. За ними потянулись военные и штатские люди. Сталин был в сером коверкотовом однобортном пальто-макинтоше, такого же цвета фуражке и мягких шевровых сапогах. Подойдя к собравшимся и поздоровавшись, члены правительства вступили в оживленную беседу.

Праздник открыли планеристы. Затем взлетевший на учебном самолете «У-2» летчик Алексеев продемонстрировал шутливый номер: «первый самостоятельный вылет ученика на самолете». Все смеялись и аплодировали. Его акробатическое выступление должно было завершиться выполнением фигуры штопор с посадкой при выходе из последнего витка.

Этот прием был тщательно отработан но, стремившийся показать действительно «высший пилотаж» Алексеев увлекся. Он решил опуститься ближе к земле, и на глазах у собравшихся, не выходя из штопора, самолет скрылся за крутым берегом реки. Взлетевший вверх фонтан брызг свидетельствовал о том, что машина врезалась в воду и летчик погиб. К месту происшествия помчались автомобили. Собравшиеся пребывали в тягостном молчании, взволнованно переживая случившееся.

Все так же молча встретили быстро вернувшуюся на большой скорости санитарную машину. Она резко затормозила, и ко всеобщему изумлению, в отрывшейся двери появился мокрый, крайне сконфуженный, но живой и невредимый пилот. Подойдя к Ворошилову, он отрапортовал: «Товарищ народный комиссар! Летчик Алексеев потерпел аварию». Лихач объяснил, что в последнюю минуту при выходе из штопора у него сорвалась с педали нога. Все радостно оживились, а Сталин, подойдя к мокрому неудачнику, пожал руку и обнял его.

Праздник продолжился. В его завершение, выстроившись на высоте 150 метров в одну линию, учебные самолеты подошли к границе аэродрома и, «дав полный газ», стали обгонять друг друга. Впереди оказалась «Ут-2». Когда Сталин спросил, чья это машина, Ворошилов представил ему 29-летнего конструктора Александра Яковлева. После приземления пилотов вождь осмотрел понравившийся ему самолет. Он был удивлен, когда на его вопрос, на каком заводе строили машину, конструктор сообщил, что его коллектив работал в кроватной мастерской.

Организаторы попросили членов правительства сфотографироваться с участниками праздника. Фотографы и кинооператоры искали удобный ракурс. Авиаконструктор А.С. Яковлев вспоминал, что, замешкавшись, он подошел, когда большая группа уже укомплектовалась. Заметив растерянность молодого конструктора, Сталин поманил его пальцем. Предложив сесть рядом, вождь покровительственно положил руку на плечо... будущего генерал-полковника авиации.

В это переменчивое лето очевидным выражением доброй воли Сталина как государственного деятеля, стремившегося объединить весь народ, стало постановление Политбюро от 26 июля «О снятии судимости с колхозников». Практически началась реабилитация людей, репрессированных по закону от 7 августа 1932 года.

ЦИК и СНК СССР предписывали: «снять судимость с колхозников, осужденных к лишению свободы на сроки свыше 5 лет либо к иным, более мягким мерам наказания и отбывшим данные им наказания или досрочно освобожденных до издания настоящего постановления, если они в настоящее время добросовестно и честно работают в колхозах, хотя бы в момент совершения преступления были единоличники».

Фактически это решение стало амнистией всех, кто в той или иной форме сопротивлялся коллективизации. За семь последующих месяцев к 1 марта 1936 года судимость сняли с 768 989 человек. Это освобождало их от поражения в правах, лишавших возможности на протяжении 5 лет участвовать в выборах. Таким образом, события, начавшиеся с выстрелов в Смольном, не вызвали нагнетания атмосферы борьбы; наоборот, Сталин продолжил демократизацию общественных отношений.

Однако, проявив гуманную мудрость и очевидное государственное милосердие в отношении к осужденным крестьянам, Сталин выполнил и обещание, высказанное в беседе с французским беллетристом. Дело экзальтированных кремлевских «Шарлотт», собравшихся под теплое крыло любвеобильного ловеласа Енукидзе, уличенных в террористических планах, следовало довести до логического конца.

Начавшийся 10 июля процесс по осуждению «мелкой шушеры», разоблаченной Ягодой в Кремле, завершился 27 июля. Из арестованных по «кремлевскому делу» – подстрекательству к совершению теракта против Сталина – Военная коллегия Верховного суда под председательством армвоенюриста латыша Ульриха судила 30 человек. Коллегия установила существование четырех террористических групп, в том числе одной троцкистской.

На процессе 14 подсудимых признали себя виновными, десять признались, что слышали антисоветские высказывания. Шесть человек признали себя виновными в «террористических намерениях». Из числа осужденных двое: секретарь коменданта Кремля Синелюбов и начальник разведывательного управления Чернявский – были приговорены к расстрелу. Лев Каменев был осужден на 10 лет, к пяти годам осудили старшего сына Троцкого Сергея Седова. Остальные получили разные сроки заключения и ссылки со значительным смягчением возможного наказания.

В дни суда над «кремлевцами» Сталин занимался проблемами, далекими от личной безопасности. Они были связаны с военными провокациями Японии, происходившими в течение июня – июля на советско-маньчжурской границе. Он сосредоточил свое внимание на пограничных вопросах. Речь шла не только о безопасности границ на востоке страны, но и о престиже государства.

Накануне окончания этого закрытого процесса, 25 июля в Москве начал свою работу VII Конгресс Коминтерна. В резолюции Конгресса указывалась мысль, высказанная Сталиным Р. Роллану: «Исходить при решении всех вопросов из условий особенностей каждой страны и избегать, как правило, непосредственного вмешательства во внутриорганизационные дела коммунистических партий». Слова вождя не расходились с делами.

Нет, в те годы энтузиазм масс был направлен не на поиски врагов. В начале осени передовицы советских газет заполнили сообщения о том, что, работая в ночь с 30-31 августа, забойщик шахты «Центральная-Ирмино» Алексей Стаханов превысил норму выработки в 14 раз. Этот рекорд послужил началом широко развернувшегося в стране стахановского движения.

Но важен был не сам рекорд. Промышленность брала курс на создание системы труда, позже названной А.К. Гастевым «научной». Менялись не только приемы, но и способы, методы самой работы – ее организации. В ноябре ткачихи Е. и М. Виноградовы перешли на обслуживание 216 автоматов, положив начало движению многостаночников.

И главное значение массового движения, названного стахановским, заключалось даже не в повышении производительности, а в том, что труд из обременительной обязанности по добыванию средств к существованию превращался в дело чести, доблести и геройства. В буднях великих строек народ обретал новые стимулы. Приобщение людей к творчеству, энтузиазму меняло сам смысл человеческого существования, возвышая его до осознания общественной полезности.

Теперь, когда и с востока, и с запада уже повеяло порохом войны, признание общественной полезности Сталин решил придать армии. 23 сентября «Правда» опубликовала постановление ЦК и Совнаркома «О вводе персональных военных званий начальствующего состава РККА и об утверждении положения о прохождении службы командным и начальствующим составом». Накануне Штаб РККА переименовали в Генеральный штаб.

Начав планомерное и последовательное оснащение армии современной техникой, танками, самолетами, он не забыл о психологической стороне дела. Несомненно, он знал о брожении в среде военных и понимал, что за подковерной возней командиров в действительности стоят не идейные противоречия с руководством страны, а неудовлетворенные амбиции. Но у него не было намерения «воевать» с армией и, как тонкий психолог, он сделал неожиданный и блестящий ход. Сталин решил удовлетворить тщеславие военных кардинальным и эффектным средством – он реформировал армейскую иерархию.

Новая система давала уверенность профессиональным военным в возможности продвижения по службе, укрепляла авторитет вооруженных сил, но она стала и своеобразным уроком любителям «мировой революции». Почти демонстративно подчеркнуто в Красной Армии восстанавливались воинские звания старой русской армии, за исключением генеральского.

Однако присутствовало и новое. 20 ноября пяти военачальникам: Блюхеру, Буденному, Ворошилову, Егорову, Тухачевскому Правительство Союза ССР присвоило звания маршалов. Через два дня был создан Военный совет при наркоме обороны. В армии вводилась новая форма, появились знаки различия – на петлицах и на рукаве.

Возвращение воинских званий царской армии вызвало почти шок. Вспышку гневных филиппик в адрес Сталина со стороны троцкистов, обвинивших его в «измене» делу революции, и крики о возврате к царизму у «старых большевиков». Но предпринятый им шаг не был мишурой, рассыпанной для удовлетворения самолюбия тщеславных людей, способом отвлечь недовольных. Его замысел имел более глубокую внутреннюю подоплеку. После потрясений коллективизации, локальных, но нервирующих общественность схваток с оппозицией, страна нуждалась в успокоении. Мир, спокойствие, стабильность и гарантированные перспективы будущего – вот чего добивался Сталин в это время.

Возвращением воинских званий он как бы подвел черту под окончанием «революционного» деления профессиональных военных на «бывших», – подвергающихся в армейской среде выдавливанию и репрессиям, – и «не бывших»; на белых и красных. В обстановке назревающей войны этим решением все военные объединялись в одну касту, призванную обеспечить защиту государства.

Забота об обороне страны была тем лейтмотивом, которым руководствовался Сталин в реформе армии, но в его действиях заметен и частный момент. Очевидный жест по отношению к особо выделенным лицам, получившим высшие воинские звания, как выражение подчеркнутого доверия с его стороны. Возвышение военных вызвало ревностную зависть «чекистов», соперничавших в славе с армией. По просьбе Ягоды персональные звания 7 октября были введены и в ОГПУ. С 26 ноября Ягода стал именоваться Генеральным комиссаром безопасности, что соответствовало званию маршала. Для умиротворения политической ситуации Сталин употребил не кнут, а пряник.

Начавшийся 14 ноября 1935 года в Москве съезд стахановцев продолжался четыре дня. Его открыл Орджоникидзе. Затем перед почти тремя тысячами присутствующих выступили Стаханов, Петр Кривонос, Александр Бусыгин, Мирон Дюканов. Мастер Горьковского автозавода Бусыгин, выйдя на трибуну, оробел. «Трудно мне говорить, мне легче коленчатые валы ковать», – начал он выступление фразой, вызвавшей смех и оживление в зале.

Из президиума раздалась одобряющая реплика Сталина: «Нам не нужны, которые умеют хорошо говорить, нам нужны те, которые умеют хорошо работать!» Да, эти люди не всегда говорили складно, но они умели делать дело, а практическим ближайшим делом являлось строительство социализма.

Объявление в последний день совещания выступления Сталина вызвало бурные аплодисменты. Зал встал, и Сталин, пытавшийся прервать овацию жестами, вынужден был долго ждать. Затем в едином порыве, без команды, три тысячи человек запели «Интернационал».

Это было стихийное выражение единения вождя и лучших представителей класса, которому он служил. Овация продолжалась и после завершения пения Государственного гимна. Напрасно Сталин поворачивался к президиуму, прося установить порядок; он достал карманные часы, показывая их делегатам, а Орджоникидзе еще долго потрясал неслышным в овации колокольчиком.

Было ли это проявление культа личности Сталина? Конечно, было – это была взаимная признательность, потому что он, в свою очередь, пестовал культ трудящегося народа. «Перед вами, – сказал в выступлении Сталин, – люди вроде товарищей Стаханова, Кривоноса, Пронина, Виноградовой и многих других, люди новые, рабочие и работницы, которые полностью овладели техникой, оседлали ее и погнали вперед. Таких людей у нас не было или почти не было три года тому назад. Это – люди новые, особенные...».

Именно в этом выступлении он произнес знаменитые слова: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится. Отсюда высокие нормы выработки. Отсюда герои и героини труда. В этом прежде всего корень стахановского движения». Он отчетливо осознавал, что в промышленности преобладает косность, желание работать по старинке. Трудовой энтузиазм стахановцев ломал прежние стереотипы, настраивал огромные массы на поиски рациональных способов организации труда, вносил в психологию трудящихся элементы творчества.

Предпринятая вождем откровенная либерализация социальной атмосферы страны распространялась и на образовательные права. 30 декабря 1935 года «Известия» опубликовали принятое накануне постановление ЦИК и СНК СССР «О приеме в высшие учебные заведения». В нем указывалось: «Отменить установленные при допущении к испытаниям и приеме в высшие учебные заведения и техникумы ограничения, связанные с социальным происхождением поступающих в эти учебные заведения или с ограничением в правах их родителей».

Его действия не были разовой популистской кампанией. Они составляли комплекс мер, отражавших существо взвешенной и осмысленной им политики. Через год с небольшим после выстрелов в Смольном Сталин вновь рассмотрел на заседании Политбюро вопрос о «реабилитации» крестьян, осужденных на основе указа «Об охране социалистической собственности», и 15 января 1936 года Верховному суду, Прокуратуре и НКВД СССР было дано поручение: создать региональные комиссии для «проверки правильности применения постановления ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г.»

Только за шесть последующих месяцев, рассмотрев 115 тысяч дел, комиссии 91 тысячу из них признали «неправильными» и освободили от дальнейшего наказания 37 тысяч человек. Повторим, что с 29 июля 1935 года, когда Политбюро в первый раз приняло соответствующее постановление, к 1 марта 1936 года подобная «реабилитация» распространилась на 768 989 человек. С них сняли судимость и прекратили «временное поражение в правах».

Еще два решения Политбюро касались «социально чуждых элементов», высланных после убийства Кирова из Ленинграда. В постановлении от 28 февраля указывалось: «Предложить НКВД и Прокуратуре Союза ССР в отношении учащихся высших учебных заведений или занимающихся самостоятельно общественно-полезным трудом, высланных в 1935 г. из Ленинграда в административном порядке вместе с родителями в связи с социальным происхождением и прошлой деятельностью последних, но лично ничем не опороченных, – высылку отменить и разрешить им свободное проживание на всей территории Союза ССР».

Таким образом, факты опровергают легковесное утверждение, будто бы убийство Кирова стало предпосылкой для развертывания репрессий. Все происходило по принципу наоборот. Сталин последовательно и неуклонно проводил демократические преобразования, направленные на гражданскую консолидацию всего общества. 23 июля 1936 года Политбюро приняло очередное решение: «Предложить ЦИК СССР и ВЦСПС лиц, высланных из Ленинграда, но невиновных в конкретных преступлениях, на время высылки не лишать избирательных прав и права на пенсию».

Реабилитационная оживляющая волна примирения докатилась и до отдаленных уголков ГУЛАГа. Еще 4 апреля лиц, осужденных в годы первой пятилетки по делу Промпартии на десять лет, не только помиловали, но и восстановили «во всех политических и гражданских правах». В их числе были Л.К. Рамзин, В.А. Ларичев, В.И Огнев и другие инженеры. Впоследствии профессор Рамзин создал конструкцию промышленного прямоточного котла, получив за изобретение орден Ленина и Сталинскую премию.

Сталин последовательно и целеустремленно гасил пожар экстремизма, вызванный катаклизмами гражданского противостояния. В этот же период он осуществил и фактическую реабилитацию казачества. Постановление ЦИК гласило: «Учитывая преданность казачества Советской власти, а также стремление широких масс советского казачества со всеми трудящимися Советского Союза активным образом включиться в дело обороны страны... отменить для казачества все ранее существовавшие ограничения в отношении их службы в рядах Рабоче-крестьянской Красной армии, кроме лишенных прав по суду».

В армии восстанавливались казачьи части с их традиционной формой – «цветными (красные для донцов, синие для кубанцев) околышами фуражек и лампасами, с папахами, кубанками и бешметами».

Впервые после революции и Гражданской войны Сталин осуществлял откровенную либерализацию жизни; она была направлена на демократизацию политического климата в стране, и казалось, что наступивший 1936 год обещал только радостные и оптимистичные перспективы.

Еще 1 октября 1935 года, после отмены карточной системы, была восстановлена свободная продажа мяса, рыбы, жиров, сахара и других продуктов питания, а с января нового года и промтоваров. В феврале ликвидировали Торгсин – сеть магазинов, торгующих товарами только за валюту. В ночь с 31 на 1 января, впервые за годы Советской власти, во дворцах и клубах страны прошли новогодние балы и торжества.

Накануне, на состоявшемся 21-25 декабря пленуме ЦК, было утверждено многозначительное постановление: «Считать чистку партии законченной и не проводить ее в тех областях, где она не проходила». Провести с 1 февраля по 1 мая 1936 года обмен партийных документов «всем прошедшим и не прошедшим чистку». В эту многозвенную цепь преобразований попала и наука. 7 февраля было заявлено о прекращении деятельности Коммунистической академии. Право руководства наукой осталось за АН СССР. Ведомая твердой рукой Сталина страна решительно порывала с прежней воинствующей левизной и вульгарным отношением к прошлому. В таких аккордах затерялось эхо, вызванное выстрелами в коридорах Смольного.

Но самые важные, далеко устремленные свои намерения и цели вождь сформулировал для публичного оглашения, когда 1 марта 1936 года Сталин принял Роя Уилсона Говарда, представителя американского газетного объединения «Скриппс-Говард ньюспейперс».

Один из вопросов Говарда из этого интервью относился к намечаемой реформе: «В СССР разрабатывается новая конституция, предусматривающая новую избирательную систему. В какой мере эта новая система может изменить положение в СССР, поскольку на выборах будет участвовать только одна партия?»

«Как уже было объявлено, – ответил Сталин, – по новой конституции выборы будут всеобщими, равными, прямыми и тайными. Вас смущает, что на этих выборах будет выступать только одна партия. Вы не видите, какая может быть в этих условиях избирательная борьба. Очевидно, избирательные списки на выборах будет выставлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные общественные организации...

Вам кажется, что не будет избирательной борьбы. Но она будет, и я предвижу весьма оживленную избирательную борьбу. У нас немало учреждений, которые работают плохо. Бывает, что тот или иной местный орган власти не умеет удовлетворить те или иные из многосторонних и все возрастающих потребностей трудящихся города и деревни.

Построил ли ты или не построил хорошую школу? Улучшил ли ты жилищные условия? Помог ли ты сделать наш труд более эффективным, нашу жизнь более культурной? Не бюрократ ли ты?

Таковы будут критерии, с которыми миллионы избирателей будут подходить к кандидатам, отбрасывая негодных, вычеркивая их из списков, выдвигая лучших и выставляя их кандидатуры.

...Наша избирательная система подтянет все учреждения и организации, заставит их улучшить свою работу. Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти. Наша новая советская конституция будет, по-моему, самой демократической из всех существующих в мире».

Сталин с огромной энергией и решительностью продолжал дальнейшее переустройство общества, и план демократических преобразований был уже осмыслен им. Он глубоко просчитывал перспективы завтрашнего дня, но на пути осуществления этого плана вождя стояли далеко не надуманные препятствия.

Идея террористического устранения Сталина и людей из его окружения, многократно повторенная Троцким, приобретала реальные очертания. Противники вождя тоже собирали свои кадры. Эмиссары Иудушки Троцкого просачивались в страну, но Сталина подстерегала и иная опасность.

Повторим, что после ареста в 1937 году Ягода признался, что наряду с троцкистами и зиновьевцами еще в начале 30-х годов он «приступил к организации параллельного заговора» против Сталина. Мотивы своих действий бывший глава НКВД пояснял так: «Я боялся, что они (руководители центра заговора. – К. Р.) могут, придя к власти, попросту выгнать меня, и именно поэтому я организовал параллельный заговор».

На допросе 26 апреля в числе непосредственных участников, посвященных в планы и цели заговора, Ягода назвал начальника секретно-политического отдела Молчанова, заместителя наркома внутренних дел Прокофьева, начальника оперотдела Паукера, заместителя начальника оперотдела Воловича, начальника особого отдела Гая, секретаря НКВД Буланова, начальника транспортного отдела Шанина, начальника алминистративно-хозяйственного отдела Островского.

Среди лично преданных людей, выполнявших его отдельные поручения, им были перечислены: «1. Лурье – нач. инженерно-строительного отдела НКВД. 2. Иванов – пом. секретаря НКВД. 3. Винецкий – сотрудник оперотдела. 4. Пакли – нач. отделения админ.-хоз. упр. НКВД. 5. Черток – нач. ЭКО. 6. Погребинский – нач. УНКВД в Горьковском крае». В сохранившемся в архиве протоколе допроса Ягоды № 4 от 4 мая 1937 года отмечено:

«Ягода: Я уже показывал, что первым человеком, вовлеченным в заговор, был Молчанов. Это потому, что в ОГПУ-НКВД он пришел уже участником организации правых, и, как вам уже известно, само назначение его начальником СПО было произведено по постановлению центра организации правых. Я показывал также о роли Молчанова как участника заговора.

Она состояла главным образом в том, чтобы, будучи начальником СПО, создавая видимость борьбы с правыми и троцкистами, по существу, отводить от них удары и дать им возможность действовать».

Когда к концу 1935 года ЦК стал требовать от начальника НКВД «разворота событий по троцкистам, зиновьевцам и правым», с согласия Ягоды, к руководству первым отделением Секретно-политического отдела Молчанов привлек Штейна и Григорьева. Первый был назначен начальником отделения, второй – его заместителем.

«В дальнейшем, – пояснял Ягода, – и Штейн, и Григорьев проводили предательскую работу по смазыванию, свертыванию дела троцкистско-зиновьевского блока. По прямому нашему поручению скрывали в следствии по первому центру блока все прорвавшиеся выходы на правых, в группе Шмелева и Трусова, а затем, когда это удалось, скрыли в следствии и программу блока. Была попытка закончить дела по разгрому блока на первом процессе, но это также не удалось, Ежов продолжал жать на меня.

...Были люди и у Гая в Особом отделе.

Вопрос: Кто? назовите их.

Ягода: Во-первых, Богуславский. О нем мне Гай говорил, что он вовлечен в заговор и выполняет ряд его поручений, связанных с заговором. Потом Уманский. Гай мне говорил, что Уманский германский разведчик, и на этом Гай завербовал его в заговор. Уманского я затем использовал в своих целях... Ильк. Не помню точно, на основании каких данных, но у меня сложилось впечатление, что он тоже германский разведчик. Я говорил об этом Гаю и рекомендовал осторожно его прощупать и, если удастся, завербовать.

...Вопрос: А по другим отделам?

Ягода: У Паукера и Воловича своим человеком был Колчин, начальник отделения Оперода. Выполнял их преступные поручения.

...Вопрос: Когда был завербован Погребинский?

Ягода: Погребинский... был завербован мною окончательно, когда из Уфы он был переведен нач. управления НКУД в г. Горький. Это было, кажется, в 1932 году. Вербовал я его у себя в кабинете. Сказал ему, что я связан с правыми, что положение таково, что правые могут прийти к власти и что нам придется им в этом деле помочь.

Говорил ему, что именно в связи с этим я перевожу его поближе к Москве, в г. Горький, с тем чтобы он подобрал себе там людей и был готов к действиям по моим указаниям.

Вопрос: К какого характера действиям вы готовили Погребинского?

Ягода: В мои планы входило создание в ближайшем к Москве полномочном представительстве б. ОГПУ группы своих людей, с тем чтобы иметь возможность перебросить их в Москву. Именно в этих целях я завербовал Погребинского и перевел в г.Горький.

Вопрос: Вы давали задание Погребинскому подобрать людей?

...Ягода: У Погребинского была своя группа. Он говорил мне, что целиком вовлечен в заговор его заместитель Иванов Лев (он, кажется, сын жандармского полковника). Называл он также «своим» его начальника СПО...»

В подтверждение этих показаний, забегая вперед, к месту сказать, что когда Погребинский получил информацию об аресте Ягоды, то он пошел в туалет и застрелился.

Обстоятельства развития событий не позволили Ягоде осуществить замысел по устранению Сталина. Однако он преуспел в другом. Сформировав группу внутри НКВД и опасаясь своего разоблачения, глава НКВД активно препятствовал раскрытию центра зиновьевцев и троцкистов. Весь 1935 год он «тормозил, саботировал, оттягивал» следственные действия по разгрому заговорщицкой организации правых. Поэтому после убийства Кирова службе безопасности понадобилось более года, чтобы, наконец, нащупать нити реально вызревавшего заговора.

Переломной гранью, за которой началось роковое скольжение вниз и последовавший крах непримиримых противников вождя, стал январь 1936 года. На территории СССР было арестовано свыше 100 троцкистов и ряд военных в Московском и других округах. К этому времени Ежов стал систематически и все настойчивее вмешиваться в дела НКВД. На очередном допросе, состоявшемся 13 мая 1937 года, Ягода пояснил свои действия: «Ежова, я, кажется, об этом уже говорил, мы боялись больше всего».

На вопрос: «Почему больше всего»? Ягода ответил: «Потому, что с другими руководителями партии и правительства по делам НКВД говорил лично я сам, никого другого из аппарата НКВД я не подпускал.

...Но Ежов пришел в аппарат, обходя меня, он спускался непосредственно в оперативные дела, влезал сам во все дела. Это было в начале 1936 года, когда начались только дела по троцкистской организации... Ежов, должно быть, раскусил нашу тактику. Он не удовлетворялся разговорами и докладами, которые ему делал Молчанов.

Он стал сам ходить к следователям на допросы, стал сам вызывать и допрашивать арестованных, беседовать с рядовыми сотрудниками аппарата и т. п. Тут мы были бессильны: ни договориться с сотрудниками, ни инструктировать их, что говорить Ежову, нельзя было. Меры, которые я применял к изоляции Ежова от аппарата НКВД, ничего не давали.

Вопрос: Какие меры к изоляции тов. Ежова от НКВД вы принимали?

Ягода: ...Я запрещал давать Ежову какую-либо информацию помимо меня. Я пытался всем силами преградить путь Ежову к аппарату НКВД. В этом активно содействовал мне Молчанов. Даже тогда, когда через наши головы Ежов все же ходил в кабинет к следователям, Молчанов принимал меры к тому, чтобы не все ему показать. Молчанов давал указания следователям ничего не говорить, допрос прекращать.

Когда я и Молчанов узнавали, что Ежов приедет из ЦК в НКВД, мы предварительно составляли список арестованных, которых можно показывать Ежову, с тем чтобы не вызывались на допросы те из арестованных, которые могут что-либо лишнее показать.

Но это не помогло. Ежов, должно быть, нас раскусил: он предварительно звонил из ЦК и требовал вызвать на допрос арестованных, которых называл по фамилиям. И мы вынуждены были это делать. Таким образом, все мои попытки изолировать Ежова от аппарата НКВД рушились. Опасность нашего провала все возрастала».

Действительно, под давлением Ежова дело по «вскрытию центра троцкистско-зиновьевской организации разворачивалось». Решающим моментом для дальнейшего развития событий стал день 23 февраля 1936 года, когда заместитель Ягоды Прокофьев доложил Сталину об аресте в Москве группы бывших троцкистов. В их числе оказались политредактор Главлита А.И. Шмелев и литературный сотрудник Комакадемии беспартийный И.И. Трусов.

Ключевым фактором явилось то, что у арестованных обнаружили и изъяли личный архив Троцкого за 1927 год. Теперь в руках следствия оказались концы нитей, тянувшиеся к другим значимым лицам троцкистского подполья.

К апрелю число арестованных достигло 508 человек. После этого у Сталина возникли реальные основания для проявления недовольства Ягодой, но это выразилось лишь в том, что он уже официально подключил к следствию Ежова. 27 февраля он обратился к Политбюро: «Предлагаю весь архив и другие документы Троцкого передать т. Ежову для разбора и доклада ПБ, а допрос арестованных вести НКВД совместно с т. Ежовым».

Почувствовав, что ситуация уходит из-под его контроля, Ягода начал суетиться. Он стремился продемонстрировать свою активность, рассчитывая снова перехватить инициативу, чтобы предотвратить дальнейшие разоблачения. Обобщая результаты следственных материалов, в докладной записке на имя Сталина от 25 марта он предложил: без досконального следствия всех ссыльных троцкистов отправлять в отдаленные лагеря.

Туда же он намеревался поместить и тех, кто за принадлежность к троцкизму при обмене партийных билетов был исключен из партии. Уличенных в «причастности к террору» нарком предлагал расстрелять. Решение этих вопросов он рассчитывал оставить за собой. Это был тот же прием, который Ягода не без успеха использовал после убийства Кирова и при расследовании дела «кремлевцев», отводя удар от главных лиц заговора. Он опять прятал концы в воду.

Генеральный прокурор, которому предложение Ягоды было передано на заключение, в принципе согласился с мнением руководителя НКВД, но он направлял процесс в правовое поле. 31 марта Вышинский написал Сталину: «Считаю, что т. Ягода в записке от 25 марта 1936 года правильно и своевременно поставил вопрос о решительном разгроме троцкистских кадров. Со своей стороны считаю необходимым всех троцкистов, находящихся в ссылке, ведущих активную работу, отправить в дальние лагеря постановлением Особого совещания при НКВД после рассмотрения конкретно каждого дела...».

Почти не скрывая нетерпения, Ягода в тот же день торопливо подписал циркуляр региональным управлениям НКВД. Он требовал обеспечить «немедленное выявление и полнейший разгром до конца всех троцкистских сил, их организационных центров и связей, выявление, разоблачение и репрессирование всех троцкистов-двурушников».

Казалось, что цель была достигнута. Однако Сталин не спешил с предоставлением санкций НКВД. Он не пренебрегал проблемой троцкистской опасности, но во второй половине апреля он занимался совершенно иными вопросами. Его внимание было сосредоточено на рассмотрении чернового наброска проекта новой конституции.

30 апреля «Первоначальный проект Конституции СССР» был разослан членам Конституционной комиссии и Политбюро. Заседание по всесторонней оценке этого документа состоялось 15 мая, и только 20-го числа предложение Ягоды, с некоторыми изменениями, было оформлено решением Политбюро.

Но время шло, и в мае 1936 года произошли очень важные аресты, вызвавшие болезненную реакцию Ягоды. Уже не советовавшиеся с руководителем наркомата, Ежов и Агранов арестовали Дрейцера, работавшего заместителем директора завода «Магнезит» в Челябинской области, и бывшего заведующего секретариатом Зиновьева – Пикеля.

Именно после этих арестов Ягода начал «дергаться», и на протоколах допросов этих лиц его рукой написано: «чепуха», «ерунда», «не может быть»... В мае – июне были арестованы замнаркома земледелия И.И. Рейнгольд, сотрудник наркомата внешней торговли Э.С. Гольцман и политэмигранты из Германии Фриц-Давид, В.П. Ольберг, К.Б. Берман-Юрин, М.И. Лурье, Н.Л. Лурье. Примечательно, что почти все арестованные были евреи.

Трудно сказать, сообщили ли Сталину об этих арестах? Скорее всего, нет. Хотя именно они вызвали ту лавину разоблачений, которая подобно камнепаду погребла при своем обрушении всю пятую колонну троцкизма в Советском Союзе, объединившую в своих рядах как идеологическую оппозицию, так и участников заговора военных.

Проект новой конституции рассмотрел начавшийся 1 июня пленум ЦК ВКП(б). Она коренным образом отличалась от действующей и предусматривала четкое разделение власти на две ветви: «Законодательная власть СССР осуществляется Верховным Советом СССР». А «высшим исполнительным органом государственной власти Союза Советских Социалистических Республик является Совет народных комиссаров СССР». Последний был «ответствен перед Верховным Советом и ему подотчетен...».

Не менее важным являлось то, что 134-я статья провозглашала: выборы «производятся избирателями на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании». Всеобщее право означало – «независимо от... социального происхождения и прошлой деятельности».

12 июня проект конституции был опубликован во всех газетах страны, передан по радио, а затем издан на 100 языках народов СССР тиражом свыше 60 миллионов экземпляров. В нем провозглашалось установление полного равноправия советских граждан независимо от их социального положения и классовой принадлежности и национальности.

Конечно, участники обсуждения проекта не могли не обратить внимания на то, что первые секретари обкомов и крайкомов, да и не только они, теперь лишались возможности влиять на формирование высшего органа Советской власти. Более того, они лишались традиционных полномочий автоматически получать депутатские места на съезде Советов, и это насторожило верхи партийных функционеров.

Именно с этого момента стал развиваться процесс, который позже вылился в «большую чистку». Но начиналось все с Троцкого. Вскоре два судебных процесса, последовавшие один за другим, показали, что в это время его сторонники начали активную деятельность по осуществлению вредительства и террора.

И все же, вредительство или террор? Что было поставлено Троцким во главу угла? Он придавал одинаковое значение и тому и другому. Правда, для выполнения этих задач намечал разных людей, и с определенного времени своеобразной манией Троцкого стало стремление: во что бы то ни стало убить Сталина. С этой целью им были даны задания направленным в разное время в Советский Союз Берману-Юрину, В. Ольбергу, Фрицу-Давиду, Горовичу, Гуревичу, Быховскому и другим троцкистским функционерам.

Прибывший в СССР по заданию Троцкого, но вскоре арестованный, его агент В. Ольберг стал одним из первых, кто дал в руки следствия новую информацию. На допросе 13 февраля 1936 года Ольберг признался: «Я был непосредственно связан с Троцким, с которым поддерживал регулярную связь, и с Львом Седовым, который давал мне лично ряд поручений организационного порядка, в частности по нелегальной связи с Советским Союзом.

Я являлся эмиссаром Троцкого в Советском Союзе вплоть до моего ареста. С целью ведения в Советском Союзе троцкистской контрреволюционной работы и организации террористических актов над Сталиным я нелегально приехал в СССР».

В Советский Союз Ольберг прибыл нелегально по паспорту гражданина Гондурасской республики, который он приобрел через связи с гестапо. Имея обдуманный план, вплоть до обратного возвращения после совершения теракта, он получил и явки германских агентов. В сотрудничество с немецкой охранкой он вступил лишь после согласования этого вопроса с Троцким. На допросе 9 мая Ольберг показал:

«Я не решился без специальных указаний Седова идти на это и сообщил условным письмом Седову в Париж, что есть возможность наладить связь с крупной немецкой организацией крайне правого направления (речь идет о гестапо), которая может помочь мне в приобретении паспорта и въезде в Советский Союз. Седов мне ответил, что он согласен на установление мной связи с этой организацией, предупредив меня о необходимости сохранения этой связи в строжайшей тайне».

С немцами были связаны переброшенные Троцким в СССР Гуревич и Быховский. Связи с гестапо и руководителем штурмовых отрядов в Берлине Францем Вайцем имели Констант и М. Лурье. Когда Лурье рассказал об этом Зиновьеву и спросил его об отношении к этому факту, то последний ответил: «Что же вас здесь смущает? Вы же историк, Моисей Ильич. Вы знаете дело Лассаля с Бисмарком, когда Лассаль хотел использовать Бисмарка в интересах революции».

Непосредственным заданием для Ольберга была организация убийства Сталина. Сначала у эмиссара Троцкого все складывалось благополучно. Даже успешно. По прибытии в страну и в целях конспирации организовал террористическую группу из числа троцкистов, но не в Москве, а в Горьком. Убийство Сталина предполагалось совершить во время первомайского праздника 1936 года. Накануне теракта директор Горьковского педагогического института И.К. Федотов должен был командировать террористов в Москву под видом отличников учебы, для участия в демонстрации на Красной площади.

Одновременно с Ольбергом Троцкий направил в Советский Союз и другого агента Бермана-Юрина, работавшего ранее в Германской компартии и в Коминтерне. Его задача была не простой. В директиве, которую Троцкий дал этому эмиссару, особо подчеркивалось, что убийство Сталина «должно быть совершено не конспиративно, в тиши, а открыто, на одном из пленумов или на конгрессе Коминтерна».

Параллельно с Берманом-Юриным в подготовке теракта принимал участие приехавший в СССР работник Коминтерна Фриц-Давид (И.Д. Круглянский). Агенты готовили покушение на Сталина на VII конгрессе Коминтерна, но в конце мая 1936 года они были арестованы.

Троцкий не ограничивается переброской личных террористов с индивидуальными заданиями. Подобные директивы шли и легально действовавшим троцкистам. На допросе 4 июля 1936 года член троцкистского центра еврей Мрачковский показал: «Эстерман передал мне конверт от Дрейцера, вскрыв конверт при Эстермане, я увидел письмо, написанное Троцким Дрейцеру. В этом письме Троцкий давал указание убить Сталина и Ворошилова».

Итак, выдворенный из СССР и наблюдавший из-за границы за успехами сталинской Страны Советов, Лейба Бронштейн не успокоился. Он вовлекал в свой арсенал все новые и новые средства для борьбы с ненавистным противником. Сюда входило все: саботаж и вредительство, диверсии и террор, закулисный сговор с иноземцами и подготовка «плана поражения » в случае войны.

Что подстегивало Троцкого? Что же являлось главной целью? Только ли возвращение любой ценой в страну, к власти? Конечно, все это было для него важно, но в первую очередь им двигали ярость и ненависть. Его переполняла неугасавшая злоба.

Но далеко ли распространялись пределы его ненависти? «В беседе со мной, – показал на допросе 21 июля 1936 г. Берман-Юрин, – Троцкий открыто заявил мне, что в борьбе против Сталина останавливаться перед крайними мерами нельзя и что Сталин должен быть физически уничтожен. О Сталине он говорил с невероятной злобой и ненавистью. Он в этот момент имел вид одержимого.

Во время беседы Троцкий поднялся со стула и нервно ходил по комнате. В нем было столько ненависти, что это производило исключительное впечатление, и мне тогда казалось, что это человек исключительной убежденности. Я вышел от него как загипнотизированный».

Такая одержимость была уже не политической борьбой. Она превращалась в патологическую страсть психопата. Упорная приверженность догме, неумение приспособиться к изменившимся условиям привели Троцкого к отторжению от партии, но он не хотел признать себя побежденным и «не видел того, что было видно каждому ребенку».

Слабостью Троцкого являлось то, что он привык «рассматривать исторические перспективы под углом зрения личной судьбы». Он написал книгу о Сталине, и она, отмечает Лион Фейхтвангер, «субъективна от первой до последней строки, страстно несправедлива: в ней неизменно мешается правда с вымыслом... Троцкий злобно отвергает все заслуги Сталина, оборачивая его качества в их противоположность, и книга его полна ненависти».

Одновременно он написал свою автобиографию, в которой без зачатков скромности доказывал, что «он, Троцкий, является тоже талантливым человеком, великим борцом и великим вождем». Этот авантюрист, тщеславный и мелкий, в качестве реально полезного общественного деятеля, стал собственным адвокатом и биографом.

Однако Троцкий не хотел удовлетвориться лаврами писателя. В нем клокотало не просто непримиримое стремление к мести – он с последовательностью маньяка жаждал крови своего противника. В своей ненависти к Сталину Троцкий был неистощим. Он всячески форсирует события. Подгоняя своих сторонников, он направляет в СССР агентов, директивы и практические указания по организации убийства Сталина.

В начале лета расследование дела троцкистов сдвинулось с мертвой точки, на которой пытались заморозить его Ягода и Молчанов. Следствие осуществлялось группой земляков – работников НКВД в составе: первого заместителя наркома Я.С. Агранова, первого заместителя начальника иностранного отдела ГУГБ Б.Д. Бермана, заместителя начальника СПО ГУГБ Г.С. Люшкова. В помощь им были приданы заместитель начальника управления НКВД по Московской области А.П. Радзивиловский и заместитель начальника СПО этого же управления П.Ш. Симановский.

19 июня Ягода и Вышинский представили на утверждение Политбюро список наиболее опасных троцкистов, включавший 82 фамилии, но следствие не замкнулось на троцкистах. В следственных протоколах вновь появились фамилии Зиновьева и Каменева. Еще на допросе 5 июня Н.А. Карев рассказывал, что в середине августа 1932 года на совещании, состоявшемся на даче Зиновьева в Ильинском, шел разговор об объединении оппозиционных сил и переходе к террористическим методам.

Эти признания проливали новый свет и на обстоятельства подготовки покушения на Кирова. Карев показал: «Зиновьев сообщил, что на основе признания террора основным средством борьбы с существующим партийным руководством зиновьевским центром установлен контакт с руководителями троцкистской организации в Союзе Иваном Никитичем Смирновым и Мрачковским и что есть решение объединенного троцкистско-зиновьевского центра об организации террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде.

Зиновьев сказал, что подготовка террористических актов над Сталиным и Кировым поручена Ивану Бакаеву, который должен для этих целей использовать свои связи с зиновьевскими группами в Ленинграде и Москве».

При этом Карев указывал, что там же, в Ильинском, «при разговоре с Бакаевым я узнал, что последний намерен использовать для организации террористического акта над Кировым существующие в Ленинграде и связанные с ним – Бакаевым – зиновьевские группы Румянцева и Котолынова».

Напомним, что активный участник «новой оппозиции», бывший крупный чекист и первый секретарь Ленинградского губкома (в 1925 году) И.П. Бакаев перед арестом в декабре 1934 года работал управляющим Главэнергосети.

Следователи получили показания и о том, что в июне 1934 года Каменев специально выезжал в Ленинград, где связался с М.Н. Яковлевым, руководителем одной из террористических групп, которому дал указание форсировать подготовку теракта против Кирова. При этом он упрекал руководителей террористических групп «в медлительности и нерешительности».

Бывший личный секретарь Зиновьева Н.М. Моторин на допросе 30 июня 1936 года рассказал о встрече с «шефом» осенью 1934 года. Моторин признавался: «Зиновьев указал мне, что подготовка террористического акта должна быть всемерно форсирована и что к зиме Киров должен быть убит. Он упрекал меня в недостаточности решительности и энергии и указал, что в вопросе о террористических методах борьбы надо отказаться от предрассудков».

От «предрассудков» отказывался не только Зиновьев. Активный член московского террористического центра еврей И.И. Рейнгольд на допросе 9 июля 1936 г. рассказал о своей встрече в тот же период с Каменевым. Она прошла на квартире последнего в Карманицком переулке, в Москве. Лишенные возможности претендовать на реальное политическое влияние, Зиновьев и Каменев уже не церемонились в выборе средств борьбы. Возвращение утраченной власти превращалось для них в идею фикс, почти в маниакальную потребность.

Рейнгольд показывал: «Каменев доказывал необходимость террористической борьбы и прежде всего убийство Сталина, указывая, что этот путь есть единственный для прихода к власти. Помню особенно его циничное заявление о том, что "головы отличаются тем, что они не отрастают".

Нетерпеливые замыслы Троцкого приобрели зримые очертания. Его директивы принимались к осуществлению и дополнялись инициативой самих участников троцкистско-зиновьевского блока. В протоколе допроса от 17-19 июля 1936 года со слов Бакаева записано: «По указанию Зиновьева к организации террористического акта над Сталиным мною привлечены зиновьевцы Рейнгольд, Богдан и Файвилович, которые дали согласие принять участие в террористическом акте».

Открывшиеся новые обстоятельства вызывали необходимость проведения повторного расследования убийства Кирова. Поэтому Зиновьева и Каменева, осужденных 16 января 1935 года по делу «московского центра», в середине июля 1936 года «доставили из политизолятора для переследствия, в московскую тюрьму». Им было суждено стать основными фигурами на начавшемся в августе «Процессе 16».

Слово «террор» уже заняло прочное место в лексиконе заговорщиков. Убийство наркома обороны Ворошилова готовили по меньшей мере две группы. Как уже указывалось выше, троцкист Ефим Дрейцер получил задание на осуществление этого теракта непосредственно от Троцкого. К исполнению он привлек командира дивизии Д.А. Шмидта и майора Бориса Кузьмичева.

В протоколе допроса троцкиста С. Мрачковского от 19-20 июля указывалось: «В середине лета 1934 года Дрейцер мне докладывал, что им подготовлялось одновременно убийство Ворошилова, для чего должен был быть подготовлен Шмидт Дмитрий, бывший в армии на должности командира и не бывший на подозрении в партии. Предполагалось, что он убьет его либо во время личного доклада Ворошилову, либо во время очередных маневров, на которых будет присутствовать Ворошилов».

Вторая группа, готовившая покушение на Ворошилова, возглавлялась М. Лурье, переброшенным в Советский Союз Троцким и имевшим в Берлине связи с Францем Вайцем. В состав группы входили Натан Лурье, Эрик Констант, Павел Липшиц. Члены группы намеревались "выследить и убить Ворошилова в районе Дома Реввоенсовета на улице Фрунзе".

Фашисты охотно сотрудничали с агентами Троцкого, евреями по национальности. И в этом не было ничего парадоксального. Говоря о мотивах связи с руководителем штурмовиков Вайцем, на допросе 21 июля Э.К. Констант пояснял: «Будучи крайне озлоблен против политики ВКП(б) и лично против Сталина, я сравнительно легко поддался политической обработке, которую вел в отношении меня Франц Вайц.

В беседах со мной Франц Вайц указывал, что различие наших политических позиций (я троцкист, а он фашист) не может исключить, а наоборот, должно предполагать единство действий троцкистов и национал-социалистов в борьбе против Сталина и его сторонников. После ряда сомнении и колебаний я согласился с доводами Франца Вайца и находился с ним все время в постоянном контакте».

Уже на следующий день после этого признания следователи получили дополнительную информацию о руководящей исполнительской роли Бакаева в подготовке убийства Кирова. На допросе 22 июля 1936 года о соучастниках планируемого покушения на Кирова рассказал бывший заведующий (до 1927 года) секретариатом председателя ИККИ а затем работавший в Реперткоме (театральная цензура) еврей Р.В. Пикель.

Бывший заведующий секретариатом Зиновьева сообщил на следствии, что Бакаев развил лихорадочную деятельность по организации покушения и на Сталина, вкладывая в это всю свою энергию.

Пикель показал: «Бакаев не только руководил подготовкой террористического акта в общем смысле, а лично выезжал на места наблюдения. Проверял и вдохновлял людей... Летом 1934 года я как-то пришел к Рейнгольду (И.И. Рейнгольд в 1929-1934 гг. замнаркома земледелия. – К. Р.). Рейнгольд мне сообщил, что наблюдения за Сталиным дали положительные результаты и что Бакаев с группой террористов выехали на машине сегодня с задачей убить Сталина.

При этом Рейнгольд нервничал, что они долго не возвращаются. В этот же день вечером я вновь виделся с Рейнгольдом, и он сообщил мне, что осуществлению террористического акта помешала охрана Сталина, которая, как он выразился, спугнула участников организации».

Может возникнуть подозрение, что эти разоблачающие признания были выбиты из подследственных пытками. Но для такого подозрения нет оснований хотя бы потому, что по обе стороны следовательского стола сидели люди одной национальности, «одной крови».

Наоборот, свидетель работы следователей, энкавэдист А. Орлов-Фельдбин, бежавший позже за границу, писал в своих мемуарах, что «следствие приняло характер почти семейного дела», и бывший завсекретариатом Зиновьева Пикель в ходе допросов «называл сидящих перед ним энкавэдистов по имени: Марк, Шура, Ося. Имеются в виду участвовавшие в допросах Гай, Шанин и Островский».

Между тем по ходу следствия более определенно, все четче стала обозначаться рука Троцкого. Уже неоднократно упоминаемый Ефим Дрейцер был лицом очень близким Троцкому. Активный участник троцкистско-зиновьевского блока, он в свое время осуществлял его личную охрану. На допросе 23 июля он признался в получении очередной письменной директивы Троцкого.

Дрейцер показывал: «Эту директиву я получил через мою сестру, постоянно проживающую в Варшаве, – Сталовицкую, которая приехала в Москву в конце сентября 1934 г. Содержание письма было коротко. Начиналось оно следующими словами: «Дорогой друг! Передайте, что на сегодняшний день перед нами стоят следующие задачи.

Первая – убрать Сталина и Ворошилова, вторая – развернуть работу по организации ячеек в армии, третья – в случае войны использовать всякие неудачи и замешательства для захвата руководства».

Наряду с нами убийство Сталина готовили И.Н. Смирнов и С.В. Мрачковский, которые получили прямую директиву Троцкого совершить террористический акт». Именно О получении этой директивы, переданной Дрейцером через Эстермана, говорил на допросе 4 июля 1936 года Мрачковский.

Таким образом, после ознакомления с показаниями других подследственных и проведенных следователями очных ставок Зиновьеву и Каменеву не оставалось ничего иного, как признать хотя бы часть показаний подельников.

На вопрос, заданный следователем руководителю объединенного блока Каменеву 23 июля 1936 года, знал ли он о решении центра убить товарища Сталина и С.М. Кирова, Каменев ответил: «Да, вынужден признать, что еще до совещания в Ильинском Зиновьев сообщил мне о намечавшихся решениях центра троцкистско-зиновьевского блока о подготовке террористических актов против Сталина и Кирова.

При этом он мне заявил, что на этом решении категорически настаивают представители троцкистов в центре блока – Смирнов, Мрачковский и Тер-Ваганян, что у них имеется прямая директива по этому поводу от Троцкого и что они требуют практического перехода к этому мероприятию в осуществление тех начал, которые были положены в основу блока. Я к этому решению присоединился, так как целиком его разделял».

Допрашиваемый 23-25 июля 1936 года Зиновьев подтвердил эти показания: «Я также признаю, что участникам организации Бакаеву и Кареву от имени объединенного центра мною была поручена организация террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде. Это поручение мною было дано в Ильинском осенью 1932 года».

Конечно, это вынужденное признание было неким лукавством. Допрашиваемый должен был сказать: «Еще осенью тридцать второго года». Ибо среди прочих фактов, выявленных следствием в процессе допросов, было установлено, что в дальнейшем эта задача конкретизировалась. Так, летом 1934 года в Москве на квартире Каменева состоялось очередное совещание, на котором присутствовали Каменев, Зиновьев, Евдокимов, Сокольников, Тер-Ваганян, Рейнгольд и Бакаев.

На этом совещании было принято решение форсировать убийство Кирова. Но и это было не все. Кроме убийства Сталина и Кирова, заговорщики планировали теракты против Ворошилова, Орджоникидзе, Жданова, Косиора и Постышева, но такие замыслы нельзя было осуществить на одном энтузиазме.

Для эффективной деятельности необходимы были материальные средства и оружие. Группа террористов в Горьком: Лаврентьев, Храмов, Пугачев, возглавляемая троцкистом Поповым, пыталась осуществить ряд грабежей кассиров в Арзамасе и сельсоветов Ардатовского района. Но из-за недостатка опыта ограбления не удались. Поэтому заговорщики пошли более «цивилизованным» путем.

На одном из совещаний центра Каменев дал поручение Рейнгольду: связаться с заместителем председателя Госбанка СССР Г.М. Арткусом. И летом 1934 года Арткус перевел на нужды центра 30 тысяч рублей. Деньги были переведены под видом сумм на оплату статистико-экономических работ. Пятнадцать тысяч он перевел Картографическому тресту, который возглавлял активный зиновьевец Федоров, и 15 тыс. хозяйственному тресту (Главэнергосети. – К. Р.) Г. Евдокимова.

Такова в самом кратком изложении хронология следствия, проведенного НКВД в первой половине 1936 года. Обсудив эту информацию, 29 июля бюро ЦК утвердило закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного центра».

В нем сообщалось, что в текущем году НКВД раскрыл несколько «террористических групп» в Москве, Ленинграде, Горьком, Минске, Киеве, Баку и других городах. Ими руководил, направлял деятельность троцкистско-зиновьевский блок, созданный в 1932 году, в составе: от зиновьевцев – Зиновьев, Каменев, Бакаев, Куклин, от троцкистов – Смирнов И.Н., Мрачковский, Тер-Ваганян».

На открытом судебном процессе, состоявшемся 19-24 августа 1936 года по делу «антисоветского объединенного центра» («Процесс 16») были представлены Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Бакаев, И. Смирнов, С. Мрачковский, доставленные из политизоляторов. Из ссылки привезли Тер-Ваганяна. Заместитель директора челябинского завода «Магнезит» Е. Дрейцер, бывший заведующий секретариатом ИККИ И. Рейнгольд, сотрудник Наркомата внешней торговли Э. Гольцман были арестованы в мае – июле. Среди арестованных агентов Троцкого были Фриц-Давид, В. Ольберг, К. Берман-Юрин, М.И. Лурье и Н.Л. Лурье.

Суд прошел в Октябрьском зале Дома Союзов. Судьи расположились в массивных креслах, украшенных государственными гербами, за длинным столом, накрытым красной скатертью. Подсудимые сидели за деревянной перегородкой с правой стороны. По бокам и сзади них стояли красноармейцы с винтовками, с примкнутыми штыками. Позади была дверь, за которой находились буфет и комната, где в перерывах подсудимые отдыхали.

Процесс открылся в 12 часов дня. Он проходил при открытых дверях в присутствии зрителей и почти тридцати иностранных журналистов и дипломатов. Представшая на нем группа боевиков и их руководителей и по понятиям того времени, и по современным являлись террористической. Обвиняемые отвечали на вопросы председателя суда довольно лаконично. Почти с подчеркнутой «скромностью».

Государственным обвинителем был Генеральный прокурор Союза ССР Вышинский. В эти дни Сталина в Москве не было. Еще перед началом процесса он, как обычно, уехал в отпуск в Сочи. И 17 августа Ежов и Каганович сообщили ему шифрограммой: «Из представителей печати на процесс допускаются: а) редакторы крупнейших центральных газет, корреспонденты «Правды» и «Известий»; б) работники ИККИ и корреспонденты для обслуживания иностранных коммунистических работников печати; в) корреспонденты иностранной буржуазной печати. Просятся некоторые посольства. Считаем возможным выдать билеты лишь для послов – персонально».

Ответ из Сочи пришел на следующий день: «Согласен. Сталин». Поздним вечером 19 августа Сталин получил новую шифрограмму от Ежова и Кагановича: «Зиновьев заявил, что он целиком подтверждает показания Бакаева о том, что последний докладывал Зиновьеву о подготовке террористического акта над Кировым, о непосредственном исполнителе Николаеве...»

Как и некоторые другие обвиняемые, один из ближайших соратников Зиновьева Евдокимов уже проходил в числе главных обвиняемых по делу «московского центра» в 1935 году. Но на судебном процессе 36-го года вскрылись новые обстоятельства.

Впрочем, приведем текст из стенограммы процесса. Исследуя фрагмент о совещании на квартире Каменева, Вышинский задает подсудимому вопрос: «Так прямо и говорилось – «форсировать убийство Кирова»?

«Евдокимов: Да, так и говорилось. ...С этой целью осенью 1934 года Бакаев поехал в Ленинград проверить, как идет подготовка террористического акта против Сергея Мироновича Кирова ленинградскими террористами. Эти террористические группы установили слежку за Сергеем Мироновичем Кировым и выжидали удобного момента, чтобы совершить террористический акт».

Повторим, что перед арестом Бакаев работал управляющим Главэнергосети. Другой ближайший соратник Зиновьева Евдокимов, бывший член ЦК и один из лидеров «новой оппозиции », дважды исключавшийся и восстанавливавшийся в партии, накануне ареста занимал должность начальника Главного управления молочной промышленности.

«Вышинский: Убийство Сергея Мироновича Кирова было подготовлено центром?

Евдокимов: Да.

Вышинский: Вы лично принимали участие в этой подготовке?

Евдокимов: Да.

Вышинский: Вместе с вами принимали участие в подготовке Зиновьев и Каменев?

Евдокимов: Да.

Вышинский: По поручению центра Бакаев ездил в Ленинград проверять ход подготовки там на месте?

Евдокимов: Да».

Конечно, подсудимые не горели желанием обнажать свою душу, в ней не было раскаяния. Но можно ли обвинить представителя обвинения в том, что он удовлетворялся лишь лаконичным «Да». Видимо, это надоедает, и он обращается к Бакаеву.

"Вышинский: Вы в Ленинграде виделись с Николаевым?

Бакаев: Да.

Вышинский: По поводу убийства С.М. Кирова договаривались?

Бакаев: Мне не нужно было договариваться, потому что директива об убийстве была дана Зиновьевым и Каменевым.

Вышинский: Но вам говорил Николаев, что он решил совершить убийство Кирова?

Бакаев: Говорил он и другие террористы – Левин, Мандельштам, Котолынов, Румянцев.

Вышинский: Разговор был об убийстве Кирова?

Вышинский: Он проявил свою решимость. А вы как относились к этому?

Бакаев: Положительно».

Из дальнейших вопросов Вышинского Бакаеву выяснилось, что после своей поездки в Ленинград он докладывал Евдокимову и Каменеву о ходе подготовки убийства Кирова и Вышинский спрашивает: «Что он вам передал?»

«Каменев: Он сказал, что организация подготовлена к совершению удара и что этот удар последует.

Вышинский: А как вы к этому отнеслись.

Каменев: Удар был задуман и подготовлен по постановлению центра, членом которого я был, и я это рассматривал как выполнение той задачи, которую мы себе ставили.

(Далее на вопросы Вышинского отвечал Зиновьев).

Вышинский: Обвиняемый Зиновьев, и вы были организатором убийства товарища Кирова?

Зиновьев: По-моему, Бакаев прав, когда он говорит, что действительным и главным виновником злодейского убийства Кирова явились в первую очередь я – Зиновьев, Троцкий и Каменев, организовав объединенный террористический центр. Бакаев играл в нем крупную, но отнюдь не решающую роль.

Вышинский: Решающая роль принадлежит вам, Троцкому и Каменеву. Обвиняемый Каменев, присоединяетесь ли вы к заявлению Зиновьева, что главными организаторами были вы, Троцкий и Зиновьев, а Бакаев играл роль практического организатора?

Каменев: Да».

Каменев дополнил картину подготовки теракта следующим фактом: «В июне 1934 года я лично ездил в Ленинград, где поручил активному зиновьевцу Яковлеву подготовить параллельно с группой Николаева – Котолынова покушение на Кирова. В начале 1934 года мне из доклада Бакаева были известны все детали подготовки убийства Кирова николаевской группой».

«Вышинский: Убийство Кирова это дело ваших рук?

Каменев: Да».

Это выдавленное Каменевым пересохшим ртом, почти сквозь зубы «Да» многозначительно. Говоря современным языком, это признание, что он был в числе заказчиков убийства. Но где блеск расхваливаемых ораторских способностей лидеров оппозиции?

Он проявился в другом. Обвиняемые сочли несправедливым, что оказались единственными «козлами отпущения» грехов Троцкого. И 20 августа Зиновьев, Каменев и Рейнгольд дали на суде показания против ряда оппозиционеров, занимавших высокие посты в государственных структурах. Это вызвало переполох и повальную панику в рядах заговорщиков, остававшихся на свободе.

И в ЦК не сразу решились предать эту информацию гласности. Телеграмма от 20 августа, направленная из Москвы Сталину Кагановичем, сообщала: «Каменев при передопросах прокурора о правильности сообщаемых подсудимым фактов подавляющее большинство их подтверждает...

Некоторые подсудимые, и в особенности Рейнгольд, подробно говорили о связях с правыми, называя фамилии Рыкова, Томского, Бухарина, Угланова. Рейнгольд, в частности, показал, что Рыков, Томский, Бухарин знали о существовании террористических групп правых...

Мы полагаем (курсив мой. – К. Р.), что в наших газетах при опубликовании отчета о показаниях Рейнгольда не вычеркивать имена правых. Многие подсудимые называли запасной центр в составе Радека, Сокольникова, Пятакова, Серебрякова...

Все инкоры в своих телеграммах набросились на эти показания как на сенсацию и передают в свою печать. Мы полагаем, что при публикации отчета в нашей печати эти имена также не вычеркивать».

Подсудимые признались, что они принадлежали к плохой компании. В заключительном слове Зиновьев заявил: «Мой дефективный большевизм превратился в антибольшевизм, и я через троцкизм пришел к фашизму. Троцкизм – это разновидность фашизма, и зиновьевщина – разновидность троцкизма».

Они снова торопились покаяться; сдавая своих сторонников, они надеялись спасти себе жизнь. И названные участниками процесса поименно, но еще остававшиеся на свободе, заговорщики были потрясены. Они чувствовали себя преданными и не скрывали своего возмущения.

Пятаков с гневным пафосом писал в газетной публикации: «После чистого, свежего воздуха, которым дышит наша прекрасная, цветущая социалистическая страна вдруг потянуло отвратительным смрадом мертвецкой. Люди, которые уже давно стали политическими трупами, разлагаясь и догнивая, отравляют воздух вокруг себя... Это люди, потерявшие последние черты человеческого облика. Их надо уничтожать, как падаль, заражающую чистый, бодрый воздух советской страны...»

Письмо Пятакова заканчивалось словами: «Хорошо, что Народный комиссариат внутренних дел разоблачил эту банду... Честь и слава работником Народного комиссариата внутренних дел».

Не менее воинственно отреагировал Карл Радек: «Из зала суда... несет на весь мир трупным смрадом. Люди, поднявшие оружие против жизни любимых вождей пролетариата, должны уплатить головой за свою безмерную вину».

Однако эти гневные филиппики уже не могли спасти заговорщиков. Как бы остужая головы «обличителей», Вышинский объявил на процессе, что на основе показаний Каменева, Зиновьева и Рейнгольда он отдал распоряжения провести расследования в отношении Томского, Рыкова, Бухарина, Угланова, Радека и Пятакова. Он сообщил, что аналогичные сведения позволили возбудить уголовные дела в отношении Сокольникова и Серебрякова.

Узнав об этом, Томский на собрании в ОГИЗе признал, что имел тесные оппозиционные контакты с Каменевым и на следующий день, 22-го августа, покончил жизнь самоубийством. Он оставил записку Сталину, в которой свои ошибки объяснял влиянием Каменева и Зиновьева. Он написал: «Я глубоко презираю эту подлую банду!»

В этот же день Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов, Чубарь, Ежов телеграфировали Сталину: «Передаем Вам шифром текст приговора, опустив формальную часть – перечисление фамилий. Просим сообщить Ваши указания».

Сталин ответил на следующий день. Он обратил внимание на психологические моменты: «Первое, проект по существу правилен, но нуждается в стилистической отшлифовке. Второе, нужно упомянуть в приговоре в отдельном абзаце, что Троцкий и Седов подлежат привлечению к суду, или находятся под судом, или что-либо в этом роде. Это имеет большое значение для Европы, как для буржуа, так и для рабочих».

Тем временем лица, названные на процессе обвиняемыми в качестве сообщников, спешили продемонстрировать свою лояльность власти. «Правда» 21 августа опубликовала статьи Раковского «Не должно быть никакой пощады» и Пятакова «Беспощадно уничтожать презренных убийц и предателей".

Отмыться спешили многие. В этот же день «Известия» поместили материал Карла Радека «Троцкистско-зиновьевско-фашистская банда и ее гетман Троцкий», а 24-го числа в «Правде » появилась статья Преображенского «За высшую меру измены и подлости – высшую меру наказания».

Поэтому нет оснований относиться критически к тому, что Каганович, Орджоникидзе, Ворошилов и Ежов телеграфировали 24 августа в Сочи: «Политбюро предложило отклонить ходатайство и приговор привести в исполнение сегодня ночью. Завтра опубликуем в газетах об отклонении ходатайства и приведении приговора в исполнение».

Сталин ответил в этот же день: «Согласен». Четырнадцать приговоренных по делу «троцкистско-зиновьевского центра» к смертной казни были расстреляны, а через два дня после приведения приговора суда в исполнение тема процесса вообще совершенно исчезла со страниц печати.

Безусловно, не процессы над врагами народа составляли особенность того времени. Жизнь обычных людей была заполнена другими интересами. У каждого в ней были успехи и неудачи, радости и огорчения. Газеты сообщали о рекордах стахановцев, о новых стройках, о героях-авиаторах.

Авиации Сталин уделял особое внимание. На смотре авиационной техники в 1932 году на Московском центральном аэродроме собравшиеся восхищались летными качествами истребителя «И-5», развивавшего скорость 280 километров в час. Однако сразу после смотра Сталин сказал: «Это ничего. Но нам нужны не эти самолеты. Надо, чтобы самолет давал четыреста километров в час...» И уже в 1933-1934 годах Н.Н. Поликарпов создал истребитель-моноплан «И-16» с убирающимся шасси и скоростью 460 километров в час. Казалось бы, вождь мог быть удовлетворен, но он не давал передышки специалистам.

В яркий, солнечный день 5 августа 1933 года на дачу Сталина был приглашен конструктор Ильюшин. Там уже были нарком Ворошилов, начальник главного управления авиапромышленности Баранов, начальник ВВС Алкснис, авиаконструктор Туполев. В шесть часов сели обедать, но Сталин продолжал разговор. Ильюшин позже признался, что был изумлен: «Откуда Генеральный секретарь так знает авиацию?»

Когда речь зашла о мощных двигателях, Сталин заметил: «Нам надо иметь хорошие двигатели с воздушным охлаждением, но, видимо, у нас с ними что-то не получается». Баранов предложил купить лицензию у иностранных фирм. Сталин живо поддержал идею и тут же определил состав комиссии. Разговор он заключил предупреждением: «Комиссию без лицензии не возвращать...».

Вскоре Ильюшина пригласили в Кремль, где он получил задание на конструирование нового самолета. После обсуждения и уточнения деталей Сталин поинтересовался сроками выполнения проекта. Названный конструктором срок его не удовлетворил. И он спросил: «Может быть, вам следует изменить метод вашей работы? Не надо стремиться делать все самому». Ильюшин вспоминал, что Сталин тут же дал ему ряд практических указаний, позволивших значительно сократить сроки.

Трижды Герой Социалистического Труда, многократный лауреат Сталинской премии за создание бомбардировщиков разных типов, Сергей Ильюшин писал: «Когда я думаю о Сталине, передо мной встает прежде всего простой, сердечный человек. Я имел счастье быть согретым не раз неповторимой сталинской улыбкой...»

Как это бывает в новом деле, не все в развитии авиации складывалось легко и гладко. В начале июня 1936 года вопрос о причинах аварий самолетов рассматривался на совещании в ЦК. В перерыве В.П. Чкалов, Г.В. Байдуков и А.В. Беляков обратились к Орджоникидзе с просьбой помочь добиться разрешения на полет через Северный полюс в США. Нарком подвел летчиков к Сталину.

Он, чуть прищурившись, поинтересовался: «Зачем лететь обязательно на Северный полюс? Летчикам все кажется нестрашным – привыкли рисковать». – «Риска мало, товарищ Сталин, – с волжским оканьем убеждал Чкалов, – машина отличная, моторы тоже».

Сталин улыбнулся и предложил: «Прежде чем лететь в Америку, надо хорошо и подробно все изучить. Наша страна огромна, места для полетов хватит. – И, подумав, добавил: – Вот вам маршрут: Москва – Петропавловск-Камчатский».

Искреннее уважение к летчикам проявлялось у Сталина с нескрываемой очевидностью. Они чувствовали и знали это. 19 июля 1936 года экипаж в составе Чкалова, Байдукова и Белякова на советском самолете «АНТ-25 » успешно совершил перелет по «сталинскому маршруту» – Москва – Петропавловск-Камчатский – остров Удд. Сталин, Ворошилов и Орджоникидзе встретили возвратившихся героев на аэродроме в Москве. Вождь спросил Чкалова, что бы он еще хотел сделать? «Еще разок полететь, товарищ Сталин, – ответил пилот. – Куда-нибудь подальше».

Беспосадочные перелеты советских авиаторов через огромные пространства становились убедительным подтверждением достоинств социалистического строя. Они не уступали по триумфу будущей космической эпопее. Осенью Калинин привез Чкалова, Байдукова и Белякова с женами на дачу Сталина в Сочи. Сталин и Жданов встретили гостей у ворот. Видя их смущение, хозяин предложил прогуляться; угощал лимонами и рассказывал о посаженных деревьях, особенно об эвкалиптах. Снова возник вопрос о полете через Северный полюс. На этот раз Сталин не возражал, но отметил, что для обеспечения полета необходимо иметь метеорологическую станцию в районе полюса.

Между тем, доведя под давлением Ежова дело арестованных террористов до суда, Ягода оказался в сложном положении. В период расследования и на процессе прозвучали новые имена, и глава НКВД вынужден был произвести аресты подозреваемых руководителей троцкистов. Они начались еще летом. В момент развертывания операции наркома НКВД посетил Радек.

Он спросил, как далеко Ягода пойдет в ликвидации организации? Тот признался: «Положение таково, что придется далеко идти, возможно, и до полной ликвидации, и тут я ничем не смогу помочь, так как я нахожусь под строгим контролем Ежова».

Процесс действительно уже пошел. Заместителя наркома легкой промышленности Г. Сокольникова (Гирша Янкелевича Бриллианта) арестовали 26 июля, начальника Главного управления шоссейных дорог НКВД СССР Л. Серебрякова – 17 августа. 12 сентября под арестом оказался заместитель наркома тяжелой промышленности Пятаков, а 16 числа – заведующий бюро международной информации ЦК Карл Радек. В кабинетах следователей появились заместитель наркома путей сообщения Я. Лифшиц, начальник Главхимпрома Л. Ратайчик и первый секретарь ЦК компартии Армении А. Ханджан.

Заговорщики исчезали из общественной жизни так же неизбежно и незаметно, как высыпается мелочь из прохудившегося кармана. Еще до этого в кабинетах следователей начали появляться и люди в военных гимнастерках.

Состоялись аресты командира дивизии Михаила Осиповича Зюка, начальника штаба 66-й стрелковой дивизии, полковника Исая Львовича Карпеля и начальника штаба 18-й авиационной бригады Бориса Кузьмичева. Все они подозревались в подготовке убийства наркома обороны.

Заместителя командующего Ленинградским военным округом украинца В. Примакова арестовали 14 августа, 20-го числа взяли военного атташе в Великобритании литовца В. Путну. В число арестованных попали заместитель командующего Харьковским военным округом, С. Туровский; комдив Д. Шмидт и командир 8-й механизированной бригады; комендант Летичевского укрепрайона Ю. Саблин.

На допросе 13 мая 1937 года Ягода так прокомментировал эти аресты: «В протоколах по делу троцкистской организации уже появились первые данные о наличии троцкистов в составе Шмидта, Зюка, Примакова и других. Вскоре я вынужден был пойти на аресты, сначала, кажется, Шмидта и Зюка и в дальнейшем и самого Примакова. Таким образом, линия связи Примаков – Волович механически была оборвана.

Примаков после его ареста долгое время не давал показания, даже после признания Шмидта и Зюка... Когда мне об этом докладывали, причины запирательства Примакова были для меня совершенно ясны. Примаков знал, что в НКВД «свои люди», и он предполагал, что его как-нибудь выручат.

Вопрос: Примаков не предполагал, а знал, что его выручат. У вас на этот счет была с ним договоренность?

Ягода: Нет, договоренности со мной не было. Я не допускаю, что она была и с Воловичем. Это было слишком рискованно, потому что это было уже летом 1936 года, следствие контролировалось Ежовым, и мы не могли на это пойти.

Вопрос: А Примаков знал о существе заговора в НКВД, о вашей роли?

Ягода: Кое-что он, несомненно, знал, знал от Воловича, но в какой мере и что именно, я сказать не могу».

Однако, произведя аресты троцкистов, Ягода предпринял меры, чтобы скрыть заговорщицкую деятельность правых, с которыми имел личные связи.

Поэтому через две недели после завершения процесса 16 террористов, 10 сентября прокуратура официально сообщила, что «следствием не установлено юридических данных для привлечения Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова к судебной ответственности, в силу чего настоящее дело дальнейшим следственным производством прекращено».

Уехав еще до начала августовского судебного процесса на юг, Сталин как бы отошел в сторону, наблюдая за ходом событий издалека. Теперь он мог тщательно обдумать происшедшее. Конечно, он отчетливо понимал, что в стране есть не только недовольные его политикой, но и многие люди, близкие «по духу Троцкому».

Его принципиальная политика строилась на осмысленной необходимости укрепления государства и его институтов. Ему нужны были сторонники, и он неоднократно призывал оппонентов к примирению. Даже перед многократно исключенными из партии он не захлопывал двери, давая возможность возврата. На протяжении многих лет, пишет Фейхтвангер, он боролся «за то, чтобы привлечь на свою сторону способных троцкистов, вместо того чтобы их уничтожить, и в его упорных стараниях, с которыми он пытается использовать их в интересах своего дела, есть что-то трогательное».

Но материалы процесса над террористами свидетельствовали, что практика умиротворения, его попытки перетянуть членов оппозиции на свою сторону не принесли желаемого результата. Осознав неспособность вести открытую борьбу, с 1932 года оппозиция вступила на путь тайного заговора. Люди, зараженные бациллой противостояния, только притихли. Ожидая особого случая, они рассчитывали нанести неожиданный удар, воспользовавшись благоприятным моментом.

Главным в этих замыслах стало физическое уничтожение Сталина и его ближайшего окружения. Причем для осуществления своих целей по захвату власти оппозиция была готова предложить любую цену: пожертвовать целостностью государства, пойти на сдачу территории страны, ее народа, ее национальных богатств внешним противникам СССР.

И теперь, когда в ход были пущены не только слова, но и террор, оппозицию уже нельзя было рассматривать лишь как проявление инакомыслия, основанного на расхождении мировоззрений. То были действия людей, перешедших в стан внешних врагов государства. Заговор проник во все поры государственного организма. Открытый судебный процесс перевел борьбу с оппозицией на иной уровень и в другую плоскость.

Сталина не могло не насторожить и то, что считавшаяся разбитой и поверженной оппозиция сумела объединиться и безнаказанно действовать на протяжении четырех лет. И когда болезнь проступила яркими пятнами, с тайными и явными противниками следовало покончить раз и навсегда. Для этого нужны были радикальные, хирургические меры.

Но прозвучавшие на процессе признания высветили и другое. Чекисты своевременно не обнаружили момента организации «объединенного центра», возникшего еще в 1932 году. Они не сумели предотвратить убийства Кирова, а расследуя его, не установили связь зиновьевцев с троцкистами.

Вывод, к которому он должен был неизбежно прийти, не мог быть никаким иным, кроме как о необходимости укрепления системы государственной безопасности. Он пришел к убеждению, что Ягода не справляется со своей ролью. Правда, прошел целый месяц после завершения процесса в Москве, прежде чем Сталин принял важное решение.

К активным действиям его подтолкнули взрывы, прогремевшие 23 сентября на шахтах в Кемерово. Уже через день он инициировал перестановки в верхних эшелонах руководства органов госбезопасности. 25 сентября из Сочи в Москву, в адрес Молотова, Кагановича, Ворошилова и Андреева, поступила шифровка за № 1360/ш. Она была подписана Сталиным и Ждановым.

В ней сообщалось: «Первое. Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД. Замом Ежова в наркомвнуделе можно оставить Агранова.

Второе. Считаем необходимым и срочным делом снять Рыкова с НКсвязи и назначить на пост НКсвязи Ягода. Мы думаем, что дело это не нуждается в мотивировке, так как оно и так ясно.

Третье. Считаем абсолютно срочным делом снятие Лобова и назначение на пост НКлеса т. Иванова, секретаря Северного крайкома. Иванов знает лесное дело, и человек оперативный; Лобов, как нарком, не справляется с делом и каждый год его проваливает. Предлагаем оставить Лобова первым замом Иванова по НКлесу.

Четвертое. Что касается Комиссии Партконтроля, то Ежова можно оставить по совместительству председателем Комиссии Партконтроля с тем, чтобы он 9/10 своего времени отдавал НКВД, а первым заместителем Ежова по комиссии можно было бы выдвинуть Яковлева (Эпштейна. – К. Р.) Якова Аркадьевича.

Пятое. Ежов согласен с нашими предложениями.

Шестое. Само собой разумеется, что Ежов остается секретарем ЦК».

Кстати, Ягода узнал о том, что Ежов ездил по приглашению Сталина в Сочи. Об этом ему сообщил Волович, прослушивавший по его заданию телефоны вождя во время его пребывания в отпуске. На допросе 13 мая 1937 года Ягода показал: «В сентябре 1936 года Волович подслушивал разговор между Сталиным, находившимся в Сочи, и Ежовым. Волович мне доложил об этом разговоре, сообщил, что Сталин вызывает Ежова к себе в Сочи».

Однако, как явствует из содержания шифровки, она не предвещала никаких потрясений и не являлась каким-то чрезвычайным решением. Обычные кадровые перемещения. С Ежова даже не снимались обязанности председателя Партконтроля, а Семен Лобов, не пожелавший находиться в подчинении В.И. Иванова, был позже назначен наркомом пищевой промышленности. Правда, ненадолго.

Но если предположить, что назначением Ежова на пост руководителя НКВД Сталин готовил «большую чистку», то нужно без обиняков заявить о его гениальности, если он сумел в «гуманном, мягком и тактичном» Николае Ивановиче разглядеть будущего «железного» сокрушителя врагов народа.

Уже на следующий день после получения сталинской шифровки, 26 сентября, Политбюро утвердило постановление, в котором говорилось о назначении Ягоды наркомом связи, вместо Рыкова, а Ежова Н.И народным комиссаром внутренних дел Союза СССР. Новый подход к оппозиции обозначился 29 сентября, когда начался перевод репрессированных оппозиционеров из ссылок и политизоляторов в тюрьмы и лагеря. Тем самым прекращалась относительная либеральная «вольница» фрондирующей оппозиции, не прекращавшей закулисной борьбы и политических интриг.

Нет, в это время Сталин не собирался готовить «большую чистку». Наоборот, почти одновременно с назначением нового наркома внутренних дел 29 сентября Политбюро издало директивное письмо ЦК ВКП(б). В нем резко критиковались партийные организации за ошибки, допущенные при исключении в ходе чистки партии и обмена партдокументов. С этого периода практика партийных чисток была вообще прекращена – навсегда!

В тот же день вместо перешедшего в НКВД Ежова Г.М. Маленков получил назначение заведующим Отделом руководящих работников партийных органов (ОРПО) ЦК ВКП(б). Одновременно Политбюро утвердило постановление «О возобновлении приема в ряды ВКП(б) с первого ноября текущего года». Это была назревшая мера. Прием новых членов в партию был прекращен еще в 1932 году. В результате партийных чисток к маю 1936 года из партии, составлявшей чуть более 2 миллионов, было исключено около 306 тысяч человек.

Причем основными поводами для исключения стали причины формального характера: неуплата членских взносов, «пассивность», неучастие в работе партячеек, непосещение собраний. Правда, в результате чистки было выявлено 50 «шпионов и их пособников», 306 троцкистов и зиновьевцев, 723 «жулика и афериста», 1666 бывших белогвардейцев и кулаков, скрывавших свое прошлое. Среди исключенных оказалось 1610 секретарей низового уровня.

В этот же день Генрих Ягода отправится в двухмесячный отпуск «по состоянию здоровья». Спустя еще два месяца, 29 января 1937 года, он будет уволен в запас, и мундир генерального комиссара государственной безопасности наденет Николай Ежов. И только после почти мистической, третьей, паузы, 28 марта 1937 года, Ягоду арестуют прямо на квартире – в Кремле. Но для этого появятся особые причины.

Обратим внимание, что выдвижению Ежова, его партийной карьере, в какой-то степени способствовал руководитель коллективизации – в те годы нарком земледелия – еврей Я.А. Яковлев (Яков Аркадьевич Эпштейн). С ним будущий нарком внутренних дел работал в начале коллективизации.

Через два дня после назначения Ежова на высокий пост в Наркомате внутренних дел Яковлев, без освобождения от обязанностей заведующего сельхозотделом, решением Политбюро от 29 сентября был назначен первым заместителем председателя КПК. А 22 октября он стал еще и руководителем группы, занимавшейся предварительным рассмотрением проектов конституций союзных республик.

Считается, что Ежов «привел» с собой для работы в ведомство некоторое количество «новых людей», главным образом из партработников среднего звена. Возможно, что это касается работников на местах, но на высших этажах наркомата принципиальных изменений не произошло. Хотя бы потому, что Ежов не сразу обрел всю полноту власти в НКВД.

Впрочем, иначе быть и не могло. В первую очередь потому, что над ним довлела фигура И.А. Пятницкого (настоящие имя и фамилия Иосель Ориолович Таршис). Заведующий политико-административным отделом ЦК Пятницкий не только контролировал работу НКВД. Именно он подбирал для наркомата кадры, согласовывал действия НКВД с Наркоматом юстиции, Прокуратурой СССР и судебными органами. Работавший еще агентом ленинской «Искры», Пятницкий имел большое влияние в партии.

На третий день после назначения Ежов освободил от обязанностей первого заместителя Ягоды Г.Е. Прокофьева, которого отправили к бывшему его начальнику в Наркомат связи. И не без участия Пятницкого место Прокофьева 29 сентября занял кадровый чекист с 1918 года еврей М.Д. Берман.

Другим заместителем наркома 16 октября стал тоже «ветеран» ОГПУ-НКВД М.П. Фриновский. Сын учителя, образование Фриновский получил в духовном училище. В январе 1916 года поступил в кавалерию вольноопределяющимся, унтер-офицер. До революции он был связан с анархистами и с ними в 1917 году участвовал в штурме Кремля. Работу в ЧК он начал в 1919 году; в годы Гражданской войны служил в особых отделах армий и фронтов, а в 1930 году стал председателем ГПУ Азербайджана.

Еще одним заместителем Ежова, тоже с подачи Пятницкого, 3 ноября был утвержден Л.Н. Вельский (Абрам Михайлович Левин), начавший работу в ЧК тоже в 1918 году. Это были «старые» кадры.

Правда, 15 октября начальником отдела кадров наркомата был назначен «человек со стороны». Эту значимую должность занял ранее занимавшийся партийной работой еврей М.И. Литвин, а пост начальника административно-хозяйственного управления занял С.Б. Жуковский. Семен Борисович окончил в 1915 году еврейское коммерческое училище, в 1932-1933 годах работал заместителем торгпреда в Германии, а с 1934 года являлся членом Комиссии партийного контроля.

И хотя вскоре в аппарате НКВД были понижены в должности семеро старых сотрудников, пребывавших в этом учреждении еще со времен ВЧК, но Ежов и Пятницкий сохранили ягодинские кадры. 28 ноября приказом по НКВД был ликвидирован экономический отдел (ЭКО – борьба с диверсиями и вредительством), но возглавлявшего его с 1931 года Миронова (Лев Григорьевич Каган) назначили начальником более всесильного контрразведывательного отдела (КРО).

Сын коммерсанта, он еще в декабре 1916 года вступил в еврейскую социалистическую партию «Бунд», но затем, в январе 1918 года, стал членом РКП(б). С февраля 1919-го Миронов-Каган работал председателем Пирятинской уездной ЧК, с мая 1924 года он начальник 5-го отдела ЭКО, а с апреля 1931 года – начальник ЭКО ОГПУ.

Сохранил пост 1-го заместителя наркома и активный участник подготовки важнейших политических процессов Яков Саулович Агранов (Янкель Шмаевич Соренсон). 29 декабря 1936 года он получил должность начальника Главного управления государственной безопасности (ГУГБ).

Напомним, что Янкель Шмаевич в 20-е годы занимался делами административной высылки антисоветских элементов интеллигенции. Но, являясь ближайшим помощником Ягоды, отличился он на подготовке процессов правых эсеров, Промпартии и Трудовой крестьянской партии. Под надзором Агранова проводились допросы Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова, Тухачевского и других. Именно он готовил главные политические процессы 30-х годов.

Ежов и Пятницкий не ограничились кадровыми перестановками. В ноябре 1936 года Отдел охраны членов правительства был отделен от службы, занимавшейся охраной дипкорпуса, и с 25 декабря реорганизован в 1-й отдел ГУГБ. В конце ноября была изменена структура органов охраны руководства СССР. Однако начальником самостоятельного Первого отдела (охраны) ГУГБ НКВД стал Карл Викторович Паукер, тот же, сын львовского еврея-парикмахера.

Таким образом, с приходом Ежова национальное лицо НКВД не только не изменилось, оно стало еще более ярко выраженным. Подавляющее большинство в руководстве карательным ведомством по-прежнему составляли люди еврейской национальности.

Николай Иванович Ежов воспринимается в демоническом образе, как антисталинистами, так и приверженцами вождя. В своих автобиографиях будущий «железный нарком» указывал, что он родился в Петербурге. Свою национальность он определял как «великоросс», но после ареста в 1939 году «признался», что его мать была литовкой.

Правда, Б. Соколов считает, что «скорее всего, Ежов родился в пределах Царства Польского». Это дает основания предполагать, что родитель наркома внутренних дел – выходец из польских евреев. С 1915 года «юркий, живой парень Коля (Ежов), всеми любимый, острый в беседах с остальными мастеровыми» работал в Витебске в артиллерийских мастерских. Там он стал организатором местной «Красной гвардии».

В партию большевиков он вступил в мае 1917 года, рекомендовали его некие Рабкин и Шифрис. В апреле 1919 года Ежов вступил в Красную Армию и служил в батальоне особого назначения. В мае он оказался в Саратове, где стал депутатом совдепа и секретарем партячейки военного городка. В 1921 году в Казани его назначили комиссаром базы радиотелеграфных формирований, но, кроме того, он являлся депутатом Казанского Совета рабочих и солдатских депутатов трех созывов.

«Знавшие Ежова по Казани, – пишет Б. Соколов, – запомнили его исполнительность и безотказность в выполнении любых поручений начальства». В 1927 году Ежова взяли на работу в Москву в организационно-распределительный отдел ЦК. Писатель Юрий Домбровский, прошедший ГУЛАГ, со ссылками на людей, знавших Ежова, пишет, что «не было ни одного, который бы сказал о нем плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек... Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах... Это общий отзыв».

Один из сподвижников «хозяина» Ленинграда Зиновьева, до 1926 года, а позднее начальник распредотдела ЦК, И.М. Москвин покровительствовал своему сотруднику. Выдвигая Ежова на руководящие посты, он говорил о нем: «Я не знаю более идеального работника... Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным: он все сделает. У Ежова есть только один, правда, существенный недостаток: он не умеет останавливаться... И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановился».

Не уследили? С декабря 1929 по 1930 г., в период раскулачивания, Ежов – заместитель наркома земледелия Яковлева-Эпштейна. В 1933 году Николая Ежова ввели в Центральную комиссию по чистке партии. На XVII съезде он стал членом Оргбюро ЦК, заместителем председателя КПК и заведующим промышленным отделом.

Пожалуй, примечательно, что вокруг Ежова постоянно много евреев, хотя это, безусловно, от него не всегда зависело. Но несомненно, что он сам сделал выбор, когда, расставшись в 1930 году со своей первой женой А.А. Титовой, сошелся с Евгенией Соломоновной Хаютиной (урожденной Фейгенберг), бывшей женой дипломата Алексея Федоровича Гладуна.

Кстати, еще с 1927 года Евгения Соломоновна была любовницей еврейского писателя Исаака Бабеля. Впоследствии Исаак Эмануилович рассказывал следователям: «Мне казалось, что он (Ежов) знает о моей связи со своей женой и что моя излишняя навязчивость покажется ему подозрительной. Виделся я с Ежовым в моей жизни раз пять или шесть, а в последний раз летом 1936 года у него на даче, куда я привез своего приятеля артиста Утесова».

Бывший редактор «Крестьянской газеты» и директор Всесоюзной книжной палаты Семен Борисович Урицкий, расстрелянный в 1940 году, утверждал на допросе: «С Евгенией Соломоновной я был в близких, интимных отношениях еще с 1924 года... В 1935 году узнал от Евгении Соломоновны, что она также была в близких, интимных отношениях с Бабелем».

Может быть, не стоило бы полоскать это интимное белье, но оно характеризует окружение и уровень среды, в которой вращался Ежов. Ее в основном составляют лица, – по выражению доктора математических наук Леонида Нефедьева, – «нации, которая скрывает свою национальность». И превращение человека «нервного, но доброжелательного, внимательного, лишенного чванства и бюрократизма» в безжалостного «демонического монстра» должно иметь по меньшей мере логические и психологические мотивы.

Впрочем, наличие любовниц и «переход» жен от одного к другому руководящему деятелю, пожалуй, было особенностью определенного слоя людей. Так, отмечает В. Кожинов, «супруга члена ЦК Пятницкого-Таршиса стала затем супругой члена Политбюро Рыкова, жена другого члена ЦК, Серебрякова, перешла к кандидату в члены Политбюро Сокольникову-Бриллианту». Кстати, это была пережившая заключения и ссылку и ставшая широко известной в 60-е годы писательница Галина Иосифовна Серебрякова.

Поэтому нет ничего из ряда вон выходящего в том, что Евгения Соломоновна Ежова стала заместителем редактора журнала «СССР на стройке». Эту должность она получила при содействии друзей Ежова – Ю.Л. Пятакова и Ф.М. Конара. Главные редакторы Пятаков, а затем Межлаук, обремененные другими обязанностями, по существу, передоверили ей это издание, выходившее на четырех европейских языках.

Детей у Ежовых не было, и они взяли из приюта сироту. С возвышением Ежова Евгения Соломоновна стала одной из первых дам столицы. Исаак Бабель почти с восторгом как-то заметил: «Подумать только, наша одесская девчонка стала первой дамой королевства».

Глава 8.

Февральско-мартовский пленум

В речах некоторых... сквозила мысль о том, что давай теперь направо и налево бить всякого, кто когда-либо шел по одной улице с троцкистом, или кто-либо в одной общественной столовой где-то по соседству с Троцким обедал... Это не выйдет, это не годится.

И.В. Сталин

VIII Чрезвычайный съезд Советов СССР открылся в 5 часов вечера 25 ноября 1936 года в Свердловском зале Большого Кремлевского дворца. Свой доклад «О проекте Конституции Союза СССР» Сталин начал с цитирования постановления предыдущего съезда о необходимости демократизации избирательной системы, уточнения социально-экономической основы Конституции и проведении очередных выборов руководящих органов Советской власти.

Он рассказал о тех поправках и дополнениях, которые появились в ходе всенародного обсуждения проекта Конституции. Указывая на то, что основой сложившейся в стране формации стала социалистическая собственность, к которой относятся «земля, леса, фабрики, заводы и прочие орудия и средства производства», он констатировал: Советский Союз является «государством рабочих и крестьян».

Сталин отметил, что новая Конституция «оставляет нетронутой диктатуру рабочего класса, не допускает свободу политических партий и сохраняет в силе нынешнее руководящее положение партии коммунистов в СССР». Однако он решительно выступил и против поправки о лишении «избирательных прав служителей культа, бывших белогвардейских офицеров, всех бывших людей и лиц, не занимающихся общеполезным трудом».

Одновременно он отклонил поправку, требовавшую «запретить отправление религиозных обрядов... как несоответствующую духу Конституции» и указал, что «Советская власть лишила избирательных прав нетрудовые эксплуататорские элементы не на веки вечные, а временно до известного периода».

Предвидя возражения ортодоксов, свою позицию Сталин объяснил тем, что «во-первых, не все бывшие кулаки, белогвардейцы или попы враждебны Советской власти. Во-вторых, если народ кой-где и изберет враждебных людей, то это будет означать, что наша агитационная работа поставлена из рук вон плохо и мы вполне заслужили тот позор, если же наша агитационная работа будет идти по-большевистски, то народ не пропустит враждебных людей в свои верховные ряды.

Значит надо работать, а не хныкать, надо работать, а не дожидаться того, что все будет представлено в готовом виде в порядке административных распоряжений. Говорят, что это опасно, так как могут пролезть в верховные органы враждебные советской власти элементы, кое-кто из бывших белогвардейцев, кулаков, попов и так далее. Но чего тут, собственно, бояться? Волков бояться, в лес не ходить».

То есть Сталин провозгласил переход от методов административно-социального принуждения к политике народно-демократической состязательности. Речь шла о дальнейшей демократизации общества и либерализации политической атмосферы в стране.

Отмечая особенности принимаемого документа, он сказал: «Советский Союз будет иметь новую социалистическую Конституцию, построенную на началах развернутого социалистического демократизма. Это будет исторический документ, трактующий просто и сжато, почти в протокольном стиле, о фактах победы социализма в СССР, о фактах освобождения трудящихся СССР, о фактах победы в СССР развернутой, до конца последовательной демократии».

Новая Конституция содержала свод законов, регулирующих систему отношений и гражданских прав, построенную на общественной собственности средств производства. И ее демократическая сущность состояла не в иллюзорном праве выборов органов власти, а в гарантии прав: на труд, образование, медицинское и пенсионное обеспечение для всех без исключения граждан общества!

Именно под влиянием Сталинской Конституции позже жители так называемых демократических государств получили свой минимум социальных прав и защит. Но даже переступив грань XXI века, либеральный Запад так и не предоставил своим народам главного права – на труд. Плодя миллионы безработных, он продолжает молиться единственному фетишу капитализма – праву получения сверхприбылей.

В докладе Сталин ни слова не сказал ни о разоблачении вредителей и террористов, ни об августовском и ноябрьском судебных процессах. Он вообще обошел эту тему. Однако об этом не забывали аппаратчики. Воинственные настроения, царившие в умах присутствующих в аудитории партийных функционеров, выплеснулись в речах выступавших на съезде руководителей с мест.

Тон этому процессу задало уже первое выступление председателя украинского Совнаркома Любченко. Оценку системы выборов он дал с позиции борьбы с врагами: «Советский народ... вправе и обязан уничтожить всякого врага – троцкиста, зиновьевца, националиста, меньшевика, который посмеет поднять руку против социалистического строительства, против испытанных, верных руководителей... В отношении этих врагов народ един в своей воле – им может быть только один приговор – физически уничтожить».

Ощутив себя в привычной среде, сразу аудитория ожила, это был знакомый язык и отработанный сценарий. Агрессивную ноту усилил председатель Сибирского крайисполкома Грядинский: «Самые мерзкие убийцы, агенты фашизма – подлые реставраторы капитализма, диверсанты-террористы, троцкисты, гнусные троцкистско-зиновьевские последыши, также пытаются мешать нам, убивая рабочих, как это было в Кемерове...»

Первым ораторам солидарно вторили остальные. Председатель СНК Белорусской ССР Голодед провозглашал: «Грязные подонки националистической контрреволюции будут беспощадно уничтожаться и стираться с лица земли». Об уничтожении остатков национал-уклонистов «в блоке с белогвардейцами, троцкистско-зиновьевскими бандитами» говорил председатель СНК Азербайджанской СССР Рахманов.

Пожалуй, этих людей даже трудно упрекнуть. Пришедшие на верхние этажи власти в результате революции и Гражданской войны, они не могли мыслить иначе, кроме как категориями борьбы. Это составляло суть их мировоззрения, тот психологический нерв, которым руководствовалось их сознание. Конечно, выступающие упоминали Конституцию, но, оттолкнувшись ритуально от этой темы, дальше они скользили уже по наезженной колее.

Воспев хвалу достижениям СССР, 1-й секретарь ЦК КП(б)У Косиор обещал: «Украинский народ уничтожит как троцкистско-зиновьевских выродков, так и остатки националистических предателей, ведущих свою подлую подрывную работу в качестве террористов, диверсантов шпионов на службе... у озверелого немецкого и польского фашизма».

Эти выступления не были экспромтами. Написанные на бумаге, насыщенные цифрами, они готовились накануне приезда в столицу и отражали уровень мышления, психологию и интересы оглашавших их партийцев. Борьба с врагами была той питательной средой, в которой они выросли, сложились и вне которой они просто не могли существовать. От этих эмоционально экзальтированных, шаблонных рассуждений вождей с мест разительно отличались деловые и предметно-трезвые выступления людей из ближайшего окружения Сталина.

Так прокурор СССР А. Вышинский указал на уже реализованное снижение давления государства на население страны. Он отмечал: «Если число осужденных в первой половине 1933 года принять за 100 (процентов), то в РСФСР в первой половине 1936 г. число осужденных будет равняться лишь 51%, в БССР – 24,5%. Снижение числа осужденных мы имеем и в УССР, закавказских и среднеазиатских республиках.... Число осужденных по закону от 7 августа 1932 г. за хищения общественной социалистической собственности сократилось за время первой половины 1935 г. по первую половину 1936 г.: в РСФСР – в 3 раза, в УССР – в 4 раза».

Выступление Андрея Жданова, представлявшего в одном лице руководителя Ленинградской парторганизации и секретаря ЦК, началось с рассказа об изменениях в промышленности и сельском хозяйстве области. И перейдя к существу темы, он не стал призывать к разгрому врагов.

Ссылаясь на авторитет Сталина, он указал, что «всеобщее избирательное право означает усиление нашей работы по агитации и организаций масс... мы, диктатура пролетариата, трудящиеся массы нашей страны, имеем в руках все необходимые рычаги... чтобы предотвратить возможность появления в Советах врагов Конституции не административными мерами, а на основе агитации и организации масс». Жданов указал на «возможность осуществить государственное руководство обществом мерами более гибкими, а следовательно, более сильными».

Еще более откровенно стремился нейтрализовать настроения, вызванные выступлениями Любченко, Грядинского, Голодеда, Рахманова, Косиора, глава правительства Молотов. Рассуждая о смысле конституционной реформы, как развитии демократии, он практически пересказал мысль, обнародованную Сталиным в интервью Рою Говарду.

«Новая система, – подчеркнул Молотов, – послужит дальнейшему оживлению как выборов в Советы, так и всей работе Советов. Эта система не может не встряхнуть слабых, плетущихся в хвосте событий организаций и не может не ударить по обюрократившимся, по оторвавшимся от масс. С другой стороны, эта система облегчает выдвижение новых сил из передовых рабочих, из крестьян и интеллигентов, которые должны прийти на смену отсталым или обюрократившимся (курсив мой. – К. Р.) элементам».

То была та же мысль, которую Сталин высказал на предыдущем съезде, но именно она и пугала региональных руководителей. Прения, завершившиеся 1 декабря, показали, что в партийных слоях существуют две группы. Первую составляли сторонники Сталина, стремившихся к укреплению государства на основе демократизации общества и притока во властные структуры новых, свежих, грамотных людей из народных слоев.

Вторая, включавшая широкое региональное руководство, была обеспокоена предстоявшей реформой, которая ставила под угрозу сохранение собственной власти на местах. Эта группа партийных руководителей по-прежнему цеплялась за призывы борьбы с врагами и нагнетала атмосферу, требуя применения к ним репрессий.

5 декабря съезд единогласно принял постановление об утверждении проекта Конституции. Он поручал ЦИК СССР «разработать и утвердить положение о выборах, а также сроки выборов Верховного Совета Союза ССР».

Может выглядеть парадоксально, но именно эти документы, казавшиеся лишь формальным атрибутом правовой процедуры, на практике обусловили тот реальный процесс, который и стал феноменом 37-го года.

Воспользовавшись паузой, возникшей в работе съезда, Политбюро созвало пленум ЦК. Он начался здесь же в Свердловском зале Кремля в 16 часов 4 декабря. Рассмотрение первого вопроса, по замечаниям к проекту Конституции, заняло всего десять минут. Из 123 участников пленума замечания оказались лишь у троих.

Все ждали доклада Ежова, который предложили внести на рассмотрение пленума уже в момент его открытия. Доклад Ежова «О троцкистских и правых антисоветских организациях» был дебютом нового наркома внутренних дел. И аудитория ждала сенсаций.

Докладчик самокритично признал, что в период первоначального расследования дела об убийстве Кирова «доказательств прямого участия Зиновьева, Каменева, Троцкого в организации этого убийства найти не удалось...». Поворот в расследовании наступил только в ходе подготовки августовского процесса, когда следствие смогло установить факт образования в конце 1932 года «зиновьевско-троцкистского блока на условиях террора».

Действительно, все происходило почти закономерно. После признаний на суде участников августовского процесса 1936 года последовавшие аресты Пятакова, Сокольникова, Радека, Серебрякова и других членов «запасного центра » дали следствию новые материалы.

Ежов констатировал, что ранее эти люди не вызывали «прямых подозрений в том, что они могут вести... контрреволюционную работу». Лишь в ходе продолжения расследования раскрылось, что именно «запасному центру» подчинялись все региональные группы в Западной Сибири, Азово-Черноморском крае, на Урале и другие.

Поэтому новый судебный процесс, состоявшийся уже после прихода на пост наркома НКВД Ежова, прошел не в столице, а в Сибири. Он начался 19 ноября 1936 года в Новосибирске. На скамье подсудимых оказалось десять руководящих работников кемеровского рудника, и среди них оказался гражданин Германии горный инженер Э. Штиклинг, работавший на шахте «Северная». В группу, оказавшуюся на скамье подсудимых, также входили Я.И Дробине, А.А. Шестов и М.С. Строилов. Обвиняемым вменялись в вину гибель из-за отравления газом 28 декабря 1935 года двух горняков и взрыв на участке шахты «Центральная». В результате его 10 шахтеров погибли, а 14 получили тяжелые ранения.

Однако в ходе процесса вскрылись новые факты. И тогда следственное дело подсудимых, связанное с «преступной контрреволюционной деятельностью Пятакова Г.Л, Муралова Н.И. и других», заместитель прокурора СССР Г.К. Рогинский выделил в особое делопроизводство. Но сам новосибирский процесс не афишировался. В передовице «Правды», опубликованной по его результатам, успокаивающе указывалось: «троцкисты представляют численно ничтожную кучку...»

Теперь же, на пленуме, Ежов восстанавливал целостную картину. В своем пространном докладе он четко обозначил связи. Они тянулись от 1-го заместителя наркома тяжелой промышленности Г.Л. Пятакова и возглавлявших в разное время Всесоюзное объединение химической промышленности М.П. Томского и С.А. Ратайчика к директорам региональных предприятий: Кемеровского химкомбинатстроя Я.Н. Дробнису, Кемеровского химкомбината Б.О. Норкину и Горловского химкомбината Тамму.

Вторая связь проходила от Ратайчика. Через начальника отдела азотной промышленности Г.Е. Пушкина она шла к руководителям этой отрасли. В частности, к директору Горловского азотно-тукового комбината Уланову. Подобным образом, указывал нарком, была организована «преступная группа» в составе начальников железных дорог – Князева, Буянского, Шемергорна и других, которую возглавлял заместитель наркома путей сообщения Я.А. Лившиц.

Вот это звучало уже как сенсация. Нарком подчеркнул, что в начале 1936 года троцкисты и зиновьевцы «активизировали свою работу». И сообщил, что за три месяца, с сентября по ноябрь, органы НКВД на Украине арестовали свыше 400 человек, в Ленинградской области – свыше 400, в Грузии – свыше 300, в Азовском крае – свыше 200, в Западно-Сибирском – 120, в Свердловской области – свыше 100.

Доклад наркома продолжался два часа. Выступивший сразу после него Бухарин, фамилия которого тоже была упомянута в докладе, безоговорочно поддержал Ежова. Он заявил: «Я абсолютно, на сто процентов, считаю правильным и необходимым уничтожить всех этих террористов и диверсантов...». Но основную часть выступления он посвятил самооправданию. Ему было от чего отмываться. Практически ему и Рыкову были предъявлены обвинения. Однако в своем покаянии он упорно не хотел перешагнуть рубеж двадцатых годов.

Бухарин пояснял: «Я никогда не отрицал, что в 1928-1929 гг. я вел оппозиционную борьбу против партии... Я в 1928-1929 гг. нагрешил очень против партии... Хвосты тянутся до сих пор. Часть людей, которые шли со мной (имеются в виду члены так называемой бухаринской школы. – К. Р.), эволюционировали бог знает куда... Ну, я действительно в 1928-1929 гг. против партии грешил, когда я сделал свое заявление. Последнее из моих заявлений было заявление по поводу «организованного капитализма» зимой 1930 г.».

Он открещивался от обвинений, прозвучавших в его адрес еще в августе на процессе «антисоветского объединенного центра». Однако, кроме общих заверений, в свое оправдание он привел лишь один аргумент своей невиновности. Публикацию заявления Прокуратуры, в которой говорилось, что «следствием не установлено юридических данных для привлечения Н.И. Бухарина и А.И. Рыкова к судебной ответственности». Завершил свое выступление Бухарин признанием в любви: «Я не говорю, что я страшно любил Сталина в 1928 году. А сейчас я говорю: люблю всей душой!»

Подобным же образом построил свое выступление Рыков. Солидаризировавшись с обвинениями в адрес троцкистов, он заявил: «все обвинения против меня с начала и до конца – ложь». И просил о проведении объективного расследования. Эти объяснения не убедили присутствующих, но тон обсуждению был задан. И уничтожающе клеймить врагов начал уже первый выступающий – Роберт Эйхе.

«Факты, – заявил он, – вскрытые следствием, обнаружили звериное лицо троцкистов перед всем миром... Старые буржуазные специалисты... не шли на такие подлые факты, на такие подлые преступления, на которые троцкисты толкали вредителей, – факты, которые мы вскрыли в Кемерове... Да какого черта, товарищи, отправлять этих людей в ссылку? Их нужно расстреливать! Товарищ Сталин, мы поступаем слишком мягко!»

Поднявшийся на трибуну вслед за Эйхе Молотов сумел остудить страсти и перевести обсуждение в более спокойную плоскость. Председатель Совнаркома указал: «Из всего того, что здесь говорили Бухарин и Рыков, по-моему, правильно только одно: надо дело расследовать, и самым внимательным образом».

Молотов избегал эмоций. Подтвердив, что Политбюро после заявлений Зиновьева на суде не спешило с арестом подозреваемых, он опирался только на здравые соображения и логику. Он пояснял: «Почему мы должны были слушать обвинение на процессе в августе и еще оставлять Бухарина в редакции «Известий», а Рыкова в Наркомате связи? Не хотелось запачкать членов нашего Центрального комитета, вчерашних товарищей. Только бы не запачкать, только было бы поменьше обвиняемых».

При этом Молотов раскрыл позицию руководства и в отношении самих Зиновьева и Каменева: «Вы, товарищи, знаете, что по убийству Кирова все нити объективно политически были у нас в руках. Показывали, что Зиновьев и Каменев вели это дело. А мы, проводя процесс один за другим, не решались их обвинить. Мы обвиняли их в том, в чем они сами признались... Мы были сверхосторожны – только бы поменьше было людей, причастных к этому террору, диверсии и так далее».

