Джон Кристофер

Смерть травы

Андрей Измайлов

Нрав трав, или Владимир Ильич очень не любил герань

Необычайно демократическое устройство: все были богаты и свободны от забот, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов… (Это из «Понедельника…» братьев Стругацких).

А за нарушение прав человека — расстрел на месте!.. (Это из «Чугунного всадника» Михаила Успенского).

Неужели мы действительно настолько счастливее прошлых поколений, как говорит учитель?.. (Это из «Хранителей» Джона Кристофера).

Так что антиутопий не бывает. Бывают только утопии… которых, слава Богу, тоже не бывает. Ибо каждому известно, что: УТОПИЯ — гр. u не, нет + topos место (то есть место, которого нет). А кому это не известно, тот может открыть словарь иностранных слов и прочесть, что УТОПИЯ — гр. u — не, нет + topos — место (то есть место, которого нет).

Следовательно, если быть занудой-буквалистом, то с апломбом можно утверждать: антиутопия — это место, которое есть.

Да нет, не морочьте голову! Не будьте занудой-буквалистом! Ведь все знают: утопия — это там, где очень хорошо, ну просто сил нет, как замечательно; а вот антиутопия — наоборот, там ужас как мрачно, плохо, противно, безнадежно!

М-м-мда? Ну-ка, перечитайте Томаса Мора… Ладно, без лукавства: не перечитайте, а найдите и, наконец, впервые хотя бы перелистайте. Энциклопедическая статья о Городе Солнца, где туманно проборматывается об идеальном устройстве общества — одно. Мысли Томаса Мора (ведь мыслителем считается!) все о том же идеальном устройстве общества другое.

Спаси и сохрани нас всех и каждого от чего бы то ни было идеального, если идеал возник в чьей-то чужой (то есть НЕ МОЕЙ) голове. А уж если обнаружатся некие верховные силы, взвалившие на себя обязанность (долг? льготу? право?) спасти и сохранить этот (по их разумению) идеал, то найдутся и такие (не все, но многие), кто громко назовет их не по-английски — хранителями (см. «GUARDIANS» Джона Кристофера), а предпочтет обидеть по-латыни — предохранителями (что, кстати, более соответствует смыслу, но звучит: praeservatio… предохранение). А россиянин, применив великиймогучийправдивыйисвободный, в сердцах использует весомый, грубый, зримый русскоязычный эквивалент. Он, россиянин, тем самым отнюдь не полемизирует по поводу единства формы и содержания (мол, форма подходящая, а содержание в этой форме — личное дело каждого). Он, россиянин, просто-напросто выражает тем самым резкое неудовольствие в адрес верховных сил, решающих за него (ишь!), с чего начать-что делать-кто такие друзья народа и как. Тоска по «сильной руке» не опровергает вышесказанное, а лишь подтверждает. Ведь каждый тоскующий полагает втайне, что порядок — это тот самый порядок, которого хочется ему. То есть: будь я самым большим и сильным, я бы устроил как надо… Ой, не надо, не надо!

Не надо утопий. Во всяком случае, воплощенных в жизнь. Иное дело книга. Отчего бы не пощекотать нервы. К примеру, «Смертью травы» Джона Кристофера. Он, конечно, англичанин и пишет об Англии, где тоже обитают горожане, селяне, интеллигенты, торговцы… но английские. А туманный Альбион характерен флегмой, невозмутимостью, рассудительностью. Не то что мы — да, скифы мы! Потому у нас и кровавые революции, и брат на брата, и миллионные жертвы концлагерей, и бардак в экономике. За что? Как-никак народ-богоносец. За что?!

А от широты души. Провозглашал же лозунг периода социалистического роялизма: «ЕСЛИ ДЕЛАТЬ, ТО ПО-БОЛЬШОМУ!» Вот и самый человечный человек не любил, знаете ли, герань…

Не Хармсом сказано, но кем-то за него (под него). Итак!

Владимир Ильич Ленин очень не любил герань. Бывало, как увидит на подоконнике горшок с геранью, так сразу подбежит, кустик из земли выдернет, руками ломает, рвет, а потом на пол швырнет, ногами топчет, каблуками размазывает! Да приговаривает: «А землю отдайте крестьянам!»

Не евангелие, само собой, но — апокриф. Суть: не любишь уничтожай, любишь (в данном случае крестьянин — из контекста) облагодетельствуй. И абсолютно не имеет значения (для тебя), сколь эффективен жест доброй воли. Главное, эффектен!

«Землица-то какая хорошая. Правда, Каин оставил Еноху побольше… Енох был мирным человеком. Он жил в городе, который выстроил для него отец. Но отцовский кинжал всегда носил на поясе». Джон Кристофер. «Смерть травы».

«И сказал Господь Каину:… когда ты будешь возделывать землю, она не станет больше давать силы своей для тебя». Библия. 4,10.

А теперь вопрос: если мы такие разные, то почему мы такие одинаковые? Мы — англичане. И мы — россияне. Помести нас с ними в равные условия — не отличить будет. Может, флегма, невозмутимость, рассудительность — типично русские национальные черты. Условия: сытость, жилищный ответ (жилищный вопрос, как известно, портит), одежда, комфорт, скрипка и немножко нервно (щекотка рецепторов: а где-то в Китае война, надо же! Хичкок на экране… Кентервильское привидение в фамильном замке…). Одним словом, фантастика. Именно она, фантастика. Ибо француз Самюэль Делани проводил вот какие различия в отношении между словом и объектом.

В репортаже[1] — события, которые произошли на самом деле; в подражательной литературе (naturalistic fiction) — события, которые МОГЛИ произойти; в фэнтези — события, которые НЕ МОГЛИ произойти; в фантастике — события, которые не произошли.

Ну, не произошло так, что мы сыты-обуты-одеты. Иначе быть бы нам англичанами по духу. Фантастика.

А вот с англичанами произошло так, что… грянулись англичане оземь и обернулись русаками по духу. Фантастика. «Смерть травы».

(Нет, не в национальности дело. Человеки — они везде человеки. Постулат «время-то какое страшное!» — не оправдание казнителям самодержца Николая II за милую душу, сколь бы не препятствовали тому бравые три мушкетера… Французы, они такие милые!.. Не оправдание, да. Те же милые французы, признанные женоугодники, приволокли Марию Антуанетту к гильотине: р-раз и нету… Какое уж такое страшное время? Ах, да! Ну да, революционное. Человеки, творящие революцию, вненациональны и… бесчеловечны. А если уж революция удалась, становятся они хранителями (лат. praeservatio; рус…). Нет, не в национальности дело. Вот, пожалуйста, образчик беседы молотетки агитатора-горлана-главаря из «GUARDIANS» Кристофера:

«Начать революцию с того, что заставить нас делать то, что мы не хотим?

— Быть недовольными — это значит и быть свободными. А мы не свободны.».

Дурак ты, Пенфолд, и шуточки у тебя дурацкие! Попросту скажу, по-русски! Еще маленький, а уже большой дурак.

Да и автор попросту скажет, по-английски, устами персонажа: «Свободными, чтобы говорить чепуху…»

Нет, не в национальности дело… Человеки — они везде человеки. И не только в революции, а и просто когда вдруг возникает угроза желудку. Хотя, как показала практика, любая революция близнец-брат пустому животу. Но в «Смерти травы» нет революции, пусть и «время-то какое страшное…»).

В общем проявился-таки нрав трав. То ли большевистская зараза (началось-то в красном Китае), то ли божья кара за нелюбовь к герани коммуниста номер один. Версия (моя — А.И.) не хуже любой другой например, той, что вирус СПИДа выведен специально зловредными заокеанскими спецслужбами, да не удержали в колбе и сами первые пострадали, так им и надо, империалистам!

«— Как-то в поезде я видел одного парня. Так он с явным удовольствием разглагольствовал, дескать, китаезы получили то, что заслужили, мол, так им, коммунистам и надо. Если бы не дети, я бы поделился с ним своим мнением по этому поводу.

— А разве мы намного лучше?»

Они, англичане, еще флегматичны, невозмутимы, рассудительны. Жаль, конечно, китайцев — рисом питаются, а рис гибнет, рис — трава. Но… Хичкок — только на экране, Кентервильское привидение — забавно, Оскар Уайльд хоть и гомик был, однако веселить умел, каналья!

Дежурная напускная скорбь, как на похоронах врага или вообще постороннего. И даже гипотетическая возможность проникновения вируса в Европу, в Англию… — ой, да ну, бросьте вы! Рис — трава. Пшеница, рожь, овес (овсянка, сэр!) — трава. Ячмень — трава. Ох, ячмень! Джон Ячменное Зерно!

«— Мир без пива? Невозможно! Давай выпьем и нальем еще по стаканчику!»