Фактически это выглядело как признание, что ни в интересы правительства, ни в интересы Сталина не входили намерения искусственно плодить количество политических противников. Пусть даже таких аморфных, какими казались новые «левые» и «правые».

Действительно, какой смысл мог быть в намерении раздувать число противников власти? В политическом аспекте это вообще могло поставить под сомнение правильность линии руководства, как в глазах мировой, так и внутренней общественности. Открывать в момент начала конституционной реформы «охоту на ведьм» логически не могло входить в планы Сталина и его ближайшего окружения.

Продолжавшееся более шести часов, заседание прервалось лишь к одиннадцати вечера. И его перенесли на 7 декабря. Выступление Сталина в день завершения пленума не публиковалось в печати. Но резолюция по этому вопросу гласила: «Принять предложение т. Сталина считать вопрос о Рыкове и Бухарине незаконченным. Продолжить дальнейшую проверку и отложить дело решением до следующего пленума ЦК».

Что стояло за такой позицией? Лишь то, что Сталин не спешил с выводами. Он не хотел портить бочку меда ложкой дегтя. Взяв курс на демократизацию, Сталин и его окружение упорно отказывалось принимать на вооружение метод репрессий. Метод отсечения голов, который упорно и агрессивно навязывало Политбюро руководство с мест, не вписывался в планы политики либерализации. Наоборот, он затруднял ее.

Однако независимо от намерений Сталина над лидерами правых уже собирались тучи. Пожалуй, острее всего это чувствовал присутствовавший на Чрезвычайном съезде Советов СССР и еще не снявший мундир генерального комиссара государственной безопасности нарком Ягода. На допросе 13 мая 1937 года Ягода показал: «После моего приезда из отпуска я почти никого из моих людей, оставшихся в аппарате НКВД, по соображениям конспирации не встречал и с ними не беседовал.

Вопрос: Вы говорите, что почти никого не видели. Что это значит?

...Ягода: Видел и имел короткую беседу с Молчановым, после того как узнал, что он снят с работы в СПО и уезжает в Белоруссию. Это было в последние дни работы Чрезвычайного съезда Советов в начале декабря 1936 года. Я встретился с Молчановым в кулуарах съезда и там говорил с ним.

Вопрос: О чем вы беседовали с Молчановым?

Ягода: Снятие Молчанова меня сильно встревожило. Как раз по линии СПО легче всего было добраться до нитей моего заговора, и мне было совершенно ясно, что первой жертвой будет Молчанов, что он будет арестован. Поэтому я счел необходимым предупредить его, чтобы он на следствии не сдавался. Я прямо сказал ему: «Не говори ничего. Не все потеряно, я вас выручу».

Однако, как признал Ягода, это обещание, данное им соучастнику заговора «для придания бодрости», уже было невыполнимым.

Конечно, в то предвоенное время Сталина не могло не тревожить общее состояние партии, но не по политической причине. Проблема состояла в ином. К этому времени основная масса ее членов на 90 процентов состояла из людей, имевших крестьянское происхождение. Это были преимущественно малограмотные люди.

В докладной, представленной Сталину Маленковым в середине февраля 1937 года, отмечалось, что среди секретарей обкомов низшее образование имеют 70 процентов, а среди секретарей райкомов и того больше - 80 процентов. Конечно, Сталин прекрасно понимал, что кадровую проблему нельзя решить в одночасье, путем обычной ротации негодных людей.

Существовала и еще одна негативная черта. Выросший из участников Гражданской войны и коллективизации, слой секретарей всех уровней и членов комитетов, от районных и городских до ЦК национальных компартий, откровенно тяготел к перерождению в бюрократическую общественную прослойку.

Политически олицетворяя партию, составлявшие этот слой люди стремились любыми путями сохранить свое властное положение. Часто они выражали не интересы страны, а интересы групповых кланов, представлявших собой слияние бюрократов и «болтающих политиков». Агрессивных в своих устремлениях и целях.

О наличии таких опасных симптомов свидетельствовала атмосфера на местах. Губкомы все чаще превращались в арену столкновений. Обуреваемые неуемной жаждой власти сторонники и противники местных группировок занимались сведением личных счетов, междуусобным шельмованием друг друга.

Сталину по-прежнему не хватало грамотных толковых специалистов. Людей, способных профессионально и компетентно решать вопросы реконструкции народного хозяйства. В свежих кадрах нуждались промышленность и сельское хозяйство, развивавшиеся отрасли науки и армия. Выход из критической ситуации он видел в привлечении к управлению государством нового общественного слоя из молодежи, получившей образование в годы Советской власти.

Но то, что уже с начала января 1937 года Политбюро произвело ряд перестановок в крупных партийных организациях, было обычной рутиной партийной жизни. С традиционным объявлением выговоров за неудовлетворительную организационную, кадровую и хозяйственную работу.

Сталин откровенно не спешил разбрасываться даже такими кадрами. Их катастрофически не хватало, и порой смещения носили чисто воспитательный характер. Так сняли с поста за развал работы, постановлением ЦК от 2 января одного из «героев коллективизации» секретаря Азово-Черноморского края Шеболдаева. Но сразу же он был рекомендован первым секретарем Курского обкома партии. Вместо смещенного тоже «за неудовлетворительное руководство хозяйством области» Иванова.

И все-таки в этот период подготовки ко всеобщим выборам в стране складывалась противоречивая, почти революционная ситуация. С одной стороны, на местах происходило столкновение групповых интересов аппаратчиков. С другой, – вдохновленные лозунгами о народовластии, «низы» критиковали руководителей региональных аппаратов.

То была критика местной правящей верхушки, которая, придерживаясь традиционных «клановых» принципов, оберегала своих людей. Преследуя конкурентов, она отторгала силы, стремящиеся разрушить единение их групповой солидарности. В этих сложных условиях руководство партией пыталось выдержать золотую середйну, но жизнь выдвигала свои требования, и 13 января Политбюро приняло решение «О неудовлетворительном партийном руководстве Киевского обкома».

Еще в ноябре 1936 года Центральный Комитет ВКП(б) пересмотрел решение Киевского обкома партии, возглавляемого П.П. Постышевым, в отношении члена партии Николаенко. Эта женщина по решению Киевского обкома была исключена из партии за то, что она писала жалобы на работников его аппарата. В этих жалобах не было «политики», она обвиняла руководство в круговой поруке, семейственности и необоснованных исключениях из партии ряда коммунистов. ЦК ВКП(б) восстановил Николаенко в партии и указал на «привившиеся на Украине и, в частности, в Киеве непартийные нравы в подборе работников».

Но это постановление не давало резких политических оценок. Меры наказания по отношению к проштрафившимся были почти условными. Первому секретарю ЦК КП(б) Украины Косиору лишь «указали» на недостатки. И хотя 16 января 1937 года Постышев был освобожден от обязанностей секретаря Киевского обкома, он был оставлен вторым секретарем КП(б)У и кандидатом в члены Политбюро.

Между тем ситуация получила огласку: 8 февраля «Правда» опубликовала материалы с критикой положения в партийных организациях Киевской области». Одновременно газета критиковала руководство Азовско-Черноморской области, которую до конца года возглавлял Шеболдаев, и Курской области, которую Шеболдаев возглавлял с начала года. Дело приняло принципиальный оборот. И 8 марта Постышева освободили от работы на Украине. Но и теперь он не лишился полного доверия ЦК. 14-го числа его перевели первым секретарем Куйбышевского обкома. То есть ЦК поменял «шило на мыло».

Конечно, то, что власти на местах порой доходили до откровенного произвола, вызывавшего возмущение широких слоев населения, не зависело от ЦК. Но естественно и то, что московское руководство не могло мириться с проявлениями волюнтаризма и вседозволенности. 25 января неожиданно был смещен с поста первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии Н.Ф. Гикало. Его перевели 1-м секретарем Харьковского обкома.

Причина выяснилась почти через месяц, когда 22 февраля Центральный комитет принял постановление «О положении в Лепельском районе БССР». В нем отмечалось, что местные власти, с молчаливого согласия Минска, осуществили «незаконную конфискацию имущества у крестьян, как колхозников, так и единоличников, произведенную под видом взыскания недоимок по денежным налогам и натуральным поставкам».

За нарушение социалистических законов пятерых сотрудников Лепельского райисполкома и его председателя Семашко отдали под суд. Постановлением был объявлен выговор наркому финансов СССР Г. Гринько и «указано», теперь уже бывшему первому секретарю компартии Белоруссии, Н.Ф. Гикало. Фактически все эти меры были направлены на прекращение произвола в отношении рядовых коммунистов и колхозников. Сталина не могло не тревожить проявление этих опасных симптомов. Его настораживали левацкие игры партбюрократов, но в это время он старался разрешить проблемы мягкими средствами.

Однако, вне зависимости от его намерений, тучи уже собирались и над головами партчиновников, и государственной бюрократии, чтобы разразиться очищающей грозой лета 37-го года. Ситуация получила дополнительный импульс, когда 28 января 1937 года в Москве начался судебный процесс по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра». Уже на следующий день ЦИК СССР перевел в запас генерального комиссара госбезопасности Ягоду, назначив на эту должность Ежова.

На процессе предстала группа руководителей народного хозяйства различных регионов страны, арестованных осенью минувшего года. Обвиняемых насчитывалось 19 человек. В их числе оказались: Пятаков, Радек, Сокольников, Серебряков, Муралов, Лифшиц, Бугуславский, Норкин, Карцев, Дробнис, Шестов. Но, пожалуй, «героем» процесса стал Карл Радек (Собельсон). Человек не без журналистского таланта, в ходе слушания дела он ярко и хронологически последовательно рассказал о деятельности, планах и целях центра, руководимого Троцким.

Перед арестом Радек занимал должность заведующего бюро международной информации ЦК ВКП(б), Георгий (Юрий) Пятаков – первого заместителя наркома тяжелой промышленности. Еще один из участников процесса, Григорий Сокольников (Гирш Янкелевич Бриллиант) в 1933-1934 годах был заместителем наркома иностранных дел. С мая 1935 года он работал первым заместителем наркома лесной промышленности, а к моменту ареста стал заместителем начальника Центрального управления шоссейных дорог и автотранспорта НКВД СССР.

Значимые посты занимали до ареста и другие участники процесса. Начальником Сибмашстроя в Новосибирске работал Бугуславский. С.А. Ратайчик являлся начальником, а И.И. Граше – старшим экономистом Главхимпрома. Главным инженером строительства Рионского азотно-тукового комбината был Г.Е. Пушин. В Западной Сибири работали заместитель начальника Кемеровского химкомбината Дробнис и инженер Б.О. Норкин; в Кузбассе в угольной промышленности занимал пост А.А. Шестов. Я.А. Лифшиц являлся заместителем наркома путей сообщения, И.Л. Князев – заместителем начальника центрального управления движения НКПС, а И.Д. Турока – заместителем начальника Свердловской железной дороги.

Процесс был открытым, и заседания суда проходили в помещении, вмещавшем до 350 присутствовавших, в числе которых были иностранные и советские журналисты. Л. Фейхтвангер пишет: «Судьи, прокурор, обвиняемые, защитники, эксперты сидели на невысокой эстраде, к которой вели ступеньки. Ничто не разделяло суд от сидящих в зале. Не было также ничего, что походило бы на скамью подсудимых; барьер, отделявший подсудимых, напоминал скорее обрамление ложи. Сами обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринужденными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты, и они часто посматривали на публику.

По общему виду это походило больше на дискуссию, чем на уголовный процесс, дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди, старающиеся выяснить правду и установить, что именно произошло и почему произошло. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, прокурор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал спортивным, интересом выяснить с максимальной точностью все происшедшее.

Если бы этот суд поручили инсценировать режиссеру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет и немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности: так добросовестно и старательно не пропускали они ни малейшей неточности друг у друга, и их взволнованность проявлялась с такой сдержанностью».

Заметки австрийского писателя были впечатлениями по свежим следам. «Невероятной, – продолжает Фейхтвангер, – жуткой казались деловитость, обнаженность, с которой эти люди непосредственно перед своей почти верной смертью рассказывали о своих действиях и давали объяснения своим преступлениям...

Признавались они все, но каждый на свой собственный манер: один с циничной интонацией, другой молодцевато, как солдат, третий внутренне сопротивляясь, прибегая к уверткам, четвертый – как раскаивающийся ученик, пятый – поучая. Но тон, выражения лица, жесты у всех были правдивы.

Я никогда не забуду, как Георгий Пятаков, господин среднего роста, средних лет, с небольшой лысиной, с рыжеватой, старомодной, трясущейся острой бородой, стоял перед микрофоном и как он говорил – будто читал лекцию. Спокойно и старательно он повествовал о том, как он вредил во вверенной ему промышленности.

Он объяснял, указывал вытянутым пальцем, напоминая преподавателя высшей школы, историка, выступавшего с докладом о жизни и деяниях давно умершего человека по имени Пятаков, стремящегося разъяснить все обстоятельства до малейших подробностей...

Писателя Карла Радека я тоже вряд ли когда-нибудь забуду. Я не забуду ни как он там сидел в своем коричневом пиджаке, ни его безобразное худое лицо, обрамленное каштановой старомодной бородой, ни как он поглядывал на публику, большая часть которой была ему знакома, или на других обвиняемых, часто усмехаясь, очень хладнокровный, зачастую намеренно иронический, ни как он при входе клал тому или другому из обвиняемых на плечо руку... ни как он, выступая, немного позировал, слегка посмеиваясь над остальными обвиняемыми, показывая свое превосходство актера – надменный, скептический, ловкий, литературно образованный. Внезапно оттолкнув Пятакова от микрофона, он встал сам на его место. То он ударял газетой о барьер, то брал стакан чая, бросал в него кружок лимона, помешивал ложечкой и, рассказывая о чудовищных делах, пил чай мелкими глотками.

...Незабываем еще тот еврейский сапожник с бородой раввина – Дробнис... путаясь и запинаясь, стремясь как-нибудь вывернуться, будучи вынужденным признаться в том, что взрывы, им организованные, причинили не только материальные убытки, но повлекли за собой, как он этого и добивался, гибель рабочих».

Потрясающее впечатление на писателя «произвел также инженер Норкин, который в своем последнем слове проклял Троцкого, выкрикнув ему свое «клокочущее презрение и ненависть». Бледный от волнения, он должен был после этого покинуть зал, так как ему сделалось дурно. Впрочем, за все время процесса это был первый случай, когда кто-либо закричал; все – судьи, прокурор, обвиняемые – говорили все время спокойно, без пафоса, не повышая голоса».

Рассуждая о причинах, приведших обвиняемых на скамью подсудимых, Фейхтвангер отмечает, что «большинство из этих обвиняемых были в первую очередь конспираторами, революционерами, бунтовщиками и сторонниками переворота – в этом было их призвание... К тому же они верили в Троцкого... не следует забывать о личной заинтересованности обвиняемых в перевороте. Ни честолюбие, ни жажда власти у этих людей не были удовлетворены.

Они занимали высокие должности, но никто из них не занимал ни одного из тех высших постов, на которые, по их мнению, они имели право; никто из них, например, не входил в состав «Политического Бюро»... Они были в некотором смысле разжалованы, и «никто не может быть опаснее офицера, с которого сорвали погоны», говорит Радек, которому это должно быть хорошо известно».

Почему обвиняемые на этом и других процессах так откровенно и подробно делали признания? Объяснения.этому наиболее сжато сформулировал Муралов. Он восемь месяцев отрицал свою вину, но, когда другие подследственные стали давать следствию подробную информацию, 5 декабря он тоже сознался.

Муралов признался на процессе: «Хотя я и не считал директиву Троцкого о терроре и вредительстве правильной, все же мне казалось морально недопустимым изменить ему. Но, наконец, когда от него стали отходить остальные – одни честно, другие не честно – я сказал себе... должен ли я оставаться таким святым? Для меня это было решающим, и я сказал: ладно, иду и показываю всю правду».

Во время судебного разбирательства тема вредительства и намерения по физическому устранению руководителей Советского государства не стали сенсацией. Не являлось особенностью дела и то, что, как и на предыдущем процессе террористов 1936 года, подавляющее большинство обвиняемых составляли люди еврейской нации.

И все-таки новое в намерениях заговорщиков прозвучало. Это выразилось в оглашении фактов о том, что планы Троцкого были обусловлены приходом в Германии к власти Гитлера. Горевший незатухающей, патологической ненавистью к Сталину, он строил свои замыслы, исходя из вновь открывшихся перспектив. В Гитлере Троцкий видел союзника, способного принести ему власть. На это он стал ориентировать своих приверженцев, призывая их, в случае войны, занять пораженческую позицию.

На вечернем заседании 23 января 1937 года, при допросе Пятакова государственным обвинителем А.Я. Вышинским, Пятаков говорил: «Помню, в этой директиве Троцкий говорил, что без необходимой поддержки со стороны иностранных государств правительство блока не может ни прийти к власти, ни удержаться у власти.

Поэтому речь идет о необходимости соответствующего предварительного соглашения с наиболее агрессивными иностранными государствами, такими, какими являются Германия и Япония, и что им, Троцким, со своей стороны соответствующие шаги уже предприняты...»

Пятаков рассказывал составу суда: «Примерно к концу 1935 года Радек получил обстоятельное письмо - инструкцию от Троцкого. Троцкий в этой директиве поставил два варианта о возможности нашего прихода к власти. Первый вариант – это возможность прихода до войны и второй вариант – во время войны.

Первый вариант Троцкий представлял в результате, как он говорил, концентрированного террористического удара. Он имел ввиду одновременное совершение террористических актов против ряда руководителей ВКП(б) и Советского государства и, конечно, в первую очередь против Сталина и ближайших его помощников.

Второй вариант, который был с точки зрения Троцкого более вероятным, – это военное поражение. Так как воина по его словам, неизбежна, и притом в самое ближайшее время, война прежде всего с Германией, а возможно, и с Японией, следовательно, речь идет о том, чтобы путем соответствующего соглашения с правительствами этих стран добиться благоприятного отношения к приходу блока к власти, а значит, рядом уступок этим странам на заранее договоренных условиях получить соответствующую поддержку, чтобы удержаться у власти.

Но так как здесь был очень остро поставлен вопрос о пораженчестве, о военном вредительстве, о нанесении чувствительных ударов в тылу и в армии во время воины, то у Радека и у меня это вызвало большое беспокойство.

Нам казалось, что такая ставка Троцкого на неизбежность поражения объясняется в значительной мере его оторванностью и незнанием конкретных условии, незнанием того, что собою представляет Красная Армия, и что у него поэтому такие иллюзии. Это привело меня и Радека к необходимости попытаться встретиться с Троцким».

Государственный обвинитель заострил внимание подсудимого на датах поступления писем-директив Троцкого. И Радек пояснил: «Одно письмо – в апреле 1934 года, второе – в декабре 1935 года...

В первом письме, по существу, речь шла об ускорении войны, как желательном условии прихода к власти троцкистов. Второе же письмо разрабатывало эти так называемые два варианта: прихода к власти во время мира и прихода к власти в случае войны.

В первом письме социальные последствия тех уступок, которые Троцкий предлагал, не излагались. Если идти на сделку с Германией и Японией, то, конечно, для прекрасных глаз Троцкого никакая сделка не совершится... Во втором письме речь шла о той социально-экономической политике, которую Троцкий считал необходимой составной частью такой сделки по приходе к власти троцкистов.

Вышинский: В чем это заключалось?

Радек: ...Речь шла о передаче в форме концессий значительных экономических объектов и немцам, и японцам, об обязательных поставках Германии сырья, продовольствия, жиров по ценам ниже мировых.

...Вокруг немецко-японских концессионеров сосредотачиваются интересы частного капитала в России. Кроме того, вся эта политика была связана с программой восстановления индивидуального сектора, если не во всем сельском хозяйстве, то в значительной его части.

...Вышинский: В этом втором письме, которое было названо развернутой программой пораженчества, было ли что-нибудь об условиях, которым должна удовлетворить пришедшая к власти группа параллельного центра в пользу иностранных государств?

...Радек: Если мириться с немцами, надо идти в той или другой форме на их удовлетворение, на их экспансию.

Вышинский: Отдать Украину?

Радек: Когда мы читали письмо, то мы не имели сомнения в этом. Как это будет называться – гетманской Украиной или иначе, – дело идет об удовлетворении германской экспансии на Украине. Что касается Японии, то Троцкий говорил об уступке Приамурья и Приморья».

Очевидно, что в этих намерениях Троцкого не было ни блеска творческой мысли, ни грандиозности планов оппозиционного «вождя», ни политической прозорливости. В них был лишь частный торгашеский расчет.

На следующий день при допросе Радека Генеральный прокурор вернулся к директивам Троцкого.

Вышинский: Вы сказали, что было второе письмо – в декабре 1935 года. Расскажите о нем.

Радек: Если до этого времени Троцкий там, а мы здесь, в Москве, говорили об экономическом отступлении на базе Советского государства, то в этом письме намечался коренной переворот. Ибо, во-первых, Троцкий считал, что результатом поражения явится неизбежность территориальных уступок, и называл определенно Украину. Во-вторых, дело шло о разделе СССР.

В-третьих, с точки зрения экономической он предвидел следующие последствия поражения: отдача не только в концессию важных для империалистических государств объектов промышленности, но и передача, продажа в частную собственность капиталистическим элементам важных экономических объектов, которые они наметят. Троцкий предвидел облигационные займы, т.е. допущение иностранного капитала к эксплуатации тех заводов, которые формально останутся в руках Советского государства.

В области аграрной политики он совершенно ясно ставил вопрос о том, что колхозы надо будет распустить, и выдвигал мысль о предоставлении тракторов и других сложных с.-х. машин единоличникам для возрождения нового кулацкого строя. Наконец, совершенно открыто ставил вопрос о возрождении частного капитала в городе. Ясно, что речь шла о реставрации капитализма.

В области политической новой в этом письме была постановка вопроса о власти. В письме Троцкий сказал: ни о какой демократии речи быть не может. Рабочий класс прожил 18 лет революции, и у него аппетит громадный, а этого рабочего надо будет вернуть частью на частные фабрики, частью на государственные фабрики, которые будут находиться в состоянии тяжелой конкуренции с иностранным капиталом.

Значит – будет крутое ухудшение положения рабочего класса. В деревне возобновится борьба бедноты и середняка против кулачества. И тогда, чтобы удержаться, нужна крепкая власть, независимо от того, какими формами это будет прикрыто...

Было еще одно очень важное в этой директиве, а именно – формулировка, что неизбежно выравнивание социального строя в СССР с фашистскими странами-победительницами, если мы вообще хотим удержаться...»

Если вдуматься в глубинный смысл этих планов Троцкого и принять во внимание те силы, на которые он опирался, то по существу речь идет не только о реставрации капитализма в России. Основным смыслом этого плана являлось создание тоталитарного фашистского государства, в котором главенствующее положение должны были занять его сторонники – евреи.

Это может выглядеть парадоксально. Под гипнотическим воздействием впечатления о событиях и исходе Второй мировой войны в исторической литературе укоренилось убеждение, будто бы уже после прихода к власти Гитлер сразу воспринимался как человеконенавистник и юдофоб. Но такая точка зрения ошибочна. В первые пять лет пребывания Гитлера во главе Германии еще ничего не говорило о его действительных планах.

Единственное, что было очевидно уже при назначении его канцлером, это то, что он не терпит коммунистов, поддерживающих связь с просталински ориентированным Коминтерном. Поэтому национал-социалистская партия не воспринималась лидерами Европы как исчадие зла. Лишь Сталин называл сторонников Гитлера фашистами. Но, поскольку все антисоветские силы видели в Гитлере противника вождя Советского Союза, то одновременно они рассматривали его как потенциального союзника в борьбе против сталинского большевизма.

Поэтому возражения, будто бы юдофоб Гитлер не мог пойти на сделку с евреем Троцким, несостоятельны. Обpaтим внимание, что Троцкий уехал из Норвегии в Мексику в 1937 году. Лишь после того, как в СССР был разоблачен заговор военных, возглавляемый Тухачевским, и началась чистка верхних эшелонов армии и государства. Лишь тогда рухнул план Троцкого на реставрацию в союзе с Гитлером в СССР капитализма. Тогда дальнейшее пребывание Троцкого в Европе утратило практический смысл.

Повторим: в 1935 году еще ничто не говорило о намерениях Гитлера по физическому уничтожению евреев, но этого не было и позже. Совершенно не склонный к оправданию Гитлера, англичанин А. Буллок пишет: «Для евреев... 1936-1937 гг. явились самыми тихими и спокойными на протяжении всей истории существования третьего рейха. Именно тогда некоторые из ранее эмигрировавших евреев отважились возвратиться на родину». То есть речь идет как раз о том периоде времени, в течение которого антисталинские силы могли рассчитывать на переворот внутри СССР. Случайно ли это?

Не менее примечательно и то, что поворот Гитлера в отношении к евреям начался лишь 13 марта 1938 года. В день, когда в Москве завершился последний судебный процесс по делу о «троцкистском правоцентристском блоке». Теперь Гитлер мог сделать окончательный вывод: надежд на захват власти в России еврейской оппозиции больше не существует. Дальнейший розыгрыш еврейской карты утратил смысл. С евреями можно было уже не церемониться, они уже ничего не могли изменить в СССР.

В этот день 8-я немецкая армия вошла в Австрию, в которой насчитывалось 300 000 евреев. Правда, и теперь давление на израильскую общину выглядело лишь как сделка: "жизнь или кошелек". Сорока пяти тысячам из них пришлось заплатить за возможность выехать из страны. Но ясно обозначилась политика Гитлера в еврейском вопросе лишь год спустя, после «хрустальной ночи» в Берлине, когда действительно началось планомерное преследование евреев.

Впрочем, о намерениях Троцкого существует еще одно яркое свидетельство участника событий того времени. На процессе троцкистского центра Радек продолжал: «Третье условие было самым новым для нас – поставить на место Советской власти то, что он называл бонапартистской властью. А для нас было ясно, что это есть фашизм без собственного финансового капитала, служащий чужому финансовому капиталу.

...Вышинский: Четвертое условие?

Радек: Четвертое – раздел страны. Германии намечено отдать Украину; Приморье и Приамурье – Японии.

... Вышинский: А насчет оборонной промышленности не говорилось?

Радек: Говорилось специально. Диверсионная деятельность троцкистов в военной промышленности должна быть согласована с теми партнерами, с которыми удастся заключить соглашение, т. е. со штабами иностранных государств».

Однако эти планы Троцкого смущали даже его сторонников; видимо, им недоставало той наглости, о которой впоследствии, при разграблении СССР, говорил Чубайс. Поэтому они решили искать возможность личной встречи с Троцким. На процессе Пятаков рассказывал, что в декабре 1936 года он выехал в служебную командировку в Берлин. В первой половине декабря в парке Тиргартен он встретился с доверенным лицом Троцкого, представленным ему Бухарцевым.

На следующий день к московскому гостю явился посланец, предъявивший записку. В ней рукой Троцкого было написано: «Ю.Л., подателю этой записки можно «вполне» доверять». Слово вполне было подчеркнуто. Явившегося на следующее утро на аэродром Темпельгоф Пятакова перед входом встретил тот же человек. Он показал приготовленный немецкий паспорт и выполнил сам все таможенные формальности.

Дальше летели вместе. Около трех часов дня самолет приземлился в Осло. Здесь прилетевших ждала машина; через 30 минут она остановилась у домика, расположившегося в дачной местности. Помещения, в которых произошла встреча, были «неплохо обставлены».

Пятаков не виделся с Троцким с 1928 года. Во время беседы Троцкий был возбужден. Пятаков рассказывал, что он прерывал собеседника, бросая «всякие ехидные словечки и реплики насчет примиренчества... вроде: «Живете по старинке»... проявляя признаки недовольства. Когда дело дошло до вредительства, он разразился целой филиппикой, бросал колкости вроде того, что «не можете оторваться от сталинской пуповины, вы принимаете сталинское строительство за социалистическое».

Беседа продолжалась два часа. Троцкий резко настаивал на необходимости продолжения вредительства. Он сказал Пятакову, что «вредительский метод является не просто одним из острых приемов борьбы, которые можно было бы применять, а можно было бы не применять, а это совершенно неизбежная вещь, вытекающая из самой сущности его (Троцкого) позиции.

Речь идет о том, какую позицию троцкистские кадры должны занять: будут ли они связывать свою судьбу с судьбой сталинского государства или будут противостоять и организовываться... для свержения правительства, подготавливая приход к власти другого правительства – троцкистского правительства?

Речь идет в полном смысле этого слова о государственном перевороте со всеми вытекающими из этого последствиями и в области тактики, и в области приемов борьбы…».

По многим публикациям кочует байка, будто бы эта встреча Пятакова с Троцким не могла состояться. Поскольку, мол, какая-то норвежская газета поместила заметку, в которой говорилось, будто бы персонал аэродрома, на который прилетел Пятаков, сообщил, что никакие иностранные самолеты в это время там не приземлялись.

«О, святая простота!» Разве Пятаков говорил, что он прилетел в Осло на немецком самолете? Да и мало ли что мог сообщить безвестный «персонал»? Это абсолютно ничего не доказывает, кроме того, что еще существуют люди, которые верят газетам... Но поставим вопрос иначе: а была ли такая публикация вообще?

Впрочем, для лидеров центра не было проблем для встречи с Троцким. Проводя допрос Радека, прокурор вернулся к этой поездке.

«Вышинский: Пятаков говорил вам о своей поездке в Осло?

Радек: Поездка Пятакова была результатом нашего совещания. Мы пришли к выводу, что я должен использовать лежащее у меня троекратное приглашение для поездки в Осло с докладом студенчеству. Если бы Пятаков не имел командировки, я, имея это разрешение, поехал бы с этим докладом в Осло, чтобы, безусловно, повидать Троцкого.

Вышинский: Так что? Намечалась ваша поездка за границу?

Радек: Или моя, или Пятакова. Мы решили для себя, что за директиву Троцкого мы не можем брать на себя ответственность. Мы не можем вести вслепую людей. Мы решили созвать совещание. Пятаков поехал к Троцкому.

Я не знаю, почему Пятаков не говорил здесь об этом, хотя это, пожалуй, было самое существенное в его разговоре с Троцким, когда Троцкий сказал, что совещание есть провал или раскол. Пятаков вернулся и рассказал о своем разговоре. Тогда мы решили, что мы созовем совещание несмотря на запрет Троцкого. И это был момент, который для нас всех внутренне означал: пришли к барьеру.

...Вышинский: Какой вывод?

Радек: Поэтому вывод: реставрация капитализма в обстановке 1935 года. Просто – «за здорово живешь», для прекрасных глаз Троцкого – страна должна возвращаться к капитализму. Когда я это читал, я ощущал это как дом сумасшедших. И наконец, немаловажный факт: раньше стоял вопрос так, что мы деремся за власть потому, что мы убеждены, что сможем что-то обеспечить стране. Теперь мы должны драться за то, чтобы здесь господствовал иностранный капитал, который нас приберет к рукам раньше, чем даст нам власть.

Что означала директива о согласовании вредительства с иностранными кругами? Эта директива означала для меня совершенно простую вещь, понятную для меня как для политического организатора, что в нашу организацию вклинивается резентура иностранных держав, организация становится прямой экспозитурой иностранных разведок. Мы перестали быть в малейшей мере хозяевами своих шагов.

Вышинский: Что вы решили?

Радек: Первый ход – это было идти в ЦК партии сделать заявление, назвать всех лиц. Я на это не пошел. Не пошел я в ГПУ, за мной пришло ГПУ.

Вышинский: Ответ красноречивый.

Радек: Ответ грустный».

Когда советским людям в 60-е годы хрущевцы-ревизионисты говорили, что на процессах 30-х годов оппозиционеры делали признания о планах восстановлении капитализма в СССР, о разделе страны – то это воспринималось как «чудовищная нелепость» и примитивный абсурд. Как свидетельство о произволе следователей, заставивших допрашиваемых дать подобные идиотские показания.

Даже «твердокаменный», но постаревший Молотов значительно позже говорил писателю Феликсу Чуеву: «Я думаю, что и в этом есть искусственность и преувеличение. Я не допускаю, чтобы Рыков согласился, Бухарин согласился на то, даже Троцкий – отдать Дальний Восток, и Украину и чуть ли не Кавказ, – я это исключаю, но какие-то разговоры вокруг этого велись...»

Ирония истории в том, отмечают А. Колпакиди и Е Прудникова, что «ВСЕ ЭТО СОВЕРШИЛОСЬ. Не Бухарин, не Радек, не Пятаков – другие члены ЦК, секретари обкомов, президенты и премьер-министры реализовали этот план до самых мельчайших деталей». И осознание случившегося заставляет иными глазами взглянуть на репрессии вообще и на события 30-х годов в частности.

После вынесения 29 января 1937 года приговора Радек, Сокольников, Арнольд получили 10 лет тюремного заключения, Строилов – 8 лет, остальных ждал расстрел. Пресса вяло комментировала это событие. И только услужливый Хрущев – первый секретарь МГК и МК ВКП(б) – организовал 31 января в Москве очередной грандиозный митинг, на котором выступил с яростной речью, одобряя смертные приговоры.

Конечно, происходившее требовало оценки, и за сутки до завершения процесса Политбюро приняло решение о созыве очередного пленума ЦК. Однако из-за неожиданной смерти Орджоникидзе пленум перенесли на 23 февраля. В отношении самоубийства наркома тяжелой промышленности и старейшего члена ЦК существует много инсинуаций.

После ареста заместителя наркома Г. Пятакова еще осенью 1936 года арестовали и Пачулия Орджоникидзе. Утверждают, что он дал показания против своего брата – Г.К. Орджоникидзе. Говорят также, что показания против близкого соратника Сталина, 50-летний юбилей которого незадолго до этого был широко отпразднован в стране, дали и другие работники наркомата.

Вместе с тем очевидно, что после убийства Кирова Орджоникидзе оставался одним из самых близких к Сталину людей. В основе их взаимоотношений лежала дружба, возникшая еще в годы совместной подпольной работы на Кавказе. Сталин защищал в свое время Орджоникидзе от незаслуженной критики Ленина, добившись его восстановления на руководящих постах. Питая к темпераментному «бакинцу» давнюю и искреннюю привязанность, вождь стремился остудить обостренную пылкость, проявляемую наркомом в защите своего аппарата, и приземлить чрезмерную, почти простодушную доверчивость Серго по отношению к подхалимствующему окружению.

Конечно, выявившаяся на судебном процессе преступная деятельность работников наркомата тяжелой промышленности и связь их с троцкистами ошеломили Орджоникидзе. Человек широкой души и взрывного темперамента, он остро воспринимал неожиданное разочарование в людях, к которым питал искреннее расположение и всячески поддерживал.

Его мучила мысль, что люди, которым он беспредельно доверял, оказались изменниками – это не укладывалось в его сознании. Вдова Орджоникидзе Зинаида Гавриловна рассказывала: «Он невероятно переживал аресты наркомтяжпромовцев, не верил даже в то, что Пятаков шпион, хотя тот и был старым троцкистом. И только когда Серго дали показания, написанные почерком Пятакова, Серго поверил и возненавидел его. Вы знаете, как мог Серго любить и ненавидеть? Он мог отдать жизнь за того, кого любил, и мог застрелить того, кого ненавидел».

Поскольку большинство обвиняемых, представших на процессе, являлись работниками наркомата тяжелой промышленности, Орджоникидзе выпала неприятная обязанность выступить на пленуме ЦК с докладом. Уже работая над ним, он был в угнетенном состоянии. Его жена позже утверждала, что якобы Сталин забраковал наброски, и 17 февраля у ее мужа прошли два долгих и темпераментных разговора со Сталиным по телефону, по поводу уже написанной части выступления.

При этом априори предполагается, что вождь, мол, требовал призывов «к поиску врагов». Но, судя по материалам, о которых речь пойдет ниже, ни в докладе Молотова по промышленности, ни в выступлении Сталина на пленуме такие призывы не прозвучали. Поэтому складывается впечатление, что если такой телефонный разговор действительно состоялся, то не Сталин, а как раз темпераментный Орджоникидзе мог намереваться обострить вопрос.

Вечером 17 февраля Орджоникидзе долго работал над докладом у себя в спальне и продолжил свое занятие утром. Страдавший от хронических болезней, в середине дня он почувствовал себя плохо и прилег на кровать. Прибывший в это время его друг Г. Гвахардия ждал в столовой, когда в 17.30 в спальне неожиданно раздался выстрел. Вбежавшая в комнату жена обнаружила мужа лежавшим на ковре. Выстрел был сделан в сердце. Позвонив Сталину на дачу, она сказала: «Серго сделал, как Надя!».

Члены Политбюро приехали через 30 минут. Сталин был потрясен – за последние годы это была третья смерть, вырвавшая из его окружения самых близких ему людей. Он и сопровождавшие его руководители, рассказывала жена Орджоникидзе, «прошли прямо в спальню... Ко мне подошел с утешением Ворошилов. «Что ты меня утешаешь, – сказала я Ворошилову, – если вы не смогли для партии его сберечь...»

На меня внимательно посмотрел Сталин и позвал легким кивком головы. Встали друг против друга. Он весь осунулся, выглядел старым. Я спросила его: «Что же теперь людям скажем? » – «У него не выдержало сердце », – ответил Сталин... Я поняла, что так напишут в газетах. И написали...»

На следующий день газеты опубликовали сообщение ЦК ВКП(б) и некролог о смерти Орджоникидзе, подписанный членами руководства страны. Официальное сообщение гласило, что он умер от паралича сердца. На помещенной рядом фотографии мертвый Серго был в окружении вдовы и членов Политбюро.

Наверное, можно осудить Сталина за сокрытие информации о действительных обстоятельствах смерти члена ЦК, но самоубийство – это слабость, – церковь даже не позволяла хоронить самоубийц на общем кладбище. В этом неодобрении огромный смысл: своего рода защита человечества от самоуничтожения, а здесь – дрогнул большевик. Самоубийство – отчаянная мера. Оно совершается, когда жизнь теряет значение и смысл.

Однако Сталин не только сохранял честь Орджоникидзе, он прежде всего думал о деле, которому они оба служили. Он не мог давать в руки врагов повод для торжества. Но если взглянуть на эту смерть философски, то у Орджоникидзе действительно не выдержало сердце, – пуля только материализованная деталь сердечной боли, оборвавшей его жизнь. Видимо, подавленное настроение в последние дни и обострение болезни вызвали душевный кризис, приведший, в состоянии аффекта, к роковому выбору.

Пленум ЦК прошел после похорон. Этот часто упоминаемый в 60-е годы февральско-мартовский пленум в советской пропагандистской литературе отмечался тем, что будто бы он стал импульсом для начала репрессии 1937 года. Исторический абсурд состоит в том, что этот идеологический миф, сочиненный Хрущевым и подхваченный «детьми оттепели», ни на чем не основан.

Ни в одной публикации советского периода никогда и никем не цитировалась ни одна фраза из его стенографического отчета. Никто из историков, литераторов и публицистов не пытался даже заглянуть за обложки его документов. И уж тем более не стремился довести их настоящее содержание до общественности. Это как раз тот случаи, когда правду охраняли «батальоны лжи».

Говоря иначе, тысячи высоколобых интеллигентов писали о том, о чем они не имели совершенно никакого понятия. Парадоксально, что миллионы людей в стране и за рубежом простодушно приняли на веру, лишь со слов политического проходимца Хрущева ложь, – не попытавшись подвергнуть ее элементарной проверке.

И поскольку, хотя бы без беглого знакомства с его материалами, нельзя объективно оценивать последовавшие события, остановимся на некоторых фактах. Что же в действительности произошло на этом практически неизвестном, так и «не рассекреченном» пленуме?

Вместо Орджоникидзе с содокладом «Уроки вредительства» поручили выступить Молотову. Однако уже на ходу повестку изменили. Первым поставили доклад Ежова по делу Бухарина и Рыкова. Вторым шло выступление Жданова о подготовке парторганизаций к выборам. «Уроки вредительства» – доклады Молотова и Кагановича – переместились на третье место. Четвертым был второй доклад Ежова. Доклад Сталина о недостатках партийной работы оказался последним.

Выступавший первым нарком внутренних дел в докладе сообщил: «В Москве, Ленинграде, Ростове-на-Дону, Свердловске, Саратове, Иваново-Вознесенске, Хабаровске и в некоторых других городах были допрошены и передопрошены вновь троцкисты Пятаков, Радек, Яковлев, Белобородов и многие другие активные участники организации правых, большинство из которых известно вам: Угланов, Котов, Яковлев, Слепков Александр, Слепков Василий, Астров, Цетлин, Луговой, Розит, Сапожник[ов]... (перечисляет), Козлов, Шмидт Василий и многие другие.

Все перечисленные участники организации правых дали исчерпывающие показания о всей антисоветской деятельности организации правых и своем личном участии в ней.

...Расследование деятельности правых, по нашему мнению, произведено с достаточной тщательностью и объективностью. Объективность этого расследования подтверждается следующими фактами: во-первых, совершенно в различных городах, различными следователями, в разное время опрошены десятки активнейших участников организации правых, которые в разное время и в разных местах подтвердили одни и те же факты.

...Во-вторых, товарищи, многие из активнейших участников организации правых, и в частности такие ближайшие друзья Бухарина, его ученики, как Ефим Цетлин, Астров, сами изъявили добровольное согласие рассказать Наркомвнуделу и партийному органу всю правду об антисоветской деятельности правых за время их существования и рассказать все факты, которые они скрыли во время следствия в 1933 году.

В-третьих, для объективности проверки показаний Политбюро... устроило очную ставку Бухарина с Пятаковым, Радеком, Сосновским, Куликовым, Астровым. На очной ставке присутствовали тт. Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Орджоникидзе, Микоян и другие...

Все присутствовавшие на очной ставке члены Политбюро ЦК неоднократно ставили перед всеми арестованными вопрос, не оговорили ли они Бухарина и Рыкова, не показали ли лишнего на себя. Все арестованные целиком подтвердили показания и настаивали на них.

Вы сами понимаете... что у арестованных, которые говорят не только о деятельности других, не в меньшей, а в большей мере о своей собственной антисоветской деятельности, соблазн был большой, когда задавался такой вопрос, ответить отрицательно или отказаться от показаний. Несмотря на это, все подтвердили показания.

Рыкову была дана очная ставка с людьми, с которыми он сам пожелал иметь очную ставку. Ближайшие работники, в прошлом лично с ним связанные, – Нестеров, Рагин, Котов, Шмидт Василий, – все они подтвердили предварительные показания несмотря на строжайшее предупреждение, что ежели они будут оговаривать себя и Рыкова, то будут наказаны...».

Доклад Ежова содержал подробный разбор деятельности правых начиная с 1927 года. Описывая последовательность действий, докладчик заострял внимание и на частных моментах, приводя даты, фамилии и подробности некоторых эпизодов.

Рассказывая по материалам показаний Шмидта об обсуждении лидерами платформы центра правых, он отмечал, что осенью 1932 года: «По предложению Угланова опять собираются в Болшево на даче у Томского под видом вечеринки или выпивки какой-то там и подвергают этот документ самой тщательной переработке и чтению.

Читали по пунктам, вносили поправки. На этом втором заседании присутствовали Угланов, Рыков, Шмидт, Томский. Тогда Бухарина не было, он был то ли в отпуску, то ли в командировке. Так объясняет Шмидт.

...При рассмотрении это платформы Алексей Иванович Рыков выступил против первой части, которая дает экономическое обоснование, и сильно браковал. «Не годится, она уж слишком откровенно проповедует, это уж прямо восстановление капитализма получается, слишком уж неприкрыто. Надо ее сгладить...».

Томский выступил: «Экономическая часть – это чепуха... Главное не в ней (смех), главная вот эта часть, которая говорит об активных действиях...» Причем (он), как говорил Шмидт, назвал эту часть террористической частью. «Эта часть хорошо написана, а раз хорошо написана, давайте согласимся с ней и утвердим».

Как очевидно из приведенных ранее показаний Ягоды в 1937 году, идея «дворцового переворота» утвердилась в 1934 году. Но уже на февральско-мартовском пленуме Ежов огласил ее суть, цитируя показания Цетлина: «Он [Цетлин] дает следующие показания: «Инициатором идеи «дворцового переворота» был лично Бухарин и выдвинул ее с полного согласия Томского и Рыкова»... (читает) (к сожалению, в стенограмме доклада Ежова не записывались все зачитанные наркомом выдержки из материалов следствия. – К. Р.).

Выдвигался второй вариант для осуществления «дворцового переворота»: во-первых, – распространить наше влияние на охрану Кремля, сколотить там ударные кадры, преданные нашей организации, и совершить переворот путем ареста... (читает). В случае удавшегося переворота они распределяли посты. Предлагался на пост секретаря ЦК Томский, а остальные посты в ЦК займут Слепков и вообще все другие участники правых».

Доклад Ежова длился более двух часов. Его обсуждение продолжалось три дня. Бухарин пытался избежать выступления и приготовил пространную записку в двух частях. В ней он объявлял клеветой все обвинения в свой адрес, высказанные на последнем процессе и в ходе его подготовки троцкистами Пятаковым, Сокольниковым, Сосновским, но главным образом Радеком.

Их, а также давших против него показания бывших союзников Куликова, Угланова, Котова, Михайлова, Цетлина, он клеймил, как заклятых врагов и клеветников. Одновременно он «отрекся» от так называемых «учеников бухаринской школы» – Слепкова, Марецкого, Астрова и других. Уже предчувствуя свой крах, Бухарин суетливо объявил, что начинает голодовку и по этой причине не будет участвовать в заседаниях пленума, даже при обсуждении его персонального дела.

И все-таки он не только появился на пленуме, но и дважды выступил. Сначала сразу после доклада Ежова, а затем после выступления Микояна. Резолюцию по вопросу о Бухарине поручили выработать специальной комиссии из 36 человек. Голосовалось три варианта: Ежов предложил исключить Бухарина и Рыкова из состава кандидатов ЦК ВКП(б) и членов партии и предать суду с применением высшей меры наказания. За это высказались 5 человек. За наказание «без применения расстрела» было 8 членов комиссии.

Сталин предложил свой вариант: «исключить из состава кандидатов ЦК ВКП(б) и членов ВКП(б), суду не предавать, а направить дело Бухарина – Рыкова в НКВД». Его поддержали Молотов, Ворошилов, Варейкис, Крупская и М.И. Ульянова. Именно за это предложение проголосовал и пленум.

После обсуждения этой острой, выглядевшей почти детективной темы доклад Жданова мог показаться пресным. Однако он насторожил участников пленума уже с первых фраз. Говоря о предстоявших выборах в Верховный Совет СССР и в Советы депутатов трудящихся, он отмечал: «Голосование будет тайным и по отдельным кандидатам, выдвигаемым по избирательным округам. Новая избирательная система... даст мощный толчок к улучшению работы советских органов... ликвидации бюрократических недостатков и извращений в работе наших советских организаций. А эти недостатки, как вы знаете, существенны».

Жданов не стал ритуально останавливаться на необходимости борьбы с классовыми врагами. Он заговорил о другой опасности, на которую уже неоднократно обращал внимание Сталин. Речь шла о бюрократии.

Он указал, что проверка «тайным голосованием» станет самой серьезной проверкой работников партии, поскольку она предоставляет «широкие возможности для отвода нежелательных и неугодных с точки зрения масс кандидатур...». И подчеркнул: «Имейте в виду, что коммунистов в нашей стране два миллиона, а беспартийных «несколько» больше».

Докладчик перечислил мероприятия, необходимые для осуществления демократизации и в партии: ликвидация кооптации, запрещение голосовать списком, переход от открытого голосования к тайному, обеспечение права отвода и критики выдвигаемых кандидатур.

Однако на его призыв: «Партийные органы должны научиться отличать дружескую критику от враждебной», и подчеркивание необходимости «добиться уважения у наших советских и партийных работников к нашим законам и масс к советской конституции», секретари не отреагировали.

Выходивших на трибуну после доклада выступающих не беспокоили поиски способов повышения авторитета партийных работников. Они были поглощены лишь методами разоблачения врагов. Наиболее ярко эту мысль выразил первый секретарь Западно-Сибирского крайкома Р. Эйхе: «Мы встретимся... во время выборной борьбы с остатками врагов, и надо изучить сейчас и ясно уяснить, с какими врагами нам придется встретиться, где эти очаги врагов».

Косиор, первый секретарь ЦК ВКП(б) Украины, сосредоточил свое выступление на необходимости выявить «источник чуждых нам влияний». Первый секретарь МК Хрущев поспешил доложить: «У нас в Рязани не так давно выявлена эсеровская группировка, которая также готовится, что называется уже сейчас, к выборам на основе новой конституции».

Подобная линия агрессивной левизны прозвучала в большинстве выступлений. Сталин прекрасно понимал логику и образ мышления партийных руководителей. Не умея и даже не желая укреплять авторитет в массах кропотливой деловой работой, они вставали на привычный путь: поиск и уничтожение недовольных.

Поэтому появление на трибуне первого секретаря Свердловского обкома Кабакова Сталин встретил иронической репликой: «Всех врагов разогнали или остались?»

Это различие в отношении к текущему моменту осталось и после выступления Молотова по основному вопросу «Уроки вредительства». Молотов разделил тему на две части. Говоря об истории вредительства, он указал, что «оно началось не со вчерашнего дня, а с тех пор, как возникла Советская власть» – как экономическая форма преступлений и «никогда не прекращалась на тех или иных участках нашей работы».

Используя показания Пятакова, Асиновского, Тамма, Шестова, он привел факты аварий, взрывов, вывода из строя оборудования, срыва планов и констатировал, что «главные факты мы теперь уже знаем». Подытоживая тему, он сделал заключение: «Наша задача не только в том, чтобы найти отдельных виновников... не только разоблачить и наказать тех, кто занимался этим делом. Наша задача - сделать из этого правильный практический и политический вывод».

Но его вывод из сказанного был неожиданным. Его суть сводилась к тому, что каждый должен заниматься своим делом: работники правоохранительных органов разоблачать врагов, а партийные руководители – заниматься кадрами, выдвигая молодых, более образованных специалистов, для того чтобы не допускать условий для вредительства и саботажа. «...Поэтому, – подчеркнул он, – задача овладения техникой в деле воспитания кадров является в настоящее время одной из решающих задач».

Молотов не призывал к организации «охоты на ведьм». Наоборот, он взял специалистов под защиту. «Мы, – говорил он, – часто слышим такой вопрос: как же тут быть, если бывший троцкист, нельзя с ним иметь дела? Неправильно это. Мы шли на использование бывших троцкистов сознательно и в этом не ошиблись (курсив мой. – К. Р.). Мы ошиблись в другом, мы ошиблись в практике контроля за их работой. Мы не можем из-за того, что тот или другой работник был раньше троцкистом, выступал против партии, из-за этого мы не можем отказаться от использования этого работника, мы не можем стоять на этой позиции».

Даже беглое знакомство с материалами январско-мартовского пленума 1937-го опровергает ревизионистский тезис «Истории партии», что этот пленум дал зеленую улицу репрессиям. Да, экстремистские настроения существовали, но не в умах окружения Сталина.

Стенограммы зафиксировали призывы к «беспощадному разоблачению врагов» из уст именно тех «цекистов», которые позже подвергнутся репрессиям, таких как Бауман, Гамарник, Егоров, Каминский, Косиор, Любченко, Межлаук, Позерн, Постышев, Рудзутак, Рухимович, Хатаевич, Чубарь, Эйхе, Якир...

Можно ли это считать случайностью? И если в этот список добавить избежавшего наказания Хрущева, то получится групповой портрет организаторов и идейных вдохновителей массовых репрессий с начала и до второй половины 30-х годов.

О том, что Сталин и его окружение стремились не допустить такого оборота событий, свидетельствуют слова Молотова. Он с нескрываемым возмущением отмечал в докладе: «Больше того, совсем недавно в связи с разоблачениями троцкистской вредительской деятельности кое-где начали размахиваться по виновным и по невиновным, неправильно понимая интересы партии и государства».

Выход из положения Молотов видел в борьбе с «канцелярско-бюрократическими методами» работы, порождавшими «многочисленность органов, параллельно работающих, путающихся друг у друга в ногах, мешающих улучшению работы».

Насущные задачи он определил в организации производства: установление «технических правил... регламентации техники, регламентации производства... технических инструкций... и повседневную проверку проведения этих правил на практике».

Однако эти очевидные истины были проигнорированы партократией. Выступившие в прениях наркомы Рухимович, Антипов, Пахомов, Любимов, первые секретари Саркисов, Багиров, Эйхе упивались призывами к борьбе, настаивали на поиске «врагов» и разоблачении «вредителей».

Поэтому в заключительном слове Молотов с разочарованием констатировал: «Слушая прения, мне не раз приходило в голову, что доклад, который мной был сделан по промышленности... был недостаточно заострен на тех вопросах, на которых нужно было заострить внимание. В ряде случаев, слушая выступающих ораторов, можно прийти к выводу, что наши резолюции и наши доклады прошли мимо ушей выступающих». Это действительно было так.

Нет, расчеты Сталина и его окружения в это время строились не на поисках инакомыслящих. Чтобы продемонстрировать ограниченность репрессий, Молотов сообщил, что за пять месяцев, с октября 1936 года по 1 марта 1937 года, из числа «членов троцкистских организаций и групп» было осуждено всего две с половиной тысячи человек. После вынужденного отступления Молотов снова вернулся к главной мысли своего доклада. К «вопросу о подготовке и подборе кадров, о методах руководства и работы».

Однако аудитория жаждала других эмоций и призывов. Уже в ходе пленума его участники потребовали второго доклада Ежова. Теперь нарком пересказал предысторию и последствия арестов: группы Слепкова в 30 человек и И.Н. Смирнова (87 человек) в 1933 году, Ольберга в январе 1936 года. Он вспомнил историю раскрытия группы Коцюбинского в 1932 году и арест ее членов в 1936 году. Потом он остановился на деталях расследования группы правых в Западной Сибири в 1933 году и доносе Зафрена на Радека, Смирнова, Дробниса в 1932 году.

Складывалось впечатление, что Наркомат внутренних дел не преуспел в разоблачении троцкистского подполья. Поэтому, объясняя «четырехлетнее отставание» в вопросах разоблачения оппозиционеров, Ежов ссылался на Молчанова и сообщил об аресте 238 работников наркомата. В том числе 107, работавших в Главном управлении госбезопасности.

Выступившие сотрудники НКВД: начальник управления по Ленинградской области Заковский, первый заместитель наркома Агранов, нарком внутренних дел УССР Балицкий, начальник управления по Московской области Реднис, начальник контрразведывательного отдела Миронов и бывший нарком Ягода поддержали Ежова. Они «признали, что именно в 1931-1932 гг. ослабили действия по разоблачению «вражеского подполья».

В этом бездействии комиссары НКВД обвиняли бывшего наркома. Такими же обвинениями Ягоды разразились нарком здравоохранения Г.Н. Каминский, первый секретарь Азово-Черноморского крайкома Е.Г. Евдокимов и секретарь ЦИК И.А. Акулов.

Выступивший Генеральный прокурор СССР Вышинский указал и на крайне низкий профессионализм следователей НКВД. Он с удручением признал: «Качество следственного производства у нас недостаточно не только в органах НКВД, но и в органах прокуратуры. Наши следственные материалы страдают тем, что мы называем в своем кругу «обвинительным уклоном».

Это тоже своего рода «честь мундира» – если уж попал, зацепили, потащили обвиняемого, нужно доказать во что бы то ни стало, что виноват. Если обвинение приходит к иным результатам, то это считается просто неудобным. Считается неловко прекратить дело за недоказанностью, как будто это компрометирует работу».

Он разъяснял, что «обвинительный уклон» нарушает инструкцию ЦК от 8 мая 1933 года, направленную на то, «чтобы предостеречь против огульного, необоснованного привлечения людей к ответственности».

Таким образом очевидно, что и в докладе Молотова, и в выступлении Вышинского, лиц, принадлежавших к ближайшему окружению Сталина, настойчиво проводилась мысль не об усилении поисков врагов. Они говорили о слабости кадрового состава руководства, низком профессионализме и бюрократических методах работы. Но их попытки направить обсуждение по этому руслу наталкивались на упорное нежелание участников пленума изменить свой угол зрения.

Вопросу обновления кадров, улучшению деятельности партийных комитетов был посвящен на пленуме ЦК и доклад Сталина. Конечно, он не мог обойти стороной волновавшую зал тему, связанную с разоблачением и осуждением группы Пятакова.

Его доклад состоялся 3 марта 1937 года и был озаглавлен: «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников».

Он начал его с утверждения, что «вредительская и диверсионно-шпионская работа агентов иностранных государств, в числе которых довольно активную роль играли троцкисты, задела в той или иной степени все или почти все наши организации – как хозяйственные, так и административные и партийные»; они «проникли не только в низовые организации, но и на некоторые ответственные посты».

Однако, призывая к бдительности, Сталин не призывал к началу «охоты на ведьм». Цель докладчика состояла в ином. Аргументированно и осмысленно он доказывал, что действия оппозиции больше не представляют собой идейного мировоззрения, способного привлечь широкие массы.

Этот тезис имел для Сталина принципиально важное значение. В первую очередь он вел аудиторию к мысли, что «троцкизм перестал быть политическим течением в рабочем классе, что из политического течения (курсив мой. – К. Р.) в рабочем классе, каким он был 7-8 лет назад, троцкизм превратился в оголтелую и беспринципную банду вредителей, шпионов и убийц...».

Используя современную терминологию, можно сказать, что с этого периода Сталин рассматривает оппозицию не в качестве идеологических противников, а именно – как террористов, осуществляющих диверсии в интересах третьей стороны.

Вместе с тем он заостряет вопрос, отмечая, что если раньше Зиновьев и Каменев «решительно отрицали наличие у них какой-либо политической платформы», то на судебном процессе в 1937 году Пятаков, Радек и Сокольников «признали наличие у них политической платформы».

Признали и развернули ее в своих показаниях: «Реставрация капитализма, ликвидация колхозов и совхозов, восстановление системы эксплуатации, союз с силами Германии и Японии для приближения войны с Советским Союзом». Опираясь на этот аргумент, Сталин подчеркнул, что позицию политических деятелей, прячущих свои взгляды даже от своих сторонников, «нельзя уже называть политическим течением».

Эти выводы не были праздными умозрительными упражнениями. Смысл сказанного им сводился к необходимости осознания обострившейся угрозы войны. Он рассматривал действия бывшей оппозиции как проверку сил сторон. Поэтому он говорит, что члены партии «забыли о том, что Советская власть победила только на одной шестой части света... что Советский Союз находится в обстановке капиталистического окружения».

Его мысль была предельно обнажена. Обращаясь к партии, он подчеркнул, что противники Советского Союза выжидают «случая для того, чтобы напасть на него, разбить его или, во всяком случае подорвать его мощь и ослабить его».

Все так и обстояло на деле. И можно ли обвинить Сталина в подозрительности? В нагнетании репрессивной атмосферы? Он говорил о реальных вещах.

Объясняя международную ситуацию и оценивая взаимоотношения буржуазных стран, Сталин сказал, что только «наивные люди могут подумать, что между ними существуют исключительно добрые отношения как между государствами однотипными... буржуазные государства засылают друг к другу в тыл шпионов, вредителей, диверсантов, а иногда и убийц, дают задания внедряться в учреждения и предприятия этих государств, создать там свою сеть и «в случае необходимости» взорвать их тылы, чтобы ослабить и подорвать их мощь.

...Так было в прошлом, 130 лет тому назад. Так обстоит дело теперь, спустя 130 лет после Наполеона I. Сейчас Франция и Англия кишат немецкими шпионами и диверсантами, и наоборот, в Германии в свою очередь подвизаются англо-французские шпионы и диверсанты. Америка кишит японскими шпионами и диверсантами, а Япония – американскими».

Сталин задает риторический вопрос: «Спрашивается, почему буржуазные государства должны относиться к Советскому социалистическому государству более мягко и более добрососедски, чем к однотипным буржуазным государствам?»

Сталин знал, о чем говорит. Серьезный и информированный исследователь А.Б. Мартиросян пишет, что французская разведка только в абвере Канариса имела не менее 10 агентов. Контрразведка Франции «пачками арестовывала нацистскую агентуру в стране: в 1935 г. – 35 агентов, в 1937 г. – 150, впоследствии в 1938 г. – 274, а за первые полгода 1939 г. – 300 агентов!».

Конечно, и в ту пору, и после всегда находились простаки и просто плохо осведомленные люди, склонные относить слова о шпионах лишь к платным агентам секретных служб. Но речь шла не только о них, а и о сотнях тысяч коллаборационистов, составивших ряды «пятой колонны» во всех европейских странах.

Государственный деятель с аналитическим мышлением, Сталин как никто другой остро осознавал близость войны и, понимая реальность внешней опасности, предупреждающе указывал на вред благодушных умонастроений.

Оценивая успехи социалистического строительства, он обратил внимание на то, «что у людей мало искушенных в политике» это «порождает настроения беспечности и самодовольства, создает атмосферу парадных торжеств и взаимных приветствий, убивающих чувство меры... размагничивает людей и толкает их на то, чтобы почивать на лаврах».

В цепи его умозаключений прозвучало важное предостережение, что в царящей атмосфере благодушия, чрезмерной самоуверенности, «в этой одуряющей атмосфере зазнайства, атмосфере народных манифестаций и шумливых самовосхвалений люди забывают о некоторых существенных фактах, имеющих первостепенное значение для судеб... страны (курсив мой. – К. Р.)».

Он не скрывал того, что не удовлетворен качеством организационной и хозяйственной работы и предложил создать систему обучения для всех ступеней партийной иерархии. От первичных организаций до «центральных комитетов национальных коммунистических партий». Но основной выход Сталин видел в притоке свежих, молодых грамотных заместителей на всех уровнях управления. «Прежде всего надо суметь, товарищи, напрячься и подготовить каждому из нас себе двух замов», – говорил он.

Он не стал скрывать и того, что видит в этих заместителях возможную смену руководства, – «свежие силы, ждущие своего выдвижения». Он говорит о необходимости «расширять таким образом состав руководящих кадров... Людей способных, талантливых у нас десятки тысяч. Надо только их знать и вовремя выдвигать, чтобы они не перестаивали на старом месте и не начинали гнить. Ищите да обрящете».

Отмечая роль высшего эшелона партии, он указал: «Эти товарищи должны дать не одну, а несколько смен, могущих заменить руководителей Центрального комитета нашей партии». Сталин высказал простую мысль: «Мы, старики, члены Политбюро, скоро отойдем, сойдем со сцены. Это закон природы. И мы хотели бы, чтобы у нас было несколько смен».

По существу, он выдвинул программу переобучения и обновления партии. Однако его призыв «натолкнулся на глухую стену непонимания», на нежелание обсуждать то, что он предлагал обсуждать.

Из двадцати четырех членов ЦК, выступивших в прениях, пятнадцать снова свели все партийные проблемы к необходимости поиска врагов. Это выглядело, как парад попугаев, повторявших заученные слова.

Признав с готовностью свои ошибки и сложив ответственность за недостатки на своего предшественника Шеболдаева, 1-й секретарь Азово-Черноморского крайкома Евдокимов сразу же заговорил об обилии врагов. «Везде, – утверждал он, – в руководстве (края) сидели враги партии, и первые и вторые секретари... Почти все звенья затронуты, начиная с наркомзема, наркомсовхозов, крайвнуторга и так далее. Крепко, оказалось, засели в прокуратуре... Весь огонь враги сосредоточили на захвате городских партийных организаций».

Освобожденный еще 1 февраля 1937 года за произвол, творимый в Киеве, от обязанностей секретаря Киевского обкома партии, Постышев нашел единственное оправдание своим ошибкам. Он говорил: «Мы ведь на Украине все-таки одиннадцать тысяч всяких врагов исключили из партии, очень многих из них посадили». Аналогичными по смыслу стали выступления Шеболдаева, Кабакова, Гамарника, Угарова, Косарева.

Только выступления Яковлева и Маленкова, говоривших о невнимании, казенщине, бюрократизме и равнодушии к людям, несколько изменили настроение выступающих. После этого участники пленума перешли к выяснению отношений друг с другом. Члены Политбюро компартии Украины Кудрявцев и Любченко обрушились на Постышева. Андреев критиковал Шеболдаева, секретарь ВЦСПС Полонский – Шверника. Косноязычный Хрущев, отстаивающий свой метод чистки от врагов народа, пытался опровергнуть Яковлева. То, что вереница ораторов не осознала сказанного в докладе Сталина, было очевидно. Присутствующие не поняли смысла его выступления.

Они приняли призыв покончить с благодушием за ходячие слова – за политическую риторику. Поэтому в заключительном слове Сталин остановился на семи вопросах организационно-политической работы: «По которым нет у нас вполне ясного понимания (курсив мой. – К. Р.)».

Он предельно ясно обозначил свою позицию: «В речах некоторых наших товарищей сквозила мысль о том, что давай теперь направо и налево бить всякого, кто когда-либо шел по одной улице с троцкистом, или кто-либо в одной общественной столовой где-то по соседству с Троцким обедал... Это не выйдет, это не годится».

Сталин прямо и недвусмысленно предупредил о недопустимости огульного обвинения всех бывших троцкистов в антисоветской деятельности. Он подчеркнул, что «нельзя стричь всех под одну гребенку... Среди наших ответственных товарищей имеется некоторое количество бывших троцкистов, которые уже давно отошли от троцкизма и ведут борьбу с троцкизмом не хуже, а лучше некоторых наших уважаемых товарищей, не имевших-случая колебаться в сторону троцкизма. Было бы глупо опорочивать сейчас этих товарищей».

Сталин отдавал себе отчет в том, что вещи, очевидные для него, часто были непонятны другим. И чтобы обосновать свою позицию, он подчеркнул слабость и количественную незначительность людей с троцкистским прошлым. Он указал, что даже в 1927 году за троцкистов голосовало только 4 тысячи членов партии. Далее с учетом их тайных и явных сторонников насчитывалось лишь «около 12 тысяч членов партии, сочувствовавших так или иначе троцкизму.

Вот вам вся сила господ троцкистов. Добавьте к этому то обстоятельство, что многие из этого числа разочаровались в троцкизме и отошли от него, и вы получите представление о ничтожестве троцкистских сил».

Можно ли трактовать слова Сталина иначе, чем в высказанном им смысле? Но разве это призыв к разворачиванию репрессий?

Абсурд в том, что хрущевская пропаганда 60-х годов утверждала, будто бы именно выступление Сталина на февральско-мартовском пленуме послулсило импульсом к началу необоснованных репрессий. На этом тезисе грели руки «дети оттепели». Грязная, нечистоплотная ложь, сочиненная полуграмотным Хрущевым, была подхвачена его клевретами и вписывалась в учебники.

Нет, Сталин не призывал к активизации бездумной борьбы с «троцкистами», как клеветала «История партии» хрущевских времен. Наоборот. Он говорил о совершенно противоположном. Именно он предостерегал от истерии в этом вопросе. «У нас развелись люди, – саркастически подчеркнул Сталин, – больших масштабов, которые мыслят тысячами и десятками тысяч. [Для них] исключить 10 тысяч членов партии – пустяки, чепуха это».

Остановившись на чистках 1935-1936 годов, он заявил: «То, что мы за это время понаисключали десятки, сотни тысяч людей, то, что мы проявили много бесчеловечности, бюрократического бездушия в отношении судеб отдельных членов партии, то, что за последние два года чистка была и потом обмен партбилетов – 300 тысяч исключили. Так что с 1922 года у нас исключенных насчитывалось полтора миллиона.

То, что на некоторых заводах, например, если взять Коломенский завод... Сколько там тысяч рабочих? (Голос с места: тысяч тридцать). Членов партии сейчас имеется 1400 человек, а бывших членов и выбывших с этого завода и исключенных – 2 тысячи на одном заводе. Как видите, такое соотношение сил: 1400 членов партии – 2 тысячи бывших членов на заводе. Вот все эти безобразия, которые вы допустили, все это вода на мельницу наших врагов... Все это создает обстановку для врагов и для правых, для троцкистов, и для зиновьевцев, и для кого угодно. Вот с этой бездушной политикой, товарищи, надо покончить».

Сталин прямо обвинил партийных руководителей хрущевского, постышевского, косиоровского типа, осуществлявших массовые чистки и исключавших сотни тысяч коммунистов из партии, в том, что они «искусственно плодят количество недовольных и озлобленных и создают, таким образом, троцкистам резервы». Он требовал прекращения «революционного» экстремизма.

Резко осуждая массовые исключения из партии рядовых коммунистов, Сталин вместе с тем предостерегает от выдвижения на руководящие должности людей «безотносительно их политической и деловой пригодности».

Он указал на карьеристическо-местнические настроения, культивируемые в среде партийной номенклатуры. Когда «чаще всего подбирают работников не по объективным признакам, а по признакам случайным, субъективным, обывательски-мещанским. Подбирают чаще всего так называемых знакомых, приятелей, земляков, лично преданных людей, мастеров по восхвалению своих шефов».

В качестве примера он привел первых секретарей компартии Казахстана Мирзояна и Ярославской области Вайнова. «Первый, – говорит Сталин, – перетащил с собой в Казахстан с Азербайджана и Урала, где он раньше работал, 30-40 «своих» людей и расставил их на ответственные посты в Казахстане. Второй перетащил с собой в Ярославль из Донбасса, где он раньше работал, свыше десятка тоже «своих» людей и расставил тоже на ответственные посты. Есть, стало быть, своя артель у товарища Мирзояна. Есть она и у товарища Вайнова».

Реальным содержанием этой части выступления явилось то, что Сталин начинал войну с местническим и ведомственным партийным бюрократизмом, создающим групповщину и стиль интриг в верхних эшелонах руководства.

Он указывает: «Понятно, что вместо ответственных работников получается семейка близких людей, артель, члены которой стараются жить в мире, не собираясь обижать друг друга, не выносить сора из избы, восхвалять друг друга и время от времени посылать в центр пустопорожние и тошнотворные рапорта об успехах».

Эта фактическая узурпация власти на местах и в звеньях государственного аппарата групповыми кланами «старых большевиков» привела к образованию полуфеодальных княжеств со своей знатью и челядью. В таких условиях центр утрачивал контроль и терял способность воздействия на партию, что приводило к крупным ошибкам в политике.

В качестве примера он напомнил об извращениях периода коллективизации, когда «делали очень прозрачные намеки: если ты против коллективизации, значит ты против Советской власти». Следствием этого, говорит он, стало создание мнимых колхозов, существовавших только на бумаге. «Эта болезнь, – отмечает Сталин, – была общая, каждая область была заражена этой болезнью в большей или меньшей степени».

Умонастроения такого рода имели место у многих присутствовавших на пленуме, бывших участников «съезда победителей». Его критика была обращена к Варейкисам, Хатаевичам, Шеболдаевым, Постышевым, Косиорам, Балицким, Икрамовым, Криницким и другим «героям» коллективизации.

Чтобы покончить с господством местнической групповщины, Сталин требовал установления двойного контроля над партийными руководителями – сверху, со стороны вышестоящих органов, и снизу, со стороны масс.

Сталин стремился найти ту золотую середину, которая не дает партии превратиться в кастовый орден «неприкасаемых» и не позволяет потерять связей с тем монолитом страны, каковым является народ. Его призыв к необходимости связи с массами не был риторикой.

«Стоит большевикам, – предупреждает он, – оторваться от масс и потерять связь с ними, стоит им покрыться бюрократической ржавчиной, чтобы лишиться всякой силы и превратиться в пустышку».

Это было и предупреждение, обращенное в будущее: «коммунистам» 70, 80, 90-х годов: ренегатам и искренне заблуждавшимся. Мысли, высказанные им, нашли отражение в резолюции пленума. В ней, в частности, отмечалось: «Наши партийные руководители... стали отходить от прямой ответственности перед партийными массами... взяли на себя смелость подменять выборность кооптацией... получился, таким образом, бюрократический централизм».

Резолюция указывала, что руководители парторганизаций «страдают отсутствием должного внимания к людям, членам партии, работникам... В результате такого бездушного отношения к людям, к членам партии и партийным работникам искусственно создается недовольство и озлобление в одной части партии».

И все-таки, не отказываясь от сказанного, можно согласиться с идиотским утверждением советских пропагандистов, что февральско-мартовский пленум стал основанием для репрессий. Но не в принятом понимании. Он показателен тем, что все выступившие на нем с агрессивными призывами о развертывании «поисков врагов» (кроме Хрущева) впоследствии были репрессированы как враги народа! И в этом проявилась очищающая историческая логика.

Конечно, в тридцать седьмом году у Сталина были свои расчеты, но не происки оппозиции беспокоили его. Его тревожило зарождение новой бюрократической элиты. Когорты людей, превращавшихся в несменяемых функционеров и несущих в себе реакционное начало, с которым он упорно боролся в молодости.

Этот год действительно должен был стать переломным, и суть намерений вождя сводилась к простой мысли: на основе реформ, за счет внедрения системы закрытого, тайного голосования при выборах как партийного руководства, так и Верховного Совета СССР осуществить действительную демократизацию управления страной. Произвести смену правящего слоя, заменив полуграмотных представителей «старой гвардии» на новые, образованные, молодые кадры.

Сразу после пленума начались выборы в низовых районных парторганизациях. Однако несмотря на резолюцию, принятую по докладу Жданова, первые секретари пытались «проводить их по-старому, используя списки, избегая обсуждения каждой кандидатуры, принуждая голосовать открыто».

Похоже, что некоторые секретари просто не поняли существа новых принципов выборов. 20 марта Косиор телеграфировал Сталину: «Поскольку выборы парторганов в областях начались, прошу дать указания по неясным еще вопросам:, выбирать ли открытым либо тайным голосованием парторгов и делегатов на партконференции и членов бюро парткомов».

Сталин ответил кратко: «Все выборы проводятся путем тайного голосования». В тот же день в регионы ушло циркуляционное письмо Политбюро, в котором указывалось: «Воспретить при выборах партийных органов голосовать списком. Голосование производить по отдельным кандидатурам, обеспечив при этом всем членам партии неограниченное право отвода кандидатов и критику последних. Установить при выборах партийных органов закрытое (тайное) голосование».

Но даже после этого категорического требования на местах допускались искажения демократических принципов выборов. Тогда 8 мая Политбюро утвердило еще одно постановление: «О нарушениях порядка оглашения результатов закрытого (тайного) голосования».

В нем говорилось, что «при оглашении результатов тайного голосования счетные комиссии не сообщают количество голосов «против», полученные членами ЦК ВКП(б) при голосовании их кандидатур». При этом требовалось: необходимо «полностью устно (не в печати) оглашать результаты голосования, кого бы оно ни касалось».

Однако партийный аппарат на местах не был послушной массой, слепо следующей указаниям ЦК. Наоборот, этих людей, прошедших горнило революции и Гражданской войны, было далеко не просто остановить. В насилии по отношению к конкурентам, представлявшим, на их взгляд, опасность, они шли на крайние меры. И Сталину приходилось неоднократно вмешиваться, чтобы остановить инициаторов бездумного, огульного избиения партийных кадров.

Об этом свидетельствует его секретная переписка. Еще 22 января 1937 года на имя секретаря Камчатского обкома В.А. Орлова ушла шифрограмма: «Получена жалоба Савина (начальника политотдела) о травле Савина и покровительстве Разгонову с вашей стороны. Савин известен Центральному комитету партии как человек честный. Жалоба Савина производит впечатление документа объективного. Просьба дать объяснение секретарю крайкома Варейкису, копия ЦК партии и ждать решения вопроса от крайкома».

9 февраля Сталин обращается к секретарю Свердловского обкома И.Д. Кабакову: «Вы допустили преступление, исключив из партии Федорова за заявление о том, что к наркому не попадали его сообщения и нарком не реагировал на них. Надо было сначала проверить заявление Федорова, а потом обсудить его. Предлагаю отменить немедля решение ячейки об исключении, не трогать Федорова, проверить фактическую сторону его заявления и сообщить результат в ЦК».

Подобное требование ушло 12 февраля секретарю Воронежского обкома Е.И. Рябинкину: «Начальником Юго-Восточной дороги назначен Чаплин. У него были в прошлом некоторые грешки, но он давно ликвидировал их. ЦК верит, что Чаплин будет честно и умело вести работу. Просим оказать ему полное доверие и оградить его от возможных придирок. Хорошо бы ввести его в обком и обеспечить ему участие в партийных органах. Сталин».

Как и в начале коллективизации, перегибам не было числа. И чтобы резюмировать позицию Политбюро по кадровым вопросам, 13 февраля 1937 года Сталин направил секретную шифрограмму: «Всем секретарям обкомов, крайкомов, ЦК нацкомпартий, начальникам управлений НКВД по краю, области». В ней – уже в который раз! – он требовательно указал:

«По имеющимся материалам, некоторые секретари обкомов и крайкомов, видимо, желая освободиться от нареканий, очень охотно дают органам НКВД согласие на арест отдельных руководителей, директоров, технических директоров, инженеров и техников, конструкторов промышленности, транспорта и других отраслей. ЦК напоминает, что ни секретарь обкома или крайкома, ни секретарь ЦК нацкомпартии, ни тем более другие партийно-советские – руководители на местах не имеют права давать согласие на такие аресты.

ЦК ВКП(б) обязывает вас руководствоваться давно установленным правилом, обязательным как для партийно-советских организаций, так и для органов НКВД, в силу которого руководители, директоры, технические директоры, инженеры, техники и конструкторы могут арестовываться лишь с согласия соответствующего наркома, причем в случае несогласия сторон насчет ареста или неареста того или иного лица стороны могут обратиться в ЦК ВКП(б) за решением вопроса».

Что это, если не желание Сталина остановить произвол? Выступив в поддержку позиции Николаенко, Сталин не ограничился словами. 17 марта 1937 года Постышев был освобожден от должности второго секретаря ЦК КП(б)У. В Киеве стала развертываться кампания против его небольшевистских методов работы. Однако и теперь сам Постышев не был репрессирован. Его избрали первым секретарем Куйбышевского обкома партии.

Может возникнуть подозрение, что вождь поддерживал каких-то особых – своих ставленников. Подобную версию опровергает шифрограмма секретарю Азово-Черноморского крайкома Е.Г. Евдокимову от 20 мая. В ней Сталин сообщил: «Кандидата в предисполкомы края не можем и не считаем целесообразным дать (курсив мой. – К. Р.). Не надейтесь на то, что Вам дадут готового работника сверху, со стороны. Ищите кандидата у себя в крае и выдвигайте снизу. Надо смотреть не вверх на ЦК, а вниз, на своих работников, которые растут и которых нужно выдвигать».

Повторим: Сталин делал все, чтобы прекратить репрессии, но реальные условия направили события по другому руслу. Новые, неожиданно вскрывшиеся обстоятельства с неумолимой неизбежностью заставляли его проводить «большую чистку». Это не был заранее спланированный им шаг – у него не оставалось иного выхода. Начавшийся процесс стал фатальным, ибо не было у человечества иной возможности остановить фашизм.

Формула Сталина «кадры решают все» не была лишь красивой фразой. Она имела более чем глубокий смысл. Он постоянно испытывал недостаток в деловых, работоспособных специалистах и не скрывал этого. Во имя государственных интересов он порой был готов смотреть сквозь пальцы на политиканское фрондерство.

Но он знал психологию и методы работы партийной элиты в республиках и регионах и не забыл ретивой активности местных партаппаратчиков в начале коллективизации. Он не хотел повторения такого оборота событий. Его целью являлось стремление объединить и сплотить народ. Его задачей была консолидация всех творческих сил под знаменем партии, а не разделение их непримиримой враждой, в угоду интересам кланов местных партбюрократов.

Преодоление розни, отказ от нетерпимости являлись необходимым условием осуществления программы строительства сильного, технически современного государства. Разделенность, даже в пределах одной партии, противоречила его целям, и, чтобы прочно сплотить вокруг Политбюро все национальные патриотические силы, он отказывался от «узкой партийности».

Приведенные выше директивы, ограничивающие аресты специалистов, отражают и своеобразный прагматизм Сталина. Он понимал, что в любое время может заменить на руководящих постах многочисленных болтунов из числа идеологических работников. Но технические профессионалы – это те «кадры», которые «решали все» в развитии народного хозяйства, и в одночасье их не восполнить. Он никогда не разбрасывался нужными и полезными для государства людьми.

Особый талант Сталина заключался именно в том, что он как никто другой прекрасно понимал: начатое им великое строительство крепкого передового государства не может быть совершено усилиями только одного человека. Залогом успеха могла стать лишь совместная работа всех талантливых людей, имеющих возможность раскрыть свои дарования в осуществлении стоящих перед страной общих целей и задач.

Обладая огромной личной энергией, почти беспредельной работоспособностью, Сталин не боялся соперников и постоянно окружал себя деятельными, активными людьми. За этой его политикой нетрудно увидеть умение ценить талантливых людей; у него был зоркий глаз, и он их отыскивал. Он хотел, чтобы государственный, ведомственный, производственный аппараты состояли из одаренных людей, но, конечно же, он не желал, чтобы они встали ему поперек дороги.

Сталин проявлял своеобразную «жадность к талантам». В его кадровой деловой практике прослеживается особое уважение к науке. Он стремился привлечь к управлению страной все наиболее ценное из человеческого потенциала, чем обладало в тот период государство. Обращая особое внимание на организацию производства, он прежде всего прислушивался к мнению специалистов, ученых, профессионалов, обладавших не только прикладными знаниями и навыками, но и активной жизненной позициеи.

И все-таки «большое очищение» уже началось, но не доклад Сталина на февральско-мартовском пленуме стал импульсом для дальнейшего развития событий. Может показаться парадоксальным, но очищение авгиевых конюшен государства началось с репрессий самого репрессивного аппарата. Уже на пленуме ЦК Ежов привел сведения об аресте 238 чекистов в подведомственном ему наркомате. Но и это еще не являлось «большой чисткой». Ее обусловили совершенно иные причины.

Глава 9.

Военно-троцкистский заговор

В СССР может сложиться военный заговор, и армия может положить конец большевистскому режиму.

Троцкий. 21 октября 1928 г.

Среди фигур, причисляемых к жертвам 37-го года, наиболее одиозной стал Тухачевский. Казалось бы, странно, что этот внешне холеный, с чуть выпученными от базедовой болезни глазами и вечно со всеми конфликтовавший бывший подпоручик был так обласкан, едва не зацелован ветреной дамой – официальной историей. «Красный» маршал, «гениальный» полководец – какими только эпитетами не награждали его конъюнктурщики!

Однако если взглянуть на эту личность в приближенном ракурсе, то становится очевидно, что совершивший быструю карьеру Тухачевский ничего выдающегося не сделал ни во время Гражданской войны, ни после нее. Абсолютно ничего – кроме вреда.

Командуя с переменным успехом армией под Симбирском и Самарой, Тухачевский позже продрейфовал по фронтам, нигде долго не задерживаясь. Известность он получил в почти партизанской войне с Колчаком. Бывший подпоручик побеждал лишь там, где «враг бежит, бежит, бежит...». Так бесславно бежал Колчак, рассчитывающий на покорение Москвы. С полностью разложившейся армией он откатился в Сибирь, и это бегство не являлось заслугой командующего 5-й армией. Правда, позже Тухачевский успешно подавил Кронштадтский и Тамбовский мятежи, но то была не война, а лишь карательные акции.

В чем на самом деле он отличился, так это в том, что, командуя Западным фронтом, потерпел сокрушительное поражение под Варшавой. Это было самое крупное и трагическое поражение Красной Армии за все время Гражданской войны. Поляки разгромили превосходившие их силы Западного фронта, взяв в плен более 100 тысяч красноармейцев.

Поэтому почти абсурдно, что не имевший высшего военного образования, в пух и прах разбитый под Варшавой, бывший подпоручик уже в августе 1921 года был назначен начальником Военной академии. Кстати, таких самоучек, как Тухачевский, вышедших из низов военной иерархии царского периода, в Красной Армии было сотни тысяч, но «командование» академией сразу уравняло протеже Троцкого с высшими офицерами Генштаба.

Положение обязывало, и подпоручик решил изобрести новую военную теорию. Тухачевский всегда был самоуверен. Еще в 1919 он писал в Реввоенсовет о Гражданской войне: «Эта война слишком трудна, и для хорошего командования требует светлого ума и способности к анализу (курсив мой. – К. Р.), а таких качеств у генералов старой армии не было...»

В своих способностях к анализу Тухачевский не сомневался и в соответствии с распространенными тогда настроениями изобрел «классовую стратегию» ведения войны. Ее суть заключалась в том, что вооруженные силы потенциального противника имеют классовый состав. Это он усвоил из азов марксистской теории. Поэтому он выдвинул «теорию», что достаточно Красной Армии нанести сильный удар по капиталистической стране, как в ней восстанет рабочий класс, свергнет власть угнетателей, и под двойным натиском буржуазный строй падет.

Позднее эта стратегия трансформируется в доктрину войны «малой кровью на чужой территории». Но крови в последовавших войнах оказалось почему-то много. Даже слишком много! Как сказал бы Штирлиц: «Что-то в стратегии подпоручика не сложилось».

Между тем в стране были иные умы и иные головы. Среди них яркой личностью являлся бывший генерал царской армии А.А. Свечин, выпустивший в 1926 году книгу «Стратегия », где он рассматривал ведение войны с иных позиций.

Однако подпоручик безапелляционно заклеймил бывшего царского генерала. «Свечин, – писал Тухачевский, – марксистом не был и никогда им не хотел быть... В теоретических своих положениях Свечин всячески восстает против возможности наступления Красной Армии против капиталистических стран. Сознательно или бессознательно он является агентом империализма».

Вот так просто подпоручик навесил на генерала ярлык «агента»! Этот «критический», бездарно-начетнический опус, характерное свидетельство невысокого уровня мышления Тухачевского, но именно в таком «философском» ключе написаны все его не очень многочисленные работы.

О том, что «стратег» не мог сформулировать даже самые тривиальные мысли, свидетельствуют слова Тухачевского на XVII съезде партии 4 февраля 1934 года. Завершая выступление, он провозгласил: «Товарищи! Я уверен, что мы сумеем овладеть чертежами и контрольно-измерительным хозяйством и правильным, дисциплинированным техническим контролем... И я не сомневаюсь, что под напором нашей партии, под напором Центрального Комитета, под руководящим и организационным воздействием товарища Сталина мы эту трудную задачу выполним и в случае войны сумеем выдвинуть такие гигантские технические ресурсы, которыми обломаем бока любой стране, сунувшейся против нас».

Процитировав это «гениальное» высказывание, Р. Баландин и С. Миронов вопрошают: «Интересно, каким образом под напором партии и даже под воздействием Сталина он собирался «обломать ресурсами бока любой стране?».

Конечно, Тухачевский что-то почитывал из публиковавшейся профессиональной литературы. Но А.Б. Мартиросян делает нелицеприятный вывод, что, «снедаемый непомерно амбициозным тщеславием натурального выскочки, Тухачевский всю свою жизнь... занимался «непринужденным», но вполне компилятивным плагиатом взглядов и выводов крупнейших зарубежных военных специалистов, приписывав себе как якобы результат собственных теоретических изысканий в области им же изобретенной «классовой стратегии». На выдающихся отечественных специалистов военного дела «наполеончик» презрительно плевал...»

Дилетантство Тухачевского было очевидно. Поэтому «поруководив» академией менее полугода, стратег-подпоручик вернулся на пост командующего фронтом, но в академии у него сложились связи, которые он пронес через всю жизнь.

Впрочем, в том, что у него «светлая голова» сам подпоручик не сомневался. Л.А. Норд – свояченица Тухачевского – перебравшись за границу, позже писала, что в конце 20-х годов Тухачевский говорил: «... никто из военного руководства, кроме Фрунзе, не жил и не живет так армией, как живу я. Никто так ясно не представляет себе ее будущую структуру, численность и ту ступень, на которую армия должна стать... Поэтому теперь мне надо добиваться того, чтобы стать во главе руководства армией, иначе ее развитие будет идти не так, как надо, и к нужному моменту она не будет готова...».

Нужно ли доказывать, что подпоручик не страдал и скромностью? Одним из первых, кто открыто заявил что Тухачевский «голый король», стал В. Суворов-Резун, и уже поэтому агрессивное неприятие его книг незаслуженно и даже несправедливо. Своими нашумевшими и, похоже, умышленно-фрондерскими публикациями он прорвал хрущевско-пропагандистскую блокаду и привлек внимание к абсурдности многих утверждений антисталинистов.

Практически с его книг началось разрушение карточных пропагандистских мифов о «неготовности» СССР к воине, о гениальности «великих» полководцев; об «устаревших» танках, «горевших, как спички»; о сталинском руководстве войной по "глобусу" и 40 тысячах "загубленных полководцев".

Но может быть, бывший «маршал» оставил после себя теоретическое наследие? Нет! Он не оставил сколько-нибудь значимых трудов по военному искусству. Зато за ним тянется иной след. Он всегда умудрялся портить жизнь другим людям. По вине фельдфебеля Тухачевского застрелился в умывальной комнате военного училища юнкер Янковский, из-за его солдафонских придирок покончили с собой еще два юнкера.

Попав на фронт, уже вскоре Тухачевский оказался в германском плену. Он провел здесь всю войну и бежал лишь в конце ее. Причем при не очень приличных обстоятельствах, – нарушив слово чести. Бежал он время прогулки по городу, «разрешенной офицерам без надзора под честное слово». Этим он подставил под удар других пленных офицеров, содержащихся в Ингольштадте, которым после его бегства ужесточили режим содержания.

Симптоматичен и дальнейший список заслуг «полководца». Во время Гражданской войны Тухачевский первым в Красной Армии создал трибуналы, которые «не сидели без дела». За это он удостоился похвалы самого Троцкого. По его вине были замучены в польском плену 100 000 красноармейцев, попавших в концентрационные лагеря после провала бездарного наступления на Варшаву. Но нельзя не вспомнить и о бойцах, бессмысленно зарубленных в боях и расстрелянных шляхетскими пулеметами. Только прикрытие позорного бегства Тухачевского легендарным Котовским, умудрившимся в тяжелых арьергардных боях сметать боевые порядки белополяков, спасло фронт от более страшного разгрома.

Да, он отличился на подавлении Кронштадтского и Тамбовского восстаний. Но здесь Тухачевский блеснул не талантом «стратега-командира», а жестокостью карателя. На штурм фортов Кронштадта, подставляя свои головы, шли военные курсанты и делегаты партсъезда. На Тамбовщине реальную военную победу обеспечила та же бригада Котовского. Это котовцы вступили в боевые схватки с вооруженными мятежниками.

Тухачевский отличился в другом. Он применил «новую» тактику, добивая укрывавшихся в лесах остатки мятежников отравляющими веществами... Как с сарказмом отмечает А. Мартиросян, «пока Тухачевский носился с приказом о том, как коровам на рога противогазы надевать... Котовский, лично участвуя в этой операции, ликвидировал практически всю верхушку повстанческого восстания».

Поэтому не случайно, что летом 1925 года, имея в помощниках Тухачевского, «Фрунзе стал настойчиво добиваться назначения себе еще одного заместителя – Григория Котовского. Легендарного героя Гражданской войны, который еще во время советско-польской компании бок о бок воевал со Сталиным и Буденным.

По сути дела, подбирался совершенно иной военный триумвират – Фрунзе, Ворошилов, Котовский, – в корне противоположный Троцкому и стилю его правления... Однако 5 августа 1926 года Григорий Котовский был злодейски убит наемным убийцей, имя которого стало известно только после развала СССР, – Мейер Зайдер».

Симптоматично, что именно смерть во время операции Фрунзе, 31 октября 1925 года, и убийство Котовского открыли зеленую улицу для дальнейшей карьеры Тухачевского, который стал начальником Генштаба. Смерть Фрунзе и Котовского были подозрительно выгодны выдвиженцу Троцкого.

Но уместен более прямой вопрос: было бы в 1937 году расстреляно столько военных, если бы Тухачевский не организовал заговор? Подобно мифологическому флейтисту, это именно он спровоцировал неосмотрительных военных и увел их в расстрельные подвалы.

Подведем результат: Тухачевский почти фатально приносил зло всем, с кем даже просто соприкасался. Правда, его поклонники пишут, что у него было хобби. Он мастерил кустарные скрипки и даже написал работу о покрытии их лаком. Но дает ли это дилетантское увлечение основание для того, чтобы возводить кустаря-одиночку в ранг заслуженной исторической фигуры?

О планах Тухачевского по оснащению армии 40 тысячами ублюдочных бронированных «тракторов-танков» (!) подробно говорилось выше. И все же нельзя оценивать его планы только с точки зрения очевидного их идиотизма. Исходя из анализа обстановки 1927 года, когда появилось «предложение» Тухачевского, и его признаний, последовавших после ареста, становится ясно, что его планы носили несомненный подрывной характер.

Предложение Тухачевского о гонке примитивного вооружения создавало условия для взрыва внутри страны. И даже не важно, было ли это заблуждением или скрытым вредительством. Его предложения усугубляли трудности жизни народа, и при их осуществлении иноземное нападение рассматривалось бы крестьянами как благо – для избавления от существовавшей государственной власти.

Несомненно и то, что принятие предложения Тухачевского о развертывании 260 дивизий вызвало бы немедленный мощный резонанс за рубежом. Оно не могло быть расценено иначе, как очевидная демонстрация агрессивных намерений Советского Союза. В лучшем случае ведущее к его изоляции на международной арене, а в худшем – служившее поводом к прямому вторжению.

Уже в начале 30-х годов комиссия по подготовке Женевской конференции по разоружению по протекции Лондона поставила вопрос о «пропорциональном довооружении Германии». Смысл этого решения очевиден. Между тем военное командование, разведка Советского Союза прекрасно знали, что еще в июне 1926 года в Лондоне состоялась секретная англо-германская конференция, на которой рассматривался вопрос об организации вооруженного нападения на СССР силами Великобритании, Франции и Германии.

Но важнее то, что в разгар острейшего хлебного кризиса лозунг «танки вместо хлеба» мог создать лишь антисоветские настроения в среде крестьянства. И как отмечает историк, «ведомые волчьим инстинктом собственника, крестьяне могли запросто сокрушить и государство, тем более такое аграрное, как тогдашний СССР». Собственно говоря, это и входило в планы троцкистской оппозиции.

Стремясь приблизить осуществление этих планов, Тухачевский организовал собственный заговор. В этом он признался сам, в собственноручно написанных показаниях. Уже после первого допроса Тухачевский вызвался чистосердечно изложить информацию о заговоре и к 1 июня 1937 года написал рукопись на 180 страницах. Начало формирования военного заговора он отнес к 1932 году.

Однако чтение этих признаний не даст полной картины, если их не связать с действиями других персонажей и в ретроспекции с другими событиями. И начнем с Троцкого. Как указано в эпиграфе к этой главе, еще находясь в ссылке в Алма-Ате, 21 октября 1928 года в «письме друзьям» Троцкий указывал: «В СССР может сложиться военный заговор, и армия может положить конец большевистскому режиму». Намек был более чем прозрачным.

Напомним и то, что в том же 1928 году, отмеченном историей как ситуация «хлебного кризиса», в кабинете председателя Совета народных комиссаров состоялась беседа Рыкова с заместителем председателя ОГПУ Г. Ягодой. В этом разговоре, носившем «характер прощупывания», Рыков сказал собеседнику, что «Сталин ведет неправильную линию». Руководствуясь карьеристическими мотивами, Ягода заявил о поддержке правых, но просил не предавать это огласке.

Симптоматично, что в этом же 1928 году Тухачевский был освобожден от должности начальника штаба РККА и назначен командующим Ленинградским военным округом. Как это обычно бывает, считая себя незаслуженно «обиженным», он начал брюзжать по поводу политики руководства страны и искать единомышленников среди военных.

Таких людей он нашел в среде «внутриармейской оппозиции», слушателей и преподавателей курсов усовершенствования высшего политсостава при Военно-политической академии им. Толмачева. Борясь за место под солнцем, еще в октябре 1927 года «комиссары» открыто выступили против введения в армии единоначалия, ущемлявшего карьерные интересы политработников.

На амбициозного выскочку обратили внимание, и в своих показаниях Тухачевский пишет: «Зимой с 1928 по 1929 год, кажется, во время одной из сессий ЦИКа со мной заговорил Енукидзе, знавший меня с 1918 года и, видимо, слышавший о моем недовольстве своим положением и о том, что я фрондировал против руководства армии.

Енукидзе говорил о том, что политика Сталина ведет к опасности разрыва смычки между рабочим классом и крестьянством... Я рассказал Енукидзе... о большом числе комсостава, не согласного с генеральной линией партии, и о том, что я установил связи с рядом командиров и политработников, не согласных с политикой партии. Енукидзе ответил, что я поступаю вполне правильно... Я продолжал информировать Енукидзе о моей работе...»

Вторую встречу с Енукидзе Тухачевский отнес к концу июня – началу июля 1930 года. Она состоялась во время XVI съезда партии. Енукидзе рекомендовал собеседнику «законспирированно перейти от прощупывания командно-политических кадров к их подпольной организации на платформе борьбы с генеральной линией партии на платформе правых».

Секретарь ЦИК сообщил «что он связан с руководящей верхушкой правых» и пообещал Тухачевскому, что тот будет от «него получать дальнейшие директивы». Тухачевский признал в показаниях: «Когда на XVI партийном съезде Енукидзе имел со мной второй разговор, я весьма охотно принял его установки...»

В июле 1931 года Тухачевский вернулся из Ленинграда в Москву. Он был назначен на должность заместителя наркома по военным и морским делам и начальником вооружения РККА. И напомним, что именно в это лето на даче Томского в Болшево состоялось совещание правых, на котором в числе участников присутствовали Фома (А.П. Смирнов) и Ягода.

На этом совещании впервые встал вопрос о блоке между правыми, троцкистами и зиновьевцами. Разногласия были забыты, и ход мыслей лидеров оппозиции был направлен на укрепление единства усилий по борьбе со Сталиным и его сторонниками. При обсуждении ситуации возникла идея о свержении власти «путем переворота в Кремле». К осуществлению этих своих планов заговорщики решили привлечь заместителя председателя ЦИК Енукидзе.

Правда, может быть, все закончилось бы тайной болтовней, если бы не Лейба Бронштейн. Свой роковой импульс события получили тоже летом 1931 года, когда работник Главтрансмаша троцкист И.Н. Смирнов, а через него и Пятаков встретились в Берлине с сыном Троцкого Львом Седовым.

Седов договорился с Пятаковым о финансировании Троцкого деньгами, предложив осуществить это на основе переплаты счетов по советским заказам, поступавшим германским фирмам «Демаг» и «Борзинг». То был циничный и иезуитский план, но, как любил говорить один из более поздних политических авантюристов: «Процесс пошел».

Этим же летом, проезжая через Берлин, с Седовым встретился и бывший троцкист, профессиональный разведчик под крышей корреспондента ТАСС в Женеве и Париже Владимир Ромм. Встречу организовал военный атташе Путна. От сына Троцкого корреспондент получил письмо для передачи Радеку. Как показал Ромм на процессе в январе 1937 года, в нем была директива Троцкого «об объединении с зиновьевцами, о переходе к террористическому методу борьбы против руководства ВКП(б), в первую очередь против Сталина и Ворошилова».

Пока сподвижники Троцкого организовывали за счет Советского государства финансирование комфортной жизни своего политического кумира, ошивавшегося за границей, и ждали от него директив, правые тоже собирали свои ряды. Сластолюбивый «любитель девочек» и «роскоши», пятидесятичетырехлетний секретарь Президиума ЦИК Енукидзе откликнулся на предложение Рыкова, Томского и Бухарина по вступлению в центр заговора.

Более того, Енукидзе взял на себя роль непосредственного руководителя «дворцового переворота». И уже в июле 1931 года он завербовал в состав его участников командующего Московским военным округом эстонца Августа Корка и коменданта Московского Кремля латыша Рудольфа Петерсона. Заговорщики не стали «изобретать велосипед». Их план был прост.

На допросе 20 мая 1937 года Петерсон показал: общий замысел Енукидзе по осуществлению «дворцового переворота» сводился к тому, чтобы работавшие в Кремле члены организации правых произвели нападение на руководителей партии и правительства и либо изолировали их, либо уничтожили. По замыслам участников подготовки этой акции, «план переворота мыслился путем вербовки работников Кремля в организацию правых и использования их служебного положения для устранения руководителей ВКП (б)».

Конечно, этот нехитрый план, идея которого потом еще долго витала в воздухе, не являлся оригинальным. Но именно его кажущаяся простота делала осуществление замысла вполне реальным намерением. Бросается в глаза, что все главные фигуры заговорщиков принадлежали к некоренным национальностям страны, причем двое из трех главных действующих лиц были выходцами из Прибалтики.

Впрочем, общность интересов военных заговорщиков существовала и без переплетения национальных корней. Командующий Московским военным округом Август Корк одновременно был и начальником гарнизона Москвы, которому по вопросам внешней охраны подчинялся комендант Кремля Петерсон. Поэтому все складывалось почти само собой, но идея исходила от Енукидзе. Этот холеный «любитель девочек» с одутловатым лицом и мешками под глазами демонстрировал заинтересованную активность.

В протоколе допроса Корка от 26 мая 1937 года указано: «Для захвата власти при помощи вооруженной силы, которая выделена для этой цели военной организацией... Мы рассчитывали для этого использовать школу ВЦИК». Корк показал, что сигнал о выступлении должен был поступить от Енукидзе, который лидерами правых в лице Рыкова и Бухарина был назначен руководителем этой операции.

Обсуждение акции заговорщики провели летом, а в начале осени они уточнили детали. Это произошло, показал на допросе Корк, когда он «проводил инспекторскую стрельбу» курсантов школы, находившихся в лагерях под Москвой. После окончания стрельб и ухода курсантов в бараки, на стрельбище остались командующий войсками МВО Корк, комендант Кремля Петерсон, начальник школы Горбачев и его заместитель, он же начальник учебного отдела Егоров.

Детализируя готовившуюся акцию, захват Кремля и членов правительства, заговорщики намечали осуществить ее в ночное время. При обсуждении плана привлеченный к участию в путче начальник школы ЦИК Горбачев «предложил на случай перестрелки со стороны членов правительства либо выключить свет, либо бросить в зал заседания дымовую шашку». Нехитрый план, простой расчет, дело оставалось только за решительностью и волей к действию.

Что же двигало заговорщиками? Каковы были их мотивы? На что они рассчитывали, готовя свержение власти?

Позже на допросах Петерсон говорил, что «правые рассчитывали и надеялись на то, что политика коллективизации вызовет возмущение и восстание среди крестьянства». Позже, на Военном совете 2 июня 1937 года, Сталин так прокомментировал замыслы заговорщиков: «Колхозы. Да какое им дело до колхозов? Видите, им стало жалко крестьян. Вот этому мерзавцу Енукидзе, который в 1918 году согнал крестьян и восстановил помещичье хозяйство, ему теперь стало жалко крестьян. Но так как он мог прикидываться простачком и заплакать, этот верзила, то ему поверили.

Второй раз, в Крыму... так же, как и в Белоруссии... вот этот мерзавец согнал крестьян и восстановил какого-то дворянина. Я еще тогда представлял его к исключению из партии, мне не верили, считали, что я, грузин, очень строго отношусь к грузинам. А русские, видите ли, поставили перед собой задачу защищать «этого грузина». Какое ему дело, вот этому мерзавцу, который восстанавливал помещиков, какое ему дело до крестьян. Тут дело не в политике...».

Дело действительно заключалось не в политике, но «любитель девочек» не собирался быть щепетильным в выборе средств. В разговоре с Ягодой, состоявшемся зимой 1932/33 года, вовлекая заместителя председателя НКВД в организацию правых, Енукидзе говорил: «В борьбе за наши конечные цели, за их осуществление, за приход наш к власти мы признаем все средства борьбы, в том числе и террор...»

Тухачевский узнал о готовившемся перевороте еще на стадии его зарождения. На очной ставке с ним 30 мая 1937 года Корк показал: «Я с Тухачевским еще в 1931 году вел разговор в отношении военного переворота в Кремле». Правда, по-видимому, в это время Тухачевский еще не спешил играть роль дирижера заговора, но он уже претендовал на первую скрипку и начал собирать партнеров.

Примерно в октябре того же года, рассказывал Корк следователям, он получил от Тухачевского поручение пойти на квартиру к Уборевичу для обсуждения вопроса о привлечении «новых кадров для организации», пока еще незначительной по численности. По словам Корка, на дальнейших встречах с Енукидзе последний тоже сообщил ему, что план переворота в Кремле при помощи вооруженной силы (школы ВЦИК) согласован с Тухачевским.

Если Троцкого возбуждала ненависть, то Тухачевским двигала неудовлетворенность. Он рассчитывал на признание в среде таких же неудовлетворенных людей, подогреваемых жаром собственных амбиций. Ощущая себя непризнанным «гением», он искал людей, которые принимали его «талантливость» на веру без доказательств, и находил их.

Тухачевский пишет в своих показаниях, что даже после его возвращения летом 1931 года в Москву «недовольство отношением ко мне армейского руководства все еще продолжало иметь место, о чем я неоднократно разговаривал с Фельдманом, Якиром, Уборевичем, Эйдеманом и др.».

Но его недовольство не ограничивалось осмотрительным, с оглядкой по сторонам, фрондированием в кругу подобных себе посредственностей. Уже в это время в тайной деятельности Тухачевского проступала еще одна линия. В конце 1931 года в Москву приехал «начальник германского генерального штаба ген. Адам», которого «сопровождал офицер генерального штаба Нидермайер». После обеда, данного в честь гостя Ворошиловым, Нидермайер, отмечено в показаниях Тухачевского, «очень ухаживал за мной... говорил о необходимости наличия между Красной Армией и рейхсвером самых тесных отношений».

К разговору присоединился генерал Адам, и беседа с ним обусловила то, что на следующий год немцы пригласили его для присутствия на военных маневрах. Здесь он снова встретился с начальником германского генерального штаба.

В собственноручно написанных показаниях Тухачевского бросается в глаза, что, охотно называя множество людей, вовлеченных им в заговор, бесцеремонно сдавая их, он избегает касаться тем, содержания и фактического существа разговоров и действий. Впрочем, в показаниях любого подследственного важно не то, в чем он охотно признается, а то, о чем он умалчивает. А замалчивает он многое.

Написав в преамбуле, что в показаниях он чистосердечно излагает «свою антисоветскую деятельность», Тухачевский пытается отделаться общими фразами. Он уходит от трудных вопросов. Так, он не пишет о том, что уже в 1931 году узнал от Енукидзе о намерениях правых захватить Кремль. Об этом на очной ставке с Тухачевским сообщил следователям Корк. Умолчал подследственный и том, что уже тогда он знал и о планах ареста или уничтожения членов правительства, и о роли в этой акции Петерсона, Корка, Егорова.

Конечно, Тухачевский хитрил и пытался выкрутиться. Своей интерпретацией событий он всячески старался сгладить преступную значимость и антигосударственный характер деятельности заговорщиков. Это подсказывали ему собственные интересы; стремясь ослабить обрушившийся на него удар, он избегал деталей. Недоговоренность он компенсировал тем, что охотно называл много фамилий людей, вовлеченных им в заговор.

В числе первых, кто вошел в будущую расстрельную свиту непризнанного «гения», оказался начальник ГУ РККА Борис Фельдман. Тухачевский писал, что вскоре после перевода в Москву он сблизился с Фельдманом. Это произошло в 1932 году. Подследственный писал, что, ведя с ним откровенные разговоры, Фельдман перешел от осуждения руководства Красной Армии к критике Сталина.

«Я, – показывал Тухачевский, – предложил ему организовать на платформе правых взглядов военную группу, которая могла бы обсуждать эти вопросы и принимать необходимые меры (курсив мой. – К. Р.). Фельдман согласился, и таким образом было положено начало антисоветскому военно-троцкистскому заговору. Я сообщил Фельдману, что мною установлена связь с Енукидзе, который представляет верхушку правых».

Четким, каллиграфическим почерком он вписывал в камере в свои признания фамилии вовлеченных им в заговор людей. Кандидат в «наполеончики» охотно признается, что в этом же году, во время поездки в отпуск на Кавказ ему не составляло труда завербовать в свою группу Смолина. При встрече на станции Белан командарм «стал жаловаться Тухачевскому на отношение к нему Ворошилова», а из дальнейших разговоров выяснилось, что он не согласен и с «генеральной линией партии». Уже как «свой» человек, с декабря 1934 года бывший поручик И.И. Смолин станет начальником военно-инженерной академии.

В том же 1932 году согласие на вступление в группу заговорщиков изъявили начальник Смолина – сын офицера, капитан царской армии, – ставший «красным» комкором М.И. Алафузо и бывший заместитель начальника ВВС А.К. Наумов. Тайные замыслы, далекие планы и непомерные амбиции волновали воображение, как глоток вина, и уже вскоре собиравший единомышленников фрондер получил благословение Троцкого.

Известие от «патриарха бюрократов» ему передал корреспондент ТАСС в Женеве и Париже еврей Ромм. Тухачевский пишет в показаниях: «После отпуска на Кавказе я был командирован на большие германские маневры. Среди командированных был Фельдман. В пути вместе со мной оказался и Ромм, которому Троцкий поручил связаться со мной. Ромм передал мне, что Троцкий активизировал свою работу как за границей в борьбе с Коминтерном, так и в СССР, где троцкистские кадры подбираются и организуются.

...Ромм передал, что Троцкий просит меня взять на себя задачу по собиранию троцкистских кадров в армии. Между прочим, Ромм сообщил мне, что Троцкий надеется на приход к власти Гитлера, а также на то, что Гитлер поддержит его, Троцкого, в борьбе с Советской властью».

От загранкомандировки Тухачевский получил не только удовольствие. В Германии на банкете, данном в честь гостей главнокомандующим рейхсвера Гаммерштейном, доверительную беседу с советским заместителем наркома обороны имел начальник германского генерального штаба генерал Адам. Однако связи с германскими военными сложились еще до этой поездки.

Примечательно, что свои письменные показания Тухачевский начал с фразы: «Начало моих отношений с немцами относится к периоду учений и маневров в Германии, на которые я был командирован в 1925 году. Сопровождавший меня капитан фон Цюлов говорил по-русски, много раз останавливался на вопросе общих интересов СССР и Германии в возможной войне с Польшей, знакомил меня с методикой боевой подготовки рейхсвера и, в свою очередь, очень интересовался основами только что вышедшего Полевого устава РККА 1925 года.

В 1926 году фон Цюлов присутствовал на маневрах в Белоруссии, где я встретился с ним, и мы продолжали разговор. Я ознакомил фон Цюлова с организацией нашей дивизии и соотношением между пехотой и артиллерией. После маневров связь с фон Цюловым была утеряна».

Так ли обстояло дело в действительности, следствию проверить было невозможно. Ограничившись такой скудной порцией информации, Тухачевский как бы закрыл тему контактов с немцами. Но иначе считали другие люди.

Еще в июне 1929 года в ОГПУ поступило сообщение от одного из штатных агентов. В нем осведомленный информатор сообщал: «В 1929 году германский корреспондент Гербинг говорил нам, что Каменев С.С. и Тухачевский отдельно друг от друга работают в пользу Германии по заданиям германского генштаба. Гербинг говорил, что Каменев работает давно и активно, а Тухачевский очень вяло».

Как бы то ни было, но приведенный Тухачевским фрагмент общения с Цюловом свидетельствует, что он охотно и подробно делился с немецкими собеседниками информацией. Стал ли он осторожнее впоследствии? О чем его спрашивали работники германского генштаба, пригласив на маневры в 1932 году? Являлась ли передаваемая им информация лишь результатом эпизодических поездок в Германию? Это не праздные вопросы.

Тем более что, вернувшись из командировки, Тухачевский продолжил вербовку участников заговора. Он пишет в показаниях, что командующего Московским военным округом эстонца Корка он завербовал лишь летом 1933 года во время «опытных учений» под Москвой. Правда, он указал: «Я тогда не знал, что Корк уже был завербован Енукидзе. Я сообщил Корку, что имею связь с Троцким и правыми, и поставил ему задачу вербовать новых членов в МВО».

Тухачевский лгал. И на очной ставке, состоявшейся 30 мая 1937 года, «настырный эстонец» разоблачил его. Корк показал: «Я с Тухачевским еще в 1931 году вел разговор в отношении переворота в Кремле. Тухачевский мне заявил, что то, о чем я первоначально узнал от Енукидзе в июне 1931 года, т. е. о том, что правыми намечен контрреволюционный переворот в Кремле, опираясь на школу ВЦИК, что в это дело втянуты Петерсон, Горбачев и Егоров. Тухачевский мне подтвердил, что мы должны предусмотреть как первый шаг в конечном плане наших действий – это переворот в Кремле. Разговор об этом у меня с Тухачевским произошел в 1931 году».

Знакомство Корка с Тухачевским, как и еще одного кандидата в число «расстрелянных полководцев» – Уборевича, нельзя отнести к шапочному. И тот и другой уже в 1923-1924 годах занимали должности помощников командующего Западным фронтом, но еще до этого Уборевич «повоевал» вместе с будущим главой заговора при подавлении восстания тамбовских крестьян.

Корк рассказывал следователям, что в дальнейшем, в 1932-1933 годах, он неоднократно встречался у Тухачевского с Уборевичем, когда тот приезжал из Смоленска на заседания Реввоенсовета. Сборы у Тухачевского продолжались в 1934—1935 годах. Кроме Тухачевского, на этих «встречах присутствовали он, Корк, Уборевич, Эйдеман и не всегда Якир».

Подследственный отмечал, что на этих встречах обсуждались проблемы пораженческого характера, так как к тому времени вопрос об осуществлении переворота в Кремле принял затяжной характер, а сигнала о начале выступления, который должны были дать Рыков и Бухарин, почему-то не было.

Эта нерешительность заговорщиков бесила сидевшего во Франции Лейбу Бронштейна. Еще в середине 1931 года, встретившись с заместителем председателя ВСНХ Пятаковым, находившимся в командировке в Берлине, сын Троцкого без обиняков заявил ему: «Вы знаете характер Льва Давидовича, он рвет и мечет, он горит нетерпением, чтобы его директивы были превращены в действительность, а из вашего сообщения ничего конкретного не видно».

Поэтому в 1931 году директива Троцкого «всеми средствами устранить Сталина и его ближайших помощников» дополнилась призывом к объединению всех сил. Это нашло поддержку, и осенью служебный кабинет Пятакова посетил Каменев. Он проинформировал соучастника заговора «по основным направлениям работы троцкистско-зиновьевского центра» и сообщил, что у них установлен контакт с правыми: Бухариным, Томским, Рыковым. Подчеркнув, что в основу работы центра «положен вопрос о свержении власти при помощи террористических методов», он тоже передал Пятакову «директиву о вредительстве».

Это порождало новые планы и идеи. На процессе в январе 1937 года Пятаков показал, что через некоторое время после состоявшегося разговора «у нас [с Радеком] появилась мысль, чтобы наряду с основным центром в составе Каменева, Зиновьева, Мрачковского, Бакаева, Смирнова, Евдокимова и др. иметь наш троцкистский параллельный центр, который будет играть роль запасного центра на случай провала основного, и в то же время будет самостоятельно вести работу согласно директивам и установкам Троцкого».

Об этом замысле Радек сообщил приехавшему из-за границы корреспонденту ТАСС военному разведчику и троцкисту по совместительству Владимиру Ромму. Он сказал ему, что хочет по этому поводу запросить директиву Троцкого и послать с ним письмо. Уезжая осенью в Женеву, Ромм увез это письмо с собой. Напечатанное на тонкой бумаге, оно было вмонтировано в корешок немецкой книги.

И все-таки, объединившись в борьбе со Сталиным и его сторонниками, троцкисты, зиновьевцы и «правые» имели разные взгляды на тактику действий. На допросе 19 мая 1937 года Ягода показал, что, приняв его зимой 1933 года в своем кабинете секретаря ЦИК, Енукидзе откровенно говорил: «Троцкому за границей, наверное, не сладко приходится, и он исходит злобой, брызжет слюной и жаждет крови. Он не дает опомниться своему центру в Союзе, он требует террористических актов против членов ЦК, не считаясь с общей ситуацией в стране и вне ее...»

Енукидзе рассуждал так: «Мы не можем и не хотим пускаться на авантюрные акты, продиктованные больше жаждой мести и злобой, а не рассудком и расчетом... Мы можем хладнокровнее готовиться, готовиться всерьез к захвату власти и имеем свои планы».

Ягода пояснял следователям: «Планы правых в то время сводились к захвату власти путем так называемого дворцового переворота. Енукидзе говорил мне, что он лично по постановлению центра правых готовит этот переворот.

По словам Енукидзе, он активно готовит людей в Кремле и в его гарнизоне... Енукидзе заявил мне, что комендант Кремля Петерсон целиком им завербован, что он посвящен в дела заговора. Петерсон занят подбором кадров заговорщиков-исполнителей в Школе [им.] ВЦИК, расположенной в Кремле, и в командном составе кремлевского гарнизона... В наших же рядах и московский гарнизон...

Корк, командующий в то время Московским военным округом, целиком с нами». Я хочу здесь заявить, что в конце 1933 г. Енукидзе в одной из бесед говорил мне о Тухачевском как о человеке, на которого они ориентируются и который будет с нами».

Из сказанного, говорил Ягода комиссару государственной безопасности третьего ранга Курскому и капитану госбезопасности Когану, Енукидзе сделал вывод: «При удачной ситуации внутри страны, как и в международном положении, мы сможем в один день без всякого труда поставить страну перед свершившимся фактом государственного переворота».

Шанс, безусловно, был. Еще какой шанс! И словно предвещая полную удачу расчетам заговорщиков, именно в 1933 году произошло событие, способное стать решающим фактором для успешного осуществления их планов. Но случилось это не в СССР, а за его границами, когда 30 января рейхсканцлером Германии был назначен Адольф Гитлер.

Вполне демократический приход к власти в Германии лидера национал-социалистов для сторонников Троцкого мог сулить блестящие перспективы. То был почти перст судьбы. Это значительно позже Гитлер стал восприниматься выходцем из преисподней, а в 1933 году врагом человечества не считал Гитлера не только Троцкий. Так не думал почти весь «цивилизованный» мир. Исключение составлял Сталин, а демократы Запада сделали переоценку своих взглядов лишь после оккупации Польши. Да, Гитлер быстро расправился в своей стране с коммунистической партией, но западной демократии это даже импонировало.

О том, какие взгляды были на этот счет у Тухачевского, свидетельствует заявление, сделанное им 13 мая 1933 года на прощальном приеме германской военной делегации. В этот вечер в порыве откровенности Тухачевский заявил: «Всегда думайте вот о чем: вы и мы, Германия и СССР, можем диктовать свои условия всему миру, если будем вместе».

Подчеркнем, что это заявление было сделано уже после официального прекращения советско-германского сотрудничества; после поджога рейхстага и обвинения гитлеровской пропагандой в этом коммунистов. И никто не мог официально уполномочить заместителя наркома произнести такие многозначительные слова. Он сказал лишь то, о чем думал сам.

Но не слишком ли много позволял себе бывший подпоручик? Чем руководствовался он, позволив себе не только думать, но и произнести такое вслух? Или это была отрыжка от брызг выпитого на приеме шампанского?

Нет, Тухачевский вполне осознанно выражал свою мысль. Он говорил: «Не забывайте, что нас разделяет наша политика, а не наши чувства, чувства дружбы Красной Армии к рейхсверу». То было сказано внятно и недвусмысленно. Из изложенного выше очевидно, что в это время «кандидата в наполеончики » не устраивала не политика Гитлера, а политика Сталина. Как раз против него и сталинской политики «полководец» и готовил заговор.

Кстати, в это же время политика разделяла также СССР и Францию. Однако у Тухачевского было совсем иное отношение к французским военным коллегам. Принятый им накануне французский военный атташе сообщал в рапорте от 20 апреля 1933 года: «13 апреля – представление вице-комиссару обороны Тухачевскому. Прием корректный, но холодный. По истечении нескольких минут Тухачевский перестал поддерживать беседу...»

Франция Тухачевского не интересовала. Его симпатии целиком были отданы Германии. Установив контакты с представителями немецкого рейхсвера еще в середине двадцатых годов, в начале 30-х он неоднократно посещал маневры рейхсвера и германские заводы и даже давал коллегам советы.

В отчете начальника вооружений германской армии генерала В. фон Боккельберга отмечается, что в мае 1933 года Тухачевский «на завтраке в узком кругу неоднократно подчеркивал, что для того, чтобы Германии выйти из затруднительной политической ситуации, он желает ей как можно скорее иметь воздушный флот в составе 2000 бомбовозов».

Конечно, призыв, высказанный на официальном приеме германской военной делегации: думать о возможности «диктовать свои условия всему миру», не был лишь неосторожно вырвавшимся словом. Чтобы озвучить такую мысль, нужна была собственная концепция. Она у кандидата в диктаторы была, но на пути ее осуществления стояла политика Сталина. Пока СССР руководил Сталин, «полководец-подпоручик» не мог мечтать о своем самом заветном. О мировой славе! Он не мог строить грандиозных планов о том, чтобы въехать в историю на белом коне покорителя мира.

Приход к власти Гитлера обнадеживал; больше того, он служил примером. Однако бывший подпоручик был плохой оратор и не мог рассчитывать на то, что сумеет повторить успех удачливого ефрейтора. Необходим был иной путь. Нащупывая его, именно в год прихода Гитлера к власти Тухачевский вовлек в заговор наиболее значимые фигуры.

Это осело в его памяти, и симптоматично, что к лету 1933 года он относит вербовку Корка. Он писал в показаниях: «Я сообщил Корку, что имею связь с Троцким и правыми, и поставил ему задачу вербовать новых членов в МВО... Примерно к этому же времени относится и завербование мною в состав заговора Вакулича... Я указал Вакуличу на мою связь с правыми и троцкистами и поручил ему дальнейшую вербовку участников заговора.

По возвращении с Дальнего Востока Путны и Горбачева (заместителя командующего Московским округом B.C. Горбачева. – К. Р.), кажется, это было в 1933 году, я разговаривал с каждым из них в отдельности. Путна быстро признал, что он связан с Троцким и со Смирновым. Я предложил ему вступить в заговор, сказав, что по этому вопросу имеются прямые указания Троцкого. Путна сразу же согласился».

Вступление в группу Тухачевского бывшего прапорщика царской армии литовца Витовта Путны имело практическую значимость. «В дальнейшем, – писал Тухачевский в конце мая 1937 года, – при его назначении военным атташе, перед ним была поставлена задача держать связь между Троцким и центром военно-троцкистского заговора. Если не ошибаюсь, около этого же времени я имел разговор со Смирновым И.Н., который сказал мне, что он по директивам Троцкого стремится дезорганизовать подготовку мобилизации промышленности в области производства снарядов».

К этому времени он относит и вовлечение в состав своей группы заместителя командующего МВО Бориса Горбачева. Тухачевский пишет: «На мое приглашение вступить в ряды заговора он ответил согласием, сообщил, что им организуется так называемый дворцовый переворот и что у него есть связь с Петерсоном, комендантом Кремля, Егоровым, начальником школы ВЦИК, а также с Енукидзе».

Впрочем, в курьерах у заговорщиков недостатка не было. Еще осенью 1932 года корреспондент ТАСС Ромм вывез за границу письмо Радека, запросившего директиву Троцкого об идее создания «параллельного центра». Проездом, с Берлинского вокзала, Ромм переслал книгу с вмонтированным в нее письмом, бандеролью до востребования, «в один из берлинских почтамтов». В конце июля следующего года спецкор ТАСС Ромм в очередной раз встретился с Львом Седовым. Встреча произошла в Париже, в кафе на бульваре Монпарнас. Оттуда они отправились в Булонский лес, где курьера ждал сам Троцкий.

На этой встрече Лейба Бронштейн подтвердил свое согласие на образование

параллельного центра при условии, что этот центр «не будет бездействующим». На процессе 1937 года Ромм свидетельствовал: в разговоре Троцкий подчеркивал, «что в данный момент особое значение приобретает не только террор, но и вредительская деятельность в народном хозяйстве вообще».

Указав собеседнику на то, что в этом вопросе есть колебания в связи с возможными жертвами, Троцкий сказал: «Надо понять, что человеческие жертвы при вредительских актах неизбежны и что основная цель – это через ряд вредительских актов подорвать доверие к сталинской пятилетке». Свои поучения Троцкий подкрепил удачной латинской цитатой: «Чего не излечивают лекарства, то излечивает железо, чего не излечивает железо, то излечивает огонь».

Напутствуемый этой многозначительной фразой, троцкистский курьер увез для передачи Радеку роман Новикова-Прибоя «Цусима» с вделанным в переплет письмом. Конечно, выбор книги тоже не был случайным. Поражение русского флота в войне с Японией являлось намеком на будущее, ожидавшее Сталина и его окружение.

Радек получил директиву «из Парижа» в августе. На процессе 1937 года Пятаков говорил: «Радек сообщил мне... что Троцкий ультимативно ставит вопрос о сохранении полного единства блока с зиновьевцами, так как никаких расхождений у нас с ними нет, поскольку террористическо-вредительская платформа принята».

Напутствуя спецкора ТАСС, Троцкий не забыл послать с ним «привет» и главе военного заговора. Тухачевский писал в камере: «Примерно в этот же период, т. е. в 1933—1934 годы, ко мне в Москве зашел Ромм и передал, что должен сообщить мне новое задание Троцкого.

Троцкий указывал, что нельзя ограничиваться только вербовкой и организацией кадров, что нужна более действенная программа, что германский фашизм окажет троцкистам помощь в борьбе с руководством Сталина и что поэтому военный заговор должен снабжать данными германский генеральный штаб, а также работавший с ним рука об руку японский генеральный штаб, проводить вредительство в армии, готовить диверсии и террористические акты против членов правительства. Эти установки Троцкого я сообщил нашему центру заговора».

По признанию Тухачевского, в 1933 году у него состоялся и первый разговор с Бухариным, когда он с Поповым посетил его на квартире во время болезни. Бухарин сказал, что ему известно о работе Тухачевского по организации военного заговора, и заявил, «что политика партии губительна, что надо обязательно убрать Сталина и что поэтому надо всячески форсировать организацию и сколачивание заговора».

В это же время он завербовал Рохинсона, «связанного с военными разработками». На него главе заговорщиков указал Фельдман, который знал Рохинсона «по его учебе в академии». Доверительные разговоры начались во время «опытов на полигоне » и продолжились в кабинете заместителя наркома. Тухачевский показал, что по его поручению «Рохинсон вовлек в заговор и привлек к вредительской работе Гендлера и Либермана».

Складывается впечатление, что не умевший «делать расчеты» бывший подпоручик вообще не любил цифры. Не утруждая себя воспоминаниями, в своих письменных показаниях он отнес вербовку большинства участников своей группы к промежутку 1933-1934 годов. Конечно, он не горел желанием облегчать работу следователей, но похоже, что «лубянский мемуарист» почти инстинктивно выделял временной отрезок, наступивший с приходом к власти Гитлера.

Правда, он указал более определенно дату вовлечения в состав заговорщиков заместителя наркома С.С. Каменева. Тухачевский писал: «После опытных учений 1933 года, в начале зимы, ко мне в кабинет зашел однажды Каменев С.С. и стал говорить о своих выводах по опытным учениям. После длительного разговора Каменев долго не уходил, и я понял, что он хочет поговорить о чем-то другом.

Я ему сказал: «Очень советую вам, Сергей Сергеевич, держите поближе связь с Аппогой», на что Каменев ответил, что с Аппогой он связан очень тесно, но что хочет связаться и со мной. Я начал говорить об ошибках армейского и партийного руководства, Каменев стал вторить моим словам, и я предложил ему стать участником заговора. Каменев сразу же согласился. Я сказал ему, что мы будем считать его членом центра заговора, сообщил ему мои разговоры с Енукидзе и Бухариным, а также с Роммом.

Первоначально Каменеву была поставлена задача вредить в области военного хозяйства, которым он руководил как третий заместитель наркома. Затем большую вредительскую работу Каменев развернул как начальник ПВО.

Противовоздушная оборона таких важных объектов, как Москва, Ленинград, Киев, Баку, проводилась им таким образом, чтобы площадь, прикрываемая зенитным многослойным огнем, не соответствовала наличным артиллерийским средствам, чтобы аэростаты заграждения имелись в недостаточном числе, чтобы сеть ВНОС имела не собственную подводку, а базировалась на сети Наркома связи, и т. п.».

Бывший полковник царской армии, занимавший во время Гражданской войны высшие посты в РККА, С.С. Каменев в июле 1934 года был понижен с должности заместителя наркома до начальника управления ПВО. Это задело его самолюбие, но связь с делами Тухачевского обойдется ему дороже. После начавшихся в 1936 году арестов военных Каменев застрелился. Его прах с почестями захоронили в Кремлевской стене. И только после показаний Тухачевского будет установлена его причастность к заговору военных.

Время вовлечения в заговор бывшего поручика царской армии Ефимова Тухачевский тоже привязал к собственной хронологии. К моменту выдвижения своего подчиненного на должность начальника Главного артиллерийского управления (ГАУ), после чего их отношения нормализовались. Дело в том, что «гениальный полководец» фактически не выполнял свои служебные обязанности еще и до начала активной вредительской деятельности. Фактически он уже тогда не занимался работой. Причем именно 1-й заместитель начальника вооружений РККА Н. Ефимов пожаловался тогда на своего шефа Ворошилову.

В связи с этим нарком обороны писал 6 декабря 1931 года Гамарнику из Сочи: «У меня здесь пару дней сидит Ефимов, приехавший из Кисловодска. Он горько жалуется на положение с Управлением вооружений и говорит, что М.Н. [Тухачевский] всем занимается, кроме своего управления. Он очень встревожен и просит принимать какие-либо радикальные меры, или, как он говорит, будет поздно.

Что тут поделаешь? Пока что нажмите на него, указав, что Сталин может в любой момент заинтересоваться всяким вопросом из круга его деятельности, поэтому он обязан вплотную заниматься делом и все знать, а главное – обязан почаще и регулярно принимать подчиненных ему начальников управлений.

Было бы не худо, если бы на РВС или просто один раз заслушали краткие доклады о положении дел в управлениях – связи, химии, инженерном и, если будет время, то и артиллерийском. Можно это сделать в присутствии М.Н. [Тухачевского], можно и без него. М.Н. [Тухачевскому] пока, до моего приезда, ничего не говорите».

Это может восприниматься как некий анекдот. Начальник вооружения РККА не занимается своими прямыми должностными обязанностями! И ему, как бездельнику школьнику, нужно напоминать о необходимости «заниматься делом и все знать». Более того, Ворошилов продолжал:

«Наш Георгиев, много лет работающий над механической трубкой, как будто бы добился каких-то результатов, Тухачевский утверждает, что вполне удовлетворительных. Ефимов категорически заявляет, что георгиевская трубка не доработана, а на валовое производство может быть поставлена не ранее 3-4 лет. Ефимов настаивает на немедленной закупке техпомощи у немцев, давно нам ее предлагающих».

Приведя этот фрагмент в своей книге «Сталин и заговор генералов», С. Минаков пишет: «Если даже учесть в жалобах Н. Ефимова преувеличения обиженного человека, вряд ли эти жалобы были лишены основания. В чем же дело?»

Дело заключалось в том, что уже в это время Тухачёвский начал вредительскую деятельность. Позже он нашел способ наладить отношения со своим подчиненным и вообще перетянул его на свою сторону. Тухачевский писал в показаниях: «Фельдман неоднократно говорил мне о том, что Ефимов настроен враждебно к политике партии. Я использовал улучшение наших отношений и однажды заговорил с ним у себя в кабинете о плохой организации промышленности, о плохих настроениях в армии и т.п.

Ефимов охотно вступил в разговор, критикуя партийное руководство. Я сказал Ефимову, что как правые, так и троцкисты сходятся на необходимости организовать подпольную работу, чтобы сменить партийное руководство, что армия в стороне остаться не может, и предложил ему, Ефимову, вступить в военную группу, Ефимов согласился». На допросе, уточняя дату вербовки Ефимова, Тухачевский назвал все тот же 1933 год.

Находившийся в это время во Франции «патриарх бюрократов» продолжал вынашивать свои планы, и, конечно, он не мог молчать о них. Нетерпение и ненависть клокотали в его душе, и его злой язык не держсался за зубами. В октябре 1933 года в «Бюллетене оппозиции» Троцкий с эзоповской недосказанностью обещал: «Если Сталин и его сторонники, несмотря на изоляцию, будут цепляться за власть, оппозиция сможет их устранить с помощью «полицейской операции».

Что подразумевал он под такой операцией? Захват Сталина и членов правительства работниками НКВД или военными?

Но Троцкий еще не обладал реальной властью, чтобы отдавать указания руководителям силовых структур СССР. Тогда в арсенале оставались «карательные» террористические акции либо путч. Наступающий 1934 год мог действительно стать переломным для оппозиции. И повторим, что именно в декабре предыдущего года, за месяц до XVII съезда ВКП(б), на совещании центра заговора Рыков внес предложение об аресте всех делегатов съезда. Он предлагал провести эту акцию «с немедленным созданием нового правительства из состава правых и троцкистско-зиновьевского блока».

Не на эту ли «полицейскую операцию» намекал Троцкий? На допросе от 19 мая 1937 года Ягода показал, что Рыков предложил «осуществить арест всего съезда силами гарнизона Кремля, окружив Кремль частями Московского гарнизона». Этому плану возразили Каменев и Пятаков. Лев Каменев счел это рискованным предложением и неосуществимой идеей, поскольку «придется столкнуться с огромным сопротивлением в стране». Пятаков, «без соответствующих инструкций от Троцкого», тоже не решился на реализацию такого плана.

В последовавшем вскоре разговоре на эту тему с Ягодой Енукидзе, пожалуй, напрасно характеризовал «поведение Каменева как поведение болтливого труса, на словах мечущего гром и молнию, умеющего посылать убийц из-за угла, но неспособного к решительным действиям».

Подобную нерешительность Каменев уже проявлял. Он вел себя так же, как и в 1917 году, правда, на этот раз он не повторил ошибку, за которую получил ярлык штрейкбрехера. Но, несмотря на то, что многие из заговорщиков обладали достаточными амбициями, «революция» не состоялась. Нового Ленина среди них не нашлось. Они не решились на шумный переворот.

Поэтому когда на пути политических лидеров встретилось препятствие, то и военная ветвь оппозиции продолжала исподтишка заниматься вредительством, составляла пораженческие планы и множила свои ряды. Тухачевский писал, что вовлечение в его заговор украинца Виталия Примакова «состоялось в 1933 или 1934 году, когда Примаков был переведен в Москву. Примаков сообщил, что он связан троцкистской деятельностью с Казанским, Курковым, Шмидтом и Зюком.

То были члены группы троцкистов, участвующие в подготовке покушения на наркома обороны Ворошилова. Наркомом были недовольны многие. «Троцкистская организация, – говорил позже на следствии Примаков, – считала, что Якир наиболее подходящая кандидатура на пост народного комиссара вместо Ворошилова».

Участник штурма Зимнего, а позже командир 1-го корпуса червонного казачества, в двадцатые годы Виталий Примаков был начальником Высшей кавалерийской школы в Ленинграде, затем военным атташе в Афганистане и Японии. Он был профессионал-кавалерист, и даже странно, что позже пропаганда лепила из него образ «жертвы» Сталина, как полководца, способного отличиться в грядущей войне. В 1933 году он стал лишь заместителем инспектора высших учебных заведений.

К этому времени, выполняя установки Троцкого, заговорщики уже активно занимались вредительской работой и саботажем в военном ведомстве. «После разговора с Примаковым, – пишет Тухачевский, – я связался с Пятаковым, который повторил мне ту же информацию, что уже сообщил Примаков. Пятаков сказал, что он озабочен вопросами вредительства в оборонной промышленности, что по химии он и сам знает что делать, а вот что касается артиллерийской промышленности, то он просит, чтобы Ефимов, об участии которого в заговоре я сообщил Пятакову, крепко связался с Ерманом и Кражевским, работавшими в ГВМУ. Это поручение я передал Ефимову».

Симптоматично, что в центре руководства заговором военных сложился перевес прибалтов. Видимо, это связано с происхождением самого Тухачевского. Прапорщик Первой мировой войны литовец Роберт Эйдеман (настоящая фамилия Эйдеманис), ответственный редактор журнала «Война и революция», занявший с 1932 года еще и пост председателя Центрального совета Осоавиахима, тоже мог причислить себя к недооцененным личностям.

Примечательно, что литовского «полководца » Тухачевский лично вовлек в заговор в числе первых еще в 1932 году. В связи с новыми установками Троцкого Эйдеман попросил дать ему директивы о его деятельности в Осоавиахиме. Тухачевский отметил в показаниях: «Обсудив этот вопрос в центре, мы поставили основной задачей увязку его вредительской работы с Каменевым с тем, чтобы, кроме плохой защиты объектов в отношении ПВО, была дезорганизована и общественная деятельность по ПХВО (противохимическая оборона. – К. Р.)».

Но чьим интересам служили эти вредительские действия заговорщиков? Какие пределы имели их замыслы?

Эту тему глава заговора военных в своих показаниях не опустил. Он пишет: «В зиму 1933 на 1934 год Пятаков передал мне, что Троцкий ставит задачу обеспечить поражение СССР в войне, хотя бы для этого пришлось отдать немцам Украину, а японцам Приморье. На подготовку поражения должны быть сосредоточены все силы как внутри СССР, так и вне; так в частности, Пятаков сказал, что Троцкий ведет решительную линию на насаждение своих людей в Коминтерне. Пятаков сказал при этом, что, конечно, эти условия означают реставрацию капитализма в стране».

Очевидно, что Лейба Бронштейн не намеревался повторить Октябрьскую революцию. Это был план возврата к Февралю 1917 года. К ситуации Первой мировой войны. Не обладавший политическим предвидением, амбициозный, но слабый человек, он рассчитывал воспроизвести уже разыгранный ранее сценарий. То было эпигонством.

Но липкая паутина Троцкого тянулась все дальше, и к тому времени, когда Гитлер получил власть в Германии, ядро военного заговора против Сталина уже сложилось. Тухачевский писал в показаниях: «По мере получения директив Троцкого о развертывании вредительской, шпионской, диверсионной и террористической деятельности центр заговора, в который, кроме меня, входили по мере вступления в заговор Фельдман, Эйдеман, Каменев, Примаков, Уборевич, Якир, с которым были тесно связаны Гамарник и Корк, я давал различным участникам заговора установки для их деятельности, вытекающие из указанных директив.

Члены центра редко собирались в полном составе, исходя из соображений конспирации. Чаще всего собирались отдельные члены, которым по каким-либо служебным делам приходилось встречаться.

Таким образом, развивая свою платформу от поддержки правых в борьбе против генеральной линии партии, присоединяя к этому в дальнейшем троцкистские лозунги, в конечном счете антисоветский военно-троцкистский заговор встал на путь контрреволюционного свержения Советской власти, террора, шпионажа».

С определенного периода в литературе установилось мнение, будто бы Ворошилов был недалеким человеком, стоящим ниже того уровня, на который поднялись военные «гении» лубянских подвалов. Эта тенденциозная версия далека от действительной логики вещей. Притянута за уши и ее обратная сторона: будто бы в эти годы Тухачевский открыто фрондировал против наркома.

В книге, написанной за границей, «невозвращенец» 37-го года Бармин ярко передал действительное его поведение. Приехав на время в 1934 году в СССР, автор посетил Тухачевского. Бармин отмечает: «Во время беседы зазвонил телефон. Маршал спокойно взял трубку, но вдруг взволнованно вскочил на ноги и заговорил совсем другим голосом: «Доброе утро, Климентий Ефремович... Так точно, как вы скажете, Климентий Ефремович... Будет выполнено, Климентий Ефремович...» Так он говорил с Ворошиловым. Этот случай произвел на меня очень тяжелое впечатление.... Из лидера он превратился в простого служащего».

Бармин несколько передергивает. Во-первых, Тухачевский в это время еще не был маршалом. Это звание ему присвоили только осенью 1935 года. Во-вторых, этот эпизод говорит о большем, чем манеры «простого служащего».

Конечно, чинопочитание специфическая особенность армейской касты. Однако почти инстинктивное стремление вытянуться во фрунт перед пустой телефонной трубкой, где на другом конце провода невидимый начальник, – это уже ярко выраженное подобострастие. Оно свидетельствует о многом в характере «гениального полководца», претендовавшего на совершение государственного переворота. Говорят, что лучше быть шутом, чем подхалимом.

Итак, заговор дозревал, его участники занимались вредительством, вербовали сторонников и строили планы. И, видимо, какая-то информация все же просочилась наружу. С тех пор, когда Тухачевский попал в сферу внимания германских военных спецслужб, его не теряли из поля зрения в кабинетах рейхсвера. И это не осталось незамеченным.

В марте 1934 года агент НКВД, со слов немецкого журналиста Гербинга, подозреваемого в связях с германской разведкой, дополнительно сообщал: «Гербинг говорит, что ему известно, что существует заговор в армии, точнее среди высшего комсостава в Москве и, еще точнее, среди коммунистов высшего комсостава. Заговор имеет пока целью убийство Сталина, уничтожение существующего сейчас Политбюро и введение военной диктатуры. Конкретная работа заговорщиков должна начаться в недалеком будущем. Происходящие в данное время аресты – последние конвульсии ГПУ не могут не беспокоить армию, т.к. в ее среде безусловно могут теперь иметь место аресты».

Уже вскоре, 2 мая 1934 года, тем же агентом было передано очередное донесение: «В командном составе Красной Армии, по словам Гербинга, в самых верхах имеется уже реальная измена соввласти с смягчающими ее конкретность видоизменениями по нисходящей линии. Помимо этого, в командном составе Красной Армии идет совершенно самостоятельное, самобытное, так сказать, явление в виде скрытого кипения».

Далее информатор пояснял этот процесс: «Что такое большевики для русской армии? Это не враги, а тот, кто не враг, уже по существу и не большевик. Тухачевский – не большевик, им никогда и не был, Уборевич – тоже, Каменев – тоже. Не большевик и Буденный. Но их выбор, сказал как бы про себя Гербинг, пал на Тухачевского».

Очевидно, что эта информация перекликается со сказанным выше. Приведенные ранее документы создают отчетливую картину того, что в 1934 году и военные, и гражданские заговорщики делали основную ставку на террор. Такая мера, способная, по их мнению, переломить ситуацию, направить ее в русло потока, который сметет существующую власть, стала своеобразной философией всех сил, противостоящих Сталину и его ближайшему окружению.

Холодным днем первого декабря этого же года пулей из револьвера, наведенного рукой заговорщиков, был убит ближайший сподвижник Сталина Сергей Миронович Киров. И уже вскоре, 9 декабря 1934 года, тот же информатор сообщил, что «из среды военных должен раздаться выстрел в Сталина... Выстрел этот должен быть сделан в Москве и лицом, имеющим возможность близко подойти к т. Сталину или находиться вблизи его по роду своих служебных обязанностей».

Эту важную информацию о заговоре военных передавала О.А. Зайончковская, являвшаяся секретным сотрудником ОГПУ-НКВД вплоть до 1954 года. Причем не простым агентом. Ольга Андреевна была дочерью гвардейского генерала от инфантерии Генерального штаба Андрея Медаровича Зайончковского. Выходец из дворян Орловской губернии A.M. Зайончковский окончил Николаевскую академию Генерального штаба и был произведен в генерал-майоры еще в 1905 году.

Генерал Брусилов писал о Зайончковском в официальной характеристике в 1915 году: «Умный, ловкий, сообразительный, отлично знает военное дело и очень умело применяет свои знания сообразно с обстановкой». Уже позже, говоря об одном из публичных выступлений бывшего царского генерала, Брусилов отмечал: «Его речь была блестящей, как и все, всегда и везде, что он делал и при царе, и при большевиках».

Конечно, прославленный Брусилов не знал, что «при большевиках» A.M. Зайончковский не только был одним из профессоров, великолепно читавшим в Военной академии РККА курс по стратегии, но и агентом ВЧК. Именно он сыграл в операции «Трест» роль «главаря» в «легендированной (подставной) организации МОЦР».

Через отца дочь генерала Зайончковского и познакомилась с Тухачевским; и, тоже являясь сотрудницей контрразведки, она не теряла тщеславного военного из виду. Она одной из первых передала информацию о заговоре военных. Однако эта информация до Сталина не дошла.

Более того, ее отвергли с ходу. Бывшая сотрудница НКВД Тарловская на допросах в 1937 году говорила о Зайончковской: «Она являлась агентом Сосновского... После отъезда Сосновского в Ленинград я... стала встречаться с нею, получала сводки и передавала их Гаю... Все от ее сводок открещивались и не хотели их брать, считая их лживыми...

Она много писала на руководящий армейский состав, на Якира, Тухачевского, Корка и др. Об этом же писал и ее муж... Над этими сводками смеялись... Внешне к ней относились хорошо, рассказывали, что в прошлом она давала очень ценный материал, но в последнее время якобы «исписалась», часто ее сводки называли бредом сумасшедшей и держали за прежние заслуги».

Действительно на сводке Зайончковской от 13 декабря 1936 года начальник Особого отдела НКВД М.И. Гай, осуществлявший контроль за вооруженными силами, наложил резолюцию: «Бред глупой старухи, выжившей из ума...»

Однако «бред глупой старухи» продолжался. В 1936 году Зайончковская сообщала: «Разрабатывала Халепского – начальника мотомехчастей. Сосновскому в своих сводках о Халепском я писала, что он создает группировку в частях Красной Армии, которая принадлежала к линии Тухачевского. Сведения о такой группировке мною были получены от Готовского Александра Николаевича – полковника, преподавателя Военно-инженерной академии, от Матуля М.А. – помощника Халепского и от его жены».

Зайончковская напрасно обобщала сведения. Эта информация не поступала к Сталину. Получавший ее начальник Особого отдела НКВД, возглавлявший контроль и оперативную работу в РККА, М.И. Гай сознательно игнорировал сообщения Зайончковской. Ближайший сотрудник Ягоды, сын шапочника, комиссар госбезопасности 2-го ранга Марк Исаевич Гай (настоящая фамилия Штоклянд) сам состоял в заговоре. Как выяснилось позже, одновременно он являлся и германским агентом.

Впрочем, Гай-Штоклянд был не единственным сотрудником НКВД, кто работал на немцев. Еще с начала 30-х годов германской разведкой был завербован бывший резидент ОГПУ во Франции Зиновий Волович. Вернувшись в СССР, он стал заместителем начальника Оперативного отдела.

На допросе 13 мая 1937 года начальник 4-го отдела ГУГБ капитан госбезопасности Коган задал Ягоде вопрос:

«Какую группу работников НКВД имел Волович? Какого характера связи у него были с ними?

Ягода: Волович являлся не просто германским разведчиком, он был резидентом германской разведки.

Вопрос: Откуда вы это знаете?

Ягода: Об этом мне сказал сам Волович.

Вопрос: Когда? Где?

Ягода: В 1934 году, когда Волович сообщил мне, что должен по поручению германской разведки установить связь с Гаем, я спросил его, почему именно ему поручено это дело. Волович ответил мне, что он выполняет функции резидента германской разведки по НКВД.

Вопрос: А вы знаете, кто входил в резидентуру Воловича?

Ягода: По линии германской разведки с Воловичем были связаны Гай, Лурье и Винецкий.

Вопрос: Еще кто?

Ягода: Больше не знаю. Может, были и другие, но о них мне ничего не известно.

...Вопрос: Но откуда вы знаете, что Лурье связался по разведке с Воловичем?

Ягода: Дело было так. В 1932 или в 1933 году Лурье попал в разработку Особого отдела как подозрительный по своим шпионским связям. Мне об этом докладывал, кажется, Прокофьев (а может быть, Гай).

Я вызвал к себе Лурье и прямо поставил ему вопрос, в чем дело... Лурье рассказал мне, что во время его ареста в Берлине он был завербован германской разведкой и сейчас работает на них. Я его выругал за то, что до сих пор он мне об этом не говорил. Лурье был уверен в моей осведомленности по материалам ИНО или Особого отдела. Примерно в 1934 году или в 1935 году Лурье сообщил мне, что он, по указаниям германской разведки, связался с Воловичем и работает по его указаниям».

Ягода пояснил следователю, что инженер Винецкий работал в Оперативном отделе «по совместительству, основным же местом его местом работы был Наркомсвязь, где он занимал должность инспектора связи при наркоме, т. е. при Рыкове.

...Вопрос: А откуда вы знаете, что Винецкий являлся немецким разведчиком?

Ягода: Об этом мне докладывали Паукер и, кажется, Волович.

Вопрос: Когда это было и где было?

Ягода: Это было в 1932 году, я обратился к Воловичу с предложением подыскать мне человека, который мог бы сопроводить мою жену в Германию, куда она ехала лечиться. Волович мне порекомендовал Винецкого, и на мой вопрос, почему именно Винецкого, он ответил, что Винецкий может гарантировать благополучный проезд и пребывание там моей жены не только потому, что он имеет широкие связи в Германии, но и потому, что он связан с германской разведкой, которая ему многим обязана, и поэтому это наиболее подходящая кандидатура».

Таким образом, существовали серьезные предпосылки для того, чтобы информация о Тухачевском «затерялась» в архивах ягодинского ведомства. Выше уже говорилось о показаниях Какурина в 1930 году и реакции на них Сталина. Видимо, вождь посчитал эти факты не заслуживающими серьезного внимания и усмотрел в действиях Тухачевского лишь проявление неудовлетворенных амбиций.

Есть также основания предполагать, что Сталин испытывал к Тухачевскому определенные симпатии. По-видимому, он считал, что его фрондерские «вывихи» и фантастические прожекты являются болезнью роста. Поэтому он дал бывшему подпоручику возможность проявить себя, назначив его летом 1931 года на должность начальника вооружения.

Однако корм оказался не в коня. И дело даже не в том, что «построить» стране 100 000 танков доморощенный «гений», конечно, не мог, хотя бы потому, что он не имел элементарного технического образования. Но после признаний Тухачевского в 1937 году его деятельность в должности начальника вооружения РККА, а затем заместителя наркома обороны предстает совсем в ином свете.

Она уже не может рассматриваться лишь как просчеты дилетанта. Из логики его показаний вытекает, что этот неуемный демагог, не знающий азов математики, «склонный все просчеты взваливать на других», военный недоучка без талантов все совершал умышленно.

Историки давно иронизируют в отношении дорогостоящих экспериментов Тухачевского с тяжелыми пятибашенными танками, выпуском 15 тысяч танков с противопульной «картонной» броней, принятием на вооружение тяжелых дивизионных пушек «со стволами длиной 50 калибров».

Но мало кто знает, что именно он затормозил «постановку на вооружение ручного пистолета-пулемета В.А. Дегтярева, признанного на полигонных испытаниях своего времени самым лучшим!». Образцов этого современного скорострельного вида оружия, обычно называемого автоматом, выпустили всего 300 единиц.

Правда, внешне все выглядело так, будто Тухачевский действительно был озабочен проблемами будущего армии. Совместно с заместителем наркома тяжелой промышленности И.П. Павлуновским он «развернул кампанию по созданию универсальных полевых орудий – гибрида 76-мм дивизионной пушки и зенитки». Универсальная пушка не получилась. Их вообще не было ни в одной стране мира. Не дали результатов и эксперименты с орудиями, стреляющими «полигональными», или нарезными, снарядами. Они закончились тем же результатом, как и «при испытаниях таких же орудий в 1860-1871 гг. в царской России».

Еще одной авантюрой Тухачевского стали дорогие эксперименты с динамореактивными пушками Курчевского. Этими так называемыми безоткатными орудиями «гигант мысли» обещал заменить корабельные, танковые и авиационные системы. Пушки Курчевского оказались неработоспособными, и все выпущенные 5000 орудий пошли в металлолом. В результате вредительской деятельности «полководца» к началу Второй мировой войны Красная Армия «осталась без зенитных автоматов, без тяжелых зенитных пушек, без артиллерии особой мощности и т.д.»

Позже Сталину самому пришлось исправлять положение. Так, в частности, это он наладил выпуск знаменитых 50-, 82-, 107-, 120-мм минометов, которые «гений-подпоручик» назвал «суррогатом» артиллерийского орудия и не допустил их разработки в рамках государственного пятилетнего плана. Но не все успели решить, и не потому, что не хватало средств. Так, в результате деятельности Тухачевского «до конца 1940 г. единственным средством ПВО сухопутных войск были 7,62-мм пулеметы «максим».

Конечно, замаскированную вредительскую деятельность было трудно разоблачить. Она осуществлялась по определенным правилам. Тухачевский в показаниях поясняет: «Центр антисоветского военно-троцкистского заговора проводил диверсионную работу исключительно по линии существующих органов правления РККА, не допуская никакого образования комиссий, групп и т. д.

Вся работа должна была проводиться исключительно в системе текущей утвержденной работы, вкладываться в ее сметы, средства и сроки. Там, где вредительство велось удачно, там к концу года обычно оставались крупные неиспользованные кредиты».

Иными словами, вредительские и подрывные акции заговорщиков осуществлялись в рамках служебной деятельности. Кредиты возможно и оставались, но не приносили результата и израсходованные средства. Они тратились на бессмысленную экзотику, похожую на идеи фантастических романов.

Так, пригретые Тухачевским, разработчики строили установку, якобы способную с помощью сверхмощных магнитов отклонять вражеские снаряды. Будущий академик Иоффе изобретал «лучи смерти», чтобы ими «косить» пехоту. Бекаури мечтал о мотоброневагоне «Ураган», который, ворвавшись в расположение противника, выпускает облако отравляющих газов. Хотя Первая мировая война показала бесперспективность применения отравляющих газов, к ним у «маршала» оставалась особая слабость, как и к выброске парашютных десантов.

Правда, сам Тухачевский приводил более прозаические примеры вредительской работы. Он отмечал: «В 1934 году Ефимову была поставлена задача организовать вредительство по линии артиллерийского управления, в частности, в области некомплектного приема элементов выстрелов от промышленности, приема продукции без соблюдения чертежей литера и т. д., а также было предложено передать немцам данные о численности наших запасов артиллерийских выстрелов».

Однако человек здравого смысла и тонкой интуиции, Сталин своевременно принял меры, прекращающие вредительские извращения в области военных разработок и производстве вооружения. Убедившись в неспособности Тухачевского профессионально решать технические вопросы, он отстранил его от должности начальника вооружения.

Но, видимо, он еще не терял надежды на возможность полезного использования военного «фантазера». Его назначили начальником Управления боевой подготовки наркомата обороны, а в 1936 году он стал даже первым замом наркома обороны СССР. Но похоже, что Тухачевского уже переставляют как бесполезную вещь, которая не нужна, но ее жалко выбросить.

И все-таки Сталин даже не допускал мысли, что этот любитель «марксизма в стратегии», автор косноязычных начетнических публикаций на военные темы, явно не блещущий умом, способен на такой решительный поступок, как свержение правительства. Впрочем, и на это он оказался не способен!

Ягода лишь в мае 1937 года назвал следователям пятерых причастных к заговору: Енукидзе, Карахана, Петерсона, Корка, Тухачевского и указал на Московский военный округ как некую базу переворота.

Так оно и было в действительности. Тухачевский не бросил своих замыслов. К 1935 году он отнес вовлечение в заговор Белицкого, которому он поручил «помогать Эйдеману в осуществлении его вредительских задач», а также Геккера и Чайковского. Позже он завербовал Ольшанского, Сергеева и других военных.

Присоединение к заговорщикам Якира состоялось в 1934 году. Подследственный Тухачевский сухо констатировал: «Уборевич и Якир раскритиковали состав центра заговора. Они находили этот состав слишком «беспартийным». Якир считал необходимым усиление не только центра, но даже рядового состава людьми с большим партийным и политическим весом. Ставил Якир и вопрос о том, не правильнее ли центру военно-троцкистского заговора слиться с центром правых или троцкистов.

…Я указал Якиру, что для придания большего аналитического веса военному заговору следовало бы втянуть в заговор побольше политических работников и что эту задачу лучше всех сумеет выполнить он, Якир».

Якир действительно принял меры, и вскоре к заговорщикам примкнул начальник Политуправления РККА и первый заместитель наркома обороны Гамарник. «В 1935 году, – пишет Тухачевский, – я был однажды в кабинете Гамарника, последний сказал мне, что он от Якира и Уборевича знает о военном заговоре и будет ему содействовать, особенно по линии вредительства на Дальнем Востоке.

Гамарник указал, что он не будет принимать официального участия в центре заговора, но будет держать с ним связь через меня, Якира и Уборевича». Конечно, неглупый Гамарник не спешил подставлять свою голову под револьвер палача в расстрельном подвале. Он работал в прямом контакте с подельником Тухачевского Б. Фельдманом и принимал меры для формирования в армии своих кадров.

Писатель В. Карпов в книге «Генералиссимус» приводит яркий документ: «Секретно. Заместителю народного комиссара обороны СССР армейскому комиссару 1-го ранга тов.Гамарнику Я.Б. 14 января 1937 г. Во исполнение Ваших указаний о введении условного шифра в отношении лиц начсостава, увольняемых по политико-моральным причинам,

д о к л а д ы в а ю :

Наиболее приемлемым вариантом, не нарушающим Положения о прохождении службы командным и начальствующим составом РККА, является установление особой нумерации приказа. После номера приказа проставляются буквы «О.У.» (особый учет). В остальном форма приказа ничем не будет отличаться от обычных приказов по личному составу. Внешне эти приказы будут иметь такой вид: «Приказ Народного Комиссара Обороны Союза СССР по личному составу армии № 15/оу г. Москва

Командир взвода № стрелкового полка лейтенант СЕМЕНОВ Иван Семенович освобождается от занимаемой должности и увольняется в запас РККА по ст. 43 п. «б» «Положения о прохождении службы командным начальствующим составом РККА со званием лейтенант запаса».

Все уволенные по приказам НКО с данным шифром будут браться на особый учет с тем, чтобы не приписывать их к войсковым частям, не зачислять в переменный состав тер. частей, не призывать в РККА по отдельным заданиям и нарядам и не направлять в войска в начальный период войны... Начальник УНКС Фельдман».

То есть еще до февральско-мартовского пленума заговорщики начали «метить» армейские кадры, разделяя их на «чистых и нечистых» Для чего? С какой целью проводили они «секретную» чистку РККА?

Ян Гамарник (настоящее имя Яков Пудикович) был одним из главных организаторов репрессий в армии. Именно через него осуществлялась связь между Наркоматом обороны и органами государственной безопасности. Он родился в Житомире, в семье мелкого конторского служащего, а вырос в Одессе. В 1919 году он стал членом Реввоенсовета Южной группы войск, которой командовал сын аптекаря Иона Якир. С 1930 года Гамарник заместитель наркома обороны и председателя Реввоенсовета Ворошилова. В своих официальных выступлениях он активно отстаивал версию «об окопавшихся в армии немецких, японских и троцкистских агентах». Но о его практических действиях свидетельствует приведенный документ.

В. Карпов пишет: «С таким «шифром Фельдмана» были уволены из армии тысячи командиров, и почти все они сразу же по прибытии на место жительства арестовывались, как только местные органы НКВД видели на документах шифр «О.У.», он, собственно, был сигналом для ареста...»

Другой персонаж этого «секретного сговора» Фельдман Борис Миронович тоже родился в мещанской семье, в г. Пинске Минской губернии. Службу в Красной Армии начал помощником начальника оперативного отделения штаба 13-й армии. С 1934 года начальник управления по начальствующему составу РККА. Через его руки шли все кадровые назначения и перемещения в армии. В 1935 году ему присвоили звание комкора. С 15 апреля 1937 года Фельдман – заместитель командующего войсками Московского военного округа.

Отсечение неугодных и продвижение на ключевые места своих людей было составной частью планов заговорщиков. Даже после устранения из Кремля Енукидзе и Петерсона возможность ареста членов Советского правительства и создание нового не утратила своей потенции.

Говоря словами Троцкого, это могла быть именно «полицейская операция». На допросе 26 апреля 1937 года Ягода показал: «В 1935 году это было вполне реально: охрана Кремля, его гарнизон были в моих руках, и я бы мог это совершить. В этом направлении мною были приняты и соответствующие меры.

Вопрос: В чем они заключались?

Ягода: Я дал указание Паукеру приближать к себе командный состав Кремлевского гарнизона.... Так как комендантом Кремля был Ткалун, не наш человек, назначенный Наркоматом обороны, я пытался его приблизить к себе. В этом отношении Паукер также имел указания обхаживать его, приручать его к нам. И Паукер, правда, не совсем умело это делал, так как у них часто бывали стычки. Если бы удалось Ткалуна завербовать, его легко было бы в нужный момент локализировать, убрать.

Вопрос: Ткалуна удалось завербовать?

Ягода: Нет. Но это имелось в виду в дальнейшем. Кроме указанных мероприятий в отношении Кремлевского гарнизона, я приказал Паукеру отобрать 20-30 человек из особо преданных ему и мне людей из Оперода, тренировать их в ловкости и в силе, не вводя в курс дела, держать про запас.

Вопрос: Для каких целей?

Ягода: Я имел в виду использовать их в момент выполнения нами переворота для непосредственного ареста членов правительства. Паукер докладывал мне, что людей таких он частично отобрал и с ними работает».

О том, что это признание не было самооговором, свидетельствуют воспоминания очевидцев событий того времени. Работник охраны Сталина Алексей Рыбин – комендант сталинской дачи в Кунцево, рассказывал: «Бывший курсант школы ОГПУ И. Орлов мне сообщил: «В начале тридцать шестого года его заместитель Агранов, начальник правительственной охраны комиссар Паукер, его заместитель Волович и капитан Гинцель сформировали особую роту боевиков. В нее вошли и мои однокурсники Середа, Юрчик. Это были боевики двухметрового роста, ловкие, сильные. Богатырского телосложения. Нас учили самбо, штыковому ближнему бою, преодолению препятствий.

Нас хорошо вооружили и обмундировали. Обычно мы маршировали на площади Дзержинского, а Ягода наблюдал за нами из окна своего кабинета. Наконец нам разрешили провести смотр во дворе ОГПУ. Ягода и его единомышленники решили, что мы те самые парни, которые способны ради их замыслов на любой разбой. Нас готовили для захвата Кремля и ареста товарища Сталина. Но заговор провалился».

О том, какие настроения царили в ведомстве Ягоды, пишет историк Ю. Емельянов: «Писатель Александр Фадеев, который учился в Горной академии вместе с моим отцом, рассказывал ему, что зимой 1935/1936 года он вместе с драматургом Киршоном был приглашен на дачу Ягоды...

После обильной выпивки завязалась непринужденная беседа, и Фадеев услыхал, что все его собеседники, включая наркома, клеймят Сталина последними словами... Бывший дальневосточный партизан Фадеев... решил, что он попал «в логово врага», и, не надев пальто, выбежал из дачи и зашагал по зимней дороге в направлении Москвы.

Фадеев чуть не замерз, когда его догнала легковая машина, в которой сидели Киршон и охранники Ягоды. Киршон «объяснил» Фадееву, что он стал жертвой жестокой шутки, что на самом деле все присутствующие души не чают в Сталине, и писателя вернули на дачу. Фадеев никому не рассказывал о происшедшем событии вплоть до ареста Ягоды». Это язвительное фрондерство не было лишь пьяной забавой. За застольными откровениями стояли практические действия.

Но заговор провалился еще и потому, что, вынашивая тайные планы, продиктованные собственным честолюбием и личными расчетами, заговорщики не пытались сложить свои силы. Они не спешили делиться своими замыслами с другими группировками. Отчасти это обуславливалось требованиями конспирации, но, пожалуй, главное состояло в том, что доводы осмотрительности и расчета подсказывали лидерам группировок, что выгоднее выжидать, пока события не приобретут критический характер. Никто не спешил рисковать, оставляя возможность вовремя ускользнуть в свою нору. Пока же все старались не выдать своих пристрастий и намерений, приумножая свой вес получением нужной информации.

На продолжившемся 13 мая 1937 допросе Ягода охарактеризовал свои действия так: «Это была система окружения, обволакивания людей, близких к правительственным кругам, простая слежка за членами правительства и ПБ и прослушивание их разговоров.

Начну хотя бы с того, что Паукеру я дал задание ежедневно мне докладывать не только передвижения членов правительства, но и доносить мне абсолютно все, что станет ему известно из личной жизни членодЛБ: кто к кому ходит, долго ли засиживаются, о чем говорят и т. п. Паукер все это мог выполнить через работников охраны членов правительства.

Вопрос: Значит, вы Паукеру и Воловичу давали прямые задания вести «особое наблюдение и слежку» за членами правительства?

Ягода: Да, это именно так.

Вопрос: Зачем вам это было нужно?

Ягода: Конечно, не из простого любопытства. Мне это нужно было в заговорщицких целях. Во-первых, человеку (я имею в виду себя), реально готовившему государственный переворот, надо всегда быть в курсе личных взаимоотношений членов правительства, которое он намерен свергать, надо знать о них все.

Во-вторых, пока дело до свержения правительства еще не дошло, путем повседневной слежки, подслушивания телефонных разговоров, подборов всяческих слухов из личной жизни членов правительства, на основе этого можно неплохо лавировать и вовремя реагировать там, где требуется».

Аппарат для прослушивания телефонных разговоров Сталина был приобретен в 1933 году в Германии и тогда же работником Оперода Винецким установлен в кабинете Ягоды. Ягода показал на этом же допросе: «Особенно понадобилось мне подслушивание в дни убийства С.М. Кирова, когда Ежов находился в Ленинграде.

Но так как дежурить у подслушивающего аппарата в ожидании разговоров между Ежовым и Сталиным у меня не было никакой физической возможности, я предложил Воловичу организовать подслушивание переговоров Ленинград – Москва на станции «ВЧ» в помещении Оперода.

...Вопрос: А после событий, связанных с убийством тов. Кирова, продолжалось подслушивание?

Ягода: Только тогда, когда Сталин выезжал в отпуск.

...Вопрос: Вы поручили Воловичу, немецкому шпиону, подслушивание правительственных разговоров не только потому, что эти разговоры интересовали вас, но и потому, что это требовала немецкая разведка. Вы признаете это?

Ягода: Я давал задание Воловичу подслушивание правительственных разговоров только по мотивам, о которых я говорил выше. Но несомненно, что Волович передавал содержание этих переговоров и в германскую разведку.

Вопрос: По вашему поручению?

Ягода: Нет, по собственной инициативе».

Итак, заговорщики даже вели прослушивание телефонных правительственных разговоров. Казалось, что все благоприятствовало успеху. Более того, упомянутый выше Ягодой комдив П.П. Ткалун, сменивший в 1935 году Петерсона на посту коменданта Московского Кремля, тоже являлся участником заговора! Только не со стороны Ягоды, а его военного крыла. В заговор он был вовлечен Якиром, а связь поддерживал с Гамарником.

На допросе 22 октября 1937 года бывший нарком финансов СССР Г.Ф. Гринько показал: «Мне известно от Гамарника и Бубнова, что военные заговорщики подготавливали ввод вооруженного отряда в Кремль для ареста руководителей партии, причем с их же слов знаю, что шла успешная работа по вербовке для этого дела Ткалуна».

Однако ни энкавэдэшники, ни армейцы не спешили с осуществлением «дворцового переворота». Тухачевский так прокомментировал причины этого промедления, которое стало «смерти подобно»: «Успехи, достигнутые за последние годы в строительстве социализма, были настолько очевидны, что нельзя было рассчитывать на какое-либо восстание с участием сколько-нибудь широких слоев населения. Политико-моральное состояние красноармейских масс было на высоком уровне. Невозможно было допустить и мысли, чтобы участникам заговора удалось повести за собой целую часть на выполнение преступной задачи. Надежды Примакова на то, что ему удастся повести за собой механизированные войска ПВО, представлялись больше фантазией.

После убийства Кирова террор стал делом чрезвычайно сложным и трудным благодаря мерам предосторожности, принятым правительством. Это наглядно доказывала и неудача террористической организации Шмидта на Киевских маневрах». (Речь идет о планах убийства Ворошилова. – К. Р.)

Таким образом, единственно реальным представлялся «дворцовый переворот», подготавливаемый совместно с работниками НКВД, и, наконец, изменение положения могло наступить в результате тяжелой, напряженной войны в СССР, особенно в случае поражения».

В этом признании нет противоречия. Наоборот, логика Тухачевского выглядит прагматичной. Он не рассчитывал на поддержку заговорщиков ни армией, ни народом; как и Троцкий, он строил свои планы исходя из ориентации на внешние силы. Это подтверждал и его подельник Уборевич. В заявлении на 19 страницах, написанном 4 июня 1937 года на имя Ежова, Уборевич показал, что, говоря ему о сроках государственного переворота, Тухачевский сказал – он приурочен к возникновению войны с Германией, Японией и Польшей.

Уборевич писал, что в конце 1935 года, после Киевских маневров, Тухачевский в присутствии Якира рассказал о плане государственного переворота в условиях войны. Этот план сводился к тому, что верные заговорщикам воинские части неожиданным налетом арестовывают членов правительства и руководство ВКП(б). Правда, подробностей этого варианта Тухачевский не излагал.

Тогда же Тухачевский назвал Уборевичу людей, играющих руководящую роль в заговоре. Он причислил к центру заговора Якира, Гамарника, Корка, Эйдемана. Среди других участников назвал сотрудников центрального аппарата Наркомата и Генерального штаба: Роговского, Белицкого, Ольшанского, Аппогу, Левичева, а также начальника штаба Киевского военного округа Д.А. Кучинского.

Мотив захвата власти с началом войны все отчетливее проступал в планах главы заговора. Говоря об обсуждении вопроса отношений с немцами и «о возможных условиях предстоящей войны», Тухачевский пишет: «Во время разговора Якир сказал, что он совместно с Гамарником и Осепяном ведет работу по вовлечению в заговор политических работников армии. Тут же Якир спросил, что я думаю о настроениях Блюхера.

Я ответил, что у него есть основания быть недовольным центральным аппаратом и армейским руководством, но отношение Сталина к нему хорошее. Якир сказал, что он хорошо знает Блюхера и при первой возможности прозондирует его настроение. Был ли такой зондаж – я не знаю.

Осенью 1935 года ко мне зашел Путна и передал мне записку от Седова, в которой Седов от имени Троцкого настаивал на более энергичном вовлечении троцкистских кадров в военный заговор и на более активном развертывании своей деятельности.

Я сказал Путне, чтобы он передал, что все это будет выполнено. Путна дополнительно сообщил мне, что Троцкий установил непосредственную связь с гитлеровским правительством и генеральным штабом и что центру антисоветского военного заговора ставится задача подготовки поражения на тех фронтах, где будут действовать германские армии».

Тухачевский лукавит, указывая, что Путна передал ему записку от Седова. Путна на допросе показал, что в сентябре 1935 года он доставил Тухачевскому письмо от самого Троцкого, прочитав которое, Тухачевский сказал, что «Троцкий может на него рассчитывать». Это заявление не было голословным, оно совпадало с намерениями кандидата в бонапартики.

Напомним, что именно осенью этого же года обстоятельное письмо-инструкцию от Троцкого получил и Карл Радек. Письмо в восемь страниц, написанное на тонкой английской бумаге, было названо «развернутой программой пораженчества». В числе условий, которые, придя к власти, должны были удовлетворить «в пользу иностранных государств» заговорщики, программа Троцкого предусматривала передачу Германии Украины, а Японии уступку Приамурья и Приморья. Такая директива смутила даже троцкистских зубров.

Может быть, этот план породил сомнения и в душе «красного маршала»? Нет. В его жилах не закипела кровь литовских предков. Тухачевский, облитый позже слезами «детей оттепели», новые установки Троцкого воспринял без колебаний. Его погруженный в интригу ум уже выискивал способы исполнения предательских замыслов.

И когда за его спиной с грохотом захлопнулась дверь одиночной камеры, он писал в своих показаниях: «В зиму с 1935 на 1936 год, как я уже упоминал, я имел разговор с Пятаковым, в котором последний сообщил мне установку Троцкого на обеспечение безусловного поражения Советского Союза в войне с Гитлером и Японией и о вероятном отторжении от СССР Украины и Приморья. Эти указания говорили о том, что необходимо установить связь с немцами, чтобы определить, где они собираются двинуть свои армии и где надлежит готовить поражение советских войск».

Тухачевский принял планы Троцкого как руководство к действию. Он писал в показаниях: «Перед центром военного заговора встал вопрос о том, как организовать связь с иностранцами и особо с германским ген. штабом во время войны. Такие связи были намечены».

Однако бывший маршал лукавил. Из его же собственноручных показаний видно, что в действительности оформление отношений с немцами произошло еще в 1925 году. В период официальной командировки в рамках военного сотрудничества между рейхсвером и РККА, когда он прибыл в Германию в статусе помощника Фрунзе.

Конечно, немцы не собирались использовать его в роли «тривиального шпиона». Он тянул в перспективе уже на «агента стратегического, военно-политического» и даже геополитического влияния. И это учитывалось в тех планах рейхсвера, «которые были разработаны У. Брокдорф-Ранцлау, К. Хаусхофером и Г. фон Сектом». Тем более что по возвращении из Германии Тухачевский стал начальником Генштаба.

Начальник Политуправления Красной Армии Гамарник не светился на встречах заговорщиков, но, приняв их замыслы и оставаясь за кулисами, он активно содействовал их планам. В изданной в 1947 году книге «Тайная война против СССР» Майкл Сайерс и Альберт Кан называют Гамарника «личным другом рейхсверовских генералов Секта и Гаммерштейна».

А. Мартиросян отмечает контакты сторонников и покровителей Троцкого и Тухачевского и с другими силами. Исследователь указывает, «что через некоторые родственные связи отдельных заговорщиков заговор в целом выходил на мощнейшие на Западе силы еврейства, особенно на одну из самых могущественных в мире масонских лож «Бнай Брит» («Сыны завета»).

Дело в том, что сподвижник Тухачевского Ян Гамарник был женат на родной сестре одного из руководителей «Бнай Брита», знаменитого еврейского поэта, основоположника современной еврейской поэзии Хаима-Назмана Бялика...». Но не будем углубляться в дебри «масонских» заговоров.

Готовя военный переворот, Тухачевский хотел получить гарантии, что его действия будут поддержаны в Германии и, можно сказать, что с этой целью он рационально использовал поездку в Лондон.

Личный переводчик Гитлера Пауль Шмидт в своей книге «Гитлер идет на Восток », опубликованной под псевдонимом Пауль Карелл, отмечает, что в начале 1936 года возглавивший советскую делегацию на похоронах в Англии Георга V маршал Тухачевский по пути туда и обратно встречался в Берлине с «ведущими германскими генералами... Для него было главным создание российско-германского союза после свержения Сталина».

Впрочем, обратимся вновь к признаниям самого Тухачевского. Он указывает: «В конце января 1936 года мне пришлось поехать в Лондон на похороны английского короля. Во время похоронной процессии, сначала пешком, а затем поездом, со мной заговорил генерал Румштедт – глава военной делегации от гитлеровского правительства».

В действительности речь идет о главе германской военной делегации Герде Рунштедте, генерале, наиболее близком к Гансу фон Секту и одновременно являвшемся другом главнокомандующего сухопутными войсками вермахта генерала Вернера фон Фрича. Примечательно и то, что в состав германской делегации, присутствовавшей на похоронах Георга V, входил и Гейр фон Швеппенбург. Военный атташе Германии в Великобритании Швеппенбург поддерживал дружеские отношения с подельником Тухачевского – военным атташе СССР в Великобритании К.В. Путной. Так же как и Рунштедт, Г. фон Швеппенбург в тот период входил в состав германских оппозиционеров.

«Очевидно, – продолжал Тухачевский, – германский генеральный штаб уже был информирован Троцким, т. к Румштедт прямо заявил мне, что германский генеральный штаб знает о том, что я состою главой военного заговора в Красной Армии, и что ему, Румштедту, поручено поговорить со мной о взаимно интересующих нас вопросах.

Я подтвердил его сведения о военном заговоре и о том, что я стою во главе его. Я сказал Румштедту, что меня очень интересуют два вопроса: на каком направлении следует ожидать наступления германских армий в случае войны с СССР, а также в каком году следует ожидать германской интервенции».

Если бы дальше Тухачевский написал, что германский генерал дал ему ответ на эти поистине идиотские вопросы, то стало бы ясно, что он врет. Можно ли представить, что профессиональный военный мог рассчитывать на то, что другой профессионал – вот так, ни за что ни про что, за понюшку табаку – выдаст (даже заговорщику) секретнейшую информацию?

Но Тухачевский пишет: «Румштедт уклончиво ответил на первый вопрос, сказав, что направление построения германских сил ему не известно, но что он имеет директиву передать, что главным театром военных действий, где надлежит готовить поражение красных армий, является Украина. По вопросу о годе интервенции Румштедт сказал, что определить его трудно».

Вот это уже похоже на правду. И все-таки Тухачевский лгал следствию, сведя рассказ о контактах с немцами лишь до такого разговора. Так, подследственный умолчал, что еще по дороге в Лондон он останавливался в Варшаве и Берлине. На встречах с польскими и немецкими военными он не скрывал своего недовольства руководством СССР и преклонения перед вермахтом. Он не пишет ничего и о других эпизодах этой поездки.

И все-таки история сохранила некоторые свидетельства. Из Лондона Тухачевский выехал в Париж, где в советском посольстве был устроен официальный обед. На нем он изумил европейских дипломатов открытым восхвалением Германии. Присутствовавший на обеде заведующий отделом печати румынского посольства в Париже Шаканак Эссез записал слова «маршала».

Сидя за столом рядом с румынским министром иностранных дел Титулеску, Тухачевский заявил: «Напрасно, господин министр, вы связываете свою карьеру и судьбу своей страны с судьбами таких конченых государств, как Великобритания и Франция. Мы должны ориентироваться на новую Германию. Германии, по крайней мере, в течение некоторого времени будет принадлежать гегемония на европейском континенте. Я уверен, что Гитлер означает для нас всех спасение».

Присутствовавшая на этом обеде французская журналистка Женевьева Табуи позже вспоминала в своей книге «Меня называют Кассандрой»: «В последний раз я видела Тухачевского на следующий день после похорон короля Георга V. На обеде в советском посольстве русский маршал много разговаривал с Политисом, Титулеску, Эррио и Бонкуром.

Он только что побывал в Германии и рассыпался в похвалах нацистам. Сидя справа от меня, и говоря о воздушном пакте между великими державами и Гитлером, он не переставал повторять: «Они уже непобедимы, мадам Табуи».

Почему он говорил с такой уверенностью? Не потому ли, что ему вскружил голову сердечный прием, оказанный ему немецкими дипломатами, которым нетрудно было договориться с этим представителем старой русской школы?

Так или иначе, в этот вечер не я одна была встревожена его откровенным энтузиазмом. Один из гостей, крупный дипломат, проворчал мне на ухо, когда мы покидали посольство: «Надеюсь, что не все русские думают так».

Нет, Тухачевскому «вскружил голову» не только сердечный прием немцев. Его голову пьянили те блестящие перспективы, которые рисовались ему после бесед с германскими генералами и, видимо, выпитое на банкете вино. Симптоматично, что все известные и шокирующие своим смыслом его заявления прозвучали во время застолий. Складывается впечатление, что «полководец» подтверждал известную пословицу о причине, по которой ум порой не сдерживает язык...

Но он не ограничился пьяной болтовней. Вернувшись из этой поездки, на проведенных под его руководством весной 1936 года стратегических играх в Генштабе Тухачевский со своими сообщниками обсудил «план поражения» СССР в случае войны с Германией.

Пока это был только «план». Реальные опасности подстерегали Сталина с другой стороны. 1 мая 1936 года была сорвана попытка покушения на вождя во время парада на Красной площади, но Тухачевский к этой акции не имел отношения. В этот период, в эйфорическом состоянии подпития, он решился лишь на очередной застольный демарш. 2 мая, когда военные и правительство собрались за столом на праздничном обеде у Ворошилова, Тухачевский допустил злословие в адрес наркома обороны.

Позже, на заседании Военного совета 1 июня 1937 года, Ворошилов рассказывал: «В прошлом году, в мае, у меня на квартире Тухачевский бросил мне и Буденному обвинение в присутствии т.т. Сталина, Молотова и многих других, в том, что я якобы группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику и т. д.». Сталин не отмахнулся от этой интриги. Чтобы во всем разобраться, он предложил провести заседание Политбюро. Оно состоялось на следующий день, но ничего не решило – Тухачевский «отказался от своих обвинений». Маршал оказался слабонервным.

Говоря о событиях 37-го года, следует подчеркнуть, что они возникли не спонтанно. Их нельзя рассматривать в отрыве от предшествовавших действий органов государственной безопасности. Напомним и еще раз проследим эту последовательную зависимость, постепенно складывающуюся в конкретную цепь событий и фактов.

Происшедшие в начале 1936 года аресты группы террористов, руководимых бывшим комиссаром Дрейцером, неожиданно вскрыли существование в стране развитого троцкистского подполья. Именно в это период оказавшийся под следствием ответственный работник Наркомвнешторга Э.С. Гольцман дал показания о создании в 1932 году объединенного антисталинского блока старых и новых оппозиционеров, связанного с Троцким.

После непосредственного и прямого вмешательства в процесс допросов и следствия Ежова Ягода был вынужден произвести соответствующие аресты. Вскрывшиеся в связи с ними новые факты заставили вернуться к передоследованию дел ранее осужденных оппозиционеров.

В середине июля 1936 года Зиновьев и Каменев были переведены из политизоляторов в московскую тюрьму. Вскоре, 26 июля, в числе арестованных оказался 1-й замнаркома лесной промышленности Г.Я. Сокольников (Гирш Янкелевич Бриллиант), бывший заместитель наркома иностранных дел СССР. На следствии Григорий Яковлевич сразу признался, что он является членом «параллельного троцкистского центра».

Но более важные признания прозвучали на первом процессе «троцкистско-зиновьевского блока», проходившем 19-24 августа 1936 года. Представшие на нем обвиняемые в своих показаниях назвали ряд заговорщиков из числа остававшихся на свободе и занимавших высокие посты в государственных структурах.

Прокуратура дала добро... И 17 августа были арестованы начальник Главного управления шоссейных дорог НКВД Л.П. Серебряков, 12 сентября 1-й заместитель наркома тяжелой промышленности Ю.Л. Пятаков, 16-го числа – активный сторонник Троцкого Карл Радек (Собельсон). 5 октября лишился свободы бывший советник полпредства в Австрии и Польше, председатель Госплана Украины Ю.М. Коцюбинский.

Это были значимые фигуры в колоде Троцкого, но особого внимания в цепи этих взаимно обуславливающих друг друга арестов заслуживают два. Летом 1936 года был арестован заместитель командующего Ленинградским военным округом троцкист украинец Виталий Примаков и бывший военный атташе в Великобритании, троцкист латыш Витовт Путна.

Еще в период дискуссии 1923 года многие командиры голосовали за платформу Троцкого по милитаризации профсоюзов, и это было естественно. Сразу после Гражданской войны ряды Красной Армии сократились до 500 тыс. человек, и многие командиры теряли свои посты. Правда, к 1936 году их численность возросла до 1,5 тыс. человек, но еще к 1934 году почти половина начальствующего состава в звании комкора (примерно генерал-лейтенанта) не только не сохранили свои должности, но и утратили их.

И не идейные соображения, а просто чисто человеческие мотивы: устройство личной жизни и дальнейшей карьеры, заставляли армейских профессионалов бороться за место под солнцем. И подобно «кукушатам» выдавливать из обживаемого гнезда тех, кто мешал их собственному благополучию.

На февральско-мартовском, 1937 года, пленуме Ворошилов говорил: «Мы без шума – это и не нужно было – выбросили большое количество негодных людей, в том числе и троцкистско-зиновьевского охвостья, и всякого подозрительного, недоброкачественного элемента... За время с 1924 года... За 12 лет уволено из армии около 47 тысяч человек начсостава. (За это же время призвана в армию из запаса 21 тысяча человек.) Только за последние три года – 1934-1936 включительно – уволено из армии по разным причинам, преимущественно негодных... около 22 тысяч человек, из них 5 тысяч человек как явные оппозиционеры».

Это был естественный процесс, неизбежный для любой функциональной системы. Нарком правомерно указывал: «Пусть вас не пугает такая цифра, потому что тут были не только враги, тут были и просто барахло, и часть хороших людей, подлежащих сокращению». Под чисткой Ворошилов подразумевает все увольнения из армии – за выслугу лет, по состоянию здоровья, за профнепригодность, моральное разложение, пьянство и другие мотивы.

Войскам нужны были новые грамотные военные, имевшие достаточную теоретическую и профессиональную подготовку. Ворошилов констатировал, что такая задача решается: «Готовим мы наши кадры усиленно и в большом количестве. Армия имеет 12 академий и 1 ветеринарный институт с 11 тысячами слушателей, 75 военных школ, в которых обучается 65 тысяч курсантов и слушателей. За 12 лет школы дали 134 700 человек командиров и разных начальников... Академии за тот же период дали 13 тысяч командиров, инженеров и других специалистов».

Ворошилов не скрывал, что продолжали службу и бывшие оппозиционеры. «Из числа бывших троцкистов и зиновьевцев, – говорил он, – и исключенных в разное время из партии оставлено в армии 155 человек. Кроме того, в армии находятся на различных должностях 545 человек бывших участников антипартийных группировок, получивших новые партбилеты.

Всего, таким образом, в армии имеется без партбилетов и с партбилетами бывших троцкистов и зиновьевцев и правых 700 человек». Однако нарком обороны не призывал на пленуме громить скрытых врагов. И то, что над военными сгустились тучи, не зависело от Ворошилова. Официально информация о военном заговоре впервые была озвучена летом 1936 года на «Процессе 16», на котором судили Зиновьева, Каменева и их подельников.

В показаниях одного из обвиняемых по делу «троцкистско-зиновьевского блока» говорилось, что Троцкий в 1936 году в письме Дрейцеру дал указания организовать нелегальные ячейки в Красной Армии. В качестве участников организации назвали Примакова и Путну. Тогда же всплыли имена комдива Шмидта и майора Кузьмичева, служивших в Киевском военном округе в подчинении Якира. Эти командиры были названы в числе военных, готовивших теракт против Ворошилова.

Арест Примакова, только недавно назначенного заместителем командующего Ленинградским военным округом, состоялся еще накануне суда – 14 августа 1936 года. 20 августа, уже по ходу процесса зиновьевцев, был арестован военный атташе в Лондоне Путна. Спустя десять дней, 31 августа, Путна дал первые показания, подтвердив участие как свое, так и Примакова в военно-троцкистской организации. Однако ни тот, ни другой пока не спешили с полным признанием.

Повторим слова Ягоды на допросе: «Причины запирательства Примакова были для меня совершенно ясны, Примаков знал, что в НКВД есть «свои люди », и он предполагал, что его как-нибудь выручат». Итак, троцкисты надеялись на помощь и поэтому не давали признательные показания. Они заговорят лишь в мае 37-го года, но уже на «Процессе 16» впервые была названа фамилия Тухачевского.

Опасный оборот события принимали и для других лиц, причастных к военным заговорщикам; и 25 августа покончил жизнь самоубийством бывший главнокомандующий периода Гражданской войны командарм 1-го ранга С.С. Каменев. Позже он будет признан причастным к заговору Тухачевского. В этот же солнечный день секретарь МГК ВКП(б) Никита Хрущев организовал в Москве очередной огромный митинг, на котором провозглашались требования «вынести расстрельные приговоры всем обвиняемым». Он не ограничился яростными призывами и развернул активное преследование подозреваемых в троцкизме.

Хрущев был не единственным, кто кипел желанием отличиться на ниве борьбы с врагами народа. Как в столице, так и на местах, стремясь упрочить личное положение, партийные секретари разворачивали действия, устраняя неугодных и конкурентов. Эти акции преподносились общественности как борьба с врагами, но такая тенденция, принимавшая массовый характер, вызвала неодобрение и тревогу Сталина.

Он отреагировал сразу. Резко и недвусмысленно. Уже 30 августа в партийные организации ушла директива ЦК: «В связи с тем, что за последнее время в ряде партийных организ

аций имели место факты снятия с работы и исключения из партии без ведома и согласия ЦК ВКП(б) назначенных решением ЦК ответственных работников и в особенности директоров предприятий, ЦК разъясняет, что такие действия местных партийных организаций являются неправильными.

ЦК обязывает обкомы, крайкомы и ЦК нацкомпартий прекратить подобную практику и во всех случаях, когда местные партийные организации располагают материалами, ставящими под сомнение возможность оставления в партии назначенного решением ЦК работника, передавать эти материалы на рассмотрение ЦК ВКП(б)».

Итак, Сталин снова, уже в который раз (!) останавливал политических ястребов. В отличие от бытовавшей в историографии точки зрения, руководство страны не разворачивало репрессии. И хотя на состоявшемся спустя полгода февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года Ворошилов впервые официально признал существование в армии «вражеской организации», но и на нем не было призыва к «охоте на ведьм».

Конечно, нарком не мог не прокомментировать арест НКВД в армии «сравнительно небольшой группы» военных: «Что представляют собой эти изменники и предатели персонально, кто они такие? Это, во-первых, комкоры Примаков и Путна, оба виднейшие представители старых троцкистских кадров. Это, во-вторых, комкор Туровский... Далее идут комдивы Шмидт и Саблин, комбриг Зюк, полковник Карпель и майор Кузьмичев.

Следовательно, к настоящему времени в армии арестовано 6 человек комсостава в «генеральских» чинах: Примаков, Путна, Туровский, Шмидт, Саблин, Зюк и, кроме того, полковник Карпель и майор Кузьмичев. Помимо этой группы командиров арестовано несколько человек инженеров, преподавателей и других лиц начальствующего состава «рангом и калибром» пониже».

Однако обратим внимание на то, о чем Ворошилов умолчал. Большинство арестованных террористов, занимавших «высокие командные посты», принадлежали к одной национальности. Напомним, что Семен Абрамович Туровский был заместителем командующего Харьковским военным округом, Дмитрий Аркадьевич Шмидт – командир 8-й механизированной бригады, Юрий Владимирович Саблин – комендант Летичевского укрепрайона, Исай Львович Карпель – начальник штаба 66-й стрелковой дивизии, Михаил Осипович Зюк – командир 25-й дивизии.

Нарком привел фрагмент допроса начальника штаба 18-й авиабригады майора Бориса Кузьмичева. «Вопрос следователя: «Что вами было практически сделано для подготовки террористического акта над Ворошиловым в осуществлении полученного задания от Дрейцера в феврале 1935 года?»

...Кузьмичев, добровольно взявший на себя выполнение теракта, отвечает на вопрос следователя: «На маневрах в поле с Ворошиловым мне встретиться не удалось, так как наша часть стояла в районе Белой Церкви, а маневры проходили за Киевом в направлении города Коростень. Поэтому совершение теракта прошлось отложить до разбора маневров, где предполагалось присутствие Ворошилова».

– Где проходил разбор маневров?

– В Киевском театре оперы и балета, – отвечает Кузьмичев.

– Каким образом вы попали в театр? – спрашивает следователь.

Кузьмичев отвечает: «Прилетев в Киев на самолете, я узнал о том, что билетов для нашей части нет. Комендант театра предложил занять свободные места сзади. Так как я намерен был совершить террористический акт над Ворошиловым во время разбора, я принял меры к подысканию места поближе к сцене, где на трибуне после Якира выступал Ворошилов. Встретив Туровского, я попросил дать мне билет. Через несколько минут Туровский дал мне билет в ложу».

Дальше его спрашивают: «На каком расстоянии вы находились от трибуны?» Кузьмичев отвечает: «Метрах в 15, не больше». И вслед за этим он рассказывает, из какого револьвера должен был стрелять, почему он не стрелял – потому что якобы ему помешали, потому что все присутствующие в ложе его знали и что впереди две ложи были заняты военными атташе и иностранными гостями...

Косиор: Она несколько сзади, эта ложа.

Ворошилов: Да, она сзади, и эти ложи с иностранными гостями несколько заслоняли ложу, в которой разместился этот стрелок...»

Это извечное российское «преклонение» перед иностранцами, из-за которого сорвалось даже покушение на наркома обороны, могло бы выглядеть комично, но только не для самого Ворошилова. Приятно ли ощущать, что на тебя организовывалась «охота »?

Поэтому понятен его нелестный эпитет в адрес незадачливого террориста: «Через месяц этот наглец, будучи уличен фактами, сознался во всех своих подлых делах...» По этой же причине нарком не может испытывать симпатий и к другим арестованным «товарищам по оружию».

Ворошилов продолжал: «Именно Примаков – этот воспитатель и вдохновитель Кузьмичевых (Кузьмичев был секретарем Примакова. – К. Р.) – является, бесспорно, доверенным агентом Троцкого, его главным уполномоченным по работе в армии. Об этом говорят показания почти всех основных бандитов троцкистов и зиновьевцев. Об этом говорят и Радек, и Сокольников, Пятаков, Смирнов и Дрейцер.

Все они довольно подробно рассказали следственным органам о роли и действиях Примакова. И тем не менее этот субъект запирается и до сих пор не признался в своих подлых преступлениях.

...Какие цели и задачи ставила перед собой эта японо-немецкая, троцкистско-шпионская банда в отношении Красной Армии?

Как военные люди, они ставили и стратегические, и тактические задачи. Стратегия их заключалась в том, чтобы, формируя троцкистские ячейки, вербуя отдельных лиц, консолидируя силы бывших троцкистов и всякие оппозиционные и недовольные элементы в армии, создавать свои кадры, сидеть до времени смирно и быть готовыми в случае войны действовать так, чтобы Красная Армия потерпела поражение, чтобы можно было повернуть оружие против своего правительства.

Тактические цели – это коренная подготовка и проведение террористических актов против вождей партии и членов правительства».

Нарком не изобретает интриги заговора. В своем выступлении он лишь пересказывает признания обвиняемых на прошедшем процессе и материалы следствия: «Пятаков... в своих показаниях по поводу планов Троцкого в отношении Красной Армии заявляет следующее: «Особенно важно, — подчеркивал Троцкий, – иметь связи в Красной Армии. Военное столкновение с капиталистическими государствами неизбежно. Яне сомневаюсь, что исход такого столкновения будет не благоприятен для сталинского руководства. Мы должны быть готовы в этот момент взять власть в свои руки».

И далее Пятаков показывает: «Что касается войны, то и об этом Троцкий сообщил весьма отчетливо. Война, с его точки зрения, неизбежна в ближайшее время. В этой войне неминуемо поражение «сталинского государства». Он, Троцкий, считает совершенно необходимым занять в этой войне отчетливо пораженческую позицию. Поражение в войне не означает крушение сталинского режима, и именно поэтому Троцкий настаивал на создании ячеек в армии, на расширении связей среди командного состава. Он исходил из того, что поражение в войне создаст благоприятную обстановку в армии для возвращения его, Троцкого, к власти. Он считал, что приход к власти блока, безусловно, может быть ускорен военным поражением».

В этом плане Троцкого не было ничего необычного. Повторим, что он мыслил теми же категориями, какими мыслили большевики в 1917 году, но его тактика включает еще и эсеровщину. «А вот, – продолжает Ворошилов, – как о том говорит расстрелянный террорист Пикель, бывший в свое время секретарем Зиновьева. (Оппозиционер, литературный критик, еврей Пикель Ричард Витальевич. – К. Р.)

«На допросе от 4 июля 1936 года вы показали о существовании военной организации, в которой принимали участие связанные с Дрейцером Путна и Шмидт. В чем должна была заключаться их работа», – спрашивает Пикеля следователь.

Пикель отвечает: «Все мероприятия троцкистско-зиновьевского центра сводились к организации крупного противогосударственного заговора. На военную организацию возлагалась задача путем глубокой нелегальной работы в армии подготовить к моменту успешного осуществления планов Зиновьева и Каменева немедленный переход части руководящего командного состава на сторону Троцкого, Зиновьева, Каменева и требование командного состава армии отстранить Ворошилова от руководства Красной Армией. Это предлагалось в том случае, если Дмитрию Шмидту до убийства Сталина не удастся убить Ворошилова».

Вот как эти господа намечали развертывание своей предательской работы в армии. Если не удастся троцкистам и зиновьевцам прийти к власти путем устранения руководства партии и Советского государства террором, то необходимо выжидать и готовиться к войне. А уже во время войны действовать в соответствии с их «стратегическими » планами.

В своих показаниях Д. Шмидт... говорит примерно то же, что и Пикель: «Развивая передо мною задачи организации военных троцкистских ячеек в армии, Дрейцер информировал меня о наличии двух вариантов захвата власти:

1) предполагалось, что после совершения нескольких основных террористических актов над руководством партии и правительства удастся вызвать замешательство оставшегося руководства, благодаря чему троцкисты и зиновьевцы придут к власти;

2) в случае неудачи предполагалось, что троцкистско- зиновьевская организация прибегнет к помощи военной силы, организованной троцкистскими ячейками в армии. Исходя из этих установок, Дрейцер в разговоре со мной настаивал на необходимости создания троцкистских ячеек в армии».

Из изложенного наркомом обороны видно, что в армии готовилась не только ударная группа на случай государственного переворота, но и милитаризированная ветвь «пятой колонны» на случай войны. Забвение долга, личные карьеристские цели и слепое следование призывам Троцкого зашли так далеко, что люди, обязанностью которых являлась защита государства, встали на путь измены.

Остановившись далее на фигуре Путны, в момент ареста являвшемся военным атташе в Англии, Ворошилов докладывал участникам пленума: «Еще в 1931 году, будучи в Берлине военным атташе, Путна, связавшись через Смирнова с Седовым (сыном Троцкого. – К. Р.), намечал план троцкистской работы в Красной Армии. Вот что он показывает на вопрос следователя о содержании разговора, имевшего место между ними и Седовым.

«Разговор велся тогда по двум направлениям, – говорит Путна, – во-первых, вокруг уже известной мне от Смирнова директивы о терроре и, во-вторых, о настроениях в Красной Армии и перспективах укрепления троцкистского влияния в частях РККА.

Седов подробно меня расспрашивал, кто из троцкистов остался среди комсостава армии, и выразил уверенность, что армия и ее командиры Троцкого помнят... Седов, узнав от меня о моем предстоящем отъезде в СССР, сообщил мне как директиву, что Троцкий считает необходимым снова собрать в организацию всех военных работников-троцкистов. Седов мне назвал Мрачковского, который эту задачу сможет решить, поскольку в 1927 году был руководителем военной группы троцкистов и связи с участниками этой группы сохранил.

...Общая и основная задача нашей военной троцкистской организации заключалась в борьбе с руководством ВКП(б) и Красной Армии, направленной в итоге к смене этого руководства. Я имею в виду Сталина и Ворошилова в первую очередь (курсив мой. – К. Р.). Я уже показал выше, что Седов в Берлине излагал мне точку зрения Троцкого, по которой необходимо было иметь сильную военную организацию троцкистов для того, чтобы в нужный момент, если это потребуется конкретной обстановкой, она смогла бы сыграть решающую роль в борьбе за приход троцкистов к власти».

Очевидно, что, разворачивая антисоветскую деятельность и «исходя из установки на поражение», Троцкий не мог оставить армию вне своего внимания. Еще до процесса, в показаниях на допросах 4—5 декабря 1936 года К. Радек говорил: «Я уже показывал ранее, что Дрейцер, руководивший троцкистской деятельностью ряда групп первого центра, привлек также к террористической деятельности троцкистов, остававшихся на командных должностях в Красной Армии. Связь с участниками организации в Красной Армии поддерживал также и параллельный центр, в частности я – Радек был связан с Путной и Шмидтом».

Конечно, «пятая колонна», планируемая для создания в Советском Союзе, не была изобретением одного Троцкого. Такие коллаборационистские образования широко появились в результате гражданской войны в Испании, а затем, с началом Второй мировой войны, практически во всех странах Европы.

И все-таки, выступая на февральско-мартовском пленуме, нарком даже не мог представить опасности и размеров зреющего в его ведомстве заговора. Не догадывался об этом и Сталин. Полностью ситуация прояснилась только через три с небольшим месяца, после ареста Тухачевского и других заговорщиков.

Но подведем предварительную черту. Выдворенный из Советского Союза, озлобленный и не способный успокоиться, уже с начала тридцатых годов Лейба Бронштейн (Троцкий) начал затяжную перманентную борьбу против Сталина. Троцкий никогда не был советским патриотом, тем более русским, и даже не в силу своего национального происхождения.

Практически всю сознательную жизнь он провел за границей, и с Россией его не связывало ничего. Ничего не связывало Троцкого ни с ее руководителями, ни с ее людьми, ни с самой землей, на которой строили свою жизнь народы, заселившие территорию шестой части суши. Наоборот, всю свою жизнь Лейба Бронштейн страстно боролся с теми силами, которые представляли государственный образ России как единой страны. Сама Россия представлялась ему лишь территорией, унавоженной трупами и кровью жертв социальных распрей, с которой он, Троцкий, проторит себе путь к мировой славе.

Однако на пути его амбициозных замыслов встал Сталин с его планом построения социализма в отдельной стране. Это мешало Троцкому в осуществлении заветного, и он начал борьбу против Сталина. Со Сталиным у Троцкого всегда было расхождение во взглядах, но теперь к его одержимости маньяка примешалась личная неприязнь. Выдворенный из России, Троцкий уже не мог остановиться. Политический шарлатан, азартный игрок и прожженный авантюрист, он был готов на все, лишь бы уничтожить Сталина.

В своей борьбе против вождя Лейба Бронштейн прежде всего опирался на фигуры, так же, как и он, являвшиеся в России чужаками, людьми пришлыми, не имевшими корней среди национальностей, населявших страну. В их числе преимущественно были евреи, литовцы, латыши, эстонцы, поляки, то есть люди, принадлежавшие к национальностям, не испытывающим любви к России и традиционно тяготевшие к Западу.

Но была и еще одна черта, объединявшая противников Сталина, перевешивающая чашу весов в их умонастроениях в пользу Троцкого. Даже занимая высокие посты, они не имели шансов выдвинуться в первые ряды, наоборот, им угрожала вероятность потерять приобретенное. Многие из них теряли его, были разжалованы, и, как говорил Карл Радек, – «никто не может быть опаснее офицера, с которого сорвали погоны».

Первоначально, ведомые замыслами Троцкого, его сторонники рассчитывали устранить Сталина и его окружение путем террора, «дворцового переворота», попытками скомпрометировать его политику вредительством и скрытым саботажем. Однако линия на демократизацию атмосферы в стране, нашедшая выражение в новой Конституции, подъем экономики и всенародная поддержка сталинского курса не оставляла противникам Сталина шансов на захват власти своими силами.

Теперь для Троцкого и его приверженцев не оставалось ничего иного, как рассчитывать на чужую силу. Возможность сокрушения «государства Сталина» они увидели в Гитлере. И тогда Троцкий поставил на повестку дня задачу пораженчества в надвигавшейся войне. Тухачевский и втянутые им в военный заговор люди без содрогания и сомнения восприняли программу пораженчества Троцкого.

Но, как и остальные антисталинские группировки, военные тоже начинали с плана «дворцового переворота». Бывший работник ОГПУ-НКВД Александр Орлов (он же Лейба Лазаревич Фельдбин) в июле 1938 года бежал из СССР в США. В изданной там книге, ссылаясь на свою встречу 15-16 февраля 1937 года со своим двоюродным братом Зиновием Кацнельсоном – заместителем руководителя НКВД Украины Балицкого и другом Якира, – Орлов так описывает замыслы заговорщиков.

Тухачевский намеревался убедить «наркома обороны Ворошилова... просить Сталина собрать высшую конференцию по военным проблемам, касающимся Украины, Московского военного округа и некоторых других регионов, командующие которых были посвящены в планы заговора. Тухачевский и другие заговорщики должны были явиться со своими доверенными помощниками. В определенный час по сигналу два отборных полка Красной Армии перекрывают главные улицы, ведущие к Кремлю... В тот же самый момент заговорщики объявляют Сталину, что он арестован. Тухачевский был убежден, что переворот мог быть произведен в Кремле без беспорядков».

Правда, у заговорщиков возникли некоторые разногласия. Тухачевский требовал, чтобы после захвата власти Сталина немедленно застрелить, а Косиор, Балицкий и Кацнельсон считали, что «Сталина надо было представить на суд пленуму ЦК, где предъявить ему обвинения».

Кацнельсон говорил Орлову: «Тухачевский – уважаемый руководитель армии. В его руках Московский гарнизон. Он и его генералы имеют пропуска в Кремль. Тухачевский регулярно докладывает Сталину, он вне подозрений. Он устроит конференцию, поднимет по тревоге два полка – и баста».

Итак, планы заговора были обсуждены, зарубежная поддержка оговорена, и все-таки заговорщикам не удалось сохранить свои намерения в абсолютной тайне. Причиной стала хлестаковская болтливость самого «маршала», и она не осталась незамеченной.

В период «командировки» 36-го года Тухачевский побывал не только в Берлине. В белоэмигрантских кругах Парижа заговорили о его связях с германским вермахтом после посещения им столицы Франции. Глава Чехословакии Бенеш при встрече с советским полпредом Александровским 7 июля 1937 года рассказал, что во Франции о сближении Тухачевского с вермахтом поняли из бесед, которые он вел в Париже, где останавливался в начале 1936 года во время поездки на похороны Георга V.

«Бенеш, – сообщал Александровский в Москву, – под большим секретом заявил мне следующее: во время пребывания Тухачевского во Франции в прошлом году Тухачевский вел разговоры совершенно частного характера со своими личными друзьями французами. Эти разговоры точно известны французскому правительству, а от последнего и Бенешу. В этих разговорах Тухачевский весьма серьезно развивал тему возможности советско-германского сотрудничества и при Гитлере... Бенеш утверждает, что эти разговоры несколько обеспокоили Францию». Похоже, что именно из этого сообщения Александровского и выросли ослиные уши мифа о «красной папке», которую якобы немцы передали через Бенеша Сталину.

О процессах, происходивших в Красной Армии, писал из Берлина и корреспондент «Правды» А. Климов, – один из лучших советских разведчиков, работавший под «крышей» журналиста. В его письме от 16 января 1937 года, переданном через редактора «Правды» Мехлиса, говорилось: «Мне стало известно, что среди высших офицерских кругов здесь довольно упорно говорят о связях и работе германских фашистов в верхушке командного состава Красной Армии в Москве.

Этим делом по личному поручению Гитлера занимается будто бы Розенберг. Речь идет о кружках в Кр. Ар., объединяющих антисемитски и религиозно настроенных людей. В этой связи называлось даже имя Тухачевского. Источник, на который сослался мой информатор, полковник воздушного министерства Лидендер. Он монархически настроенный человек, не симпатизирует нац.-соц., был близок к Секту...»

Сообщения о готовящемся перевороте в СССР поступили и непосредственно из самой Франции. 17 марта 1937 года советский полпред в Париже Потемкин сообщил: «Даладье, пригласивший меня к себе, сообщил следующее: 1) Из якобы серьезного французского источника он недавно узнал о расчетах германских кругов подготовить государственный переворот при содействии враждебных нынешнему советскому строю элементов из командного состава Красной Армии. После смены режима в СССР Германия заключит с Россией военный союз против Франции...

Даладье добавил, что те же сведения о замыслах Германии получены военным министерством из русских эмигрантских кругов, в которых имеется по данному вопросу две позиции. Непримиримые белогвардейцы готовы поддержать германский план, оборонцы же резко высказываются против...».

Но и это не все. Уже в начале 1937 года наркому обороны Ворошилову из НКВД было направлено сообщение: «3-м отделом ГУГБ сфотографирован документ на японском языке, идущий транзитом из Польши в Японию диппочтой и исходящий от японского военного атташе в Польше Савада Сигеру, в адрес лично начальника Главного управления генерального штаба Японии Накадзима Тецудзо. Письмо написано почерком помощника военного атташе в Польше Арно. Текст документа следующий:

«Об установлении связи с видным советским деятелем. 12 апреля 1937 года. Военный атташе в Польше Савада Сигеру. По вопросу, указанному в заголовке, удалось установить связь с тайным посланцем маршала Красной Армии Тухачевского. Суть беседы заключается в том, чтобы обсудить (2 иероглифа и один знак непонятны) относительно известного Вам тайного посланца от Красной Армии № 304». (Кстати, перевод этого документа был сделан бывшим работником ИНО НКВД Р.Н. Кимом, передавшим в свое время «дела в Токио» Рихарду Зорге.)

Итак, информация о заговоре военных поступала из разных источников. Эта и другая информация, поступавшие из-за границы в НКВД, не могли не навести на размышления. Однако заговорщики и сами понимали, что опасность разоблачения не исключена. Тухачевский писал в признаниях: «Завербованных было много. Однако несмотря на внушения о необходимости соблюдения строжайшей конспирации таковая постоянно нарушалась. От одних участников заговора узнавали данные, которые должны были знать только другие, и т. п. Все создавало угрозу провала».

Глава 10.

Крах

Сегодня, 25 мая, заявляю, что признаю наличие военно-троцкистского заговора и то, что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора...

Тухачевский

Открытые политические процессы вскрыли только один срез закулисной борьбы, происходившей в обществе на верхних этажах власти. Мотивы, которые двигали участниками заговоров, образно сформулировал один из лидеров и идеологов троцкистской оппозиции председатель Советского общества Красного Креста Х.Г. Раковский, арестованный 27 января 1937 года. Приговоренный к 20 годам тюремного заключения на процессе в марте 1938 года, он заявил в последнем слове: «Наше несчастье в том, что мы занимали ответственные посты, власть вскружила нам голову. Эта страсть, это честолюбие к власти нас ослепило. Все складывалось как бы само собой».

И хотя Сталин не стремился раздувать жар репрессий, но в преддверии приближающейся войны стране требовалось очищение не только от участников оппозиции – «пятой колоны». Необходимость очищения назрела и в партии. Замене подлежали обюрократившиеся партийные кадры республик, областей, городов. Там правили бал люди недостаточно грамотные, но вообразившие себя хозяевами своих вотчин и проявлявшие вседозволенность. Чистки требовал и ведомственный аппарат наркоматов.