И немедленно выпил: нет, не бесшабашный алкоголизм «ерофеевцев», имя которым легион — мол, гори все синим пламенем! Флегма. Туманный Альбион. Ученые еще никогда не подводили нас. Будем надеяться, что не подведут и на этот раз.

Они еще говорят: «Если всякий, кто хочет выжить — жирный старик, мне стоит обидеться».

Они еще по-своему (по-альбионски) рассудительны: «Я не вижу смысла в том, чтобы отдавать последнюю корку хлеба, предназначенную детям, умирающему с голода нищему».

Они еще реагируют на перспективку «потуже затянуть пояса» с чисто английским юморком: «Затянутый пояс довольно глупо смотрится на скелете».

Но:

«— Вы живете в мире, где все говорит в пользу чувствительных и цивилизованных людей. Но это очень ненадежно. Возьмите хотя бы древнейшую цивилизацию Китая и посмотрите, что из этого вышло. Когда начинает урчать в животе, забываешь о хороших манерах».

Если бы только о хороших манерах!

Фермер. Горожанин. Торговец. Интеллигент. Общество в миниатюре. Ну и дети. Чтобы, когда НАЧАЛОСЬ, проявить чистосердечный детский наив:

«— Пап, давай разгромим какой-нибудь барьер, — сказал Стив, — я в кино видел.

— Это не кино, — ответил Роджер».

Ну и женщины. Чтобы было кого ревновать, насиловать, спасать, опекать, убивать. Надежда:

«— Вот наша надежда — женская стабильность. Уезжает из дома навсегда, но снимает чайник. Мужчина скорей бы хлопнул этим чайником об пол, а потом запалил дом».

Надежда: «Надо просто ждать и надеяться на лучшее, — сказала Анна». Вольно было тому же графу Монте-Кристо (французы, они такие милые!), имея миллионы и миллионы, имея все прелести жизни, мудро напутствовать: «ждать и надеяться».

Вот и НАЧАЛОСЬ.

«В Англии исчезли пирожные и кексы, но хлеб был еще доступен каждому». (Все же Джон Кристофер создавал свою утопию умозрительно, не было у него личного опыта, не было у Англии личного опыта. Мы по нынешнему опыту можем компетентно возразить: не так все было. Хлеб исчезает в первую очередь, а кондитерская выпечка — во вторую, после хлеба. Так что не так уж была не- права обезглавленная Антуанетта, заявляя де, если у них нет хлеба, пусть едят пирожные).

«— Это не кино, — ответил Роджер». Совсем не кино! В том детском понимании: мол, перевернем барьеры, побузим, а там и конец фильма. Хеппи энд! По нарастающей, по нарастающей, и:

«— Вы согласны, что законы в этой стране больше не действуют?

— В противном случае нас всех ждет виселица.

— Совершенно верно. Значит, если бездействен государственный закон, что остается?

— Закон группы людей, для ее же защиты.

— А закон семьи?

— Если он не во вред той же группе людей.

— В глава семьи?.. Вы признаете мои права?

— Да, признаю».

Не к ночи будет упомянуто, «марксистское определение свободы противостоит как волюнтаризму, так и фатализму, люди не вольны в выборе объективных условий своей деятельности, выступающих как необходимость, однако они обладают конкретной и относительной свободой, когда сохраняют возможность в выборе цели или средств их достижения». Чертова осознанная необходимость! Почитали бы вы, чего только ни вытворяют флегматичные, невозмутимые, рассудительные англичане в «Смерти травы», ЧТО они сознают необходимым (то есть, конечно, прочтете, не излагать же в предисловии содержание книги). А мы-то самоуничижаемся: да, мол, скифы, да, мол, азиаты.

Человеки есть человеки. Да-да, и брат на брата. Да-да, и бардак в экономике. Да-да, и решение о миллионах жертв — тогда при английском правительстве из «Смерти травы» у людей все будет. Ведь стопроцентно объективны те немногие, кто констатирует: «при Сталине все было!» Конечно, было! Для тех немногих, кто остался в живых и на свободе. КОЛИЧЕСТВО ПРОДУКТОВ НА ДУШУ НАСЕЛЕНИЯ УВЕЛИЧИВАЕТСЯ ПУТЕМ СОКРАЩЕНИЯ ДУШ НАСЕЛЕНИЯ. А чем англичане хуже?