Таким образом, то, что вместо курса, взятого на полную демократизацию управления государством и партией, Сталин вынужден был провести своеобразную кадровую «революцию сверху», стало закономерной необходимостью времени. Она объективно отражала назревшую потребность «перетряски» застоявшегося правящего слоя страны и выдвижения новых, молодых, энергичных сил. Этот процесс не мог совершиться безболезненно. Последовавшие дальше события развивались как природная сила, а силы природы не беспокоятся о том, какие разрушения и катаклизмы они оставляют в результате своего действия. Примечательно, что предвоенная чистка – обновление системы, управлявшей страной, – началось с работников самого репрессивного аппарата.

Еще в период пленума, 3 марта 1937 года, был арестован бывший начальник Главного управления Государственной безопасности НКВД СССР Г.А. Молчанов. Ставленник Ягоды, назначенный по предложению «правых» на пост начальника Секретно-политического отдела, он осуществлял репрессии против меньшевиков, эсеров, священнослужителей и оппозиционеров. Он готовил «первый московский процесс» и, как выяснилось позже, вполне умышленно сосредоточил ход расследования на второстепенных деталях и второстепенных лицах. Тогда следствие не вскрыло связей Зиновьева и Каменева с Троцким.

С приходом в НКВД Ежова Молчанов возглавил в конце ноября 1936 года Наркомат внутренних дел Белоруссии и одновременно Особый отдел Белорусского военного округа, командующим которого был Уборевич. Высказанные на февральско-мартовском пленуме в докладе Ежова и в выступлениях членов ЦК обвинения в адрес Молчанова не могли не получить логического завершения.

Обвинения в адрес одного из старейших работников органов безопасности были связаны с признаниями Авеля Енукидзе. Избежавший в марте 1935 года окончательного разоблачения, бывший секретарь ЦИК был арестован в Харькове 11 февраля 1937 года, где он находился на должности начальника областного отдела УШОСДОР НКВД Украины. Уже на первом допросе, состоявшемся в день ареста, Енукидзе признал свою роль в организации заговора против Сталина. Теперь следствие было вынуждено вернуться к незавершенному делу «Клубок», но показания Енукидзе и Молчанова потянули за собой и другие нити.

Заместителя начальника оперативного отдела НКВД З.И. Воловича, следовавшего в личном вагоне поезда из Москвы в Сочи, арестовали 22 марта. Бывший комендант Кремля Рудольф Петерсон, заместитель командующего войсками Киевского военного округа по тылу, арестован 27 апреля.

Таким образом, распутывание «Клубка», неожиданно оборвавшееся на первой стадии расследования в 1935 году и завершившееся лишь тупиковой ветвью «Кремлевского дела», перешло в новую стадию. Комментируя эти события, Ю.Н. Жуков делает вывод: «В день ареста Енукидзе 11 февраля в Харькове и Петерсон 27 апреля в Киеве дали разным следователям идентичные до деталей признательные показания, рассказывая том, что готовили переворот и арест или убийство в Кремле Сталина, Молотова, Кагановича, Ворошилова и Орджоникидзе».

Ю. Жуков пишет: «Трудно себе представить их предварительный сговор об идентичности показаний только ради того, чтобы обеспечить себе смертный приговор. Еще труднее представить и иное. То, что по крайней мере два, да еще работавших не в столице следователя, получив некие инструкции, добивались необходимых показаний Енукидзе и Петерсона.

Ведь то, о чем поведали бывший секретарь ЦИК СССР и комендант Кремля – четыре варианта ареста членов узкого руководства, все детали такой акции вплоть до указания расположения комнат и кабинетов, существующей там охраны, наилучшего варианта осуществления дворцового переворота – никак не могло быть доверено следователям».

Еще накануне ареста Петерсона произошли другие многозначительные события. Хотя уже 18 марта, выступая перед работниками аппарата НКВД, Ежов объявил бывшего начальника ведомства Ягоду преступником, но арестовали его лишь 28 марта. На следующий день на основании ордера, подписанного Ежовым, был арестован бывший секретарь коллегии наркомата и управляющий делами ОГПУ и НКВД П.П. Буланов. Обыском и арестом Ягоды руководил заместитель Ежова, являвшийся в свое время и заместителем самого Ягоды, – М.И. Фриновский. Была взята под стражу и жена наркома Ида Авербах, работавшая помощником прокурора СССР.

Примечательно, что в тот же день в Горьком застрелился начальник местного УНКВД Матвей Погребинский. Сообщение об аресте Ягоды он получил во время проведения оперативного совещания; прервав его, Погребинский вышел в туалет и там спустил курок.

В секретном циркуляре от 31 марта, адресованном всем членам ЦК, сообщалось: «Ввиду обнаружения антигосударственной деятельности и уголовных преступлений наркома связи Ягода, совершенных в бытность его наркомом внутренних дел... Политбюро ЦК ВКП(б) считает необходимым исключение его из партии и ЦК и немедленный арест. Политбюро ЦК ВКП(б) доводит до сведения ЦК ВКП(б), что ввиду опасности оставления Ягода на воле хотя бы на один день оно оказалось вынужденным дать распоряжения о немедленном аресте Ягода. Политбюро ЦК ВКП просит членов ЦК ВКП санкционировать исключение Ягода из партии и ЦК и его арест. По поручению Политбюро ЦК ВКП Сталин».

Первый допрос Ягоды состоялся 2 апреля. Но вопросы, задаваемые ему, касались лишь отношений с директором кооператива НКВД Лурье, который, используя служебные загранкомандировки, вывозил из страны и продавал бриллианты. В процессе следствия Лурье сознался, что являлся «шпионом иностранной разведки» и показал, что Ягода знал об этом.

Волна, обрушившаяся на работников НКВД, нарастала. И в течение апреля под своды лубянского подвала стали собираться ягодинские кадры. Теперь уже в иной роли. Еще 29 марта арестовали начальника УШОСДОР Украины, бывшего начальника административно-хозяйственного управления НКВД Иосифа Марковича Островского. 1 апреля взяли бывшего начальника Особого отдела, а в момент ареста начальника управления НКВД по Восточно-Сибирскому краю – Марка Исаевича Гая (Штоклянда).

Начальника Школы им. ВЦИК Н.Г. Егорова арестовали 3 апреля. Напомним, что именно ему во время «дворцового переворота» правыми предназначалось: силами курсантов вверенной школы имени ВЦИК отрезать Кремль от внешнего мира и, в случае необходимости, организовать оборону извне. Бывший 1-й заместитель Ягоды в НКВД, Г.Е. Прокофьев, еще в сентябре переведенный в наркомат связи, был арестован 11 апреля 1937 года.

А 14 апреля отстранили от должности начальника Отдела охраны правительства комиссара ГБ 2-го ранга (т. е. генерал-полковника) К.В. Паукера. Он возглавлял Оперативный отдел ВЧК-ОГПУ, ведавший охраной руководителей партии и правительства, а также арестами, обысками и наружным наблюдением, еще с мая 1924 года. После падения Ягоды Паукер сохранил свое положение и в ноябре 1936 года был назначен начальником Отдела охраны. Под арест его взяли 17 апреля.

Позже на процессе на вопрос Вышинского, обращенный к Буланову: «Кто такой Паукер?», – помощник Ягоды ответит: «Человек, целиком посвященный в заговорщицкие дела и один из исключительно доверенных людей, который был связующим звеном с Енукидзе». Начальника транспортного отдела НКВД (борьба с вредительством и диверсиями на транспорте) A.M. Шанина арестовали 22 апреля.

Что связывало этих людей, кроме национальной принадлежности? Прежде всего то, что все арестованные, так или иначе были связаны с охраной Кремля и правительства. Шанин и Паукер в разное время руководили службой безопасности высших лиц государства. Являясь с 10 июля 1934 по 28 ноября 1936 года начальником Особого отдела (контрразведка и борьба с вражескими действиями в армии и флоте), Гай курировал также Школу им. ВЦИК, размещавшуюся в Кремле.

Марк Исаевич Гай являлся особой фигурой в рядах заговорщиков. До удаления его Ежовым из Москвы он осуществлял контроль государственной безопасности в армии и руководил чистками в РККА от военных специалистов, служивших в «старой армии». Именно Гай страховал и прикрывал закулисные действия военных заговорщиков. Арестованный в это же время Островский в последние месяцы являлся начальником Енукидзе.

В день рождения Ленина, когда Ежов произвел арест подручного Ягоды Шанина, у канала Волга – река Москва, строительство которого близилось к завершению, из-за поворота дороги появился большой кортеж легковых автомобилей. Быстро проследовав к верхней голове шлюза № 4, машины остановились, и из передней не спеша вышел Сталин. Он и приехавшие с ним члены правительства поднялись на мост. Отсюда открывалась величественная панорама канала, перерезающего Галявинский бугор; были видны весь Валахернский узел сооружений, шлюз и насосная станция.

После осмотра, когда гости собрались уже уезжать, руководители стройки предложили посетить узел третьего шлюза. Здесь уже были сняты леса с прекрасно оформленных архитектурно сооружений. Сталин согласился: «Ну, что же, придется уступить строителям». Подойдя к верхней голове шлюза и осмотрев сегментный затвор, члены правительства стали наблюдать, как казавшаяся зеленоватой вода затопляла высокую бетонную камеру. Сталин расспрашивал об оборудовании, установленных здесь крупнейших в мире отечественных насосах, и поинтересовался: «Где сейчас находится в канале волжская вода? »

Ему пояснили, что, перекачиваемая одним из насосов станции, вода подошла к нижней голове шлюза. Затем все прошли к зданию распределительного устройства, где с берега открывался величественный вид на архитектурную панораму всего Яхромского узла. К маю 1937 года каскад на реках Волга – Москва, со всеми его великолепными сооружениями и гидроузлами, был сдан в эксплуатацию.

Нет, вождь не коптел над планами разоблачения врагов народа. И в том, что уже через четыре дня после посещения членами правительства строящегося канала Ежов послал Сталину, Молотову Ворошилову, Кагановичу сообщение о результатах допроса Ягоды, не было заведомого умысла. Народный комиссар внутренних дел СССР писал: «Направляю протокол допроса от 26 апреля сего года.

Настоящие показания получены в результате продолжительных допросов, предъявления целого ряда уликовых данных очных ставок с другими арестованными.

Ягода до сего времени не дает развернутых показаний о своей антисоветской и предательской деятельности, отрицая свои связи с немцами и скрывая целый ряд участников заговора. Отрицает также свое участие в подготовке террористических актов над членами правительства, о чем показывают все другие участники – Паукер, Волович, Гай и др.

Следует, однако, отметить, что на последних допросах под давлением улик Ягода все же вынужден был признать, что о связи с немцами и подготовке терактов некоторыми участниками заговора он был осведомлен. Допрос продолжается».

Попавшие на стол вождя признания бывшего руководителя НКВД начинались с заявления: «В продолжение долгих дней допросов я тщетно пытался скрыть преступную, изменническую деятельность против Советской власти. Я надеялся, что мой опыт работы в ЧК даст мне возможность совсем скрыть от следствия всю сумму моей предательской работы либо, если это мне не удастся, свести дело к чисто уголовным и должностным преступлениям.

Планы мои рухнули, и поэтому я решил сдаться».

Поскольку фрагменты этих показаний Ягоды уже приводились по ходу хронологического описания событий, остановимся лишь на наиболее существенных моментах. В протоколе допроса от 26 апреля на 32 листах были зафиксированы признания о его участии в заговоре правых.

Примечательно, что свои мотивы Ягода объяснял не политическими, а карьеристскими расчетами. Начало своих связей с лидерами правых он относил к 1928 году, когда после бесед с Рыковым, пребывая еще в роли зампреда ОГПУ, высказал согласие на их поддержку. В числе первых конкретных действий по «организации параллельного заговора... в аппарате ОГПУ-НКВД» он обозначил назначение начальником Секретно-политического отдела Молчанова.

Помимо него, среди непосредственных участников, посвященных в планы и цели заговора, Ягода назвал заместителя наркома внутренних дел Прокофьева, начальника оперативного отдела еврея Паукера и его заместителя Воловича; начальника особого отдела Гая; секретаря НКВД Буланова; начальника транспортного отдела Шанина; начальника административно хозяйственного управления Островского.

Среди лично преданных людей, выполнявших его отдельные поручения, им были перечислены: «1. Лурье – нач. инженерно-строительного отдела НКВД. 2. Иванов – пом. секретаря НКВД. 3. Винецкий – сотрудник оперотдела. 4. Пакли – нач. отделения админ.-хоз. упр. НКВД. 5. Черток – нач ЭКО. 6. Погребинский – нач. УНКВД в Горьковском крае».

В принципе, перечисленные Ягодой люди и являются первыми «жертвами», принесенными на алтарь репрессий 1937 года. Но то, что их имена не попадали на страницы публикаций, не было случайностью. Одновременно они являлись и теми «палачами», о которых с ненавистью писали историки. В их числе и названный наркомом «знаменитый следователь-садист» Самуил Черток. Правда, он не попал в «лубянский подвал» – накануне ареста он выбросился из окна.

Ягода почти в хронологической последовательности раскрывал ход заговора и называл его участников: «Я исходил, в первую очередь - из того, чтобы во главе ведущих отделов ОГПУ-НКВД стояли мои люди, мне преданные, нужные для практического выполнения и обеспечивающие меня от провала.

1. Молчанов. Он был начальником Секретно-политического отдела. «...» Он страховал меня от возможного провала тем, что по моим указаниям тормозил вскрытие организации правых, «тушил» отдельные провалы этой организации и докладывал мне о деятельности троцкистов, зиновьевцев и правых. По его докладам я все время внимательно следил за нарастанием или ослаблением их активности и в связи с этим строил свои планы.

2. Прокофьев. Он был моим заместителем... Знал, что он человек глубоко антипартийный. Ходил когда-то в троцкистах. «...» Его я завербовал, когда он, после его работы в РКИ, возвращался в органы ОГПУ, кажется, это было в 1932 году. Посвящен он был постепенно во все. Имел он своих людей, которых сам вербовал.

3. Паукер. Его вербовка имела, конечно, первостепенное значение. Он был начальником Оперода. Непосредственно ведал охраной членов правительства. На него, на случай конкретного выполнения заговора, падала основная работа: обеспечение ареста членов правительства. Это был наиболее близкий мне человек и наиболее преданный.

4. Гай. Он был начальником Особого отдела. Окончательно разложившийся и преступный человек. Сифилитик. Он был близок с Прокофьевым и завербован был по его совету. Он содействовал мне в сокрытии следов шпионской деятельности некоторых работников ОГПУ-НКВД...

В плане заговора ему отведена была роль наблюдения и связи с военными из РККА, к отбору из их состава людей, которых можно будет использовать в заговорщицких целях. Он легко это мог выполнять, потому что, будучи начальником Особого отдела, он знал настроения разных военных работников. Окончательно он был завербован в 1934 году (или начале 1935 года). Был введен в курс моих планов и выполнял мои поручения.

5. Волович. Заместитель начальника Оперотдела. Его я завербовал следующим образом. В 1931 году Волович, бывший тогда нач. Отделения ИНО (до этого он был нашим резидентом во Франции), зашел ко мне в кабинет и рассказал, что завербован германской разведкой. «...» Я предупредил его, что покрою этот его предательский акт, если он будет впредь выполнять все мои поручения.

Волович согласился. Он был после этого переведен заместителем к Паукеру и ведал там техникой. Его я использовал в плане организации для меня возможности подслушивания правительственных переговоров по телефону. А впоследствии я Воловича использовал значительно шире по выполнению специальных заданий.

6. Буланов. Он был у меня на особо секретных поручениях. У него хранился мой нелегальный валютный фонд, который был мною создан в целях финансирования контрреволюционной моей деятельности, в целях «покупки» нужных мне людей. Буланов был наиболее доверенным у меня человеком, знал о всех моих планах и, кроме того, помогал мне и чисто в уголовных моих делах.

7. Шанин. Был лично мною завербован, когда он еще являлся моим личным секретарем. У него впервые хранился мой валютный фонд. Впоследствии я ввел его в курс моих заговорщицких планов.

8. Островский. Его я завербовал примерно в 1934 году. Попался он мне на каких-то уголовных делах, и я вовлек его в свои уголовные дела. Выполнял он отдельные мои поручения по связи с нужными людьми и по уголовным моим делам».

В тот же день 26 апреля Ягода признался в преступных связях с Рыковым, Бухариным, Томским, Углановым и показал: «Я действительно являлся организатором заговора против советской власти... Для этого имелся в виду арест моими силами членов советского правительства и руководителей партии и создание нового правительства из состава заговорщиков, преимущественно правых. В 1935 г. это было вполне реально, охрана Кремля, его гарнизон были в моих руках, и я мог бы его совершить».

Одним из результатов откровений бывшего председателя НКВД стало то, что на следующий день, 27 апреля, в Киеве был арестован помощник по материальному обеспечению командующего Киевским округом Якира – латыш Рудольф Петерсон. Дивинтендант, возглавлявший до 1935 года Управление коменданта Московского Кремля.

Конечно, Ежов периодически докладывал членам Политбюро о наиболее колоритных признаниях арестованных, но не это составляло в это время предмет главных забот вождя. Он продолжал работу по подготовке политической реформы. В день, когда арестовали Петерсона, Сталин утвердил на Политбюро один из важнейших законодательных актов. Решение, позволявшее обеспечить проведение действительно всеобщих выборов высшего законодательного органа страны.

На следующий день этот документ был опубликован во всех советских газетах как постановление ЦИК СССР – «О прекращении производства дел о лишении избирательных прав граждан СССР по мотивам социального происхождения, имущественного положения и прошлой деятельности». Этим же решением была ликвидирована и Центральная избирательная комиссия ЦИК, регулярно готовившая списки лиц, лишавшихся избирательных прав.

Уже одно это постановление опровергает миф о том, что Сталин якобы страдал подозрительностью и призывал к поиску врагов. Наоборот, в то время когда службы госбезопасности собирали заговорщиков в лубянские подвалы, он занимался вопросами, далекими от разоблачения противников. Он совершенствовал систему народовластия, одновременно усиливая приоритеты государственных интересов. И то, что в эти дни все как бы менялось местами: преследуемые получали гражданские права, а их. преследователи превращались в обвиняемых, стало естественным процессом, обусловленным логикой самого времени.

Еще одно важное решение Политбюро приняло 23 апреля. В нем шла речь о реформе и переподчинении партийных организаций. Из ведения семи крайкомов и обкомов: Северо- Кавказского (Орджоникидзевского), Сталинградского, Саратовского, Горьковского, Свердловского, Ленинградского, Восточно-Сибирского были выведены парторганизации автономных республик Дагестанской, Кабардино-Балкарской, Калмыцкой, Северо-Осетинской, Чечено-Ингушской, немцев Поволжья и других.

С 1 июня 1937 года они были напрямую подчинены ЦК ВКП(б). Одновременно Казахский крайком преобразовывался в ЦК КП(б) Казахстана, а Киргизский обком – в ЦК КП(б) Киргизии. Взамен ликвидированного Закавказского крайкома были созданы ЦК компартий Азербайджана, Армении и Грузии. В результате этой реорганизации состав секретарей нацкомпартий увеличивался с пяти до шестнадцати.

Но еще более существенным стало то, что 25 апреля решением Политбюро Сталин провел упразднение Совета труда и обороны – рабочего органа СНК СССР, в функции которого входило осуществление хозяйственных и финансовых планов, контроль за наркоматами в вопросах хозяйственных и оборонных мероприятий.

Теперь для выполнения этих же целей был образован Комитет обороны в составе: В.М. Молотов – председатель СНК СССР; членами вошли: И.В. Сталин, нарком путей сообщения Л.М. Каганович, нарком обороны К.Е. Ворошилов, заместитель председателя СНК В.Я. Чубарь, нарком оборонной промышленности М.Л. Рухимович, нарком тяжелой промышленности В.И. Межлаук.

Спустя два дня Комитет обороны дополнили. В качестве кандидатов в его состав ввели начальника политуправления РККА Я.Б. Гамарника,' секретаря ЦК А.А. Жданова, наркома внутренних дел Н.И. Ежова и наркома пищевой промышленности А.И. Микояна.

В этом каскаде начавшихся преобразований нельзя не обратить внимание на решение Политбюро от 28 апреля 1937 года, оформленное в совместное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б). Оно носило название: «О работе угольной промышленности Донбасса». В этом документе, носившем экономический характер и направленном на искоренение недостатков отрасли, упорядочение зарплаты, третий пункт указывал:

«Осудить применительную некоторыми партийными и в особенности профсоюзными организациями практику огульного обвинения хозяйственников, инженеров и техников, а также практику огульных взысканий и отдачи под суд, применяемую и извращающую действительную борьбу с недостатками в хозорганах».

Документ обязывал Донецкий обком и Азово-Черноморский крайком «исправить допущенные в этом отношении ошибки и разъяснить всем партийным организациям Донбасса, что их прямой обязанностью, наряду с выкорчевыванием вредительских элементов, является всемерная поддержка и помощь добросовестно работающим инженерам, техникам и хозяйственникам».

Нет, Сталин не отказывался от пресечения преступной деятельности, но он направлял процесс исполнения законности в правовое русло. Чтобы это решение не осталось пустым призывом, 5 мая он провел очередное важное постановление Политбюро.

В нем предписывалось «прокурору Союза СССР т. Вышинскому пересмотреть судебные приговоры и снять судимость с инженеров и техников угольной промышленности Донбасса, осужденных по производственным делам без достаточных оснований или на протяжении последующей работы показавших себя добросовестными и преданными делу работниками».

Уже вскоре, 15 мая 1937 года, под заголовком «Что делает прокуратура в связи с решениями СНК СССР и ЦК ВКП(б) о Донбассе» «Правда» опубликовала интервью собственного корреспондента с Вышинским. Прокурор Союза ССР говорил: «Некоторые хозяйственники в порядке самостраховки увольняют с работы лиц, виновность которых не только не доказана, но даже не расследована».

Он указал на то, что «в ряде случаев неудовлетворительно велось расследование дел хозяйственников и специалистов, а судебные органы осуждали некоторых работников без достаточных оснований».

Вышинский извещал, что в связи с такого рода преступлениями: «Прокуратура потребовала из Донбасса все дела лиц, осужденных по производственным преступлениям в 1934, 1935, 1936 и 1937 гг., для их сплошной проверки. После просмотра этих дел в Москве прокуратурой Союза приговоры, вынесенные без достаточных оснований, будут опротестованы. В отношении лиц, осужденных по производственным делам без достаточных оснований, а также в отношении лиц, которые в последнее время показали себя честными и добросовестными работниками, будет возбужден вопрос о снятии судимости».

Почти полстолетия историки даже не упоминали об этих документах «репрессивного» 37-го; они не вписывались в надуманные концепции, и конъюнктурные умы не пытались их объяснить. Между тем после подобной акции, осуществленной ранее в 1936 году в отношении лиц, осуждённых по закону от 7 августа 1932 года – за хищение социалистической собственности, – это была вторая волна реабилитаций людей, необоснованно репрессированных НКВД, судебными и внесудебными органами. И за этим процессом, естественно, должно было последовать наказание виновных в произволе, в том числе и в партийных комитетах. Посеявшие ветер – пожали бурю.

Такова была действительная подоплека одной из особенностей репрессий тридцать седьмого года. На фоне этого постановления деятельность Ежова по кадровой реорганизации наркомата не может выглядеть иначе, как оправданная, профилактическая мера по очищению аппарата от приспособленцев и врагов, допускавших произвол и беззаконие.

И все-таки главным для руководителя НКВД оставалось распутывание «клубка» антиправительственного заговора. Ежов взялся за порученное с исключительной добросовестностью и старательностью. Можно сказать, с неким фанатизмом. Он прибрал к рукам все дела, становясь все более требовательным и недоверчивым. Но, произведя аресты лиц из служб правительственной охраны, причастных к Делу «Клубок», параллельно с арестованными «чекистами» Ежов комплектовал и другую коллекцию, но уже в армейских гимнастерках.

Еще 11 марта НКВД арестовало командующего Уральским военным округом И.И. Гарькавого и его заместителя, бывшего колчаковского офицера М.И. Василенко. Родственник Якира и близкий друг Гамарника, с 1931 по 1935 год Гарькавый занимал должность заместителя командующего Ленинградским военным округом. Эти аресты вызвали панику. Якир бросился в Москву и стал добиваться приема у Ежова.

Но тот уже вытягивал новые нити заговора. Заместителя начальника автобронетанкового управления, комдива М. Ольшанского арестовали 15 апреля. 19-го числа взяли командира 9-го стрелкового корпуса Московского военного округа Г. Кутателадзе. В этот же день начальник Главного разведывательного управления РККА комкор С. Урицкий доложил Сталину и Ворошилову о распространяемых в Берлине слухах «об оппозиции советскому руководству среди военачальников страны, правда, отметив, что в эти слухи мало верят».

Действительно, циркулировавшие в Западной Европе слухи о подготовке военного переворота в Москве в этот период усилились. Об этом же писал Троцкий в «Бюллетене оппозиции»: «Недовольство военных ставит на повестку дня их возможное выступление». Похоже, что «Иудушка Троцкий» просто подталкивал события в желательном направлении.

О том, что в Москве готовился переворот и во главе его со стороны военных был Тухачевский, сегодня уже общеизвестно. Расхождения историографов лишь в мелких деталях оценки сроков его осуществления – установлении решающего часа заговора. Пауль Карел пишет, что переворот был назначен на 1 мая 1937 года. Выбор дня был обусловлен тем, что «проведение первомайского военного парада позволяло бы ввести военные части в Москву, не вызвав подозрений».

Однако объявление официального сообщения, что «маршал Тухачевский возглавит советскую делегацию на церемонии коронации короля Георга в Лондоне 12 мая 1937 года», успокоило Тухачевского и заставило в последний момент отложить путч. По утверждению Карела, Тухачевский решил воспользоваться поездкой в Лондон, чтобы еще раз договориться с немецкими генералами о сотрудничестве во время и после переворота: «Тухачевский решил отложить переворот на три недели. Это стало его роковой ошибкой».

Но дело не в планах. У Тухачевского и его «штаба » заговора появились организационные трудности в осуществлении путча. К 1 мая НКВД уже обрубило приводные ремни и «выбрало» основных исполнителей, способных практически осуществить акцию захвата руководителей страны. А вскоре руководители заговора оказались генералами без армий.

Вполне вероятно, что в случае поездки на коронацию Тухачевский вообще мог не вернуться назад. Видимо, письмо, направленное 21 апреля Ежовым Сталину, Молотову и Ворошилову, являлось намерением не выпустить его из страны.

Нарком сообщал: «Нами сегодня получены данные от зарубежного источника... о том, что во время поездки тов. Тухачевского на коронационные торжества в Лондон над ним по заданию германских разведывательных органов предполагается совершить террористический акт. Для подготовки террористического акта создана группа из 4 чел. (3 немцев и 1 поляка). Источник не исключает, что террористический акт готовится с намерением вызвать международное осложнение. Ввиду того, что мы лишены возможности обеспечить в пути следования и в Лондоне охрану тов. Тухачевского, гарантирующую полную его безопасность, считаю целесообразным поездку тов. Тухачевского в Лондон отменить».

На сообщении сохранилась резолюция: «Членам ПБ. Как это ни печально, приходится согласиться с предложением т. Ежова. Нужно предложить т. Ворошилову представить другую кандидатуру. И. Сталин». Как бы то ни было, но 22 апреля Политбюро отменило поездку Тухачевского в Лондон, а 23-го он был ознакомлен с текстом спецсообщения.

И все-таки до 4 мая Тухачевский не терял надежды на выезд за границу. Уместно предположить, что и записка, и реакция на нее Сталина были не только благовидным предлогом для замены главы делегации. Складывается впечатление, что вождь давал возможность заговорщикам перейти к решительным действиям.

Хотя в разговоре с Фейхтвангером «Сталин и посмеялся над теми, кто, прежде чем согласится поверить в заговор, требует предъявления большого количества письменных документов; опытные заговорщики, заметил он, редко имеют привычку держать свои документы на открытом месте». Но ему все же нужны были убедительные доказательства действительно реального существования заговора военных. Поэтому при всей серьезности и опасности обстановки он не стал суетиться и торопить ход событий.

Тем временем следствие продолжалось, и 22-25 апреля в протоколах появились новые признания. Бывший начальник Особого отдела НКВД М.И. Гай (курировавший работу Зайончковской, информацию которой об оппозиции военных он умышленно «игнорировал») и бывший 1-й заместитель наркома внутренних дел Г.Е. Прокофьев дали показания на Петерсона, Тухачевского, Уборевича, Корка, Шапошникова, Эйдемана и других военачальников. Они сообщили и о связях военных с Ягодой.

Как уже указывалось, бывший комендант Московского Кремля, а с 1936 года заместитель Якира по тылу, дивинтендант Петерсон был арестован 27 апреля в Киеве. Во время обыска он собственноручно написал покаянное письмо Ежову с добровольным признанием о своем участии в «кремлевском заговоре». В числе участников он назвал Енукидзе, Корка, Медведева, Тухачевского и Путну. На следующий день бывший заместитель начальника Отдела охраны правительства «З.И. Волович дал показания о существовании заговора с целью государственного переворота, инициированного Ягодой при участии Тухачевского». Но самым слабым звеном в цепи, связавшей всех заговорщиков, оказался латыш Рудольф Петерсон.

Доставленный 29 апреля в Москву, он написал новое заявление на имя Ежова. В нем он признавался, что «является участником контрреволюционной организации правых, в которую был вовлечен в 1931 г. своим начальником по службе - секретарем ЦИК СССР Авелем Енукидзе. Это вместе с ним он [Петерсон] по заданию правых вел работу по подготовке вооруженного переворота в Кремле, одной из задач которого было уничтожение руководителей БКП(б) и Советского правительства, переход власти к лидерам организации правых в лице Н.И. Бухарина, А.И. Рыкова, М.П. Томского».

Он указывал, что план переворота в Кремле сводился к тому, чтобы участники организации правых, работавшие там на различных должностях, в назначенный день и час произвели арест руководителей партии и правительства. Он назвал 16 участников заговора, которых завербовал лично. Показания Петерсона стали ключевыми в дальнейшем развитии событий. С этого момента в следствии наступил прорыв. Теперь, когда составилась колода из спешивших сделать признания подследственных, расследование выходило на накатанные рельсы.

На следующий день, 30 апреля, в канун праздника, был арестован заместитель бывшего коменданта Московского Кремля Петерсона по политической части, дивизионный комиссар М.А. Имянинников. Кольцо вокруг организаторов заговора замыкалось. Картина обретала явственные контуры, и ее темные тона становились все более зловещими.

Сталин уже был информирован, что в круг действующих лиц втянуто значительное число военных. Однако он не показывал виду, что знает о существовании заговора. Более того, он как бы давал заговорщикам возможность приступить к осуществлению своих намерений, и обстановка накалилась до высшего предела.

Празднование Первого Мая «для посвященных» прошло в атмосфере нервозного ожидания. «По свидетельству моего отца, – пишет Ю. Емельянов, – находившегося 1 мая 1937 года на одной из трибун на Красной площади, во время парада среди присутствующих распространился слух о том, что вот-вот будет взорван Мавзолей, на котором находились Сталин и другие руководители страны».

Фицрой Маклин, английский журналист, присутствовавший 1 мая на Красной площади, писал о бросившейся в глаза повышенной напряженности находившихся на Мавзолее Ленина: «Члены Политбюро нервно ухмылялись, неловко переминались с ноги на ногу, забыв о параде и своем высоком положении. Лишь Сталин был невозмутим, а выражение его лица было одновременно «и снисходительным, и скучающе-непроницаемым».

Бежавший из Советского Союза агент Вальтер Кривицкий (в действительности Самуил Гершевич Гинсбург) тоже отмечает нервозность в армейской среде. Он пишет что Тухачевский «первым прибыл на трибуну, зарезервированную для военачальников... Потом прибыл Егоров, но он не ответил на приветствие. Затем к ним присоединился молча Гамарник. Военные стояли, застыв в зловещем мрачном молчании. После военного парада Тухачевский не стал ждать начала демонстрации, а покинул Красную площадь».

То чувство «неуютности», которое ощущали на трибуне заговорщики, было естественно - «нож гильотины» уже холодил их шеи. Но ничего экстраординарного не произошло. Тухачевский еще не потерял надежды на поездку в Лондон, но, когда 4 мая документы на него из посольства Великобритании в СССР советской стороной были отозваны, нервы руководителя заговора сдали.

На секретной сходке, состоявшейся в этот же день на квартире наркома внешней торговли Розенгольца, Тухачевский нервно стучал кулаком по столу и кричал: «Вы что ждете, чтобы нас арестовали, как Пятакова и Зиновьева и поставили к стенке? Я начинаю переворот». Переворот должен был состояться до 14-го числа, и Тухачевский планировал прикрыть его военными маневрами, которые начинались с 12 мая.

Итак, 1 мая до взрыва дело не дошло. Страна буквально безмятежно отметила праздник трудящихся, но на традиционном банкете Сталин позволил себе недвусмысленный намек. Комкор Урицкий, арестованный 1 ноября 1937 года, вспоминал в письме Ворошилову: «1 мая 1937 года после парада у Вас на квартире вождь сказал, что враги будут разоблачены, партия их сотрет в порошок, и поднял тост за тех, кто, оставаясь верным, достойно займет место за славным столом в Октябрьскую годовщину».

Тем временем в кабинетах следователей НКВД продолжали скрипеть перья секретарей, фиксирующих показания арестованных. Допрос Ягоды 4 мая не принес особых сенсаций. Допрошенный уже после очных ставок с Паукером и Воловичем, Ягода лишь расширил информацию о лицах, втянутых в заговор внутри НКВД. Он сообщил, что в число заговорщиков Молчанов вовлек начальника отделения Штейна и его заместителя Григорьева, которые в 1936 году «по прямому нашему поручению скрывали в следствии по первому центру блока все прорвавшиеся выходы на правых».

В числе людей Гая в Особом отделе он назвал братьев Гюнсбергов, работавших под фамилиями Уманского и Илька, а у Паукера и Воловича начальника отделения Оперативного отдела Колчина. Кроме того, Ягода подробно рассказал о вовлечении в заговор Погребинского, которого он завербовал в 1932 году, уже после его назначения начальником управления НКВД в Горьком.

Не прошло недели, как предсказание Сталина о разоблачении врагов стало сбываться. 6 мая 1937 года арестовали бывшего начальника ПВО РККА комбрига запаса М. Медведева, исключенного еще ранее из партии за разбазаривание государственных средств. 8 мая он дал показания о своем участии в заговорщицкой организации, «возглавляемой заместителем командующего войсками Московского военного округа Б.М. Фельдманом».

Напомним, что это тот Фельдман – бывший начальник Управления по командно-начальствующему составу РККА, – который предложил Гамарнику ввести шифр «особого учета». 10 мая Медведев дал показания на Тухачевского как «возможного кандидата в диктаторы», а среди участников заговора назвал Якира, Путну, Примакова и Корка. Казалось бы, что основные имена военных заговорщиков уже прозвучали, и пора было захлопывать ловушку, однако следователи продолжали вытягивать еще не распутанные до конца нити.

В эти солнечные, весенние дни Тухачевский уже чувствовал леденившее сердце состояние тревоги, но он еще не терял надежды на удачу переворота. 10 мая, в тот день, когда Медведев дал на него показания, Тухачевский вызвал начальника военной разведки А.Г. Орлова. Он приказал ему срочно прислать ответственного работника, занимавшегося германским направлением. К заместителю наркома обороны явился капитан Ляхтерев, и Тухачевский объяснил ему, что готовится большая стратегическая игра. Поэтому на завтра ему необходимы к 11.00 «последние данные о состоянии вооруженных сил Германии».

Маршал говорил, что по плану игры он предусматривает, «что немцы могут включить в свою группировку до 16 танковых и моторизованных дивизий СС». Однако, когда 11 мая 1937 года ровно в 11.00 Ляхтерев прибыл с докладом в приемную Тухачевского, маршала он не застал.

Комментируя эти факты, А.Б. Мартиросян отмечает, что к этому времени немцы не располагали 16 дивизиями СС, а вот «с политической, заговорщицкой» точки зрения «для успешного переворота уж с 16... танковыми и механизированными дивизиями власть точно можно захватить...»

Комдив А.Г.Орлов не являлся рядовой фигурой. Прежде он работал в должности военного атташе в Германии. Мартиросян пишет, что агент британской разведки Фил сообщал помощнику британского военно-воздушного атташе полковнику Кристи еще 10 октября 1936 года, что «на одном из приемов в Берлине, между командующим сухопутными войсками вермахта генерал-полковником бароном Вернером фон Фричем (а именно он возглавлял тогда германскую часть «двойного заговора») и военным атташе СССР Орловым состоялся обмен тостами. Во время которого последний заявил, что «армия СССР готова завтра сотрудничать с Гитлером, пусть лишь Гитлер, партия и германская внешняя политика совершат поворот на 180 градусов, а союз с Францией отпадет. Это могло бы случиться если бы, например, Сталин умер, а... Тухачевский и армия установили военную диктатуру».

Заметим, что главнокомандующий сухопутными войсками вермахта генерал-полковник Фрич был ближайшим другом и единомышленником генерала Ганса фон Секта, и именно с Сектом долгое время поддерживал тесные контакты Тухачевский.

Симптоматично и то, что другого участника заговора военных, командарма 1-го ранга Иеронима Уборевича, на осенние маневры 1936 года официально пригласил не кто иной, как сам Главнокомандующий сухопутными войсками вермахта барон Вернер фон Фрич...

Знал ли Сталин об этих фактах из биографий претендентов на скамью подсудимых в военном трибунале? На такой вопрос трудно ответить с полной определенностью. Впрочем, как бы то ни было, но он не дал захватить себя врасплох; и все-таки он тянул до последней минуты. Только накануне назначенных в срочном порядке на 12 мая маневров он предпринял энергичные действия.

8 мая в кремлевском кабинете Сталина при присутствии Молотова, Ворошилова, Кагановича, Ежова и Якира было принято неординарное решение. Оно касалось военных советов и восстановления института военных комиссаров «во всех воинских частях, начиная с полка и выше». Фактически это было ликвидацией единоначалия в Красной Армии. Теперь, как во время Гражданской войны, командиры не могли принимать решения в одиночку.

Утверждают, что в этот же день, 8-го числа, о заговоре, возглавляемом Тухачевским, написал Сталину и президент Чехословакии Бенеш. Впрочем, отвечая в 1971 году на вопрос писателя Ф. Чуева, В.М. Молотов сказал: «Мы и без Бенеша знали о заговоре, нам даже известна была дата переворота». И несомненно, что если такое предупреждение действительно было, то оно, безусловно, запоздало.

Ликвидация заговора уже входила в завершающую стадию. И чтобы оторвать подозреваемых от их окружения и парализовать возможные действия сообщников, Сталин осуществил перетасовку армейских кадров. На завтра Ворошилов представил Политбюро списки новых назначений.

Предложения наркома обороны рассмотрели на заседании у Сталина 10 мая. В нем приняли участие члены Политбюро Молотов, Ворошилов, Каганович, Ежов, Чубарь, Микоян и члены созданной 14 апреля комиссии при ПБ по подготовке «вопросов секретного характера». На совещании было объявлено, что первым заместителем наркома обороны назначен А.И. Егоров, а начальником Генштаба РККА – бывший командующий Ленинградским военным округом, командарм 1-го ранга Шапошников.

Информация об итогах совещания не залежалась. Уже на другой день под рубрикой «В Наркомате обороны» газеты опубликовали сообщение. В нем говорилось о создании военных советов при командующих военными округами и перемещениях среди начальствующего состава Красной Армии. Командующего войсками Киевского округа Якира перевели в Ленинградский, его место занимал Федько из Приморской группы ОКДВА. Дыбенко перемещался из Приволжского округа в Сибирский. Тухачевский освобождался от обязанностей заместителя наркома и назначался командующим второстепенным Приволжским военным округом.

Смещение с поста первого заместителя наркома обороны ошеломило Тухачевского. Жена расстрелянного по делу о заговоре военных комкора Б. Фельдмана и свояченица Тухачевского много позже писала в Париже под псевдонимом Лидия Норд: «Сразу осунувшийся, непрерывно теребя душивший его воротник гимнастерки, он сидел и писал письма Ворошилову, в ЦК партии и Сталину... Он писал и рвал написанное. Отправив письма, он сказал: «Возможно, погорячившись, я написал лишнее, но ничего... они еще не раз вспомнят меня »

То была бравада. Тухачевский был в растерянности; более того, его охватила паника. Он бросился к Гамарнику. Глава политуправления армии сообщил, что тоже получил копии постановления о снятии Тухачевского с поста заместителя наркома обороны. «Кто-то под тебя, Михаил Николаевич, – сказал он, – сильно подкапывает в последнее время.

Но ничего, между нами говоря, я считаю, что все обвинения ерундовые... Зазнайство, вельможество и бытовое разложение, конечно... В остальном полояшсь на меня. Обещаю тебе, что постараюсь это все распутать, и уверен – ты недолго будешь любоваться Волгой, вернем тебя в Москву».

Конечно, Л. Норд придумала этот разговор. Но если она его не сочинила, то Гамарник словно в воду смотрел. Действительно, Волгой Тухачевский любовался недолго. Однако встреча была, и, безусловно, заговорщики говорили не о «бабах». Логичнее предположить, что глава политического управления призвал Тухачевского к выдержке. Норд пишет, что Тухачевский вернулся от Гамарника несколько успокоенным, но не переставал возмущаться: «Когда у нас хотят съесть человека, то каких только гадостей ему не припишут, – говорил он, шагая по комнате. – Разложение... Три раза женат. Ухаживаю за женщинами...»

Как уже упоминалось, арестованный еще в августе 1936 года Примаков долгое время упорно отрицал свое участие в заговоре. Однако «заговорил» и он. Правда, вызванный в Политбюро, он сначала не признал своей вины, и только после того, как Сталин обвинил его в трусости, он написал заявление, выразив готовность дать показания. 8 мая Примаков признался, что входил в состав руководства троцкистской организации в армии.

«В течение десяти месяцев, – пишет он в заявлении, – я запирался перед следствием... и в этом запирательстве дошел до такой наглости, что даже на Политбюро перед т. Сталиным продолжал запираться и всячески уменьшать свою вину. Тов. Сталин правильно сказал, что «Примаков – трус, запираться в таком деле трусость». Действительно, с моей стороны, это была трусость и ложный стыд за обман. Настоящим заявляю, что, вернувшись из Японии в 1930 г., я связался с Дрейцером и Шмидтом, а через Дрейцера и Путну с Мрачковским и начал троцкистскую работу, о которой дам следствию полное показание».

Примаков решился, но и теперь он не спешил сбросить тяжелый груз, лежащий на душе. В показаниях 14 мая он называл Якира, которого заговорщики прочили на пост наркома обороны, и несколько других имен. В этот день, точнее в ночь на 14 мая, был арестован начальник Военной академии им. Фрунзе командарм А.И. Корк. На следующий день после ареста Корка взяли «временно не имевшего должности» Бориса Фельдмана.

Однако и теперь Примаков тянул с показаниями. Он еще надеялся на чудо, и лишь спустя еще неделю признался: во главе заговора стоит Тухачевский, связанный с Троцким. Комкора словно прорвало. Долгое время запиравшийся, теперь он спешил выложить все и называл около сорока имен военачальников – участников заговора. Но к этому времени Примаков был не единственным, кто начал «раскалываться».

С шестидесятых годов прошлого столетия «реабилитаторы» и подвизающиеся вокруг темы репрессий сочинители представляли дело так, будто бы показания «героических» армейцев были выбиты истязаниями «палачей-следователей».

Высоколобые интеллигенты убеждали читателей, будто бы «герои-полководцы» подписывали клевету, сочиненную «садистами лубянских застенков», уже ослабевшей от пыток рукой. Но это только лукавый миф. Все обстояло совершенно не так. Мягко говоря, авторы таких утверждений долгие годы водили общественное мнение за нос. В объективной оценке: то была умышленная злонамеренная ложь, построенная на замалчивании действительных фактов и фальсификации реальных событий.

На самом деле многие «великие полководцы» давали показания чуть ли не в первые часы после ареста, сдавая друг друга с поразительным усердием. Ярко выраженная тенденция, почти демонстративное стремление «сотрудничать» со следствием, особенно проявилась с арестом Корка и Фельдмана.

Смещенный с поста начальника Управления по командно-начальствующему составу РККА Борис Фельдман лишь месяц пробыл на посту заместителя командующего Московским военным округом. Арестованный 15 мая, в первый же день он написал следователю Ушакову заявление:

«Вы и н-к особого отдела т. Леплевский, который также беседовал со мною, предъявили мне обвинения в участии в военно-троцкистской антисоветской организации и предлагаете встать на путь чистосердечного признания. Прошу ознакомить меня с фактами, изобличающими меня в участии в вышеназванной организации. После этого мне легче будет разобраться в этом вопросе».

Такое желание: узнать, какими сведениями располагает следствие, чтобы не сказать лишнего, естественно в поведении арестованного. Однако капитан госбезопасности Зиновий Ушаков скептически отнесся к аресту комкора. Он не считал бывшего начальника управления кадрами «великим полководцам», и ему казалось, что арест Фельдмана ничего не давал для перспективы продвижения следствия.

Следователь З.М. Ушаков (настоящая фамилия Ушамирский) позже показал: «Леплевский сказал, что я получаю для допроса Фельдмана... Так как на Фельдмана было лишь одно косвенное показание некоего Медведева, я даже выразил удивление, почему мне не дали более важную фигуру с конкретной целью». Речь идет о М.Е. Медведеве, бывшем начальнике Управления ПВО, арестованном 6 мая, но уже вскоре Зиновий Маркович переменил свое мнение.

Он продолжает: «В первый день допроса Фельдман написал заявление об участии своем в военно-троцкистской организации, в которую его завербовал Примаков. Придерживаясь принципа тщательного изучения личного дела и связей арестованных, я достал из штаба дело Фельдмана и начал изучать его. В результате пришел к выводу, что Фельдман связан интимной дружбой с Тухачевским, Якиром и рядом других крупных командиров и имеет семью в Америке, с которой поддерживает связь. Я понял, что Фельдман связан по заговору с Тухачевским, и вызвал его 19 мая рано утром для допроса.

Но в это время меня вызвали к Леплевскому на оперативное совещание, на котором присутствовало около 30 сотрудников, участвующих в следствии. Мне дали слово о результатах допроса Фельдмана примерно десятым по очереди. Рассказав о показаниях Фельдмана, я перешел к своему анализу и начал ориентировать следователей на уклон в допросах с целью вскрытия несомненно существующего в РККА военного заговора...

Как только окончилось совещание, я... вызвал Фельдмана. К вечеру 19 мая было написано на мое имя... показание о военном заговоре с участием Тухачевского, Якира, Эйдемана и др., на основании которого состоялось 21 или 22 мая решение ЦК ВКП(б) об аресте Тухачевского и ряда других. К слову говоря, Тухачевского начал допрашивать я 25-го, а 26.5 он признался. После этого я получил 30.5 Якира».

Историки незаслуженно бросили грязное пятно на Ушакова-Ушамирского, который вел следствие по этому делу, очернив его подозрением в «истязании» допрашиваемых. Никаких серьезных доказательств этого нет, и не было. То же касается начальника 5-го отдела ГУГБ комиссара государственной безопасности 2-го ранга Израиля Моисеевича Леплевского. Именно их подписи стоят на протоколах допросов военных, включая и Тухачевского.

Впрочем, готовность сделать признания объяснялась не национальностью. Два заявления Ежову 16 мая написал и командарм 2-го ранга, эстонец А.И. Корк. В первом он сообщил, что военная организация правых, включавшая троцкистскую под руководством Путны, Примакова и Туровского, была лишь частью более крупной организации, в которую его вовлек Енукидзе. Он указывал: «Основная задача группы состояла в проведении переворота в Кремле». Во втором он показал, что во главе организации стоял штаб переворота в составе Корка, Тухачевского и Путны.

Конечно, та поражающая поспешность, с которой арестованные начали давать показания не может не бросаться в глаза. Арестованный 15 мая, уже на следующий день Фельдман показал, что был вовлечен в заговор в 1934 году Примаковым, и указал на принадлежность к заговору Путны, Зюка и Шмидта.

Через три дня, на первом допросе, проведенном комиссаром госбезопасности З.М. Ушаковым (Ушамирским) 19 мая, он назвал имена более сорока человек, в том числе: Гамарника, Геккера, Б.С. Горбачева, Дыбенко, Кутякова, Осепяна, Шапошникова, Ягоду. В написанном в этот же день заявлении он делает дополнение, указав, что в контрреволюционную организацию его вовлек лично Тухачевский. И сообщает, что об участии в заговоре Примакова, Путны, Зюка и Шмидта ему стало известно с его слов. К руководителям заговора Фельдман отнес Тухачевского, Корка, Якира, а в числе завербованных лично им он назвал начальника Военной школы им. ВЦИК комбрига Н.Г. Егорова.

Кроме Егорова, он указал на вербовку им в заговор в 1933 году: начальника Военно-инженерной академии РККА Смолина, в 1934 году – начальника 3-го отдела Штаба РККА Аппогу. К 1935 году подследственный отнес вербовку заместителя командующего войсками ПриВО Кутякова. Фельдман оказался расчетлив, и в своем заявлении просил следствие учесть, что помогал изобличать участников военного заговора.

В этот же день, 19 мая, под давлением новых неопровержимых фактов, обширные показания дал Ягода. Его допрос вели заместитель народного комиссара внутренних дел СССР, комиссар государственной безопасности 3-го ранга (т. е. генерал-лейтенант) Курский и начальник отделения ГУГБ капитан государственной безопасности (полковник) Коган. Вечером того же дня Ягода уточнил подробности своего вхождения в заговор правых зимой 1932/33 года. На вопрос, в чем же заключались планы правых, бывший начальник НКВД показал:

«Ягода: Планы правых в то время сводились к захвату власти путем так называемого дворцового переворота. Енукидзе говорил мне, что он лично по постановлению центра правых готовит этот переворот. По словам Енукидзе, он готовит людей в Кремле и в его гарнизоне (тогда еще охрана Кремля находилась в руках Енукидзе).

Вопрос: И он назвал вам своих людей в гарнизоне Кремля?

Ягода: Да, назвал. Енукидзе заявил мне, что комендант Кремля Петерсон целиком им завербован, что он посвящен в дела заговора. Петерсон занят подготовкой кадров заговорщиков – исполнителей в школе ВЦИК, расположенной в Кремле, и в командном составе Кремлевского гарнизона.

«При удачной ситуации внутри страны, – говорил Енукидзе, – как и в международном положении, мы сможем в один день без всякого труда поставить страну перед свершившимся фактом государственного переворота. Придется, конечно, поторговаться с троцкистами и зиновьевцами о конструкции правительства, подерутся за портфели, но диктовать условия будем мы, так как власть будет в наших руках. В наших руках Московский гарнизон».

Я, естественно, заинтересовался у Енукидзе, как понимать его заявление о том, что и «Московский гарнизон в наших руках». Енукидзе сообщил мне, что Корк, командующий в то время Московским военным округом, целиком с нами.

Вопрос: С кем с нами? С правыми?

Ягода: Корк являлся участником заговора правых, но имел самостоятельную группу среди военных, которая объединяла троцкистов. Я знаю, что помощник Корка по командованию Московским военным округом Горбачев тоже являлся участником заговора, хотя он и троцкист. Среди военных вообще блок троцкистов, зиновьевцев и правых был заключен на более крепкой организационной основе, и в общем заговоре против Советской власти они выступали как единая группа.

Вопрос: Кого еще из участников группы военных вы знаете?

Ягода: Лично я связи с военными не имел. Моя осведомленность о них идет от Енукидзе. Я говорил уже о Корке и Горбачеве. Я знаю, что были и другие военные, участники заговора (Примаков, Путна, Шмидт и др.), но это стало мне известно значительно позлее уже по материалам следствия или от Воловича (о Примакове).

Я хочу здесь заявить, что в конце 1933 года Енукидзе в одной из бесед говорил мне о Тухачевском как о человеке, на которого они ориентируются и который будет с нами. Но это был единственный разговор о Тухачевском, очень неопределенный, и я опасаюсь показывать о нем более определенно.

Вопрос: Чего вы опасаетесь? От вас требуется показывать то, что вы знаете. А то, что вы говорите о Тухачевском, нелепо и неопределенно. Что именно говорил вам Енукидзе о нем? Говорите яснее.

Ягода: В одной из бесед о военной группе нашего заговора я обратил внимание Енукидзе на то, что Корк не такая крупная и авторитетная в военном мире фигура, вокруг которой можно собрать все оппозиционные группы в армии, что следовало бы подобрать более авторитетную фигуру... И тогда Енукидзе мне заявил, что такая фигура имеется, назвав Тухачевского. На мой вопрос, завербован ли Тухачевский, Енукидзе ответил, что это не так просто и что вся военная группа ориентируется на Тухачевского как на своего будущего руководителя. Я допускаю мысль, что Енукидзе мне ничего более определенного не говорил, потому что не во всем мне доверял. Но это только мое предположение.

Вопрос: А к разговору о Тухачевском, о его роли в заговоре вы возвращались когда-либо при встречах с Енукидзе?

Ягода: Нет».

Подчеркнем, что Ягода не оговаривает Тухачевского и не подставляет его. Пожалуй, в этом можно даже усмотреть некую «порядочность» допрашиваемого, но не будем из этого делать поспешный вывод, будто бы он ничего не скрывал. Вынужденные давать показания, под давлением улик и признаний, сделанных подельниками, подследственные избегали деталей, касавшихся собственного участия в заговоре, затрагивающих их личные интересы. Словом, демонстрируя готовность идти навстречу следователям, арестованные проявляли возможную гибкость, чтобы не усугубить и без того сложное свое положение.

Однако обратим внимание и на то, что и следователь не давит на подследственного и хватается за возможность раскрутить новую версию. Впрочем, у следствия уже было достаточно информации из других источников. На следующий день, 20 мая, Ежов направил Сталину, Молотову, Ворошилову и Кагановичу «протоколы допроса Фельдмана Б.М. бывшего н-ка Управления по начсоставу РККА (управление кадров) от 19 мая 1937 года». В сопроводительной записке нарком сообщал:

«Фельдман показал, что он является участником военно-троцкистского заговора и был завербован Тухачевским М.Н. в начале 1932 года. Среди заговорщиков Фельдман назвал Якира, Эйдемана, н-ка штаба Закавказского военного округа Савицкого, заместителя командующего Приволжским округом ВО Кутякова, бывшего н-ка начальника школы ВЦИК Егорова, начальника инженерной академии Смолина, бывшего помощника начальника инженерного управления Максимова и бывшего заместителя начальника автобронетанкового управления Ольшанского. Прошу обсудить вопрос об аресте остальных участников заговора, названных Фельдманом».

В расследовании наступала кульминация. В этот же день был снят с постов 1-й заместитель наркома обороны, 1-й заместитель председателя Военного совета при наркоме обороны и начальник Главного политического управления Красной Армии Гамарник. Однако он не был арестован, а назначен членом Военного совета Среднеазиатского военного округа. Зато 21 мая арестовали начальника управления боевой подготовки РККА комкора Чайковского и начальника управления связи РККА комкора Лонгву – поляка по национальности.

Теперь, когда в следствии наступил прорыв, количество лиц, называемых по причастности к заговору военных, стало стремительно множиться. На состоявшемся 21 мая допросе Примаков назвал новых известных ему участников заговора. В их числе был заместитель командующего войсками Московского военного округа в 1933-1937 годах, а с марта 1937 года командующего войсками Уральского военного округа Б.С. Горбачев.

Примаков показал: «Горбачев, комкор, заместитель командующего войсками МВО, известен мне со слов Геккера, который сообщил мне, что Горбачев связан с Сокольниковым и Тухачевским. Личный контакт с Горбачевым я не устанавливал. Геккер сообщил мне, что он в хороших отношениях с Горбачевым, который часто бывает у Сокольникова».

Бывший штаб-ротмистр царской армии А.И. Геккер уже в начале 1920 года стал начальником штаба внутренних войск республики (т. е. в его подчинении находились концентрационные лагеря), затем он был военным атташе в Китае и Турции. В 1934 году он занял должность начальника отдела внешних сношений Разведупра РККА.

В протоколе допроса Примакова отмечается: «Геккер, комкор, начальник отдела внешних сношений НКО, стал известен мне, как участник заговора, со слов Сергеева (начальник кафедры Военной академии им. М.В. Фрунзе, – К. Р.). Установив с ним личный контакт, я узнал, что он лично связан с Сокольниковым, Корком, Тухачевским. Он сообщил мне в разговоре, что аппарат внешних сношений обслуживает Тухачевского и обеспечивает ему связь с заграницей – с кем и как, он мне не рассказал, я полагал, что с Троцким».

Примаков упрощает ситуацию. На самом деле через Геккера Тухачевский и члены его центра осуществляли связь с военным руководством Германии. Именно он устраивал поездки «Полководцев» в Берлин, для присутствия на манёврах вермахта. Но фамилия Тухачевского уже отдавалась эхом в следственных кабинетах.

Тем временем мир жил совсем другими новостями и впечатлениями. И в те часы, когда чекисты собирали в единый ансамбль будущих участников военного судебного процесса, Сталин занимался повседневными делами.

21 мая страна встретила с ликованием. Все средства информации сообщили о начале Первой советской высокоширотной воздушной экспедиции «Север-1». Самолет М.В. Водопьянова доставил и высадил во льдах неизведанной и поэтому манящей своей таинственностью Арктики четырех отважных зимовщиков, участников станции «Северный полюс».

С июня 1937 года по февраль 1938 года дрейфующие на льдине Папанин, Ширшов, Федоров и Кренкель были в центре внимания как советской, так и мировой общественности. Взволнованный сообщением, летчик Валерий Чкалов позвонил Молотову, чтобы выяснить, каково же мнение Сталина о желании его экипажа лететь в Северную Америку. Чкалов сообщил, что его самолет к полету готов, и, выслушав его, Молотов пообещал, что в ближайшее время этот вопрос будет обсужден.

Да, Советская страна жила наполненной, кипучей жизнью, и Сталин продолжал осуществление своих многообразных задач. Еще накануне, 28 апреля на заседании СНК было принято постановление «О третьем пятилетнем плане развития народного хозяйства СССР» в 1938-1942 годы. Однако для руководителей государства эти дни всеобщего торжества были приперчены горечью пока не обнародованной тайны.

В этот последний месяц весны особенно подавленным ощущал себя Тухачевский. Он уже предчувствовал, что время его пребывания на свободе сочтено. Трудно сказать, на что он рассчитывал, но он не потянулся к пистолету и, видимо, уже сживался мыслью об аресте. В Куйбышев он приехал в собственном вагон-салоне. Вскоре после приезда он отправился на окружную партконференцию, и хотя его появление в президиуме на вечернем заседании встретили привычно щекочущими самолюбие аплодисментами, это уже не волновало тщеславного военного.

На следующий день вечером он должен был выступить перед областным активом и утром снова сидел на сцене. Генерал-лейтенант Ермолин вспоминал, что таким он не видел Тухачевского никогда: «Виски поседели, глаза припухли. Иногда он опускал веки, словно от режущего света. Голова опущена, пальцы непроизвольно перебирают карандаши...».

Вдова Фельдмана тоже отмечает упадническое настроение Тухачевского. Она писала, что «в последние месяцы жизни он потреблял коньяк больше обычного». Тому, что вид командующего округом был не очень счастливый, существовала причина – накануне ему позвонили из Москвы и сообщили, что арестован его ближайший друг Фельдман. Выступление Тухачевского на конференции не состоялось.

До определенного периода с материалами следствия из членов Политбюро были знакомы только Сталин, Молотов, Каганович и Ворошилов. Представив показания Корка и Фельдмана о подготовке военного переворота, Ежов запросил санкцию на дальнейшие аресты. Он получил ее сразу.

Все уже было ясно. В один день, 22 мая, в Москве был арестован председатель Центрального совета Осовиахима Р.П. Эйдеман, а в Куйбышеве – командующий Приволжским военным округом Тухачевский.

И все же Сталин, хотя и задним числом, исполнил формальности. 24 мая за своей подписью он направил членам и кандидатам в члены ЦК письмо для голосования опросом. «На основании данных, – говорилось в нем, – изобличающих члена ЦК ВКП(б) Рудзутака и кандидата в члены ЦК ВКП(б) Тухачевского в антисоветском троцкистско-правом заговорщическом блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии, Политбюро ЦК ВКП(б) ставит на голосование предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передаче их дел в Наркомвнудел».

Да, аресты коснулись не только военных. 22 мая был арестован начальник Центрального управления народнохозяйственного учета Краваль, 24-го числа – председатель Совнаркома Белоруссии Голодед; в эти же дни арестовали и бывшего полпреда в Турции Карахана.

Тухачевского взяли в приемной, где он ожидал встречи с секретарем Куйбышевского обкома партии Постышевым. С него сняли мундир с маршальскими звездами, который он надел лишь полтора года назад. Чекисты переодели его в гражданское платье и черным ходом вывели к подъехавшей оперативной машине. Все. Занавес опустился. Наступила пауза, и пьеса заговора подошла к последнему действию.

Но это еще не означало финал. Арестованный почти месяц назад, лишь на очередном допросе 25 мая Ягода сообщил «о своих мероприятиях по спасению (выгораживанию. – К. Р.) заговорщиков» в период начала им следствия «Клубок» и о своих действиях в 1935 году, направленных на овладение руководством по охране Кремля. Накануне в Москве, во внутренней тюрьме НКВД, появился заключенный под № 94 – Михаил Тухачевский.

Первый его допрос состоялся на следующий день после доставки в столицу. В заявлении от 26 мая Тухачевский собственноручно написал: «Народному комиссару внутренних дел Н.И. Ежову. Будучи арестован 22 мая, прибыв в Москву 24-го, впервые был допрошен 25-го и сегодня, 26 мая, заявляю, что признаю наличие антисоветского военно-троцкистского заговора и то, что я был во главе его. Обязуюсь самостоятельно изложить следствию все касающееся заговора, не утаивая никого из его участников, ни одного факта и документа.

Основание заговора относится к 1930 году. Участие в нем принимали: Фельдман, Алафузо, Примаков, Путна и др., о чем подробно покажу дополнительно. Тухачевский».

Характерно, что Тухачевский «заговорил» на первом же допросе. Таким образом, применить физические меры воздействия, о которых с гневом и состраданием писали сочинители, у следователей не было не только необходимости, но и возможности.

Накануне арестованному были даны очные ставки с Примаковым, Путной и Фельдманом, которые назвали его руководителем заговора. Как и его подельники, Тухачевский попросил ознакомить его с показаниями других подследственных.

Арестованный 22 мая во время работы Московской партийной конференции, председатель Центрального совета Осовиахима Эйдеман написал заявление на имя Ежова 25 мая. Он тоже сообщил о согласии помочь следствию в раскрытии преступления.

Конечно, объявив о готовности сделать признания и называя фамилии людей, которых он втянул в преступную деятельность, Тухачевский лавировал. Он делал попытки скрыть от следствия действительные факты, сгладить свою роль в руководстве заговором. Поэтому проводивший следствие помощник начальника Особого отдела, капитан госбезопасности Зиновий Ушаков (Ушамирский) после каждого допроса заставлял его писать специальные заявления.

Тухачевский хотя и имел амбиции, но был не борцом, а реалистом – он тоже хотел знать объем информации, которым располагает следствие. 26 мая он пишет в заявлении на имя Ежова: «Мне были даны очные ставки с Примаковым, Путной и Фельдманом, которые обвиняют меня как руководителя антисоветского военно-троцкистского заговора. Прошу представить мне еще пару показаний других участников этого заговора, которые также обвиняют меня. Обязуюсь дать чистосердечные показания без малейшего утаивания чего-либо из своей вины в этом деле, а равно и вины других лиц заговора».

Конечно, это не торг – это некий практицизм; арестованный прикидывает, до каких пределов стоит признаваться. При последовательном прослеживании хронологии следствия становится совершенно очевидно, что утверждения будто бы следователи применяли к «великим полководцам» меры физического воздействия, «выбивая» из них признания, – просто нелепы.

Зачем? Бить подследственных в таких условиях со стороны следователей явилось бы проявлением неосмотрительности. Можно сказать: глупости; насилие могло даже обозлить их, укрепив волю (если она была); людей ломает не истязание, а боязнь неизвестности.

Поэтому его просьбу удовлетворили. Ушаков объяснял столь скорое признание тем, что он выложил Тухачевскому все материалы, которыми располагал, включая и показания сообщников. Внимательно их прочитав, он понял, что ему не вывернуться, и на дальнейших допросах он назвал несколько десятков имен заговорщиков. Тухачевский сдал всех. Все участники заговора, названные им, были арестованы и позже расстреляны. То есть в судьбах этих людей он выполнил миссию не только провокатора, но и предателя.

При своем огромном честолюбии, склонности к азартной интриге, в которой ему выпадала роль авторитетного лидера, в процессе следствия он демонстрировал равнодушие к судьбам людей, ставших соучастниками его преступления. Он сдавал их без жалости. Рассказывая 27 мая о составе заговора, он показал, что в число участников центра входили он, Тухачевский, С.С. Каменев, Фельдман, Эйдеман, а также Примаков, после его приезда в Москву из Северо-Кавказского военного округа.

На вопрос: «Кто им лично был завербован в заговор?», Тухачевский ответил: в 1932 г. – Фельдман, Смолин, Алафузо; в 1933 г. – Ефимов, Путна, Эйдеман и Вакулич; в 1934 г. – Якир, Горбачев, Примаков, Аппога, Василенко, Белицкий; в 1935 г. – Корк, Сергеев, Чайковский, Вольпе; в 1936 г. – Инно. Кроме перечисленных, он назвал среди завербованных бывшего заместителя начальника ВВС РККА Наумова и начальника Научно-исследовательского химического института РККА Рохинсона.

В этот же день Тухачевский сделал признания и о террористических намерениях заговорщиков. Он показал: «Одновременно готовились террористические акты против членов Политбюро ЦК ВКП(б). Основных террористических групп было три: одна из них возглавлялась Горбачевым, в нее входили Егоров и Петерсон; вторая возглавлялась Туровским, в нее входили Шмидт и Зюк. Эта группа готовила совершение террористического акта против Ворошилова. Третья группа была организована Примаковым в бытность его в Ленинграде».

Реагируя на предложение следователя назвать всех известных ему заговорщиков, Тухачевский показал, что в заговор вовлечены: комдивы Савицкий (нач. штаба ЗакВО), Давидовский (командир 11-го механизированного корпуса) – со слов Фельдмана, Кутяков, Воронков (командир формируемой химической дивизии ПВО), Егоров (начальник Военной школы им. ВЦИК), Петерсон (со слов Горбачева), Лапин, Д. Шмидт, Туровский, Зюк, Розынко, Ольшевский, Козицкий, Тухарели, Ольшанский, Щеглов и др.

Вглядываясь в пространные списки фамилий военных, названных Тухачевским и его подельниками, не может не возникнуть естественное недоумение. В чьей голове вообще могла позже возникнуть даже мысль о реабилитации участников группы Тухачевского? Ведь если даже допустить, что заговора не было, то уже сама выдача следствию других лиц является преступлением. По юридическим меркам это оговор и клевета. Но по моральным – подлость.

Конечно, следствие не могли не заинтересовать отношения военных заговорщиков с другими антисоветскими силами. Рассказывая о связи с троцкистским центром, Тухачевский пояснял, что он поддерживал ее через Путну и Примакова. На допросе 27 мая он уточнил, что, кроме того, связь с Троцким установил сам через Ромма, а с одним из руководителей центра Пятаковым был связан лично.

На этом же допросе он показал: связь между военным центром и организацией правых поддерживалась им через Горбачева и Петерсона, которые были связаны с Енукидзе, Ягодой, Бухариным и Рыковым.

На следующий день, 28 мая, когда в допросе Тухачевского принял участие нарком НКВД Ежов, подследственный признался о связи с правой оппозицией и с немецкой разведкой. Так, в протоколе допроса отмечено:

«Тухачевский: «Еще в 1928 году я был втянут Енукидзе в правую организацию. В 1934 году я лично связался с Бухариным. С немцами я установил связь с 1925 года, когда я ездил на учения и маневры...

Ежов: Кто устроил вам свидание с Седовым?

Тухачевский: Путна. При моей поездке в Лондон в тридцать шестом году. (Путна был в тот период советским военным атташе в Англии. – К. Р.)

Ежов: С кем вы были связаны по заговору?

Тухачевский: С Фельдманом, Сергеем Сергеевичем Каменевым, Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Ягодой, Смирновым, Осепяном и Пятаковым».

Итак, «маршал» продолжал сдавать своих подельников, и в этот же день (28 мая) в Москве был арестован командующий Закавказским военным округом И.Э. Якир. На следующий день в Вязьме та же участь постигла командующего Белорусским военным округом Уборевича.

Кстати, кого уж следует «пожалеть» из участников следствия, так это самого следователя Ушакова. Он свидетельствует: «Ну, о том, что Фельдман Б.М. у меня сознался в участии в военном заговоре... на основании чего 22-го числа того же месяца начались аресты... говорить не приходится. 25 мая мне дали допрашивать Тухачевского, который сознался 26-го, а 30-го я получил Якира. Ведя один, без помощников, эту тройку и имея указание, что через несколько дней дело должно быть закончено для слушания, я, почти не ложась спать, вытаскивал от них побольше фактов, побольше заговорщиков».

Очередное «покаяние» Тухачевский написал 29 мая. В нем он признавался, что, несмотря на его обещание говорить правду, он снова дал неправильную информацию, и что он «еще в 1928 г. был втянут Енукидзе в организацию правых и с 1934 года был лично связан с Бухариным, Ягодой, Караханом и др.»

30 мая стало днем очных ставок. В этот день, в связи с новыми арестами, следователи устроили Ионе Якиру и Августу Корку очную ставку с Тухачевским. Ее проводили начальники отделов ГУГБ: Особого – И.М. Леплевский, 4-го – М.И. Литвин и начальник 6-го отделения этого же отдела капитан госбезопасности Глебов (Юфа). Присутствовали Ежов и его заместитель Фриновский.

На ней между подельниками возникли некоторые разногласия. Если эстонец Корк показал, что в состав центра заговора входили он, Корк, Якир и Эйдеман, то Тухачевский называл верхушку центра в числе: он, Тухачевский, Каменев, Фельдман и Эйдеман.

Эти кажущиеся противоречия имели для подследственных принципиальное значение. Дело в том, что Корк имел в виду, можно сказать, первую стадию заговора, когда в среде правых возникла мысль о совершении «дворцового переворота». А Тухачевский, в свою очередь, хотел отмежеваться от участия в подготовке такого «переворота», и относил свою активную деятельность в заговоре на более поздний период.

В этот же день (30 мая) очную ставку с Корком дали и Уборевичу. Ее, уже без Ежова и Фриновского, провела та же команда следователей и помощник Леплевского майор госбезопасности Карелин. Корк подтвердил свои показания. То, что в «июле 1931 г. он был завербован секретарем ЦИК СССР А.С. Енукидзе в состав военной организации, а спустя несколько месяцев Тухачевский сказал ему, что в организацию входят также Уборевич, Якир и Эйдеман».

Примерно в октябре того же года, говорил Корк, он получил от Тухачевского поручение – пойти на квартиру к Уборевичу и поговорить с ним о новых кадрах для организации. Там он застал своего помощника по материально-техническому обеспечению Д.И. Косича, и они втроем обсуждали вопрос о кадрах. Корк также показал, что при очередных встречах с Енукидзе последний сообщил ему, что план переворота в Кремле при помощи вооруженной силы – Школы им. ВЦИК – согласован с Тухачевским.

Корк рассказал также о встречах, проходивших у Тухачевского в 1932—1935 годах, и показал, что на них присутствовали Тухачевский, он, Корк, Уборевич, Эйдеман и не всегда Якир. Он говорил, что вопрос осуществления переворота в Кремле принял затяжной характер. Сигнала о выступлении, который должны были дать Рыков и Бухарин, почему-то не было, поэтому рассматривались темы пораженческого характера.

Одно из таких «сборищ», как называл их Корк, состоялось в начале 1935 года, когда военный атташе в Англии В.К. Путна «привез свежие сведения из Германии. Сбор был в следующем составе: Тухачевский, Корк, Уборевич, Якир, Эйдеман. Обсуждался вопрос, как осуществить пораженческий план. На этом сборище, отмечал Корк, Тухачевский сказал им, что до сих пор он вел переговоры на эту тему разрозненно, т.е. разговаривал с ними отдельно, как с основными руководителями заговора, а теперь хочет поговорить с ними вместе. Уборевич на этом совещании полностью согласился с теми установками, которые выдвинул Тухачевский.

Он [Уборевич] тогда сказал Корку, что тот во время войны будет командовать армией на правом фланге Западного фронта и что эта армия будет наступать в общем направлении на Ригу. В ходе боевых действий левый фланг и тылы армии будут поставлены под удар противника со стороны Вильно, обеспечив тем самым поражение».

Уборевич отрицал все сказанное Корком. Так, в частности, он сослался на то, что в оперативном плане Белорусского округа 1935 года нет направления выхода армий на Ригу. На этот довод Корк резонно заявил: «Что касается вопросов оперативного плана, то разве можно было бы допустить, чтобы те соображения, которые я, Уборевич, Якир под руководством Тухачевского составляли, мы могли бы включить в письменную разработку. Ведь тогда нас точно бы разоблачили».

В этот предпоследний день весны в кабинетах архитектурно строгого здания на Лубянке арестованные имели неограниченную возможность долго смотреть друг другу в глаза. На состоявшейся в тот же день очной ставке с Якиром Корк заявил, что в уже в 1931 году он и Якир вошли в руководящую группу военного заговора по свержению сталинского руководства.

Осенью того же года им стало известно, что правые решили осуществить в Кремле переворот при помощи вооруженной силы – Школы им. ВЦИК. Поскольку осуществление этого плана по разным причинам откладывалось, то он (Корк) и Якир, встречаясь у Тухачевского, неоднократно обсуждали вопросы военного заговора в целом, детали замыслов о перевороте в Кремле, подрывной работе в Красной Армии.

Как и Уборевич, первоначально Якир эти показания Корка отверг. Он даже возмутился: «Я всегда знал, что Корк очень нехороший человек, чтобы не сказать более крепко, но я никогда не мог предположить, что он просто провокатор».

Однако настырного эстонца это возмущение подельника не смутило. На вопрос следователя, кого он знает из членов военной организации в Москве, Корк назвал Петерсона, Косича, Ошлея и Веклевича. Он показал, что в отношении командующих военными округами «глава их организации Тухачевский обещал говорить с ними отдельно, рассматривая как опору военного заговора на местах. В Киевском военном округе такой опорой был Якир». На вопрос следователя Якиру: «Подтверждает ли он показания Корка?», тот ответил: «Категорически отрицаю и буду дальше отрицать».

Но долго отрицать эти факты Якир не стал. Проведя бессонную ночь, уже на следующий день после доверительной беседы со своим «единородцем» следователем Зиновием Ушаковым, 31 мая, Якир написал заявление Ежову.

В нем он признал себя участником заговора и указал, «что в заговор его вовлек Тухачевский в 1933 году». В заявлении Якир услужливо пишет: «Я хочу... помочь ускорить следствие, рассказать все о заговоре и заслужить право на то, что Советское правительство поверит в мое полное разоружение».

Дальше, уже с «чистой» совестью, Якир выполнял свое обещание. На последующих допросах он показал, что в 1933 году был вовлечен Тухачевским в заговор и ознакомлен с его целями и задачами. В конце 1934 года Тухачевский при встрече с ним, ним (Якиром) и Уборевичем, посвятил их в планы Кремлевского переворота, который намечался на 1936 год, когда Гитлер должен будет закончить подготовку к войне. Тогда же Тухачевский назвал непосредственных организаторов заговора: Енукидзе, Н.Г. Егорова и еще «каких-то чекистов», среди которых Якир смог запомнить только фамилию еврея Паукера.

Итак, уже после первого допроса все арестованные стали делать признания, но наиболее старательно сотрудничал со следствием Борис Фельдман. Этот крупный, высокий мужчина, косая сажень в плечах и более ста килограммов весом, демонстрировал исключительную лояльность, скорее даже услужливость.

Вот одна из записок комкора Фельдмана следователю: «Помощнику начальника 5 отдела ГУГБ НКВД Союза СССР тов. Ушакову. Зиновий Маркович! Начало и концовку заявления я написал по собственному усмотрению... Благодарю за Ваше внимание и заботливость – я получил 29-го печенье, яблоки, папиросы и сегодня папиросы, откуда от кого, не говорят, но я-то знаю, от кого. Фельдман. 31.V.1937 г.» Если предположить, что Фельдман за папиросы «продал» Тухачевского, то последнему следовало соображать, с кем связываться...

Но какие же «пытки»? «Избиения», «кровь» на потолке? О каких «костоломах» с Лубянки рассказывали историки всему миру более полувека? Интеллигентные люди... которым от души хочется сделать признания. Заговорщик Фельдман просто сам рвется к сотрудничеству со следствием.

В этом довольно пространном заявлении Фельдман пишет: «После очной ставки с арестованным Тухачевским М.Н. (25 мая) и написания мною последних показаний от 23 мая Вы обещали вызвать меня к себе для сообщения (дачи) всех тех дополнительных фактов, относящихся к контрреволюционной деятельности армейской организации, которые я восстановлю в своей памяти. Не дождавшись вызова, и после краткого разговора с Вами, сегодня ночью я решил написать Вам из камеры, изложив новые обстоятельства, касающиеся заговора, о которых вспомнил за последние дни...»

Участники военного заговора не были борцами, вдохновленными идеей. Они хватались за любую соломинку. В приложении к записке Фельдман с подобострастием пишет: «Изложив Вам все факты, о которых я вспомнил за последние дни, все же прошу Вас, т. Ушаков, вызвать меня лично к Вам. Я хочу через вас или т. Леплевского передать народному комиссару внутренних дел Союза СССР тов. Ежову, что я готов, если это нужно для Красной Армии, выступить перед кем угодно и где угодно и рассказать все, что я знаю о военном заговоре.

И это чистилище (как Вы назвали чистилищем мою очную ставку с Тухачевским) я готов пройти. Показать всем вам, которые протягивают мне руку помощи, чтобы вытянуть меня из грязного омута, что Вы не ошиблись, определив на первом же допросе, что Фельдман не закоренелый, неисправимый враг, над коим не стоит поработать, потрудиться, чтобы он раскаялся и помог следствию ударить по заговору. Последнее мое обращение прошу передать и тов. Ворошилову».

Начальника отдела внешних сношений НКО А.И. Геккера, на причастность которого к заговору Примаков указал 21 мая, арестовали 30 числа. Уже через день (1 июня) в заявлении на имя Ежова Геккер признал себя виновным и назвал своим вербовщиком Тухачевского. На последовавших допросах 1-го и 9 июня он подтвердил показания, добавив, что был в близких отношениях с Серебряковым и Сокольниковым, и разделял взгляды правых – Рыкова, Бухарина. Геккер показал, что знал о Тухачевском как главе центра заговора военных и по его поручению установил связь с генеральными штабами Германии и Японии.

Трудно сказать, почему в это время не арестовали Гамарника? Правда, 30 мая Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о его увольнении с должности. В решении отмечалось: «Отстранить т. Гамарника и Аронштама (родственника жены Тухачевского. – К. Р.) от работы в Наркомате обороны и исключить их из состава Военного совета как работников, находившихся в тесной групповой связи с Якиром, исключенным ныне из партии за участие в военно-фашистском заговоре».

Но когда на следующий день, 31 мая, по приказу Ворошилова к Гамарнику явились заместитель начальника Политуправления А. Булин и начальник управления делами Наркомата обороны И. Смородинов, чтобы объявить приказ об увольнении из Красной Армии, – Гамарник застрелился. Он пустил в себя пулю сразу после ухода посетителей. У него не было иллюзий в отношении своего будущего. Вскоре были арестованы его ближайшие сотрудники; М.В. Сангурского, который пользовался покровительством Гамарника и был заместителем командующего Дальневосточным фронтом Блюхера, арестовали 1 июня.

Если день 30 мая был днем очных ставок, то 31-е число можно назвать днем заявлений или «моментом истины». Их писали все будущие участники процесса. Правда, исключением стал Уборевич. Впрочем, он тоже запирался недолго. Свое заявление он написал через день после очной ставки – 1 июня. В нем он признал, что является членом антисоветского военного заговора и намерен правдиво изложить все обстоятельства, связанные с его участниками.

«Заговор, – писал Уборевич, – возник в 1934 году, и тогда же меня вовлек в заговор Тухачевский». Это заявление на 19 страницах, написанное на имя Ежова, и было представлено позже на совещании Военного совета. Уборевич указывал, что заговору предшествовала «военная групповщина», направленная против единства в армии и лично против Ворошилова. В результате он (Уборевич) сблизился с Тухачевским, а тот свел его с Якиром, который был в близких отношениях с Гамарником.

Он отмечал, что антисоветские настроения в этой группе росли, а после прихода к власти в Германии Гитлера у него, Уборевича, Тухачевского и Якира появилось неверие в военную мощь Советского государства, и они считали, что в будущей войне с Германией и Японией, а также с Польшей Красная Армия потерпит поражение.

Говоря о возникновении заговора в конце 1934 года, фактически Уборевич лишь констатировал момент собственного вхождения в число его участников. Он отмечает, что это был период, когда их (заговорщиков) «неверие переросло в пораженчество». Это послужило толчком к тому, что Тухачевский, Якир, Уборевич «начали проводить активную контрреволюционную работу, направленную на создание условий, обеспечивающих поражение Красной Армии в будущей войне».

Уборевич писал, что до его включения в состав центра Тухачевский говорил о существовании заговора лишь намеками, и делает отсюда вывод, что тот, видимо, не доверял ему. Решающий разговор состоялся в 1935 году. Тогда Тухачевский заявил, что на троцкистов и правых следует смотреть как на попутчиков, а в действительности же он думает о своей единоличной диктатуре. Тогда же Тухачевский сказал ему и о сроках государственного переворота, который приурочен к возникновению войны с Германией, Японией и Польшей.

Сразу предупредим возражения в отношении якобы нереальности союза поляков с Германией, со ссылками на последовавший позже захват немцами Польши. Нет, ничего нереального в таком раскладе планов не было. Обратим внимание, что именно в 1934 году Германия и Польша заключили договор о ненападении.

Но даже и в 1939 году, уже при реализации Мюнхенской сделки, – то есть оккупации вместе с поляками Чехословакии, – лица в окружении Гитлера имели намерения «крепче привязать Польшу к германской политике». В то время Гитлер предлагал Польше стать сателлитом Германии и занять новое место в Европе, которую он собирался создать. И лишь заигрывание польского правительства с Англией и посещение весной 1939 года министром иностранных дел Польши полковником Беком Лондона определило метаморфозу интересов Гитлера в пользу 1 сентября 1939 года.

Но вернемся к заявлению Уборевича. Он писал, что в конце 1935 года, после Киевских маневров, Тухачевский в присутствии Якира рассказал о другом варианте государственного переворота – в условиях войны. План Тухачевского сводился к тому, что верные заговорщикам воинские части неожиданным налетом арестовывают членов правительства и руководство ВКП(б). Правда, Уборевич утверждал, что подробностей Тухачевский при этом им с Якиром не излагал.

Зато он назвал людей, игравших руководящую роль в заговоре: Якир, Гамарник, Корк, Эйдеман. В числе других участников он перечислил сотрудников центрального аппарата Наркомата и Генерального штаба Роговского, Белецкого, Ольшанского, Аппогу, Левичева и начальника штаба Киевского военного округа Кучинского.

Говоря в заявлении о собственной вербовочной работе по вовлечению военных в ряды заговорщиков, Уборевич назвал десять человек. В их числе он указал: начальника штаба руководимого им Белорусского военного округа комдива Боброва, командира 5-го стрелкового корпуса комдива Казанского, бывшего начальника ВВС округа комкора Лапина, командира 2-го стрелкового корпуса комдива Зюзь-Яковенко и бывшего своего начальника штаба округа комдива Мерецкова.

Итак, не прошло и недели после первого вызова Тухачевского на допрос, как все арестованные дали следствию обличающие их показания. И с какой бы стороны ни оценивать поведение «выдающегося маршала» и его подельников, но терновые венцы великомучеников сползают с их голов в грязь.

Очевидно, что хотя в течение времени заговор и претерпел трансформацию, но он вполне сложился и имел целью свержение существовавшей власти. Причем для достижения своих интересов заговорщики пошли на предательство. Рассчитывая на сделку с чужеземцами и готовя «план поражения», в случае нашествия иноземных врагов, они изменили стране и ее народу. Они нарушили военную присягу.

Но была и другая сторона медали. В числе лиц, вовлеченных ими в заговор, подследственные назвали десятки фамилий! Все названные ими соучастники пойдут под расстрел! По каким меркам ни оценивать поведение Тухачевского и его подельников – оно преступно и морально нечистоплотно. Если названные ими люди причастны к заговору, то, сдав их, руководители совершили двойное предательство. Если же они оклеветали своих армейских коллег, то это еще хуже – подлость. Как ни крути, но это были поступки негодяев.

И все-таки в чем загадка этих быстрых признаний? Почему «люди исключительного мужества» – как утверждали некоторые авторы, – через два, три дня, а то и в день ареста стали давать разоблачающие друг друга показания?

Основная причина в том, что за действиями заговорщиков не стояло настоящих идеалов. Ими двигали лишь частные меркантильные интересы и собственное тщеславие. У них не было даже чувства товарищества по отношению к своим подельникам; и их поспешная перекрестная выдача друг друга, взаимное предательство – не могли не вызвать брезгливости даже у следователей. Но дело даже не в полном отсутствии идеи. «Великих полководцев» ломали страх и отчаяние.

Обращает на себя внимание то, что следователи-профессионалы не спешили проводить первый допрос арестованных. Тухачевский, арестованный 22 мая, не допрашивался до 25-го, а Фельдман, выразивший готовность давать показания уже 15 мая, попал на допрос только 19-го числа.

Эта «выдержка» делалась умышленно, с расчетом на то, что, оказавшись в первый раз в жизни в одиночной камере, изолированной от внешнего мира, арестованный пребывает в состоянии стресса, когда минуты тянутся, как вечность. Полная изоляция, отчаяние от потери перспектив дальнейшей своей судьбы заставляет его тысячу раз «прокручивать» в подсознании обстоятельства, вызвавшие заключение. В мучительных душевных «пытках» ощущения неизвестности воля быстро иссякает, ломается, и когда арестованного вызывают на допрос, он воспринимает встречу со следователем почти как обретенное благо.

Однако та поспешность, с которой стал давать показания Тухачевский, поразила даже специалиста НКВД. Следователь Ушаков-Ушамирский, который вел дело Тухачевского, рассказал: «Я его пальцем не тронул и был поражен, что такой сильный физически и духовно (маршал, герой войны) так сразу во всем признался». Впрочем, это не совсем так – на первом допросе, когда была проведена очная ставка Тухачевского с однодельцами, он, как и все, сначала отрицал свое участие в заговоре.

И услужливо уличавший его Фельдман позже писал: «Я догадывался наверняка, что Тухачевский арестован, но я думал, что он, попав в руки следствия, все сам расскажет – этим хоть немного искупит свою тяжелую вину перед государством, но, увидев его на очной ставке, услышал от него, что он все отрицает, и что я все выдумал... ». Поэтому Фельдман «помог» Тухачевскому «раскаяться».

Конечно, члены «команды» Тухачевского не прошли царские тюрьмы, подобно революционерам-профессионалам. «Командуя» воинскими соединениями, они сами не ходили в штыковую атаку, у них не было возможности закалить свое мужество. Эти люди были и дилетантами политической борьбы, да и бороться им было не за что – у них отсутствовала идея, высокий смысл, ради которого можно было пойти на эшафот с гордо поднятой головой.

Единственное, что какой-то период могло удерживать их от разоблачения подельников, было нежелание признаваться в собственной трусости. Поэтому они и просили предоставления уличающих показаний или очной ставки.

Но когда им предъявляли показания других, когда выяснялось, что следствие имеет уличающую их информацию, то они уже не испытывали страданий «совести». Если тайное стало явным, они не видели смысла скрывать истину. Признание уже не ущемляло остатки гордости, за проявление собственного малодушия. Теперь следователи едва успевали заполнять многостраничные листки протоколов. Услужливо сдавая соучастников, заговорщики выгораживали только себя.

Г. Смирнов указывает, что «в следственном деле Тухачевского... есть показания, написанные его рукой на 143 страницах! Показания аккуратно разделены на несколько глав, с подпунктами, исправлениями и вставками. Написаны они четким почерком со всеми знаками препинания, абзацами и примечаниями. В них он последовательно, поэтапно и скрупулезно вскрывает мельчайшие детали заговора, выдумать которые не мог бы ни один следователь...».

Свои собственноручные показания Тухачевский завершил 1 июня. Он предварил их пояснением: «Настойчиво и неоднократно пытался отрицать как свое участие в заговоре, так и отдельные факты моей антисоветской деятельности, но под давлением улик следствия я должен был признать свою вину. В настоящих показаниях я излагаю свою антисоветскую деятельность в последовательном порядке ».

Первый раздел показаний, фрагменты которых приводились выше, подследственный озаглавил: «Организация и развитие заговора». В этой части Тухачевский в хронологической последовательности перечислил фамилии людей и обстоятельства вовлечения их в заговор. Однако он довольно скупо сообщил о практических вредительских и агентурных действиях.

Так, он лаконично признавал: «В зиму 1935-1936 года я поставил Ефимову и Ольшевскому задачу подготовить на время войны диверсионные взрывы наиболее крупных арт. складов. Туровский в 1936 году сообщил мне, что Саблиным переданы планы Летичевского укрепленного района польской разведке. Алафузо передал польской и германской разведке, какими путями, не знаю, данные об авиации и мех. соединениях, а также об организации ПВО в БВО и КВО.

Перед центром военного заговора встал вопрос о том, как организовать связь с иностранцами и особо с германским генеральным штабом во время войны. Такие связи были намечены».

Перечисляя десятки фамилий людей, вовлеченных им в заговор, Тухачевский фактически готовил черновики их расстрельных приговоров, но он скупо пишет о существе собственной преступной деятельности. Правда, завершая вторую часть признаний, он указал: «Показания о вредительской работе будут изложены мною дополнительно».

Но эта часть протоколов до сих пор не опубликована, и вопрос требует дополнительного исследования. Однако и из известных материалов видно, что замыслы и действия организаторов заговора трансформировались в зависимости от обстоятельств. Так, он указывает, что когда «террор стал делом чрезвычайно сложным», планы заговорщиков были переориентированы на Германию.

Он пишет в первой части показаний: «Обсуждался вопрос и о том, что установившиеся у нас в догитлеровские годы отношения с немецкими военными кругами следует закрепить и постараться выяснить их намерения в отношении СССР. Поэтому при встречах с немцами следовало держать себя с ними предупредительно и дружелюбно, вступая в разговоры о возможных условиях предстоящей войны, подчеркивая свое личное дружественное отношение к немцам».

Это выглядело как своеобразное холуйство, но немецкую поддержку переворота заговорщики считали первоочередной гарантией успеха, и они не могли не заигрывать с ними. После поездки на похороны английского короля и бесед с германскими генералами центр заговора сосредоточил свое внимание на пораженческих действиях в случае войны.

Допрос Тухачевского 1 июля 1937 года вели начальник 5-го отдела Главного управления Государственной безопасности НКВД СССР, комиссар государственной безопасности Леплевский и помощник начальника 5-го отдела Зиновий Ушаков. К этому времени подследственный уже написал собственноручную пространную записку.

В ней он отмечал, что во время апрельской военно-стратегической игры 1936 года по рассмотрению «возможного развертывания операций немцев и поляков против БВО и КВО... и получив незадолго до этого установку от германского генерального штаба через генерала Рунштедта на подготовку поражения на Украинском театре военных действий, я обсудил все эти вопросы сейчас же после игры с Якиром и Уборевичем, а в общих чертах и с прочими членами центра».

В прилагаемом к показаниям разделе "II. План поражения" «гениальный» полководец пишет: «Учитывая директиву Троцкого о подготовке поражения того фронта, где будут действовать немцы, а также указание генерала Рунштедта, что подготовку поражения надо организовать на Украинском фронте, я предложил Якиру облегчить немцам задачу путем диверсионно-вредительской сдачи Летичевского укрепленного района, комендантом которого был участник заговора Саблин.

В случае сдачи Летичевского района немцы легко могли обойти Новгород-Волынский и Житомирские укрепленные районы с юга и, таким образом, опрокинуть всю систему пограничных с Польшей укрепленных районов КВО. Вместе с тем я считал, что если подготовить подрыв ж. д. мостов на Березине и Днепре, в тыл Белорусского фронта, в тот момент, когда немцы начнут обходить фланг Белорусского фронта, то задача поражения будет выполнена еще более решительно.

Было решено оставить в силе действующий оперативный план, который заведомо не был обеспечен необходимыми силами. Наступление Белорусского фронта с приближением, а тем более с переходом этнографической границы Польши должно было стать критическим и... опрокидывалось ударом немцев или из Восточной Пруссии в направлении Гродно, или через Слоним на Минск.

Украинский фронт в первую очередь или после нанесения удара немцами на севере также... потерпит неудачу в столкновении со значительно превосходящими силами польских и германских армий.

В связи с такой обстановкой на Уборевича была возложена задача так разрабатывать планы Белорусского фронта, чтобы расстройством ж. д. перевозок, перегруппировкой тыла и группировкой войск еще более перенапрячь уязвимые места действующего оперативного плана.

На Якира были возложены те же задачи, что и на Уборевича...».

Такой план поражения был реален в случае, если бы немцы избрали своей целью лишь захват Украины. Однако позже, в реальной войне, все сложилось не так.

Поэтому нельзя не обратить внимания на следующие слова Тухачевского: «Белорусский театр военных действий только в том случае получает для Германии решающее значение, если Гитлер поставит перед собой задачу полного разгрома СССР с походом на Москву. Однако я считаю такую задачу совершенно фантастической». Между тем в действительной войне немцы начали осуществлять именно «фантастическую» задачу.

Но где же «полководческое» предвидение, о котором говорили поклонники расстрелянного «гения»? Пожалуй, Тухачевский неверно выразился. Такая задача не входила в замыслы Троцкого! Договариваясь с немцами, Троцкий не намеревался «сдавать» Москву, где после переворота собирался воцариться сам. Платой за это право и становилась передача немцам Украины, а японцам Дальнего Востока. И возможно, в рассматриваемый период германский генеральный штаб удовлетворяла более узкая постановка вопроса.

Впрочем, и Тухачевский сам указывает, что он «не согласовывал с генералом Кестрингом намеченных оперативных мероприятий о подготовке поражения наших армий (речь идет о военном атташе в московском посольстве Кестринге. – К. Р.), это согласование я должен был сделать по окончании практических оперативных разработок в БВО и КВО».

Конечно, он лавировал и очень многое недоговаривал в показаниях об агентурном информировании им немцев. И историк Черушева пишет: «В документах следствия, да и в собственноручных показаниях М.Н. Тухачевского, красной нитью (курсив мой. – К. Р.) проходит, что он был связан с разведкой Германии, т. е. шпионил в ее пользу, являясь по существу особо ценным ее агентом в советских силовых структурах».

Но, как признавался Путна, неоднократно бывавшие за границей и состоящие «в сговоре с германскими офицерами» заговорщики вступали в контакты и с другими антисоветскими силами. В своей книге «Заговор маршалов» А. Мартиросян поясняет, что в Берлине Тухачевский встретился не только с «германскими единомышленниками – рейхсверовскими генералами, а также с представителями белоэмигрантских кругов... там же оказался и генерал Скоблин. Добытую информацию об этих встречах и содержание бесед Тухачевского Скоблин передал через германское коммунистическое подполье – члена КПГ Блимеля – в советское посольство».

С наиболее влиятельными кругами белой эмиграции налаживал контакты, по указанию Тухачевского, и военный атташе в Великобритании К. Путна. Британская разведка зафиксировала 12 июля 1936 года факт конфиденциальной встречи Путны и того же генерала Скоблина в доме одного из членов палаты общин британского парламента.

И все-таки на первом месте в заговоре военных стояли связи с германскими генералами. Когда командарм 1-го ранга Иероним Уборевич в январе 1936 года выехал в командировку в Чехословакию, то с помощником военного атташе Германии в Польше майором Кинцелем он встретился в Варшаве. По пути в Прагу. Он приватно попросил о приглашении на военные маневры в Германию.

И уже после весенней военной штабной игры, проводимой Тухачевским, в ходе которой заговорщики уточняли реальность «Плана поражения», он получил его. На учения Уборевича пригласил сам главнокомандующий сухопутными войсками вермахта генерал-полковник барон Вернер фон Фрич, и в начале осени 1936 года он посетил маневры в Бад Киссингене.

Пожалуй, та легкость, с которой командующий приграничного Белорусского военного округа смог выехать по германскому приглашению за границу, могла бы удивить. Но все становится на свои места, если вспомнить, что начальником Управления внешних связей Наркомата обороны СССР в этот период являлся участник военного заговора Геккер. Примечательно, что после этого в германском генштабе тоже прошли командно-штабные игры, изучавшие ту же ситуацию, которую рассматривали подельники Тухачевского.

Но самое потрясающее состояло в ином. К моменту нападения на СССР «друг Уборевича» полковник Эберхарт Кинцель возглавлял в германском генштабе службу по контролю за деятельностью разведки на русском направлении. И именно доклад Кинцеля «об укрепленных районах СССР на границе, боевом расписании советских войск, мобилизационных мерах СССР, промышленных резервах... послужил основанием для более тщательной доработки плана «Барбаросса».

Но вернемся к «плану поражения». При его составлении Тухачевский исходил из предположения, что «главный удар немцы будут наносить на Украине». По его замыслу, для его отражения намечалось нанести контрудар «вторжения». Однако Тухачевский признавался, что «рассмотрение плана действий Белорусского фронта, построенного на задаче разгромить польско-германские силы на Варшавском направлении, говорит о том, что план этот не обеспечен необходимыми силами и средствами.

Вследствие этого поражение не исключено даже без наличия какого бы то ни было вредительства. Само собою понятно, что проявление такого вредительства даже в отдельных звеньях фронтового и армейского управления резко повышает шансы на поражение».

Составляя свою записку о «плане поражения», Тухачевский все же рассчитывал на снисхождение, на то, что ему сохранят жизнь. Поэтому он стремился в ней продемонстрировать, как ему казалось, высокий уровень своего стратегического мышления. Он пытался показать, будто бы видел, как можно успешно противостоять агрессии.

По его мнению, «обратная картина» (для выигрыша войны) будет в случае «развертывания на наших западных границах большого числа механизированных, кавалерийских и стрелковых соединений в штатах близких к штатам военного времени, а таюке размещения в БВО и КВО крупных авиационных сил.

Эти мероприятия позволили нам, в свою очередь, поставить вопрос о том, чтобы сразу же после объявления войны вторгнуться в Западную Белоруссию и на Украину и дезорганизовать район сосредоточения противника (курсив и подчеркивание мои. - К. Р.), отнеся таковой глубоко в [его] тыл...».

Повторим эту мысль «великого» полководца: «Сразу же после объявления войны вторгнуться» на территорию противника. Тухачевский поясняет свою мысль: «Если война вспыхнет неожиданно и поляки не будут иметь в своем распоряжении предмобилизационного периода, то действия наших армий вторжения будут носить еще более решительный характер.

Само собой понятно, что быстрые действия армии вторжения, поддержанные сильной авиацией, могут сорвать эти мобилизационные перевозки и поставят мобилизуемую польскую армию в очень тяжелое положение.

Далее, операции вторжения дезорганизуют аэродромную полосу приграничной полосы противника, заставляя его отнести развертывание своей авиации в глубину...

Таким образом, операции вторжения срывают сроки сосредоточения противника, если война началась без предмобилизационного периода, что наносит ощутимыи удар по польской мобилизации; наконец, операции вторжения наиболее надежно обеспечивают собственное стратегическое сосредоточение».

Может показаться, что против такой логики трудно возразить. Но даже в своем «Плане поражения» Тухачевский пишет: «Уборевич указывает на то, что вредительством являются операции вторжения, если они имеют разрыв во времени с окончанием сосредоточения главных сил».

Такое обвинение он отвергает: «Это не правильное, ошибочное заключение. Операции вторжения именно потому и принимаются, что запаздывает стратегическое сосредоточение и его надо обеспечить заблаговременным вторжением.

В зависимости от успехов сосредоточения на том или другом фронте части армий вторжения могут быть поддержаны соединениями из состава главных сил и смогут обеспечить этим последним более удобные рубежи развертывания».

Более того, Тухачевский уверяет: «Однако же если такое удержание за собой территории противника армиями вторжения не удастся, то их задачу следует считать выполненной, если они растянут и оттеснят назад сосредоточение противника и тем самым обеспечат бесперебойность собственного стратегического сосредоточения».

Ирония истории в том, что не Тухачевский, а другой «великий» полководец Жуков педантично, с эпигонской точностью воспроизвел задуманную Тухачевским схему «вторжения» в планах отражения агрессии Красной Армией. Как раз в этом и состояла трагедия 1941 года!

Даже в своих «Воспоминаниях и размышлениях» Жуков не скрывал своего преклонения перед авторитетом Тухачевского. Впрочем, В. Краснов пишет без обиняков: «Г.К. Жуков считал своими учителями в области военного дела М.Н. Тухачевского, И.П. Уборевича, А.И. Корка, И.Я. Якира. Ему не раз приходилось с некоторыми из них участвовать в оперативных играх, командно-штабных учениях в Белорусском военном округе. Жукова всегда поражала глубина их знаний, широта оперативного мышления».

И именно в соответствии с планом Тухачевского – Жукова накануне войны Генеральный штаб произвел сосредоточение «на наших западных границах большого числа механизированных (танковых)... и стрелковых соединений в штатах, близких к штатам военного времени ».

Именно в соответствии со схемой Тухачевского начали действовать с началом войны войска Красной Армии, намереваясь нанести контрудары для «вторжения» на территорию противника. Однако, даже имея подавляющий перевес в количестве танков, самолетов и артиллерии, они потерпели поражение.

В том и состояла беда! Поклонник Тухачевского, Жуков стал рабом тактических концепций изменников. Человек, не обладавший военными талантами, держиморда и солдафон, Жуков принял к исполнению пораженческий план начала войны Тухачевского. Он не увидел его коварного дна. Того, что видел Уборевич. Он не понял, что это был «План поражения» – при любой раскладке сил.

Не сумевший критически оценить существо концепции Тухачевского, всей логики замыслов заговорщиков, Жуков положился на «учителей». В результате, имея подавляющее превосходство в танках, самолетах и артиллерии, начальник Генерального штаба поставил Красную Армию под сокрушительный удар. А страну – перед бездной катастрофы.

Позже он вынужден был признать, правда, без ссылок на Тухачевского: «Одной из важнейших причин поражения наших войск в начальный период войны явилась недооценка Наркоматом обороны и Генеральным штабом существа самого начального периода войны, условий развязывания войны и ее ведения в первые часы и дни (курсив мой. – К. Р.)». Жуков лгал. То была не «недооценка» – это результат профессиональной несостоятельности!

Но вернемся назад. В самый разгар событий, связанных с разоблачением заговора, 4 июня 1937 года умерла Е.Г. Джугашвили. Похороны матери вождя организовал Л. Берия; сам Сталин на них не присутствовал. Причина «неисполнения» вождем сыновнего долга была более чем уважительной. Не мелкие заботы удержали его в Москве.

Там с 1 по 4 июня шло длительное заседание Военного совета при наркоме обороны СССР, на котором в первый день, в порядке самокритики, Ворошилов объяснял состояние дел в связи с раскрытием заговора. Объяснять было что. К этому моменту уже арестовали 20 членов самого Военного совета. Совещание было расширенным. Кроме постоянных членов Военного совета на заседании присутствовало 116 руководителей военных округов и работников наркомата. На петлицах гимнастерок сидящих в зале преобладали «кубари» и «шпалы».

Сталин выступил на заседании 2 июня. Сохранилась не редактированная стенограмма его выступления. Оно не выглядит официальным. Даже сама форма подачи им информации носила характер импровизации, доверительного разговора, прерываемого репликами с мест и обменом мнений. Сталин воздерживается от резких и крайних оценок. Он как бы рассуждал вслух.

И уже это свидетельствует об отсутствии преднамеренности возбуждения дела Тухачевского и его подельников. Иначе бы Сталин придал своему выступлению совсем иную эмоциональную и политическую окраску.

Вместо этого вождь говорил о случившемся почти как о заурядном событии. Не повышая тона и как бы взвешивая сказанное: «Вижу на ваших лицах мрачность и некоторую растерянность. Понимаю, что тяжело слышать такие обвинения в адрес людей, с которыми мы десятки лет работали рука об руку и которые теперь оказались изменниками Родины. Но омрачаться и огорчаться не надо.

Явление хоть и неприятное, но вполне закономерное. В самом деле: почему иностранные разведки должны интересоваться областью сельского хозяйства, состоянием транспорта и оставить где-то в стороне Красную Армию».

Сталин начал выступление с тройного повторения призыва «изучить». «Товарищи, – говорит он, – в том, что военно-политический заговор существовал против Советской власти, теперь, я надеюсь, никто не сомневается.

Факт, такая уйма показаний (курсив мой. – К. Р.) самих преступников и наблюдения со стороны товарищей, которые работают на местах, такая масса их, что, несомненно, здесь имеет место военно-политический заговор против Советской власти, стимулировавшийся и финансировавшийся германскими фашистами.

Ругают людей: одних мерзавцами, других – чудаками, третьих – помещиками.

Но сама по себе ругань ничего не дает. Для того чтобы это зло с корнем вырвать и положить ему конец, надо его изучить, спокойно изучить, изучить его корни, вскрыть и наметить средства, чтобы впредь таких безобразий ни в нашей стране, ни вокруг нас не повторялось.

...Прежде всего, обратите внимание, что за люди стояли во главе военно-политического заговора. Я не беру тех, которые уже расстреляны (речь шла об участниках предыдущих процессов. – К. Р.), я беру тех, которые недавно еще были на воле. Троцкий, Рыков, Бухарин – это, так сказать, политические руководители. К ним я отношу Рудзутака, который также стоял во главе и очень хитро работал, путал все, а всего-навсего оказался немецким шпионом.

Карахан, Енукидзе. Дальше идут Ягода, Тухачевский – по военной линии, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник – 13 человек.

Что это за люди? Это очень интересно знать. Это – ядро военно-политического заговора, ядро, которое имело систематические сношения с германскими фашистами, особенно с германским рейхсвером, и которое приспосабливало всю свою работу к вкусам и заказам со стороны германских фашистов. Что это за люди?»

Но прервем выступление вождя. Это было продолжительное выступление, и обратим внимание на очевидный парадокс. По версии противников Сталина, он чуть ли не лично спланировал весь ход репрессий в отношении «героических» полководцев. И вдруг, в момент кульминации, когда, казалось бы, нужно заклеймить изменников, он начинает рассуждать перед высшим составом армии не о том, что арестованы враги, а о том, «что это за люди?».

Уже из содержания его выступления явственно проступает, что даже у него к этому моменту еще не сложилась целостная концепция в оценке случившегося. Тем более в его рассуждениях нет злонамеренной обдуманности в обвинении заговорщиков. Скорее, Сталина можно упрекнуть в заземлении оценки событий.

И, суммируя информацию как аналитик, он не находит в ней социально-политических мотивов: «Вот здесь выступал т. Кулик, который говорил, что Тухачевский стал врагом народа якобы потому, что он бывший помещик».

Сталин назвал такую точку зрения неправильной, поскольку «она биологическая, а не социальная. «...» Поэтому общая мерка, что это не сын батрака, – это старая мерка, к отдельным лицам не применимая. Это не марксистский подход...

Есть у вас еще другая, тоже неправильная ходячая точка зрения. Часто говорят: в 1922 году такой-то голосовал за Троцкого. Тоже неправильно. Человек мог быть молодым, просто не разбирался, был задира. Дзержинский голосовал за Троцкого, не только голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Это вы знаете? Он не был человеком, который мог бы оставаться пассивным в чем-либо. Это был очень активный троцкист, и все ГПУ он хотел поднять в защиту Троцкого. Это ему не удалось...

Так что эта вторая ходячая, имеющая большое распространение среди вас и в партии вообще точка зрения, она тоже не правильна... Самое лучшее судить о людях по их делам, по их работе. Были люди, которые колебались, потом отошли; открыто, честно и в одних рядах с нами очень хорошо дерутся с троцкистами.

...Скажу больше. Я знаю некоторых не троцкистов, они не были троцкистами, но и нам от них большой пользы не было. Они по-казенному голосовали за партию. Большая ли цена такому ленинцу?

И наоборот, были люди, которые топорщились, сомневались, не все признали правильным, и не было у них достаточной доли трусости, чтобы скрыть свои колебания, они голосовали против линии партии, а потом перешли на нашу сторону.

...Нужна третья точка зрения при характеристике лидеров этого ядра заговора. Эта точка зрения характеристики людей по их делам за ряд лет.

...Я пересчитал 13 человек. Повторяю: Троцкий, Рыков, Бухарин, Енукидзе, Карахан, Рудзутак, Ягода, Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник. Из них 10 человек – шпионы».

Не подвергая сомнению вывод вождя, пересчитаем и мы. В числе перечисленных: 5 – евреи, 2 – латыши, 2 – русские, 1 эстонец, 1 литовец, 1 армянин, 1 с польско-литовскими корнями. То есть большинство названных лиц не принадлежит к коренной нации страны.

Но Сталин продолжал; «Троцкий организовал группу, которую прямо натаскивал, поучал: давайте сведения немцам, чтобы они мне поверили, что у меня, Троцкого, есть люди. Давайте диверсии, крушения, чтобы мне, Троцкому, японцы и немцы поверили, что у меня есть сила. Человек, который проповедовал среди своих людей необходимость заниматься шпионажем, потому, что мы, дескать, троцкисты, должны иметь блок с немецкими фашистами. Стало быть, у нас должно быть сотрудничество, стало быть, мы должны помогать (им) так же, как они нам помогают в случае нужды. Сейчас от них требуют помощи по части информации – давайте информацию.

Вы помните показания Радека, вы помните показания Лифшица, вы помните показания Сокольникова – давали информацию. Это и есть шпионаж. Троцкий – организатор шпионов из людей, либо состоявших в нашей партии, либо находящихся вокруг нашей партии, – обер-шпион».

Может быть, Сталин перегибает в оценках бывшего члена Политбюро, низводя его до уровня шпиона? Нет, он знал, о чем говорит. Напомним, что связи с иностранными спецслужбами были своеобразным хобби Лейбы Бронштейна. Он их поддерживал всегда. В том числе и в период Гражданской войны. Однако примечательно, что, обозначив логику падения оппозиционеров, Сталин не спешит мазать всех одной краской и даже делает поправки:

«Рыков. У нас нет данных, что сам информировал немцев, но он поощрял эту информацию через своих людей. С ним очень тесно связаны Енукидзе и Карахан, оба оказались шпионами. Карахан с 1927-го и с 1927 года – Енукидзе. Мы знаем, через кого они получали секретные сведения, через кого доставляли эти сведения, – через такого-то человека из германского посольства в Москве. Знаем. Рыков знал все это. У нас нет данных, что он сам шпион.

Бухарин. У нас нет данных, что он сам информировал, но с ним были связаны очень крепко и Енукидзе, и Карахан, и Рудзутак, они им советовали – информируйте; сами [они сведения] не доставляли.

Гамарник. У нас нет данных, что он сам информировал, но все его друзья, ближайшие друзья: Уборевич, особенно Якир, Тухачевский – занимались систематической информацией немецкого генерального штаба.

Ягода – шпион... Он сообщал немцам, кто из работников ГПУ имеет такие-то пороки. Чекистов таких он посылал за границу для отдыха. За эти пороки хватала этих людей немецкая разведка и завербовывала, возвращались они завербованными. Ягода говорил им: я знаю, что вас немцы завербовали, как хотите, либо вы мои люди, личные, и работаете так, как я хочу, слепо, либо я передаю в ЦК, что вы германские шпионы.

Так он поступил с Гаем – немецко-японским шпионом. Он это сам признал. Эти люди сами признаются. Так он поступил с Воловичем – немецкий шпион, сам признается. Так поступил с Паукером – шпион немецкий, давнишний, с 1923 года. Значит Ягода. Дальше Тухачевский. Вы читали его показания.

Голоса: Да, читали.

Сталин: Он оперативный план наш, оперативный план – наше святое святых передал немецкому рейхсверу. Имел свидания с представителями немецкого рейхсвера. Шпион? Шпион.

Для благовидности на Западе этих жуликов из западноевропейских цивилизованных стран называют информаторами, а мы просто по-русски знаем, что это просто шпион.

Якир систематически информировал немецкий штаб. Он выдумал себе эту болезнь печени. Может быть, он выдумал себе эту болезнь, а может быть, она у него действительно была. Он ездил туда лечиться.

Уборевич – не только с друзьями, с товарищами, но и отдельно сам лично информировал (в частности, Э. Кинцеля. – К. Р.). Карахан – немецкий шпион. Эйдеман – немецкий шпион. Карахан – информировал немецкий штаб, начиная с того времени, когда он был у нас военным атташе в Германии.

Рудзутак. Я уже говорил о том, что он не признает, что он шпион, но у нас есть все данные. Знаем, кому он передавал сведения.

Есть одна разведчица опытная в Германии, в Берлине... Жозефина Гензи... Она красивая женщина. Разведчица старая. Она завербовала Карахана. Завербовала на бабской части. Она завербовала Енукидзе. Она помогла завербовать Тухачевского. Она держит в руках Рудзутака. Это очень опытная разведчица, Жозефина Гензи. Будто бы она сама датчанка, на службе немецкого рейхсвера. Красивая, очень охотно на всякие предложения мужчин идет, а потом гробит...»

Сталин знал, о чем говорил. Обвинение им Тухачевского в передаче немцам мобилизационного плана основывалось на информации, полученной от дочери американского посла в Берлине – Марты Додд. Ее отец Уильям Додд поддерживал личные отношения с ближайшим соратником Гитлера Эрнстом Ханфштенгелем по кличке Путци. Именно Ханфштенгелю Тухачевский и передал советский мобилизационный план на 1936/37 г. Сталин не называл на совещании Ханфштенгеля. И лишь спустя три месяца после его выступления, 30 августа 1937 года, газета «Эко де Пари» огласила этот факт в статье «Что же происходит в России?».

Сталин продолжал: «Ядро, состоящее из 10 патентованных шпионов и 3 патентованных подстрекателей шпионов. Ясно, что сама логика этих людей зависит от германского рейхсвера (курсив мой. – К. Р.). Если они будут выполнять приказания германского рейхсвера, ясно, что рейхсвер будет толкать этих людей сюда. Вот подоплека заговора.

Это военно-политический заговор. Это собственноручное сочинение германского рейхсвера. Я думаю, эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас был заговор, и эти господа взялись за заговор. Рейхсвер хочет, чтобы эти господа систематически доставляли им военные секреты, и эти господа сообщали им военные секреты.

Рейхсвер хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они взялись за дело, но не удалось. Рейхсвер хотел, чтобы в случае войны было все готово, чтобы армия перешла к вредительству с тем, чтобы армия не была готова к обороне, этого хотел рейхсвер – и они это готовили.

...Заговор этот имеет... не столько внутреннюю почву, сколько внешние условия. Не столько политику по внутренней линии в нашей стране, сколько политику германского рейхсвера. Хотели из СССР сделать вторую Испанию, для этого нашли себе и завербовали шпиков».

Объясняя суть военно-политического заговора, Сталин 11 раз методично, почти навязчиво повторяет слово «рейхсвер». Между тем он прекрасно знал, что со средины марта 1935 года название рейхсвер в Германии официально было заменено на вермахт. Однако он употребляет термин, утративший свои функции два с лишним года назад.

В связи с этим А.Б. Мартиросян пишет: «Сталин четко показывает, что он прекрасно знает, что именно рейхсверовские германские генералы являются партнерами заговора Тухачевского... что это давняя, корнями уходящая еще в догитлеровский период история».

Выступление Сталина было выдержанным. Он не спешил к обобщениям, тем более к обличающим выводам. Он часто даже поправляется в деталях. «Тухачевский, – говорил он, – выделяется особо; он играл роль благородного человека, на мелкие пакости не способного, воспитанного человека.

Мы его считали неплохим военным, я его считал неплохим военным. Я спрашивал его: как вы могли в течение трех месяцев довести численность дивизии до 7 тысяч человек. Что это? Профан, не военный человек. Что за дивизия в 7 тысяч человек? Это либо дивизия без артиллерии, либо это дивизия с артиллерией без прикрытия. Вообще это не дивизия, это – срам. Как может быть такая дивизия?

Я у Тухачевского спрашивал: как вы, человек, называющий себя знатоком этого дела, как вы можете настаивать, чтобы численность дивизии довести до 7 тысяч человек. И вместе с тем требовать, чтобы у нас в дивизии было 60... 40 гаубиц и 20 пушек, чтобы мы имели столько-то танкового вооружения, такую-то артиллерию, столько-то минометов.

Здесь одно из двух – либо вы должны всю эту технику к черту убрать и одних стрелков поставить, либо вы должны только технику оставить. Он мне говорит: «Тов. Сталин, это увлечение». Это не увлечение, это вредительство, проводимое по заказам германского рейхсвера...»

Вождь не терпел дилетантов, непрофессионалов, людей, которые не умели по-деловому решать вопросы. Он отказывал в признании заговорщиков людьми, способными на поступок. Действовавшие исподтишка, они оказались не способны к острой политической игре. Оценивая самоубийство Гамарника, Сталин продолжал:

«Если бы он был контрреволюционером от начала до конца, то он не поступил бы так; потому что я бы на его месте, будучи последовательным контрреволюционером, попросил бы сначала свидания со Сталиным, сначала уложил бы его, а потом бы убил себя. Так контрреволюционеры поступают.

Эти же люди были не что иное, как невольники германского рейхсвера. Завербованные шпионы. И эти невольники должны были катиться по пути заговора, по пути шпионажа, по пути отдачи Ленинграда, Украины и т. д. Рейхсвер, как могучая сила, берет себе в невольники, в рабы слабых людей, а слабые люди должны действовать, как им прикажут. Невольник есть невольник.

...Тут дело не в политике, никто о политике их не спрашивал. Они были невольниками в руках германского рейхсвера.

Те командовали, давали приказы, а эти в поте лица их выполняли. Этим дуракам казалось, что мы такие слепые, что ничего не видим. Они, видите ли, хотят арестовать правительство в Кремле.«...» Они хотят в Московском гарнизоне иметь своих людей и вообще поднять войска. Они полагали, что никто ничего не заметит... Оказалось, что мы кое-что видели.

И вот эти невольники германского рейхсвера сидят теперь в тюрьме и плачут. Политики! Руководители!».

Конечно, Сталин не мог не задуматься о мотивах людей, вставших на путь измены. Но он размышляет и о другой стороне медали: «Второй вопрос – почему этим господам так легко удалось завербовать столько людей. Вот мы человек 300 – 400 по военной линии арестовали. Среди них есть хорошие люди. Как их завербовали?

Сказать, что это способные, талантливые люди, я не могу... Тогда почему же им удалось так легко вербовать людей?

Это очень серьезный вопрос. Я думаю, что они тут действовали таким путем. Недоволен человек чем-либо, например, недоволен тем, что он бывший троцкист или зиновьевец и его не так свободно выдвигают на более высокий пост. Либо недоволен тем, что он человек неспособный, не управляется с делами и его за это понижают в должности, а он считает себя очень способным.

Очень трудно иногда человеку понять меру своих сил, меру своих плюсов и минусов. Иногда человек думает, что он гениален, и поэтому обижен, когда его не ценят».

То был тонкий анализ человеческой породы. Но, верно определив психологические причины недовольства, употребив иронию, Сталин довел оценку событий до поступков комической выходки: «Начинали с малого – с идеологической группировки, а потом шли дальше. Вели разговоры такие: вот, ребята, дело такое. ГПУ у нас в руках. Ягода в руках. Кремль у нас в руках, так как Петерсон с нами. Московский округ, Корк и Горбачев тоже у нас. Все у нас. Либо сейчас прояви себя, либо завтра, когда мы придем к власти – ты останешься на бобах.

И многие слабые, нестойкие люди думали, что дело это реальное, черт побери, оно будто бы даже выгодное. Этак прозеваешь, за это время арестуют правительство, захватят Московский гарнизон и всякая такая штука, а ты останешься на мели (веселое оживление в зале).

Точно так рассуждает в своих показаниях Петерсон. Он разводит руками и говорит: дело это реальное, как тут не завербоваться? (веселое оживление в зале).

Оказалось дело не такое уж реальное...»

Однако Сталин не сводил дело к шутке. Более того, он признал, что с разоблачением заговора затянули. И объясняя, «почему мы так странно прошляпили это дело? » – он указал на притупление чувства «политической бдительности...» и на то, что «у нас нет настоящей разведки... Мы эту сторону прозевали. Все потому, что у нас разведка плоха, и в этой области мы оказались битыми, как мальчишки».

Он не выбирал слова с привычной тщательностью и даже не пытался удержать направление своего выступления. Его мысль развивалась свободно, как течет не выбирающий русло поток, естественно обходящий препятствия. Разве так говорил бы он, если бы обвинения в заговоре были сфальсифицированы и заранее обдуманы? Неужели бы он не нашел слов, раскаленным железом разящих? Вместо этого он скрупулезно взвешивает случившееся на весах почти житейской логики, стремясь отделить зерна от плевел. Он ищет допущенные просчеты, ошибки, которые надлежало исправить.

Он продолжал, как бы размышляя вслух: «Еще недостаток – в отношении проверки людей сверху. Не проверяют. Мы для чего создали генеральный штаб? Для того, чтобы он проверял командующих округами. А чем он занимался? »

Сталин говорил об элементарных вещах, которые должны быть аксиомой для любого дела, а уж тем более, для армии. Но ведь люди часто не понимают элементарного. Сонмы историков не могли постигнуть логику поступков Сталина. Сводя их суть до примитивного воззрения недалеких обывателей, они оказались не способными увидеть действительные события иначе, чем глазами подловатого мужичка Хрущева.

Останавливаясь на роли Генерального штаба, который по классическому определению должен быть мозгом армии, Сталин говорит об ответственности. Он подчеркивал: «Генштаб должен знать все, если он хочет действительно практически руководить делом. Я не вижу признаков того, чтобы Генштаб стоял на высоте с точки зрения подбора людей.

Дальше. Не обращали достаточного внимания, по-моему, на дело назначения на посты начальствующего состава. Вы смотрите, что получается. Ведь очень важным вопросом является, как расставить кадры. В военном деле принято так: есть приказ – должен подчиниться.

Если во главе этого дела стоит мерзавец, он может все запутать... Военная дисциплина строже, чем дисциплина в партии. Человека назначают на пост, он командует, он главная сила, его должны слушаться все. Тут надо проявлять особую осторожность при назначении людей».

Итак, он снова говорил о кадрах. Это был тот больной нерв, который тревожил его все эти годы. И этот вопрос не мог не волновать его: «Так же не обращали должного внимания на то, что на посту начальника командного управления подряд за ряд лет сидели: Гарькавый, Савицкий, Фельдман, Ефимов.

...У них какая уловка практиковалась? Требуется военный атташе, представляют семь кандидатур, шесть дураков и один свой, он среди дураков выглядит умницей (смех). Возвращают бумаги на этих шесть человек – не годятся, а седьмого посылают.

У них было много возможностей. Когда представляются кандидатуры шестнадцати дураков и одного умного, поневоле его подпишешь. На это дело нужно обратить особое внимание».

Он привел примеры того, как на начальственные должности назначались пьяницы, но люди с «выправкой». Но могли ли эти «полководцы», входившие в состав заговора военных, заслонить страну в 1941 году? Много ли потерял народ, лишившись таких «талантливых» людей?

Повторим, что к моменту выступления Сталина их было арестовано около 400 человек, примкнувших к заговору. И в том, что такой группе было по силам свержение правительства, не может быть сомнений. Когда Ельцин громил законный «парламент», избранный населением страны, он обошелся лишь пятью офицерами-танкистами, расстрелявшими из орудий здание Верховного Совета.

Сталин не был намерен героизировать заговорщиков. Комментируя их замыслы, он иронически указывает: «Если бы вы прочитали их план, как они хотели захватить Кремль, как они хотели обмануть школу ВЦИК. Одних они хотели обмануть, сунуть в одно место, других – в другое, третьих – в третье и сказать, чтобы охраняли Кремль, что надо защищать Кремль, а внутри они должны были арестовать правительство. Днем, конечно, лучше, когда собираются арестовывать, но как это можно сделать днем? ...Люди начнут стрелять, а это опасно. Поэтому решили лучше ночью (смех). Но ночью тоже опасно, опять начнут стрелять».

Практически он интерпретировал показания комкора Корка, зафиксированные в протоколе допроса от 26 мая. Конечно, он умышленно оттенял деревенскую примитивность замыслов заговорщиков, не имевших политической базы и рассчитывавших лишь на банальный путч:

«Слабенькие, несчастные люди, оторванные от народных масс, не рассчитывающие на поддержку народа, на поддержку армии. Боящиеся армии и прятавшиеся от армии и от народа. Они рассчитывали на германцев и на всякие махинации: как бы школу ВЦИК в Кремле надуть, как бы охрану надуть, шум в гарнизоне произвести. На армию они не рассчитывали, вот в чем их слабость. В этом же наша сила.

Говорят, как же – такая масса командного состава выбывает из строя. Я вижу кое у кого смущение, как их заменить.

Голоса: Чепуха, чудесные люди есть.

Сталин: В нашей армии непочатый край талантов. В нашей стране, в нашей партии, в нашей армии непочатый край талантов. Не надо бояться выдвигать людей, смелее выдвигайте снизу...».

Осторожный человек может сказать много, не выдав ничего. И в этом пространном и лишь выборочно процитированном выступлении Сталин умышленно упростил ситуацию, приземлил ее. Удар последовал с неожиданной стороны, и в этот период ни он, ни следствие еще не знали полностью действительных масштабов заговора. Многие сторонники заговорщиков могли находиться здесь же в зале. Поэтому он поступил как осторожный человек, не выдав своих намерений, но и не солгав.

Он тонко отделил в своем выступлении руководителей заговора от примкнувших соучастников. Первых он уличил в шпионаже, поставив их за грань политической борьбы. Лишив их, таким образом, ореола авантюрного благородства. Они предстали не классическими шпионами – по убеждениям, и даже не платными агентами, а людьми, пойманными на компромате, – невольниками. Вторых он обвинил в простодушии и наивности, выставив дурачками. Примечательно то, что в реальности именно так и обстояло дело. Это был тот случай развенчания, когда, взглянув глазами трезвого человека, можно было увидеть «голого короля».

Одновременно это была своеобразная подсказка условий «разоружения» тем, кто еще не был разоблачен. Но он никому заранее не дал индульгенций, и уже на следующий день после Военного совета, 5 июня, НКВД арестовало начальника бронетанковых войск комдива Бокиса.

Однако в это время паника охватила не военных, а другую ветвь заговора – чекистскую. 14 июня был снят с должности начальник отдела охраны правительства, с апреля по июнь 1937 года заместитель наркома внутренних дел СССР В.М. Курский. Бывший начальник Секретно-политического отдела ГУБГ НКВД застрелился 8 июля, но еще 16 июня застрелился Председатель ЦИК Белоруссии Червяков.

Подготовка судебного процесса над верхушкой заговора военных началась 5 июня. Из большой группы арестованных в мае были отобраны восемь. Днем раньше постановлением Президиума ЦИК СССР был утвержден состав судей: Алкснис, Белов, Блюхер, Буденный, Горячев, Дыбенко, Каширин и начальник Генштаба командарм 1-го ранга Б.М. Шапошников.

Обвинение Примакову было предъявлено 7 июня, а на следующий день – Тухачевскому, Якиру, Уборевичу, Корку, Фельдману и Путне по ст. 58-1 «б», 58-3, 58-4, 58-6 и 58-9 Уголовного кодекса РСФСР (измена Родине, шпионаж, террор и т. п.). 9 июня Вышинский и помощник Главного военного прокурора Субоцкий провели в присутствии следователей НКВД короткие допросы арестованных, заверив прокурорскими подписями достоверность показаний, данных на следствии в НКВД. Субоцкий объявил об окончании следствия и разрешении обратиться с заявлениями.

Раскаялись все. Якир 9 июня писал на имя Сталина: «Родной и близкий тов. Сталин. Я смею к Вам обращаться, ибо я все сказал, все отдал и мне кажется, что я снова честный (курсив мой. – К. Р.), преданный партии, государству, народу боец, каким я был многие годы. Вся моя сознательная жизнь прошла в самоотверженной честной работе на виду партии, ее руководителей – потом провал в кошмар, в непоправимый ужас предательства... Следствие закончено. Мне предъявлено обвинение в государственной измене, я признал свою вину, я полностью раскаялся. Я верю безгранично в правоту и целесообразность решения суда и правительства... Теперь я честен каждым своим словом, я умру со словами любви к Вам, партии и стране, с безграничной верой в победу коммунизма».

Унизительное по форме и противоречивое по смыслу это заявление беспринципно. Признаваясь в измене и заявляя о раскаянии, Якир уверяет в своей «честности». В чем его «честность»? По существу, он предал дважды: сначала вступив в заговор, затем – сдав своих сообщников.

Может ли это заявление вызвать жалость? Наверное, нет. Оно не могло вызвать ничего, кроме брезгливости, как малодушие перед страхом смерти. Такие чувства и отразили увековечившие его резолюции. И, хотя они и суровы, но тоже искренни: «Мой архив. Ст.»; «Подлец и проститутка. И. Ст.»; «Совершенно точное определение. К. Ворошилов»; «Молотов». Еще более эмоциональна фраза «единородца» Якира: «Мерзавцу: «сволочи и б... одна кара – смертная казнь. Л. Каганович».

В обвинительном заключении, подписанном Вышинским 9 июня, указывалось, что в апреле – мае 1937 года органами НКВД был раскрыт и ликвидирован в г. Москве военно-троцкистский заговор, в «центр» руководства которым входили Гамарник, Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман и Фельдман. Военно-троцкистская организация, в которую вступили все обвиняемые по этому делу, образовалась в 1932-1933 годах по прямым указаниям германского генштаба и Троцкого. Она была связана с троцкистским центром и группой правых Бухарина – Рыкова, занималась вредительством, диверсиями, террором и готовила свержение правительства и захват власти в целях реставрации в СССР капитализма.

Обратим внимание, что в нем ни слова не говорится о шпионаже. 11 июня было опубликовано официальное сообщение об окончании следствия и предстоящем судебном процессе, написанное редактором «Правды» Мехлисом. В нем констатировалось, что подсудимые обвиняются в «нарушении воинского долга (присяги), измене Родине, измене народам СССР, измене Рабоче-крестьянской-Красной Армии».

То есть в официальном сообщении не упоминалось не только о шпионаже, но и о «военно-политическом заговоре». Слово «заговор» было заменено понятием «измена». И это не случайно. Хотя, выступая на Военном совете, Сталин и говорил о военных заговорщиках: «Это агентура германского рейхсвера», но ни следствие, ни суд не стали делать акцент на этой стороне вины подсудимых.

Юридическое обвинение в шпионаже заговорщикам даже не было предъявлено. Их обвинили в ином: в измене и нарушении присяги. Слово «шпионы» в деле заговорщиков фигурировало лишь как близкий к сути предательства термин.

Конечно, сговор с лидерами и силовыми службами иностранной державы о политической поддержке государственного переворота и обещание удовлетворения территориальных интересов иностранной стороны в случае его удачи не являются «классической» шпионской, агентурной деятельностью.

Тухачевского и его подельников резоннее назвать коллаборационистами. Что происходит от французского слова «collaboration» – сотрудничество. Так назывались лица, сотрудничавшие с оккупационными властями в захваченных Германией странах. По современным понятиям, это «агенты влияния».

Еще точнее, характер такой подрывной предательской деятельности определяет термин «пятая колонна». Он появился в 1936-1939 годах в Испании. В то время когда 4-я колонна фашистских мятежников наступала на Мадрид, «пятой колонной» стали называть агентуру генерала Франко, действовавшую в тылу республиканцев.

Но Сталин не стал вдаваться в тонкости лингвистической философии и, говоря о сотрудничестве заговорщиков с рейхсвером, называл их всем понятным русским словом «шпионы». Между тем такое логическое обобщение, как лингвистический, языковой казус, привел к потрясающему парадоксу. Существует устоявшееся мнение, будто бы лица, осужденные по делу «военно-троцкистского заговора», были реабилитированы. На самом деле и юридически, и морально такая реабилитация не произошла!

Дело в том, что, объясняя реабилитацию Тухачевского и его подельников, официальная пропаганда 60-х годов делала упор именно на их «непричастности» к шпионажу! На этой версии и строился вывод о якобы необоснованности осуждения и расстрела этой группы заговорщиков.

Обвинения в измене и нарушение воинской присяги реабилитационной комиссией исследованы не были. О заговоре военных хрущевская пропаганда вообще не упоминала. Время сбрасывания масок еще не наступило, и реабилитаторы запутались во лжи. Построив аргументацию решения о реабилитации Тухачевского и его подельников только на выводе о непричастности их к шпионажу, компетентные органы совершили юридический подлог.

Однако они не освободили расстрелянных заговорщиков от ответственности за те преступления, по которым они были осуждены. Таким образом, с точки зрения права такая «реабилитация» недействительна! Нельзя реабилитировать осужденных преступников на основе отрицания обвинения, которое им при определении меры пресечения даже не предъявлялось.

Отсюда следует логический вывод: приговор Специального судебного присутствия Верховного суда СССР от 11 июня 1937 года в отношении военных заговорщиков де-юре и де-факто до сих пор остается в силе!

Чрезвычайный пленум Верховного суда СССР, состоявшийся 10 июня 1937 года, заслушал сообщение Вышинского о деле по обвинению Тухачевского и его соучастников. Все обвинялись в измене Родине. Пленум постановил для рассмотрения этого дела «образовать специальное судебное присутствие Верховного суда СССР».

В этот же день секретарем суда всем обвиняемым были вручены копии обвинительного заключения, начальник Особого отдела НКВД Леплевский представил Ежову план «охраны и обеспечения порядка судебного заседания».

Закрытое заседание Специального судебного присутствия Верховного суда СССР началось 11 июня. Оно проходило на втором этаже здания на Никольской улице, расположенном по левую сторону от Кремля. За столом судей расположились Ульрих, Алкснис, Блюхер, Буденный, Дыбенко, Каширин и Горячев. Восемь подсудимых находились за барьером-перегородкой. На стуле, выдвинутом вперед, сидел Тухачевский. В зале для публики присутствовало около пятидесяти человек в основном из лиц высшего командного состава.

Председательствовал армвоенюрист В.В. Ульрих. После зачтения обвинительного заключения, отвечая на вопросы председателя суда, все подсудимые заявили о признании себя виновными. В ходе судебного заседания они подтвердили те показания, которые дали на следствии. Но каждый пытался вызвать у судей сочувствие.

Якир в своем выступлении на процессе всячески подчеркивал роль Тухачевского в организации заговора. Допрос Тухачевского и Уборевича прошел в форме вопросов и ответов, как и исследование деятельности Примакова и Путны. Корк начал свои признания заявлением: «Я попросил бы, гр-н председатель, позволить мне вкратце... рассказать то, что мне известно как члену центра, то, что я делал. Я думаю, это будет полезно не только суду, но и всем тем командирам, которые здесь присутствуют».

Примаков заявил, что он «прошел все стадии борьбы с партией, вплоть до вооруженного восстания». На вопрос председательствующего: «На какие силы вы рассчитывали? Ведь с вами танковая бригада не пошла. Вы завербовали только командира бригады», – Примаков ответил молчанием.

Заискивающую готовность к даче показаний демонстрировал Фельдман, его выступление заняло 12 листов стенограммы. Когда председательствующий обращался к Путне, то, вставая, тот непременно спрашивал: «Как прикажете отвечать – кратко или развернуто?». На что неизменно звучал ответ: «Говорите кратко, если будет толково, то и развернуто».

Тухачевский пытался выдержать «позу непонятого и незаслуженно обиженного человека, хотя внешне производил впечатление человека очень растерянного и испуганного». На вопрос Ульриха, как он увязывает мотивировку своих показаний на суде «с тем, что он показал на предварительном следствии, а именно, что он был связан с германским генеральным штабом и работал в качестве агента германской разведки еще с 1925 г... Тухачевский заявил, что его, конечно, могут считать и шпионом, но что он фактически никаких сведений германской разведке не давал...».

Запасной член суда командарм 1-го ранга И. Белов так описал свои впечатления в записке Ворошилову: «Буржуазная мораль трактует на все лады – «глаза человека – зеркало души». На этом процессе за один день больше, чем за всю свою жизнь, я убедился в лживости этой трактовки. Глаза всей этой банды ничего не выражали такого, чтобы по ним можно было судить о бездонной подлости сидящих на скамье подсудимых. Облик в целом у каждого из них... был неестественный.

Печать смерти уже лежала на всех лицах. В основном цвет лица был так называемый землистый... Тухачевский старался сохранить свой «аристократизм» и свое превосходство над другими... Пытался он демонстрировать и свой широкий оперативный кругозор. Он пытался бить на чувства судей некоторыми напоминаниями о прошлой совместной работе и хорошим отношением с большинством из состава суда. Он пытался и процесс завести на путь [оценки] его роли, как положительной, и свою предательскую роль свести к пустячкам...

Уборевич растерялся больше первых двух. Он выглядел в своем штатском костюмчике, без воротничка и галстука, босяком...

Корк хотя и был в штатском, но выглядел как всегда по-солдатски... Фельдман старался бить на полную откровенность. Упрекнув своих собратьев по процессу, что они, как институтки, боятся называть вещи своими именами, занимались шпионажем самым обыкновенным, а здесь хотят превратить это в легальное общение с иностранными офицерами.

Эйдеман. Этот тип выглядел более жалко, чем все. Фигура смякла до отказа, он с трудом держался на ногах, он не говорил, а лепетал... Путна только немного похудел, да и не было обычной самоуверенности в голосе...

Последние слова все говорили коротко. Дольше тянули Корк и Фельдман. Пощады просили Фельдман и Корк. Фельдман далее договорился до следующего: «Где же забота о живом человеке, если нас не помилуют». Остальные все говорили, что смерти мало за такие преступления... Клялись в любви к Родине, к партии, к вождю народов т. Сталину...».

Пожалуй, наиболее ярким было последнее слово Примакова. Его зафиксировала сохранившаяся стенограмма: «Я должен сказать последнюю правду о нашем заговоре... Из кого состоит заговор? Кого объединило фашистское знамя Троцкого? Оно объединило все контрреволюционные элементы, все, что было контрреволюционного в Красной Армии...

Какие средства выбрал этот заговор? Все средства: измена, предательство, поражение своей страны, вредительство, шпионаж, террор. Для каких целей? Для восстановления капитализма.

Какие же силы собрал заговор для того, чтобы выполнить этот план? Я назвал следствию больше 70 человек – заговорщиков, которых я завербовал сам или знал по ходу заговора... Я составил себе суждение о социальном лице заговора, т. е. из каких групп состоит наш заговор, руководство, центр заговора.

Состав заговора из людей, у которых нет глубоких корней в нашей Советской стране потому, что у каждого из них есть своя вторая родина. У каждого персонально есть семья за границей. У Якира – родня в Бессарабии, у Путны и Уборевича – в Литве, Фельдман связан с Южной Америкой не меньше, чем с Одессой, Эйдеман связан с Прибалтикой не меньше, чем с нашей страной...»

В 23 часа 35 минут 11 июня председательствующий Ульрих огласил приговор. Все восемь подсудимых приговаривались к расстрелу «с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества и лишением присвоенных им воинских званий».

Конечно, Тухачевский и его подельники не занимались рутинной шпионской работой. Они не ползали по сейфам и столам Наркомата обороны и не фотографировали секретные карты. Их контакты с представителями германского штаба имели иную подоплеку. Они были многоплановыми и носили более значимый характер, чем передача информации о технических характеристиках какого-нибудь нового советского самолета. Это был заговор, объединенный едиными личными и политическими мотивами и имевший конечными целями захват власти и установление в СССР военно-троцкистской диктатуры.

Немецкий военный журнал «Дойче Вер» 24 июня 1937 года писал в связи с казнью заговорщиков: «Тухачевский хотел быть «русским Наполеоном», который рано раскрыл свои карты, либо же, как всегда, его предали в последний момент». Однако ему не нужно было подражать Бонапарту. История давала главе заговора иные примеры: Муссолини в Италии, Франко в Испании, Гитлер в Германии. Это был более близкий к бывшему маршалу ряд реально воплощенных амбициозных устремлений его современников.

Пытаясь обелить заговорщиков, В. Соколов к книге «Тухачевский» задает наивный вопрос: «Интересно, каким воображением надо было обладать, чтобы поверить, что евреи Троцкий, Ягода, Якир работают на Гитлера?»

Но для ответа на этот вопрос не нужно вообще обладать воображением. Арсен Мартиросян в книге «Заговор маршалов» пишет: «достаточно заметная прослойка офицерского и высшего офицерского состава гитлеровского периода и вовсе сами были евреями. Точнее, они были «мишлинге», т.е. лицами, родившимися от смешанных браков «арийцев» с «неарийцами».

Сообщая об этом, израильская газета «Вести» подчеркивала, что среди высокопоставленных офицеров и генералов вермахта насчитывалось 77 «мишлинге», которым лично Гитлер выдал удостоверения о «немецкой крови», хотя ему было прекрасно известно об их «неарийском» происхождении. Среди них: 23 полковника, 5 генерал-майоров, 8 генерал-лейтенантов и два полных генерала. В качестве примера «скрытого еврея» в военной элите Третьего рейха можно назвать генерал-фельдмаршала авиации Эрхарда Мильке, отец которого был евреем-фармацевтом.

В целом же в вермахте насчитывалось 150 тысяч «мишлинге», громадная часть из которых воевала против СССР. Сотни «мишлинге» были награждены за храбрость Железными крестами, а двадцать солдат и офицеров были удостоены высшей военной награды Германии – Рыцарского креста. Известен афоризм Геринга: «В своем штабе я сам буду решать, кто у меня еврей, а кто нет!».

Но еще более примечательно то, что имевшие связь с группой Тухачевского Карл Хаусхофер и Ганс фон Сект были женаты на еврейках; соответственно, сыновья того же Хаусхофера не кто иные, как «мишлинге». Поэтому ничего удивительного в том, что советские генералы-евреи пользовались уважением у германских генералов.

Официальная пропаганда 60-х годов создала миф о загубленных «полководцах». Однако даже беглый непредвзятый взгляд говорит о несостоятельности таких утверждений. Лаконичную характеристику «полководческим талантам» Тухачевского на Военном совете дал Сталин – «профан», а вождь умел разбираться в деловых качествах людей.

Нет смысла говорить и о таких фигурах, как евреи Гамарник и Фельдман, практически занимавшихся «начальствующим составом» – кадрами РККА. Не вписывается в полководцы и латыш Эйдеман, отличившийся в ходе Гражданской войны карательными экспедициями и подавлением выступлений в тылу Красной Армии. Уже с 1932 года он только председатель Центрального совета Осовиахима – организации, занимавшейся всего лишь подготовкой призывников.

Будучи помощниками Тухачевского, еврей Якир и литовец Уборевич тоже блеснули «полководческим» даром лишь в подавлении тамбовского восстания Антонова. Дальнейшую военную карьеру они сделали благодаря тому, что лишь по году проучились в Академии генерального штаба Германии. Но Якир учился в 1927 году, а Уборевич в 1928 году, когда в военном искусстве еще не было даже концепции о стратегической значимости танков и самолетов, которые стали решающими инструментами новой войны. Могла ли эта учеба добави

ть опыт «полководцам»?

Военная слава не украсила ни литовца Путну, ни эстонца Корка. То, что они определенное время были военными атташе в различных странах: первый в Японии, Финляндии, Германии и вплоть до ареста в Великобритании, а второй – в Германии, не принесло им лавров. Как и украинцу Примакову. Бывший военный советник в Китае, атташе в Афганистане и Японии, позже он – лишь инспектор высших учебных заведений РККА.

Бывшие атташе, каратели крестьянских восстаний, начальники отделов кадров – вечные замы. Что могли дать стране в будущем эти «генералы печальной карьеры», комкоры и командармы высоких начальственных кабинетов?

Спустя девять месяцев после расстрела Тухачевского и его подельников, 12-13 марта 1938 года, состоялся последний московский процесс по делу об «антисоветском правотроцкистском центре». Он дополнил картину разветвленного заговора. На скамье подсудимых оказался 21 человек. В том числе: Бухарин, Рыков, Крестинский, Раковский, Икрамов, Розенгольц, Шарангович, Зеленский, Буланов, Ягода и другие.

На процессе вновь всплыла тема военной организации. Особенностью разгромленного заговора стало то, что он не вошел в стадию кульминации. Говоря об этом моменте на процессе, бывший заместитель наркома иностранных дел СССР Крестинский показал: «В конце ноября 1936 года... Тухачевский имел со мной взволнованный разговор. Он сказал: начались провалы. И нет никакого основания думать, что на тех арестах, которые произведены, дело остановится. Очевидно, пойдет дальнейший разгром троцкистов и правых. Снятие Ягоды из НКВД указывает на то, что тут не только недовольство его недостаточно активной работой в НКВД.

Очевидно, здесь политическое недоверие ему, Ягоде, как Ягоде не просто бывшему народному комиссару внутренних дел, а как активному правому, участнику объединенного центра, и может быть, до этого докопаются. А если докопаются до этого, докопаются и до военных, тогда придется ставить крест на выступлении.

Он делал выводы: ждать интервенции не приходится, надо действовать самим. Начинать самим – это трудно, это опасно, но зато шансы на успех имеются. Военная организация большая, подготовленная, и ему кажется, что надо действовать».

Организация действительно была большая. Как очевидно из выступления Сталина на Военном совете 2 июня, к этому времени было арестовано уже 200-300 ее участников. Весной 1937 года глава военного заговора встретился с гражданскими соучастниками замысла переворота. О намерениях Тухачевского на этом же процессе рассказывал и бывший нарком внешней и внутренней торговли еврей Розенгольц.

Он показал: «Момент, на котором я остановился, это совещание, которое было с Тухачевским. Оно было в конце марта. Крестинский на очной ставке внес поправку, что оно было в начале апреля (1937 г.), но это разногласие несущественное. Было совещание с Тухачевским.

Вышинский: Где было это совещание?

Розенгольц: У меня на квартире.

Вышинский: У вас на квартире совещание с кем?

Розенгольц: С Тухачевским и Крестинским... На этом совещании Тухачевский сообщил, что он твердо рассчитывает на возможность переворота, и указывал срок, полагая, что до 15 мая, в первой половине мая, ему удастся этот военный переворот осуществить.

Вышинский: В чем заключался план этого контрреволюционного выступления?

Розенгольц: Тут у Тухачевского был ряд вариантов. Один из вариантов, на который он наиболее сильно рассчитывал, – это возможность для группы военных, его сторонников, собраться у него на квартире под каким-нибудь предлогом, проникнуть в Кремль, захватить Кремлевскую телефонную станцию и убить руководителей партии и правительства.

Вышинский: Это был его план или был ваш общий план?

Розенгольц: Мы этот план его не обсуждали. Он просто сообщил нам его как один из вариантов, на который возлагал большие надежды... Тут же встал вопрос о террористическом акте в отношении Председателя Совнаркома Молотова.

Вышинский: Обвиняемый Крестинский, обсуждали вы вопрос о террористическом акте против Вячеслава Михайловича Молотова?

Крестинский: Мы обсуждали вопрос иначе – в более

широком разрезе...

Вышинский: Против кого именно?

Крестинский: Имелись в виду Сталин, Молотов и Каганович...

Вышинский: Значит, Тухачевский заявил, что в первой половине мая он поднимет восстание?

Крестинский: Да, он это заявил.

Далее по ходу судебного разбирательства Вышинский спрашивает: «Что вы скажете о ваших встречах с Гамарником? »

«Розенгольц: Относительно Гамарника основным моментом является то, что Гамарник сообщил о своем предположении, по-видимому, согласованном с Тухачевским, о возможности захвата здания Наркомвнудела во время военного переворота. Причем Гамарник предполагал, что это нападение осуществится какой-нибудь войсковой частью непосредственно под его руководством, полагая, что он в достаточной мере пользуется партийным, политическим авторитетом в войсковых частях. Он рассчитывал, что в этом деле ему должны помочь некоторые из командиров, особенно лихих».

Вышинский: Значит, кроме того, что Тухачевский вас посвящал в план своего преступного заговора, вас также посвящал в этот план и Гамарник?

Розенгольц: Да».

Примыкавший к Троцкому еще во время дискуссии о профсоюзах 1920-1921 гг., Крестинский рассказывал на процессе 1938 года: «Уезжая в отпуск, он [Тухачевский] своим единомышленникам и помощникам по военной линии дал указание – приготовиться; затем у нас состоялось совещание на квартире у Розенгольца...

На этом совещании был намечен срок выступления – вторая половина мая. Но в самом начале мая выяснилось, что Тухачевский не едет в Лондон. К этому времени вернулся из Средней Азии Рудзутак. После возвращения Рудзутака и после выяснения того, что Тухачевский в Лондон не едет, он заявил, что может произвести это выступление в первой половине мая».

Действительно, 3 мая 1937 года Лондон получил сообщение о составе германской делегации на коронационных торжествах. В этот же день МИД Великобритании через свое посольство в Москве сделал запрос о выдаче визы Тухачевскому. Однако когда 4 мая советская сторона срочно аннулировала запрос на выдачу визы, Тухачевский впал в панику.

На совещании заговорщиков на квартире Розенгольца он стучал по столу кулаком и орал: «Вы что, ждете, когда нас к стенке поставят, как Зиновьева и Каменева, я пятого начинаю переворот!» Однако переворот он все-таки перенес, рассчитывая связать его с намечавшимися на 12 мая военными маневрами. Таким образом, даже после расстрела членов центра военного заговора, лица, посвященные в планы Тухачевского и его подельников, свидетельствовали о реальном существовании плана.

Впрочем, современники тоже понимали ситуацию. Умный, проницательный и хорошо информированный американский посол в Москве Джозеф Девис 28 июля 1937 года послал президенту Рузвельту шифрограмму за № 457. В ней он сообщал: «В то время как внешний мир благодаря печати верит, что процесс – это фабрикация... — мы знаем, что это не так, и может быть, хорошо, что внешний мир думает так... Что касается дела Тухачевского – то корсиканская опасность пока что ликвидирована».

Все это так. Но в 1937-1938 годах были ликвидированы не только участники и пособники прямого заговора против руководства страны. В стране произошла ликвидация «пятой колонны». В этом заключались историческая необходимость и объективная правота действий Сталина, позволившие ему выиграть войну.

В ноябре 1941 года британская газета «Санди экспресс» писала об опубликованной в это время статье того же Дж. Девиса. Через несколько дней после нападения Гитлера на Советскую Россию Девиса спросили: «А что вы скажете относительно членов «пятой колонны» в России?» Он ответил: «У них таких нет, они их расстреляли». Девис пишет далее, что значительная часть всего остального мира считала тогда, что знаменитые чистки 1935-1938 годов являются возмутительными примерами варварства, неблагодарности и проявлением истерии. Однако в настоящее время стало очевидным, что они свидетельствовали о поразительной дальновидности Сталина и его близких соратников.

Заявляя, что советское сопротивление, «свидетелями которого мы в настоящее время являемся», было бы «сведено к нулю, если бы Сталин и его соратники не убрали предательские элементы», Девис в заключение указывает, что «это является таким уроком, над которым следует призадуматься другим свободолюбивым народам».

Еще одним результатом предвоенной чистки стала дезорганизация работы германской разведки. Начальник Главного разведывательного управления Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Типпельскирх в книге «Роковые решения» пишет: «Определить хотя бы приблизительно военную мощь Советского Союза было почти невозможно. Шпионаж не находил для себя в Советском Союзе никакого поля деятельности. У немецкого Генерального штаба было лишь приблизительное представление о том, на что способен Советский Союз во время войны».

Уже 17 сентября 1941 года Гитлер заявил на секретном совещании: «Мы открыли дверь в Россию, не зная, что за ней находится. Абвер не справляется со многими из своих задач».

Глава 11.

Агрессивные

Логика вещей сильнее, чем логика человеческих намерений.

И.В. Сталин

Вторая половина тридцатых годов осталась самой светлой в памяти военного поколения советских людей. Деловито работали заводы и фабрики, молодежь с завистью смотрела на появлявшиеся в небе самолеты и прыгала в городских парках с парашютных вышек, по открытым для навигации каналам плыли белоснежные суда, а пассажиры Московского метро вечерами спешили на кинокомедию «Волга-Волга». В стране отменили карточную систему, регулярно снижались цены на продукты питания, в продаже появились одежда, обувь, предметы широкого потребления.

Жизнь становилась не только обеспеченнее, но и насыщеннее, интересней. Время больших успехов сулило радостное будущее. Русский публицист Белинский с поразительным предвидением угадал, написав: «Завидую внукам и правнукам нашим, которые будут жить в 1940 году».

В отличие от сочинений «детей оттепели» реальная история Советской страны не имела ничего общего со взглядом на нее как на время всеобщего страха. Наоборот, очищающие страну репрессии воспринимались народом как продолжение революции и Гражданской войны; этапов пути, осененных героическим пафосом борьбы. Именно в эти годы происходил процесс переосмысления прошлого с целью создания образа, который мог бы служить интересам настоящего.

Конечно, этому способствовала не только сама жизнь, но и общественная пропаганда; и она блестяще выполнила ту историческую задачу, которую возлагали на нее объективные устремления народа и цели государства. Новому поколению грядущее коммунистическое общество мыслилось сообществом людей честных и скромных, лишенных карьеристических устремлений, самоотверженно борющихся за благо народа.

Воплощением гражданственности стала коллективность с ее объединяющим пафосом общих целей труда, первенством его интересов и торлсеством справедливости. Слова: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью...» – не были дежурным лозунгом. То было состоянием души; патетикой, которой жизнь подпитывала окрыленный взлет дерзновенных мечтаний. Страна действительно покоряла «пространство и время».

Уже через неделю после объявления приговора военным заговорщикам, 18 июня 1937 года, с московского аэродрома поднялся в небо самолет с длинными и узкими крыльями. Машина взяла курс на север, на Америку. Совершив первый в мире беспосадочный перелет через Северный полюс, «АНТ-24» с экипажем в составе Чкалова, Байдукова и Белякова 20 июня приземлился в Портленде. Спустя еще пять дней после грандиозного триумфа советской авиации, сообщениями о котором пестрели первые полосы газет всего мира, в атмосфере, еще не утратившей ощущения всеобщей приподнятости, 23-29 июня состоялся пленум ЦК ВКП(б).

Уже с конца мая пресса регулярно сообщала о ходе выборов в городских, областных, краевых парторганизациях. Несмотря на неограниченную возможность выдвижения кандидатур, полную свободу критики на партконференциях и тайное голосование общие итоги показали незыблемость позиций большинства местных руководителей. Первые секретари нацкомпартий Косиор, Аматуни, Багиров, Аммосов, крайкомов и обкомов Жданов, Михайлов, Горкин, Фрешер, Ю. Каганович, Рындин, Евдокимов получили абсолютное большинство голосов.

Заговор военных был обезврежен. Куда, в какую сторону теперь повернет власть, направляемая твердой рукой Сталина? Об этом не пришлось долго гадать. Сразу после открытия пленума, еще до оглашения повестки дня, Политбюро выступило с сообщением. Его зачитал секретарь ЦК Ежов: «За измену партии и Родине и активную контрреволюционную деятельность исключить из состава членов и кандидатов в члены ЦК и из партии и дела передать в наркомвнудел» 11 членов и 14 кандидатов в члены ЦК.

В их числе нарком назвал заместителя председателя СНК Антипова и председателя СНК БССР Голодеда, наркома внутренних дел УССР Балицкого, наркомов местной промышленности Жукова и пищевой – Лобова; первых секретарей обкомов: Крымского – Лаврентьева (Картвелишвили), Курского – Шеболдаева, Одесского – Вегнера; первого секретаря Восточно-Сибирского крайкома Румянцева. Предлагаемые меры не вызвали возражений участников пленума.

Что объединяло перечисленных Ежовым людей? С одной стороны, их отличала явная «некомпетентность, отсутствие высшего, а слишком часто и среднего образования, опыта практической работы по профессии». С другой– среди названных было слишком много тех, чьи пути пересекались с судьбами подсудимых по процессу военных.

Без особого энтузиазма члены ЦК рассмотрели вопросы, посвященные проблемам сельского хозяйства. Доклады «О ведении правильных севооборотов» и «О мерах улучшения машинно-тракторных станций» сделал нарком земледелия М.А. Чернов. «Об улучшении семян и зерновых культур» говорил Я.А. Яковлев.

И только 27 июня тот же Яковлев выступил с основным пленарным докладом о новом избирательном законе. Докладчик подробно остановился на особенностях статьи Конституции, предоставлявшей право «каждой общественной организации и обществу трудящихся... выставлять кандидатов в Верховный Совет СССР...».

Он указал, что эта статья, внесенная по предложению Сталина, имеет целью «развить, расширить демократию... Эта статья обеспечивает подлинный демократизм на выборах в Советы». Сделав еще одну ссылку на Сталина, докладчик сообщил об альтернативности предстоявших выборов. Теперь не только партия, но и любая общественная организация, любое собрание граждан могли выставить собственных кандидатов. Чтобы не было сомнений в свободе волеизъявления, он подчеркнул, что проект закона предусматривает исключение «всяких попыток исказить результаты голосования и действительную волю трудящихся...».

Такая постановка вопроса насторожила партийных функционеров. Присутствовавшие не могли не понять, что перечисленные меры были направлены на пресечение возможности фальсификации результатов выборов. В первую очередь, со стороны секретарей райкомов, горкомов, обкомов и крайкомов партии. «Цель, – продолжал докладчик, – обеспечить точное волеизъявление трудящихся предусматривает... право, согласно которому избранным считается только кандидат, получивший абсолютное большинство голосов».

Второй раздел доклада 1-го заместителя председателя Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) был посвящен практике работы Советов всех уровней от районных и городских до ЦИК СССР. Яковлев критически отметил, что от 70 до 90% всех вопросов Свердловским и Челябинским облисполкомами, Орджоникидзевским и Азово-Черноморским крайисполкомом «были решены опросом».

Дополняя картину разгула формализма, Яковлев указал, что «из 20 ООО постановлений», принятых Западным крайисполкомом с начала 1936 года, «только 500 рассматривались на заседаниях президиума, а остальные были приняты либо «опросом», либо в порядке подписи председателем и секретарем».

Критикуя стиль работы «бюрократов, мнящих себя стоящими выше ответственности перед Советами», Яковлев сказал: «Все наши работники должны понять, что нет людей, которые могли бы претендовать на бесконтрольность в работе, что подконтрольность любого работника вытекает из основ Советской власти, что только с помощью контроля снизу, дополняющего контроль сверху, можно улучшить работу Советов».

Он не ограничился назиданием. Перечислив исполнительные комитеты, руководители которых полным образом пренебрегали интересами людей, Яковлев назвал фамилии председателей исполкомов, обвиняя их в беззакониях, от которых страдало население, особенно в сельской местности. Теперь стало совершенно ясно, почему первые секретари региональных парторганизаций Разумов, Румянцев, Шеболдаев, Вергер, являвшиеся одновременно главами исполкомов, а также Голодед и Уншлихт были выведены из состава ЦК.

Критическую часть выступления докладчик усилил многозначительным выводом: «Само собой разумеется, что практика подмены законов усмотрением той или иной группы бюрократов является делом антисоветским. Крестьянин ведь судит о власти не только по тому, каков закон, – будь он великолепен, но если исполнитель извращает его в своей деятельности, крестьянин будет судить о власти в первую очередь на основании действий исполнителя».

Чтобы у присутствовавших в зале секретарей совсем не оставалось сомнений, в чей огород были брошены камни, Яковлев констатировал: «Партгруппы в Советах и в особенности в исполкомах Советов превратились в органы, подменяющие работу Советов», оставляющие за ними право «лишь проштамповать заранее подготовленное решение».

Все говорило о намерении вывести Советы из-под непосредственного партийного контроля, придав им парламентскую самостоятельность. Мысли, высказанные Яковлевым, продолжил выступивший в прениях Молотов. «В представлении некоторых товарищей, – говорил он, – у нас можно встретить такое отношение, что советский аппарат, это, ну, второстепенная какая-то организация, а советские работники – это работники второго сорта». Таким прозрачным намеком он дал понять, что пришла пора уравнять советский аппарат в правах с партийным.

Приводя примеры бюрократизма и неспособности «профессиональных революционеров» выполнять должностные обязанности, Молотов назвал главу правительства РСФСР Сулимова и наркома здравоохранения Каминского. Они не справились с решением проблемы материнства: строительством родильных домов, яслей, обеспечением их необходимым оборудованием.

Бывший троцкист, сын еврейского купца Каминский стал министром здравоохранения РСФСР лишь волей случая. Долгое время занимался деятельностью, весьма далекой от медицины. С 1923 года он возглавлял союз сельскохозяйственной кооперации, потом Колхозцентр, затем отдел массовых кампаний и агитации ЦК. Назначению в 1936 году на должность наркома здравоохранения сопутствовало то, что в юности, он, не закончив даже одного курса, поучился на медицинском факультете. То есть не политический «блуд» стал основанием для падения наркома, а тривиальная неспособность выполнять свои обязанности.

Тоже со ссылкой на Сталина Молотов отметил, что в кадровой практике недостаточно использовать «старые оценки»: «имеет дореволюционный партийный стаж», «участвовал в Октябрьской революции, имел заслуги в Гражданской войне», «неплохо дрался против троцкистов и правых».

Его вывод был предельно резок: необходимо "на место устаревшего хламья, обюрократившейся или очиновничившейся группы работников выдвигать новых людей, ...которые твердо, последовательно, разумно, со знанием дела будут проводить политику партии на своем месте".

Установка на демократизацию и ограничение власти партократов обозначилась еще острее, когда в ходе прений зашла речь о подсчете голосов в момент избирательной кампании. Сталин заметил, что на Западе такой проблемы не существует вследствие многопартийной системы и бросил весьма прозрачную реплику: «У нас различных партий нет. К счастью или к несчастью, у нас одна партия». Для беспристрастного контроля за выборами он предложил использовать не партийные комитеты, а представителей общественных организаций.

Все говорило о том, что, стремясь покончить с практикой клик и групповых пристрастий, партийного размежевания, Сталин отказывался от «узкой партийности». Его целью являлось объединение вокруг руководства страны большинства народа, на основе упрочения гражданского общества. И консолидирующую роль в этом процессе должна была выполнить новая система выборов руководящих органов советской власти.

Наглядным свидетельством изменения кадровой политики стал последний День работы пленума. 29 июня, «ввиду поступивших неопровержимых данных о причастности к контрреволюционной группировке», пленум утвердил предложение о выводе из состава членов и кандидатов трех «ленинградцев» – председателя Всекопромсовета Чудова, начальника Свердловского областного управления совхозов Струппе и начальника главка легкого машиностроения НКТП Кодацкого. Одновременно из ЦК вывели начальника мобилизационного отдела наркомата тяжелой промышленности Павлуновского.

Крутой поворот на пути демократизации управления страной неизбежно должен был натолкнуться на возражения старой партократии, руководствовавшейся своими интересами, но она не пошла на прямой конфликт с Политбюро. Партийные бонзы нашли другие аргументы для упрочения своей власти.

Уже «накануне закрытия пленума, – отмечает Ю. Жуков, – произошло нечто странное, до наших дней окруженное плотной завесой». 28 июня 1937 года Политбюро приняло решение, «нигде не зафиксированное », но «имеющее канцелярский номер, протокол 51, пункт 66»:

«1. Признать необходимым применение высшей меры наказания ко всем активистам, принадлежащим к повстанческой организации сосланных кулаков. 2. Для быстрейшего разрешения вопроса создать тройку в составе тов. Миронова (Лев Каган. – К. Р) (председатель) – начальника управления НКВД по Западной Сибири, тов. Баркова – прокурора Западно-Сибирского края и тов. Эйхе – секретаря Западно-Сибирского краевого комитета партии».

Появлению этого решения предшествовала «инициативная записка Р.И. Эйхе». Жесткая, волюнтаристская практика деятельности была характерна для латыша Роберта Эйхе. Еще в ходе хлебозаготовок 1934 года он истребовал от Политбюро право «на подведомственной ему территории в течение двух месяцев – с 19 сентября по 15 ноября», давать санкцию к применению высшей меры наказания в отношении лиц, подлежащих раскулачиванию.

Конечно, последовавшее обусловливалось не только исключительными методами работы Роберта Эйхе и Льва Миронова (Кагана) – бывшего начальника контрразведывательного отдела НКВД. Еще накануне принятия Конституции 1936 года в стране прошла амнистия. В ее ходе стали ликвидироваться ссыльные поселения. Лица, осужденные за контрреволюционные преступления, пребывавшие в ссылках и высылках, частично были помещены в исправительно-трудовые колонии, частично вернулись в места прежнего проживания.

На свободе оказалось много бывших осужденных, и это обострило криминальную обстановку. Значительная часть освобожденных осела в Сибири, и у столкнувшегося с этой проблемой латыша Эйхе появилось достаточно оснований для требования о применении особых мер к лицам, склонным к рецидивизму.

В записке Эйхе подчеркивалось, что «повстанческая контрреволюционная организация угрожает политической стабильности в крае, что особенно опасно в период избирательной кампании». Еще накануне пленума на проходившей 6 июня Западно-Сибирской партконференции он заявил: «Враги разоблачены еще не все, надо всемерно усилить работу по разоблачению троцкистско-бухаринских бандитов».

Имевший 2-классное образование, латыш Эйхе был не единственный, кто строил свою карьеру на демонстрации политической «твердости». Таким приемом пользовались многие, и чрезвычайные полномочия, предоставленные первому секретарю Западно-Сибирского крайкома, вызвали цепную реакцию. С подобными притязаниями выступили и другие руководители.

Мысль о том, что в ходе равных, прямых, тайных и к тому же альтернативных выборов на местах придется столкнуться с противодействием людей, недовольных практической деятельностью партийных секретарей, уже твердо осела в умах многих. Это лишало гарантии на вхождение в местные исполкомы и ЦИК СССР. Тема потери уже привычного второго советского поста в аппарате власти стала предметом кулуарных разговоров.

И партийные руководители затребовали тех же чрезвычайных полномочий, какие получил Эйхе. Такое групповое давление стало своеобразным сговором, но Сталин не мог с ходу отмести аргументы по необходимости пресечения разгула преступности и бандитизма. Однако на применение чрезвычайных мер он решился не сразу. На протяжении двух дней он вместе с председателем СНК Молотовым принял ряд руководителей крупных организаций. 1 июля в его кабинете побывали секретари: Дальневосточного и Саратовского крайкомов – Варейкис и Криницкий; ЦК Азербайджана – Багиров; Горьковского и Сталинградского обкомов – Столяр и Семенов. 2 июля – еще четверо: Северного крайкома – Конторин, ЦК Киргизии – Амосов; Омского и Харьковского обкомов – Булатов и Гикало.

В этот же день после более чем четырехчасовой беседы Сталина с Молотовым и заведующим ОРПО Маленковым Политбюро приняло еще одно важное решение. Оно распространяло чрезвычайные полномочия на всех без исключения секретарей ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов.

В нем отмечалось: «Замечено, что большая часть бывших кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом по истечении срока высылки вернувшихся в свои области, являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности».

Речь шла о чистой уголовщине, попустительство по отношению к которой не допускает любое государство, к какой бы социальной системе оно ни принадлежало. Правда, решение было оптимально жестким:

«ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные, менее активные, но все же враждебные элементы были переписаны и высланы в районы по указанию НКВД.

ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу, равно как и количество подлежащих высылке».

Очевидно, что как и в первом, так и во втором документе речь шла о конкретных категориях лиц: «кулаках и уголовниках», вернувшихся из мест ссылок и высылок. И то, что последовавшие события повернули в иное русло и втянули в свой поток широкий круг других людей, объясняется вполне определенными причинами.

С одной стороны, объектом репрессий становилась та категория людей, уничтожение которой Сталин остановил в начале коллективизации статьей «Головокружение от успехов». С другой – в рассматриваемое время власть на местах находилась в руках функционеров, осуществлявших коллективизацию и обвиненных Сталиным в перегибах.

То были герои «съезда победителей», та же элита. И они, наконец, добились властного права самостоятельно вершить на своих территориях суд, не обременяя себя юридическими формальностями. Фактически теперь они получили возможность не только взять реванш, но и отличиться на поприще борьбы. В этом они видели секрет укрепления своего положения. Все вместе взятое и вылилось в феномен 37-го года.

И о том, что события не могли с этого момента развиваться иначе, чем это произошло, можно понять из призывов, прозвучавших на срочно проведенном 4-5 июля партактиве Москвы. Резолюция, принятая после наполненного агрессивностью и угрозами доклада Хрущева, жестко требовала:

«Каждый партийный и непартийный большевик должен помнить, что враги народа, подонки эксплуататорских классов – японо-германские фашистские агенты, троцкисты, зиновьевцы, правые, эти шпионы, диверсанты и убийцы, будут всячески использовать выборы для своих контрреволюционных целей... Разоблачение, выкорчевывание и разгром всех врагов народа является важнейшим условием проведения выборов в Советы...»

То были примитивно зазубренные слова и фразы. Подобным образом мыслили многие. Но именно такие призывы обусловили существо репрессий 37-го года, о котором позже истерически стенала вся хрущевская рать. Однако такие призывы исходили не от Сталина и его окружения. В среде людей, представлявших центральную власть, царили иные настроения.

На открывшейся 7 июля четвертой сессии ЦИК СССР седьмого созыва с докладом «Положение о выборах в Верховный Совет СССР» выступил Я.А. Яковлев. Практически повторив сказанное об особенностях Конституции на пленуме ЦК, он отрицательно оценил работу существовавших Советов. Докладчик призвал, «выдвигая новые кадры кандидатами в депутаты, черпать силы из неиссякаемого источника резервов – молодежи, женщин и беспартийных».

«Советская демократия, – подчеркивал Яковлев, – не только не боится народа, не только не отделяет себя от народа, но обращается к массам трудящихся, предлагая трудящимся выставлять своих кандидатов на заводах, фабриках, в колхозах и совхозах... Неуклонное осуществление Сталинской Конституции и избирательного закона несомненно обеспечит на основе критики недостатков работы Советов и выдвижения в Советы новых людей, улучшение работы Советов снизу доверху».

Идея демократических выборов не вызывала вдохновения у партийных секретарей. Впрочем, она оставляла равнодушными и другие категории деятелей из «широкого» руководящего слоя страны. Как очевидная демонстрация равнодушия, в прениях на сессии прозвучали бессодержательные речи главы правительства Украины Любченко, начальника Главсевморпути Шмидта, председателя ЦИК Грузии Махарадзе.

Один за другим выступавшие говорили о чем угодно, лишь не о главной проблеме. Более привычной для зала риторикой стало заявление вице-президента Академии наук Украины Шлихтера: «Врагам народа удалось проникнуть на ответственейшие участки нашей работы. Мы не сумели разоблачить своевременно всех этих мерзавцев, японо-германских шпионов, диверсантов, троцкистов и прочую сволочь... Никакой пощады врагам народа!»

Нервно и жестко прозвучала речь бессменного лидера комсомольцев Косарева. С отработанным пафосом он заверил собравшихся о поддержке молодежью тех кандидатов, «кто честен перед партией, кто борется с изменниками делу партии Ленина – Сталина, кто борется с предателями Родины, врагами народа – троцкистами, бухаринцами, иными двурушниками, кто умеет обнаруживать этих врагов и обезвреживать».

Расхождение во взглядах на задачи выборов между окружением Сталина и верхним правящим слоем партийцев было налицо. Используя привычный язык воинствующего радикализма, в конечном счете, лидеры с мест стремились к отторжению приоритетов демократии, которые пытался внедрить Сталин.

Ноту необходимости обеспечения торжества законности внес Вышинский. «Надо признать, – отметил он, – что в практике у нас до сих пор встречаются грубые нарушения советских законов. Тов. Яковлев вчера приводил примеры нарушения законов со стороны Советов, а я добавлю – при явном попустительстве со стороны местных прокуроров. Задача прокуратуры – беспощадно бороться со всякого рода нарушителями советских законов...»

И хотя после пассивных трехдневных дебатов участники сессии единогласно утвердили «Положение о выборах Верховного Совета СССР», благоразумные призывы окружения Сталина они не услышали.

Между тем с мест стала поступать информация о составах троек и заявки региональных парторганизаций на «лимиты» репрессий кулаков и уголовников. Однако в пятидневный срок уложились не все. Полностью заявки поступили только во второй половине июля. Число лиц, подлежащих охвату репрессивной акцией, составило 245 тысяч человек. Именно эта цифра и определила количественный уровень репрессий пресловутого 37-го года.

Примечательно, что хотя эти документы сохранились, но в период разгула борьбы с «культом личности», после авантюрно громкого XX съезда они не были преданы гласности. Впервые «лимиты» на репрессии 1937 года, запрошенные руководителями региональных парторганизаций, были обнародованы газетой «Труд» только 4 июля 1992 года.

Фамилии авторов этих расстрельных списков тщательно скрывались тридцать шесть лет. Для этого были весьма веские основания. Бросается в глаза, что охват репрессивной акцией кулаков и уголовников в количестве свыше пяти тысяч определили семеро: А. Икрамов (Узбекская ССР) – 5441 человек; К.М. Сергеев (Орджоникидзевский край) – 6133 чел.; П.П. Постышев (Куйбышевская область) – 6140 чел.; И.М. Варейкис (Дальневосточный край) – 6698 чел.; Л.И. Мирзоян (Казахская ССР) – 6749 чел.; К.В. Рындин (Челябинская область) – 7953 чел.

Численность свыше 10 тысяч запланировали трое: А.Я. Столяр (Свердловская область) – 12 000 чел.; В.Ф. Шарангович (Белорусская ССР) – 12 800 чел. и Н.Г. Евдокимов (Азово-Черноморский край) – 13 606 чел. Трагикомедия в том, что позже Хрущев отнес всех кровожадных функционеров, непосредственно причастных к этой операции... к «жертвам необоснованных репрессий».

Им уступал Роберт Эйхе, желавший только расстрелять 10 800 человек, но самым кровожадным оказался сам Никита Хрущев, требующий подвергнуть репрессиям 41 305 человек, в том числе: расстрелять 8500, выслать 32 805. Для сравнения: санкции на расстрел из Молдавской ССР запросили лишь на 11 человек, а из Карельской ССР – на 12.

Получив от первых секретарей регионов все заявки на лимиты намечаемых репрессий, Ежов откорректировал цифры. Причем в основном в сторону их снижения. Так, для Хрущева лимит на расстрелы был разрешен в 5000 человек вместо 8500, а на высылку – 30 000 вместо 32 000. Нарком в два раза умерил и «аппетиты» Р. Эйхе, требовавшего расстрелять свыше десяти тысяч человек. Западно-Сибирский край получил право на осуждение к расстрелу только 5000 человек. Но, видимо, чтобы не было обиды со стороны Роберта Индриковича, количество лиц, планируемое к высылке, он увеличил до 12 000 человек.

Основываясь на поступивших заявках первых секретарей, 30 июля Ежов издал Оперативный приказ НКВД: «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов»... № 00446, предписывающий «раз и навсегда покончить с подлой подрывной работой против основ Советского государства».

Примечательно и то, что в сводных данных, ставших составной частью приказа Н.И.Ежова, лимиты на расстрел были уменьшены до 60 600 человек. Соответственно увеличилось количество подлежащих высылке – 184 500. Таким образом, общее число лиц, подлежавших репрессиям во второй половине 1937 года, составило 245 100 человек.

Скажем иначе – только 245 тысяч! Обычно замороченные мифическими, рожденными фантазиями сочинителей «миллионными» цифрами репрессий, исследователи пренебрежительно проскакивают мимо этого факта. И, приводя его, по ходу выносят за скобки намек, что, мол, было множество подобных «заданий». Но из ложных предпосылок, как правило, вытекают ложные выводы.

Это все! Это единственный документ, регламентировавший сверху уровень репрессий в 1937 году. Других – не было. Появление этого «плана» было попыткой вернуть в лоно ГУЛАГа рецидивистов. Этот «план» нельзя считать намерением НКВД развернуть массовые «необоснованные» репрессии. Он стал фатальной необходимостью, следствием обстоятельств, требовавших защиты общества от социально опасных элементов.

Но, может быть, коварный Ежов действительно вознамерился уничтожить делегатов «съезда победителей», преданных идее «старых большевиков, передовую «интеллигенцию»? И маскируя свои истинные намерения, обязал подведомственные ему органы осуществить «необоснованные » репрессии?

Это тоже не так. В приказе для вверенных ему управлений НКВД Н.И. Ежов совершенно определенно указывал категории лиц, подлежащих учету.

«Материалами следствия по делам антисоветских формирований устанавливается, что в деревне осело значительное количество бывших кулаков, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей и трудпоселков. Осело много репрессированных церковников и сектантов.

Остались почти нетронутыми в деревне значительные кадры антисоветских политических партий: эсеров, грузменов (грузинские меньшевики), дашнаков, мусаватистов, иттихадистов, а также кадры бывших активных участников бандитских восстаний, белых, карателей, репатриантов.

...Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, ското-конокрады), ведущие преступную деятельность и связанные с преступной средой... находящиеся в лагерях и трудпоселках и ведущие в них преступную деятельность».

Фактически это была кампания по пресечению деятельности общественно опасных элементов. В соответствии с приказом наркома репрессии распространялись и на «семьи, члены которых способны к активным антисоветским действиям. Члены такой семьи с особого разрешения тройки подлежат выдворению в лагеря или трудпоселки. Семьи лиц, репрессированных по 1-й категории (приговоренных к расстрелу. – К. Р.), проживающие в пограничной полосе, подлежат переселению за пределы пограничной полосы внутри республик, краев и областей. Семьи репрессированных по первой категории, проживающие в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Баку, Ростове-на-Дону, Таганроге и в районах Сочи, Гагры и Сухуми, подлежат выселению из этих пунктов в другие области по их выбору, за исключением пограничной полосы».

Намечаемая «зачистка» носила характер разовой профилактической акции, ограниченной по срокам ее проведения. Нарком предписывал «начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников» 5 августа и завершить ее 15 декабря 1937 года».

О том, что намечаемая акция являлась не политическим, а скорее «полицейским» мероприятием, свидетельствовал «пятый раздел приказа». Он гласил, что «персональный состав республиканских, краевых и областных троек» утверждает не Политбюро, а сам нарком внутренних дел. Тройки, указывалось в приказе, будут собираться для работы «в пунктах расположения соответствующих НКВД, УНКВД».

Однако существовало еще одно очень важное обстоятельство, которое заставило Сталина в 1937 году согласиться на чрезвычайные меры. И самым убедительным аргументом, вынудившим его к осуществлению репрессий, стала война! А война, как считали древние, это – «последний довод». Она стала реальным событием летом, когда японские войска вторглись в Китай. В июле они захватили Пекин и Тяньцзинь, и это означало, что у юго-восточных границ страны во весь свой рост поднималась угроза агрессии со стороны японских милитаристов.

В условиях, когда опасность войны приобретала все более реальные контуры, Сталин не мог позволить, чтобы в стране, пусть даже гипотетически, существовала база для организации кулацких «партизанских отрядов». Сталин не мог не предпринять решительные шаги. Он не вправе был оставить без внимания намерения оппозиции сдать японцам Дальний Восток. И то, что эта война позже не превратилась в реальность, тоже было заслугой Сталина. Определенную роль в этом сыграли те же репрессии, уничтожившие активных потенциальных пособников иноземных агрессоров.

Впрочем, репрессии, как способ борьбы с инакомыслящими, не были изобретением 30-х годов минувшего века. Высшая форма проявления репрессий – война. Благонравная Европа несколько столетий посылала полчища крестоносцев в Иерусалим для отвоевания Гроба Господня. Так «труженики» меча и забрала из благих побуждений, осененных самой церковью, хотели наказать евреев за предательство Иисуса Христа.

Несколько столетий в той же Западной Европе с ожесточенной нетерпимостью и фанатичной убежденностью «вешали, топили, сжигали заживо десятками и сотнями в день еретиков, ведьм» и другую нелояльную, по мнению общественности, публику.

Французский король Карл IX «лично участвовал в Варфоломеевской ночи, во время которой за двое суток в одном Париже было убито вдвое больше людей, чем за всю опричнину в России!». В следующие две недели во Франции уничтожили около 30 тысяч человек лишь за то, что «они были христианами-гугенотами (протестантами), а не католиками». Испанские король Карл и Филипп в Нидерландах казнили более чем по 100 тысяч инакомыслящих.

Но оставим «темное» Средневековье. Все свое экономическое процветание Америка начинала с уничтожения коренных жителей индейцев и доходной работорговли миллионами негров. Во время гражданской войны в США и «белый» Юг, и «черный» Север своих врагов расстреливал. Чопорная Англия, в свою очередь, с неимоверной жестокостью подавляла борьбу за независимость коренных народов в своих колониях.

Кровавыми слезами окрашена и заря «демократии». XX век не застал Америку врасплох. В начале 20-х годов в государстве народных «свобод» было арестовано около 20 тысяч коммунистов. В феврале 1942 года 120 тысяч американцев японского происхождения были брошены в лагеря вместе с женами и детьми. «Три года, – пишет Ю. Емельянов, – люди, вина которых никогда не была доказана, провели за колючей проволокой... беззакония, совершаемые в отношении 120 тысяч американских граждан, творились в стране, на землю которой не упала ни одна вражеская бомба, не ступил ни один вражеский солдат...»

То же самое англичане сделали в начале Второй мировой войны с иностранцами, находившимися на их острове. Британский историк Л. Дейтон указывает: «Патриотизм был очень сложным понятием для 74 000 граждан враждебных Великобритании государств, находящихся на ее территории, – большинство из них бежало от преследования нацизма. Опираясь на вздорные рассказы о том, какой вклад в победы германского оружия внесли шпионы и саботажники, власти поместили всех иностранных граждан в лагеря, где условия содержания были ужасными. В одном заброшенном заводском корпусе (в Уорф-Миллз) на 2000 интернированных имелось всего 18 кранов с водой. Шестьдесят ведер, выставленных во двор, выполняли роль туалета, а соломенные тюфяки выдавались только больным...»

Ну а как вела себя прекрасная Франция? Казнили по примеру англичан своего короля Людовика XVI и его жену, а в период буржуазных революций партии, приходившие по очереди к власти, косяком гильотинировали оппозиционеров. Как «врагов народа». Головы отсекали публично на площадях – под восторженное одобрение собравшихся на волнующее шоу толп любопытных.

Однако и позже галантные французы не церемонились с условностями правосудия. Ю. Мухин отмечает, что с началом Первой мировой войны, в 1914 году, «во Франции были без суда и следствия расстреляны все воры, мошенники и прочие уголовники, которые даже не были осуждены и находились на свободе.... Во время войны их сочли недопустимо социально опасными, а судить не могли – не было за что».

Все вышеприведенные факты международной практики являются примерами внесудебных репрессий, и применялись они в случаях, «когда человек был потенциально социально опасен, и на свободе его оставлять было нельзя».

Но подлинный репрессивный беспредел произошел уже в новом столетии. После террористического акта в Нью-Йорке и Вашингтоне американский президент произвел тотальные бомбардировки Афганистана и Ирака. Фактически «без суда и следствия» он объявил террористами целые народы и, не оглядываясь на мировое общественное мнение, применил к ним необоснованные репрессии. Израиль повторил то же в отношении Ливии. То есть за вину небольших террористических групп были репрессированы все граждане суверенных стран.

Псевдодемократы усиленно педалируют «внесудебный» характер репрессий 30-х годов. Однако внесудебные органы не являлись изобретением большевиков. В России внесудебная защита государства была введена царизмом «Положением о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» от 14 августа 1881 года.

Э.Г. Репин отмечает: «Тройки и другие виды «скорорешительных судов» (48 часов от совершения преступления до казни) созданы Николаем II в 1906-1907 гг. и просуществовали до отмены их Временным правительством. Во время их существования они имели право приговора к смертной казни. Во время «правления» Сталина такое право у троек было всего 1 год и 4 месяца. Царем же было предоставлено губернаторам право личным приказом приговаривать к смертной казни. Кроме того, царем в своем личном подчинении были созданы карательные воинские подразделения, которым предоставлялось право казней на месте, вплоть до массовых».

Не было изобретением правосудия советского периода и Особое специальное совещание (ОСО) при народном комиссаре внутренних дел. В действительности, особое совещание при МВД России впервые было образовано Указом Николая II еще в 1889 году.

В советское время этот представительный «внесудебный» суд «рассматривал дела под председательством самого наркома внутренних дел, его заместителя, начальника Рабоче-крестьянской милиции, уполномоченных НКВД РСФСР и союзной республики. Контролировал его работу лично Генеральный прокурор СССР, который мог задерживать решения Особого совещания и обжаловать их в Верховном Совете». Причем с 1924 года по 1937 год этот орган имел право выслать лишь на срок не более 5 лет.

Только 17 ноября 1941 года Особому совещанию при НКВД было поручено «выносить по некоторым пунктам статей 58 и 59 смертные приговоры. Но с окончанием войны в СССР смертная казнь была отменена. Особое совещание «могло назначить наказание до 25 лет лишения свободы». За все время существования ОСО, с 1934 по 1953 год, им были приговорены к смертной казни только 10 101 человек, причем в основном в период войны.

Впрочем, в цитадели «демократии» – эталонной Америке, вообще 90% всех приговоров «выносится единолично судьей на основании так называемой судебной сделки между обвинением и защитой при участии судьи, когда обвиняемый за признание им вины по формулам обвинения полностью или частично оговаривает себе меру наказания».

Ю. Мухин не без иронии пишет: «Только в голливудских фильмах все происходит в суде присяжных с умными адвокатами, совестливыми присяжными и мудрым судьей. А на практике в США только 5 из 299 осужденных осчастливились рассмотрения своих дел перед судом присяжных, а 5 – хотя бы судьей. Остальные сидят вообще безо всякого суда в нашем понимании, сидят потому, что прокуратура и полиция «убедили» их сознаться и договорились с ними, на сколько их посадить».

Но вернемся в лето 1937 года. Конечно, бежавшие из мест высылки кулаки, участники националистических банд, грабители, бандиты, воры, аферисты-рецидивисты, профессионалы-контрабандисты и ското-конокрады не могли не представлять угрозы для государства. Как и члены прекративших существование политических партий, они являли собой люмпенизированный слой общества.

И казалось, что начавшаяся профилактическая акция по изъятию из общественной жизни откровенно уголовных и социально опасных элементов не предвещала неожиданностей. Но то, что в процессе осуществления чистка приобрела иное качество, отличавшееся от первоначальных целей и задач по пресечению деятельности националистов и уголовников, и захватила другие слои общества, не зависело от Сталина.

Оказав давление на Политбюро и настояв на чрезвычайных полномочиях, партийные секретари стали трактовать их значительно шире. Иначе, чем имелось в виду в начале операции. И без того являвшиеся полноправными хозяевами на местах, всегда готовые сорвать банк в свою пользу, они использовали начавшуюся акцию в собственных интересах.

Еще со времен революции на месте разрушенной власти царизма возник государственный аппарат, превосходивший по своему влиянию и роли машину управления старого строя. Партия стала высшей организационной ветвью правящего слоя, но она была далеко не идеальна. Она сама в этот период являлась источником опасности. И в этом не было ничего парадоксального.

Бесспорно, что в любую партию всегда устремляются люди активные, способные приспосабливаться к системе даже в тех случаях, когда не разделяют ее целей и задач. И ни многочисленные чистки, ни обмен партдокументов не смогли предотвратить проникновение в ряды партии, в управленческий аппарат карьеристов и приспособленцев. Эти люди преимущественно и формировали управленческий слой советских чиновников. В широком понимании они и составляли костяк новой бюрократии.

В какой-то период умение устраиваться в структуры власти даже не требовало профессиональных знаний и талантов. Достаточно было предприимчивости, здравого расчета и умения «говорить». Способность произносить «зажигательные» речи часто становилась эталоном проявления партийности.

На этой волне легко было отличиться, сделать карьеру, и своеобразным мандатом для притязаний на право вхождения «во власть» стал революционный радикализм. Внешне такое приспособленчество выражались в призывах к борьбе с врагами революции, но в действительности, кроме «игры в политику», больше эти люди ничего не умели делать. Это о них Сталин говорил: «Нам не надо политиков. У нас их достаточно, даже много лишних. Нам нужны исполнители».

Сложившийся в послереволюционные годы в результате своеобразного естественного отбора со временем правящий слой государства и партии стал перерождаться в слой новой бюрократии. Создавалась своеобразная элита, какая-то привилегированная каста. Однако даже в лице убежденных партийцев руководящие эшелоны часто составляли люди малообразованные, но стремившиеся упрочить свое положение. Они жаждали большего, чем приобрели. Неудовлетворенность подталкивала их не только к борьбе против руководства страны. На практике личные цели и устремления прятались за оберткой политических «обвинений » ближайшим конкурентам.

И все-таки события 37-39-го годов нельзя понять с предельной ясностью, если не обратить внимания на существенное обстоятельство, о котором избегала говорить советская историография. Объективно сложилось так, что еще с Гражданской войны активную роль в происходивших в стране процессах играли выходцы из сопредельных с Россией государств. Революция и война стали той питательной средой, в которой они могли реализовать свои личные цели и устремления. То были активные люди, никогда не останавливающиеся перед насилием.

Еще на февральско-мартовском пленуме 1937 года среди тех, кто призывал к «беспощадному разоблачению врагов народа» выделяются члены ЦК: Бауман, Гамарник, Егоров, Каминский, Косиор, Любченко, Межулак, Позерн, Постышев, Рудзутак, Рухимович, Стецкий, Хатаевич, Хрущев, Чубарь, Эйхе, Якир. Все эти люди, требовавшие крови, кроме хитроумного Хрущева, были репрессированы и расстреляны.

В. Кожинов делает закономерный вывод: «Именно те люди, против которых были прежде всего и главным образом направлены репрессии 1937-го, создали в стране сам «политический климат», закономерно – и даже неизбежно – порождавший беспощадный террор. Более того, именно этого типа люди всячески раздували пламя террора непосредственно в 1937 году!»

Конечно, последовавшая чистка не была случайна. Но важно разобраться в «отборе» так называемых «жертв». Нетрудно заметить, что из 46 репрессированных членов ЦК более 20 (!) человек непосредственно руководили коллективизацией. Среди них: Бауман, Варейкис, Каминский, Косиор, Хатаевич, Шеболдаев, Эйхе, а также осужденные в 1937-1939 годах Балицкий, Евдокимов, Зеленский, Икрамов, Кабаков, Криницкий, Постышев, Разумов, Чернов, Ягода, Яковлев, Якир.

Но всякое действие рождает противодействие; и этот физический закон присущ не только неодушевленной природе. Насильственные действия людей, облеченных властью, вызвали противодействие противоположных сил. Развивавшаяся по принципу цепной реакции «большая чистка» уже вскоре задела партийных функционеров, включая и так называемых старых большевиков. Ее объектом стали работники госаппарата, наркомата внутренних дел и военнослужащие.

Итак, процесс, начавшийся с репрессий кулаков и националистов, бандитов и уголовников, в конечном итоге обернулся чисткой всего партийного и государственного аппарата. Всей общественной надстройки. Как бы это ни выглядело парадоксально, но последовавшие репрессии людей из устоявшегося правящего слоя являлись прямым следствием демократизации управления государством. Право на тайные и прямые выборы органов государственной власти, предоставленные новой Конституцией, всколыхнуло широкие слои общества. Народ по-своему интерпретировал принципы выборности и обратил их в страстный порыв борьбы за справедливость.

Он воспринял свое право на демократию не только как голосование избирательными бюллетенями. Он желал большего: права бороться с теми, кого считал «врагами народа». И этот общий порыв правдоборчества сконцентрировался на конкретных фигурах из устоявшейся элиты – на чиновниках-бюрократах.

Конечно, представлять дело так, будто бы власть Сталина держалась на страхе, а репрессии стали якобы следствием выдвижения им тезиса «об обострении классовой борьбы », не более чем словоблудие хрущевской пропаганды. Его политика строилась на учете реальностей и потребностей страны. К ним относилось и то, что в этот период достигло возраста востребованности новое поколение граждан, воспитывавшееся и получившее образование в годы советской власти.

Решение Сталина покончить как с оппозицией, так и с бюрократией напрямую отвечало стремлению молодежи занять освобождающиеся места в системе управления обществом и государством. Поэтому то, что главным результатом «большой чистки» стала смена правящего слоя, явилось объективным выражением общественных потребностей государства.

Но была и еще одна особенность. Еще в начале борьбы с оппозицией многие обратили внимание на наличие в ее рядах большого количества евреев, и это не могло не вызвать в народе антиеврейские настроения. В статье «Термидор и антисемитизм» 22 февраля 1937 года Троцкий писал, что уже в 1926 году «многие агитаторы прямо говорили: «Бунтуют жиды». Сталин не мог поддержать такие настроения, и во второй половине 1927 года он был вынужден выступить с заявлением: «Мы боремся против Троцкого, Зиновьева и Каменева не потому, что они евреи, а потому, что они оппозиционеры и пр.».

Однако эта особенность – преобладание в рядах троцкистско-зиновьевских оппозиционеров людей определенной национальности – сохранилась и впоследствии. Она явственно обозначилось и на завершившемся 30 января 1937 года процессе по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра». И чтобы затушевать такую черту, Троцкий поспешил обвинить Сталина в антисемитизме.

Он писал: «Кто следит внимательно за советской жизнью, хотя бы только по официальным изданиям, тот знает, что время от времени в разных частях страны вскрываются ужасающие бюрократические гнойники: взяточничество, подкуп, растраты, убийства неудобных людей, изнасилование и т. п. Каждый такой гнойник показывает нам бюрократический слой в зеркальном разрезе.

Иногда Москва вынуждена прибегать к показательным процессам. Во всех таких процессах евреи неизменно составляют значительный процент. Отчасти потому, что они... составляют изрядную часть бюрократии и отмечены ее клеймом; отчасти потому, что движимое инстинктом самосохранения, руководящее ядро бюрократии в центре и на местах стремится отвести негодование трудящихся от себя на евреев.

...Как и на судебных процессах взяточников, так и других негодяев, так и при исключении оппозиционеров из партии, бюрократия охотно выдвигала случайные второстепенные еврейские имена на первый план».

Политический шулер Троцкий, как всегда, передергивал карты. Обилие евреев среди осужденных оппозиционеров, «взяточников и негодяев» являлось следствием того, что их вообще было слишком много среди чиновников-бюрократов. Впрочем, он и сам не стал отрицать факта засилья евреев во властных структурах и бюрократических аппаратах. Эту ярко выраженную тенденцию он объяснял «культурностью» евреев:

«На Украине, в Белоруссии, даже в Великороссии они составляют значительный процент городского населения. ...Чиновники вербуются из более культурного населения. Естественно, если евреи занимают в среде бюрократии, особенно в ее нижних и средних слоях, непропорционально большое место».

Трудно понять, что Троцкий понимает под «культурностью». Во всяком случае, не грамотность. Многие из «культурных» евреев даже не умели правильно говорить по-русски. Так, закончивший лишь 4 класса нарком внутренних дел Белоруссии Борис Берман не только не говорил по-белорусски. Он плохо знал и русский язык. Его любимое изречение звучало так: «Нужно арестоват и взят сюда...»

Конечно, дело заключалось не в «культурности» выходцев из еврейских местечек. Далеко не секрет, что дети сапожников, портных, шапочников, ювелиров и торговцев, попав на «теплые места», с достойной зависти настойчивостью всегда тянули за собой своих единородцев. И за это их даже нельзя осуждать, ибо это являлось традиционным проявлением присущей этой нации сплоченности.

Пожалуй, особенно ярко такая национальная солидарность проявилась в комплектовании высшего руководящего состава Наркомата внутренних дел. Еще в 1935 году заведующим одним из ключевых отделов ЦК – политико-административным стал О.А. Пятницкий (Таршис).

Теоретически надзирая за работой НКВД, именно Пятницкий «контролировал кадровый состав как центрального аппарата, так и наркоматов союзных и автономных республик, краевых и областных управлений».

3 марта 1937 года начальником управления Оренбургской области назначили Успенского, 4 марта Борис Берман занял пост наркома внутренних дел Белоруссии. Я. Агранов (Янкель Соренсон) возглавил управление НКВД по Саратовской области 17 мая, 14 июня наркомом внутренних дел Украины стал Израиль Леплевский, а 31 июля на пост начальника управления НКВД Дальневосточного края был перемещен Генрих Люшков. И уже то, что четверо из этих «генералов» были евреями, свидетельствует об отсутствии антисемитизма в политике Сталина.

Именно эти комиссары госбезопасности, с генеральскими звездами на петлицах, координировали репрессии во вверенных им регионах вплоть до середины 1938 года. И своеобразной оценкой их деятельности стало то, что в конце 37-го года Берман, Леплевский и Люшков стали депутатами Верховного Совета СССР.

Впрочем, евреи были не единственной нацией, широко заполнившей еще в двадцатые годы коридоры власти. Как уже говорилось, у второй половины бюрократического пирога государства в то время устроились «западники» – литовцы, латыши, эстонцы, поляки. Но, говоря о «культурности», Троцкий прав. Не имевшие в стране корней, эти люди активно проповедовали иные ценности и культуру, отличные от традиций государствообразующих народов России. Это вылилось в разрушение Русской православной церкви, развитие модернистских тенденций в литературе и искусстве.

Но еще с конца двадцатых годов Сталин взял решительный курс на реабилитацию русской истории и восстановление российского национального самосознания. Это касалось не только русских, но и других коренных народов, населявших страну.

Человек государственного мышления, тонко понимавший истоки культуры, ее национальные особенности и традиции, он восстанавливал связь времен, разорванную революционным радикализмом. В числе предпринятых им с этой целью шагов было прекращение уничтожения православных церквей и мусульманских мечетей; он остановил ортодоксальных лидеров «пролеткульта» в литературе и вернул внешние атрибуты и внутренние традиции национальных культур. На торжества в Москву люди приезжали в национальных одеждах.

Такая тенденция вызвала недовольство среди радикально настроенных членов партии. Один из руководителей ОГПУ-НКВД, Александр Орлов (урожденный Лейба Фельдбин), бежавший в 1938 году за границу, писал, что начиная с 1934 года «старые большевики... подавляющее большинство из их среды» приходили к убеждению, что «Сталин изменил делу революции. С горечью следили эти люди за торжествующей реакцией, уничтожавшей одно завоевание революции за другим».

В чем же заключалось, по мнению критиков вождя, это «отступление»? Лейба Фельдбин поясняет: «Так, Сталин воскресил казачьи войска со всеми их привилегиями, включая казачью военную форму царского времени... На празднике годовщины ОГПУ, которое состоялось в декабре 1935 года в Большом театре, всех поразило присутствие... группы казачьих старшин в вызывающей форме царского образца... Взгляды присутствующих чаще устремлялись в сторону воскрешенных атаманов, чем на сцену».

«Революционные» евреи вообще с болезненной ненавистью относились к «палачам»-казакам; и одним из первых шагов Свердлова и Троцкого стало решение о «расказачивании». Так что по форме своих обвинений оппозиция была права. Действительно отказавшись от лозунга о мировой революции и начав строить социализм в отдельной стране, Сталин проявил разумный «консерватизм» государственности.

Он выразился не только во внешних атрибутах, возвращении старых «царских» званий армии и формы казакам. Значительно более важным стало то, что с принятием Конституции он вернул избирательные права «бывшим» – священнослужителям, царским офицерам, дворянам и даже кулакам. Именно в эти годы Сталин пресек истязания русской истории, начав ее «реабилитацию».

Человек государственного мышления, он прекрасно осознавал свою историческую и государственную миссию, ответственность, выпавшую на его долю; и правомерно обращался к опыту исторического прошлого страны. Трезво взвешивая обстановку накануне надвигавшейся войны, Сталин намеревался консолидировать общество на основе государственных, а не узкопартийных интересов. Законодательным выражением такой консолидации должны были стать всеобщие демократические выборы Верховного Совета и органов власти на местах.

Несомненно и то, что, стремясь к осуществлению реформы избирательной системы, Сталин не мог игнорировать настроения в высших эшелонах партии. Однако, уступив настояниям большинства и согласившись на требование репрессий по отношению к антисоциальным и уголовным элементам, он не получил умиротворения.

Наоборот, казалось бы, локальный процесс объективно перерос в «большую чистку». И такой поворот стал закономерностью, отвечавшей потребностям общества, желающего полного обновления обюрократившегося правящего слоя. В этом стремлении масс к очищению страны от людей, представлявших потенциальную угрозу государству, нашла выражение сама народная демократия, высшей формой проявления которой является революция.

Причем каждая группа, олицетворявшая народ, стремилась удовлетворить свои интересы. И как во всякой революции, начавшийся процесс приобрел обостренно-непримиримый и жесткий характер. Конечно, революция 37-го не была «классической» по своей форме. В ней не было передела собственности. Но ситуация, когда верхи уже не могли управлять по-новому, а низы не хотели жить по-старому, была налицо; и фактически в стране произошел передел власти. Но в этой революции народ как раз не безмолвствовал.

Впрочем, сами партийные функционеры тоже были неотъемлемой частью народа. Рассчитывая решить свои проблемы и добившись права проводить репрессии в регионах, партийные руководители повернули события так, что между летом и осенью 1937 года были исключены из партии и арестованы некоторые коммунисты и низовые советские работники. Среди них оказались и случайные жертвы, ставшие объектом сведения личных счетов, но это была и мировоззренческая борьба, отражавшая уровень и различия общественного самосознания.

Настойчиво востребованное право на борьбу с врагами оказалось теми граблями, на которые наступила партократия. Уже не прибегая к таким формальностям, как одобрение пленума, в течение трех месяцев шестнадцать первых секретарей были исключены из ЦК, КПК и ЦПК, а вскоре арестованы.

Несомненно и то, что ситуация в этот период была совершенно отличной от предыдущих лет, когда Сталин старался перетянуть оппозиционеров на свою сторону. Теперь он исходил из того, что в мае почти случайно НКВД удалось предотвратить государственный переворот; поэтому политические «конюшни» необходимо было полностью очистить от всего опасного хлама.

При внимательном рассмотрении биографий политических деятелей, ставших так называемыми жертвами репрессий 37-го, каждый раз обнаруживается, что почти любой из них практически вплоть до своего ареста «сам приложил руку (и даже крепко приложил) к развязыванию террора». Наиболее горячими приверженцами насильственных мер выступали первые секретари нацкомпартий, крайкомов и обкомов. Добившись в результате настоятельного давления на Политбюро права осуществления карательных мер по отношению к кулакам и уголовникам, они не успокоились. Они продолжали требовать расширения санкций на репрессии. Теперь уже в отношении советских работников.

Конечно, разоблачение военного заговора и обнаружение врагов в самом НКВД заставили Сталина по-иному взглянуть на положение дел и в партийной среде. Участники заговора были командующими некоторыми округами, а значит, и членами парторганизаций этих регионов, где продолжали оставаться у дел их соратники, друзья и просто доброжелатели.

И, по-видимому, осознав неизбежность крутых мер, Сталин не стал тормозить ход событий. Во всяком случае, если в первой половине года он резко осаживал экстремистов, то после июльского пленума Политбюро уже не возражало против удовлетворения просьб о репрессивных действиях, запрашиваемых с мест. Поэтому посмотрим на содержание хотя бы нескольких документов, сохранивших логику того времени.

Так, первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана Икрамов писал в Москву: «ЦК КП(б) Узбекистана просит санкции ЦК ВКП(б) на снятие Файзуллы Ходжаева с поста председателя Совнаркома Узбекистана за связь с националистическими контрреволюционными террористами. Файзулла Ходжаев систематически поддерживал связь с рядом крупных националистов-террористов, ныне арестованных: Аминовым, Атаходжаевым, Курбановым Н., Сатарходжаевым, Ибад Ходжаевым и др... На квартире его брата Ибад-Ходжаева... было совещание национал-террористов... Все участники этого совещания арестованы и признали себя виновными...»

24 июня 1937 года ЦК ВКП(б) утвердил просьбу А.И. Икрамова. Однако спустя чуть более двух месяцев на состоявшемся в сентябре пленуме ЦК КП(б) Узбекистана, прошедшем с участием приехавшего из Москвы А.А. Андреева, резкой критике были подвергнуты местные кадры и сам первый секретарь компартии республики.

Пленум исключил ретивого борца с врагами Икрамова из партии, а в марте 1938 года он и Ходжаев одновременно станут участниками процесса по делу «Антисоветского право-троцкистского блока».

Напомним, что именно Икрамов в представленной заявке наметил подвергнуть репрессиям в республике 5441 человека. Причем 1489 человек он предлагал расстрелять, а 3952 выслать. Примечательно, что кровожадные аппетиты Акмаля Икрамовича умерил Ежов, снизивший количество допустимых расстрелов почти вдвое – до 750 человек. Тогда чем руководствовались люди, реабилитировавшие и восстановившие в 1957 году Икрамова в партии? В то время как Ежов хрущевскими борзописцами был записан в ранг палачей?

Действия Икрамова не были исключением. 8 июля в ЦК поступила шифрограмма от первого секретаря Омского обкома Булатова: «Решением обкома председатель облисполкома Кондратьев снят с работы за связь с врагами народа, как не заслуживающий доверия партийный работник. Снят также секретарь Тарского окружкома Карклин; бывший уральский работник, за связь с врагами народа, арестованными в Свердловске. Прошу ЦК утвердить наше решение и командировать работника на должность председателя облисполкома».

Ровно через два месяца, 8 октября, как не обеспечившего «руководство областной парторганизацией», решением обкома Булатова отстранят от должности, позже арестуют и расстреляют.

13 июля шифрограмму на имя Сталина направил и первый секретарь ЦК КП(б) Казахстана Л.И. Мирзоян. Он указывал: «Во время съезда Компартии Казахстана кандидатура председателя Казахского ЦИК тов. Кулумбетова после длительного обсуждения на пленуме съезда тайным голосованием была провалена. Основным мотивом отвода и провала был факт перехода в 1919 г. тов. Кулумбетова с оружием в руках на сторону врага. За последние два месяца после съезда ряд арестованных участников контрреволюционной рыскуловской и нурмановской организации показывают на Кулумбетова как на одного из активных участников этой национал-фашистской организации. Возможно, в ближайшие дни следствие покажет необходимость ареста Кулумбетова. Мы считаем совершенно необходимым освободить Кулумбетова от обязанностей председателя ЦИК...»

По просьбе первого секретаря ЦК КП(б) Туркмении Анна-Махамедова ЦК санкционировал 22 июля отстранение от должности, исключение из партии и арест председателя ЦИК республики Н. Айтакова и его заместителя К. Сахатова. Осенью, 5 октября, Анна-Махамедов будет арестован.

Уже в следующем году та же судьба постигнет в Казахстане Мирзояна, планировавшего подвергнуть репрессиям в своей республике 6749 человек. Причем высшей меры наказания он потребовал для 2346 человек. Л.И. Мирзоян не только осуществил свои намерения, он сделал больше. Поэтому в 1938 году его арестуют и расстреляют, но в 1956 году Хрущев его реабилитирует и восстановит в партии.

Подобные метаморфозы имели место и других регионах страны. Происходящее там отражало уровень мышления руководителей того периода. Их деловые и профессиональные качества. Они не являлось следствием политических разногласий. Характерной особенностью атмосферы национальных республик всегда являлись семейственность и клановость. Поэтому результаты карьеристской борьбы часто являлись обычным сведением счетов.

Между тем сам Центральный Комитет отнюдь не стремился вешать на освобожденных работников ярлыки «врагов народа». Отстраняя провинившихся с постов, ЦК указывал более прозаические причины. Среди уже названных секретарей Булатова сместили с должности за «слабость в деле руководства». Криницкого и Носова – «за халатность». То есть падение этих партократов было следствием кадровой политики, целью которой стала замена недостаточно грамотных «ветеранов»-леваков свежими, деловыми людьми.

Летом 1937 года в партийных организациях страны прошли республиканские пленумы и собрания. На пленум ЦК КП(б) Белоруссии, состоявшийся 29 июля 1937 года, из Москвы отправились Г.М. Маленков и А.Я. Яковлев (Эпштейн). Приезд последнего объяснялся чрезвычайными обстоятельствами. Заведующему сельскохозяйственным отделом ЦК Яковлеву предстояло до 1 августа временно исполнять обязанности 1-го секретаря ЦК компартии Белоруссии вместо Шаранговича, смещенного за беззакония, осуществляемые в республике по отношению к крестьянству.

Накануне постановлением от 27 июля «О руководстве ЦК КП(б) Белоруссии» Политбюро обвинило ранее снятых с постов руководителей республики Червякова, Голодеда и наркома земледелия Бенека в «левом уклоне». Суть обвинения заключалась в том, что в Белоруссии была осуществлена «принудительная реорганизация десятков колхозов в совхозы». В результате ее совхозам были переданы огромные площади колхозной земли и изъятых у колхозников приусадебных участков. Центральный комитет расценил такую головотяпскую меру как «левый уклон».

Ликвидация последствий антикрестьянской политики Политбюро поручило Шаранговичу, второму секретарю Денискевичу и наркому земледелия Низовцеву. Однако новые руководители не исправили положение. В постановлении отмечалось, что Шарангович, Денискевич, Низовцев «не только не выполнили этого задания ЦК ВКП(б), но не приступили к его выполнению». Вопиющее равнодушие к вопросам сельского хозяйства, пренебрежение интересами людей привели к тому, что в Белоруссии «появились очереди за хлебом». Ситуация могла повторить трудности с хлебом 1933 года на Украине.

Безусловно, это было прямой дискредитацией Советской власти. Причем руководство республики скрыло этот факт от Москвы. Оно не обратилось в ЦК ВКП(б) за помощью. Запустив хозяйственные дела, поставив их на грань катастрофы, Шарангович преуспел в ином. Потребовав от Ежова санкций на репрессирование в Белоруссии 12 800 человек, 3000 из них он предполагал расстрелять; и этот план он выполнял старательно.