А пожалуй хуже. И вот чем. Человек способен на любую глупость и жестокость, когда на него обрушивается нечто ранее неизвестное и угрожающее. Смерть травы, чрезвычайное положение, эвакуация разумеется, не подарок! Но! Джон Кристофер закончил «Смерть травы» в 1956 году. Его англичане уже пережили и бомбежку Лондона, и затемнение в Грэтли, и молодых львов… А тут — всего лишь угроза голода (не голод!) — и… ну просто какие-то скифы! Не то слова! Азиаты! Они…

Все-таки повезло писателям, родившимся вне России — они стали просто писателями, основным предназначением коих было пописывать, чтобы читатель почитывал. К примеру, Герберт Уэллс («Война миров»), скончавшийся за десять лет до того, как Джон Кристофер написал «Смерть травы». Или Джон Уиндэм, опередивший Джона Кристофера на пять лет своим «Днем триффидов». Родись они все трое в стране, «где так вольно дышит человек», — досталось бы им на орехи. Потому как поэт (писатель) в России — больше чем поэт (писатель). В России он — властитель дум. И припаяли бы Уэллсу нападки на армию: она непобедимая и легендарная, а в романе бумагомарателя пасует перед какими-то треножниками. И Уиндэму припаяли бы клевету на самый передовой отряд ученых: неужели жалкий измышленец всерьез полагает, что наука не предусмотрела и не предупредила бы негативных последствий какого-то там метеоритного дождя?! А Кристоферу, пожалуй, за «Смерть травы» попало бы больше всех из этой троицы: ладно, бы только за неверие в могучесть сельскохозяйственных селекционеров из колхоза «Красное вымя» (подумаешь, трава гибнет! да мы дрова на дворе станем выращивать, хлеб из опилок полезней и питательней!)… но покушение очернителя Кристофера на образ положительного героя, на его АЖП[2], - это вызвало бы характерный треск, с которым лопнуло бы терпение отечественных хранителей (лат. praeservatio; рус…). НАШ человек на ТАКОЕ не способен:

Убить семейную пару, а дочь этой пары склонить к сожительству, растолковав ей, что иначе никак. Ограбить первого встречного под тем справедливым предлогом, что у него есть, а у меня нет, а мне надо. Сбежать куда подальше от надвигающейся катастрофы, не сообщив всему прогрессивному человечеству об опасности (хотя аргумент в оправдание неколебим: «-Может, стоит рассказать им о том, что происходит на самом деле? — И нас тут же заберут за распространение ложных слухов»).

Нынче только ленивый не цитирует Николая Бердяева. Можно было бы сослаться на лень-матушку и не процитировать:

«Иногда хорошо идти по пути зла, так как это приведет к высшему добру». Н.Бердяев.

Можно было бы предпочесть иезуитов с их целью, оправдывающей средства. Или предпочесть ненавистника герани с его откровением, мол, морально все, что на благо революции.

Короче, осознанная необходимость. Свобода! А какая-такая, собственно, необходимость героям «Смерти травы» учинять антигуманные действа? Да такая необходимость: семью сохранить. Семья — ячейка общества. И это (рискну) правильно. Бог вообще начал с того, что создал всего-то одну семью — и вон их сколько расплодилось-размножилось! Правда, он, Бог, вздорно обиделся на самого себя (создал-то по образу и подобию своему) и наказал человечество: и рожать де в муках, и земля не будет давать силы, и в поте лица хлеб кушать… Вот ведь… хранитель praeservatio — …

Но если вдуматься, так ли необходимо осознанно нарушать добрую половину десятка заповедей, чтобы сохранить ячейку общества? Трава погибла? Вся трава погибла? И хлеб тоже? И что? Былинный Верещагин с отвращением, но обходился черной икрой. И взяток не брал. И за державу ему было обидно. И семью хранил, пулемет ребятам не давал. До поры, до времени…

Впрочем, «Белое солнце пустыни» — naturalistic fiction, события, которые МОГЛИ произойти. А у Джона Кристофера — фантастика, события, которые не произошли. Утопия.

Перекрестимся с облегчением, что — не произошли. Кто знает, как повел бы себя сам в предлагаемых Кристофером обстоятельствах? Думал бы о семье или о голодающих детях Азии? И кто знает, что лучше?

Те же Пенфолды из «Хранителей» чисто по-революционному душой болеют за общество в целом. Только слуги в их доме валяют дурака, грязь, полуразруха, полное распустяйство. Знакомо? Человеки они везде человеки…

И зачем затевать революцию, если всем хорошо? ВСЕМ! В «Хранителях». Все — свободны. И не осознанно необходимо, а… такое вот определение: СВОБОДА — ЭТО ЗАБОР, ОТОДВИНУТЫЙ ЗА ГОРИЗОНТ. Плохо ли? Желаешь раздвинуть горизонты? Ну так сначала доберись до его линии, до линии горизонта. И кто поручится, что эта (воображаемая!) линия — не есть черта разумного?

Кто поручится, что утопия, возникшая в революционно-воспаленном мозгу и (тьфу-тьфу!) воплощенная на практике, устроит всех и каждого, а не только того, кто ее воплотил? Кто поручится, что не окажется в числе трех рабов у самого последнего землепашца в этом необычайно демократическом устройстве? Или не будет расстрелян на месте за нарушение прав человека (все во имя человека, все для блага человека я даже видел этого человека!)? И начхать тогда, действительно ли мы настолько счастливей прошлых поколений, как говорит учитель.

Само собой, утопия — место, которого нет. А по-русски? Не по латыни? Утопия — там где утопленники. Нет? Была треугольная деревня произошло Одержание — возникло треугольное болото. В общем, все умерли. См. «Улитку на склоне» братьев Стругацких. Умерли все (утопия), кто принадлежит прошлому. Для и вместо тех, кому принадлежит будущее. Прогресс!

Б.Стругацкий: «Что должен делать, как вести себя должен цивилизованный человек, понимающий, куда идет прогресс? Как он должен относиться к прогрессу, если ему этот прогресс поперек горла?!» (риторич.)

«Между тем грудной младенец знает, что Одержание — есть не что иное, как Великое Разрыхление Почвы». («Улитка на склоне. Лес.»)

На разрыхленной почве хорошо произрастает трава. Не исключено, та самая, которую настигла смерть в том мире, от которого сбежала группка хорошо информированных англичан Джона Кристофера. В долину Слепой Джилл, где трава как росла, так и будет расти. Будет. Будущее. Естественно, светлое. Ради него морально пожертвовать всем, даже собственным братом.

Но! Уцелевший брат-урбанист, прикончив брата-агрария, со всей ответственностью объявляет: «Я должен построить Город». А это уже не осознанная необходимость, а мания бега за горизонт. А ведь в Городе трава не растет… Нет там для нее места. И вообще такого места нет. Утопия.

А Джон Кристофер жил себе в антиутопии (есть такое место!) и предупреждал: утопия — это Город, Город Солнца, белого Солнца ПУСТЫНИ. Трава в пустыне тоже не растет.

Не бегайте за горизонт!

Любите герань!

Уважайте нрав трав!

Джон Кристофер

Смерть травы

ПРОЛОГ

Долгую семейную размолвку, как порой случается, примирила смерть.

Когда в начале лета 1933 года Хильда Кастэнс овдовела, она в первый раз за тридцать лет замужества написала отцу.

Настроения их были созвучны — Хильда тосковала по родным холмам Уэстморленда, устав от мрачного Лондона, а одинокий старик мечтал перед смертью увидеть единственную дочь и незнакомых внуков.

Мальчиков на похоронах не было. В свой маленький домик в Ричмонде они приехали, когда начались летние каникулы в школе, а уже на следующее утро вместе с матерью отправлялись в дорогу.

В поезде Джон — младший из братьев — спросил:

— А почему мы раньше никогда не ездили к дедушке? Ты с ним поссорилась, да, мама?

Хильда задумчиво смотрела в окно. Тусклые унылые предместья Лондона колыхались в раскаленном воздухе душного летнего дня.

— Трудно понять, почему так бывает, — неопределенно сказала она. — Начинаются раздоры, потом наступает отчужденность, молчание, и никто не хочет нарушить его первым.

Теперь, когда прошло столько лет, Хильда уже без волнения вспоминала о той буре чувств, в которую она окунулась после тихой беззаботной девичьей жизни в долине. Тогда, ослепленная обидой, она была уверена, что никогда не пожалеет о своем поступке; какое бы несчастье не ожидало ее в чужих краях. Но судьба подарила ей счастливое замужество и замечательных детей. Она даже удивлялась, как могла раньше, в детстве, не замечать грязи, нищеты и убожества их жизни в долине. Конечно, отец был прав. Он все прекрасно понимал.