Исправляя положение, ЦК ВКП(б) и СНК ЦИК 2 августа приняли совместное постановление «Об оказании помощи колхозному крестьянству Белоруссии». Принятое решение возвращало 32 тысячи га земли колхозам. Постановление объявляло о «передаче прежним владельцам приусадебных участков, ликвидации 138 совхозов и передаче земель, 230 тысяч га, и скота частью колхозам, а частью государству. Предусматривалось создание 60 машинно-тракторных станций и обеспечение их 900 гусеничными тракторами».

Склонность к левым перегибам Шарангович, Денискевич и Низовцев проявляли еще в период коллективизации. Но, если тогда все сошло им с рук, то на этот раз их деятельность характеризовалась «вредительской и враждебной в отношении советской власти и белорусского народа». Дело было передано в НКВД. Это было время, когда даже за неумышленные ошибки приходилось платить по высшей цене.

Одной из причин перетряски эшелонов власти стало то, что слой руководителей, пришедших к управлению с начала двадцатых годов, уже не удовлетворял ни верхи в лице руководства страны, ни массы, представлявшие население страны. И то, что почти сразу административные меры дополнялось обвинениями с навешиванием политическими ярлыков, становилось нравственной оценкой их общественной вины.

Нетрудно заметить, что всех названных секретарей, попавших в конечном итоге под репрессии, из общей среды выделяла ярко выраженная социальная агрессивность. Но в это время в сознании многих людей не только агрессивность, но и бюрократизм, приспособленчество, стяжательство, разгильдяйство, волокита, подхалимаж ассоциировались уже не с формой отражения обычных человеческих пороков. Они воспринимались как проявление враждебной деятельности. Понятие «враг народа» стало ассоциироваться с любыми проявлениями антиобщественного поведения, поступков и действий. Оно приобрело нарицательный смысл.

Люди, не умевшие исполнять свое дело, подвергались критике со стороны рядовых членов партии и производственных коллективов. Курс Сталина и ЦК на демократизацию общества вызвал у людей осознание сопричастности высшей власти. И нравственные эмоции толкали людей на борьбу за ликвидацию контрастов между «идеалами и действительностью, между намерениями и результатами, между возможностями и обещаниями».

Конечно, население страны в предвоенные годы было не только неоднородным. Оно не было и идеальным. Как в лице обвинителей, так и обвиняемых. Нередко доносы и жалобы отражали культурное и психологическое состояние их авторов. В них проявлялись не только справедливые мотивы, но и зависть к привилегированным, и озлобление «против начальства», которые легко можно было использовать как повод для доноса. Смещение одних давало дорогу другим. Для ждавших своей очереди это был верный способ продвижения по служебной лестнице. Одновременно это давало возможность отвлечь внимание от себя и при этом завоевать благосклонность власть предержащих.

Но главной особенностью происшедшего стало то, что 37-й год вымел из правящих структур людей, не принадлежавших к государствообразующим нациям. «Чужаков», вознесенных революцией, но не имевших национальных корней среди народов, населявших страну.

Глава 12.

Репрессии

Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских Советов и избранных ими рабоче-крестьянских правительств... основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции.

Уголовный кодекс РСФСР.

Ст. 58 (ред. 1926 г.)

Во второй половине 37-го года общественное мнение было достаточно возбуждено очевидностью подрывных действий врагов народа, вскрывшихся на прошедших судебных процессах. Информация о заговоре военных лишь подогрела гнев по отношению к ним. Оценки становились максималистскими, суждения категоричными, и страна славила чекистов, разоблачавших врагов.

Сразу после революции романтически настроенные – и еще не подозревавшие, чем все закончится, – большевики отпускали противников советской власти под «честное» слово. Так были освобождены все арестованные члены Временного правительства. «На честное слово» выпустили генерала Краснова, попавшего в конце 1917 года в плен советским войскам под Гатчиной. Объявленный «красный террор» по отношению к контрреволюционерам начался с лета с 1918 года, после покушения на Ленина и убийства Урицкого.

Сразу после Октября 1917 года в стране были созданы два ведомства. Наркомат внутренних дел (НКВД), которым поочередно руководили А. Рыков, Г. Петровский и В. Толмачев. С 1923 по 1927 год его главой был А. Белобородов, игравший не последнюю роль в расстреле царской семьи.

Одновременно с НКВД была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК), которую возглавил Феликс Дзержинский. В июле 1922 года она была преобразована в Объединенное государственное политическое управление при НКВД РСФСР. После смерти Дзержинского председателем ОГПУ, с июля 1926 года по май 1934 года, являлся поляк В. Менжинский.

Тогда же, во время Гражданской войны, по непосредственной инициативе Лейбы Бронштейна (Троцкого) и председателя ВЦИК Якова Свердлова, издавшего 19 января 1919 года директиву о массовом терроре «против богатых казаков», началось «расказачивание». Вскоре репрессии распространились на православную церковь.

Церковь не вписывалась в идеологию революции. Уже 1 мая 1919 года председателю ВЧК было дано строго секретное указание: «как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше». Церкви подлежали закрытию, помещения храмов – опечатыванию и превращению в склады. Из предосторожности этот «секретный документ» был подписан не инициатором этой акции Троцким, а Калининым и Лениным.

Следующее наступление на православную религию и репрессии служителей русской церкви Троцкий инициировал в 1922 году. В связи с голодом в Поволжье он выдвинул предложение по изъятию церковных богатств, но это была лишь одна интересовавшая его сторона. 26 мая Троцкий настоял на «недопустимости волокиты в исполнении расстрельных приговоров». В этом же году состоялось более 250 судебных процессов. В следующем их прошло уже более 300. За два года было осуждено 10 тысяч человек, причем каждого пятого из них расстреляли.

Одной из особенностей в этом яром ниспровержении церкви было то, что Лейба Бронштейн каждый раз действовал анонимно. Ленин категорически потребовал: «Официально выступить с каким то ни было мероприятием должен только тов. Калинин, никогда и ни в коем случае не должен выступать ни в печати, ни иным образом перед публикой тов. Троцкий...».

Такая предосторожность легко объяснима. Ленин не хотел допустить, чтобы населению стало известно, что уничтожение православной религии в стране инициировано людьми еврейской национальности. Конечно, революционный экстремизм в его антирелигиозном проявлении: «церкви и тюрьмы сровняем с землей» – не являлся прерогативой одних евреев. Но именно евреи, в том числе и в Политбюро – Троцкий, Зиновьев и Каменев, – играли ведущую роль в репрессиях по отношению к православию.

Историческая подлость состоит в том, что в период так называемой перестройки с началом фарисейского заигрывания с религией вину за уничтожение русской церкви та же официальная пропаганда стала переносить на Сталина. В действительности все было наоборот.

Уже через год после начала этой акции именно Сталин остановил антирелигиозную истерию и репрессии, развязанные троцкистами. 16 августа 1923 года Генеральный секретарь направил тогда всем партийным комитетам циркулярное письмо № 30 «Об отношении к религиозным организациям».

В нем Сталин обратил «самое серьезное внимание на ряд серьезных нарушений, допущенных... в области отношений к верующим и их культам», «нарочито грубые приемы, часто практикующиеся в центре и на местах, издевательства над предметами веры и культа ».

В циркуляре Сталина требовалось: «воспретить закрытие церквей и закрытие молитвенных помещений...», «воспретить аресты «религиозного характера». Ответственность за проведение в жизнь этой директивы он возложил «на секретарей губкомов, обкомов, облбюро национальных ЦК и крайкомов лично (Подчеркуто Сталиным)».

И хотя в этот период он еще не обладал всей полнотой власти, это было прямое противостояние не только троцкистам, но и Ленину. К моменту завершения коллективизации он сделал следующий шаг, обратив внимание на церковные сооружения. В постановлении ЦК № 1037/19 от 12 сентября 1933 года отмечалось: «В период с 1920 до 1930 года в Москве и на территории прилегающих районов полностью уничтожено 150 храмов. 300 из них переоборудованы в заводские цеха, клубы, общежития, тюрьмы, изоляторы и колонии для подростков и беспризорников».

Сталин запретил планируемый в столице «снос более чем 500 оставшихся строений храмов и церквей», как и дальнейшее «проектирование застроек за счет разрушения храмов и церквей». Они были признаны «памятниками архитектуры древнего русского зодчества».

Таким образом, именно Генеральный секретарь не только спас национальное достояние страны от вандализма троцкистов, в общественном сознании появился новый мотив в отношении к религии. Между тем это были не простые решения. С точки зрения политической целесообразности для Сталина они являлись даже опасными. Ибо именно в это время еврейская оппозиция, члены которой сидели в НКВД, в государственных учреждениях и играли ведущие роли в партии, искали любую возможность для отстранения его от руководства, вплоть до убийства.

Приняв такое решение, он давал в руки оппозиции козырную карту. Она имела полную возможность встретить в штыки его политику примирения с церковью. Теперь противники могли обвинить его не только в отступлении от «революции». Человека, получившего теологическое образование, его могли заклеймить в отходе от постулатов марксизма и даже в приверженности идеалистической философии. И это могло стать серьезным обвинением.

Трезвый прагматик, он не мог сбрасывать со счетов такие соображения, не мог не учесть реакции на его действия противников. Однако он пошел на такой шаг. И уже само то, что все эти постановления шли под грифом «секретно», очевидно свидетельствуют, что Сталиным двигали не популистские, а действительно гуманные мотивы.

Знаменательно, что окончательное запрещение антицерковной практики и восстановление прав как Русской православной церкви, так и других конфессий, произошло после окончания «большой чистки». То было завершающее звено его политики успокоения и солидаризации общества.

Покончив с оппозицией, с троцкистским радикализмом в партийных эшелонах, он поставил окончательную точку и в антирелигиозном экстремизме. На заседании 11 ноября 1939 года Политбюро ЦК рассмотрело отношение «к религии, служителям Русской православной церкви и православно верующим».

Решением, постановившим отменить «Указание товарища Ульянова (Ленина) от 1 мая 1919 года за № 13666-2 «О борьбе с попами и религией», Сталин практически «реабилитировал» и саму религию.

Постановление обязывало прекратить «практику органов НКВД СССР в части арестов служителей Русской православной церкви, преследования верующих». Эта реабилитация не была символической. Берия сообщал Сталину в середине декабря 1939 года, что «из лагерей ГУЛАГ НКВД СССР освобождено 12 860 человек, осужденных по приговорам судов в разное время. Из-под стражи освобождено 11 223 человека». Уголовные дела в их отношении были прекращены. Начавшаяся вскоре «ревизия осужденных и арестованных граждан по делам, связанным с богослужительской деятельностью», распространилась и на служителей других религий.

Именно этим событием завершились репрессии 1937 года! Сталин не афишировал такую сторону своей деятельности и не спекулировал на возможности приобретения дешевой популярности. Все документы по этому вопросу имели гриф «Совершенно секретно», и поэтому широкая общественность не могла знать, что инициатива либерализации в вопросах веры исходила именно от него.

Однако на вопрос: «Был ли Сталин сам верующим человеком? » – вряд ли можно ответить определенно. Он весьма скептически относился к антирелигиозной пропаганде, называя ее «макулатурой». Жизненный опыт, знание психологии людей, особенно в крестьянской среде, убеждали его в том, что религия и церковь продолжают оставаться важной силой. И своим аналитическим умом он ясно понимал, что этими убеждениями не следует пренебрегать.

В его решениях существовало и прагматическое зерно. Он понимал, что, воюя с церковью, национальные нигилисты восстанавливают против партии народ, людей старшего поколения, и прежде всего крестьянство. В этой ситуации он «обращался не столько к рассудку» людей, «сколько к их предрассудкам». Для него было важнее состояние умиротворения, консолидации общества. Он был уверен, что возвращение прав церкви с удовлетворением будет встречено крестьянством.

Таковы факты. И они позволяют полностью снять со Сталина персональное обвинение в репрессиях как русской церкви и духовенства, так и приверженцев иных религий и верований.

Сегодня даже трудно представить, какую страну получили большевики в 1917 году. Раздираемое социальными противоречиями, нищее, в основной массе неграмотное население было разбросано по огромным территориям. Гражданская война не добавила российскому населению «цивилизованности». Страна пребывала в почти первобытном хаосе, и разрушение религиозного сознания еще более усиливало анархию и разброд в обществе. Оно снимало табу даже с библейских заветов. Убийства, грабежи, бандитизм превращались почти в норму поведения.

Нэп с его возвратом частнособственнической психологии тоже не возродил принципа «не укради». Так продолжалось долго. Чтобы навести хотя бы элементарный порядок, власти не могли не изолировать социально опасных людей в отведенных для этого местах. То же касается и лиц, попадавших под арест по политическим мотивам.

Однако до определенного периода Сталин не вмешивался в деятельность ГПУ-ОГПУ. Человек, чья дореволюционная жизнь в значительной степени прошла в тюрьмах и ссылках, он не испытывал симпатий к карательным органам, даже советским, но он ясно понимал, что без такого механизма государство не может существовать. Впрочем, в отличие от позже появившегося мнения, ОГПУ, а затем НКВД были далеко не всесильным ведомством. Оппозиция порой почти открыто действовала под носом чекистов.

Затасканный в исторической литературе сюжет о «шахтинском деле» – это лишь мелкий эпизод среди результатов работы службы безопасности, столь же незначительный, как раскрытие контрреволюционных организаций Трудовой крестьянской партии и судебный процесс по делу о Промпартии. Не больше, чем повод вспомнить о существовании в стране озлобленной интеллигенции.

Отражая после смерти Ленина наскоки противников, Сталин проявлял в их отношении своеобразный «патернализм». Их исключали из партии, но до 1929 года активных участников оппозиции по старинке лишь высылали в «провинцию», если можно назвать «провинцией» приморский курорт Сухуми, где отбывал высылку Смирнов. Устав от безделья, обычно фракционеры каялись. По возвращении они получали престижные посты; хотя и несколько уступавшие тем, которые имели до «отлучения», но их неприметно восстанавливали в партии.

Правда, от назойливого и надоевшего Троцкого Сталин отделался «по-ленински» – отправив его, подобно пассажирам «философского парохода», за границу. Этот либерализм, пожалуй, способствовал поддержанию существования оппозиционного подполья. Только весной 1929 года после ареста участников большой троцкистской организации – 150 человек, имевших нелегальную литературу, оппозиционеров впервые приговорили к отправке в исправительные лагеря.

Лишь с началом коллективизации лишение свободы для людей, ограниченных в ней по политическим мотивам, стало преобразовываться в чрезвычайную меру. Похоже, что идею исправительно-трудовых лагерей чекистам подал педагог Макаренко. Еще во второй половине 20-х годов в колонии под Полтавой он применил систему перевоспитания несовершеннолетних правонарушителей трудом. Колония малолетних преступников превратилась в детскую коммуну им. Ф. Дзержинского, из которой вышло много полезных людей, и чекисты развили эту идею.

С подачи Солженицына воображение простодушных обывателей заворожил пресловутый ГУЛАГ, который представляли как фабрику смерти, сравнивая с гитлеровскими концлагерями. Английский историк Алан Буллок в своем откровенно антисталинском сравнительном жизнеописании «Гитлер и Сталин: жизнь и власть», тоже проводит параллели и по методам работы спецслужб НКВД и гестапо. Однако это рискованные параллели. Ибо считалось, что кадры тайной немецкой полиции Gestapo и охранных отрядов (SS – Schutzstaffeln) нацистских лагерей составляли истинные и проверенные арийцы – «цвет» немецкой нации.

Тогда что представлял собой контингент советских «арийцев »? Кто составлял костяк руководства Главного управления лагерей и органов ОГПУ-НКВД, поставлявших этому, по определению демократов, «монстру» его «жертвы»?

Мысль украинского педагога о перевоспитании правонарушителей трудом оказалась не только плодотворной, но и продуктивной. Люди, выброшенные жизнью в уголовный мир, почувствовали свою полезность обществу, но не меньше дивидендов эта акция принесла самим чекистам. Их стали рассматривать как организаторов. «Правда» писала о Ягоде: «Неутомимый воин революции, он развернулся как прекрасный строитель... Переделка людей, проблема «чудесного сплава» – разве она не решается значительным образом на этих стройках».

Уже с начала 30-х годов стал формироваться своеобразный культ работников НКВД. Столичная интеллигенция, этот своеобразный лакмус ценностей «говорящего» общества, с легкостью женщины определенного поведения, периодически меняющей свои «симпатии и привязанности», в это время взахлеб славила героев в «синих фуражках».

Симптоматично, что такое восхваление чекистов в первую очередь исходило от «людей еврейского происхождения». Театры, словно соревнуясь, ставили героические пьесы о том, как чекисты «перековывают» в лагерях и на стройках пятилеток вчерашних уголовников, кулаков и вредителей. «Нашумевший спектакль по пьесе Николая Погодина «Аристократы» критики называли гимном ГПУ». О «Чекистах» Михаила Козакова Андрей Платонов писал: «У автора должна быть не только личная уверенность в своих литературных способностях, не только творческая смелость, но и фактическое, доказанное в работе наличие этих качеств...»

Платонов не ошибался. Еврейская интеллигенция не ограничивалась театральной практикой. Творческие контакты перерастали в профессиональные. Вадим Кожинов констатирует: «Среди деятелей литературы того времени было немало людей, имевших опыт работы в ВЧК-ОГПУ-НКВД, скажем, И.Э. Бабель, О.М. Брик, А. Веселый (Н.И. Кочкуров), Б. Волин (Б.М. Фрадкин), И.Ф. Жига, Г. Лелевич (А.Г. Калмасон), Н.Г. Свирин, А.И. Тарасов-Родионов и т. д.».

Упомянутый в этом списке следователь Осип Брик был другом зампреда ОГПУ Я.С. Агранова (Янкеля Шмаевича Соренсона), который являлся далеко не ординарной фигурой в карательном ведомстве. Сын мещанина, имевший 4-классное образование, Яков Агранов оказался как раз специалистом по интеллигенции.

Повторим, что еще в 20-х годах он готовил процессы правых эсеров, Промпартии и Трудовой крестьянской партии. Он курировал следствие по делу «тактического центра», в результате которого расстреляли 87 участников процесса, в частности, поэта Н. Гумилева. Именно Агранову было поручено и составление списков, на основании которых были высланы из РСФСР Бердяев, Лосский, Осоргин и другие представители «старой интеллигенции».

«Интеллектуал» Янкель Шмаевич пребывал на дружеской ноге и с новой интеллигенцией – членами РАППа, ЛЕФа: Авербахом, Пильняком, Бриками, Мандельштамом. Есть версия, что это он организовал самоубийство Маяковского. Правда, только версия, но совершенно точно известно, что приказ на арест еврейского поэта Осипа Мандельштама отдал именно Яков Агранов.

То, что в еврейской среде культивировалось особое, почти восторженное отношение к профессионалам карательного ведомства, определилось почти закономерно. Если в 1933 году, в сравнении с периодом перед Первой мировой войной, население столицы выросло лишь в два с небольшим раза, то число евреев увеличилось в 40 раз. Их проживало теперь в Москве 241,7 тысячи.

Конечно, из этой массы людей, приехавших в столицу из национальных «местечек», не все обладали достаточными способностями, чтобы податься в ряды «гениальных» писателей, композиторов или влиятельных корифеев торговли. Поэтому приехавшие шли в политику и к чиновничьим креслам различных наркоматов, множа кадры антисталинской оппозиции. Но многие еще во время Гражданской войны связали свою судьбу с карательными структурами как в Москве, так и в других регионах страны.

На протяжении более полувека роль и участие евреев в репрессиях довоенного периода, в том числе и в событиях тридцать седьмого года, упорно замалчивалась. Но затем появилась другая тенденция: трактовать репрессии тридцатых годов чуть ли не как «антисемитскую акцию ». Конечно, это не так.

Точнее, все было наоборот. Вплоть до 1938 года именно евреи играли ведущую роль в репрессивных акциях, и не только в Москве.

Опубликованный в 1993 году «Сборник документов из истории НКВД УССР» свидетельствует, что «на Украине евреи играли в репрессивных органах безусловно преобладающую роль». Особенность состоит лишь в том, что «репрессируемые руководящие деятели еврейского происхождения нередко тут же «заменялись» такими же, что опрокидывает версию об антисемитизме. Как раз умалчивание «еврейского следа» в репрессиях и стало основной причиной исторической и идеологической фальсификации событий «большой чистки».

В исследовании «Россия, век XX» В. Кожинов приводит оценку роли евреев в репрессиях, ссылаясь на книгу интересного автора Евгении Альбац, посвятившей свою работу «беспощадному обличению ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ, которые, по ее определению, уже с 1917 года осуществляли геноцид в отношении собственного народа».

Она особо отмечала, что в НКВД «было много евреев», ибо революция подняла на поверхность, как определила Альбац, «все самое мерзкое... вынесла на простор Отечества именно подонков народа (в данном случае еврейского. – В. К.). И в НКВД, на эту кровавую работу, пришли те, для кого она была возможностью самоутвердиться, ощутить свою власть». Евреи, «трудившиеся в органах, – утверждает Альбац, – были лучше образованны... а поэтому быстрее продвигались по служебной лестнице, да еще благодаря своему генетическому страху особо усердствовали, опасаясь, что их уличат в «мягкости» к своим... Расплата наступила скорее, чем они предполагали».

Трудно возразить против этих утверждений, но выходит, что «грамотность» подвела... Хотя какая уж там особая «грамотность»? У одного из самых активных работников «органов» Агранова было всего четыре класса образования. Не хватал академических звезд с неба и Ягода. Четыре класса закончил нарком внутренних дел Белоруссии Борис Берман, руководивший «массовыми арестами и расстрелами на территории республики». Правда, создатель пресловутого ГУЛАГа, его брат Матвей Берман, образование получил в Читинском коммерческом училище, но в принципе тоже не «академик».

И все-таки не согласимся с госпожой Альбац. Ноги философии террора росли из другого места. А.Л. Ратиев привел в своих воспоминаниях цитату из выступления Троцкого на собрании Курского губернского и городского комитетов партии 14 декабря 1918 года, где тот призывал:

«Чем компенсировать свою неопытность?.. – только террором! Террором последовательным и беспощадным!.. Если до настоящего времени нами уничтожены сотни и тысячи, то теперь пришло время создать организацию, аппарат, который, если понадобится, сможет уничтожать десятками тысяч. У нас нет времени, нет возможности выискивать действительных, активных наших врагов. Мы вынуждены встать на путь уничтожения, уничтожения физического всех классов, всех групп населения, из которых могут выйти возможные враги нашей власти...

Есть одно возражение... Это то, что, уничтожая массово, и прежде всего интеллигенцию, мы уничтожаем и необходимых нам специалистов, ученых, инженеров, докторов. К счастью, товарищи, за границей таких специалистов избыток... Если будем им хорошо платить, они охотно приедут работать к нам».

Агрессивность была в крови Лейбы Бронштейна; и таким являлся один из аспектов философии троцкизма. Проведение этой политики явственно прослеживается в его биографии не только в ходе Гражданской войны. На попытках осуществить террористические акты по физическому устранению Сталина и его окружения строились планы Троцкого по захвату власти. Он всегда находил единомышленников, и после его выдворения из страны в СССР осталось достаточно много людей – в буквальном смысле единоверцев, осуществлявших эту программу.

Троцкий и подобные ему персонажи не могли не вступить в конфликт со Сталиным и его окружением. Эти группы политиков представляли диаметрально противоположные направления революции. Они поклонялись различным философиям, у них были несхожие цели, разные ценности и противоположные убеждения.

В том же выступлении Троцкий четко обозначил свою позицию. В ней не было места компромиссам. Он отвергал общепринятые ценности. Он цинично провозглашал: «Патриотизм, любовь к Родине, к своему народу, к окружающим, далеким и близким, к живущим именно в этот момент, к жаждущим счастья малого, незаметного, самопожертвование, героизм – какую ценность представляют из себя все эти слова-пустышки перед подобной программой, которая уже осуществляется и бескомпромиссно проводится в жизнь».

Нужны ли комментарии? Именно такая программа осуществлялась людьми, разделявшими взгляды Лейбы Троцкого. Осуждение Клюева, Васильева, Мандельштама, Клыкова, обвинения Флоренского, Лосева, Платонова, Бахтина – только эпизоды выполнения программы Троцкого его сторонниками и последователями. Они составляли достаточно влиятельный слой людей с подобным мировоззрением, одержимых взглядами, подпитывающими разногласия в обществе.

Наиболее влиятельным из них стал Генрих Генрихович Ягода (Енох Гершенович Иегуда). После смерти Менжинского в мае 1934 года более двух месяцев решался вопрос о его преемнике. И лишь 10 июля, когда на базе ОГПУ был создан Наркомат внутренних дел, заместитель Менжинского получил пост наркома.

Ранее уже указывалось, с 1934 по 1936 год во главе НКВД были два еврея и один русский. Евреи – нарком Ягода и его 1-й заместитель Агранов и русский – 2-й заместитель Прокофьев. Но и в конце 1936 года, когда главой НКВД стал Ежов, Агранов остался 1-м замом. Причем и из трех других, действовавших с конца 1936-го новых замов – М.Д. Бермана, Л.Н. Вельского (Левина) и М.П. Фриновского, лишь последний не принадлежал к еврейской национальности.

Выше уже говорилось, что до прихода в НКВД Ежова работники органов госбезопасности, представлявшие креатуру Ягоды, всячески тормозили разоблачение центров оппозиции, перенося удар на второстепенные фигуры. После смещения с постов Ягоды и его соучастников в расследовании наступил прорыв, что, в частности, привело к разоблачению заговора военных. Считается, что, придя в НКВД, Ежов якобы привел с собой большую группу чекистов (чуть ли не от станка), которые и развернули массовые репрессии.

В действительности Ежов никого не приводил. С его приходом в комиссариате внутренних дел вообще существенных изменений не произошло, но и после незначительных перемещений вакантные места заняли те же люди, которые работали и при бывшем наркоме. Так, первым заместителем наркома и начальником главного управления государственной безопасности (ГУГБ) остался Янкель Шмаевич Агранов. И только в апреле 1937 года его сменил «любимец Ягоды» Фриновский.

Таким образом, в «репрессивные» годы ведущих руководящих сотрудников НКВД (созданного 10 июля 1934 года на базе ОГПУ) карательной системы представляли:

Нарком:

Ягода Г.Г. (Енох Гершенович Иегуда), еврей. 10.7.1934 – 26.9.1936

Ежов Н.И., полулитовец по матери. 26.9.1936 – 25.11.1938

1-й заместитель наркома:

Агранов Я.С. (Янкель Шмаевич Соренсон), еврей. 10.7.1934 – 15.4.1937

Фриновский М.П., русский. 15.4.1937 – 8.9.1938

Заместители наркома:

Прокофьев Г.Г., русский. 10.7.1934 - 29.9.1936.

Берман М.Д., еврей. 10.7.1936 - 16.8.1937

Бельский А.Н. (Абрам Миронович Левин), еврей. 3.11.1936-28.5.1938

Фриновский М.П., русский. 16.10.1936 – 15.4.1937

Курский В.М., еврей. 15.4.1937 - 8.7.1937 Агранов Я.С. (Янкель Шмаевич), еврей. 15.4.1937 - 15.5.1937

Секретарь НКВД:

Буланов П.П., русский. 11.7.1934 - 28.11.1936

Особое совещание при наркоме, ответственный секретарь:

Буланов П.П., русский. 11.7.1934 – 29.3.1937

Цесарский В.Е., еврей 1.4.1937 – 23.3.1937

Особо уполномоченный (рассмотрение дел сотрудников НКВД):

Фельдман В.Д., еврей. 11.7.1934 – 23.10.1937

Цесарский В.Е., еврей 1937 – 1938

Главное управление государственной безопасности (ГУБГ), начальники:

нарком внутренних дел СССР 10.7. 1934 – 29.12.1936

Агранов Я.С. (Янкель Шмаевич Соренсон), еврей. 29.12.1936 – 15.4.1937

Фриновский M.П., русский. 17.4.37 – 8.9.1938

Экономический отдел (борьба с диверсиями и вредительством), начальник:

Миронов Л.Г. (Каган Лев Григорьевич), еврей, 10.7.1934—28.11.1936

Охрана членов правительства и дипкорпуса, начальники:

Паукер К.В., еврей. 10.11.1934 – 15.4.1936

Курский В.М., еврей. 15.4.1937 – 14.6.1937

Дагин И.Я., еврей 14.6.1937 – 5.11.1938

Контрразведывательный отдел, начальники:

Миронов Л.Г. (Каган Лев Григорьевич), еврей. 28.11.1936 – 14.6.1937

Курский В.М., еврей. 14.6.1937 – 8.7.1937

Минаев-Цикановский A.M., еврей 11.7.1937 – 28.3.1938

Секретно-политический отдел (борьба с антисоветскими элементами), начальники:

Молчанов Г.А., русский. 10.7.1934 – 28.11.1936

Курский В.М., еврей. 28.11.1937 – 15.4.1937

Агранов Я.С. (Янкель Шмаевич Соренсон), еврей. 15.4.1937 – 17.5.1937.

Литвин М.И., еврей. 17.5.1937 – 20.1.1938

Цесарский В.Е., еврей. 28.3.1938 – 28.5.1938

Особый отдел (контрразведка и борьба с вражескими действиями в армии и флоте), начальники:

Гай М.И (Штоклянд Марк Исаевич), еврей. 11.7.1934 – 28.11.1936.

Леплевский И.М. (Израиль Моисеевич), еврей. 28.11.1936 - 14.6.1937

Николаев-Журид Н.Г., украинец. 14.6.1937 – 28.3.1938

Заковский Л.М. (Генрих Эрнстович Штубис), латыш. 28.3.1938 - 20.4.1838

Начальник главного управления милиции

Бельский Л.Н. (Абрам Михайлович Левин), еврей. 11.7.34 - 7.8.37.

Однако даже смена руководителей отделов не повлекла за собой изменения ярко обозначенного национального лица карательного ведомства. В первую очередь это касалось верхушки НКВД. Правда, с приходом Ежова некоторые кадровые работники были перемещены из московского аппарата в республики и области, но это лишь дало им еще большие права и возможности.

Конечно, это далеко не полный список работников центрального аппарата наркомата. Статистические данные свидетельствуют, что на 1 марта 1937 года в местных управлениях УНКВД сотрудников со званиями от старшего лейтенанта ГБ, что соответствовало армейскому званию майора, до комиссара ГБ 1-го ранга, то есть работников в звании генерала армии, – было 1585 человек. Причем евреев в этих же управлениях насчитывалось 1776 человек. Они преобладали в числе лиц, возглавлявших управления НКВД и в руководстве их подразделений.

Именно эта верхушка руководила арестами, координировала процесс следствия и входила в состав троек, выносивших внесудебные решения по пресечению контрреволюционной и уголовно-преступной деятельности. Вот неполный список людей, осуществлявших репрессии в регионах и в период коллективизации, и в годы разгрома оппозиции, и в период чистки 1937-1938 годов:

Уполномоченные НКВД:

Амурской области – Говлич (Говбиндер) Марк Ильич

Азербайджана – Раев Михаил Григорьевич (Каминский Яков Семенович)

Азово-Черноморский край – Рудь Петр Гаврилович

Белоруссии – Леплевский Израиль Моисеевич

Винницкой области – Соколинский Давид Моисеевич

Дальневосточного края – Люшков Генрих Самойлович

Западной области – Блат Иосиф Михайлович, Гендлин Семен Григорьевич

Западно-Сибирского края – Каруцкий Василий Абрамович

Казахстана – Залин (Левин Залман Маркович)

Калининской области – Дейч Яков Абрамович

Киевской области – Розанов (Розенбардт Абрам Борисович), Балицкий

Ленинградской области – Агранов Я.С., Литвин М.И.

Московской области – Каруцкий, Цессаревский

Оренбургской области – Райский (Лехтман) Наум Маркович

Орловской области – Симановский Пинхус Шоломович

Северо-Кавказского края – Дагин Израиль Яковлевич

Свердловской области – Дмитриев (Плоткин) Мендель Мешелевич

Средней Азии – Пилляр фон Пельхау

Сталинского края – Рапопорт Григорий Яковлевич, Шаров (Шавер) Николай Давидович

Туркменистана – Борщев Т.М. [У Борщева, якобы Тимофея Михайловича, до сих пор не могут определить настоящее имя, отчество, и фамилию. Вот замаскировался! - прим. авт.]

Узбекистана – Райский (Лехтман) Н.М.

Черниговской области – Соколов-Шостак Пинхус Гиршевич

Харьковской области – Мазо С.С., Рейхман Л.И.

Центрально-Черноземной области – Дукельский Семен Семенович

В числе видных работников ОГПУ-НКВД в тридцатые годы были: Абугов О.О., Агас B.C., Аксельрод М.М., Александровский (Юкельзон) М.К., Альшанский А.С., Арнольдов А.А., Бак Б.А., Берман Б.Д., Берман М.Д., Вайнштейн A.M., Визель Я.С., Вихман М.М., Волынский С.Г., Волович З.И., Буль Л.Д., Гендин С.Г., Гильман С.Л., Глина И.И., Голубчик М.И., Гольденштейн Е.С., Диментман М.И., Западный С.И., Залин Л.Б. (Левин), Кацнельсон З.Б., Купчик И.Ю., Леопольд (Ройтман) Д.С., Листенгурт М.А., Мессинг С.А., Мнискер Я.Г., Пескер В.М., Плинер И.И., Розенберг Б.М., Рыбкин Б.А., Трилиссер М.А., Формайстер А.Р., Френкель Н.А., Шапиро А.Л., Шпигельглас С.М., Юсис С.М.

Символичный отбор, и если в этом списке затерялись «русские» фамилии, то это еще не означает, что их обладатели принадлежали к коренной нации страны. Все эти кадры, начавшие работу в чекистском ведомстве с Гражданской войны, проводили свою карательную политику вплоть до 1938 года. И нет ничего удивительного в том, что популярность советских чекистов активно поддерживалась еврейскими писателями. Но росла не только слава. 29 ноября 1935 года газета «Известия» опубликовала сообщение о присвоении работникам НКВД высших званий – Генерального комиссара и комиссаров госбезопасности 1-го и 2-го рангов. Это соответствовало армейским званиям маршала, и командармов, приравнивавшихся к званию генералов.

«И из 20 человек, – отмечает В. Кожинов, – получивших тогда высшие звания ГБ, больше половины – (включая и самого Генерального комиссара) были евреи [Я.С. Агранов (Соренсон Янкель Шмаевич), Л.Н.Бельский (Левин Абрам), М.Д. Берман, М.Н. Гай (Штоклянд Марк Исаевич), Л.Б. Залин (Левин) З.Б. Кацнельсон, И.М. Леплевский (Израиль Моисеевич), Л.Г. Миронов (Лев Каган), К.В. Паукер, А.А. Слуцкий (Абрам Аронович), A.M. Шанин, Г.Г. Ягода (Иегуда). - прим. авт.], 4 (всего лишь) – русские, 2 – латыши, а также 1 поляк, 1 немец (прибалтийский) и 1 грузин».

Уже сам национальный состав руководства наркомата отвергает версию о намеренном планировании репрессий, последовавших со второй половины 1937 года. Ее опровергает элементарная логика. Не может быть сомнений в том, что для целенаправленной организации «массового террора» Сталину как минимум было необходимо собрать в НКВД таких людей, которые либо умышленно, либо слепо стали бы выполнять его замысел, не считаясь с действительными обстоятельствами. Он мог строить такие планы только на поддержке.

И если допустить, что, «набирая» в карательные органы евреев, Сталин основывал свои замыслы на расчете – на предпосылке, что именно они тот контингент, который способен на преступление, на извращение расследования, не считаясь со здравым смыслом, чтобы позже расправиться с ними, – то вождь осуществил поистине гениальную акцию.

Однако при всем уважении к Сталину трудно поверить, что еще в середине двадцатых годов, а как раз в это время евреи стали активно проникать в ОГПУ, мог быть заготовлен сценарий 37-го года. Нет никаких оснований доводить логику событий до абсурда. Но дело даже не в этом.

Парадоксальность ситуации в ином. Как ясно из изложенного ранее, еще одной особенностью событий тридцатых годов являлось то, что подавляющую часть оппозиции, попавшей под волну чистки, тоже составляли евреи. Это ярко проявилось на процессе летом 1936 года. Следствие представило на него террористов Бермана-Юрина, Дрейцера, Карева, Ольберга, Рейнгольда, Мрачковского, Эстермана, Н. Лурье и М. Лурье, Зиновьева, Каменева, Евдокимова, И.Н. Смирнова и др.

Из 16 обвиняемых 12 было евреями, но ведь из 10 работников НКВД, готовивших этот процесс, 8 принадлежали к той же нации: Ягода, Агранов (Соренсон), Марк (Меир) Гай, Александр Шанин, Иосиф Островский, Абрам Слуцкий, Борис Берман, Леонид Черток.

Эти сотрудники входили в число лиц, наиболее приближенных в центральном аппарате к наркому. Об этом говорят занимаемые ими посты: Я.С. Агранов (Соренсон Янкель Шмаевич) – 1-й заместитель наркома; И.М. Миронов (Лев Каган) – начальник Экономического отдела; И.М. Островский – начальник административно-хозяйственного управления; К.В. Паукер – начальник Оперативного отдела (охраны членов правительства); М.Н. Гай (Штоклянд Марк Исаевич)– начальник Особого отдела; Иностранный отдел – А.А. Слуцкий, Главное управление милиции – Л.Н. Бельский, Кооперативное управление – М.Б. Шнеерсон.

Не менее ярко национальная особенность оппозиции проявилась и на московском процессе по делу «параллельного антисоветского троцкистского центра », состоявшемся в январе 1937 года, на котором предстали Арнольд, Богуславский, Радек, Дробине, Пятаков, Сокольников и другие.

Казалось бы, возникает странное противоречие: как при Ягоде, так и при сменившем его Ежове, вплоть до 1939 года включительно, евреи из НКВД уничтожали евреев-оппозиционеров. Главу об этих событиях Вадим Кожинов в своей книге тактично называл «Драма «самоуничтожения». Но безусловно, что в этой «драме» никто никому не раздавал заранее роли. Стремясь дать случившемуся объяснение, Кожинов отмечает «душераздирающую ситуацию ». Он пишет: «На политической сцене подвизались евреи, которые, не войдя в русскую жизнь, вместе с тем «ушли» из своей национальной жизни, хотя и могли вдруг обратиться к ней в момент потрясения, – особенно на пороге смерти».

А. Орлов – Лев Фельдбин – рассказывал о дикой сценке: «20 декабря 1936 года, в годовщину основания ВЧК-ОГПУ-НКВД, Сталин устроил для руководителей этого ведомства небольшой банкет... Когда присутствующие основательно выпили, Паукер (комиссар ГБ 2-го ранга, т.е. генерал-полковник. – В. К.)... поддерживаемый под руки другими коллегами... изображал Зиновьева, которого ведут в подвал расстреливать (это было ранее, 25 августа 1936 года. – В. К.). Паукер... простер руки к потолку и закричал: «Услышь меня, Израиль, наш Бог есть Бог единый!» Конечно, со стороны Карла Паукера такая импровизация выглядела цинично, но из «песни» слова не выкинешь.

Считается, что с приходом на пост наркома Ежова люди из ближайшего окружения Ягоды попали в опалу. Однако и это не так. Точнее сказать, совершенно не так. Поскольку назначение в конце ноября 1936 года Марка Гая начальником Управления НКВД Восточно-Сибирского края, а Молчанова – наркомом внутренних дел Белоруссии и начальником Особого отдела Белорусского военного округа, скорее следует рассматривать как повышение по службе.

Для Агранова, Паукера, Чертока, Шанина и Островского вообще ничего не изменилось, они остались на прежних постах. Наоборот, Агранов в дополнение к должности 1-го заместителя стал еще и начальником Главного управления государственной безопасности. И если у Ежова были какие-то подозрения, то он ничем не проявил их. То есть даже после отстранения Ягоды от руководства НКВД члены команды бывшего наркома продолжали свою деятельность.

Да и сам Ягода еще не попал в западню. Правда, это продолжалось до определенного времени. Ежов все-таки ухватил нити, связывающие паутину заговора, как среди военных, так и в недрах собственного ведомства. Историки и очевидцы подчеркивают, что это время стало периодом сумятицы в органах НКВД.

Начальник охраны Сталина Рыбин свидетельствовал: «Аресты Ягоды, Агранова, Паукера, Воловича и Гинцеля проходили на моих глазах. Комендант Кремля комиссар Ткалун, подчиненный непосредственно Ягоде, застрелился. Комиссар Дагин был арестован, комиссар Курский застрелился, капитан Черток, порученец Ягоды, бросился с седьмого этажа и разбился насмерть. Затем исчезли Панов, Тихонов, Козлов и Голубев. Словом, весь наш командный состав разных рангов».

Однако это лишь эмоциональное свидетельство. Оно не отражает действительного хода событий. На самом деле в них не было такого острого детективного поворота. Потребовалось почти полгода после назначения Ежова на пост наркома, чтобы события стали приобретать определенную направленность. Уже одно это говорит о том, что в них отсутствовал заготовленный сценарий. И начались они с ареста 7 марта 1937 года бывшего начальника Секретно-политического отдела Г. Молчанова, являвшегося в это время наркомом внутренних дел Белоруссии. Но и это не стало переломом.

Лишь через полмесяца, 22 марта, был арестован другой участник заговора внутри НКВД – заместитель начальника Оперативного отдела Волович, который вместе с Паукером организовал для Ягоды прослушивание правительственной связи. Ягоду арестовали 29 марта. На следующий день был арестован его бывший секретарь коллегии наркомата Буланов и начальник административно-хозяйственного управления Островский. А в Горьком в туалете УНКВД застрелился его начальник Погребинский.

Начальника управления НКВД Восточно-Сибирского края Марка Гая взяли 1 апреля. Бывший заместитель Ягоды Г.Е. Прокофьев оказался под арестом 11 числа, 17-го был арестован комиссар государственной безопасности 2-го ранга К. Паукер. И только 22 апреля арестовали начальника транспортного отдела Шанина. Но это было еще не все.

В изданных в 1997 году воспоминаниях Хрущева их автор так комментирует эти события: репрессии обрушились на «честных партийцев», шли также «аресты чекистов. Многих я знал как честных, хороших и уважаемых людей... Яков Агранов – замечательный человек... Честный, спокойный, умный человек. Мне он нравился... был уполномоченным по следствию, занимался делом «Промпартии». Это действительно следователь!.. Арестовали его и тоже казнили».

Но не будем исторгать слез. На самом деле все было не так примитивно-романтично. Будучи ближайшим помощником Ягоды, после убийства Кирова Агранов был назначен временным начальником Ленинградского управления НКВД. Он возглавил следствие по этому громкому делу, но сразу увел его в сторону, Янкель Шмаевич отвел удар от основных организаторов террористического акта. Тогда это осталось незамеченным.

Поэтому с приходом в НКВД Ежова Агранов не только сохранил свое положение, но и получил повышение. С 29 декабря 1936 года по 15 апреля 1937-го он занимал должность начальника Главного управления государственной безопасности, сохранив пост 1-го заместителя наркома. Это под его руководством проводились допросы Каменева, Зиновьева и Рыкова. Рушиться блестящая карьера «любителя интеллигенции» начала лишь в апреле 1937 года после ареста Ягоды и ближайших сотрудников бывшего главы ведомства, принадлежавших к участникам заговора правых в НКВД.

Агранов почувствовал это 15 апреля, когда его перевели начальником 4-го секретно-политического отдела и понизили до заместителя наркома. В этот же день заместителем наркома, заместителем начальника ГУГБ и одновременно начальником 1-го отдела (охрана) стал комиссар госбезопасности 3-го ранга Владимир Курский. 14 июня, когда будет арестован Лев Миронов (Каган), оставаясь заместителем наркома, Курский возглавит 3-й контрразведывательный отдел.

Конечно, Агранову было над чем задуматься. Спустя месяц, 17 мая, Ежов направил его начальником управления НКВД по Саратовской области, но это еще не означало крах. Его арестовали 20 июля. Он признал себя причастным к антисоветской троцкистской организации и 1 августа был приговорен к смертной казни.

Рыбин ошибся, говоря, что комдив П.П. Ткалун застрелился. Его тоже арестовали, но лишь спустя полгода после расстрела военных заговорщиков, 8 января 1938 года. Примечательно, что уже на следующий день он признался, что является участником военного заговора, в который его вовлек еще в 1933 году Якир, а позже он поддерживал связь с Гамарником.

В заявлении, написанном 9 января 1938 года на имя Ежова, Ткалун указал: «К Гамарнику я явился по указанию Якира. Гамарником на меня возложена была, как он выразился тогда, особо ответственная задача по участию в подготовке совершения переворота в Москве, поскольку в то время [я] был комендантом города Москва. В связи с моим назначением комендантом Кремля, Гамарник сказал мне, что моя роль в заговоре еще более усиливается и мне лично от имени антисоветского центра поручается задача ареста членов Политбюро ЦК ВКП(б), когда об этом я получу сигнал от него или Ягоды».

На допросе 20 февраля на вопрос следователя: «Как же вы практически намечали осуществить арест членов Политбюро ЦК ВКП(б)» – Ткалун перечислил несколько вариантов. Он показал: «Арест... я мыслил себе осуществить следующим образом: расставив надежных и решительных заговорщиков внутри соответствующих подъездов квартир, занимаемых членами Политбюро [в Кремле], а также в подъездах № 2 и № 3 здания рабоче-крестьянского правительства, по сигналу Гамарника или Ягоды арестовать при выходе из квартиры или здания правительства...

Другой вариант ареста членов Политбюро ЦК ВКП(б) сводился к тому, чтобы одновременно захватить их в момент нахождения на квартирах в Кремле, что обычно бывает накануне 1 Мая и 7 ноября.

Эти варианты мною были доложены как Гамарнику, так и Любченко (отдельно каждому). Гамарник принял второй вариант – арест по квартирам, как он говорил, это спокойнее и без шума».

Нужно ли удивляться, что еще в августе 1937 года, когда продолжились аресты военных заговорщиков, председатель СНК Украинской СССР Панас Любченко застрелил жену и покончил самоубийством сам? Но, кстати сказать, в допросах Ткалуна участвовал тот же удачливый следователь Зиновий Ушаков (Ушамирский), который вел допросы Фельдмана и Тухачевского.

Таковы мизансцены того времени. Даже после ареста членов заговорщицкой «команды» Ягоды национальная особенность руководящего состава аппарата НКВД не претерпела изменений. Все так называемые выдвиженцы Ежова являлись фигурами того же набора, той же пробы, что и при бывшем наркоме. Впрочем, некоторым из них далее не пришлось менять кабинеты.

В числе наиболее значимых сотрудников центрального аппарата НКВД, проводивших чистку до конца 1938 года, были: М.П. Фриновский – 1-й заместитель и начальник Главного управления государственной безопасности; Б.Д. Берман – заместитель наркома; Л.Н. Вельский (Абрам Левин) – заместитель наркома.

Не утратили своего положения начальник Особого отдела Израиль Моисеевич Леплевский и Иностранного – Абрам Аронович Слуцкий. Сохранили его и другие руководители отделов: В.Е. Цесарский – Секретно-политического, Я.М. Вейншток – Тюремного (тюрьмы ГУЛАГа), Г.И. Бокий – Спецотдела, И.Я. Дагин – Охраны, Л.И. Рейхман – Оборонной промышленности, И.И. Шапиро – ответственный секретарь Особого совещания, В.Д. Фельдман – Особоуполномоченный НУВД.

Таким образом, пока пребывавший в одиночной камере бывший нарком Ягода метался между надеждой и отчаянием, комиссары госбезопасности прокалывали новые дырочки на петличках лацканов гимнастерок. Получив повышение в звании, они продолжали работу, заполняя папки делами очередных разоблаченных врагов народа.

Одним из шулерских приемов антисталинской пропаганды стало то, что имена и фамилии этих, как и других непосредственных руководителей репрессий, тщательно скрывались. Командарм 1-го ранга М.П. Фриновский оказался востребованным и при Ягоде, и при Ежове. Сын учителя, он получил духовное образование. В январе 1916 года он поступил в кавалерию вольноопределяющимся, но уже в августе унтер-офицер дезертировал из армии.

До революции Михаил Фриновский был связан с анархистами и участвовал в убийстве генерал-майора М.А. Бема. Работу в ВЧК он начал с ноября 1919 года, в качестве начальника активной части Особого отдела Московской ЧК. В 1934 году Фриновский возглавил Главное управление пограничной и внутренней охраны. После снятия Ягоды и прихода в НКВД Ежова «любимчик» бывшего наркома Фриновский не потерял своего положения.

Наоборот, с октября 1936 года он заместитель, а с 15 апреля следующего года 1-й заместитель наркома внутренних дел СССР. Одновременно до июня 1938-го он возглавлял Главное управление Государственной безопасности. Он участвовал во всех мероприятиях «большой чистки», и основная часть ордеров на аресты этого периода подписана лично им. Как профессиональный чекист, в репрессиях он играл более значительную роль, чем Ежов. «В 1937-1938 годах все дела наркомов, маршалов и командармов шли непосредственно через него. Фриновский лично участвовал в арестах, допросах и расстрелах».

Между тем официальная пропаганда причисляла Фриновского к жертвам репрессий, включая его в число пятерых командармов 1-го ранга, расстрелянных до войны. Дело в том, что, через 17 дней после прихода в НКВД Берия, 8 сентября 1938 года Фриновский был назначен народным комиссаром Военно-Морского флота.

Виктор Суворов в книге «Очищение» не без сарказма подчеркивает: «Нам в голову вдалбливали: пять из пяти! пять из пяти! пять из пяти! Но имен великолепной пятерки не называли. Так сколько же их расстреляли? ...Имен не называют. Стесняются. Но им есть чего стесняться: самый высокий пост в великолепной пятерке занимал командарм первого ранга Фриновский... Вы знаете такого стратега? ...Фриновский носил воинское звание, поэтому непосвященным казалось, что он имеет какое-то отношение к Красной Армии. Но он из другого ведомства... Был он другом народа, чекистом...» Арестовали командарма Фриновского 6 апреля 1939 года, а 4 февраля 1940 года он «получил свой последний приговор».

Арест Ягоды, а также расстрел Тухачевского и его подельников отозвались неожиданным эхом. И оно прозвучало там, где, казалось бы, его менее всего можно было ожидать. Летом 1937 года поспешно ударились в бега резиденты внешней разведки. Комбриг А.Г. Бармин (Граф), как и многие, участвовавшие в агентурной деятельности, свою работу осуществлял под дипломатическим прикрытием.

Занимая посты советского консула на Востоке, а затем в Италии и во Франции, он являлся резидентом Главного разведывательного управления. Находясь в Париже, уже 18 июля 1937 года он неожиданно попросил политического убежища. С начала 1940 года он перебрался в США, где с 1953 года работал заведующим отделом Русской службы «Голоса Америки».

Вальтер Кривицкий – настоящие имя и фамилия Самуил Гершенович Гинзберг – улизнул из СССР как раз в день ареста Тухачевского, 22 мая 1937 года. 6 октября того же года в Париже он обратился с просьбой о предоставлении политического убежища и сразу связался с сыном Троцкого. Оказавшись в США, а позже в Англии, Гинзберг услужливо сдавал советскую агентуру. Он назвал британцам «свыше 100 разведчиков, агентов, доверительных связей и оперативных контактов, а также свыше двух десятков вспомогательных агентов». То есть накануне войны он нанес советской разведке непоправимый урон, лишив ее разведчиков, агентов, связников, курьеров, содержателей конспиративных явочных квартир, телефонов, почтовых ящиков и т. д.».

В июле Москва вызвала в СССР Игнатия Рейсса (настоящие имя и фамилия Натан Порецкий). Однако он игнорировал этот вызов и 17 июля выступил во французских газетах с открытым письмом, обличавшим политику Сталина. Он заявил: «Только победа социализма освободит человечество от капитализма и Советский Союз от сталинизма». В октябре отказался вернуться в СССР бывший директор лондонского отдела Интуриста Арон Шейнман. Правда, еще один чекист, резидент НКВД в Испании Орлов – Лев Фельдбин бежал в США лишь в июле 1938 года. Мастер шпионажа, «посетивший уже в сентябре этого же года там синагогу», тоже не случайно пошел на этот шаг.

Дело в том, что еще 29 апреля 1937 года заместителя наркома НКВД Украины Зиновия Кацнельсона отозвали из Киева и назначили заместителем начальника ГУЛАГа, но арестовали его лишь 17 июля, больше чем через месяц после осуждения Тухачевского и его подельников. Приговор о высшей мере наказания он выслушал 10 марта следующего года. Видимо, это и стало основанием для побега Фельдбина. В своей книге Фельдбин написал, что «о заговоре военных и скором падении Сталина» он узнал от своего родственника заместителя наркома внутренних дел Украины Кацнельсона.

В октябре 1938-го стал невозвращенцем капитан госбезопасности Матус Азарович Штейнберг.

Симптоматично, что предательство «великих нелегалов» началось с банальных краж. Так, «прощаясь» с СССР, Кривицкий-Гинзберг украл несколько десятков тысяч франков, Орлов-Фельдбин прихватил 68 тысяч долларов, Рейсс-Порецкий украл 60 тысяч долларов. По тем временам это были огромные деньги.

Примечательно и то, что именно в период, когда резиденты разведки скатывались на путь предательства, в Советский Союз вернулись из эмиграции писатель Куприн, поэтесса Цветаева и композитор Прокофьев. После возвращения Прокофьев написал свою знаменитую оперу «Ромео и Джульетта», а к 20-летию Октября создал кантату на тексты Маркса, Ленина и Сталина. Как у бежавших, так и у вернувшихся были не только разные взгляды на будущее, но и противоположные оценки происходившего в стране.

Впрочем, для 1937 года вообще характерна противоречивость оценок, и чаще всего эта особенность является следствием неинформированности. Историки сделали все возможное, чтобы, заморочив читающей публике голову, десятилетиями держать ее в неведении относительно действительного развития событий и участия в них конкретных лиц.

В те по-летнему жаркие дни июля 37-го года, когда старейшие чекисты Агранов-Соренсон и Кацнельсон оказались под арестом, из Москвы в республики и края страны отправились комиссары госбезопасности в высоких чинах. Израиль Леплевский стал наркомом внутренних дел на Украине, Борис Берман – в Белоруссии, Генрих Люшков занял пост начальника управления в Дальневосточном крае, откуда и сбежал в Японию!

В этом не было никакого коварства. Репрессии, которые затребовали у ЦК партийные руководители на местах, только начинались. И то, что во главе их вставали профессионалы, комиссары высокого ранга, лишь результат того, что иных кадров у Ежова просто не было. Безусловно, что репрессии осуществляли не только евреи. В Московской области их проводил поляк С.Ф. Реденс, в Ленинградской – латыш Л.Н. Ваковский (Штубис). Однако именно замалчивание роли евреев в репрессивном процессе повлекло за собой необъективность оценок и смещение акцентов в событиях 37-го года.

В тенденциозной литературе вообще чрезмерно преувеличена роль Ежова, как якобы едва ли не единственного инициатора и координатора репрессий. Но так ли уж велика роль «маленького» наркома? Мог ли Ежов лично развернуть и осуществить сотни тысяч («либералы» бездоказательно уверяют – миллионы!) «необоснованных» арестов, обвинений и осуждений? Обладал ли он такой властью и реальной практической возможностью?

Публицисты, неоправданно-гротескно, дважды лепили из «железного наркома» ложный образ. Сначала «героя», а затем «злобного садиста». Однако то, что из Ежова сделали «стрелочника», некоего «козла отпущения», не случайно. За тенью этой плакатно нарисованной в литературе фигуры была умышленно скрыта значительная группа людей, являвшихся непосредственными исполнителями карательных акций.

В том, что процесс, начавшийся с пресечения потенциально опасной деятельности националистов, бывших кулаков и уголовников почти закономерно перешел в чистку партийных и государственных структур, аппарата НКВД и армии, не было особой заслуги Ежова. Кстати, сам «маленький нарком» и не претендовал на эти лавры. Он осознавал, что не дорос до античного героя, очистившего мифические конюшни.

Уже на суде Ежов так подвел итоги своей деятельности: «Я почистил 14 тысяч чекистов... Везде я чистил чекистов. Не чистил их только в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными, а на самом деле получилось, что я под своим крылышком укрывал вредителей, шпионов и других мастей врагов народа».

Правда, Б. Соколов «поправляет» Ежова, отметив, что «в действительности в 1937-1938 годах было арестовано 11 407 чекистов ». Впрочем, вряд ли Николай Иванович мог лично «почистить» и 11 тысяч профессионалов. Но даже если допустить такую работоспособность, то очевидно, что у него одного никак не могли бы дойти руки до всех остальных репрессированных в 1937 году. Врагов «чистила» вся страна. Во всех слоях общества находились люди, полагавшие, что нельзя останавливаться на полумерах.

И все-таки главными вдохновителями, организаторами, фактически жрецами репрессивной практики являлись партийные руководители регионов. Среди них находились такие одиозные фигуры, как 1-й секретарь Московского городского и областного комитетов ВКП(б) Хрущев и 1-й секретарь Западно-Сибирского крайкома партии Р.И. Эйхе. Мало им уступали в агрессивности Косиор – генеральный секретарь ЦК КП(б) Украины и первые секретари обкомов партии: Куйбышевского – Постышев, Донецкого – Прамнэк, Азово-Черноморского и Ростовского – Евдокимов, Генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ Косарев.

У них уже был опыт, и они взялись за дело с тем же рвением, как и при проведении коллективизации. Инициированная главами верхнего эшелона, возглавлявшими регионы республик, краев и областей, начавшаяся летом 37-го года как профилактическая акция накануне предстоявших выборов первая волна репрессий сразу свернула в сторону.

В России она захватила руководителей местных Советов и рядовых коммунистов. В республиках, где репрессии проводились под лозунгом борьбы с национализмом, к осени в числе арестованных оказались и некоторые секретари парторганизаций. Однако после арестов действительных участников заговора организаторы и исполнители акции уже вошли во вкус. Чистка приобретала инерцию, и теперь под репрессии попали «маленькие люди».

Поэтому на следующий год по стране прокатилась ответная волна. Она смела тех, кто в процессе безусловно необходимой чистки осуществил произвол и беззаконие. Тогда-то на скамью подсудимых сели партийные функционеры и названные Ежовым «14 тысяч» чекистов. На ней оказались также работники прокуратуры и судов, допустившие ситуацию, при которой в сеть репрессий попало много «мелкой рыбы».

В этом разграничении периода репрессий на две составные части заключается ключевой смысл, объясняющий их характер и выделяющий их инициаторов. Одновременно он раскрывает тенденциозность той фальсификаторской реабилитации, на волне которой политический приспособленец Хрущев, с беспардонностью умудренного опытом лицемера, уже после смерти Сталина сделал свой последний карьерный спурт.

Сюжеты истории невозможно переписать заново, их можно только понять. В. Кожинов справедливо указывает, что «объяснение террора 1937 года индивидуальной сталинской психикой – это крайне примитивное занятие, не поднимающееся над уровнем, предназначенным для детей младшего возраста, книжек, объясняющих всякого рода бедствия кознями какого-либо лубочного злодея...».

Примечательно, что с началом «реабилитационной» кампании в печати не появилось абсолютно никакой статистики, поясняющей масштабы и характер репрессивного процесса. Симптоматично и то, что, нагнетая эмоциональную истерию, ее организаторы не называли имен действительных исполнителей акции; ни из сотрудников НКВД, ни из когорты партийных руководителей. Более того, кроме одиозных фигур из числа подельников Тухачевского и десятка партократов, причисленных к жертвам якобы «необоснованных» репрессий, остальные «пострадавшие» оказались за кадром.

Между тем, как очевидно из изложенного выше, уже с 20-х годов все: и руководство государственной безопасности, и пенитенциарная система, включавшая тюрьмы и колонии, и даже охрана вождя почти с арийской тщательностью были сосредоточены в руках людей, говоря словами Киплинга, принадлежавших к «одной крови».

Впрочем, концентрационные лагеря не были ни российским, ни даже немецким изобретением. Впервые их создали во время своей Гражданской войны американцы. Во время англо-бурской войны британцы продолжили эту практику. В России лагеря особого назначения были созданы в сентябре 1918 года, после убийства Урицкого и покушения на Ленина, по постановлению СНК РСФСР «О красном терроре». У их истоков стоят те же фигуры, что и при «расказачивании», – Лейбы Бронштейна (Троцкого) и председателя ВЦИК Якова Свердлова.

В единую систему исправительно-трудовые лагеря были преобразованы в начале 30-х годов. Однако мало кому известно, что одним из организаторов и долгое время руководителем пресловутого ГУЛАГа, этого «государства» заключенных, являлся М.Д. Берман. Сын торговца, разорившегося владельца кирпичного завода, Матвей Берман начал работу в ЧК еще в начале Гражданской войны. Уже в 1930 году он стал заместителем, а с 1932 года начальником Главного управления трудовых лагерей, трудовых поселений и мест заключений ОГПУ и позже – НКВД. Одновременно с 1936 года он заместитель наркома внутренних дел. Может показаться парадоксальным, но бывший начальник ГУЛАГа М. Берман, приговоренный в 1939 году к смертной казни, был реабилитирован уже в 1957 году.

Но еще раньше него, в 1956 году, хрущевские клевреты реабилитировали другого, тоже расстрелянного, всесильного руководителя карательной системы. Израиль Израильевич Плинер происходил из семьи приказчика. В 1933 году он стал помощником, в 1935-м – заместителем, а 21 августа 1937 года – начальником ГУЛАГа.

Таким образом, отметим, что участие евреев в репрессивном конвейере не ограничивалось лишь оперативными и карательными функциями, и попытаемся разобраться, что вообще происходило в ГУЛАГе. Однако не глазами с арестантских нар «обиженного» Солженицына, а ведомые стремлением к осмысленному анализу. Вот лишь несколько фамилий руководителей того ведомства, которое с определенного времени стало нарицательным образом репрессий.

Главное управления лагерей и поселений (ГУЛАГ)

Начальник – Берман Д.М.

Заместитель, а позже начальник – Плинер И.И.

Заместитель, а позже начальник – Раппопорт Я.Д.

Начальник Беломорских лагерей – Коган Л.И.

Начальник Беломорско-Балтийского лагеря – Фирин (Пупке) С.Г.

Начальник Бамлага – Френкель Н.А.

Начальник Главного управления тюрем – Апетер И.А. (латыш для разнообразия)

Начальник тюремного отдела (ГУЛАГа) – Вейншток Я.М.

После смерти Сталина в сознание общественности было внедрено мнение, что «массовые» репрессии в Советском государстве начались с момента убийства Кирова. Утверждалось, что Сталин якобы использовал эту трагедию как повод для уничтожения своих политических противников, а кульминацией «террора» якобы стал 1937 год.

При этом антисталинская пропаганда ограничивалась лишь упоминанием процесса над Тухачевским и его подельниками и бесконечным повторением одних и тех же, затертых от употребления фамилий нескольких партократов. Таких, как Постышев, Эйхе, Рудзутак, Косиор, Косарев.

Так ли это? Был ли 1937 год особым и трагическим моментом в ходе предвоенных репрессий? Однако не станем плести интригу и сразу поставим точку над «i». Не был. Это умышленная и тенденциозная ложь! Хрущев вообще врал, утверждая, что «когда умер Сталин, в лагерях находилось до 10 млн. человек». И это не являлось заблуждением неосведомленного простака. То была ложь прожженного негодяя, умышленно искажавшего истину.

Действительно массовые политические репрессии произошли в период с 1919 по 1929 год, когда органами ВЧК-ОГПУ было расстреляно около 2,5 миллиона человек. В это количество входили белогвардейцы, шпионы иностранных разведок, участники националистических и антисоветских банд и организаций, служители Русской православной церкви и другие тайные и явные противники советской власти, относимые к категории контрреволюционеров.

До определенного периода, говоря о репрессиях, публицисты и беллетристы жонглировали понятием «много». Но поскольку представление авторов все же превосходило уровень человека древности, едва научившегося исчислять количество пальцев на руках, то массовость репрессий определялась величиной – в миллионы и даже десятки миллионов. Туман начал рассеиваться только в конце 90-х годов, когда стали появляться более трезвые суждения. Реальное представление о масштабах предвоенных репрессий дает таблица 1 (Социс. №6,1991).

Таблица 1

Из таблицы 1 очевидно, что при общей численности населения страны в 140 миллионов человек непосредственно в лагерях ГУЛАГа на 1 января 1941 года находилось 1 500 524 заключенных. Среди них бандиты, грабители, насильники, воры и прочие социально опасные элементы. Количество контрреволюционеров, то есть людей, причастных к антигосударственным преступлениям (террористов, уклонистов, националистов, белогвардейцев, карателей и т. д.) насчитывалось только 420 293 человека.

Много это или?.. Ю.И. Мухин объективно указывает, что «ведь тогда СССР был численно такой же, как сегодня РФ, но у нас сегодня в тюрьмах и лагерях сидит около 2 млн. человек!». Выходит, ГУЛАГ современной «демократической» России больше ГУЛАГа 30-х годов!

Однако посмотрим на эту статистику в необычном ракурсе. На 1 января 2005 года в современной демократической Германии насчитывалось 5 миллионов 200 тысяч безработных! То есть в начале XXI века в цивилизованной демократической стране оказалось в два с половиной раза больше «лишних людей », чем заключенных в пресловутом ГУЛАГе.

Фактически это ненужные обществу люди. Они не имели ни перспектив, ни надежд на будущее. Эти люди были выброшены из общественной и производственной жизни лишь потому, что их труд не был востребован капиталистическим способом производства, основанном на получении максимальной прибыли. Это изгои общества, вся вина которых заключалась только в том, что для них не было рабочих мест. И когда государству стало не по силам содержать такое количество безработных, – им резко урезали пособие. Вот и вся «демократия»! Это тоже меры цивилизованных репрессий.

После Гражданской войны, нэпа и коллективизации в советском обществе тоже оказались люди, выброшенные на обочину жизни. Не умеющие приспособиться к ее условиям, как и сегодня, они оказались втянутыми в сферу деятельности преступных сообществ. И государство не могло не подвергать эту категорию социально опасных граждан репрессиям.

Однако вглядываясь в сухую логику цифр, мы не получим полного представления о действительных масштабах карательных мероприятий в тридцатые годы, если не проследим их в динамике. Но прежде следует понять: кто составлял контингент исправительно-трудовых колоний?

Исправительно-трудовые колонии включали: колонии-поселения, воспитательные колонии, тюрьмы, лечебные исправительные учреждения. Как видно из таблицы 1, на 1 января 1934 года общее количество заключенных, содержащихся в тюрьмах и лагерях, составило 510 307 человек. Из них 135 190 осужденных за контрреволюционные преступления. Увеличение контингента за 1933 год составило 176 тысяч. На 1 января 1935 года число всех заключенных достигло уже 956 742 чел.

Казалось бы, что произошло увеличение на 446 435 человек. Но это не так: с учетом «убыли» за год фактическое число людей, содержащихся в изоляции, возросло на 555 371 человека. Однако такой прирост никоим образом не связан с убийством Кирова, которое произошло уже в конце 1934 года – 1 декабря.

Может показаться даже странным, что в период так называемых массовых репрессий – до начала 1938 года – графа «осужденные за контрреволюционные преступления» в лагерях показывает не увеличение, а уменьшение этой категории заключенных.

Только в 1938 году происходит рост на 80 498 человек. Правда, в течение 1938 года некий всплеск количества осужденных «за политические преступления» обнаруживается, но не на «миллионы». Увеличение происходит лишь на 269 108 человек. При этом общее число находящихся в заключении врагов народа достигает максимума к началу 1939 года – 454 432 человека. В последующие годы оно снижается. Но это лишь поверхностное впечатление.

Для осмысления действительных масштабов репрессий обратим внимание на дополнительную информацию из того же источника (Социс. № 6,1991).

Таблица 2

«У этой таблицы, – отмечают Р. Баландин и С. Миронов, – есть несколько удивительных на первый взгляд особенностей. Прежде всего поражает сравнительно низкая смертность, которая в 1936 и 1932 годах составила 2,5 и 2,6%. В конце XX века в период «расцвета демократии» и правления Ельцина общая смертность населения подскочила примерно до 2%, то есть приблизилась к той, которая существовала в ГУЛАГе еще в те далекие времена, когда в мире не использовали пенициллина и многих других лекарственных препаратов». Вывод в отношении ельцинской России, превращенной в большой ГУЛАГ, конечно, закономерный и удручающий.

Однако у этой таблицы есть еще одно таинственное свойство: с 1938 года процент бежавших резко уменьшается. Может быть, заключенных стали лучше охранять? Или – что?

Та бесцеремонность, с которой в историографии фальсифицируются масштабы репрессий, поражает. Складывается впечатление, что иногда «жертвы» высчитываются «косвенно» по уменьшению рождаемости негров в какой-нибудь из слаборазвитых африканских стран в период эпидемии дизентерии. В одной из книг некой О. Шатуновской, прошедшей лагеря, а затем ловко пристроившейся к Хрущеву, совершенно серьезно утверждается, что «с 1934 по 1941 г. в СССР было арестовано 19 840 000 человек, из них 7 000 000... казнены».

Авторам подобных инсинуаций не приходит в голову, что, к примеру, по официальным данным, «демографические потери Германии на советско-германском фронте (1941—1945 гг.) составили 5 076 700 человек». Чтобы уничтожить такое количество солдат противника за почти четыре года войны, Красной Армии потребовалось использовать сотни тысяч танков, самолетов, артиллерийских орудий, не считая стрелкового оружия и грозных «катюш».

Писавшая откровенную пропагандистскую чушь сочинительница, конечно, не задумывалась и над такой мыслью. Если бы вся эта армада «зэков» из оставшихся, по ее расчетам, 12 миллионов 840 тысяч рванула бы в 1941 году из лагерей на Москву для соединения с фашистами (а такие планы были), то от «дорогой моей столицы» осталось бы мокрое место.

Впрочем, некорректность таких дилетантских упражнений еще и в том, что их авторы в патологическом угаре очернительства в число «жертв» наряду с политическими преступниками включают бандитов, убийц и обычных уголовников, которые репрессируются в любом государстве и при любой системе.

Говорят, что «статистика знает все». Однако даже публикация приведенных выше данных не позволяет дать ответ на вопрос: сколько же человек было арестовано и расстреляно по политическим мотивам в 30-е годы? Попытаемся восполнить этот пробел.

Исходную логику рассуждений обоснуем тем соображением, что если в лагерях заключенные в течение года умирали естественной смертью и совершали побеги, то это «убыль». Но поскольку количество «убывших» в статистических данных пополняли новые заключенные, то выполним расчет баланса количества лиц, содержащихся в лагерях, с учетом этой убыли, и сведем его результаты в таблицу 3.

Таблица 3

БАЛАНС КОЛИЧЕСТВА ЗАКЛЮЧЕННЫХ С УЧЕТОМ УБЫЛИ (СМЕРТНОСТЬ, РАССТРЕЛЫ, ПОБЕГИ, ОСВОБОЖДЕНИЕ) Примечание.

В графе «год» – количество заключенных на 1 января.

«В т.г.» – поступило новых заключенных в текущем году. Знак (-) означает сокращение.

Выше было отмечено, что в России в начале XXI века в тюрьмах и лагерях сидело около 2 миллионов человек. Как видно из таблицы, такого уровня количество заключенных, находящихся до войны в исправительно-трудовых лагерях и колониях, достигло только в 1941 году. Но тогда и страна состояла из большего числа республик, чем Россия в начале нынешнего века.

Однако сравнение приведенных данных позволяет сделать еще один неожиданный вывод, опровергающий утверждение, будто бы убийство Кирова 1 декабря 1934 года стало поводом для усиления репрессий. Наоборот, в 1935 году в сравнении с предыдущим годом наблюдается снижение количества вновь арестованных на 118 618 человек. В том числе и осужденных по «контрреволюционным» статьям.

В течение 1936 года происходит вообще уменьшение общего числа заключенных, но не на 100 125 человек, как может показаться при прямом вычитании, а только на 21 864 человека. Расчет показывает сокращение числа заключенных в тюрьмах на 81 600. Из них 59 736 переведено в лагеря, а из оставшихся 21 864 было освобождено.

Как уже говорилось, в соответствии с заявками первых секретарей нацкомпартий, крайкомов, обкомов и приказом наркома НКВД Ежова от 30 июля 1937 года, судебными тройками были осуждены, и на первое января 1938 года в исправительно-трудовые лагеря поступили 259 422 новых «поселенца». В том числе: осужденных за контрреволюционные преступления 164 434 человека; по чисто уголовным преступлениям – 94 988 человек.

Однако, помимо лагерей, в пенитенциарной системе того времени существовали еще тюрьмы особого назначения. Еще 28 ноября 1936 года в Наркомате внутренних дел был создан Тюремный отдел, начальником которого стал Я.М. Вейншток. С 25 декабря это 10-й отдел ГУГБ, который стал ведать тюрьмами особого назначения и тюрьмами ГУЛАГа по особому списку.

Поэтому с 1937 года статистика заключенных в тюрьмах особого назначения, арестованных еще до 1937 года, вошла в состав статистики исправительно-трудовых колоний (ИТК). Одновременно с организацией Тюремного отдела с января 1937 года начался перевод в тюрьмы особого назначения контрреволюционеров из ссылок, высылок и политизоляторов.

И на 1 января 1938 года статистика этой категории заключенных (арестованных еще до 1937 года) вместе с контингентом ИТК увеличилась на 509 715 человек. 9 июня 1938 года Тюремный отдел был выделен как самостоятельный в системе НКВД.

Поэтому в статистике следующего, 1939 года, из общего количества заключенных исправительно-трудовых колоний и «особых тюрем» к статистике лиц, содержащихся в исправительно-трудовых лагерях (ИТЛ), добавилось 415 310 человек. В том числе: осужденных по политическим мотивам 363 590 человек; уголовников – 51 720. Одновременно 114 650 было освобождено. То есть шла своеобразная миграция одних и тех же людей по некоему четырехугольнику: ссылка – воля – тюрьма – лагеря.

Так сколько же человек было арестовано в 1937-1938 годах в действительности? Напомним приказ наркома внутренних дел от 30 июля 1937 года. Суммировавший заявки партийных секретарей с мест, он распространил право «по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» на 245 100 человек. Соответственно к первому декабря 1938 года в исправительно-трудовых лагерях действительно появилось 259 422 новых «поселенца».

В начале 1938 года Политбюро утвердило санкции на аресты (в течение года) еще 90 тысяч. Фактически было арестовано 90 842 человека.

Таким образом, в 1937 году арестовано за контрреволюционные преступления 164 434 человека и в 1938 году – 90 842 человека. Вместе это составило 255 276 человек. Одновременно 269 108 человек контрреволюционеров, помещенных в 1937 году в тюрьмы (ИТК), то есть арестованных до этого, в 1938 году отошли к статистике исправительно-трудовых лагерей.

Следовательно, о «миллионах» арестованных в 1937 году, как представляет дело антисталинская литература, речи не может быть. Более того, этот год, считающийся «репрессивным», в действительности не отличается чрезвычайностью.

Косвенным образом эту статистику подтверждает и то, что из партии в 1937-1938 годах было исключено «около 216 тысяч человек, а в 1939-1940-х еще около 55 тысяч». За три года из числа исключенных с 1938 по 1940 год в рядах ВКП(б) было восстановлено 164,8 тысячи членов партии. Не восстановленными к 40-му году осталось 106, 2 тысячи человек. В то же время очевидно, что всех исключенных из партии не могли посадить в тюрьмы. Таким образом, сведения о репрессиях 37-го года, приводимые обычно в литературе, мягко говоря, не объективны.

Таким образом, в статистике содержащихся за контрреволюционные преступления в 1937 году появилось «новых» заключенных 164 434 человека и в 1938 году – 363 590 человека. За два года это составило 528 024 человека. Причем преступления, ранее считавшиеся чисто уголовными, теперь стали квалифицироваться как контрреволюционные.

Но для полноты оценки результатов репрессий до войны обратим внимание на графу «убыль», которая суммирует уровень репрессий как естественную смертность, расстрелы и побеги. С 1919 по 1929 год и с 1930 по 1933 год данные представлены среднестатистическими величинами, а с 1934 года – фактическими. И для наглядности сведем эти данные в таблице 4.

Таблица 4

УБЫЛЬ ОТ РЕПРЕССИЙ В РЕЗУЛЬТАТЕ СМЕРТНОСТИ, РАССТРЕЛОВ И ПОБЕГОВ

Даже простое сравнение уровня потерь от репрессий 1937 года с другими годами предвоенного десятилетия говорит об искусственном, надуманном возведении его в ранг «репрессивного». Между тем, по данным Б. Валентинова (публикация «Пора очнуться от спячки» – «Советская Россия»), в период реформ Ельцина только количество убийств в России составило: 1994 г. – 32 300, 1995 г. – 31 700, 1996 г. – 29 400, 1997 г. - 26 300, 1998 г. – 29 600. Но и в 2001 году убито 30 000 человек.

Даже если в период разгула демократии за спиной каждого киллера стояло лишь по два человека, то за эти убийства можно было осудить ежегодно к высшей мере наказания по меньшей мере около 90 тысяч преступников! На таком фоне изображение 1937 года как репрессивного беспредела – не более чем банальный миф.

С такой же тенденциозной нечистоплотностью в историографии был сфабрикован и миф о разгроме перед войной Красной Армии. Он представлял собой особую статью политического и исторического подлога Хрущева и его лакеев.

Конечно, разоблачение во второй половине 1937 года заговора в армейской среде не могло не повлечь за собой чистку начальствующего состава. Но, как указывалось выше, чистка армии началась еще в начале года под руководством начальника Политуправления РККА Гамарника и начальника Управления по комначсоставу Фельдмана. И к ноябрю из рядов Вооруженных сил было уволено 13 811 человек, но арестовали из них только 3776 военнослужащих.

Между тем на 1 января 1937 года командно-начальствующий состав Красной Армии составлял 206 250 человек. Однако случившееся не могло не вызвать инсинуаций и кривотолков. Поэтому Сталин не оставил без объяснения те глубинные процессы, которые произошли в результате кадровой чистки.

Выступая в конце мая 1941 года на расширенном заседании Политбюро, он говорил: «Враги в провокационных целях распространяют слухи, что якобы в результате ликвидации иностранной агентуры в стране полками и дивизиями командуют люди недостаточно грамотные в военном деле, быстро выросшие от лейтенантов до генералов. Это клевета. Причины увольнения: пьянство, хищения, грубые нарушения военной дисциплины, по возрасту, по болезни.

За связь с троцкистскими организациями были уволены 10 тысяч человек. Из числа уволенных к расстрелу приговорены 79 человек, однако расстреляны лишь 17 «махровых» контрреволюционеров».

Нет, вождь не разбрасывался кадрами. Наоборот, он не выпускал из своего поля зрения армейскую верхушку; он знал и ее состояние, и ее качество.

Он отмечал: «Командующие войсками округов и армий – это на 100 процентов исключительно опытные в военном отношении генералы – участники Гражданской войны, служащие в Вооруженных силах не менее 20 с лишним лет. 89 процентов командующих войсками, 53 процента членов Военных советов округов, 71 процент командующих армиями, 65 процентов членов Военных советов армий, 88 процентов начальников штабов округов и 100 процентов начальников штабов армий имеют высшее образование...»

Впрочем, Сталин не скрыл и негативной стороны вопроса. Он указывал: «В ходе своевременного и правильного очищения наших Вооруженных сил от проникшей в них иностранной агентуры товарищ Ворошилов и его заместители по наркомату обороны явно перестарались. Доверившись «информации», которую получали от бывшего наркома НКВД Ежова, уволили из Вооруженных сил около 40 тысяч опытных командиров якобы за политическую неблагонадежность. Большинство было уволено под прикрытием ставших модными лозунгов: за связь с врагами народа или за потерю бдительности.

Достаточно было НКВД СССР установить, что среди знакомых военнослужащего или среди тех, с кем он повседневно общался по службе, оказался разоблаченный агент иностранной разведки, чего он, конечно, не знал и знать не мог, чтобы такого командира немедленно увольняли из Вооруженных сил.

Товарища Ворошилова, конечно, можно понять. Потеря бдительности – дело крайне опасное: ведь для того, чтобы осуществить успешное наступление на фронте, нужны сотни тысяч бойцов, а чтобы провалить его – два-три мерзавца в Генеральном штабе. Однако чем бы ни оправдывали увольнение 40 тысяч командиров из Вооруженных сил – это мероприятие не только чрезмерное, но и крайне вредное во всех отношениях. И Центральный Комитет партии поправил товарища Ворошилова».

Таким образом, кочующая долгое время по публикациям цифра о 40 тысячах «расстрелянных полководцев» была украдена фальсификаторами как раз из этого предвоенного выступления Сталина. Но ноги этого мифа росли даже не из языка Хрущева. Первым, как и положено, «страдать» за «расстрелянных полководцев» стал ненавидевший СССР Запад.

Поясняя существо дела, Сталин продолжал: «В армию и на флот возвращено 11 тысяч ранее уволенных опытных в военном деле командиров. Наши враги за рубежом в провокационных целях распространяют слухи о массовых расстрелах, которые якобы имели место в Советском Союзе, проливают крокодиловы слезы по разоблаченным нами и расстрелянным своим агентам, по всем этим Тухачевским, Егоровым, Якирам. Утверждают, что разоблачение иностранной агентуры в СССР якобы понизило боеспособность советских Вооруженных сил, а число расстрелянных чуть ли не перевалило за миллион человек.

Это провокационная клевета. В 1937 году за контрреволюционные преступления судебными органами НКВД был осужден 841 человек. Из них расстрелян 121 человек. В 1938 году по статьям о контрреволюционных преступлениях органами НКВД было арестовано 52 372 человека. При рассмотрении их дел в судебных органах осужден был 2731 человек, из них расстреляны 89 человек и 49 641 человек оправданы».

Говоря иначе, впервые о злоупотреблениях в результате «большой чистки» объявил не Хрущев, а сам Сталин. Это касалось не только военных, но еще до войны невинно арестованные люди были реабилитированы, а виновники произвола понесли наказание. И вождь сам заявил об этом:

«Такое большое количество оправдательных приговоров подтвердило, что бывший нарком НКВД Ежов арестовывал многих людей без достаточных к тому оснований. За спиной ЦК партии творил произвол, за что и был арестован 10 апреля 1939 года, а 4 апреля 1940 года по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР провокаторы Ежов и его заместитель по НКВД Фриновский расстреляны.

Что касается большинства заключенных, находящихся в лагерях системы ГУЛАГа НКВД СССР, то это обычные уголовники, которых в интересах безопасности советского народа нельзя держать на свободе. Политических преступников в Советском Союзе фактически нет, так как в условиях монолитного социалистического общества, в условиях всеобщего сознательного патриотизма желающих выступить против Советской власти – просто нет. Иностранная же агентура, которая всегда организует и провоцирует антисоветские выступления, нами уничтожена.

Поскольку разоблаченные и расстрелянные враги народа имели своей целью открыть ворота иноземному врагу – агрессору, своевременное разоблачение и ликвидация их – одно из важнейших мероприятий в деле подготовки страны к успешной обороне. «Революция только тогда что-либо стоит, если она умеет защищаться», – не раз предупреждал Ленин. Неприступные крепости легче всего берутся изнутри.

Таким образом, накануне разгрома вражеской «пятой колонны» в стране боролись две программы – непримиримые, как смертельные враги, стоящие одна против другой. Две программы, два лагеря. С одной стороны – оторванная от народа и враждебная народу маленькая кучка людей, ставшая агентами иностранных разведок, с другой стороны – трудящиеся, строящие светлое социалистическое общество, обеспечивающее им свободную и сытую жизнь».

Этот документ был известен давно, еще со средины 60-х годов. Повторим, что на основе именно этого выступления Сталина и получил свое развитие миф о «40 тысячах погубленных полководцев».

Сценарий создания антисталинского мифа строился по подобию детской игры в «испорченный телефон». Сначала из информации о «сорока тысячах» уволенных военнослужащих хрущевские лизоблюды выбросили упоминание об 11 тысячах возвращенных в армию. (Кстати, Сталин тоже упростил: на 1 марта 1940 года в армию было возвращено 12 461 человек.) Затем перестали делать ссылку на Сталина. Наконец, «сорок тысяч» уволенных из армии на страницах газет и публикаций были превращены в «40 тысяч расстрелянных полководцев».

Налицо не просто очевидное передергивание фактов. Негодяйский подлог был сделан умышленно. Тысячекратно повторенная ложь превратилась в неоспоримую истину, которую знала каждая кухарка с диссидентской кухни. Поэтому подчеркнем, что вождь сам назвал количество репрессированных: за контрреволюционные преступления в 1937-1938 годах осуждено 3572 военнослужащих, из них расстреляно 210 человек. Таким образом, миф о «40 тысячах полководцев» исказил действительные факты в 190 раз. Так сочиняется история.

Но посмотрим на проблему с иной позиции. За годы Великой Отечественной войны в немецком плену оказалось 83 генерала Красной Армии. Двадцать шесть из них по разным причинам погибли. В их числе был генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Михайлович Карбышев, зверски замученный в концентрационном лагере Маутхаузен. Облитый на морозе водой, он был превращен в ледяной обелиск, и уже посмертно в 1946 году генералу-патриоту было присвоено звание Героя Советского Союза.

Но не все военные высокого ранга были способны на геройский поступок. С окончанием войны 57 генералов депортировали в СССР. Двадцать пять человек после проверки освободили, но 32 генерала понесли наказание. Семеро из них были повешены по делу Власова, 17 расстреляли на основании приказа Ставки № 270 «О случаях трусости и сдачи в плен и мерах по пресечению таких действий». Восемь генералов за «недостойное» поведение в плену приговорили к различным срокам наказания. Среди поставленных к расстрельной стенке был попавший в плен еще в 1941 году генерал Понеделкин, заявивший после пленения немцам, что готов бороться против «сталинской тирании».

Генерал-инвалид Лукин не был подвергнут наказанию. Он благополучно дожил до 1970 года. И лишь через 14 лет после его смерти, с изданием книги немецкого историка Хофмана «История власовской армии», стало известно, что получивший свою долю общественного признания и почестей, «стойкий» генерал не был патриотом своей страны. Стенограммы свидетельствуют, что от имени группы пленных советских генералов, еще до Власова, Лукин предлагал создать «русское правительство», которое будет на стороне немцев бороться против «сталинской системы».

Какая ирония судьбы... Не выполнивший свой воинский долг генерал, оказавшийся годным лишь на то, чтобы кормить лагерных вшей, собирался создать «русское правительство»! Лукин не задумывался над тем, а нужен ли он русскому народу?

Конечно, генеральские знаки отличия не могут служить свидетельством стойкости и патриотизма. Но то, что 38% советских генералов, переживших плен, оказались предателями, позволяет задать отнюдь не циничный вопрос. Могло ли пострадать государство, если бы этих, готовых к сотрудничеству с врагами, «полководцев» расстреляли еще до войны?

Разве не были бы достойной компанией палачу тамбовских крестьян и его подельникам власовские генерал-майоры Благовещенский, Бессонов, Богданов, Будыхо, Жиленков, Малышкин, Трухин?.. Впрочем, у Власова были не одни генералы. Среди предателей были и полковники – Азберг (служивший у Уборевича), адъютант Тухачевского Боярский (Баерский), Буянченко, Денисов, Меандров, Мальцев, Нерянин. Многие из названных – выпускники Академии им. Фрунзе и Академии Генштаба. Все участники Гражданской войны, то есть по реабилитаторским меркам, они вполне достойны для причисления к лику «гениальных полководцев». Только вот в действительности «гениальность» обернулась позором поражения и предательства.

Но несомненно и то, что, проведя накануне войны «большую чистку» генеральских конюшен, Сталин был обеспокоен репрессиями в военной среде; он не мог допустить ослабления Вооруженных сил. Он затребовал достоверную информацию, и в начале весны 1939 года на его стол легли сведения об увольнениях из армии.

Этот документ широко известен под названием «Справки полковника Ширяева». В ней классифицированы данные об убыли комначсостава в 1937 и 1938 годах, представленные начальником 6-го отдела УКНС РККА 2 марта 1939 года.

Полковник Ширяев приводит данные и об увольнениях из армии за предшествующие годы (без политсостава): в 1933 году было уволено 9642 чел., в 1934 году – 711 чел., в 1935 году – 8560 чел., в 1936 году – 4918 чел.

Однако, не цитируя все части «справки Ширяева», нельзя не рассмотреть «Приложение» к этому документу, поясняющее причины увольнения военнослужащих в 37-39-м годах.

1937 г. 1938 г. 1939 г.

Всего уволено: 18 658 19 694 847

Из них:

а) арестованных 4474 5426 41

б) по политическим мотивам (исключены из ВКП(б), связь с заговорщиками) 11104 8341 22

в) по политико-моральным причинам, как морально разложившиеся (пьяницы, расхитители народного имущества и др.) 1139 2671 157

г) националов (поляки, латыши, немцы, корейцы, литовцы и др.) 2315 8

д) естественная убыль(по возрасту, по болезни, за смертью) 1941 941 619

Ширяев указывает, что «из числа уволенных восстановлено в РККА на 1.06.39 г. – 5570 ч.». Он поясняет: «Восстановление уволенных производится, главным образом, за счет уволенных по политическим мотивам и арестованных в связи с восстановлением их в партии, освобождении из-под ареста и полной реабилитации».

Однако реабилитация не закончилась, и начальник управления по начальствующему составу РККА Е.А. Щаденко в отчете от 20 марта 1940 года сообщает, что из числа уволенных, подавших жалобы на несправедливость предъявленных им обвинений, возвращены в строй 12 461 человек. Не востребованными остались 16 584 человека, уволенные по политическим мотивам. Это составляет лишь 8 процентов из более чем 206 тысяч командиров Красной Армии.

И все-таки, говоря об увольнениях из армии, нельзя не повторить, что непосредственно у истоков этой кампании стояли сами участники военного заговора. Напомним, что целенаправленные репрессии в ней начались с введением шифра «Особого учета», предложенного начальником УНКС Фельдманом в письме, направленном Я. Гамарнику еще 14 января 1937 года. И если говорить об этой акции как о «разгроме армии», то в первую половину года он непосредственно производился командующими военных округов: Киевского – Якиром, Белорусского – Уборевичем и другими заговорщиками. Они стали организаторами репрессий в армии! Не Сталин, а сторонники Тухачевского целенаправленно уничтожали армию.

Однако задумаемся над еще одним абсурдом мифа об «уничтожении армии». А куда же девались уволенные и не востребованные до весны сорокового года 16 584 военнослужащих? Не может быть сомнения в том, что всех их, годных к строевой службе, «подобрала» Великая Отечественная война. Война востребовала всех: и пьяниц, и расхитителей, и нарушителей воинской дисциплины. Такова была логика войны, которая даже провинившихся бойцов и командиров ставила в цепи штрафных батальонов.

Конечно, реальные процессы всегда сложнее умозрительных заключений и не укладываются в упрощенные схемы. Великий человек, служивший для миллионов людей символом безграничной веры и надежды, превосходившей веру в Бога, Сталин часто должен был делать прямо противоположное тому, что считал нужным. Что хотел. Еще чаще ему приходилось исправлять чужие ошибки и злоупотребления.

«К сожалению, – продолжал Сталин выступление на майском 1941 года расширенном совещании Политбюро, – факты беззакония, допущенные в прошлом Ежовым, имели место и в наших высших судебных органах. 14 июня 1939 года председатель Верховной коллегии Верховного суда СССР армвоенюрист В. Ульрих обратился ко мне со следующей просьбой:

«В настоящее время имеется большое количество не рассмотренных дел об участниках право-троцкистских буржуазно-националистических и шпионских организаций: в Московском округе – 800 дел, в Северо-Кавказском округе – 700 дел, в Харьковском военном округе – 500 дел, в Сибирском военном округе – 100 дел. Предлагаем в силу секретности защитников на судебные заседания не допускать.

Прошу указаний. Армвоенюрист В. Ульрих».

Письмо было более чем странным, особенно после январского 1938 года пленума ЦК ВКП(б), принявшего, как вам известно, постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков», требующее особенно тщательно рассматривать и перепроверять все поступившие в судебные органы дела о контрреволюционных преступлениях...

...Удивительно, – говорит Сталин, – что, зная эти установки, Ульрих предлагал не допускать защитников на предстоящие процессы арестованных военных. Ведь в такой просьбе отчетливо видно желание без тщательного, объективного разбора дел формально проштамповать в ходе судебного заседания Военной коллегии Верховного суда СССР приговоры, которых требуют органы обвинения.

Я приказал тщательно проверить дела, о которых писал Ульрих. Часть из них оказалась построенной на провокациях и оговорах. Проходившие по этим делам и находившиеся под арестом видные в прошлом военные работники освобождены и вновь назначены на командные должности в Вооруженных силах».

Именно после этого распоряжения Сталина были освобождены из заключения невинно арестованные. Среди них – ставший потом Маршалом Советского Союза Рокоссовский, выдающиеся конструкторы Королев, Глушко и др. Таким образом, именно Сталин осуществил реабилитацию оклеветанных врагами народа живых людей.

Глава 13.

Очищение

Они сознательно извращали советские законы, совершали подлоги...

Из постановления СНК и ЦК ВКП(б)

И все-таки, даже при допущенных извращениях, чистка 1937-1938 годов дала нужные результаты, более того, она была необходима. Однако нелепо утверждать, что все развивались якобы по заранее продуманному сценарию. Процесс прошел значительно глубже и сложился объективно закономернее – как естественный отбор. Начавшийся столкновением Сталина с Троцким, а затем с Троцким, Зиновьевым и Каменевым, он не стал примитивной борьбой за власть. Речь шла о судьбе народа. О том пути, который должна была избрать страна по мере своего исторического развития.

И не мелкий эгоизм вдохновлял вождя. Человек, посвятивший свою жизнь служению народу, стране и рабочему классу, Сталин понимал, что успешное развитие государства, обеспечение улучшения жизни людей невозможно иначе как при условии стабильности общественного состояния. Для существования созданного им государства требовались экономическая, политическая и государственная устойчивость; и за это ему пришлось бороться, прежде всего с оппозицией.

Нужно было обладать большой силой духа, чтобы, отказавшись от ставшей почти классической идеи «мировой революции», взять курс на строительство государства, способного на победу в планетарной схватке держав, сползавших ко Второй мировой войне.

И то, что процесс борьбы с оппозицией завершился чисткой всей правящей верхушки, тоже стало объективной закономерностью. Как справедливо отмечает Георгий Элевтеров: «Ленин оставил Сталину не только веру, которая «двигает горы», но и горсточку самоуверенных начетчиков «бесплодных, как камень», да еще 500 тысяч партийных неофитов, фанатиков наивных... и неловких, из которых многочисленные чистки так и не сделали безупречных солдат и командиров «ордена меченосцев».

Повторим, что основную массу этого слоя людей, вознесенных наверх Гражданской войной, составляли выходцы из приграничных стран и еврейских местечек Российской империи. Именно эта категория населения, создававшая в стране атмосферу непримирения, проявила ту безжалостность, с которой партийная верхушка и работники аппарата НКВД стали репрессировать «маленького человека».

И когда стало очевидно, что процесс безусловно необходимой чистки перешел за грань допустимого, это вызвало обратную реакцию, и Сталин был вынужден освободить страну от агрессивных экстремистов. По существу, он руководствовался правилом, сформулированным еще Макиавелли: «если ты получил власть от элиты, противостоящей народу, пожертвуй элитой и перейди на сторону народа, ибо заменить элиту можно, а народ заменить нельзя».

Накануне войны стареющих «героев большевистской гвардии» он заменил «тридцатишестилетними» выходцами из рабочих и крестьян, чьи руки не были в крови и к которым Троцкий и его агентура не имели доступа». Он глубоко понимал, что «в связи с надвигающейся войной разрыва между властью и народом не должно было быть». Но если подозревать осознанную обдуманность в действиях Сталина по достижению конечных целей, стоящих пред государством, то они – безупречны; и его прагматическая политика оправдала себя полностью.

Но вернемся в лето 1937 года. Оно стало триумфальным для Советской страны. Пролетев более 12 тысяч километров через Северный полюс, 20 июня на американском аэродроме в Ванкувере приземлился экипаж Валерия Чкалова. Не прошло и месяца, как, установив мировой рекорд по дальности, беспосадочный перелет в США по маршруту Москва – Северный полюс – Сан-Джасинто совершил экипаж М. Громова. На следующий день был торжественно открыт канал Москва – Волга, а 21 августа в Москве состоялось подписание договора о ненападении между СССР и Китаем.

Продолжалась и подготовка к альтернативным выборам. К концу августа Политбюро утвердило образцы избирательных бюллетеней и протоколов голосования, предусматривающих выдвижение нескольких кандидатов. Вместе с тем Сталин нашел еще одно решение для реформирования системы управления государством.

В конце сентября Политбюро, а затем и президиум ЦИК СССР утвердили изменения административно-территориального деления страны. Вместо громоздких краев на карте РСФСР появились новые области. Так из огромной Московской области возникли – Московская, Тульская и Рязанская. 22 сентября реорганизация была утверждена и на Украине, где возникли Полтавская, Житомирская, Каменец-Подольская и Николаевская области.

Такое разукрупнение краев и областей преследовало двоякую цель. С одной стороны, оно расширяло народное представительство в Верховном Совете. С другой, – образование новых местных Советов с их аппаратами позволяло расширить круг людей, занятых административным и политическим управлением регионами. Но не менее важно и то, что разукрупнение территорий сокращало властные полномочия партократов Евдокимова, Эйхе, Конторина, Разумова и Хрущева.

Однако уже вскоре произошли до конца не выясненные события, неожиданно поставившие под сомнение саму идею альтернативных выборов, которую Сталин предложил еще весной 1936 года. Заседание Политбюро по рассмотрению процедуры выборов в Верховный Совет началось 10 октября 1937 года в 6 часов вечера в кабинете Сталина. Присутствовали Андреев, Ворошилов, Каганович, Косиор, Микоян, Молотов, Чубарь, Жданов и Ежов. Но продолжавшееся четыре часа заседание завершилось необычно – переносом на сутки даты открытия пленума ЦК.

Странность состояла в том, что в тезисах предстоявшего на пленуме выступления председателя ЦИК Молотова появилась запись: «2. Параллельные кандидаты (не обязательно). 3. Беспартийных – 20-25%». Противоречия сохранились и на следующий день, и только за час до открытия пленума в принятом проекте постановления «в связи с выборами в Верховный Совет СССР» оформилась резолюция:

«Партийные организации обязаны выступать при выдвижении кандидатов не отдельно от беспартийных, а сговориться с беспартийными об общем кандидате, имея в виду, что главное в избирательной компании – не отделяться от беспартийных. Отдельное от беспартийных выступление коммунистических организаций со своими кандидатами только оттолкнуло и отделило бы беспартийных от коммунистов, побудило бы их к выставлению конкурирующих кандидатов и разбило голоса, что на руку только врагам трудящихся». Впоследствии «блок коммунистов и беспартийных» станет обязательным условием всех выборов в стране.

На начавшемся в 19 часов пленуме доклад Молотова был кратким, а выступавшие в прениях снова сосредотачивали проблемы на теме борьбы с врагами. Видимо, Сталин все же был раздражен отказом от своей идеи выдвижения альтернативных кандидатов. На вопрос первого секретаря Куйбышевского обкома Постышева: «Требуется разъяснение, будут ли участвовать в выборах спецпоселенцы...» – он сухо отреагировал репликой:

– Они не лишены прав.

В выступлении первого секретаря Донецкого обкома Прамнэка, также говорившего об активизации врагов, отмечалось, что в Донбассе имеются случаи, «когда враждебно настроенные люди демонстративно заявляют, что они не будут участвовать в выборах».

«– Много их? – поинтересовался Сталин.

– Я бы не сказал, что много, – признал Прамнэк, – на отдельных участках попадаются. Во всяком случае, десятками можно такие случаи найти...»

О вражеских поползновениях говорили практически все. Марголин, первый секретарь Днепропетровского обкома, указывал на факты, «когда в избирательные комиссии попадают чужаки из бывших кулаков или имевшие с ними ту или иную связь... Есть факты, когда попы...» – «Сектанты?» – переспросил Чубарь. «И сектанты, и не сектанты, – продолжил Марголин, – организуют свой актив, а у них есть такие кликуши – старухи, бывшие монашки...»

Первый секретарь Архангельского обкома Конторин сообщил, что «церковники, попы пытаются восстановить лозунг «Советы без коммунистов», и в области «есть всякие категории людей – и административно высланные, и спецпереселенцы, и лагери. Много всякой сволочи. Мы вскрыли дополнительно десять контрреволюционных организаций. Мы просим и будем просить Центральный комитет увеличить нам лимит по первой категории в порядке подготовки к выборам. У нас такая область, что требуется еще подавить этих гадов.

– Везде не мешает нажать, – прозвучал голос с места.

– Мы подсчитали, – продолжил Конторин, – на человек 400-500 не мешало бы нам лимит получить. Это помогло бы нам подготовиться к выборам...». То были те же репрессивные методы, та же философия радикализма.

Тему продолжил и руководитель Горьковского обкома Ю.М. Каганович:

«–Надо сказать, что с мая посажено довольно большое количество врагов – троцкистов, бухаринцев, шпионов, вредителей, диверсантов – 1225 человек, в том числе орудовавших на Автозаводе, на 21-м заводе, на 92-м; на Горьгэс...

Взято 2860 человек. Еще больше взято кулацко-белогвардейских, повстанческих элементов, среди которых нашлись такие типы, которые хранили до сих пор знамя Союза русского народа...»

О национал-фашистах говорил 1-й секретарь ЦК КПб) Белоруссии Волков. Глава Красноярского крайкома Соболев отметил, что «среди рекомендованных райкомами депутатов в Совет Союза и Совет национальностей были бывшие колчаковцы, каратели...».

Лишь в выступлении бывшего председателя Калининского облисполкома Пескарева, только в июне назначенного первым секретарем Курского обкома партии, прозвучало несколько обособленное мнение:

«– Мы должны будем найти тех избирателей, у которых имеются неважные настроения, у которых имеются обиды, и подчас законные обиды на Советскую власть, причиненные им отдельными представителями Советской власти из мерзавцев, вредителей, бывших у нас в аппарате, или из-за головотяпов, которые у нас еще имеются...

В связи с тем, что в руководстве областной прокуратурой и облсуда долгое время орудовали мерзавцы, вредители, враги народа, так же как и в других руководящих областных организациях, то оказалось, что они центр карательной политики перенесли на ни в чем не повинных людей, главным образом на колхозный и сельский актив. Так, за три года (с 1935 г. – К. Р.) со дня организации области было осуждено у нас 87 тысяч человек, из них 18 тысяч колхозного и сельского актива...

Судили по пустякам, судили незаконно, и когда мы, выявив это, поставили вопрос в Центральном комитете, товарищ Сталин и товарищ Молотов крепко нам помогли, направив для пересмотра всех этих дел бригаду из работников Верхсуда и прокуратуры. В результате за три недели работы этой бригады по шестнадцати районам отменено 56% приговоров как незаконно вынесенных».

Понять взгляд Сталина на практику демократизации выборов позволяет диалог, возникший при выступлении первого секретаря Краснодарского крайкома Кравцова. Секретарь крайкома простодушно проговорился о методах партийного руководства регионов в подборе только своих кандидатов в депутаты.

«Мы, – разоткровенничался Кравцов, – выдвинули в состав Верховного Совета наших кандидатов... Членов партии восемь человек, беспартийных и членов ВЛКСМ два человека... По роду работы эти товарищи распределяются так: партработники четверо, советских работников двое, председатель колхоза один, комбайнер один, тракторист один, нефтяник один...

– Кто еще, кроме комбайнеров? – спросил Сталин.

Кравцов: В десятку входят Яковлев [член ЦК], первый секретарь крайкома, председатель крайисполкома.

Сталин: Кто это вам подсказал?

Кравцов: Я вам, товарищ Сталин, должен сказать, что подсказали это здесь, в аппарате ЦК.

Сталин: Кто?

Кравцов: По вызову мы командировали в ЦК нашего председателя крайисполкома товарища Симочкина, который и согласовал это в аппарате ЦК.

Сталин: Кто?

Кравцов: Я не скажу, я не знаю.

Сталин: Вот жаль, что не скажете. Неправильно сказано было».

Это настойчивое сталинское «Кто?», прозвучавшее как поднимавшийся гнев и завершившийся выводом – «неправильно сказано было», говорили о многом. Обнародованный факт, что четверо кандидатов оказались партфункционерами, а двое – советскими чиновниками, возмутил Сталина.

Уловки партократии нарушали принципы, с целью которых проводилась реформа избирательного закона и самой Конституции. Эти игры сводили на нет его идею о полной демократизации выборов в верховный законодательный орган власти страны. Партократия осложняла его намерения провести альтернативные выборы.

Впрочем, своеобразный естественный отбор уже произошел. Выступив по второму пункту повестки дня, Сталин сухо сообщил: «За период после июньского пленума до настоящего пленума у нас выбыло и арестовано несколько членов ЦК: Зеленский... Лебедь, Носов, Пятницкий, Хатаевич, Икрамов, Криницкий, Варейкис – 8 человек... Из кандидатов в члены ЦК за этот же период выбыло, арестовано – шестнадцать человек».