— А кто начал ссору? — спросил Джон.

«Почему двум людям так трудно понять друг друга?» — с горечью подумала Хильда. Они с отцом были очень похожи, и кто знает — может, все было бы иначе, если бы не ее гордость.

— Теперь это уже не важно.

Дэвид отложил номер «Бойз Оун Пейпер». Будучи на целый год старше своего брата, он не намного обогнал Джона в росте. Внешне мальчики были очень похожи, и их даже часто принимали за близнецов. Другое дело — характер. Медлительный в движениях и в мыслях, Дэвид всегда отличался практической хозяйской жилкой. Джон вечно витал в облаках.

— Мамочка, а какая она — долина? — спросил Джон.

— Долина? Она прекрасна. Она… Нет, пусть для вас это будет сюрпризом. Ее невозможно описать словами.

— Ну, пожалуйста, мамочка, — канючил Джон.

— Мы ведь увидим ее из поезда? — глубокомысленно изрек Дэвид.

Хильда рассмеялась.

— Из поезда? Мы не увидим даже ее начала. От Стейвли еще почти час езды.

— Такая большая? — удивился Джон. — И вся окружена холмами, да?

Она улыбнулась.

— Увидите.

В Стейвли их встретил Джесс Хиллен, сосед старого Беверли. Погрузив вещи в машину, они отправились в путь. День уже близился к концу, и лучи заходящего солнца рассыпались из-за холмов, окружавших Слепой Джилл.

Долина напоминала глубокую тарелку с высокими краями — голые скалы и поросшие вереском холмы взмывали вверх, точно хотели дотянуться до неба. Роскошная красота долины казалась еще великолепнее в столь унылом однообразном окружении. Теплый летний ветерок ласкал пшеничные колоски, вдали ярко вырисовывалась сочная зелень пастбища.

Вход в долину едва ли мог быть еще уже. Слева, ярдах в десяти от дороги, высилась скала. Справа, у самой обочины, пенилась Лепе. Дальний берег реки закрывал другой путь в долину.

Хильда повернулась к сыновьям.

— Ну как?

— С ума сойти! — воскликнул Джон. — Река… Откуда она взялась?

— Это Лепе. Тридцать пять миль в длину и двадцать пять из них — под землей, как говорят. Во всяком случае, вытекает она в долине действительно из-под земли.

— И, наверно, глубокая?

— Да. И течение очень быстрое. Так что купаться здесь нельзя. Ее даже специально обнесли проволокой, чтобы ненароком не свалилась какая-нибудь корова.

— Мне кажется, такая река должна зимой выходить из берегов, — заметил Дэвид.

— Да, так всегда и было, — кивнула Хильда. — А сейчас, Джесс?

— Прошлой зимой нас отрезало на целый месяц, — сказал Джесс. — Но теперь это не так страшно, ведь у нас есть радио.

— Ужас какой, — воскликнул Джон. — Совсем-совсем отрезаны? А нельзя было забраться на холмы?

Джесс усмехнулся.

— Пытались тут некоторые. Но по скалам не очень-то поднимешься. Так что лучше сидеть дома, когда Лепе разливается.

Хильда взглянула на старшего сына. Дэвид пристально всматривался в долину, утонувшую в вечерних сумерках. Виднелась только ферма Хилленов, дом Беверли стоял повыше.

— Ну и что ты об этом думаешь, Дэвид?

С трудом оторвавшись от чарующего зрелища, мальчик повернулся к матери и, глядя ей прямо в глаза, сказал:

— Я бы хотел здесь жить. Всегда.

В то лето мальчикам было настоящее раздолье в их затеях. Во всей долине — полмили шириной и около трех — в длину — было только две фермы да диковинная река, вытекавшая прямо из южной скалы.

Несколько раз братья забирались на скалу и, стоя на вершине, смотрели на косматые холмы, густо поросшие вереском. Внизу зеленела крошечная долина. Джон упивался высотой, одиночеством и… властью. Фермерские дома сверху выглядели игрушечными. Казалось, можно было наклониться и поднять их с земли. Утопающая в зелени долина напоминала чудесный оазис среди пустынных гор.

Дэвиду не нравились эти восхождения, и после третьего раза он отказался от новых подъемов — в долине ему было интереснее. Большую часть времени братья проводили порознь. Пока Джон бродил по окрестностям долины, Дэвид оставался на ферме, к великой радости деда.