Напомним, что названные функционеры, участники «съезда победителей», первые секретари обкомов: Харьковского – Мендель Хатаевич, Саратовского – Александр Криницкий, Дальневосточного крайкома – Иосиф Варейкис и председатель Центросоюза – Исаак Зеленский, являлись безжалостными организаторами репрессий в годы коллективизации. Это им, людям с левацкими убеждениями, была адресрвана статья Сталина «Головокружение от успехов». К числу таких же партийных ястребов относились: заведующий политико-административным отделом Осип Пятницкий (Иосель Ориолович Таршис), первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана Акмаль Икрамов и заместитель председателя СНК СССР Дмитрий Лебедь, руководитель ЦКК Арон Сольц.

То, что в январе 1938 года они станут фигурантами на процессе по делу об «антисоветском правотроцкистском центре», стало своеобразным возмездием за совершенные ими преступления. Но хотя к осени агрессивно-воинственная когорта партийных функционеров поредела, она еще не утратила своих позиций. 29 октября должность наркома земледелия занял сторонник самых жестких мер по отношению к крестьянству латыш Р. Эйхе. Правда, ненадолго.

Конечно, не Сталин выводил всех этих бывших «старых большевиков», происходящих в основной своей массе из некоренных национальностей страны, на судебные подмостки. Эти люди с невысоким образованием, но обостренными амбициями продолжали мыслить категориями Гражданской войны. Не щадя никого, они продолжали расправляться «с маленькими людьми». В своей радикальной философии они отстали от времени и сами уже «стали в сущности ненужными и даже вредными». В последнем слове на процессе Исаак Зелинский заявит: «Мои преступления перед партией, перед страной, перед революционным народом велики. Именно поэтому я не вижу никаких оснований искать обстоятельства, смягчающие мое преступление и вину».

Конечно, Сталин не был в стороне от проходивших арестов. Но мог ли он не доверять информации, поступавшей из НКВД? Она проходила через множество рук, и для сомнений в ней у него не было оснований. Однако, руководствуясь собственной логикой, нередко он противился чекистской логике.

Особенно неохотно он соглашался на аресты людей, которые представляли ценность для государства. Когда НКВД представил ему материалы, обвиняющие работника оборонной промышленности И.Т. Тевосяна в том, что он был «завербован в Германии», Сталин возразил. Пригласив Молотова, Микояна и Ежова, он вынес решение: «Не надо арестовывать Тевосяна, он очень хороший работник».

Но поступившую информацию нельзя было оставить без внимания. И, по словам Микояна, он предложил членам Политбюро поговорить с Тевосяном от имени ЦК: «Скажите, что ЦК известно, что он завербован... как немецкий агент. Все понимают, что человек против воли попадает в капкан, а потом за это цепляются, человека втягивают, хотя он не хочет. Если он честно и откровенно признается и даст слово, что будет работать по совести, ЦК простит ему, ничего не будет делать, не будет наказывать».

Но хотя очная ставка и разговор Молотова, Микояна и Ежова с шокированным обвинениями Тевосяном не дали убедительных доказательств его невиновности, Сталин не согласился на его арест. Для руководства огромной страной ему нужны были помощники, их не хватало в ближайшем окружении. И даже допуская определенную обоснованность обвинений, он не желал терять инициативных и работоспособных людей. В октябре 1937 года 36-летний Иван Тевдарович был назначен на должность 1-го заместителя наркома оборонной промышленности, а впоследствии назначался наркомом судостроительной промышленности, наркомом черной металлургии, министром металлургической промышленности СССР.

Конечно, ситуация тех лет была далеко не проста. Ее нельзя загонять в рамки наивных мифов, как нельзя стричь под одну гребенку всех попавших под обвинение в преступной деятельности. Не Сталин осуществлял практику правосудия, но когда в поле его зрения попадали личности, казавшиеся ему полезными для государства, он решительно вставал на их сторону. Таких примеров множество.

Наркома оборонной промышленности с 1939 года, Бориса Ванникова арестовали 6 июня 1941 года. Через два дня, с формулировкой «не справился с работой» его освободили от должности. Однако уже вскоре после начала войны в камеру арестованному было передано указание Сталина: «письменно изложить свои соображения относительно мер по развитию производства вооружения в условиях начавшихся военных действий».

В Кремль арестованного привезли прямо из тюрьмы. В кабинете находились Молотов и Маленков. Сталин встретил его словами: «Ванников, хватит сидеть, война идет!». В его руках была записка, над которой несколько дней работал Ванников, и многие места в ней были подчеркнуты красным карандашом.

– Ваша записка – прекрасный документ для работы наркомата вооружения, и мы передадим ее для руководства наркому вооружения, – сказал Сталин. В ходе дальнейшей беседы он заметил:

– Вы во многом были правы. Мы ошиблись... А подлецы вас оклеветали.

На соображения Ванникова, что после пребывания в тюрьме ему не будут доверять, Сталин отреагировал репликой: «Подумаешь, я тоже сидел». А когда Ванников указал, что Сталин сидел в царское время, а он – в советское, и поэтому его авторитет безнадежно упал, вождь заявил:

– Идите работать, а мы позаботимся о вашем авторитете.

Об авторитете бывшего заключенного, ставшего заместителем наркома вооружений, вождь позаботился необычно – Ванникову присвоили звание Героя Социалистического Труда. В 1942 году он был назначен наркомом боеприпасов, а позже стал трижды Героем Социалистического Труда и дважды лауреатом Сталинской премии.

Есть много свидетельств личного вмешательства Сталина в судьбы людей, оказавшихся под арестом и ставших позже «знаменитостями сталинского времени». Так был освобожден крупнейший специалист в области котлостроения, будущий лауреат Сталинской премии Л.К. Рамзин, приговоренный к смертной казни еще по делу о Промпартии. Сталин санкционировал освобождение конструктора B.C. Стечкина. Именно благодаря его вмешательству вышли на свободу историк Тарле, языковед В.В. Виноградов и селекционер Таланов, физики Фок и Ландау.

И все-таки у того времени были свои мерки и критерии, своя правда и философия. Политические блуждания являлись ядом, отравлявшим сознание не только непримиримых оппозиционеров. Шатаниям были подвержены многие, злословившие на кухнях и просто не понимавшие, что нельзя перебегать рельсы на пути устремившегося в будущее локомотива государства.

Но атмосферу 1937 года нельзя рассматривать в отрыве от событий в мире, а она оставалась тревожной. Еще в октябре предыдущего года Берлинским соглашением был оформлен военно-политический союз Германии и Италии, в ноябре был заключен «Антикоминтерновский пакт» между Германией и Японией. Осенью 1937 года к нему присоединилась Испания. Новая политическая обстановка возникла не только в Европе, в декабре японцы захватили китайскую столицу Нанкин.

Пристально вглядываясь в происходившее, Сталин как никто другой из действующих мировых политиков понимал реальную угрозу войны. В такой обстановке он не мог допустить, чтобы в армии, в руководстве партии и министерствах находились люди, противостоящие его политике и уж тем более – вынашивающие «планы поражения».

Начиная «большую чистку», Сталин руководствовался не маниакальной подозрительностью. Он проявил трезвый расчет реального, умудренного опытом жизни человека и осмысленно пошел на жесткие меры в отношении узкого круга людей, представлявших заговорщиков и политических авантюристов. Он согласился и на чрезвычайные меры в отношении рецидивистов, однако в его намерения не входило огульное репрессирование других категорий населения. В этом не было никакого смысла.

И уже на октябрьском пленуме 1937 года его внимание привлекло выступление секретаря Курского обкома партии Г.С. Пескарева, говорившего о мерзавцах, перенесших центр карательной политики «на ни в чем не повинных людей, главным образом на колхозников и сельский актив». В этот же период ему стали поступать сигналы, что в ряде парторганизаций «без всякой проверки и, следовательно, необоснованно исключают коммунистов из партии, лишают их работы, нередко даже объявляют, без всяких к тому оснований, врагами народа, чинят беззаконие и произвол над членами партии».

Исключения из партии приобретали массовый характер, и в Москву посыпались письма с жалобами. Становилось очевидно, что произвол, возведенный руководителями партийных организаций в ранг обычной практики, превращал партию в жертву радикалов из аппарата, правящего в регионах и республиках страны.

Сталин сразу отреагировал на эту информацию. Осенью по его распоряжению ЦК и партколлегия Комитета партийного контроля провели проверку положения на местах. Результаты показали, что «обкомы, крайкомы, ЦК нацкомпартий сами поощряют практику массовых и огульных исключений из партии», отказываясь от рассмотрения апелляций исключенных, «предоставив решение этого вопроса самотеку, а часто и произволу».

В одном из оказавшихся в это время на его столе документов отмечалось, что только на одном заседании ЦК КП(б) Азербайджана «5 ноября механически подтвердил исключение из рядов партии 279 человек; Сталинградский обком партии 26 ноября утвердил исключение 69 человек; Новосибирский обком 28 ноября механически подтвердил решения райкомов ВКП(б) об исключении из партии 72 человек».

Такая бюрократическая практика, бытовавшая на местах, противоречила его планам. Более того, она шла вразрез с неизменной линией в политике Сталина. Он всегда был сторонником преодоления розни. Его платформа базировалась на отказе от политики крайностей. Современникам были широко известны его слова: «Для рядовых членов партии пребывание в партии или исключение из партии – это вопрос жизни и смерти».

Он неоднократно говорил об этом публично. Завершая выступление на февральско-мартовском пленуме 1937 года, Сталин обратил внимание именно на порочную практику исключений из партии. «Дело в том, – говорил он, – что наши товарищи не признают середины между крайностями. Стоит рабочему, члену партии слегка провиниться, опоздать два раза на партийное собрание, не заплатить почему-либо членских взносов, чтобы его мигом выкинули из партии... Бюрократизм в этих вопросах прямо невиданный... Пора... покончить с этим безобразием».

Однако партийные секретари не вняли этому предупреждению. Они его не только не услышали, но и не хотели услышать. Партократы ничего не поняли и начавшуюся чистку антисоциальных элементов распространили на коммунистов. Она приняла извращенную форму: беспредел, совершавшийся в регионах страны, приобрел массовый характер.

Такую негативную политику, противоречившую линии Сталина, особенную яро проводили первые секретари: Куйбышевского обкома Павел Постышев, Западно-Сибирского крайкома латыш Роберт Эйхе, Московского обкома и горкома партии Никита Хрущев, Генеральный секретарь ЦУ КП(б) Украины поляк Станислав Косиор. Это были непосредственные организаторы репрессий, чьи подписи стояли под смертными приговорами десятков тысяч людей.

Первые выборы в Верховный Совет страны состоялись 12 декабря 1937 года. То были действительно демократические выборы. Народ избирал в советский парламент не продажных политиканов, поднятых на верхние этажи власти пеной демагогии, а своих лучших представителей. В нем были и руководители, и люди творческой деятельности, рабочие и колхозники, люди, имевшие возрастной жизненный опыт, и молодежь. Спустя месяц, 12 января 1938 года, открылась 1-я сессия Верховного Совета СССР 1-го созыва.

Казалось бы, что теперь Сталин должен был сосредоточить свое основное внимание на вопросах деятельности Верховного Совета, состав которого впервые был определен путем демократического закрытого голосования. Однако он обратил свой взгляд на иные проблемы.

Уже через день после открытия сессии начал работу чрезвычайный пленум ЦК ВКП(б). По поручению вождя с докладом «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии» на нем выступил заведующий отделом руководящих партийных органов (ОРПО) Г.М. Маленков.

В период разгула антисталинской кампании официальная пропаганда об этом пленуме ничего не писала. О нем не упоминала «История партии», не рассуждали историки, ничего не знала общественность. Он просто выпал из общего контекста событий. Между тем именно январский пленум ЦК ВКП(б) 1938 года дал оценки произволу партийных функционеров в 1937 году.

Еще за 18 с лишним лет до пресловутого XX съезда прозвучавший на пленуме 14 января доклад Маленкова и последовавшее обсуждение вскрыли картину масштабных нарушений в работе таких руководящих органов, как: ЦК КП(б) Азербайджана, Орджоникидзевского крайкома, а также Сталинградской, Саратовской, Ростовской, Курской, Воронежской, Краснодарской, Челябинской, Смоленской и других парторганизаций.

В документах отмечалось, что во многих районах Харьковской области под видом «бдительности» имели «место многочисленные факты незаконного увольнения с работы и отказа в предоставлении работы исключенным из партии и беспартийным работникам». Так, в Змиевском районе в октябре и ноябре 1937 года беспричинно было снято с работы 36 учителей и намечено к увольнению еще 42.

В принятом постановлении пленума приводились вопиющие примеры «беззакония и произвола над членами партии», когда «в течение одного дня различные обкомы исключали десятки, а то и сотни людей» за то, что их «родственники или знакомые... были объявлены контрреволюционерами». Говорилось о практике, «когда партийные организации без всякой проверки и, следовательно, необоснованно исключают коммунистов из партии, лишают их работы, нередко даже объявляют без всяких к тому оснований врагами народа, чинят беззаконие и произвол над членами партии».

Сталин был возмущен. Он рассматривал такой оборот дела как провокацию. Однако он снова трезво рассматривал проблему и не усматривал в ней происков политических противников. Происходившему давалось иное объяснение.

«Пленум ЦК ВКП(б), —подчеркивалось в постановлении, – считает, что все эти и подобные факты имеют распространение потому, что среди коммунистов существуют, еще не вскрыты и не разоблачены отдельные карьеристы-коммунисты, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающихся застраховать себя от возможных обвинений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий против членов партии. ...Такой карьерист-коммунист, желая выслужиться, без всякого разбора разводит панику насчет врагов народа и с легкостью вопит на собраниях об исключении из партии на каком-либо формальном основании или вовсе без основания».

Человеку с философским складом ума не составляло труда понять мотивы, которыми руководствовались партократы. На этот раз тайные козни партийных чиновников Сталин оценил иной меркой, и она была предельно объективной. Он раскусил этих людей и их побуждения. Он снова называл вещи своими именами.

Отмечая, что «партийные организации нередко идут на поводу у таких крикунов-карьеристов», постановление подчеркивало: «Такой карьерист-коммунист... готов заведомо неправильно исключить десятки коммунистов из партии для того, чтобы самому выглядеть бдительным... Во многих районах Харьковской области под видом «бдительности» имеют место многочисленные факты незаконного увольнения с работы и отказа в предоставлении работы исключенным из партии и беспартийным...

Во многих районах Куйбышевской области исключено из партии большое количество коммунистов с мотивировкой, что они являются врагами народа. Между тем органы НКВД не нашли никаких оснований для ареста.... ЦК ВКП(б) располагает данными, что такие факты имеют место и в других парторганизациях».

То есть те слова, которыми блефовали ниспровергатели «культа личности», были произнесены впервые не на XX съезде партии. Хрущев просто украл их из постановления январского 1938 года пленума ЦК. Но дело даже не в этом.

Незаконные исключения из партии повлекли за собой аресты невиновных людей. Резолюция пленума отмечала: «Бывший секретарь Киевского обкома КП(б)У, враг народа Кудрявцев на партийном собрании неизменно обращался к выступающим коммунистам с провокационным вопросом: «А вы написали хоть на кого-нибудь заявление?» В результате этой провокации в Киеве были поданы политически компрометирующие заявления почти на половину членов городской парторганизации, причем большинство заявлений оказались явно неправильными и даже провокационными.

Поэтому еще при Сталине негодяи, совершившие произвол, понесли заслуженное наказание. Исторический, политический и даже нравственный абсурд в том, что именно этих партократов-карьеристов, виновных в арестах невиновных членов партии, спустя почти 20 лет хитроумный Никита реабилитировал. А вину за творимый ими произвол реабилитаторы переложили на Сталина.

В числе таких фигур, причисленных ревизионистами к «жертвам», был первый секретарь Куйбышевского обкома Постышев, женатый на активной оппозиционерке. Впрочем, в неоправданном радикализме Постышев уличался уже не в первый раз. Еще в марте 1937 года, после жалоб рядовой коммунистки Николаенко, его сместили с должности секретаря Киевского обкома. Однако тогда арест за этим не последовал. И нагревший руки на репрессиях множества людей карьерист продолжил работу в Куйбышеве. По воспоминаниям Хрущева, Постышев «был добрым человеком, хотя иной раз допускал повышение тона, недопустимую грубость».

Доброта Постышева была жестокой. Прибыв в Куйбышев, уже с лета 1937 года он снова «организовал беспрецедентную кампанию арестов». Репрессии в области приняли небывалый размах. За время его «наместничества» были арестованы все секретари обкома, «взяты 110 секретарей райкомов». Аресту подверглись тысячи рядовых граждан. Судьба ретивого карьериста завершилась закономерной цепью событий.

Уже 14 января 1938 года на пленуме Постышева вывели из состава Политбюро. В феврале его исключили из партии и 21-го числа арестовали. Спустя год с небольшим, 26 февраля 1939 года, он выслушал смертный приговор. Он был обвинен «в организации массовых необоснованных репрессий»! Ирония истории в том, что Хрущев реабилитировал «доброго» Павла Петровича уже в 1956 году. «Дети оттепели» не посчитали карьериста-партократа, выносившего смертные приговоры тысячам людей, врагом народа. Ему отпустили грехи!

В числе лиц, причисленных ревизионистами к «жертвам сталинизма», значится и бывший первый секретарь ЦК КП(б) Украины Косиор, брат которого был активным троцкистом. Типичный карьерист, туповатый и ленивый, он рассматривал свое положение в партийной иерархии как источник личного материального благополучия и амбициозного самоутверждения. Еще в 1918 году он примыкал к «левым» и Троцкому в вопросе о Брестском мире. Затем, на волне «головокружения от успехов», стал одним из основных виновников перегибов коллективизации. Выдвигаясь на ажиотаже «борьбы с врагами», он был активным организатором и руководителем всех чисток. Входя в состав пресловутой тройки, он осудил тысячи невиновных людей.

Сразу после январского пленума 1938 года Косиора убрали с Украины. В мае его арестовали, а в феврале 1939 года приговорили к смертной казни как врага народа. Знаменательно, что в числе других подобных ему фигур Косиор, репрессировавший на Украине только в 37-м году свыше 15 тысяч человек, был Хрущевым реабилитирован даже раньше Постышева. Его объявили жертвой необоснованных репрессий уже в 1955 году.

Конечно, Сталина не могло не насторожить и встревожить обилие выявленных врагов народа. Просматривая сводки, присылаемые НКВД и парторганизациями, он убедился, что процесс приобрел негативный характер, превратившись в провокационный беспредел региональных руководителей на местах. Он решительно повернул руль. И тогда прокатившаяся после январского пленума в обратном направлении вторая волна репрессий «смыла» ретивых зачинщиков произвола.

Организаторы вакханалии и беззакония сами попали под сокрушающую мощь обратно откатившегося вала. Кроме улизнувшего от ответственности Хрущева, все они в 1938 году были арестованы, а позже расстреляны. Командные позиции в обществе стали занимать общественные силы, склонные к спокойствию в решении спорных проблем политической борьбы.

Общая ошибка, а скорее умышленная пропагандистская ложь в оценке этого периода, проистекает из того, что когда говорят о массовости и «необоснованности» репрессий, то имеют в виду масштабы и «жертвы» первой волны, задевшей «маленьких людей».

Трагикомедия истории в том, что, лишь упоминая о них, Хрущев оправдал именно организаторов репрессий, допустивших и инициировавших беззаконие. Он «реабилитировал» преступников гласно и поименно, а их жертвы символически – скопом, унавозив почву для цветов на могилах организаторов беззакония. И это не было заблуждением неосведомленного человека. В действиях главного «реабилитатора» был осмысленный расчет прожженного негодяя. Карьерист и преступник, один из самых рьяных и злостных организаторов репрессий – Хрущев предстал в глазах современников правдоборцем.

Но был ли он таковым на самом деле? «Меньшевик в 1917-м, троцкист в 1923-1924-х годах, участник троцкистской оппозиции, вовремя «раскаявшийся» выдвиженец Кагановича», – Хрущев являлся самым рьяным организатором террора. Еще занимая пост первого секретаря Московского комитета партии, он «без устали звонил в Московское управление НКВД, требуя ужесточения и ускорения репрессий».

Именно Хрущев подал в июне 1937 года заявку на репрессирование 41 305 человек, что составило почти пятую часть запрошенных «лимитов» по стране. Это количество превышало даже заявки секретарей крупнейших национальных республик. Переведенный из Москвы на Украину, Хрущев продолжил массовые репрессии. Одновременно с ним наркомом внутренних дел в республику был направлен Александр Успенский, которого Хрущев «хорошо знал по работе в Москве». Эта «сладкая парочка» круто взялась за разоблачение врагов.

Достаточно известна записка Хрущева, направленная из Киева, относящаяся к периоду его работы 1-м секретарем ЦК КП(б)У: «Дорогой Иосиф Виссарионович! Украина ежемесячно присылает 17-18 тысяч репрессированных, а Москва утверждает не более 2-3 тысяч. Прошу Вас принять срочные меры. Любящий Вас Н. Хрущев». Письмо символично даже не угодническим подобострастием двоедушного человека, а преступным рвением карьериста, стремящегося отличиться на репрессиях.

Но и до сих пор мало кто понимает, что, оправдав уличенных в преступлениях людей, этот политический авантюрист «реабилитировал» в первую очередь – именно самого себя! Замутив зеркало истины и совершив политический подлог, он отмыл руки от крови и скрыл от общественности собственную роль в репрессиях. Тем самым он избежал не только суда истории, но и реальной скамьи подсудимых, на которую по справедливости должен был сесть.

Говорят, что без мотивов не убивают. И уже в период борьбы с так называемым культом личности Хрущев все же проговорился о своем мотиве, когда объяснил причины случившегося тем, что «провокаторы, пробравшиеся в органы государственной безопасности, а также бессовестные карьеристы (курсив мой. – К. Р.) стали прикрывать именем партии массовый террор против кадров партии и Советского государства, против рядовых граждан».

То есть неистовый Никита не был просто политическим недоумком. Он прекрасно понимал, что двигало им и подобными ему людьми. Особая категория руководителей, сложившаяся после Гражданской войны, еще не остывшая от пыла борьбы в период коллективизации, имевшая собственные карьеристские цели, не могла существовать в иной атмосфере, кроме обстановки воинствующего и агрессивного противоборства. Обилие выявленных врагов было необходимым условием для их существования.

Эти «герои» коллективизации, функционеры, не устававшие на насилии делать карьеру, стали социально опасны для народа. Сталин решил подвести черту под их преступной деятельностью. И начало этому второму этапу очищения дал январский пленум ЦК 1938 года.

В постановлении пленума отмечалось: «Многие наши парторганизации и их руководители до сих пор не сумели разглядеть и разоблачить искусно замаскировавшегося врага, старающегося криками о бдительности замаскировать свою враждебность и сохраниться в рядах партии – это, во-первых, и, во-вторых, стремящиеся путем проведения мер репрессий перебить наши большевистские кадры, посеять неуверенность и излишнюю подозрительность в наших рядах».

Да, формально использовались те же слова о замаскировавшихся врагах. Но они означали нечто большее, чем обеспечение политической устойчивости общества. И современники поняли цели Сталина. Анализируя «внутреннее положение СССР» того периода, вернувшийся из Москвы капитан пехоты Коотани говорил в докладе японской дипломатической ассоциации:

«Чистка началась еще с позапрошлого года. В ее основе лежит желание Сталина, в связи с растущей напряженностью международного положения, достигнуть политического укрепления внутри страны и обеспечить себе свободу действий для проведения в жизнь своих планов».

Рассуждая об аресте участников военного заговора, японский специалист пояснял: «Но если на основании одного этого инцидента (курсив мой. – К. Р.) делают вывод, что государственная мощь СССР сильно снизилась или что боеспособность Красной Армии в большой степени упала, то я хочу внести корректив в этот взгляд, тем более что современный СССР, проводя сталинскую чистку внутри страны, стремится именно к повышению своей обороноспособности».

Впрочем, своевременность и необходимость чистки армии и верхнего слоя правящего аппарата засвидетельствовало увеличительное стекло войны. Но главным результатам этой исторически объективной предвоенной чистки стало то, что на смену полуграмотным «ветеранам» периода Гражданской войны и коллективизации устремились новые силы.

Вождь делал ставку на молодых. К управлению пришл.о поколение, выросшее в годы Советской власти, более грамотное, более энергичное, чье самосознание питали не только интересы личной карьеры, а политические и нравственные убеждения. В первую очередь это касалось оборонной промышленности, армии и флота. В высокие руководящие кабинеты, на ответственные посты в народном хозяйстве, промышленности и армии приходили новые люди. Именно они вместе с вождем приняли на свои плечи тяжелый груз Великой войны.

37-летний начальник отдела штаба Балтийского флота Владимир Трибуц оказался в Кремле в январе 1938 года. Позже адмирал флота Трибуц вспоминал, что, расхаживая по кабинету, Сталин «задавал вопросы, касающиеся обстановки на Балтике и в Финском заливе, интересовался состоянием нашего флота и флотов сопредельных государств, просил сделать оценку некоторым классам кораблей, их боевым возможностям. Я обратил внимание на знание Сталиным многих деталей военно-морского дела, особенно хорошо он был знаком с тактико-техническими данными наших кораблей». Уже вскоре после этого своеобразного экзамена молодому командиру сообщили об утверждении в должности начальника штаба флота.

Еще один значимый эпизод произошел в парижской больнице. Там 14 февраля при неопределенных обстоятельствах умер сын и пособник Троцкого Л. Седов. И не важно, умер ли он сам, или ему «помогли», но Троцкий в одночасье лишился значимой козырной карты в своей колоде. Сталин не мог допустить, чтобы в надвигавшейся войне за его спиной находились враги из «пятой колонны», затаившие ножи и способные нанести удар в спину.

Финальным аккордом, завершившим провокационную политическую деятельность оппозиции, руководимой и вдохновляемой ненавистью Троцкого, стал процесс по делу об «антисоветском право-троцкистском центре». Он прошел 12-13 марта 1938 года. Этот процесс оказался последним крупным публичным судом над политическими врагами Советской власти.

Профессиональный состав подсудимых был пестрым. Обвинение было предъявлено на суде 21 человеку, среди которых были бывшие члены Политбюро Бухарин, Рыков, Крестинский, Радек; бывшие наркомы Ягода, Розенгольц, Гринько, Чернов; партийные функционеры Раковский, Икрамов.

Конечно, в событиях, развивавшихся в тени надвигавшейся войны, важную роль играла сама атмосфера, в которой пребывала страна; и в том обостренном гражданском максимализме, который царил в психологии общественного сознания, отразились главные общественные потребности. Ими стали требования порядка, твердой власти и стабильности.

Итак, проведя государственный корабль через штормы коллективизации, между острыми скрытыми рифами обломков оппозиции, обойдя круто закрученные вихри заговоров, Сталин вывел его в чистые воды. Но утверждение, будто бы в это время страна пребывала в состоянии животного страха, трясясь на кухнях и прислушиваясь к гудению машин, въезжавших во двор по ночам, – лишь затасканный литературный штамп.

В действительности все было иначе. Жизнь шла в ином, оптимистическом ключе. Весело просыпаясь под бодрящие сознание песни и мелодии, раздававшиеся из «тарелок» громкоговорителей, люди с вдохновением отправлялись на работу. Они читали газеты с сообщениями о трудовых достижениях и отчетами о судебных процессах над врагами. Герои труда ставили рекорды. Физкультурники устраивали парады на Красной площади. По вечерам жители и гости столицы ходили смотреть, как на кремлевских башнях зажигались рубиновые звезды. Люди проводили свободное время в парках культуры и выезжали в отпуск к Черному морю, в санатории и дома отдыха, а у горы Аюдаг в пионерском лагере «Артек» звонко трубили горны.

В Москву, на съезды, приезжали стахановцы и колхозники, писатели, рационализаторы и участники художественной самодеятельности. Миллионы посетителей прибывали на Сельскохозяйственную выставку, где среди дворцов-павильонов, ухоженных аллей и струящихся фонтанов руки скульптурных колхозницы и рабочего гордо вздымали в голубое небо серп и молот.

В начале весны улицы столицы снова были усыпаны цветами и листовками. 17 марта Москва встречала участников высокоширотной арктической экспедиции. На пути до Красной площади героев ледового дрейфа ликующе приветствовали взволнованные и радостные люди. Медленно раскрылись двери Георгиевского зала, ослепительно сверкающего, с длинными рядами торжественно убранных столов. Папанин, державший в руках древко знамени, побывавшего на Северном полюсе, вступил в зал первым; за ним шли Ширшов, Кренкель и Федоров.

Аплодисменты вспыхнули с новой силой, когда в зале появились члены Политбюро и правительства. И.Д. Папанин вспоминал: «В этот вечер Сталин произнес речь о смелости советских людей, об истоках их героизма, о том, что в нашей стране человек ценится, прежде всего, по его делам на благо общества. Затем Сталин поднял бокал за здоровье всех героев – старых и молодых, за тех, кто не устает идти вперед, за молодость, потому что в молодых сила».

В эти годы на стапелях судоверфей велось строительство сразу четырех крупных ледоколов. Первый готовился к сдаче в 1938 году, и не терпящим отлагательства делом стало сооружение судоремонтного завода в Мурманске. Вопрос о ходе его строительства рассматривался в Кремле, а на следующий день Папанина, ставшего первым заместителем Главсевморпути, вызвали к Сталину. В кабинете находились Молотов, Микоян, Ворошилов и секретарь ЦК ВЛКСМ Косарев. Лицо Сталина выражало недовольство.

– Строительство Мурманского завода идет из рук вон плохо, – сказал он. – Так дальше нельзя. Где мы будем ремонтировать ледоколы и корабли, работающие в Заполярье? ЦК и Совнарком не могут мириться с создавшимся положением...

Вождь предложил герою-полярнику выступить в печати с обращением к молодежи; призвать юношей и девушек поехать для строительства завода на Север. Обращение появилось на первой полосе «Комсомольской правды» уже на следующий день, и десятки тысяч писем с просьбами направить на стройку посыпались в Главсевморпуть и ЦК ВЛКСМ. В Мурманск пошли эшелоны – 20 тысяч молодых энтузиастов ехали строить завод. Энтузиазм и вдохновение стали визитной карточкой того времени.

Может показаться парадоксальным, но репрессии того периода тоже стали своеобразным проявлением массового энтузиазма. Конечно, начиная устранение наиболее злостной и опасной для страны категории людей – участников заговорщицких центров и блоков и даже дав санкции на аресты социально опасных люмпенизированных элементов, бежавших из мест высылок кулаков и уголовников, Сталин не мог предполагать, что этот процесс выйдет за грань здравого смысла.

Более того, до определенного периода он был не в силах изменить и леваческие настроения правящего слоя партии. Репрессии 37-го осуществлялись теми же руководителями, которые с «головокружением» проводили коллективизацию и чистки с начала 30-х годов. Именно этими людьми в 1933 году из 3,5 миллиона членов партии было исключено 800 тысяч. В 1934 году – еще 340 тысяч (суммарно – 1 млн. 140 тыс. чел).

И хотя в начале 1937 года практика организованных чисток была отменена, массовые исключения членов партии не прекратились. Январский пленум 1938 года осудил такие действия как стремление «коммунистов-карьеристов... отличиться и на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии». В результате из 216 тысяч человек, исключенных в 1937-1938 годах, с 1938 по 1940 год в рядах партии было восстановлено 164,8 тысячи человек. Реабилитация коснулась не только коммунистов. В 1938 году 327 000 человек было освобождено из мест заключения.

Однако, остановив произвол карьеристов, Сталин и его окружение должны были обратить внимание на тех, кто умышленно проводил экстремистскую линию, преступив нормы социалистической законности. И то, что в 1939-1940 годах было исключено из партии около 55 тысяч человек, стало логическим актом возмездия по отношению к людям, совершавшим беззаконие. Волна репрессий отхлынула в другую сторону. Да, возмездие осуществлялось под тем же лозунгом: разоблачение врагов, но теперь оно носило другой характер. Оно настигло агрессивную партийную верхушку. С февраля 1938 года началось ниспровержение инициаторов произвола.

Этот процесс неизбежно должен был задеть и государственные структуры, непосредственно осуществлявшие карательные мероприятия. Конечно, ретивые партократы не могли провести репрессивные акции без непосредственного участия сотрудников НКВД, судебных органов и прокуратуры. Они играли особую роль, выходившую за рамки идеологической и даже ведомственной режиссуры.

Газеты еще славили главу НКВД, но именно январский пленум и стал началом конца ежовщины. И все-таки назначение Ежова 9 апреля наркомом водного транспорта, по совместительству, еще не свидетельствовало о конце его карьеры. Чекисты продолжали свою невидимую для большинства населения страны работу. Но, по-видимому, у Сталина уже возникли серьезные сомнения в отношении непогрешимости карающего наркомата. В его замыслы не входило намерение придавать процессу безусловно необходимой стране чистки массовый характер. И когда это случилось, он сделал определенные выводы. Все непосредственно причастные к злоупотреблениям понесли суровое наказание.

Однако, заламывая руки над жертвами репрессий и выдавливая крокодиловы слезы, на протяжении десятилетий антисталинисты упорно не называли фамилий тех, кто организовывал и осуществлял карательные акции. Поэтому посмотрим еще раз на фигуры тех, кто практически осуществлял аресты, вел допросы и вершил суды. То были уже упоминаемые раньше профессионалы нерусского происхождения; поднаторевшие на разоблачениях врагов народа, они вошли во вкус и уже не удовлетворялись полумерами.

Среди «генералов», непосредственно руководивших репрессиями, начальники управления НКВД по Ленинградской области латыш Леонид Заковский (Генрих Штубис) и по Московской области – поляк Станислав Реденс. В Дальневосточном крае аресты проводил Генрих Люшков, а в Белоруссии – нарком внутренних дел республики и начальник Особого отдела Белорусского военного округа Борис Берман. На Украине отличился Израиль Леплевский. Эти комиссары госбезопасности не относились к людям, безропотно исполнявшим чужие поручения. За их плечами стояли школа, опыт и многолетняя карьера работы в карательных органах.

Судьба сына табачника из Брест-Литовска Израиля Леплевского отличалась от биографий его коллег, пожалуй, лишь тем, что он не сразу стал членом РСДРП. В 1910 году он сначала вступил в «Бунд» – еврейскую социалистическую партию. В Саратовскую ЧК он попал в феврале 1918 года, в 1929 году руководил арестами украинских националистов, с 1934 года был наркомом внутренних дел Белоруссии. С приходом Ежова в ноябре 1936 года он возглавил Особый отдел НКВД СССР.

Именно Израиль Моисеевич руководил арестами в РККА на первом этапе «большой чистки » и возглавлял следствие по делу группы Тухачевского. Признанием его заслуг стало то, что через два дня после расстрела участников военного заговора, 14 июня 1937-го Леплевского назначили наркомом внутренних дел Украины. Заняв высокий пост наркома, вместе с генеральным секретарем ЦК КП(б) поляком Станиславом Косиором он организовал репрессии более 15 тысяч человек. В процессе особых мероприятий против националистов и уголовников были полностью разгромлены Киевский обком и горком партии.

Станислава Косиора убрали с Украины 19 января, после январского (1938 года) пленума ЦК ВКП(б), осудившего практику репрессий коммунистов. Однако он не утратил респектабельного положения. Его назначили заместителем председателя СНК СССР. Одновременно с Косиором с Украины удалили и Леплевского. Он вернулся в Москву, где 25 января занял пост начальника 6-го транспортного отдела НКВД, а в конце марта – начальника транспортного управления (борьба с диверсиями и контрреволюционной деятельностью на транспорте). Казалось, что кадровый чекист имел все шансы продолжить карьеру, но если Израиль Моисеевич и питал такие надежды, то им не суждено было сбыться.

Комиссара госбезопасности 2-го ранга (генерал-полковника) Леплевского арестовали 26 апреля. Через три месяца вместе с группой военных высокого ранга он окажется на скамье подсудимых и будет проговорен к смертной казни. Станислава Косиора арестовали 3 мая, но свой смертный приговор он выслушает лишь в конце февраля следующего года.

Одним из активных организаторов и руководителей репрессий долгие годы являлся комиссар госбезопасности 1-го ранга (генерал армии) латыш Л.М. Заковский (Генрих Эрнстович Штубис). Кадровый чекист, еще в 1934 году он стал начальником управления НКВД по Ленинградской области, но после январского пленума 1938 года он получил новое назначение. 19 января он стал заместителем наркома внутренних дел и занял пост начальника управления НКВД по Московской области, сменив поляка Станислава Реденса. Как оказалось, ненадолго. Комиссара Заковского сняли с должности 28 марта, а 30 апреля арестовали; на следствии он признался, что «являлся агентом германской и польской разведок, а также входил в правотроцкистскую организацию». К смертной казни он был приговорен в конце августа.

Конечно, стремившиеся отличиться на репрессиях «маленьких людей» партократы не могли осуществить беззаконные действия без комиссаров НКВД, работников судов и прокуратуры. Обнаружив, что борьба в обществе перешла за грань здравого смысла, и остановив начавшийся беспредел, Сталин должен был расставить все точки над «i». Начало очередной чистки кадров высшего звена НКВД первыми осознали сами «специалисты».

На этот раз ягодинско-ежовские чекисты отреагировали на приближение роковой угрозы почти мгновенно, но не поспешными самоубийствами, а побегами. 13 июня 1938 года перешел границу начальник (с 31 июля 1937 года) управления НКВД Дальневосточного края любимец Ежова (!) Генрих Самойлович Люшков. Комиссар госбезопасности 3-го ранга (генерал-лейтенант!), работавший в органах ВЧК еще с 1919 года, бежал в Маньчжурию и сдался японцам. «Большую значимость, – вспоминал сотрудник японского генштаба Масаюки Сагуэси, – для разведки представляла информация Люшкова (...), что было поистине бесценным, о советской шпионской сети в Маньчжурии».

Но Генрих Люшков стремился нагадить побольше. Он предложил новым хозяевам проект ни больше ни меньше как физической ликвидации Сталина. Вскоре начальником Генштаба Страны восходящего солнца была утверждена операция «Медведь ». В ее основе лежал довольно простой и дерзкий замысел. Члены группы эмигрантского «Союза русских патриотов» в составе шести человек должны были проникнуть в СССР и, пробравшись в Сочи, совершить там покушение на Сталина.

Возвращение группы не предусматривалось – все террористы были смертниками. Она отплыла в Неаполь в начале января 1939 года на пароходе «Азия-мару»; боевики прибыли в Стамбул 19-го числа, а 25-го подошли к границе у селения Брочака. Однако когда в темноте непроглядной южной ночи террористы вошли в расселину, ведущую в глубь территории СССР, неожиданно ударил пулемет. Трое были убиты, остальные «японо-русские патриоты» бежали.

Люшков сотрудничал с разведкой Квантунской армии до конца войны, и японцы своеобразно отблагодарили бывшего генерала. В последние дни мировой бойни под фамилией Ямогучи он обитал в Дайрене, в местной гостинице, выпрашивая у своих покровителей возможность бежать, но теперь предатель был уже не нужен и японцам.

Начальник Дайренской военной миссии Такеока Ютака вспоминал: «Сделав вид, что я не возражаю, я предложил пойти в порт... На ступеньках к выходу во двор я быстро зашел вперед и внезапно из браунинга выстрелил в левую сторону груди. Он упал». Дострелил сына торговца из Одессы Генриха Самойловича Люшкова начальник разведотдела миссии Аримица Кадзуо.

Упомянутый выше руководитель советской агентурной сети в Европе, бывший резидент разведки на фронтах республиканской Испании А. Орлов – Лейба Фельдбин-Никольский скрылся 10 июля 1938 года. Оказавшись в США, прежде чем начать писать свои воспоминания, он посетил местную синагогу, воздав благодарность своему Богу за свое благополучное спасение от гнева «тирана» Сталина.

Именно в тот день, когда Лейба Фельдбин ударился в бега, открылся судебный процессе по делу участников военного заговора, расследование которого началось еще в 1937 году. И его побег определился почти классической логикой: крысы покидают корабль, обнаружив в темном трюме подъем холодной воды.

На открывшемся судебном процессе предстали: бывший командующий флотом, начальник морских сил РККА В.М. Окунев; бывшие командармы 2-го ранга – начальник ВВС РККА латыш Я.И. Алкснис и командующий войсками Харьковского военного округа украинец И.Н. Дубовой; заместитель начальника Политуправления РККА А.С. Булин, член военного совета Тихоокеанского флота Г.С. Окунев. На скамье подсудимых оказались и бывшие комкоры: начальник ВВС Особой Дальневосточной армии латыш Ф.А. Ингаунис, заместитель командующего войсками Приволжского военного округа И.С. Кутяков, заместитель командующего ОКДВА поляк М.В. Сангурский.

Приятель Якира, бывший командующий Харьковским военным округом Дубовой, бросающийся в глаза большой рыжей бородой, на процессе показал, что он был не только участником антисоветского военно-троцкистского заговора. Он признался, что, являясь во время Гражданской войны заместителем командира 1-й Украинской советской армии, стал организатором убийства легендарного командарма Николая Щорса.

Латыш Яков Алкснис Гражданскую войну провел на комиссарских постах. Так, в 1919 году он был комиссаром полностью разгромленной под Орлом 55-й дивизии. После войны он занимал пост начальника и комиссара Управления устройства и службы войск. Правда, с 1931 года он начальник ВВС РККА. Основанием для его ареста стали показания на следствии комкора Феликса Ингуаниса; кстати, тоже латыша. Напомним, что Алкснис входил в состав судебного присутствия, приговорившего к расстрелу Тухачевского и его подельников.

Все участники процесса признали себя виновными и 28 июля были приговорены к смертной казни. Среди приговоренных находился комиссар госбезопасности 2-го ранга Израиль Леплевский.

На следующий день свои приговоры выслушала другая группа высоких военачальников, тоже арестованных большей частью еще в 1937 году. Ее составляли бывшие командующие округами: Белорусским – Белов, Забайкальским – Великанов, Ленинградским – Дыбенко, Северокавказским – Грибов, Среднеазиатским – Грязнов; Приморской группой войск ОКДВА – Левандовский.

Это и есть те «гениальные полководцы», без которых, как уверяли советские историки, начало Великой Отечественной войны оказалось трагическим. Но были ли подсудимые «полководцами»? Командарм 1-го ранга Иван Белов встретил революцию, пребывая в партии эсеров как секретарь солдатского комитета запасного Сибирского полка в Ташкенте. Позже он отличился лишь на подавлении восстаний – Ташкентского, восстания в Верном, Кронштадтского; участвовал в разгроме басмачей и зачистке казаков на Кубани.

Балтийский матрос Павел Дыбенко – личность более знаменитая. Это он в Гатчине арестовывал генерала Краснова. Командуя отрядом под Нарвой, он был разбит и сдал город, за что в мае 1918 года его отдали под суд. Однако его оправдали, и с весны 1919 года он командовал Крымской армией и был наркомом по военным и морским делам Крымской республики. Но в партии его восстановили только в 1922 году. Дыбенко тоже входил в состав судебного присутствия, вынесшего приговор по делу группы Тухачевского. В начале 1938 года «за постоянное использование служебного положения и казенных средств для встреч с женщинами» командарм был снят с поста командующего Ленинградским военным округом и назначен управляющим трестом «Камлесосплав». На этом посту его и арестовали.

Сын унтер-офицера, штабс-капитан царской армии Левандовский почти всю Гражданскую войну провел на Кавказе; брал Баку, воевал на Тереке и в Дагестане. Позже руководил разгромом басмачества. С конца 1929 года был командующим Сибирским и Закавказским округами.

Очевидно, что никто из перечисленных военных не блеснул в реальной войне полководческими способностями. Столь же скромны были заслуги и других командармов, оказавшихся на скамье подсудимых. И как ни крути, но эти участники партизанских баталий на титул талантливых военачальников не тянут даже при наличии обостренного воображения.

Вторую группу осуждённых на этом процессе составили военные менее «полководческих» специальностей. В их числе: начальник академии Генштаба Кучинский, начальник разведуправления РККА Берзин, нарком связи Халепский, начальник главка наркомата оборонной промышленности Синявский, начальник управления ГВФ Ткачев, начальник управления ПВО Седякин, командующий авиационной армией особого назначения Хрипин.

Представший на суде бывший армейский комиссар 2-го ранга РККА латыш Ян Берзин (Петерис Янович Кюзис) известен как начальник военного разведуправления. Однако он причастен и к иной тайной деятельности. Еще в 1932 году он стал первым начальником лагерей на Дальнем Востоке – Дальстрое ГУЛАГа, которым руководил по апрель 1935 года. Правда, на следующий год в качестве военного советника республиканской армии он попал в Испанию.

На допросе 4 марта 1938 года в числе участников военного заговора он назвал военного советника при правительстве в Испании Штерна. Берзин показал: «При отъезде в Испанию ни Фельдман, ни Урицкий мне о нем, Штерне, как о заговорщике не говорили. В Испанию он прибыл без явки от Урицкого и в контрреволюционную связь со мной не вступал. Однако Урицкий мне отдельной запиской сообщил, что Штерн им выдвинут и является его человеком...»

Речь шла об одессите Семене Урицком, возглавлявшем 4-е разведывательное управление Генштаба РККД, племяннике председателя Петроградской ЧК М.С. Урицкого, убитого в 1918 году. Примечательно, что для еврея Штерна эти показания Берзина не имели последствий. Более того, во время советско-финляндской войны генерал-лейтенант Г.М. Штерн командовал 8-й армией. Итогом этого командования стало то, что его войска попали в окружение, 18-я стрелковая дивизия и 34-я танковая бригада были уничтожены. Армия Штерна потерпела поражение...

Таковы некоторые факты из биографий «жертв» «большой чистки». Все подсудимые признали себя причастными к военному заговору. К моменту ареста они занимали высокие посты, но представлять дело так, будто бы перед войной Сталин уничтожил «гениев» военного дела, значило бы впасть в ошибку. Никто из оказавшихся на скамье подсудимых в реальной войне не блеснул полководческими талантами. То были генералы мирного времени; правда, обладавшие достаточной энергией, чтобы, растолкав локтями конкурентов, занять высокие начальственные кабинеты.

Несмотря на аресты чекистов «привилегированной» национальности, Генеральный комиссар государственной безопасности Ежов не утратил своего авторитета в еврейской среде. Известный столичный журналист Михаил Кольцов (Фридлянд) 8 марта 1938 года опубликовал о нем в «Правде» апологетическую статью. В ней автор характеризовал Ежова как «чудесного несгибаемого большевика», который, дни и ночи не вставая из-за стола, стремительно распутывает и режет нити фашистского заговора».

Чекисты стали героями своего времени. Доклад на собрании в Большом театре, посвященный празднованию 20-летия органов безопасности, Анастас Иванович Микоян начал словами: «Каждый гражданин СССР – сотрудник НКВД». Однако в окружении Сталина уже появилось скептическое мнение о достоинствах «маленького наркома».

4 августа 1938 года нарком обороны К.Е. Ворошилов направил Сталину очередную статью Кольцова о Ежове с запиской: «Прошу посмотреть и сказать, можно ли и нужно ли печатать. Мне статья не нравится». Но, конечно, не из-за этих статей Кольцова отзовут из Испании, а 14 декабря арестуют. Его фамилия уже прозвучала в следственных кабинетах.

И все-таки записка Ворошилова свидетельствует, что Сталин уже испытывал недовольство деятельностью Ежова. И 22 августа у наркома НКВД появился еще один 1-й заместитель. Им стал первый секретарь Закавказского крайкома ВКП(б) Л.П. Берия. Спустя семнадцать дней, «любимец Ягоды» и правая рука Ежова, командарм 1-го ранга (генерал армии) Фриновский был назначен наркомом Военно-морского флота СССР. С его уходом Берия возглавил также и Главное управление государственной безопасности (ГУГБ). Правда, лишь до середины декабря.

Появление в НКВД Берия еще не означало утрату власти Ежовым. К тому же в это время Сталина занимали не проблемы карающего ведомства. Летом 1938 года начались провокации на дальневосточной границе. 29 июля в районе озера Хасан части Красной Армии разгромили японские войска, вторгшиеся на советскую территорию.

Газеты восторженно славили командиров и бойцов, стоявших на границе, где «тучи ходят хмуро». Но иной тон носил секретный приказ, подписанный 4 сентября К.Е. Ворошиловым. Анализ ситуации в частях, сосредоточенных на Дальнем Востоке, свидетельствовал о развале этой группы войск. Ответственность за это лежала на маршале Блюхере.

Командующим отдельной Дальневосточной армией Блюхер стал еще в 1929 году. В числе пяти командиров высокого ранга он получил звание маршала; и советские историки «примкнули» Блюхера в качестве «жертвы» к общей шеренге «гениальных полководцев». При этом не упоминалось, что именно Василий Константинович был председателем военного трибунала, присудившего к смертной казни Тухачевского и его подельников.

Но был ли Блюхер «гениальным»? Действительные события этого не подтверждают. Когда в июле маршал возглавил руководство военными действиями против японской армии в районе озера Хасан, в целом операция прошла неудачно. Хотя советские войска и разгромили самураев, вытеснив их с сопок фронтальным наступлением, но части Блюхера потеряли 2,5 тысячи человек против менее 1,5 тысячи японцев.

К большой войне Дальневосточная армия вообще не была готова. В августе, после рассмотрения итогов боевых действий, Сталин отстранил Блюхера от командования Особой Дальневосточной армией. Пост командующего занял еврей Штерн, без особого успеха командовавший во время Хасанской операции 39-м стрелковым корпусом. Блюхера арестовали 22 октября, а 9 ноября он умер в тюрьме. Столь быстрая смерть объяснялась не насилием чекистов. «Полководец» подорвал свое здоровье еще до ареста. Но не усердным служением «богу войны», а чрезмерным увлечением дарами Бахуса.

Однако явственно вина Блюхера, а затем и Штерна обозначилась позже. Заступивший в начале 1941 года на пост командующего Дальневосточным фронтом генерал армии И.Р. Апанасенко с возмущением обнаружил, что вдоль железнодоржной магистрали, ведущей от Хабаровска в глубь страны – с 52 туннелями и большими мостами – нет ни одной шоссейной дороги.

Стоило японцам взорвать хоть один объект, как фронт оказывался изолированным среди просторов Уссурийской тайги. Бежавший за границу П. Григоренко так описывает реакцию нового командующего на это «открытие »: «У Апанасенко над воротником появилась красная полоска, которая быстро поползла наверх. С красным лицом, с налитыми кровью глазами он рявкнул: «Как же так! Кричали: Дальний Восток – на замке! А оказывается, здесь сидим, как в мышеловке! – Он подбежал к телефону...»

Дорогу протяженностью в 946 километров при участии воинских частей и населения построили в рекордные сроки. За время стройки двух секретарей райкомов Апанасенко сдал в солдаты. В книге «Очищение» В. Суворов задает риторический вопрос: «Чем занимался 17 лет на Дальнем Востоке «сильный военачальник», «обладавший аналитическим умом» Маршал Советского Союза товарищ Блюхер?.. Блюхер попивал...»

И все-таки являлось ли такое положение только результатом пьянства «гениального полководца »? В подтверждение оправданности такого вопроса нельзя не привести еще один фрагмент из собственноручно написанных показаний Тухачевского.

В разделе, касавшемся «плана поражения», он отмечал: «Дальневосточный театр войны крайне слабо обеспечен от воздействий японцев через МНР в направлении Читы и кругобайкальской военной дороги. В этом отношении ни ОКАВО, ни Гамарник не ставили вопросов о необходимости прокладки ж.-д. пути от Байкала хотя бы до Улан-Батора. В случае нападения на нас японцев наше положение в направлении МНР будет чрезвычайно тяжелым».

То есть пораженческо-вредительская ситуация и при Блюхере, и при Штерне существовала на Дальнем Востоке не только на участке от Хабаровска, но и в направлении МНР. И как бы ее ни оценивать – в качестве только просчетов или вредительства, но в случае начала войны она ставила страну на грань поражения.

А война уже дышала стране в лицо. Еще в марте 1938 года Германия провозгласила аншлюс Австрии. В мае на стол Сталина легло добытое разведкой секретное донесение посла Германии в Москве. В нем граф фон Шуленбург писал Гитлеру: «Война не может быть локализирована. Прямо или косвенно все европейские и не европейские силы, а также Скандинавские государства примут в ней участие. Участие Европейской России в этой войне будет самым большим и самым решающим событием».

Сталин пристально вглядывался в обстановку. Угроза войны на Западе стала еще более ощутимой в сентябре 1938 года, когда состоялось Мюнхенское соглашение между Великобританией, Францией, Германией и Италией. Подписавшие его Чемберлен, Даладье, Гитлер и Муссолини согласились на передачу Германии Судетской области и удовлетворили территориальные притязания к Чехословакии венгров и поляков.

Это была не просто грязная сделка с Гитлером, а откровенный призыв к агрессии. Покидая 30 сентября Мюнхен, премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен уже у трапа самолета сказал Гитлеру: «Для нападения на СССР у вас достаточно самолетов, тем более что уже нет опасности базирования советских самолетов на чешских аэродромах».

Так разжигался пожар будущей войны. В октябре Германия займет Судеты, Польша оккупирует Тешинскую область Чехословакии, Венгрия присвоит южные районы Словакии и Закарпатской Украины, а японцы захватят Ганчжоу. Все вместе взятое станет прологом к мировой войне. Впрочем, практически Вторая мировая война уже шла, и Сталин как никто другой из современных ему политиков ясно понимал это.

Между тем советская страна жила надеждами. Развернутая волей Сталина промышленность быстро шла в гору. Ее достижения были очевидны, особенно в области самолетостроения. В октябре, после перелета по маршруту Москва – Дальний Восток, в столицу вернулся экипаж самолета «Родина». Работники авиационной промышленности встретили летчиц Гризодубову, Раскову и Осипенко на Ходынском поле, где находился центральный аэропорт. Отсюда все направились в Кремль. Торжественные чествования героев становились традицией. Одна за другой в Грановитой палате появлялись героини. Все встали.

Аплодисменты не прекращались и тогда, когда взволнованные летчицы подошли к Сталину. От наплыва переполнявших ее чувств Марина Раскова заплакала. Слезы ручьями текли по ее щекам. Успокаивая ее, Сталин стал ласково поглаживать молодую летчицу по голове, а затем, обращаясь к Чкалову, смеясь и слегка подтрунивая, спросил:

– Чкалов, что ты теперь делать будешь, смотри, куда женщины слетали?

– В ответ знаменитый летчик воскликнул с места: «Есть еще много белых пятен. Нам еще есть куда летать!»

Сталина не могли не радовать успехи страны. Его авторитет становился непререкаемым, и для этого были все основания. В городах прокладывались новые улицы, одевались в камень набережные, возводились новые дома. Шлюзы недавно проложенных речных каналов пропускали суда с пассажирами и грузами, следующие по протяженным речным артериям страны. На полях, заводах и фабриках жизнь била ключом.

В своей жизни Сталин принимал множество решений, и предвоенная чистка верхних этажей власти может быть поставлена в ряд безусловно необходимых мер, предпринятых им накануне войны. Консолидируя народ, он должен был освободить страну от агрессивного слоя людей, создававших атмосферу произвола. Начатое январским пленумом изъятие карьеристов из партийного аппарата весной переросло в чистку чекистских кабинетов. И ее следовало довести до логического конца.

Начавшиеся весной аресты сотрудников НКВД, «отличившихся» в ходе репрессий, продолжались. Начальника 3-го управления НКВД, комиссара государственной безопасности 3-го ранга (генерал-лейтенанта) Бориса Бермана арестовали 24 сентября. С 4 марта 1937 года до 25 мая 1938 года он занимал посты наркома внутренних дел Белоруссии и начальника Особого отдела Белорусского военного округа. Все массовые репрессии в республике проходили под его непосредственным руководством.

Но после ареста он признал себя виновным не только в фабрикации результатов массовых дел. Он и дал показания против Ежова и его первого заместителя Фриновского и сознался в принадлежности к организации правых оппозиционеров. Симптоматично, что в день ареста Б. Бермана, катаясь на лодке по Москве-реке, застрелился секретарь Ежова Ильицкий.

В августе лишился своего поста создатель ГУЛАГа, родной брат Бориса Бермана, комиссар государственной безопасности 3-го ранга М.Д. Берман. Он возглавлял Главное управление лагерей с лета 1932 до августа 1938 года. 16 числа он был неожиданно назначен наркомом связи СССР, но арестовали Матвея Бермана лишь 24 декабря. В начале следующего года оба сына еврейского торговца и разорившегося владельца кирпичного завода будут приговорены к смертной казни.

Осенью падение комиссаров госбезопасности в генеральских чинах приобрело лавинообразный характер. Начальника отдела охраны правительства Дагина арестовали 5 ноября. На следующий день после ареста начальника контрразведывательного отдела ГУГБ НКВД A.M. Минаева-Цикановского застрелился комендант Московского Кремля Ф.В. Рогов. Комиссар госбезопасности 3-го ранга (генерал-лейтенант) Михаил Литвин застрелился 12 ноября. Он появился в НКВД с приходом Ежова, возглавив отдел кадров наркомата. С мая 1937 года он стал начальником секретно-политического отдела ГУГБ НКВД. В январе 1938 года Михаил Иосифович сменил Заковского на посту начальника Ленинградского управления НКВД.

Утверждают, что с его появлением в городе бытовала мрачная шутка: «при Заковском были цветочки, а при Литвине – ягодки». Опытный, жестокий и полный сознания собственной значимости комиссар ГБ застрелился через два дня после получения приказа выехать в Москву. 14 ноября арестовали еще одного из главных создателей ГУЛАГа Израиля Израильевича Плинера. Еще с 1933 года он был заместителем, а с 21 августа 1937 года – начальником Главного управления лагерей.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга А.И. Успенский стал наркомом внутренних дел Украины в январе 1938 года. В республике он проводил репрессии вместе с Никитой Хрущевым, который знал его хорошо еще по работе в Москве. Об их размахе свидетельствовало уже то, что Хрущев неоднократно требовал от Сталина и Ежова увеличения «лимитов » на аресты в республике.

Получив, как и Литвин, осенью вызов в столицу, Успенский стреляться не стал. 14 ноября он только имитировал самоубийство. Рассчитывая создать впечатление, будто бы он утопился, Успенский оставил на берегу Днепра свои вещи и поспешно скрылся из Киева. Перейдя на нелегальное положение, он метался по стране. После долгих поисков его задержали на станции Миасс Челябинской области лишь в апреле 1939 года.

Что же заставляло комиссаров госбезопасности, депутатов Верховного совета стреляться, топиться, поспешно бросаться в бега? Какой страх приводил их к отчаянному шагу?

Вынужденный провести чистку всех этажей власти, освобождая их от врагов, точивших за его спиной ножи, Сталин не намеревался раздувать масштабы репрессий. Для чего? Чтобы предстать в истории тираном?

Однако, как это часто бывало в России, объективно необходимый процесс повернул не в то русло. На тенденцию искусственно плодить обилие «врагов » Сталин указал еще на январском пленуме 1938 года. Он назвал и виновников случившегося: карьеристов, стремившихся отличиться на репрессиях и дававших санкции на аресты. Секретарей обкомов и райкомов партии, виновных в преступлениях, арестовали, но этого оказалось недостаточно. Нарушения социалистической законности продолжались со стороны работников Наркомата внутренних дел, которые вели следствие. Беззаконию потворствовала и прокуратура.

Репрессивная машина обрела инерцию, и Сталину пришлось резко нажать на тормоз. 17 ноября Совет народных комиссаров СССР и Центральный комитет ВКП(б) приняли совместное постановление «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Это постановление не предназначалось для широкой общественности. Поэтому в нем нельзя усмотреть элементы популизма.

Оно было обращено к наркомам внутренних дел союзных и автономных республик; начальникам управлений краев, областей, городских и районных отделений НКВД; прокурорам республик, краев, областей и городов; секретарям ВКП(б) всех рангов. Оно в корне меняло всю сложившуюся правовую практику.

В постановлении отмечалось, что органами НКВД была проделана большая работа по очистке страны от шпионских, террористических, диверсионных и вредительских кадров из троцкистов, бухаринцев, эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов, белогвардейцев, беглых кулаков и уголовников, представлявших собой опору иностранных разведок а СССР.

Вместе с тем ЦК и Совнарком указывали на существенные недостатки, которые выразились в том, что работники НКВД «вошли во вкус упрощенного порядка производства дел и до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых лимитов для проведения массовых арестов».

Критике подвергалась практика упрощенного порядка расследования. А в преамбуле говорилось, что порой следователи ограничивались получением от обвиняемого признания своей вины, не заботясь о подкреплении их «документальными данными (показания свидетелей, акты экспертизы, вещественные доказательства).

Часто арестованные не допрашиваются в течение месяца после ареста, иногда больше. При допросах арестованных протоколы не всегда ведутся... Следственные дела ведутся неряшливо, в дело помещаются черновые, неизвестно кем исправленные и перечеркнутые карандашные записи показаний и незаверенные следователем протоколы показаний...»

Казалось бы, что эти недостатки, касающиеся большей частью вопросов делопроизводства, не играли принципиальной роли, но не это составляло суть постановления. В нем обобщалось: «Такого рода безответственным отношением к следственному производству и грубыми нарушениями установленных законом процессуальных правил нередко умело пользовались пробравшиеся в органы НКВД и Прокуратуры – как в центре, так и на местах – враги народа.

Они сознательно извращали советские законы, совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, привлекая к ответственности и подвергая аресту по пустяковым основаниям и даже вовсе без всяких оснований, создавали с провокационной целью «дела» против невинных людей, а в то же время принимали все меры к тому, чтобы укрыть и спасти от разгрома своих соучастников по преступной антисоветской деятельности. Такого рода факты имели место как в центральном аппарате НКВД, так и на местах».

Речь шла о недавно арестованных «генералах» НКВД. Это они формировали и культивировали порочную обстановку и создали атмосферу, в которой была возможна практика произвола и правовых нарушений.

«Органы Прокуратуры, – говорится в постановлении, – со своей стороны не принимают необходимых мер к устранению этих недостатков, сводя, как правило, свое участие в расследовании к простой регистрации и штампованию следственных материалов. Органы Прокуратуры не только не устраняют нарушений революционной законности, но фактически узаконивают эти нарушения».

Таким образом, не XX съезд, а сам Сталин обратил внимания на недостатки в ходе следствия в период репрессий. Исторический абсурд в том, что, чуть ли не буквально переписав эти слова, позже Хрущев и его клевреты поставили эти преступные действия чекистских комиссаров в вину Сталину. Но при чем здесь Сталин? Разве он двигал рукой Хрущева, подписавшего заявку и настаивавшего на расстреле или высылке 41 305 человек в Московской области, а позже на Украине?

Наоборот, после ареста виновных именно Сталин в корне пресек порочную практику и потребовал строгого соблюдения законности. Постановление категорически предписывало:

«В целях решительного устранения изложенных недостатков и надлежащей организации следственной работы органов НКВД и Прокуратуры СНК СССР и ЦК ВКП(б) постановляет:

1.Запретить органам НКВД и прокуратуры производство каких-либо массовых операций по арестам и выселению.

В соответствии со статьей 127 Конституции СССР аресты производить только по постановлению суда или санкции прокурора.

2. Ликвидировать судебные тройки, созданные в порядке особых приказов НКВД СССР, а также тройки при областных, краевых и республиканских управлениях РК милиции.

Впредь все дела в точном соответствии с действующими законами о подсудности передавать на рассмотрение судов или Особого Совещания при НКВД СССР.

3. При арестах органам НКВД и Прокуратуры руководствоваться следующим:

а) согласование на аресты производить в строгом соответствии с постановлением СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 17 июня 1935 года;

...г) органы Прокуратуры обязаны не допускать производства арестов без достаточных оснований.

Установить, что за каждый неправильный арест наряду с работниками НКВД несет ответственность и давший санкцию на арест Прокурор.

...СНК СССР и ЦК ВКП(б) предупреждают всех работников НКВД и Прокуратуры, что за малейшее нарушение советских законов и директив партии и правительства каждый работник НКВД и Прокуратуры невзирая на лица будет привлекаться к суровой судебной ответственности.

Председатель Совета народных комиссаров СССР В. Молотов.

Секретарь Центрального Комитета ВКП(б) И. Сталин

Ноябрь 1938 года».

Таким образом, еще за 19 лет до пресловутого XX съезда была вскрыта и пресечена порочная практика необоснованных репрессий. Причем постановление не изобретало новых законов или правил. Его авторы ссылались на существующие нормативные документы. В частности, на постановление СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 17 июня 1935 года, регламентировавшее правила при производстве арестов, появившиеся после убийства Кирова.

Да, в постановлении были те же слова о врагах народа. Слова действительно не менялись. Но в каждый период «большой чистки» им придавался разный смысл, и его логика всегда вытекала из предшествовавших событий.

Кто были враги, названные на этот раз? Основной костяк органов НКВД и всей юстиции составляли люди, пришедшие в них еще в первые годы Советской власти. С 20-х годов. Так же как, с одной стороны, оппозиционеры, а с другой, – партийные функционеры, они тоже создавали ту нравственную, правовую, политическую атмосферу и практику, в которой осуществлялись репрессии периода коллективизации, борьбы с оппозицией и чистки 1937 года.

Все объяснялось естественным ходом вещей. Самим течением жизни и существом ее противоречий. Бросается в глаза, что репрессии прекратились, когда все эти названные категории людей, раздиравших своими интригами общество, были вычищены и поставлены к расстрельной стенке. Однако и в последнем случае дело заключалось не в Ягоде или Ежове. За их спинами стояли тысячи специалистов разных рангов и уровней – кадры Наркомата внутренних дел, юстиции и самой партии.

Уже в день принятия постановления в письме Политбюро Ежов подверг себя резкой самокритике. 19 ноября его заявление было обсуждено на заседании Политбюро. Спустя три дня Ежов написал письмо Сталину. Он признал все допущенные ошибки и просил освободить его с поста наркома. Он был уволен из НКВД на следующий день; правда, со щадящим мотивом: «по состоянию здоровья» и сохранением поста наркомвода и секретаря ЦК.

Однако Сталин не ограничился пресечением преступной деятельности генералов из НКВД и юстиции. В это же время ему пришлось разворошить еще одно осиное гнездо воинствующих карьеристов. 19-22 ноября под председательством секретаря ЦК партии и председателя Совета Союза Верховного Совета СССР А.А. Андреева состоялся пленум ЦК ВЛКСМ. Вождь присутствовал на нем вместе с Маленковым.

Пленум подверг резкой и жесткой критике руководство комсомола. Составлявшие его лица во главе с Александром Косаревым были отстранены от должностей. Косарева сняли с поста 1-го секретаря и вывели из ЦК с формулировкой: «за грубое нарушение внутрикомсомольской демократии, бездушно-бюрократическое и враждебное отношение к честным работникам комсомола, покровительство морально разложившимся, спившимся, чуждым партии и комсомолу элементам».

Через неделю зарвавшийся комсомольский чиновник был арестован. Плотная туча, уже целиком накрывшая виновников произвола, разразилась новыми грозами. Вскоре в столице прошли аресты среди ставленников и соратников Хрущева в руководстве Московской партийной организации, а 21 ноября арестовали наркома внутренних дел Казахстана С.Ф. Реденса.

Бывший начальник управления НКВД по Москве и Московской области Реденс при активном участии Никиты Хрущева являлся одним из значимых участников процесса осуществления репрессий. 25 ноября арестовали еще одного из организаторов «ежовщины»: Меера Абрамовича Трилиссера – бывшего начальника иностранного отдела ОГПУ, а затем члена Исполкома Коминтерна.

Возмездие настигло и людей, при прямом должностном попустительстве которых совершалось беззаконие. В их числе оказался и заместитель прокурора СССР Г.М. Леплевский. Старший брат упоминаемого выше комиссара госбезопасности Израиля Моисеевича Леплевского, Григорий Леплевский занимал этот пост еще с 1934 года. Он был непосредственно причастен к формированию той прокурорской практики, которая обусловила нарушения социалистической законности в ходе репрессий. Его арестовали в 1939 году и, как одного из основных виновников организации произвола, расстреляли.

Но дело не закончилось наказанием виновных. С 25 ноября 1938 года началась реальная реабилитация незаконно репрессированных людей. Это была действительная реабилитация живых людей, а не популистская – мертвых организаторов и виновников произвола. Сталинская реабилитация не была игрой в либерализм и не проводилась в одночасье. В 1939 году из лагерей было освобождено 233,6 тысячи человек, из колоний 103,8 тысячи.

Вместо осевших в НКВД еще с Гражданской войны евреев, латышей и поляков в наркомат внутренних дел пришли новые люди. 8 декабря 1938 года народным комиссаром внутренних дел был назначен Лаврентий Берия. Окончательная черта под «большой чисткой» была подведена в начале 1939 года. 23-26 февраля были расстреляны бывшие члены высшего руководства страны, организаторы и участники проведения массовых репрессий в 1929-1937 годах Косиор, Чубарь, Постышев, Косарев; бывший руководитель МГК и МК партии Угаров. Похоже, что последнему досталась пуля, по-справедливости предназначавшаяся Хрущеву.

В феврале – марте Военной коллегией Верховного суда СССР были приговорены к смертной казни бывший сотрудник НКВД Б.Д. Берман, организаторы ГУЛАГа М.Д. Берман и И.М. Плинер. В разное время были расстреляны братья Израиль и Григорий Леплевские, С.Ф. Реденс, Л.И. Успенский и другие комиссары ГБ.

Могут ли эти люди вызывать сочувствие? Можно ли их назвать невиновными? Если да, то их фамилии с указанием национальностей золотыми буквами следует высечь на памятнике ГУЛАГа, устройства которого жаждут демократизаторы. Ибо, совершив политический подлог, под аплодисменты инфантильных «детей оттепели» с Арбата Хрущев реабилитировал именно этих и подобных им партократов и сотрудников карательных органов.

Невежественный политический авантюрист Хрущев, писавший на документах своим подчиненным резолюцию «Азнакомица», сумел убедить ошалевшую от «оттепели» интеллигенцию в своей версии событий. Историческая трагикомедия в том, что «пишущая и говорящая» часть общества долгие годы оплакивала именно тех, кто, придав репрессиям массовость, уничтожал невиновных людей. Здравый смысл был вывернут наизнанку, но фактически это был акт морального кощунства по отношению к действительным жертвам.

Конечно, предвоенный период был сложным в истории страны. Накануне предстоявшей войны основным средством, избранным Сталиным для консолидации народа, стала осуществляемая им политика успокоения и примирения. Она была направлена на то, чтобы покончить с вакханалией клик и группировок, ажиотажных пристрастий и приоритетом карьеристских интересов. Участники действия порой оказывались то с одной, то с другой стороны баррикад, но такова была непростая обстановка того времени.

Только необходимость заставила Сталина осуществить чистку. Но уже вскоре развитие событий показало его дальновидную предусмотрительность. Вместе с тем 1937 год стал эхом нравственных желаний народа, эхом его голоса, поэтому, как эхо, он не мог не вызвать и непредвиденные обрушения. Однако люди, оказавшиеся жертвами произвола, пострадавшие в ходе предвоенной чистки, были оправданы еще до войны, а виновные в случившемся понесли наказание.

Бывшего 1-го заместителя наркома НКВД, командарма 1-го ранга М.П. Фриновского арестовали 6 апреля 1939 года. Через три дня чекисты пришли за Ежовым. Но как бы ни развивались события, в какие бы крайности они ни впадали, чистка 1937-1938 годов была не только оправданна. Накануне надвигавшейся войны она была исторически необходима. Потребность очищения страны от тайных и явных врагов диктовалась объективными условиями, и разумный мир понял правоту Сталина уже в июне 1941 года.

Однако логика его действий и цели проведения «большой чистки» современникам были полностью ясны еще до начала войны. Они понимали, что политика Сталина была направлена на максимальное ослабление социальной базы возможных «квислингов и лавалей». Это было очевидно уже из содержания всех громких процессов предвоенного периода.

Вождь сделал для себя предельно предусмотрительные выводы из уроков событий в Испании; и не случайно, что участники процессов рассматривались как члены троцкистско-фашистской банды. Вячеслав Молотов со знанием дела говорил, что накануне войны Сталин осмысленно проводил курс на устранение в стране всех потенциальных пособников фашизма. На ликвидацию будущей «пятой колонны».

Глава 14.

Социализм

Сталин оставил в наследство социальный строй, в котором благо всех поставлено выше частного как более высокий принцип, как основа благополучия нации...

Владимир Нилов (А.А. Волин)

Конечно, не оппозиционеры и заговорщики были героями того времени, и только необходимость обосновать истину заставила уделить столько внимания теме репрессий. Настоящая, полнокровная жизнь рождалась не за колючей проволокой, где был изолирован от общества незначительный слой людей, вступивших в противоречие с государством и народом. Сталинское время царило на заводах и полях, в шахтах и небесном пространстве, в стенах институтов, конструкторских бюро и лабораторий.

Время било ключом, становясь образом жизни советского народа, его бытием и духовной сущностью. На стройках пятилетки народ возводил домны и заводы, строил московский метрополитен, учился, любил и растил детей; и Сталин твердо держал руку на живом организме общества, выверяя биение пульса времени. Все более важные, серьезные заботы и потребности ожидали воплощения его государственного таланта.

Сталин шел по непроторенному пути, и впервые в мировой практике методом и стилем работы руководящего аппарата он сделал государственное планирование. 28 апреля 1937 года Совет народных комиссаров СССР принял постановление «О третьем пятилетнем плане развития народного хозяйства СССР» на 1938—1942 годы. Состоявшийся 10—21 марта 1939 года XVIII съезд ВКП(б) одобрил проект и взял курс на завершение в стране строительства социализма и постепенный переход от социализма к коммунизму.

Вождь не был оторванным от жизни прожектером. Он трезво и реально смотрел на вещи. Еще в 1934 году в отчетном докладе XVII съезду партии Сталин сказал: «Было бы глупо думать, что социализм может быть построен на базе нищеты и лишений, на базе сокращения личных потребностей и снижения уровня жизни людей до уровня жизни бедноты... Кому нужен такой, с позволения сказать, социализм?.. Социализм может быть построен лишь на базе бурного роста производительных сил общества, на базе обилия продуктов и товаров, на базе зажиточной жизни трудящихся, на базе роста культурности».

Эти сталинские планы стали объединяющим фактором многогранной практической работы многих людей. Однако характерно и то, что, как руководитель колоссального предприятия, Сталин вникал во все сам. И уже к середине 1937 года в СССР была осуществлена широкая программа реконструкции народного хозяйства. То был поражающий, стремительный бросок вперед.

К этому времени более 80 процентов промышленной продукции произвели предприятия, построенные в годы двух пятилеток. Поэтому в отчетном докладе ЦК съезду он с полным основанием заявил: «С точки зрения техники производства, с точки зрения объема насыщенности производства новой техникой наша промышленность стоит на первом месте в мире».

Об этом свидетельствовали и цифры. Вторая сталинская пятилетка по основным показателям была выполнена на 103%. Объем промышленной продукции вырос в 2,2 раза, производство средств производства – в 2,4 раза. СССР обогнал Великобританию и Францию по уровню производства чугуна, стали, электроэнергии.

«Наша промышленность, – отметил Сталин, – выросла в сравнении с довоенным уровнем более чем в девять раз, тогда как промышленность главных капиталистических стран продолжает топтаться вокруг довоенного уровня, превышая его всего на 20-30 процентов. Это значит, что по темпам роста наша социалистическая промышленность стоит на первом месте в мире». Это приносило удовлетворение, но он предупреждающе указал, что «мы все еще отстаем в экономическом отношении, то есть в отношении размеров нашего промышленного производства на душу населения».

Он не витал в облаках. Он предупреждал, что «невозможно в 2-3 года перегнать экономически главные капиталистические страны...». Но он видел такие перспективы и пояснял, что необходимо «прежде всего серьезное и неукротимое желание идти вперед и готовность пойти на жертвы, пойти на серьезные капиталовложения для всемерного расширения нашей социалистической промышленности».

В годы второй пятилетки бурными темпами продолжалось развитие индустрии; шел неуклонный подъем сельского хозяйства, осуществляемый на базе механизации отрасли. В сельское хозяйство поступило «500 тысяч тракторов, 123,5 тысячи комбайнов, более 142 тысяч грузовых автомобилей».

Ежегодное производство тракторов увеличилось в 3,5, а выпуск комбайнов – в 4,4 раза. В конце 1937 года в сельском хозяйстве работало свыше 1 млн. трактористов, комбайнеров, шоферов. «Наше земледелие, – говорил Сталин, – является, следовательно, не только наиболее крупным и механизированным, а значит наиболее товарным земледелием, но и наиболее оснащенным современной техникой, чем земледелие любой другой страны».

Эти утверждения не были демагогической пропагандой, к которой позже прибегали «соловьи» социализма с «человеческим (?)» лицом. Бывший переводчик Сталина В. Бережков не был склонен к «идеализации сталинского времени». Но в конце организованного провала «горбачевской перестройки» с пустыми полками он со знанием гурмана, почти «садистски» описывал: «Если перечислить продукты, напитки и товары, которые в 1935-м... появились в магазинах, то мой советский современник, пожалуй, не поверит.

В деревянных кадках стояла черная и красная икра по вполне доступной цене. На прилавках лежали огромные туши лососины и семги, мясо самых различных сортов, окорока и поросята, колбасы, названия которых теперь никто не знает, сыры, фрукты, ягоды – все это можно было купить без всякой очереди и в любом количестве. Даже на станциях метро стояли ларьки с колбасами, ветчиной, сырами, готовыми бутербродами и различной кулинарией. На больших противнях были разложены отбивные и антрекоты. А в деревнях в жаркий день... вам выносили кружку молока или холодной ряженки и не хотели брать деньги ». Причем все эти яства не были обилием упаковок дешевых супермаркетов без запаха и со вкусом недоспевшей резины, а имели качества и прелесть натурального продукта.

Это укреплявшееся благополучие жизни стало закономерным результатом политики Сталина. Американский геополитик Эллсуорт Хантингтон пишет о сталинских пятилетках: «Внедрение машин и образование позволили русским взять хороший старт в преодолении трудностей, порожденных длинными, холодными зимами и перенапряженной работы летом.... Хорошо освещенные и отапливаемые заводы позволяют теперь миллионам рабочих трудиться зимой столь же эффективно, как и летом...

Применение тракторов ускорило и облегчило работу, особенно пахоту, которая всегда создавала непреодолимые трудности для российского сельского хозяйства... Российский пример является наиболее ярким среди современных событий этого рода... в истории человечества, как «открытие огня нашими предками».

Но повторим, что Сталин был реалистом. Он выверенно взвешивал расстановку сил в оценках возможностей общества. Для осуществления планов ему были необходимы грамотные, активные, талантливые и дерзновенные, и прежде всего образованные люди. И на XVIII съезде Сталин отметил, что за прошедший период «шел бурный процесс формирования, мобилизации и собирания сил новой интеллигенции. Сотни тысяч молодых людей, выходцев из рядов рабочего класса, крестьянства, трудовой интеллигенции пошли в вузы и техникумы и, вернувшись из школ, заполнили поредевшие ряды интеллигенции. Они влили в интеллигенцию новую кровь и оживили ее по-новому, по-советски... Создалась, таким образом, новая советская интеллигенция, тесно связанная с народом и готовая во всей массе служить ему верой и правдой».

Действительно, за период второй пятилетки число специалистов с высшим образованием увеличилось более чем в два раза. Число студентов в сравнении с довоенным 1913 годом царской России возросло в 7 раз. В начале 1937 года умственным трудом в СССР занималось около 10 миллионов человек. Количество школьников в сравнении с 1913 годом возросло в 3,5 раза. Уровень грамотности населения до 50 лет к 1939 году составил 80%. Но за этой сухой статистикой стояли конкретные люди с их человеческим самосознанием, устремлениями и мечтами, и они сами хотели быть творцами новой жизни.

Вдохновенный порыв творчества, энтузиазм проник во все слои общества. Благодаря росту образованности и культуры в стране получили развитие и поддержку различные формы инициатив рационализаторов. Они получили название «стахановских» в честь забойщика шахты «Центральная-Ирмино» А.Г. Стаханова, добившегося в ночь на 31 августа 1935 года рекордной выработки по добыче угля. Рекорды стахановцев меняли организацию труда.

Говоря о Стаханове и его последователях, забойщике Н.А. Изотове, кузнеце Горьковского автозавода А.Х. Бусыгине, затяжчике ленинградской фабрики «Скороход» Н.С. Сметанине, ткачихах К.В и М.И. Виноградовых, Сталин с признательностью отмечал: «Таких людей у нас почти не было три года назад... Это – люди особенные».

Активно культивируемый Сталиным пафос героики труда стал исключительной особенностью, духовной чертой его современников. Никогда в истории человечества поэтика труда на благо общества, делающая жизнь осмысленной, не достигала таких высот признания. В этой всемерной поддержке и развитии Сталиным народного энтузиазма заключался глубокий философский смысл. Из необходимости добычи средств к рабскому существованию и потребительской погони за меркантильными материальными благами цивилизации труд превращался в процесс человеческого самовыражения.

Сталин отмечал: советские люди ставили рекорды потому, что труд становился «делом чести и славы», элементом коллективного самоутверждения. Теперь люди работали «не на эксплуататоров, не для обогащения тунеядцев, а на себя, на свой класс, на свое, советское общество».

Коллективизм и сопричастность людей в общности целей и результатов их труда, по существу, практически решали извечный вопрос о смысле самой жизни. Доставляя труженикам, гражданам страны чувство самоудовлетворения, они давали ощущение полноты будничного человеческого существования.

Однако вождь не принадлежал к зашоренным идеалистам. Еще на Первом всесоюзном съезде стахановцев, 17 ноября 1935 года, поясняя существо общественных сдвигов, он говорил: «Основой стахановского движения послужило прежде всего коренное улучшение материального положения рабочего класса. Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится». Эти произнесенные им слова приобрели огромную популярность.

Жить действительно стало веселей и обеспеченней. Но дело даже не в этом. В народных слоях росло чувство самоуважения, гордости за свое дело; шло формирование интеллекта профессионалов, востребованных обществом. Экономическим проявлением особенностей этого времени стало повышение производительности труда как фактора прогресса производства.

Выделяя эту сторону, Сталин особо подчеркивает: «Нынешний... этап социалистического соревнования – стахановское движение... связан с новой техникой». Он отмечал, что если несколько лет назад инженерно-технические работники и хозяйственники разрабатывали нормы «применительно к технической отсталости наших работников и работниц», то под влиянием энтузиастов производительность труда во второй пятилетке повысилась на 82%.

И обращаясь к сидящим в зале, в присущей ему неторопливой манере речи, он с удовлетворением констатировал: «Люди за это время выросли и подковались технически... Без таких кадров, без этих новых людей у нас не было бы никакого стахановского движения».

Это было время, когда народ по праву гордился своей страной. Все, чем Россия удивила и восхитила человечество в минувшем столетии, так или иначе принадлежит эпохе Сталина, его инициативе и организаторской деятельности. Даже первый спутник и полет Гагарина стали кульминационным выражением плодов его провидческой роли в управлении государством.

Знаменательно, что еще основоположник космонавтики К.Э. Циолковский незадолго до смерти обратился к Сталину с письмом, в котором называл его «мудрейшим вождем и другом всех трудящихся ». Отдавая свои «труды по авиации, ракетоплаванию и межпланетным сообщениям... партии большевиков и Советской власти – подлинным руководителям прогресса и человеческой культуры», Циолковский был уверен в продолжении своей работы. И он не ошибся.

Конечно, для воплощения грандиозных планов необходимы были не только работники практического склада. Ему нужны были «люди ума и таланта», профессионалы-ученые. И не будет преувеличением назвать его действительно «отцом» российской науки; человек государственного ума, он впервые в истории России осмысленно поднял науку на недосягаемую до того высоту. Это уважение к науке он пронес через всю жизнь.

Свидетельством ее быстрого развития в Советском Союзе стало и то, что уже к концу 1937 года в стране было создано 806 научно-исследовательских институтов и их филиалов. Он всегда уважительно относился к людям науки и требовал этого от других. Обращаясь непосредственно к Сталину, виднейшие ученые страны всегда получали его понимание и поддержку.

Он понимал этих людей и умел с ними говорить, он знал их проблемы, и эти люди чувствовали это. Выдающийся биохимик А. Бах писал: «Я ушел успокоенный, унося с собою чувство радостного удовлетворения, которое испытывает всякий советский гражданин после встречи с товарищем Сталиным». Можно привести множество примеров подобных признаний.

Да, преклонение большей части советских людей перед Сталиным было безмерно. Но оно было и искренно. Уже после уничтожения Советского Союза антисталинисты на Западе стали проводить аналогии между Сталиным и Гитлером. При этом усиленно утверждалась мысль, что тот и другой были диктаторами. То, что такую позицию занимают немцы, не вызывает удивления. Восторженность и обожествление, с какими немецкий народ воспринимал своего фюрера, пожалуй, превосходили эмоциональное восприятие своего вождя советским народом.

Поэтому, потерпев поражение и испытав заслуженное разочарование, немцы, чтобы не потерять совсем чувство самоуважения, охотно готовы видеть в Сталине такого же «деспота» и «диктатора», как разочаровавший их кумир. И в связи с такой упрощенностью подхода к Сталину есть необходимость обратить взгляд на сравнение деловых черт и характеров этих самых значительных государственных фигур минувшего века. Тем более что бесспорное признание их своими народами началось практически в одно и то же время.

Какова была их повседневная манера поведения в избранном кругу общения? Похожи ли эти два лидера минувшей эпохи?

Обладая диктаторскими замашками, Гитлер не скрывал этого в общении с окружающими, и это осталось в воспоминаниях современников. Отто Дитрих пишет: «Гитлер неистощим в речах. Говорение – стихия его существования». Другой приближенный немецкого фюрера А. Шпеер, министр вооружений и боеприпасов Третьего рейха, дополняет: «Он говорил без умолку, словно преступник, желающий выговориться и готовый, не страшась опасных для себя последствий, выдать даже прокурору свои самые сокровенные тайны».

Подобные мемуарные свидетельства тоже можно продолжать неоднократно. «Как только я прибыл в ставку, – отмечает генерал-полковник К. Цейтцлер, – Гитлер по-своему обыкновению обратился ко мне с многочасовым монологом. Невозможно было перервать его речь».

Но интересна и иная черта характера немецкого руководителя. Гитлер был эмоциональным человеком и часто впадал в ярость. Гудериан описывает такой эпизод: «Гитлер, с покрасневшим от гнева лицом, с поднятыми кулаками, стоял передо мной, трясясь от ярости всем телом и совершенно утратив самообладание. После каждой вспышки гнева он начинал бегать взад и вперед, останавливался передо мной, почти вплотную лицом к лицу, и бросал мне очередной упрек. При этом он так кричал, что глаза его вылезали из орбит, вены на висках синели и вздувались».

Впрочем, эти вспышки гнева бывали и более сдержанными: «От всего услышанного, – пишет Шпеер, – Гитлер разнервничался, настроение его явно испортилось. И хотя он не сказал ни слова, это было заметно по тому, как он судорожно сжимает и разжимает кулаки, грызет ногти. Чувствовалось, что в нем нарастает внутреннее напряжение…

Гитлер больше не владел собой. Его лицо покрылось пятнами, он уставился невидящими глазами куда-то в пустоту и заорал во все горло: «Проведение каких-либо оперативных мероприятий является исключительно моей прерогативой! Вас это никак не касается! Ваше дело – производство вооружения, вот и занимайтесь им!»... Фюрер окончательно утратил самообладание, речь его была сбивчива, он буквально захлебывался в потоке слов». Несколько ранее в своих мемуарах министр вооружения писал: «Я вдруг услышал нечленораздельный, почти звериный вопль».

Конечно, деятельность фюрера нации требовала и деловой обстановки для принятия жизненно важных решений на совещаниях со своими соратниками. Генри Пиккер пишет по этому поводу: «В этих совещаниях, проводившихся в рабочем бомбоубежище в саду имперской канцелярии, всегда принимало участие большое количество людей, многим из которых фактически там нечего было делать... В небольшом помещении присутствующие с трудом могли найти себе место. Стеснившись, они стояли вокруг стола с оперативной картой, за которой сидел Гитлер и несколько поодаль стенографистки.

Постоянное хождение и ведшиеся в задних рядах вполголоса разговоры часто мешали работе, но Гитлер обычно не возражал против этого. Заслушав доклады, он сообщал свои решения относительно следующего дня. При этом он лишь иногда прислушивался к предложениям генералов. Как правило, еще до начала оперативного совещания у него уже было сложившееся мнение».

Подобную обстановку описывает и уже цитировавшийся Шпеер: «Из-за присутствия большого количества людей в сравнительно маленьком помещении всегда был спертый воздух, из-за которого я – как и многие другие участники совещания – очень быстро уставал... Своим собеседникам Гитлер обычно не давал даже слова сказать и удачно избегал обсуждения спорных вопросов.

...Все решения были уже предопределены заранее. Гитлер всегда соглашался вносить в свои планы только незначительные изменения. «Гения, – утверждал Гитлер, – может распознать только гений...»

Нет смысла продолжать описание делового стиля фюрера немецкой нации, и неискушенный читатель вправе ожидать нечто подобное от Сталина, тоже проводившего множество встреч в своем кремлевском кабинете.

Здесь, в кабинете вождя, решались все основные вопросы, касавшиеся политических, экономических, хозяйственных, оборонных и других проблем страны. Совещания с большим числом приглашенных участников проходили в Свердловском зале Кремлевского дворца. 19 декабря 1938 года там состоялось заседание Главного военно-морского совета.

На нем присутствовали И.В. Сталин, В.М. Молотов, А.А. Жданов, К.Е. Ворошилов, а среди выступавших были М.П. Фриновский, И.С. Юмашев, В.П. Дрозд, Г.И. Левченко, Н.Г. Кузнецов. Сталин внимательно слушал выступления, бросая по ходу реплики или замечания. Они воспринимались как указание, вместе с тем он стремился досконально разобраться в мнениях руководителей флота по вопросам морской доктрины в связи со строительством новых кораблей.

Он осмысленно смотрел на вещи. В частности, он критиковал формулировку о «сложных формах боя», записанную в приказе о боевой подготовке на 1939 год. Его мысль сводилась к следующему: «Сложный бой возможен в будущем при наличии линкоров, крейсеров и других крупных кораблей, а пока мы еще на море слабы, и задачи нашего флота будут весьма ограниченными. Понадобится лет восемь-десять, пока мы будем сильны на море».

Обсуждались вопросы закупки за границей нескольких учебных кораблей, строительства военно-морских баз, вспомогательного флота, судоремонтных заводов, подготовки кадров для создания большого флота. Слова не бросались на ветер. Строительство бурно развернулось на всех флотах.

Заместитель командующего Тихоокеанским флотом Кузнецов в докладе на совещании коснулся неприятного события. Во время шторма погиб строящийся эсминец. Сталин посуровел, и все ждали, что разразится гроза.

– Вы считаете, что было предпринято все для спасения корабля? – спросил он.

– Все, – лаконично ответил Кузнецов.

Сталин дослушал доклад молча, не прерывая. Гроза не прогремела».

Такие совещания у Сталина стали рабочей практикой, и они неизменно завершались деловыми результатами. После совещания Кузнецов и Жданов выехали в командировку на Дальний Восток, чтобы на месте рассмотреть возможность переноса торгового порта из Владивостока в Находку. И уже вскоре в стране появился новый порт.

В начале этого же года в Овальном зале Кремля были собраны все, кто проявил себя как авиационный конструктор или изобретатель или вносил предложения, касавшиеся авиации. В президиуме сидели Сталин, Молотов, Ворошилов. Среди присутствующих находились нарком авиационной промышленности М.М. Каганович, конструкторы В.Я. Климов, А.А. Микулин, А.Д. Швецов, С.В. Ильюшин, Н.Н. Поликарпов, А.А. Архангельский, начальник ЦАГИ М.Н. Шульженко.

Совещание вел Молотов. Выступавшие один за другим поднимались на трибуну. Сталин молча расхаживал по залу. Он курил трубку, и со стороны могло показаться, что, погруженный в свои мысли, он не принимает участия в происходившем. Но так могло показаться лишь со стороны.

«Мне запомнилось, – вспоминал Яковлев, – что начальник НИИ ВВС Филин настойчиво выступал за широкое строительство четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков «Пе-8». Сталин возражал: он считал, что нужно строить двухмоторные бомбардировщики, и числом побольше. Филин настаивал, его поддержали некоторые другие. В конце концов Сталин сдался, сказав: «Ну, пусть будет по-вашему, хотя вы меня не убедили».

Сталин умел уступать грамотным специалистам, порой доверяя их аргументам, даже не будучи окончательно убежденным в их объективности. Однако жизнь доказала правоту Сталина. Яковлев отмечал: «Пе-8» поставили в серию на одном заводе параллельно с «Пе-2», но в ходе войны, уже вскоре, к этому вопросу вернулись. «Пе-8» был снят с производства, и завод перешел целиком на строительство «Пе-2». Война требовала большого количества легких тактических фронтовых бомбардировщиков, какими и были «Пе-2».

Рабочий день Сталина был смещен. Он начинал работу во второй половине дня, заканчивая ее далеко за полночь, иногда под утро. Он занимался делами по 12-15 часов в сутки. Его кремлевский кабинет, расположенный на втором этаже бывшего Сената, в северном углу у Никольской башни, выходил окнами на Арсенал. Вход в здание начинался со старинного крыльца, а в вестибюле охрана проверяла документы.

Широкая каменная лестница с красной ковровой дорожкой вела к длинному коридору, из которого был вход в секретариат. Прямо перед входом находилось бюро генерал-лейтенанта В.Н. Власика – начальника личной охраны Сталина. В секретариате слева стоял стол его помощника А.Н. Поскребышева, а справа – помощника Генерального секретаря Л.А. Логинова.

Рядом с приемной была комната дежурных охраны, где полковники Кузьмичев либо Горбачев предлагали посетителям, имевшим оружие, сдать его. Здесь же, в приемной, располагалась вешалка для верхней одежды членов Политбюро. В кабинет Сталина вела двустворчатая дверь с тамбуром.

Кабинет вождя представлял собой просторную светлую комнату с высоким потолком и облицованными мореным дубом, в рост человека, стенами. Старинная мебель из темного дерева. Справа у выхода стояла витрина с посмертной маской Ленина, а слева – высокие часы. К письменному столу протянулась ковровая дорожка; над столом картина – Ленин на трибуне. Слева располагался также большой длинный стол, обтянутый зеленым сукном, и ряды стульев, на стене портреты Маркса и Энгельса. Место Сталина было в торцевой части стола.

У противоположной стены, между окнами, стоял книжный шкаф с сочинениями Ленина, Большой советской энциклопедией и Энциклопедическим словарем Брокгауза и Ефрона. В следующем простенке был большой диван, обтянутый темной кожей, и два кресла. Еще одно кресло находилось у письменного стола; на нем лежали стопы книг и бумаг. Остро оточенные цветные карандаши. По левую сторону стола – столик с телефонами. Пометки Сталин делал обычно синим карандашом, писал он быстро и размашисто, читал без очков.

Свои впечатления от первой встречи со Сталиным, состоявшейся во второй половине апреля 1940 года, ярко передал Яков Ермолаевич Чадаев, управляющий делами СНК СССР. «В назначенный час, – рассказывал Чадаев, – я явился в приемную Сталина, где за письменным столом сидел А.Н. Поскребышев. Поздоровавшись со мной, он сказал: «Пошли!». Мы вошли в коридор.

«Вот здесь», – сказал Поскребышев, указывая на дверь. ...За дверью была небольшая комната президиума Свердловского круглого зала. Здесь в этот день, 17 апреля 1940 г., проходило военное совещание по итогам советско-финской войны... В указанной комнате находились Сталин, Молотов, Булганин и нарком лесной и бумажной промышленности СССР Анцелович.

Я робко поздоровался и встал у двери. Ко мне подошел Булганин и сказал: «Постой здесь». Я стоял в смущении, как, видимо, обычно бывает в присутствии великого или знаменитого человека. В это время Сталин, сильно взволнованный, ходил по комнате. «Кажется, уже достаточно получено уроков», – сказал он с гневом в голосе.

Потом воцарилась тишина. Тишину нарушила только булькавшая вода, которую Сталин наливал себе в стакан из бутылки с нарзаном. Выпив глоток, Сталин закурил папиросу и снова прошелся по комнате... Он был невысокого роста и не слишком широк в плечах. Чуть продолговатое лицо было покрыто еле заметными морщинами. Все еще густые, зачесанные кверху волосы слегка покрылись сединой. В чертах проступало нечто военное. Резко бросались в глаза энергия и сила, которые были в выражении его лица.

Сталин был одет в полувоенную форму: наглухо застегнутая куртка, шаровары защитного цвета, сапоги. Я впервые увидел близко Сталина... Многие сейчас хотели бы быть на моем месте, чтобы вот так близко смотреть на человека, на одного из тех немногих лиц, которые совершили великие дела, составившие целую полосу в истории человечества... Он производил на меня сильное, неотразимое впечатление. Его личность давила на меня своим величием...».

Встречавшийся со Сталиным еще ранее, в 1937 году, немецкий писатель Лион Фейхтвангер так описывает свои впечатления: «Сталин говорит медленно, тихим, немного глухим голосом. Он не любит диалогов с короткими, взволнованными вопросами, ответами, отступлениями. Он предпочитает им медленные, обдуманные фразы. Говорит он очень отчетливо, иногда так, как если бы он диктовал. Во время разговора расхаживает взад и вперед по комнате, затем внезапно подходит к собеседнику и, вытянув по направлению к нему указательный палец своей красивой руки, объясняет, растолковывает или, формулируя свои обдуманные фразы, рисует цветным карандашом узоры на листе бумаги».

Сталин не любил помпезного и поэтому не демонстрировал бесполезного посещения заводов, колхозов, собраний, чем занимались последующие обитатели Кремля. До 30-х годов он их еще как-то терпел. Тем не менее он был полностью в курсе происходящего в стране и за рубежом. Помимо газет и литературы, всю необходимую информацию он получал из спецдокладов, но главным образом из бесед с приглашаемыми работниками и деловых совещаний.

«Что касается заседаний, – рассказывал Я. Чадаев, – то, например, накануне войны заседания бюро Совнаркома под председательством Сталина проводились регулярно в установленные дни и часы. Он ставил на обсуждение самые различные вопросы... Сталин обладал умением вести заседания экономно, уплотненно, был точен в режиме труда, лаконичен в словах и речах.

Помимо этого проявлял демократичность и в ведении заседаний. Сталин стремился ближе приобщать к руководству правительства заместителей Председателя Совнаркома СССР. В дальнейшем он установил порядок, по которому по очереди некоторые из его заместителей вели заседания бюро Совнаркома. В частности, это поручалось Вознесенскому, Косыгину, Маленкову, Берия».

Переводчик Сталина В. Бережков пишет, что «другим заметным качеством Сталина было его умение слушать. Он вызывал нужных ему людей, как бы случайно затевал разговор и незаметно вытягивал из собеседника все, что тот знал. Он обладал феноменальной памятью, он запоминал всю полученную информацию по конкретному вопросу...».

Это были не праздные, а именно рабочие встречи. Методы управления, применяемые Сталиным, были необычны и объяснялись особенностями того периода, требованием времени и условиями, в которых находилось государство, представлявшее собой как бы огромное предприятие. Слишком много и в предельно короткие сроки следовало решить. Эта деятельность не афишировалась в печати, но она в тех условиях была необходимой системой руководства страной, и без нее многое сложилось бы не так.

Сталин не только мобилизовывал людей, принимавших участие в решении и выполнении государственных задач, общих и конкретных заданий, такой стиль руководства стал для многих людей школой управления. Знаменитый летчик-испытатель М.М. Громов вспоминает: «Сталин сделал поворот в моей жизни. Это был деятель большого государственного диапазона... Имел свойство магически действовать на должностных лиц, вдохновлять их на героические подвиги. Сталин был руководителем, не терпящим в работе шаблонов, обмана, общих фраз, карьеризма и подхалимства.

Надо сказать, что мы были безудержными фанатиками. Удали много, а знаний – мало. Он заставил нас всех мыслить глубоко, нередко предлагая нам посмотреть, что делается в авиации на Западе». Эта оценка сделана после смерти Сталина в период, когда только смелые люди позволяли себе отзываться о нем честно.

Развернув антисталинскую кампанию, Хрущев попросил Маршала Советского Союза К.К. Рокоссовского «написать что-нибудь о Сталине, да почерней, как делали многие в те и последующие годы. Из уст Рокоссовского это прозвучало бы: народный герой, любимец армии, сам пострадал в известные годы...».

Маршал наотрез отказался писать подобную статью, заявив Хрущеву: «Никита Сергеевич, товарищ Сталин для меня святой!». Когда на другой день Константин Константинович приехал на работу, в его кабинете, в его кресле, уже сидел маршал Москаленко. Он предъявил Рокоссовскому решение Политбюро о снятии его с поста заместителя министра, даже не оповестив заранее. Кстати, поведение Хрущева – это тоже стиль руководства.

В отличие от приемов Гитлера и Хрущева встречи у Сталина всегда были деловыми. В тот период, полный своеобразной гонки со временем, вызывая специалистов, он руководствовался не праздным интересом и не человеческим любопытством. Это была его работа, завершавшаяся конкретным решением или постановкой задач, осмысленных им и имевших далеко идущие последствия.

Вспоминая свою первую встречу с вождем, авиаконструктор А. Яковлев писал: «Сталин задал несколько вопросов. Его интересовали состояние и уровень немецкой, английской и французской авиации... Я был поражен его осведомленностью. Он разговаривал как авиационный специалист».

Быть может, одной из самых замечательных черт интеллекта Сталина являлась его способность к очень быстрой реакции, но это не складывалось из спонтанного озарения. Он рационально готовился к таким обсуждениям, изучал проблему и, как исследователь, принимающий окончательное решение, выслушав дополнительную информацию исполнителя, уже уверенно и профессионально формулировал постановку задачи.

О том, что занятие Сталина авиацией было не дилетантским увлечением, а повседневной государственной работой среди других многообразных дел, свидетельствует и выдающийся летчик-испытатель Байдуков: «Сталин имел большие познания в техническом оснащении самолетов. Бывало, соберет профессуру поодиночке, разберется во всех тонкостях. Потом на совещании как начнет пулять тончайшими вопросами, – мы все рты разеваем от удивления».

Все сталинские «мозговые атаки» заканчивались конкретными решениями о производстве того или иного вида вооружения. Практически Сталин выступал в роли, не свойственной обычным болтунам-политикам: он был заказчиком новой техники. Он выполнял роль руководителя оборонной промышленности. К осуществлению таких функций в мировой истории прибегали редкие выдающиеся деятели стран и народов.

Профессионализма, информированности Сталин требовал и от других руководителей. Он был требователен и не давал спуска людям, пренебрегавшим своими обязанностями. Однажды «во время выступления начальника Краснодарского нефтекомбината С.С. Апряткина, – рассказывал в воспоминаниях Н.К. Байбаков, - Сталин спросил его, каковы общие запасы нефти в Краснодарском крае. Апряткин назвал цифры – 160 миллионов тонн. Сталин попросил его «расшифровать» эти запасы пО их категориям. Начальник комбината не помнил точных данных. Сталин изучающе посмотрел на него и укоризненно произнес:

– Хороший хозяин, товарищ Апряткин, должен точно знать свои запасы по их категориям.

Все мы были удивлены конкретной осведомленностью Сталина. А начальник комбината сидел красный от стыда».

В кремлевском кабинете принималось подавляющее большинство решений, касавшихся хозяйственных, научных, оборонных, технических и других вопросов. И хотя поднимаемые темы Сталин предварительно обдумывал, нередко допускалась импровизация, и повестка дня формировалась уже в ходе самого обсуждения. Состав участников подбирался заранее, но в ходе дискуссий, часто выходивших за пределы решаемой проблемы, в нее могли включаться новые лица, в результате чего появлялись принципиально новые решения.

Сам Сталин тщательно готовился к встрече со специалистами, получая необходимую информацию от референтов, работников аппарата и ведомственных аппаратчиков. Но он не рисовался своими знаниями. Он работал.

Впрочем, сами участники встреч в кабинете вождя не всегда улавливали внутреннюю логику сталинской интеллектуальной системы руководства. «Заседания у Сталина, – рассказывал секретарь ЦК П.К. Пономаренко, – нередко проходили без какой-либо заранее объявленной повестки дня, но все поднимавшиеся на них вопросы продумывались очень тщательно, вплоть до мелочей.

...Идти к Сталину с докладом неподготовленным, без знания сути дела было весьма рискованным и опрометчивым шагом со всеми вытекавшими отсюда последствиями. Но это не означает, что атмосфера во время заседаний с участием Сталина или встреч с ним была какой-то напряженной, гнетущей. Отнюдь. Имели место дискуссии и даже острые споры, хотя за ним всегда было последнее слово».

В практической деятельности он блестяще использовал свою природную одаренность. Нарком вооружения Устинов вспоминал: «Обладая богатейшей, чрезвычайно цепкой и емкой памятью, И.В. Сталин в деталях помнил все, что было связано с обсуждением, и никаких отступлений от существа выработанных решений или оценок не допускал. Он поименно знал практически всех руководителей экономики и Вооруженных сил, вплоть до директоров заводов и командиров дивизий, помнил наиболее существенные данные, характеризующие как их лично, так и положение дел на доверенных им участках. У него был аналитический ум, способный выкристаллизовывать из огромной массы данных, сведений, фактов самое главное, существенное».

В организаторской манере Сталина нет места суетливости, пустопорожней болтовне, рисовке или стремления произвести дешевый эффект. По словам А.А. Громыко, Сталин «в редких случаях повышал голос. Он вообще говорил тихо, ровно, как бы приглушенно. Впрочем, там, где он беседовал или выступал, стояла абсолютная тишина, сколько бы людей ни присутствовало. Это помогало ему быть самим собой».

Жуков, часто встречавшийся с ним в годы войны, так описывал свое восприятие вождя: «Невысокого роста и непримечательный с виду, И.В. Сталин производил сильное впечатление. Лишенный позерства, он подкупал собеседника простотой общения. Свободная манера разговора, способность четко формулировать мысль, природный аналитический ум, большая эрудиция и редкая память даже очень искушенных и значительных людей заставляли во время беседы с И.В. Сталиным внутренне собраться и быть начеку».

Он действительно всегда оставался самим собой. При этом он воспринимался по-разному. «Сталин был весьма проницательным, – отмечал Чадаев. – Хотя он долго не всматривался в находящегося перед ним человека, но он сразу как бы охватывал его всего. Он не переносил верхоглядства, неискренности и «виляния». При обнаружении подобного выражение лица Сталина мгновенно изменялось. Наружу прорывались презрение и гнев». А. Рыбин, телохранитель вождя, свидетельствовал, что он «любил пошутить. Не терпел соглашателей; угодников. Узнав его характер, я нередко вступал с ним в дискуссии. Сталин иногда задумчиво говорил: «Может, вы и правы. Я подумаю».

Есть множество свидетельств, подчеркивающих, что каждая встреча с ним оставляла у людей неизгладимое впечатление. Это была своеобразная магия неординарной личности, усиливаемая ощущением сопричастности присутствовавших к решению важнейших задач в управлении страной.

Ю.В. Емельянов пишет, что Сталин как дирижер оркестра «удерживал внимание участников совещания на главной теме. Только вместо дирижерской палочки он держал в руках трубку, коробку папирос, или записную книжку, или карандаши». Емельянов приводит воспоминания своего отца, многократно участвовавшего в совещаниях в Кремле по вопросам обороны: «В одной руке у него был блокнот, а в другой карандаш. Он курил хорошо знакомую короткую трубочку... Вот он выбил из трубочки пепел. Поднес ближе к глазам и заглянул в нее. Затем из стоящей на столе коробки папирос «Герцеговина флор» вынул сразу две папиросы и сломал их. Пустую папиросную бумагу положил на стол около коробки с папиросами. Примял большим пальцем табак в трубочке. Медленно вновь подошел к столу, взял коробку со спичками и чиркнул».

Эту почти гипнотическую манеру использования предметов, замеченную во время встречи Сталина с писателями 19 октября 1932 года, отмечает и критик К. Зелинский: «Когда Сталин говорит, он играет перламутровым перочинным ножичком, висящим на часовой цепочке под френчем... Сталин, что никак не передано в его изображениях, очень подвижен... Сталин поражает своей боевой снаряженностью. Чуть что, он тотчас ловит мысль, могущую оспорить или пресечь его мысль, и парирует ее. Он очень чуток к возражениям и вообще странно внимателен ко всему, что говорится вокруг него. Кажется, он слушает или забыл. Нет... он все поймал на радиостанцию своего мозга, работающую на всех волнах. Ответ готов тотчас, в лоб, напрямик, да или нет... Он всегда готов к бою».

На этих своеобразных советах ярчайших умов государства царила деловая обстановка, где каждое мнение не остается без внимания, сам Сталин самым тщательным образом выслушивал докладчиков и скрупулезно вникал в проблему.

Ставший в 60-70-е годы министром иностранных дел СССР А.А. Громыко вспоминал: «Очень часто на заседаниях с небольшим числом участников, на которых иногда присутствовали также товарищи, вызванные на доклад, Сталин медленно расхаживал по кабинету. Ходил и одновременно слушал выступающих или высказывал свои мысли. Проходил несколько шагов, приостанавливался, глядел на докладчика, на присутствующих, иногда приближался к ним, пытаясь уловить их реакцию, и опять принимался ходить.

...Когда Сталин говорил сидя, он мог слегка менять положение, наклоняясь то в одну, то в другую сторону, иногда мог легким движением руки подчеркнуть мысль, которую хотел выделить, хотя в целом на жесты был очень скуп».

Председатель Госплана СССР Байбаков считал, что на совещаниях Сталин «проницательно приглядывался к людям, к тому, кто как себя держит, как отвечает на вопросы. Чувствовалось, что все это его интересовало, и люди раскрывались перед ним именно через их заинтересованность делом». Сталин не изображал собственную заинтересованность, он искренне вникал в тему и осмысливал содержание обсуждения.

Он не скрывал своей заинтересованности мнением собеседника, но его собственная реакция на сказанное сохраняла при этом таинственность. Его великолепное умение слушать оппонента поражало собеседников, которым порой казалось, что он читал чужие мысли.

Громыко обращает внимание на мимику вождя: «Глядя на Сталина, когда он высказывал свои мысли, я всегда отмечал про себя, что у него говорит даже лицо. Особенно выразительными были глаза, он их временами прищуривал. Это делало его взгляд острее. Но этот взгляд таил в себе тысячу загадок... Сталин имел обыкновение, выступая, скажем, с упреком по адресу того или иного зарубежного деятеля или в полемике с ним, смотреть на него пристально, не отводя глаз в течение какого-то времени. И надо сказать, объект его внимания чувствовал себя в эти минуты неуютно. Шипы этого взгляда пронизывали».

Сталин не спешил навязать свои выводы и впечатления. Он ждал реакции других участников обсуждения, и в этом была осмысленная логика: он не хотел предопределять окончательную точку зрения, подавлять мнения других участников действия.

Внимательно выслушав докладчика, Сталин, отмечает Громыко, «направлялся к столу, садился на место председательствующего. Присаживался на несколько минут... Наступала пауза. Это значит, он ожидал, какое впечатление на участников произведет то, о чем идет речь. Либо сам спрашивал: «Что вы думаете?». Присутствующие обычно высказывались кратко, стараясь по возможности избегать лишних слов. Сталин внимательно слушал. По ходу выступлений, замечаний участников он подавал реплики».

Эти реплики всегда были тщательно взвешенными. «Что бросалось в глаза при первом взгляде на Сталина? Где бы ни доводилось его видеть, прежде всего обращало на себя внимание, что он человек мысли. Я никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало его определенного отношения к обсуждаемому вопросу».

Беседы в присутствии Сталина – это разговор профессионалов; не праздный обмен информацией, а деловое содружество, требующее предельной собранности для решения проблемы. «Чтобы говорить со Сталиным, – отмечает Н.К. Байбаков, – нужно было отлично знать свой предмет, быть предельно конкретным и самому иметь свое определенное мнение. Своими вопросами он как бы подталкивал к тому, чтобы собеседник сам во всей полноте раскрывал суть вопроса».

После первого своего выступления в присутствии Сталина, рассказывал Байбаков, вождь обратил к нему вопросы: «Какое конкретное оборудование вам нужно?.. Какие организационные усовершенствования намерены ввести? Что более всего сдерживает скорейший успех дела?»

Деловитость в работе вождя, рациональность его стиля работы Громыко подтверждает таким воспоминанием: «Вводных слов, длинных предложений или ничего не выражающих заявлений он не любил. Его тяготило, если кто-либо говорил многословно, и было невозможно уловить мысль, понять, чего же человек хочет. В то же время Сталин мог терпимо, более того, снисходительно относиться к людям, которые из-за своего уровня развития испытывали трудности в том, чтобы четко сформулировать мысль». Байбаков отмечает: «Сталин... умел выявлять то, что истинно думают его собеседники, не терпел общих и громких фраз».

Он действительно не терпел общих фраз, пустопорожней болтовни. XIX съезд ВКП(б) открылся 10 марта 1939 года. Прибывшие со всех концов страны делегаты в праздничном настроении входили в Большой Кремлевский дворец. С докладом выступал Сталин. Шел к концу третий день работы, когда очередной выступавший, говоривший «какими-то слащавыми, липкими фразами», льстиво обращенными в адрес Сталина, привлек внимание вождя. Он встал из-за стола и, подавшись всем корпусом вперед, стал внимательно вслушиваться в выступление делегата.

Зал притих. Все поняли, что что-то произойдет. И действительно, Сталин раздраженно махнул рукой в сторону трибуны и вышел из зала. Он не любил и подхалимских славословий в свой адрес. Теперь выступавшего уже никто не слушал.

Присутствовавший на съезде Н.М. Пегов, являвшийся тогда первым секретарем Приморского крайкома ВКП(б), вспоминал, что уже через несколько минут после этого эпизода его «вытащил» из зала помощник Сталина Поскребышев. Проведя Пегова в комнату, расположенную рядом с президиумом, он открыл внутреннюю дверь. Войдя, Пегов увидел идущего навстречу Сталина. Тот подошел, протянул руку приглашенному и спросил: «Как вы живете?».

Секретарь крайкома, встретившийся со Сталиным впервые, был взволнован и не сразу сообразил, что тот спрашивает о жизни на Дальнем Востоке. Быстро овладев собой, Пегов стал рассказывать о делах дальневосточников. Сталин интересовался людьми, но неожиданно задал вопрос: «Какие возможности имеются в крае для расширения посевных площадей под овощи и картофель?».

Рассказав о выращивании этих культур в районе, расположенном севернее Владивостока, секретарь крайкома посетовал, что эта территория отделена от края Сихотэ-Алиньским хребтом, так что перевозки осуществляются только морем, с множеством перевалок.

– А почему вы не пользуетесь дорогой, которая идет ущельем в горах Сихотэ-Алиня, – спросил Сталин. – Дорога эта похуже шоссейной, но лучше проселочной. В ущелье течет много речушек, которые пересекают дорогу. Мостики на них годами не ремонтировались и, скорее всего, разбиты, размыты. Отремонтируйте их и возите на здоровье урожай Ольгинского района.

Автор воспоминаний признается, что он об этой дороге ничего не знал. Но он пообещал Сталину, что, вернувшись в край, отремонтирует дорогу. Дорогу действительно освоили, и она использовалась позже не только для перевозки овощей и картофеля.

В эти дни съезда, последнего перед приближавшейся войной, решилась судьба «любимца» Ягоды и бывшего заместителя Ежова М. Фриновского, занимавшего теперь пост народного комиссара Военно-морского флота СССР. Адмирал Н.Г. Кузнецов вспоминал, что в один из последних дней работы съезда Молотов обратился к нему с вопросом, собирается ли он выступать.

Командующий Тихоокеанским флотом ответил отрицательно, сказав, что он ждет выступления своего наркома.

– Может быть, он не собирается... советую вам подумать, – загадочно посоветовал Молотов.

Кузнецов пишет: «В наркомате была какая-то странная атмосфера. М.П. Фриновский присутствовал на съезде. Я видел его из президиума, он сидел в одиннадцатом или двенадцатом ряду, но в наркомате не показывался. Уже поползли слухи, что его скоро освободят. Все текущие дела решал первый заместитель наркома П.И. Смирнов-Светловский».

В перерыве заседания, вспоминал Кузнецов, когда он разговаривал со Штерном, «мимо нас прошел Сталин. Повернувшись ко мне, он протянул бумагу, которую держал в руке.

– Прочтите.

Это оказался рапорт М.П. Фриновского, который просил освободить его от обязанностей наркома «ввиду незнания морского дела».

– Вам понятно? – спросил Сталин...».

После съезда Кузнецов собирался во Владивосток, но уехать не удалось. Ночью его подняли с постели. У подъезда гостиницы стояла машина. Его ждали в Кремле. Кузнецов пишет: «Меня принял Сталин. Когда я вошел в кабинет, он стоял у длинного стола, за которым сидело несколько членов Политбюро.

Перед ним лежали какие-то бумаги. Он заговорил не сразу. Неторопливо постучал трубкой о край пепельницы, взял большой красный карандаш, что-то написал на бумаге, лежавшей сверху. Затем пристально посмотрел на меня.

– Ну, садитесь.

Не очень уверенно я подошел к столу. Я видел Сталина не впервые, но никогда раньше не имел возможности внимательно и долго разглядывать его так близко.

Он был такой, как на портретах, и все же не совсем такой. Я представлял себе, что он крупнее, выше ростом. В тихом голосе и медленных жестах чувствовалась большая уверенность, сознание своей силы. Некоторое время он тоже внимательно смотрел на меня, и я, признаться, оробел под этим взглядом.

...Докладывать мне не пришлось. Он спрашивал, я отвечал. О службе на Тихом океане и нашем флоте, о том, как, по моему мнению, работает наркомат. Почему-то Сталин особенно интересовался моим мнением о Галлере и Исакове.

– Как вы смотрите на работу в Москве? – спросил он в конце разговора.

У меня, признаться, на сей счет не было определенного взгляда.

– В центре я не работал, да и не стремился к этому, – ответил я коротко.

– Ну, идите, – отпустил меня Сталин».

Утром выступивший на экстренном заседании Главного военно-морского совета А. Жданов сказал: «В Центральном Комитете есть мнение, что руководство наркоматом следует обновить. Предлагаю вместо Смирнова-Светловского первым заместителем назначить Кузнецова».

Сразу после совещания Кузнецов вместе со Ждановым выехали на Дальний Восток. По возвращении 27 апреля его снова вызвали в Кремль. На состоявшемся заседании Политбюро Жданов рассказал о своих впечатлениях от Находки, о делах Приморского края, о Тихоокеанском флоте. Уже покидая кабинет, Кузнецов услышал, как Сталин обратился к присутствовавшим:

– Так что, может быть, решим морской вопрос?

Вскоре, вернувшись в свой служебный кабинет, Кузнецов обнаружил на столе красный пакет с Указом Президиума Верховного Совета СССР о его назначении Народным комиссаром Военно-Морского флота СССР. Морскому министру было 36 лет.

В тот же день, 27 апреля, когда Политбюро решило «морской вопрос», в Кремль вызвали Александра Яковлева. Авиаконструктор в своей книге «Цель жизни» пишет: «Я с волнением поднимался по лестнице, устланной красным ковром... Точно в назначенное время меня пригласили пройти в кабинет. Там, кроме Сталина, были Молотов и Ворошилов. Все трое со мной тепло поздоровались.

Первое впечатление от кабинета врезалось в мою память на всю жизнь. Признаться, я был как-то разочарован: меня поразили его исключительная простота и скромность.

Не скажу, что, когда я вошел в кабинет, мое волнение как рукой сняло, нет, но постепенно оно ослабевало. Ровный голос, размеренная походка Сталина действовали успокаивающе.

Сталин стал расспрашивать о работе, о новой машине».

Речь шла о самолете «ББ», показавшем на испытаниях скорость 560 километров в час и принятом в качестве ближнего бомбардировщика. «Сталин, Молотов и Ворошилов... – вспоминал Яковлев, – расспрашивали, как же это удалось при таких же двигателях и той же бомбовой нагрузке, что и у «СБ», получить скорость, превышавшую «СБ».

Я объяснил, что здесь все дело в аэродинамике, что «СБ» проектировали 5 лет назад, а наука за это время продвинулась далеко вперед. Кроме того, нам удалось свой бомбардировщик сделать значительно легче, чем «СБ».

...Было решено запустить «ББ» в серийное производство. После того как договорились по некоторым вопросам дальнейшей работы нашего конструкторского бюро, Ворошилов что-то написал на листочке бумаги и показал Сталину, который, прочтя, кивнул головой в знак согласия.

Тогда Ворошилов прочитал текст ходатайства перед Президиумом Верховного Совета СССР о награждении меня орденом Ленина, автомобилем «ЗИС» и премией в 100 тысяч рублей. Ходатайство тут же все трое подписали». Одновременно с главным конструктором были награждены и члены коллектива бюро, работавшие над машиной.

Поведение Сталина – это образец высокого чувства такта, внутреннего человеколюбия, желания раскрыть потенциальные возможности людей, с которыми он работал. Байбаков пишет, что «никогда он не допускал, чтобы его собеседник стушевался перед ним, терялся от страха или от почтения. Он умел сразу и незаметно устанавливать с людьми доверительный, деловой контакт. Да, многие из выступавших у него на совещании волновались, это и понятно.

Но он каким-то особым человеческим даром умел чувствовать собеседника, его волнение и либо мягко вставленным в беседу вопросом, либо одним жестом снять напряжение, успокоить, ободрить. Или дружески пошутить. Помню, как однажды случился такой казус: вставший для выступления начальник «Грознефти» Кочергов словно окаменел и от волнения не мог вымолвить ни слова, пока Сталин не вывел его из шока, успокаивающе произнеся: «Не волнуйтесь, товарищ Кочергов, мы все здесь свои люди».

Иногда сознательно сопоставляя различные мнения, Сталин превращал обсуждение в острый спор, и в поисках деловой истины он мог вызвать новых компетентных участников дискуссии. Байбаков приводит пример, как в ходе выступления он «посетовал на Наркомчермет, который срывал поставку качественных бурильных труб. Сталин тут же подошел к столу и позвонил наркому черной металлургии И.Ф. Тевосяну: «Вы не очень заняты?.. Тогда прошу прибыть ко мне... Да, немедленно». Буквально через считаные минуты явился Тевосян. Сталин кивком головы указал ему на свободное место за столом и, выждав паузу, сказал: «На вас жалуются нефтяники, – указывая погасшей трубкой в мою сторону, добавил: – Товарищ Байбаков, уточните, пожалуйста, о чем идет речь».

...Дело известное, продолжает Байбаков, человек, на которого жалуются, обычно сразу же начинает обороняться и немедленно переходит в атаку. Так поступил и Тевосян. Возникла перепалка. Сталин не перебивал и молча ходил по кабинету, слушал и взвешивал все наши доводы и контрдоводы; порой останавливался перед каждым из нас, пристально всматривался в лицо, щурился и, наконец, недовольно поморщился и негромко проговорил: «Ладно, вы поспорьте, а мы послушаем». Мы оба сразу взглянули на Сталина и замолчали. А Сталин, иронично улыбнувшись в усы, глядя на нас, ждал. В кабинете стало тихо».

В процессе дальнейшего обсуждения выяснилось, что для производства качественных бурильных труб требуется 300 тонн молибдена, распределение которого находилось под контролем Госплана. В стране не было «свободного» металла – имелись только «неприкосновенные запасы» (НЗ), а присутствовавший на совещании председатель Госплана Вознесенский не проявлял ни малейшего желания выделить молибден для производства бурильных труб. Решение вопроса зашло в тупик. Почувствовав это, Байбаков сказал: «Каждая поломка труб вызывает аварию, устранение которой обходится в десятки тысяч рублей, а иногда такая авария приводит вообще к ликвидации бурящейся скважины».

Этот довод показался Сталину убедительным, и он опять обратился к Вознесенскому с мягкой улыбкой, видимо, щадя его самолюбие. «Товарищ Вознесенский, а для чего создается НЗ? – спросил Сталин и сам ответил: – Для того и создается, чтобы все-таки «есть», питаться, когда «есть» больше нечего. Не так ли? Давайте выделим 300 тонн молибдена, а вас очень попросим восстановить это количество НЗ». Вопрос был снят...

Сталин внимательно реагировал на эмоциональную сторону дискуссии, улавливая психологический аспект в оценке и отстаивании своих позиций участниками обсуждаемых вопросов. Адмирал И.С. Исаков вспоминал, как при обсуждении оснащения линкоров зенитными орудиями оппонентами было отклонено его предложение об установке шести зенитных орудий. Не сумев аргументировать свою точку зрения, подавленно он отошел в сторону и сел на стул.

«И вдруг, – вспоминал он, – как иногда человека выводит из состояния задумчивости шум, так и меня вывела внезапно установившаяся тишина. Я поднял глаза и увидел, что передо мной стоит Сталин. «Зачем товарищ Исаков такой грустный? А?» Тишина установилась двойная. Во-первых, оттого, что он подошел ко мне, во-вторых, оттого, что он заговорил. «Интересно, – повторил он, – почему товарищ Исаков такой грустный?»

Я встал и сказал: «Товарищ Сталин, я высказал свою точку зрения, ее не приняли, а я ее по-прежнему считаю правильной». – «Так, – сказал он и отошел к столу. – Значит, утверждаем в основном проект?» Все хором сказали, что утверждаем. Тогда он сказал: «И внесем туда одно дополнение: с учетом установки дополнительно еще четырех зенитных орудий того же калибра. Это вас будет устраивать, товарищ Исаков? Значит, так и запишем, – заключил он заседание».

Конечно, Сталин был человеком, не лишенным обычных эмоций, таких, как неудовлетворенность, недовольство и даже гнев. Вместе с тем он старался подавить в себе эти естественные проявления эмоциональной несдержанности, во всяком случае, скрыть внешнее проявление своего возмущения.

Исаков свидетельствует, что «для этого у него были давно выработанные навыки. Он ходил, отворачивался, смотрел в пол, курил трубку, возился с ней... Все это средства для того, чтобы сдержать себя, не проявить свои чувства, не выдать их. И это надо было знать для того, чтобы учитывать, что значит в те или иные минуты это его мнимое спокойствие ». Более того, отмечает Исаков, он умел «задержать немного решение, которое он собирался принять в гневе».

«Обычно спокойный и рассудительный, – вспоминал Г.К. Жуков, – он иногда впадал в раздражение. Тогда ему изменяла объективность, он буквально менялся на глазах, еще больше бледнел, взгляд становился тяжелым и жестоким. Не много я знал смельчаков, которые могли выдержать сталинский гнев и отпарировать удар». Но это не значит, что Сталин вел себя как несдержанный диктатор, подавляющий вокруг себя всякое инакомыслие. Люди убежденные, честные, преданные делу не боялись вступать с ним в противоречие – даже в ситуациях, когда Сталин был сердит, – и находили его взаимопонимание.

В результате неудачных экспериментов при подготовке перелета через Северный полюс на самолете «АНТ-25», было принято решение совершить рекордный рейс на американском самолете. К Сталину пригласили летчиков: Байдукова, Леваневского, конструктора Туполева. «Мы все прибыли в Кремль... – вспоминал Байдуков, – и я никогда прежде и потом не видел таким рассерженным Сталина, хотя не раз встречался с ним. Сталин резко настаивал, чтобы мы не мучились, а поехали в Америку и купили там нужную для перелета машину».

Байдуков возразил ему: «Товарищ Сталин, я считаю, бесполезное дело – ехать в Америку за самолетом». Сталин рассердился еще больше: «Требую доказательств!» – «Впервые видел такого Сталина, – рассказывал Байдуков. – Обычно он с нами очень ласково, вежливо разговаривал. А тут подошел, зеленые глаза, и сапогом два раза по ковру стукнул, мне даже смешно стало. «Требую доказательств!». А я знал Сталина: ему раз соврешь – больше с ним встречаться не будешь!».

«Товарищ Сталин, – отстаивал свою точку зрения Байдуков, – за два месяца до нашего с Леваневским вылета погиб Вилли Пост, величайший летчик мира, одноглазый, который решил с Аляски перелететь до Северного полюса, а с полюса сесть в устье какой-нибудь сибирской реки. Что, неужели в Америке нет таких самолетов, как «АНТ-25»? Оказалось, что нет. И ехать туда за самолетом бесполезно».

«Я требую доказательств!» – настаивал Сталин. «Вилли Посту, товарищ Сталин, дали бы самый лучший самолет, если бы он был в американской промышленности!» Байдуков указал, что, по имевшимся данным, в ближайшие четыре-пять лет зарубежные конструкторы не смогут создать самолет «с дальностью большей, чем десять тысяч километров, а у нашей машины дальность четырнадцать тысяч километров, она уже существует, и наверное, можно и дальше ее совершенствовать. Американцы – такие звонари: если бы у них что-то было, на весь мир бы растрезвонили! Более подходящего самолета для дальних перелетов, чем «АНТ-25», я не вижу».

Сталина убедила логичная аргументация летчика, и, смягчившись, он согласился с его мнением. Восхитившие мир рекордные полеты состоялись на советской машине.

В мемуарах, написанных в хрущевские времена, кроме очевидной умышленной клеветы об «ошибках» Сталина, которую извергали из своего сознания партийные приспособленцы и политические противники вождя, можно встретить и искренние заблуждения авторов, основанные на непонимании некоторых решений, вызванных порой вынужденной необходимостью упрощения или удешевления конструкции или решения.

Впрочем, Сталин умел признавать такие «ошибки». В такое положение наивного критика попал однажды адмирал И.С. Исаков. При обсуждении хода строительства одной из железных дорог, строящейся «наспех» поверх шоссе, проложенного через болото, Исаков попросил слова и, горячась, стал доказывать, что «накладка железнодорожных путей на шоссе – не что иное, как вредительство».

«Тогда «вредительство», – говорит Исаков, – относилось к терминологии, можно сказать, модной, бывшей в ходу, и я употребил именно это выражение. Сталин дослушал меня до конца, потом сказал спокойно: «Вы довольно убедительно, товарищ Исаков, проанализировали состояние дела. Действительно, объективно говоря, эта дорога в таком виде, в каком она сейчас есть, не что иное, как вредительство. Но, прежде всего, тут надо выяснить, кто вредитель?

Я – вредитель. Я дал указание построить эту дорогу. Доложили мне, что другого выхода нет, что это ускорит темпы, подробностей не доложили, доложили в общих чертах. Я согласился для ускорения темпов. Так что вредитель в данном случае я. Восстановим истину. А теперь давайте принимать решение, как быть в дальнейшем».

Исаков констатировал, что «это был один из многих случаев, когда он демонстрировал и чувство юмора, в высшей степени свойственное ему, очень своеобразного юмора, и в общем-то способности сказать о своей ошибке или заблуждении, сказать самому».

Система сталинского управления по-своему уникальна. Она позволяла привлекать к принятию решений лучших специалистов страны, открывала возможность для объективного творческого рассмотрения актуальных вопросов развития различных отраслей и областей народного хозяйства, «сводя к минимуму политиканство, давление местнических и ведомственных интересов». Ю.В. Емельянов отмечает: «Невиданный ни прежде, ни впоследствии темп развития нашей страны в годы сталинских пятилеток свидетельствует о том, что выигрыш от оптимальных решений, принятых под руководством Сталина, существенно превышал потери».

Давая возможность свободному развитию дискуссии во время обсуждения вопроса, Сталин обычно завершал ее сам. «Мы, – отмечал Байбаков, – участники кремлевских совещаний, утверждались в уверенности: Сталин в любом сложном деле знает, что предпринять. Никогда, ни разу не принимал он пустых и расплывчатых решений. Это происходило лишь после того, как все аспекты обсуждаемой проблемы были досконально разобраны и все сомнения были устранены. Только тогда, когда Сталин окончательно убеждался, что нужное решение найдено и оно реально выполнимо, он твердо подытоживал: «Итак, я утверждаю».

Характерной особенностью личной системы Сталина было отсутствие бюрократизма – этого извечного врага работы любого аппарата. Уже в конце войны, объявив Байбакову о назначении его наркомом нефтяной промышленности, Сталин тут же попросил сообщить, что необходимо для развития отрасли. Байбаков «решился тут же изложить все свои наиболее принципиальные соображения о путях развития нефтяной промышленности. Сталин слушал вдумчиво-сосредоточенно. «Хорошо! – наконец сказал он. – Вы изложите эти конкретные требования в письменной форме, я скажу Берия».

Он сразу же взял трубку телефона и позвонил Берия, который как первый заместитель председателя Совнаркома курировал топливные отрасли. «Лаврентий, вот здесь товарищ Байбаков. Все, что он просит, ты ему дай». В процессе дальнейшего разговора Байбаков «предложил Сталину, назвав конкретные оборонные заводы, перевести их на выпуск буровых станков и другого нефтяного оборудования для промыслов. Сталин тут же через Поскребышева (секретаря Сталина. – К. Р.) отдал необходимые и важные распоряжения». Байбаков отмечал: «Наша отрасль вскоре получила все – и материалы, и оборудование, и толковых строителей».

Но, пожалуй, самой сильной чертой сталинской системы был «постоянный и дотошный контроль за выполнением принятых решений. Весь управленческий аппарат страны строил свой трудовой день в соответствии с рабочим режимом Сталина, который мог и днем и вечером, и среди ночи потребовать отчета о выполнении плановых заданий или справки по тем или иным вопросам отрасли.

«Конечно, – признавался Байбаков, – работать с ним было непросто и нелегко; работать приходилось в зоне повышенной ответственности: Сталин от каждого требовал глубокого знания своего дела, конкретности. Он всегда проникал в самую суть исследуемой проблемы, обладая при этом какой-то мистической (не побоюсь этого слова) способностью чувствовать и находить наиболее слабые и уязвимые места в позиции собеседника.

Было очень трудно понимать, что ты почти безоружен перед его сжатыми до самой сути доводами. Мы знали, какую огромную власть он держал в руках, но сколько власти, столько и тяжелой ноши. И мы все – от Сталина до простого шахтера – несли эту ношу, непомерную и гордую, каждый по своим силам».

Управляющий делами Совнаркома Я.Е. Чадаев размышлял: «Почему так беспрекословно покоряются его воле и желаниям миллионы людей? Почему эти неторопливые слова так бурно и сильно впечатляют слушателей, вызывая у них прилив огромной энергии и подъема?

...Выступление Сталина было всегда событием. Его выступления всегда ждали. А когда он говорил, все слушали его внимательно, с захватывающим интересом, чуть ли не с благоговением. Его речи не были насыщены набором красивых оборотов и фраз, но это были речи, которые зажигали слушателей, зажигали их сознательно и разумно действовать так, и идти туда, и решать задачи так, как начертала партия. Он всегда оставался сдержанным в словах, но эти слова были простыми, честными, понятными. Они содержали такую большую логику, глубину, огромную внутреннюю правду, что их трудно было не понять, не подчиниться, не выполнить их. Сталин непроизвольно привязывал к себе содержанием своих речей...».

Чадаев приходит к выводу, что «его сила была в положительном влиянии на окружающих, в безусловном доверии, которое он вселял, в твердости его характера. Он проявлял непререкаемую волю в делах, заставляя людей верить в его талант, мудрость, силу, вселяя в них энтузиазм и пафос борьбы... Видимо, сила этого воздействия состояла в том, что Сталин был уверен в правильности, верности своих слов, в ясности своих мыслей, безошибочности выдвигаемых им предложений, и его уверенность охватывала и завоевывала массы... Хотелось делать именно так, как говорил Сталин, не сомневаясь, с полной ответственностью выполнять все его указания и распоряжения».

И все же, при очевидной убедительности приведенных мнений, личностный портрет Сталина будет неполным, если хотя бы бегло не коснуться других сторон его характера. Уже упомянутый Лион Фейхтвангер, под впечатлением встреч с вождем в 1937 году, пишет: «... Сталин, в противоположность другим стоящим у власти лицам, исключительно скромен. Он не присвоил себе никакого громкого титула и называет себя просто Секретарем Центрального Комитета. В общественных местах он показывается только тогда, когда это крайне необходимо; так, например, он не присутствовал на большой демонстрации, которую проводила Москва на Красной площади, памятуя принятие Конституции, которую народ назвал его именем. Очень немногое из его личной жизни становится известным общественности».

Писатель приводит услышанные в Москве рассказы, рисующие, «как близко он принимает к сердцу судьбу каждого отдельного человека, например, он послал в Центральную Азию аэроплан с лекарствами, чтобы спасти умирающего ребенка, которого иначе не удалось бы спасти, или как он буквально насильно заставил одного чересчур скромного писателя, не заботящегося о себе, переехать в приличную, просторную квартиру... О частной жизни Сталина, о его семье, привычках ничего точно не известно...

Когда его приветствуют в публичных местах, он всегда стремится подчеркнуть, что это приветствие относится исключительно к проводимой им политике, а не лично к нему. Когда, например, съезд постановил принять предложенную и окончательно отредактированную Сталиным Конституцию и устроил ему бурную овацию, он аплодировал вместе со всеми, чтобы показать, что он принимает эту овацию не как признательность ему, а как признательность его политике».

Действительно, личная жизнь вождя не афишировалась. Ее наблюдали лишь немногие, но некоторые свидетельства сохранились. После самоубийства жены Сталин сменил квартиру. Он поселился в бельэтаже здания Сената. Домой он приходил только обедать в шесть-семь часов вечера, а затем уезжал на ближнюю дачу в Кунцево. Уходя поздно ночью, он заходил поцеловать спящую дочь. Во время обеда он расспрашивал детей об учебе, потом иногда смотрел тетради и проверял оценки.

Кремлевская квартира выходила окнами на Арсенал. В центре столовой размещался стол на двенадцать персон, накрытый белоснежной скатертью. Слева вдоль стены стоял старинный резной большой буфет с наборами посуды. Прямо напротив дверей, между окнами была расположена тахта, а справа от нее, у стены, книжный шкаф и дверь в другие комнаты.

К его приходу накрывали стол, но даже при большом количестве гостей застолье проходило без официантов. Обслуживающая его женщина только приносила еду. Первые блюда стояли на отдельном столике, рядом тарелки. Он подходил, снимал крышку и словно для себя комментировал: «Здесь харчо... А тут уха... Здесь щи... Нальем щей». Наполнив тарелку, он осторожно нес ее к столу. Этот ритуал самообслуживания повторяли гости. Пили за столом умеренно. Сам Сталин выпивал рюмку-две кавказского вина.

Молодой генерал Генштаба С.М. Штеменко вспоминал, что, обратив внимание на запотевший графин, из которого Сталин доливал содержимое в бокал с сухим вином, он решил, что там водка и, во время отсутствия хозяина, наполнил свою рюмку. Вернувшийся в этот момент Сталин заметил эту хитрость, и когда после очередного тоста генерал выпил, он наклонился к Штеменко и тихонько с явной иронией спросил: «Ну, как, – крепкая?». Генерал смутился – в рюмке оказалась ледяная вода.

Обед заканчивался традиционным чаем; воду наливали из самовара. Разговор за столом обычно был сугубо деловым либо затрагивал различные темы от политических и международных до литературных и театральных. Ночевать Сталин неизменно уезжал на Ближнюю дачу. Его черный американский «Паккард» с бронированным кузовом и пуленепробиваемыми стеклами сопровождали две машины с охраной.

Двухэтажный дом дачи (второй этаж возвели в 1948 году) располагался в лесу близ селения Кунцево. Дача была окружена забором из досок, без колючей проволоки. Главный дом находился справа от ворот, и к нему вела асфальтированная дорога, а на крыше, до сооружения второго этажа, располагался солярий. Сталин не любил входить в дом через парадные двери. Там порой без необходимости толпились люди, и поэтому машина подвозила его вплотную к небольшой задней двери.

Сразу за парадным входом начиналась облицованная светлым дубом прихожая. Прямо был вход в большой зал с длинным столом, а справа – дверь, ведущая в кабинет. Второй этаж, предназначавшийся для гостей, практически был нежилым. Обстановка в доме была по-спартански простой: «книги и несколько портретов, мебель простая, самая необходимая.

«Единственный комфорт, – отмечала в дневнике летом 1935 года М. Сванидзе, – это диваны, их всегда у него по несколько в каждой комнате, разных форм, а иногда и цветов». Пожалуй, еще предметами «роскоши» был камин в углу центральной комнаты, – Сталин «всегда любил зимний огонь». Позже в комнате появился расстеленный во весь зал персидский ковер ручной работы.

Сам хозяин свободное время проводил в большой комнате, а иногда работал в кабинете. Рабочий кабинет Сталина представлял собой двадцатиметровый зал с массивным овальным столом хозяина и придвинутым к нему перпендикулярно прямоугольным столом. У стены стоял диван и четыре стула с высокими спинками.

Но по существу он жил в одной центральной комнате, которая служила ему всем. На диване он спал (ему стелили там постель). Рядом у стены был столик с телефонами, а на обеденном столе он размещал газеты и книги; здесь же, на краю, ему накрывали ужин-обед. У противоположной окнам стены стоял буфет с посудой и медикаментами в одном из отделений. Телефона было три: черный – обыкновенный, белый – вертушка и цвета слоновой кости – высокочастотный.

Слева от гостиной овальный зал заседаний с большим количеством двустворчатых окон и тяжелыми гардинами. Дверь рядом со входом в зал заседаний вела в квадратную спальню с двумя окнами. Белые «учережденческие» шторы. Слева от входа высокая кровать с деревянными спинками, застеленная покрывалом, с подушками, накрытыми крахмальной накидкой. Против кровати платяной, а чуть дальше, у этой же стены, книжные шкафы. Перед окнами покрытый черным лаком рояль, который, как говорили, прежде принадлежал А.А. Жданову.

По периметру дом окружали три террасы, одна из них была застекленной. Зимой, накрывшись пледом, Сталин иногда спал на террасе. В последние годы жизни он облюбовал маленькую западную терраску. Она выходила прямо в сад с цветущими вишнями и сюда падали последние лучи заходящего солнца.

Сад вокруг дома был его развлечением. Правда, землю он не копал, но иногда подстригал кусты и деревья. В саду – бывшем культивированном лесу – росли яблони и вишни. В пору цветения он любил прогуливаться среди деревьев или наблюдать период созревания плодов. На территории сада и в лесу со скошенной травой, окружавшем дом, в разных местах были сооружены беседки с навесами и без них, а то и просто деревянный настил со столиком, плетеной лежанкой или шезлонгом. Летом свободное время он проводил в парке. Сюда ему приносили «бумаги, газеты и чай». В отдалении от дома располагалась кухня и небольшая баня с «каменкой», где в примыкавшей к ней комнате поместили бильярдный стол.

Конечно, Сталин недостаточно уделял внимания детям. На это у него просто не было времени. Очевидно, что большую часть любви он отдавал дочери. Он был нежен с ней, баловал, любил играть и называл Сетанкой, как она произносила в раннем детстве свое имя. С дочерью у него сложилась игра, в которой он называл ее «хозяйкой», а себя «Секретаришка Сетанки-хозяйки бедняк И. Сталин».

Девчушка охотно включилась в эту игру и писала отцу печатными буквами «приказы»: «21 октября 1934 г. Тов. И.В. Сталину секретарю № 1. Приказ № 4. Приказываю тебе взять меня с собой. Подпись Сетанка-хозяйка. Печать». Или: «Приказываю тебе позволить мне пойти в кино, а ты закажи фильм «Чапаев» и какую-нибудь американскую комедию» – 28 октября 1934 года». Он подписывался под «приказами»: «Слушаюсь», «Покоряюсь», «Согласен» или «Будет исполнено. И. Сталин».

Он тоже пишет ровными печатными буквами в одном из писем шестилетней дочери, отдыхавшей на юге: «Сетанке-хозяйке. Ты, наверное, забыла папку. Потому-то и не пишешь ему. Как твое здоровье? Не хвораешь ли? Как проводишь время? Лельку не встречала? (Лелька – тоже выдуманная идеально-послушная девочка из игры, которую Сталин ставил дочери в пример. – К. Р.) Куклы живы? Я думал, что скоро пришлешь приказ, а приказа нет как нет. Нехорошо. Ты обижаешь папку. Ну, целую. Жду твоего письма. Папка».

Внучка Горького М. Пешкова вспоминала, что впервые увидела дочь Сталина в 1934 году на даче своего деда в Горках. Ее привез туда Сталин. Девочки были ровесницами и их хотели подружить, и вскоре М. Пешкову отвезли в гости на сталинскую дачу в Зубалово.

«Первое впечатление, – вспоминала она, – встречает меня няня Светланы, ведет наверх, в комнате девочка сидит и ножницами режет что-то черное. «Что это?» – спрашиваю. – «Мамино платье. С бисером. Кукле перешиваю». У нее не было матери, у меня недавно умер отец. Мы заплакали».

Сталин очень любил дочь. На одном из ее уже подростковых посланий 11 октября 1940 года, которое она начала словами: «Дорогой мой папочка!..», он написал: «Моей воробушке. Читал с удовольствием. Папочка».

Жизнь Светланы Аллилуевой не сложилась. И не потому, что жизнь ее отца после смерти была подвергнута клеветническому поруганию. В его дочери преобладал характер матери, но ее подвело другое. Еще в ранней юности ее буквально стали осаждать ухажеры, руководствующиеся очевидными целями. Первым на совращение дочери главы государства устремился Люся. Такую игривую кличку в богемной среде носил соавтор сценариев к известным кинофильмам еврей А. Каплер. Это было в переломном 1942 году войны. По словам Аллилуевой, «он давал мне «взрослые» книги о любви, совершенно уверенный, что я их пойму».

Этот почти сорокалетний, рано располневший мужчина стал показывать шестнадцатилетней школьнице (на спецпросмотрах для двоих) заграничные фильмы с «эротическим уклоном». Кстати, дочь вождя не отличалась женским обаянием и, по собственному ее определению, «была смешным цыпленком».

Похоже, что Светлана, даже под старость, не поняла причины «любви» к ней Люси. Более того, она обиделась, когда узнавший об этой истории отец «не мог больше сдерживаться: «Идет такая война, а она занята...» – «Нет, нет, нет, – повторяла стоявшая в углу няня Светланы, отмахивалась от чего-то страшного своей пухлой рукой, – нет, нет, нет». – «Как так – нет?! Как так нет, я все знаю!» – возмущался Сталин и, обращаясь к дочери, объяснил: «У него кругом бабы, дура!» Люсю от школьницы «изолировали» и послали в Воркуту, где он работал пять лет... – в театре...

Великовозрастного ухажера сменил не менее расчетливый еврей Г.И. Мороз. Сталин пытался вразумить дочь: «Слишком он расчетлив, твой молодой человек...» – говорил он ей. – «Смотри-ка, на фронте ведь страшно, там стреляют, а он, видишь, в тылу окопался...».

Но на этот раз Сталин не стал препятствовать дочери. «Любовь» увенчалась браком, и вскоре Светланину квартиру заполнили родственники мужа, докучавшие просьбами и требованиями... В итоге отношения между супругами стали осложняться и закончились разводом... Кстати, позже, уже в 45-летнем возрасте, первый муж С. Аллилуевой (правда, безуспешно) пытался жениться на дочери А. Громыко.

Пожалуй, можно привести и еще одну, почти анекдотичную историю, касающуюся сына Сталина Василия, изложенную А. Сергеевым. В ту же осень 1942 года, когда летчик Василий Сталин сошелся с Ниной Орловой, женой кинооператора Р. Кармена, тоже еврея, Кармен написал письмо. Сталину его передал бывший тесть кинооператора Миня Израилевич Ярославский. Сергеев рассказывал, что Стал ин вызвал Генерального прокурора и дал указания насчет своего сына: «Судить мерзавца по закону!». Главный законник страны вызвал Василия:

– У вас живет жена Кармена?

– Живет.

– А почему она у вас живет?

– Сам не знаю.

– Почему вы ее не отпускаете?

– Так пусть уходит, пожалуйста.

Когда отцу доложили об этом разговоре, он покачал головой, приговаривая: «Вот подлец! Вот подлец!». И синим карандашом была продавлена такая резолюция:

«1. Эту дуру вернуть Кармену. 2. Полковника Сталина посадить на 15 суток строгого ареста».

Конечно, отношения Сталина с советскими евреями касались не только казусов с его детьми. Хотя, может быть, они и подталкивали к определенным выводам. В. Успенский пишет, что во время войны на пленуме ЦК Сталин сказал: «Некоторые товарищи еврейского происхождения думают, что война ведется за спасение еврейской нации. Эти товарищи ошибаются. Великая Отечественная война ведется за спасение, свободу и независимость нашей Родины во главе с великим русским народом».

Большое видится на расстоянии. Если взглянуть на события последнего предвоенного десятилетия в Советском Союзе с позиции XXI века, отстранившись от мелочности оценок и психологических пристрастий людей предшествовавшего века, то следует признать, что к 1934 году, к моменту завершения коллективизации, в стране исчезли идеологические предпосылки для политической борьбы.

У любого объективного современника Сталина, исповедующего патриотизм и любовь к своей Родине, не могло быть к нему претензий, как и сомнений с целью отрицания правильности выбора пути и хозяйственно-политических методов, которыми осуществлялось строительство и укрепление государства. Историческую правильность его действий подтвердили результаты Второй мировой войны...

Именно в начале 30-х годов в стране была создана база мощной современной индустрии, а колхозный строй гарантировал независимость государства от опасности голода, связанного с природными катаклизмами и конъюнктурой рынка. В стране исчез вечный бич капитализма (даже с «человеческим лицом»...) – безработица.

Заработали системы государственных гарантий по обеспечению населения услугами здравоохранения, обучения, пенсионного обеспечения, приобщения людей к достижениям культуры. Государство получило международное признание, осуществленное дипломатическими средствами, но наряду с этим шло и укрепление обороноспособности армии. Таким образом, произошло практическое воплощение тех идеалов, во имя которых совершалась революция и велась Гражданская война.

Пожалуй, самым значительным политическим событием довоенного периода стала подготовка и принятие новой Советской Конституции. Новую Конституцию Союза Советских Социалистических Республик принял 5 декабря 1936 года VIII Чрезвычайный съезд Советов СССР. Истинная демократичность этого документа еще не оценена. Она уравняла права населения вне зависимости от происхождения. Сталинская Конституция не на словах, а на деле дала государственные гарантии на образование, здравоохранение, отдых и пенсионное обеспечение. Но самое главное – она обеспечила право на труд, о чем люди в «демократических» государствах даже не могут мечтать. Фактическое равенство граждан страны выразилось в их праве на справедливую жизнь, обретенную в обществе, где нет эксплуататоров.

Какие же непримиримые, принципиальные претензии могли быть у лидеров оппозиции в отношении Сталина?

Никаких, кроме личных амбиций. Повторим и то, что до определенного времени отношение Сталина к своим политическим противникам было более чем либеральным. Их только исключали из партии, непримиримых отстраняли от государственных и общественных должностей и лишь самых строптивых ссылали в провинцию. Но и в этих случаях, после публичного «раскаяния», они возвращались к исполнению общественных обязанностей. Физического уничтожения оппонентов в лице «уклонистов » со стороны утвердившейся системы и правящего аппарата практически не было. Но поскольку каждый их них претендовал на первую роль, а их приверженцы рассчитывали на возвышение, столкновение было неизбежно.

В процессе разрешения этих противоречий оппозиционеры прибегли к методам террора, заговоров и встали на путь откровенного предательства. Однако существование оппозиции с ее агрессивными устремлениями и сама атмосфера, обусловленная моралью Гражданской войны, создали предпосылки для другой агрессивности.

Ее выразителями стали партийные функционеры, представлявшие верхушечный слой общества. Стремление к самоутверждению они маскировали борьбой с врагами; и жертвами соперничества стали «маленькие люди». Успокоение наступило лишь тогда, когда Сталин очистил верхние эшелоны как от тех, так и от других носителей общественного радикализма.

Он не мог поступить иначе, и население страны, народ были на его стороне. Народ и его лучшие представители испытывали иные «души прекрасные порывы», отличные от намерений внутренних врагов. Это было удивительное и захватывающее время, когда в одних квартирах пели: «мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор...», а в других – враги тряслись в ожидании последнего звонка в дверь.

Сталин должен был освободиться от тайной и явной оппозиции. Хотя бы для того, чтобы, избавившись от путавшихся под ногами пигмеев, страна могла спокойно заниматься делом, а работы было много. Триумфы рекордных полетов советской авиации не настроили вождя на благодушный лад. Война в Испании показала недостаточное совершенство истребителей «И-15» и «И-16». И Политбюро внимательно всесторонне рассматривало вопросы серийного производства новых типов самолетов.

Авиаконструктора А. Яковлева вызвали в Кремль в апреле 1939 года. Он пишет: «Не зная причин вызова, ни о том, с кем предстоит встретиться, я очень волновался всю дорогу.

Подъехали к зданию Центрального Комитета партии на Старой площади. Бесшумный лифт плавно поднял на четвертый этаж, и по длинному коридору, застланному ковровой дорожкой, сопровождающий привел меня в какую-то комнату. Здесь стоял диван в чехле из сурового полотна, несколько стульев, в центре – небольшой круглый стол, накрытый белой скатертью. На столе ваза с фруктами, блюдо с бутербродами, несколько стаканов недопитого чая. В комнате никого не было.

К моему волнению добавилась еще и растерянность: куда я попал и что будет дальше?.. Вдруг сбоку открылась дверь, и вошел Сталин... Сталин подошел, улыбаясь, пожал руку, любезно справился о моем здоровье.

– Что же вы стоите? Присаживайтесь, побеседуем. Как идут дела с «ББ»?

Постепенно он расшевелил меня, и я обрел возможность связно разговаривать... Его интересовали состояние и уровень немецкой, английской и французской авиации. Так же, как и Денисов, я был поражен его осведомленностью. Он разговаривал как авиационный специалист.

– А как вы думаете, – спросил он, – почему англичане на истребителях «Спитфайр» ставят мелкокалиберные пулеметы, а не пушки?

– Да потому, что у них авиапушек нет.

– Я тоже так думаю, – сказал Сталин. – Надо и двигатель приспособить под установку пушки. Верно?.. У них и двигателя такого нет. А вы знакомы с работой конструктора Климова – авиационным двигателем, на который можно установить двадцатимиллиметровую авиационную пушку Шпитального?

– Знаком, – ответил я.

– Как вы расцениваете эту работу? Правильный ли это путь? А может быть, путь англичан более правильный? Не взялись бы вы построить истребитель с мотором Климова и пушкой Шпитального?

– Я истребителями никогда еще не занимался, но это было бы для меня большой честью.

– Вот и подумайте над этим.

Сталин взял меня под руку, раскрыл дверь, через которую входил в комнату, и ввел меня в зал, заполненный людьми.

От неожиданности у меня зарябило в глазах: не мог различить ни одного знакомого лица. А Сталин усадил меня рядом с собой и вполголоса продолжал начатый разговор. Я отвечал ему. Осмотревшись, увидел, что заседание ведет К.Е. Ворошилов, а в первом ряду сидит наш нарком Каганович, дальше конструктор А.А. Архангельский, директор завода В.А. Акулов и главный инженер завода А.А. Кобзарев, некоторые знакомые мне работники авиационной промышленности. В зале было много военных из Управления Военно-воздушных сил.

Кто-то выступал. Я понял, что речь идет о затруднениях, создавшихся в серийном производстве самолета «СБ»... Между тем от решения этой проблемы зависела судьба нашей фронтовой бомбардировочной авиации.

...Минут через 10-15 Сталин встал и повел меня обратно в уже знакомую комнату. Мы сели за круглый столик. Сталин предложил мне чай и фрукты.

– Так как же, возьметесь за истребитель?

– Подумаю, товарищ Сталин.

– Ну хорошо, когда надумаете, позвоните. Не стесняйтесь... Желаю успеха. Жду звонка. – И уже вдогонку сказал: – А все-таки дураки англичане, что пренебрегают пушкой.

В то время самолет, вооруженный двадцатимиллиметровой пушкой, уже был у немцев – «Мессершмитт-109». Видимо, Сталину это не давало покоя. Готовя перевооружение авиации, Сталин, очевидно, стремился избежать ошибки в выборе калибра пулеметов и пушек для наших истребителей».

Этот разговор примечателен как свидетельство того, что, по существу, именно Сталин, а не сам конструктор стал инициатором создания одного из лучших истребителей Второй мировой войны, принесших победу советской авиации.

Вскоре на заседание Политбюро в Кремле собрали ветеранов самолетостроения и молодых конструкторов. Каждого приглашали в отдельности. Яковлев доложил, что его бюро проработало предложение Сталина и он может взяться за конструирование истребителя.

– Как вы его вооружите? Пушка на нем будет стоять? – спросил Сталин

– Пушка калибра двадцать миллиметров и два скорострельных пулемета.

Выразив одобрение, Сталин сообщил, что правительство заказывает одновременно истребители нескольким конструкторам, и задача заключается не только в разработке наилучшего по боевым качествам варианта, но и в быстрейшем запуске в серийное производство.

– Машину нужно сделать к новому, сороковому году. Сможете? – спросил Сталин.

– Американцы новый истребитель делают за два года... – пояснил конструктор.

– Ну так это американцы! А вы покажите, на что способен молодой русский инженер. Покажете – чашка чая за мной, – улыбаясь, пообещал Сталин».

С начала лета Сталин стал часто вызывать к себе Яковлева для консультаций по авиационным вопросам. «Он, – пишет Яковлев, – иногда ставил меня в тупик, выясняя мнение о том или ином работнике.

Видя мое затруднительное положение, смущение и желая ободрить меня, он говорил:

– Говорите то, что думаете, и не смущайтесь – мы вам верим, хотя вы и молоды. Вы знаток своего дела, не связаны с ошибками прошлого и поэтому можете быть объективным больше, чем старые специалисты, которым мы верили, а они нас с авиацией завели в болото. – Именно тогда он сказал мне: «Мы не знаем, кому верить».

С такой же дальновидной предусмотрительностью, требовательностью и вниманием Сталин относился и к танкостроению. Но при дерзновенности замыслов, смелости решений он всегда оставался трезвым в расчетах; он не гнался за химерами и всегда с опытностью специалиста-профессионала оценивал целесообразность нового.

Во второй половине 1939 года коллектив под руководством М.И. Кошкина, А.А. Морозова и Н.А. Кучеренко разработал проект лучшего в мире танка «Т-34». Конструкторское бюро Ж.Я. Котина спроектировало тяжелый танк принципиально нового типа. В марте 1940 года Сталин рассмотрел перспективы развития танковой промышленности. Примерно в это же время был поставлен вопрос о литых танковых башнях. На заседание Политбюро были приглашены военные из Автобронетанкового управления и работники Наркомата черной металлургии.

B.C. Емельянов вспоминал: «Докладывал Ворошилов, держа в руке проект решения, подготовленного Комитетом обороны. Сталин подошел к нему и взял листок. Прочитал его и, обращаясь к начальнику Автоброневого управления Я.Н. Федоренко, спросил:

– Какие тактико-технические преимущества имеет новая башня?

Федоренко стал говорить о том, что литую башню можно изготовлять в литейных цехах, в то время как при производстве башен старого типа для штамповки отдельных деталей требуются мощные прессы.

– Я вас не об этом спрашиваю. Какие тактико-технические преимущества имеет новая башня, а вы мне говорите о технологических преимуществах. Кто у вас занимается военной техникой?

Федоренко назвал генерала И.А. Лебедева.

– Здесь он?

Генерал Лебедев поднялся. Сталин повторил вопрос. Лебедев заколебался и начал, по существу, повторять сказанное Федоренко.

Сталин нахмурился и сердито спросил:

– Вы где служите: в армии или в промышленности? Я третий раз задаю вопрос о тактико-технических преимуществах новой башни, а вы мне говорите о том, какие возможности открываются перед промышленностью. Может, вам лучше перейти работать в промышленность?

Генерал молчал. Я почувствовал, что решение о переводе на литье башни может быть не принято, и, подняв руку, попросил слова. Обращаясь в мою сторону, Сталин сказал:

– Я спрашиваю о тактико-технических преимуществах.

– Я об этом и хочу сказать, Иосиф Виссарионович. ...Я вынул из папки карточки с результатами обстрела и подошел к Сталину.

– У старой башни, сваренной их отдельных деталей, имеются уязвимые места – сварные швы. Новая – монолит, она равнопрочная. Вот результаты испытаний обоих типов на полигоне путем обстрела.

Сталин просмотрел карточки, вернул мне и сказал:

– Это соображение серьезное. – Он отошел в другой конец комнаты. – Скажите, а как изменится положение центра тяжести танка при переходе на новую башню? Конструкторы машины здесь?

Поднялся конструктор:

– Если изменится, товарищ Сталин, то незначительно.

– Незначительно – это не инженерный термин. Вы считали?

– Нет, не считал.

– А почему? Ведь это военная техника. – Не спуская с конструктора глаз, Сталин спросил, как изменится нагрузка на переднюю ось танка. Конструктор тихо сказал:

– Незначительно.

– Что вы твердите все время «незначительно» да «незначительно», скажите, вы делали расчеты?

– Нет, – тихо ответил конструктор.

– А почему?

Конструктор молчал. Сталин положил на стол листок с проектом решения и сказал:

– Я предлагаю отклонить предложенный проект постановления как неподготовленный. Указать товарищам, чтобы они с такими проектами на Политбюро не выходили. Для подготовки нового проекта выделить комиссию, в состав которой включить Федоренко, его, – он указал на наркома автотракторной промышленности С.А. Акопова, – и его, – палец Сталина указывал на меня».

«Придирчивость» Сталина к конструкции танка не случайна – новый вариант требовал значительной перестройки технологического и организационного процесса производства. Поэтому он хотел убедиться в обоснованности таких решений.

В июне 1940 года Политбюро ЦК приняло постановление «О производстве танков «Т-34» в 1940 году». К его выпуску привлекалось значительное количество заводов. К лету 1941 года мощности советского танкостроения превышали в полтора раза уровень Германии. В 1940 году было выпущено 246 «КВ» и 115 «Т-34». В первом полугодии 1941 года было изготовлено уже 393 «КВ» и 1110 «Т-34». Это составляло больше половины танкового парка устаревших легких машин, с которыми Германия вступила в войну против СССР. Дело было за эффективным использованием танков военными.

Сталин прекрасно осознавал, что война не за горами, и страна усиленно готовилась к отражению возможного нападения. Еще 4 февраля 1938 года Гитлер произвел перестановки в кабинете министров, одним махом убрав из правительства фигуры, на которые рассчитывали военные заговорщики в Советском Союзе, готовившие «план поражения».

Гитлер со скандалом изгнал с постов военного министра генерал-фельдмаршала фон Бломберга и главнокомандующего армией фон Фрича, уволил министра иностранных дел фон Нейрата и принял отставку министра экономики Шахта. Рассчитывать на политические перемены в СССР уже не имело смысла, и германский лидер менял политику. Их заменили Кейтель и фон Браухич, Риббентроп и Геринг.

Верховным главнокомандующим Гитлер объявил самого себя.

Впрочем, теперь свою политику меняли все. В 1939 году разведка сообщила Сталину об ускоренном строительстве укреплений и дорог на финляндской стороне границы. В конце июня он вызвал к себе командующего Ленинградским военным округом Мерецкова. В кабинете вождя находился работник Коминтерна Отто Куусинен. Речь шла о Финляндии, которая могла оказаться разменной монетой в планах немецкой и англо-французской группировок.

В разговоре с командующим округом Сталин подчеркнул, что уже летом можно ожидать серьезных акций со стороны Германии и, какими бы они ни были, прямо или косвенно они затронут СССР. Мерецков получил задание подготовить докладную записку с планом прикрытия границы и контрудара в случае нападения Финляндии.

Наступила осень. Немцы вторглись в Польшу. 13 сентября в кремлевском кабинете Сталина состоялось совещание руководителей приграничных республик. Были приглашены первые секретари, председатели совнаркомов Белоруссии и Украины.

Участник этого совещания К.В. Киселев пишет, что после заседания Сталин пригласил присутствовавших на встрече к себе на дачу. Был прохладный сентябрьский вечер. Войдя в одноэтажный дом, окруженный со всех сторон деревьями, гости были приглашены в столовую.

«Наше внимание, – вспоминал советский дипломат, – привлек большой красивый камин, в котором, потрескивая, горели дрова. Сталин подошел к камину, подложил березовых дров, и вскоре пламя осветило всю комнату. Я засмотрелся и не заметил, как все сели за стол, осталось свободное место рядом со Сталиным. Заметив мое смущение, хозяин пригласил меня сесть с ним рядом.

На стол поставили три супницы – с картофельным супом, бульоном и украинским борщом. Сталин первый налил себе картофельного супа и пригласил отведать, что кому нравится. Я взял тарелку и налил себе картофельного супа.

Сталин в шутку сказал, что украинцы обязательно выберут борщ. Так и получилось.

Обед длился около трех часов... И.В. Сталин был приветливым и заботливым хозяином. Он спросил, сколько мне лет. «Тридцать пять», – ответил я. Сталин подробно интересовался положением дел в Белорусской ССР. А мне особенно запомнился рассказ о посещении им Белоруссии во время войны с белополяками». 17 сентября советские войска перешли белорусско-польскую границу. Сопротивления им оказано не было.

Этой же осенью впервые встретился со Сталиным и еще один дипломат. Будущий министр иностранных дел СССР А.А. Громыко. «И вот, – пишет он, – я в кабинете Сталина. Спокойная строгая обстановка. Все настраивало на деловой лад. Небольшой письменный стол, за которым он работал, оставаясь один. И стол побольше – для совещаний.

...Сталин сидел за вторым столом. Сбоку за этим же столом находился Молотов, тогдашний народный комиссар иностранных дел, с которым я уже встречался в наркомате. ...Разговор начал Сталин:

– Товарищ Громыко, имеется в виду послать вас на работу в посольство СССР в США в качестве советника.

...Сталин кратко, как он это хорошо умел делать, назвал области, которым следовало придать особое значение в советско-американских отношениях.

– С такой крупной страной, как Соединенные Штаты Америки, – говорил он, – Советский Союз мог бы поддерживать неплохие отношения, прежде всего с учетом возрастания фашистской угрозы.

Тут Сталин дал некоторые советы по конкретным вопросам. Я воспринимал их с большим удовлетворением. Молотов при этом подавал реплики, поддерживая мысли Сталина.

– Вас мы хотим направить в США не на месяц и, возможно, не на год, – добавил Сталин. Он внимательно посмотрел на меня и сразу же поинтересовался:

– А в каких вы отношениях с английским языком?

Я ответил:

– Веду с ним борьбу и, кажется, постепенно одолеваю, хотя процесс сложный, особенно когда отсутствует необходимая разговорная практика.

И тут Сталин дал совет, который меня несколько озадачил, одновременно развеселил и, что главное, помог быть мне менее скованным в разговоре. Он сказал:

– А почему бы вам временами не захаживать в американские церкви, соборы и не слушать проповеди церковных пастырей? Они ведь говорят на чистом английском языке. И дикция у них хорошая. Ведь многие русские революционеры, находясь за рубежом, прибегали к такому методу совершенствования иностранного языка».

Это внимание к исполнителям, очевидное стремление помочь в решении поставленных перед ними задач являлось характерной чертой вождя. Александр Яковлев вспоминал случай, когда ему было поручено «важное задание. Сталин сказал: «Дело срочное, выполнить его нужно быстро. Чем помочь?» Я говорю: «Ничего не нужно, все у меня есть для того, чтобы сделать».

– Хорошо, если что будет нужно, не стесняйтесь, звоните, обращайтесь за помощью.

Тут я вспомнил: «Товарищ Сталин, есть просьба! Но это мелочь, стоит ли вас утруждать?»

– А ну!

– При выполнении этого задания потребуется много ездить по аэродромам, а у меня на заводе плохо с автотранспортом, мне нужно две машины «М-1».

– Больше ничего? Только машины?

– Да, больше ничего.

Из Кремля я вернулся на завод. Встречает меня заместитель:

– Сейчас звонили из Наркомата автотракторной промышленности, просили прислать человека с доверенностью – получить две машины «М-1». (...) На другой день две новенькие машины уже были в заводском гараже. К вечеру позвонили из ЦК: спросили, получены ли автомашины. Это уже проверка исполнения».

В том же 1939 году B.C. Емельянов присутствовал на совещании работников танковой промышленности, проходившем в Овальном зале Кремля. Он вспоминал, что приглашенных было много. Среди них находились члены Политбюро Молотов, Ворошилов, Каганович, начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников, руководители промышленности И.Т. Тевосян, Б.Л. Ванников, С.А. Акопов.

Сталин прохаживался рядом с длинным, покрытым красным сукном столом, на котором не было ничего, кроме двух коробок папирос и спичек. В одной руке у него был блокнот, в другой карандаш. Когда все приглашенные разместились, Молотов объявил, что в правительство внесен проект об изготовлении танков с новым типом брони.

– Кто доложит? – спросил Сталин, обращаясь к Павлову. – Вы говорили, что эта броня была в дальнейшем усовершенствована. Может быть, сразу послушаем автора предложения. Он здесь? Пригласили его?

С места поднялся инженер Николаев.

– Расскажите о вашем предложении, – сказал Сталин.

Подойдя к столу, Николаев стал докладывать. Он избегал специальной терминологии, но излагал суть ясно, и закончил эффектной фразой:

– Все существующие типы брони являются пассивными средствами защиты, предложенная нами броня является броней активной: она, разрушаясь, защищает.

Доклад произвел на собравшихся хорошее впечатление. Сталин курил трубку, изредка делая пометки в блокноте. Когда докладчик закончил, Сталин повторил последнюю фразу:

– Она, разрушаясь, защищает. Интересно. Вот она диалектика в действии... Ну а что по этому поводу говорят представители промышленности, товарищ Николаев? Как они относятся к вашему предложению?

– Они возражают против этого типа брони, – ответил Николаев.

– Почему? – нахмурившись, спросил Сталин. – В чем же заключается существо их возражений?

– Никаких аргументов по существу предложения я от них не слышал. Они просто заявляют, что чудес в природе не бывает.

– Кто так говорит? – Сталин внимательно смотрел на инженера, но тот не стал упоминать Емельянова, который сказал эту фразу Николаеву перед самым совещанием.

– Не помню, товарищ Сталин.

– Так уж и не помните, – усомнился Сталин. Он прошел к столу. Выбил из трубки пепел и, вынув из коробки «Герцеговина флор» сразу две папиросы, разломил их. Набив трубку, он положил пустую папиросную бумагу рядом с коробкой и помял табак большим пальцем. Взяв коробку со спичками, прикурил трубку.

– Вы мне говорили, – произнес он, приближаясь к Павлову, - что у вас кто-то занимался в Испании этим типом броневой стали.

– Генерал Алымов, - пояснил тот, поднявшись с места...

Присутствовавший на совещании Алымов коротко доложил, как в Барселоне было налажено производство двухслойной брони. Листы соединяли заклепками и укрепляли на корпусе танка. Такая броня не пробивалась ни простои, ни броневой пулей. Идея была принята к реализации.

Великолепный организатор, Сталин был реалистом, знавшим пределы возможного. Он как никто другой понимал значимость и ценность опыта, технических решений, уже имевшихся в мировой практике. Более того, он лично организовал «самую настоящую разведку авиации потенциального противника».

В октябре 1939 года в Германию была направлена торговая делегация во главе с наркомом судостроительной промышленности Иваном Тевосяном. Включенному в состав делегации Яковлеву «была поставлена конкретная задача – ознакомиться с авиационной техникой Германии».

По возвращении в Москву он доложил вождю о своих впечатлениях, и в марте 1940 года Сталин вторично направил делегацию к немцам. Яковлев пишет, что на этот раз Сталин поставил перед ним новую персональную задачу: «в возможно короткий срок закупить в Германии авиационную технику, представляющую для нас наибольший интерес, как для сопоставления уровня наших самолетов с немецкими, так и для изучения технических новинок в области авиации вообще.

В разговоре выяснилось, что следовало бы выделить какую-то сумму в валюте для непосредственных, непредусмотренных закупок, помимо тех сумм, которые предоставлялись в обычном порядке.

– Сколько вы считаете необходимым выделить валюты для таких закупок? — спросил Сталин.

– Я думаю, тысяч сто-двести, – ответил Яковлев.

Сталин снял трубку и соединился с наркомом торговли Микояном:

– В распоряжение делегации надо выделить миллион, а если израсходуют – дайте столько же. – Окончив разговор с Микояном, он добавил: – В случае каких-либо затруднений в осуществлении вашей миссии обращайтесь прямо ко мне. Вот вам условный адрес: Москва. Иванову».

Предусмотрительность Сталина оказалась не лишней. «После поездки по заводам, – пишет Яковлев, – и встреч с Мессершмиттом, Хейнкелем и Танком у членов авиационной комиссии составилось вполне определенное мнение о необходимости закупить истребители «Мессершмитт-109» и «Хейнкель-100», бомбардировщики «Юнкерс-88» и «Дорнье-215».

Однако из-за бюрократических проволочек аппарата торгпредства мы не могли быстро и оперативно решить порученную нам задачу, то есть принять на месте решение о типах и количестве подлежащих закупке самолетов.

Я, видя такое дело, потребовал послать телеграмму по адресу: «Москва, Иванову». Торгпредское начальство телеграмму задержало и запретило передавать ее в Москву. Только после того, как я объяснил Тевосяну, что, предвидя возможность каких-либо затруднений и учитывая важность задания, Сталин разрешил при осуществлении нашей миссии обращаться непосредственно к нему и для этой цели дал мне шифровальный телеграфный адрес: «Москва, Иванову», он согласился и приказал не чинить препятствий.

Буквально через два дня был получен ответ, предоставляющий право на месте определить типаж и количество закупаемых самолетов без согласования с Москвой. Такая быстрая реакция на мою шифровку буквально потрясла торгпредских чиновников. Работать стало очень легко, и поставленная перед нами правительственная задача была успешно решена.

...В день возвращения в Москву из Германии, вечером, я был вызван к Сталину, у которого находились Молотов, Микоян, Маленков и Шахурин. Со мной долго и подробно беседовали сперва в кремлевском кабинете, а потом за ужином на квартире у Сталина.

Сталина интересовало все: не продают ли нам немцы старье, есть ли у них тяжелые бомбардировщики, чьи истребители лучше – немецкие или английские, как организована авиапромышленность, каковы взаимоотношения между ВВС – люфтваффе и промышленностью и т.д.

Участвовавших в беседе, естественно, больше всего интересовало: действительно ли немцы показали и продали нам все, что у них находится на вооружении; не обманули ли нашу комиссию, не подсунули ли нам свою устаревшую авиационную технику.

Я сказал, что у нас в комиссии также были сомнения, особенно в первую поездку, но сейчас разногласий на этот счет нет. Мы уверены, что отобранная нами техника соответствует современному уровню развития немецкой авиации.

Сталин предложил мне представить подробный доклад о результатах поездки, что я и сделал».

В очередную поездку с личным поручением Сталин послал Яковлева в октябре 1940 года; на этот раз – вместе с делегацией Молотова, участвующей в советско-германских переговорах.

В Германии конструктор посетил авиационные заводы, на которых прежде ему не удалось побывать. А. Яковлев вспоминал: «По возвращении в Москву меня сразу же, чуть не с вокзала, вызвали в Кремль... В тот же вечер обсуждалось много всевозможных вопросов... Сталина, как и прежде, очень интересовал вопрос, не обманывают ли нас немцы, продавая авиационную технику.

Я доложил, что теперь, в результате этой, третьей, поездки создалось уже твердое убеждение в том, что немцы показали истинный уровень своей авиационной техники. И что закупленные нами образцы этой техники... отражают состояние современного авиационного вооружения Германии.

...Я высказал твердое убеждение, что гитлеровцам, ослепленным своими успехами в покорении Европы, и в голову не приходило, что русские могут с ними соперничать. Они были так уверены в своем военном и техническом превосходстве, что, раскрывая секреты своей авиации, думали только о том, как бы нас еще сильнее поразить, потрясти наше воображение и запугать.

Поздно ночью, перед тем как отпустить нас домой, Сталин сказал:

– Организуйте изучение нашими людьми немецких самолетов. Сравните их с новыми машинами. Научитесь их бить.

Ровно за год до начала войны в Москву прибыли пять истребителей «Мессершмитт-109», два бомбардировщика «Юнкерс-88», два бомбардировщика «Дорнье-215», а также новейший истребитель – «Хейнкель-100». К этому времени мы уже имели свои конкурентоспособные истребители– «ЛаГГи», «Яки», «МиГи», штурмовики и бомбардировщики «Илы»и «Пе-2».

В ревизионистской литературе 60-х годов, да и в более поздних сочинениях антисталинистов, исторически подло и оболганно осуждался Договор о ненападении с Германией, подписанный накануне войны. Люди, имеющие уровень пещерного мышления Хрущева, не могли понять элементарных истин. Этот договор был блестящим политическим ходом Сталина, который принес ему массу тактических и стратегических преимуществ.

Но обратим внимание на другую сторону, о которой вообще мало кто знает. Заключению пакта предшествовали торговый и кредитный договоры, подписанные в Берлине. Инициатива по подписанию этих договоров исходила от германской стороны.

Еще до их подписания Сталин настоял на посылке в Германию делегации из шестнадцати специалистов, которые должны были ознакомиться со всеми, в том числе и последними, военными разработками. Англичанин А. Буллок пишет, что русские «весь ноябрь не вылезали с заводов, экспериментальных лабораторий и баз. Немцы выходили из себя по поводу того, что считали лицензированным шпионажем, и вообще были ошеломлены, когда увидели, чего хотят русские».

Действительно, при заключении договора Сталин потребовал от немцев предоставления СССР кредита в размере 200 миллионов марок. Причем кредита не связанного, позволявшего советским представителям закупать только то, что было необходимо советской стороне. Соглашением оговаривалось, что предоставивший кредит Deutsche Golddiskontbank не имел права требовать от германских фирм никакой ответственности за этот кредит.

Что же покупал у немцев Сталин на немецкие деньги?

В соглашении о кредите говорилось, что это должны быть «исключительно поставки для инвестиционных целей, т. е. преимущественно: устройство фабрик и заводов, установки, оборудование, машины и станки всякого рода, аппаратостроение, оборудование для нефтяной промышленности, изделия электрохимической промышленности, суда, средства передвижения и транспорта, измерительные приборы, оборудование лабораторий... Сюда относятся также обычные запасные части для этих поставок...».

Германские фирмы обязались поставить: токарные станки для обточки колесных полускатов, специальные машины для железных дорог, тяжелые карусельные станки диаметром до 2500 мм.Токарные станки с высотою центров 455 мм и выше, строгальные станки шириной строгания в 2000 мм и выше, кромкострогальные станки, расточные станки с диаметром сверления свыше 100 мм, шлифовальные станки весом свыше 10 тыс. кг, расточные станки с диаметром шпинделя от 155 мм, токарно-лобовые станки с диаметром планшайбы от 1500 мм, протяжные станки весом от 5000 кг, долбежные станки с ходом от 300 мм, станки глубокого сверления свыше 100 мм, большие радиально-сверлильные станки с диаметром шпинделя свыше 80 мм.

Прутковые автоматы с диаметром прутка свыше 60 мм. Полуавтоматы. Многорезцовые станки. Многошпиндельные автоматы с диаметром прутка свыше 60 мм. Зуборезные станки для шестерен свыше 1500 мм. Большие гидравлические прессы, фрикционные прессы, кривошипные прессы, разрывные машины, окантовочные прессы, ковочные молоты свыше 5 т. Машинное оборудование: вальцы, ножницы, гибочные машины, машины для плетения проволоки, отрезные станки и др.

Чем же Сталин обещал рассчитаться с немцами за получение современного оборудования? По торговому договору Советский Союз должен был в течение двух лет поставить Германии: «Кормовые хлеба – в скобках стоимость в миллионах марок – (22,00); жмыхи (8,40); льняное масло (0,60); лес (74,00); платина (2,00); марганцевая руда (3,80); бензин (2,10); газойль (2,10); смазочные масла (5,30); бензол (1,00); парафин (0,65); пакля (3,75); турбоотходы (1,25); хлопок-сырец (12,30); хлопковые отходы (2,50); тряпье для прядения (0,70); лен (1,35); конский волос (1,70); обработанный конский волос (0,30); пиролюзит (1,50); фосфаты (половина в концентратах) (13,00); асбест (1,00); химические и фармацевтические продукты и лекарственные травы (1,00); смолы (0,70); рыбий пузырь (Hausenblasen) (0,12); пух и перо (2,48); щетина (3,60); сырая пушнина (5,60); шкуры для пушно-меховых изделий (3,10); меха (0,90); тополевое и осиновое дерево для производства спичек (1,50). Итого на 180 млн. марок».

Такая «торговля» Сталина с Гитлером выглядит почти издевательской. За закупки новейшего современного оборудования и станков вождь расплачивался перьями и пухом, паклей и рыбьим пузырем, щетиной и жмыхом.

Обратим внимание и на то, что хрущевские клевреты беззастенчиво лгали, когда убеждали советских людей, будто бы Сталин продавал Гитлеру зерновой хлеб. То было фуражное зерно! Фураж (от французского слова fourrage), – смесь зерен злаков и бобовых, предназначен на корм скоту.

Он отправлял немцам буквально отходы производства. Это касалось и поставок руды. Отправляемая руда была с низким содержанием полезных материалов. И когда немцы пытались предъявить претензии, их ткнули носом в текст договора, в котором не оговаривалось обогащение. Немцам было заявлено, что в СССР якобы недостаточно обогатительных фабрик.

Таким образом, накануне войны Сталин приобрел новейшее современное оборудование и возможность его нелицензированного воспроизводства. Но и это было еще не все. 11 февраля 1940 года, когда подписали договор, он включал список военных поставок, составлявших «сорок две машинописные страницы, напечатанные через полтора интервала». В список входили все новейшие немецкие самолеты, военные суда, полные установки для державшихся в секрете химических и металлургических процессов.

В течение марта советская сторона приостановила поставки, указав на то, что Германия не выполнила обязательств по углю, и что не поступило ни одного самолета. Стремясь восстановить доверие, Гитлер подписал указ, отдававший приоритет поставкам в Советский Союз военной техники, даже в ущерб вермахту.

И все-таки, как бы ни стоял остро для Сталина в те годы вопрос: «если завтра война» – страна еще жила полнокровной мирной жизнью. Рост материального благосостояния и всеобщего образования способствовал подъему культуры и расширению интеллектуальных интересов всех слоев населения. В сравнении с 1933 годом тиражи газет возросли на 40%, журналов – на 47, книг – на 37 процентов. Потребление политической литературы удвоилось, а художественной – утроилось. СССР стал самой читающей страной в мире.

К 30-м годам в стране расцвел талант А. Толстого, М.Шолохова, К. Паустовского, К. Федина, А. Фадеева, А. Гайдара, многих других признанных народом советских писателей, по образному выражению Сталина, «инженеров человеческих душ». Но подлинным объектом всеобщего поклонения стал кинематограф. К этому времени «великий немой» заговорил. «Как зритель Сталин был истовым поклонником нового искусства, отдавая просмотрам фильма один-два вечера в неделю».

Конечно, он был человеком своего времени и часто смотрел в своем окружении как новые, так и старые киноленты. Однако Сталин не мог не руководствоваться политическими мотивами в оценке произведений искусства, так как искусство, как составная часть жизни, не могло быть вне политики.

Но то, что на кинофильм «Веселые ребята» ополчилась критика, к Сталину отношения не имело. Против нее выступили члены бывшего РАППа. В «Литературной газете» была помещена карикатура, на которой Чапаев выметал с экрана «Веселых ребят».

Сталин просмотрел еще незаконченную ленту на квартире Горького. Фильм доставил ему искреннее удовольствие, и «запрет» чиновников от культуры на фильм Александрова был ликвидирован. Злая критика обрушилась и на другую кинокомедию Александрова «Волга-Волга», но и в ее оценке мнение Сталина разошлось с оценками кинокритики. Он любил кинокомедию «Веселые ребята» и чуть не наизусть знал диалоги фильма «Волга-Волга». Но он был не только благодарным зрителем. Сталин одним из первых дал высокую оценку совместной работе Сергея Эйзенштейна и Григория Александрова «Броненосец «Потемкин», ставшей «лучшей кинокартиной мира».

Вождь понимал значимость искусства кино и как средства развлечения, и его роль в качестве мощного аргумента воспитания. Со многими реясиссерами он подробно обсуждал сценарии будущих фильмов еще на стадии намечавшихся съемок. При съемках «Аэрограда» Довженко столкнулся с осложнениями, угрожавшими не только кинокартине, но и судьбе режиссера.

Отчаявшись, он написал письмо Сталину. Спустя двадцать два часа кинорежиссер оказался в кабинете вождя. В присутствии Ворошилова, Молотова и Кирова Сталин попросил прочесть сценарий. Затем он спросил: «Могли бы вы показать на карте место, где бы начали строительство города, если бы вы были не режиссером, а строителем?» Перешли в маленький кабинет. Довженко показал и объяснил, почему он выбрал это место.

Александр Довженко, которому вождь при подробном обсуждении сценария «дал ряд указаний и разъяснений», вспоминал: «Я понял, что его интересует не только содержание сценария, но и профессиональная, производственная сторона нашего дела... Я ушел от товарища Сталина с просветленной головой, с его пожеланием успеха и обещанием помощи». После выхода «Аэрограда» на экраны, в феврале 1935 года, вручая кинорежиссеру орден Ленина, Сталин напомнил: «За вами долг – украинский Чапаев!»

Речь шла о будущем кинофильме «Николай Щорс». Такой случай не единичен. Но он знал, чего хотел; его советы, как и во многих других случаях деятельности, были высокопрофессиональны, а оценки объективны; могло показаться, что он всю жизнь занимался обсуждаемыми вопросами. После просмотра и обсуждения фильма «Старое и новое», в котором приняли участие Эйзенштейн и Тиссе, режиссер Г. Александров писал: «Беседа со Сталиным и поездка по стране (предпринятая по совету И.В. Сталина) не только дали новую концовку нашему фильму, но и оказали большое влияние на восприятие всего, что мы впоследствии увидели в Европе и Америке».

Знакомясь со сценарием кинофильма «Суворов», к съемкам которого на «Мосфильме» В. Пудовкин приступил летом 1940 года, Сталин написал в записке: «Сценарий «Суворова » страдает недостатками. Он тощ и не богат содержанием. Пора перестать изображать Суворова как добренького папашу, то и дело выкрикивающего «ку-ка-ре-ку» и приговаривающего «русский», «русский». Не в этом секрет побед Суворова».

Он указал на «особенности военной политики и тактики Суворова: «Правильный учет недостатков противника и умение их использовать до дна. Хорошо продуманное и смелое наступление, соединенное с обходным маневром для удара по тылам противника. Умение подобрать опытных и смелых командиров и нацелить их на объект удара. Умение смело выдвигать отличившихся на большие посты вразрез с требованиями правил о рангах, мало считаясь с официальным стажем и происхождением. Умение поддержать в армии суровую, поистине железную дисциплину...»

Отметив, что сценарий создает впечатление, будто бы особенностью «военной политики и тактики» Суворова являлись главным образом доброта в отношении солдат и хитрость, переходящая в авантюризм, в отношении противника», он заключает: «Это, конечно, недоразумение, если не сказать больше».

То было суждение будущего Генералиссимуса страны. Он внимательно вгляделся в особенности таланта русского полководца, и когда пришла его пора «взяться за оружие», Сталин сделал это с мастерством и опытностью подготовленного военачальника.

Встречи и беседы с ведущими творческими представителями литературы, театра и кино не были пустым времяпровождением сноба, демонстрирующего свои «барские» вкусы. Строитель нового государства, на основе принципов утверждаемого строя, его философии и идеологии, вождь разумно и оправданно заботился о направленном формировании нравственных, патриотических, человеческих и гражданских качеств всего народа.

Он ясно осознавал, что умудренные жизненным опытом поколения должны учить и воспитывать своих потомков. И как в мире естественной природы необходимо отличать полезные плоды от ядовитых, так и нравственное и духовное воспитание было не менее необходимо, чем предостережения от употребления органической отравы.

Конечно, было бы неправильным видеть в его действиях попытку самовосхваления, когда он обратился к истории партии. Невзирая на огромный объем практической работы, в разгар внутриполитической борьбы, разработки реформы избирательной системы, решения проблем хозяйственной и внешнеполитической деятельности государства Сталин принял участие в подготовке «Истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс».

Он вышел под его редакцией и с некоторыми разделами, написанными им лично. В частности, частью главы «О диалектическом и историческом материализме », которая в течение последовавших десятилетий была руководством для всех изучавших марксистскую философию. Краткий курс в предельно сжатой форме резюмировал путь, пройденный большевистской партией, обозначив основные вехи и содержание ее борьбы.

Выступая на XVIII съезде партии, Сталин говорил: «Нельзя требовать от классиков марксизма, отдаленных от нашего периода в 45—55 лет, чтобы они предвидели все и всякие случаи зигзагов в истории в каждой отдельной стране в далеком будущем».

По подобию этого утверждения нельзя требовать от «Краткого курса», созданного в определенных условиях, применительно к определенному и во многом различному образовательному уровню коммунистов тех лет, универсальной полноты изложения истории правящей в СССР партии. Но нельзя и не заметить, что эта книга стала идейным оружием народа, принявшего тяжелейшую войну. Значимость этой книги в том, что она была создана ко времени.

Сталин многое делал ко времени. А.Б. Мартиросян обращает внимание, «при каких обстоятельствах советский историк, академик Евгений Викторович Тарле приступил к написанию самого знаменитого труда «Наполеон», а также что этому предшествовало. Именно с подачи Сталина в конце марта 1935 г. Тарле сел за работу и на одном дыхании, за несколько месяцев сотворил этот блестящий труд, который немедленно был издан».

То был политический заказ. Дело в том, что именно в этот период пришедшие к власти нацисты стали реанимировать фальшивку, известную как «Завещание Петра Великого». Она была изготовлена в 1797 году русофобом – поляком М. Сокольницким, и Наполеон использовал ее для обоснования агрессии против России. Работа Тарле писалась ко времени и, по мнению Сталина, эта книга одновременно должна была напомнить политикам, чем кончилось французское нашествие на Россию. Однако это «дипломатическое» предупреждение Сталина на Западе не поняли – или не хотели понять.

Впрочем, «простым смертным» вообще недоступно понять гения. Даже сегодня, по прошествии времени, трудно осознать в полном объеме то, что сумел совершить Сталин накануне гигантской битвы в истории человечества. Возглавив строительство социализма на шестой части суши, он прошел через неимоверные трудности.

Отбросив прочь капитулянтов и маловеров, разгромив тайных и явных врагов, он провел страну по никем еще не опробованному пути; через сложнейшие этапы коллективизации и социалистической индустриализации. Он вывел ее из неграмотности и экономической отсталости и поднял до уровня передового индустриального общества.

То был исторический прорыв. Человек, взявшийся за выполнение такой деятельности, должен был проявить смелость мысли, огромную политическую волю, великий организаторский талант. Но главное, он должен был иметь твердую веру в возможность осуществления исторических задач, в возможность достижения поставленных целей.

На этом пути Сталин встретил жесткое сопротивление многих бездарных пигмеев, недалеких и злобных, в то же время непримиримых и самоуверенных. В противостоянии ему они потерпели моральное и политическое поражение, но это не произошло само собой. Великий организатор, Сталин сумел сплотить вокруг себя все здравые политические силы, единомышленников, наиболее талантливых людей, даже из числа оппонентов. И все-таки этот прорыв, исторический сдвиг, Сталин не сумел бы совершить, если бы его не поддержал народ, подавляющее большинство населения страны. Планы и цели вождя отвечали чаяниям и устремлениям народа.

Это время стало неповторимой эпохой массового энтузиазма и невиданных свершений. Ни в одной стране мира не было таких быстрых темпов развития экономики, науки, техники; бурного роста образованности и приобщения населения к достояниям культуры, создававшим условия для раскрытия творческого и духовного потенциала каждого гражданина.

Сталину не было необходимости возвеличивать себя. Глупо даже говорить об этом. Вождя возвеличивало само время, дела, совершаемые им и поддержавшим его народом. Создание крупных промышленных гигантов, образование колхозов и совхозов укрепили мощь государства.

На востоке страны ускоренными темпами шло строительство заводов-дублеров. К 1940 году валовой выпуск продукции увеличился на 45% по сравнению с 37-м годом. За этот же период уровень национального дохода увеличился с 96 до 128 миллиардов рублей. История складывалась на глазах людей. Они сами становились ее творцами. Будущее воплощалось в реальность.

В стране были возведены Днепрогэс и Турксиб, Сталинградский и Челябинский тракторные заводы, Магнитогорский металлургический комбинат и Уралмаш; возникли десятки тысяч других предприятий. Прокладывались новые железнодорожные магистрали; на них появились мощные паровозы, и началась электрификация основных транспортных узлов. В Москве был создан метрополитен, а в октябре 1938 года начал свою работу телецентр.

Изменилось само отношение людей к труду, преобразовался уклад жизни. Совершилась культурная революция, росли и крепли новые кадры, могучей волной поднялось стахановское движение, укреплялось народовластие. При Сталине в государстве была ликвидирована безработица, введены бесплатное образование и здравоохранение, люди ехали отдыхать в черноморские здравницы, а у подножья горы Аюдаг гордо реяли флаги пионерской республики «Артек».

Не все начатое Сталиным воплотилось в реальность при его жизни. Война скомкала многие сталинские планы. Еще в 1936 году советский гидротехник, а впоследствии академик АН СССР, Герой Социалистического Труда, дважды лауреат Сталинской премии (1950,1951) С.Я. Жук по поручению ЦК разработал записку о строительстве Куйбышевского или Камышинского гидроузла.

Сергей Яковлевич вспоминал, что при обсуждении этого вопроса Сталин указал: «Дело заключается не в сопоставлении выгодности Куйбышевского или Камышинского гидроузла. Это для ЦК партии вопрос решенный. Куйбышев имеет значительные преимущества.

Во-первых, он лучше использует воды Волги для орошения. Во-вторых, Куйбышев ближе к центральным районам страны и к Уралу – отсюда будет легче подавать энергию. В-третьих, устройством канала, пересекающего Самарскую луку, мы на 140 километров сокращаем путь судов по Волге.

– Так что, – говорил товарищ Сталин, – сейчас нужно выяснить техническую возможность строительства таких мощных сооружений близ Куйбышева – других сомнений нет. Мы ждем ответа на этот вопрос.

Я, вспоминал С.Я. Жук, попросил десятидневный срок и разрешения выехать в Куйбышев. Тогда в инженерных кругах спорили, каких размеров должны быть шлюзы на Волге... Иные увлекались гигантскими масштабами, другие, наоборот, были непомерно робки... Во время телефонного разговора я спросил товарища Сталина, как разрешить эту проблему. Мне было отвечено:

– Этот вопрос ЦК рассматривал.

Иосиф Виссарионович тогда же по памяти назвал мне основные размеры – глубину, ширину и т.д. Как всегда, после разговора с товарищем Сталиным все стало ясным и реальным. Выезд на место показал мне, что гидроузел близ Куйбышева строить можно, необходимо только перенести место створа плотины».

Летом 1937 года вопрос о строительстве был рассмотрен на заседании ЦК и Совнаркома. В конце совещания, вспоминал С.Я. Жук, стоя у карты, Сталин говорил о том, куда пойдет энергия из Куйбышева: на нужды ирригации, для борьбы с засухой; к центральным районами страны, где не хватает энергетических ресурсов. Свое выступление он завершил выводом: «Надо строить».

Осенним вечером 1938 года разработчики проекта вновь оказались в кабинете Сталина. Академик Жук писал: «На просторном столе были разложены карты, схемы, чертежи, макеты сооружений. Во время этого разговора решались все вопросы стройки.

В этот вечер товарищ Сталин утвердил нам место расположения плотины, которая по его указанию была разделена на две самостоятельные гидростанции: одна будет построена в Переволоках, а другая – в Жигулях, рядом с плотиной.

Мы тогда считали, что из четырех шлюзов, входящих в состав Куйбышевского гидроузла, в первую очередь можно строить не четыре, а два. Шлюзы в Переволоках, думалось нам, можно отложить.

Но Иосиф Виссарионович объяснил неправильность такого взгляда. Переволокские шлюзы позволят сократить путь по Волге на 140 километров. Это даст чрезвычайно большой экономический эффект.

...В июле 1939 года я докладывал Сталину о мощности турбин для Куйбышева. Наша промышленность освоила для Рыбинской гидростанции турбины диаметром 9 метров, имеющие мощность 55 тысяч киловатт. Если увеличить диаметр таких турбин на 50-100 сантиметров, то в условиях Куйбышева, где напор воды больше, чем в Рыбинске, их мощность повысится до 200 тысяч киловатт. Эта мощность и была принята в проекте.

Однако часть советских специалистов считала, что 200 тысяч киловатт – слишком большая мощность и не стоит строить турбины свыше 100 тысяч киловатт.

Я доложил обо всем этом товарищу Сталину.

– Мы тоже так думаем, – сказал Иосиф Виссарионович, – не следует увеличивать мощность турбин. Однако раз заводы уже освоили машины с диаметром рабочего колеса 9 метров, то уменьшать его не следует, пусть для Куйбышева пойдут такие турбины. Там они разовьют мощность в 170-180 тысяч киловатт. Этого вполне достаточно».

Мощная гидроэлектростанция на Волге, выше Куйбышева, была построена уже после войны в 1950-1957 годах. Пущенная в строй в разгар очернительской компании, она получила название Волжская ГЭС имени В.И. Ленина. О том, что это было детище Сталина, никто не вспоминал. Как никто не говорил и о том, что только благодаря Сталину СССР первым проложил дорогу в космос.

Конечно, с расстояния прошедших лет в силу наслоения событий многие дела Сталина и его времени доходят до нас приглушеннее. Но даже с далекого расстояния очевидно, что вождь в своей деятельности не допускал ошибок, которые могли принести вред государству и его народу.

Он всегда действовал в соответствии с обстоятельствами жизни, с учетом конкретной внешней и внутренней исторической обстановки. Его политика была безупречной и поэтому побеждающей. Даже делая вынужденные отступления, он никогда не проиграл ни одного принципиально важного дела. Все начатое он доводил до конца. До логического завершения, и он всегда достигал цели, какой бы грандиозной она ни казалась.

Его дела и поступки были исключительно прагматичны, взвешенны и глубоко продуманны. Чем бы он ни занимался: вопросами обороны или промышленности, народного хозяйства или экономики, политики или дипломатии, было серьезно и тщательно продумано им. Отпечаток его организаторского, философского и мировоззренческого подхода сказался на вопросах истории, литературы, искусства, кино, театра и многих других сферах жизни.

Но основная заслуга Сталина в том, что он построил в реальности, а не в проектах и на бумаге, первое в мире социалистическое государство. Он воплотил «в жизнь идеи, занимавшие лучшие умы человечества в течение веков».

Еще на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов, всего через три года после завершения коллективизации, в докладе «О проекте Конституции СССР» 25 ноября 1936 года Сталин заявил: «Наше советское общество добилось того, что оно уже осуществило в основном социализм, создало социалистический строй, то есть осуществило то, что у марксистов называется иначе первой или низшей фазой коммунизма... Основным принципом этой фазы коммунизма является, как известно, формула: «От каждого – по его способностям, каждому – по его труду».

Этот вывод получил официальное утверждение. В «Кратком курсе истории ВКП(б)» провозглашалось, что «СССР вступил в новую полосу развития, в полосу завершения социалистического общества и постепенного перехода к коммунистическому обществу, где руководящим началом общественной жизни должен быть коммунистический принцип: «От каждого – по его способностям, каждому – по его потребностям».

Конечно, в том, что потомки не смогли воспользоваться советским опытом, нет вины Сталина. Мир снова соскользнул на путь, когда сильные мира сего устраивают свое благополучие за счет эксплуатации своего населения и ограбления чужих народов. В принципе это не что иное, как более изощренная цивилизованная форма старого «нового порядка». И не важно, что современные войны ведутся под полосатым флагом «демократии».

Пророчество вождя

Современники понимали величие Сталина. Французский писатель и общественный деятель Анри Барбюс в книге «Сталин. Человек, через которого раскрывается весь мир», писал:

«Вот он – величайший и значительнейший из наших современников. Он ведет за собою 170 миллионов человек на 21 миллионе квадратных километров. Он соприкасается в работе с множеством людей. И все эти люди любят его, верят ему, нуждаются в нем, сплачиваются вокруг него и выдвигают его вперед. Во весь свой рост он возвышается над Европой и над Азией, над прошедшим и над будущим. Это – самый знаменитый и в то же время почти самый не изведанный человек в мире».

История сохраняет в своей памяти не много имен действительно выдающихся личностей. Таких, как Юлий Цезарь, Александр Македонский, Наполеон Бонапарт. Но, произнося эти имена с благоговением, потомки не задумываются о том, что, по существу, они прославляют деяния людей, являвшихся завоевателями. Захватчиками, стремившимися к порабощению других народов.

На фоне многих исторических фигур, вошедших в историю человечества, Иосиф Сталин был едва ли не единственным, кто не стремился к завоеваниям. Но именно он, строитель и созидатель, спас европейскую и мировую цивилизации от фашистских погромщиков. В этом величайшая роль и заслуга Сталина и советского народа перед мировой цивилизацией.

Исторический парадокс в том, что вместо сохранения благодарной памяти великий человек, крупнейший государственный деятель мировой истории Иосиф Сталин после своей смерти был подвергнут поруганию. Дела и поступки его были извращены, заслуги принижены, каркающее воронье выкрикивало лживые слова, создавая злую пародию на его образ.

Конечно, при жизни Сталин был любим советским народом, но его приверженцев было значительно больше. Они находились не только среди народов СССР. На эту поддержку и признательность он отвечал беззаветным служением людям всех национальностей.

Однако к русскому народу вождь относился по-особенному, выделяя его среди других. Но не потому, что он составлял преимущественную часть из многонационального населения страны. Сегодня уже достаточно широко известен тост Сталина «За здоровье русского народа», произнесенный им 24 мая 1945 года на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии.

Но мало кто знает слова Сталина, записанные первой в мире женщиной-послом Александрой Михайловной Коллонтай. Чрезвычайный и Полномочный посол СССР в Швеции A.M. Коллонтай была принята Сталиным в ноябре 1939 года, накануне советско-финской войны.

Она вспоминала: «Я вновь в кабинете Сталина в Кремле. Сталин встал из-за своего рабочего стола мне навстречу и, улыбаясь, долго тряс мою руку. Спросил о здоровье, предложил присесть.

...В основном разговор велся вокруг обстановки, сложившейся с Финляндией. Сталин советовал усилить работу советского посольства по изучению обстановки в Скандинавских странах в связи с проникновением Германии в эти страны, чтобы привлечь правительства Норвегии и Швеции и повлиять на Финляндию, дабы не допустить конфликта. Он сказал, что «если уж не удастся его предотвратить, то он будет не долгим... Время «уговоров» и «переговоров» кончилось. Надо практически готовиться к отпору, к войне с Гитлером.

Я почувствовала, что меня будто ударило током. Я впервые ощутила, как близка война... На этот раз беседа продолжалась более двух часов. ...Сталин, беседуя со мной, в то же время как бы рассуждал вслух сам с собой.

...Главные его мысли были сосредоточены на положении нашей страны в мире, ее роли и потенциальных возможностях. «В этом плане, – подчеркнул он, – экономика и политика неразделимы». Говоря о промышленности и сельском хозяйстве, он назвал несколько ответственных лиц и десятки имен руководителей больших предприятий, заводов, фабрик и работников в сельском хозяйстве.

Особо он был обеспокоен перевооружением армии, а также ролью тыла в войне, необходимостью усиления бдительности на границе и внутри страны.

И, как бы заключая, особо подчеркнул: «Все это ляжет на плечи русского народа. Ибо русский народ – великий народ. Русский народ – это добрый народ. У русского народа – ясный ум. Он как бы рожден помогать другим нациям. Русскому народу присуща смелость, особенно в трудные времена, в опасные времена. Он инициативен. У него – стойкий характер. Он мечтательный народ. У него есть цель. Поэтому ему тяжелее, чем другим нациям. На него можно положиться в любую беду. Русский народ – неодолим, неисчерпаем».

...Размышляя о роли личности в истории, о прошлом и будущем, Сталин коснулся многих имен – от Македонского до Наполеона. Я старалась не пропустить, в каком порядке он стал перечислять русские имена. Начал с киевских князей. Затем перечислил Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана Калиту, Ивана Грозного, Петра Первого, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Закончил Марксом и Лениным.

Я тут вклинилась, хотела сказать о роли Сталина в истории. Но сказала только: «Ваше имя будет вписано...».

Тут Сталин поднял руку и остановил меня. Я стушевалась. Сталин продолжал: «Многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплеваны прежде всего за рубежом, да и в нашей стране тоже.

Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет жестоко мстить нам за наши успехи и достижения. Он все еще рассматривает Россию как варварскую страну, как сырьевой придаток. И имя мое тоже будет оболгано, оклеветано. Мне припишут множество злодеяний.

Мировой сионизм всеми силами будет стремиться уничтожить наш Союз, чтобы Россия больше никогда не поднялась. Сила СССР – в дружбе народов. Острие борьбы будет направлено прежде всего на разрыв этой дружбы, на отрыв окраин от России. Здесь, надо признать, мы еще не все сделали. Здесь еще большое поле работы.

С особой силой поднимет голову национализм. Он на какое-то время подавит интернационализм и патриотизм, только на какое-то время. Возникнут национальные группы внутри наций и конфликты. Появится много вождей-пигмеев, предателей внутри своих наций.

В целом в будущем развитие пойдет более сложным путем, повороты будут предельно крутыми. Дело идет к тому, что особенно взбудоражится Восток. Возникнут острые противоречия с Западом.

И все же, как бы ни развивались события, но пройдет время, и взоры новых поколений будут обращены к делам и победам нашего социалистического Отечества. Год за годом будут приходить новые поколения. Они вновь поднимут знамя своих отцов и дедов и отдадут нам должное сполна. Свое будущее будут строить на нашем прошлом».

Эти мысли были высказаны им накануне предстоявшего величайшего сражения двух цивилизаций. У вождя не было выбора. О том, каким станет для него этот путь, речь пойдет в следующей книге.

Библиография

Альбац Е. Мина замедленного действия. М., 1992.

Баландин Р., Миронов С. Заговоры и борьба за власть. М., 2003.

Будённый С. Пройденный путь. Кн. 3. М., 1973.

Буллок А. Гитлер и Сталин. 1998. Кн. 1. Русич. 1994.

Военные архивы России. Выпуск № 1. С. 103.

Воля. 1993. № 11.

Искра. 1993. № 4.

Генрих Ягода. Нарком внутренних дел. Сборник документов (из архива

ФСБ). Казань, 1997.

Грабин В. Оружие победы. М., 1989.

Громыко А. Памятное. Кн. 1. М., 1988.

Дейтон А. Вторая мировая война. Ошибки, промахи, потери. М., 2000.

Емельянов Ю. Сталин на вершине власти. М., 2002.

Жуков Ю. Иной Сталин. М., 2003.

Жухрай В. Роковой просчет Гитлера. Крах блицкрига. М., 2000.

Залесский К. Империя Сталина. Биографический энциклопедический словарь. М., 2000.

Зиновьев А. Русская судьба, исповедь отщепенца. М., 1999.

Зенкович Н. Вожди и сподвижники М., 2004.

Игнатьев А. Пятьдесят лет в строю. Т. 2. М., 1995.

Иосиф Сталин в объятиях семьи. Сборник документов. 1993.

Карпов В. Генералиссимус. Калининград. 2002.

Киров С.М. Избранные статьи и речи. М., 1939.

Киселев К. Записки советского дипломата. М., 1971.

Кожинов В. Судьба России. М., 1990.

Кожинов В. Россия. Век XX (1901-1939). М., 2002.

Колпакиди А., Прудникова Е. Двойной заговор. М., 2000.

Косолапов Р. Слово товарищу Сталину. М., 2002.

Лобанов А. Сталин в воспоминаниях современников. М., 2002.

Мартиросян А. Заговор маршалов. М., 2003.

Мартиросян А. 22 июня. Правда генералиссимуса. М., 2005.

Минаков С. Сталин и заговор генералов. М., 2005.

Млечин А. Иосиф Сталин, его маршалы и генералы. М., 2005.

Мухин Ю. Убийство Сталина и Берия. М., 2002.

Папанин И. Лед и пламень. М., 1984.

Роковые решения. М.: Воениздат, 1958.

Семанов С. Сталин: уроки жизни и деятельности. М., 2002.

Сноу Ч. Вереница лиц. М., 1997.

Советская Россия. 1990. 28 октября. (Записки А.И. Сафроновой).

Сойма В. Запрещенный Сталин. М., 2005.

Соколов Б. Наркомы страха. М., 2001.

Сталин И.В. Вопросы ленинизма. Изд. 10-е. М., 1938.

Сталин И.В. Собр. соч. Т. VIII, X, XI, XII, XIII. Т. 15.

Сталин и Каганович. Переписка. 1931—1936. М., 2001.

Суворов В. Очищение. М., 1998.

Суходеев В. Эпоха Сталина. События и люди. Наша Родина – Советский

Союз. М., 2004.

Ленин В.И. Государство и революция. М., 1982.

Лобанов М. Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи. М., 2002

Майский И. Воспоминания советского дипломата. М., 1987.

Радзинский Э. Сталин. Жизнь и смерть. М., 2003.

Рыбин А. Рядом со Сталиным. Записки телохранителя. М., 1994.

Фейхтвангер Л. Москва 1937. Репринтное издание. 1937 г. Таллин, 1990.

Хрущев Н. Воспоминания. Избранные фрагменты. М., 1997.

Черушев Н. «Невиновных не бывает». Чекисты против военных. 1918-1953. М., 2004.

Черчилль У. Вторая мировая война. М., Т. IV.

Чудакова М. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1998.

Чуев Ф. Молотов. М., 1999.

Элевтеров Г. Советская Россия. № 9. 26 января 2002.

Яковлев А. Цель жизни. М., 1987.

Content

Константин Романенко