На исходе второй недели теплым пасмурным днем дед с внуком отправились к реке. На ходу старик то и дело срывал пшеничные колоски и внимательно изучал их, держа на вытянутых руках — он страдал дальнозоркостью. Мальчик наблюдал за ним.

— Похоже, будет отменный урожай, — сказал Беверли, — если, конечно, глаза меня не подводят.

Рядом бурлила река.

— А мы еще будем здесь, когда созреет урожай? — спросил Дэвид.

— Не знаю. Может, и будете. А ты сам-то хочешь?

— Очень, дедушка!

Они замолчали, лишь грохот волн тревожил тишину. Старик задумчиво смотрел на долину. Полтора столетия возделывал ее род Беверли.

— Почему бы нам не узнать друг друга получше? — сказал он, повернувшись к внуку. — Скажи, ты хотел бы стать фермером в долине, когда вырастешь?

— Больше всего на свете.

— Тогда все это будет твоим. земле нужен только один хозяин, а твой брат, как мне кажется, не в восторге от такой жизни.

— Джон хочет стать инженером.

— Наверно, нельзя так говорить, но я не представляю, какая другая жизнь может доставлять столько радости. Это очень хорошая земля. Развернешь собственное дело. Не жизнь, а сказка. На Верхнем Лугу с древности сохранилось несколько каменных плит. Под землей. Говорят, когда-то долина служила крепостью. Тебе, конечно, вряд ли придется обороняться здесь против пуль и аэропланов. Но знаешь, всякий раз, когда я выхожу из долины, у меня возникает странное чувство. Будто невидимая дверь затворяется за спиной.

— Я тоже почувствовал, — сказал Дэвид.

— Мой дед, — продолжал Беверли, — настоял, чтобы его похоронили здесь. Они были против. Черт бы их подрал! Каждый человек имеет право быть похороненным в своей собственной земле.

Он посмотрел на зеленые всходы пшеницы.

— Только смерть может разлучить меня с долиной.

На следующий день, вдоволь насладившись вершинами холмов, Джон спускался в долину.

Бурлящий стремительный речной поток стискивал южные склоны. Вдруг Джон заметил в скале расщелину. «Вот здорово! Это наверняка пещера», — подумал он, и решил во что бы то ни стало добраться до нее. Мальчик спускался быстро, ловко, но осторожно. Смышленый и юркий, Джон вовсе не был безрассудно храбрым.

Вот, наконец, и трещина. До темного водоворота реки — футов пятнадцать. Правда, Джона ждало разочарование — никакой пещеры не было, трещина да и только. Прямо над кромкой воды нависал большой камень, что-то вроде выступа. «А что если попробовать забраться туда и посидеть, свесив ноги в воду? — вдруг подумал Джон, — Конечно, не так интересно, как пещера, но все-таки — какое-никакое, а приключение».

Джон осторожно опустился на четвереньки, и стал ползком подбираться к краю выступа. Внизу рычала и грохотала река. Когда он был почти у цели, оказалось, что камень — весьма ненадежная опора, слишком мало места. Но — не отступать же на полдороге? Джон решил: «Опущу в воду только одну ногу». Он скорчился в неудобной позе, чтобы расстегнуть сандалию и вдруг… Нога скользнула по мокрому камню, Джон судорожно попытался удержаться, но схватиться было не за что. Он сорвался вниз, и свирепые, холодные даже в разгар лета воды Лепе захлестнули его.

Джон неплохо плавал, но бороться с неистовым потоком было бессмысленно. Течение волокло его вниз, к глубинам канала. Этот канал река промыла за сотни лет до того, как Беверли, да и вообще кто-либо, поселились на ее берегах. Волны вертели мальчика, точно камешек. Джон не чувствовал ничего, кроме величественного могущества реки и своего прерывистого пульса. Внезапно он увидел, что тьма вокруг ослабевает, уступая солнечным лучам. Свет пробивался сквозь воду — стремительную, но уже не столь глубокую. Сделав отчаянное усилие, Джон вынырнул и, судорожно вздохнув, увидел, что находится почти на середине реки. Долина кончилась. Отсюда течение немного успокаивалось, и Джон, собрав последние силы, поплыл к берегу. «Надо же, как далеко унесло, — подумал он, — и как быстро». Вдруг мальчик услышал скрип повозки, а чуть погодя — голос деда.

— Эй, Джон! Купаешься?

Ноги мальчика, наконец, коснулись дна, и он медленно, спотыкаясь, побрел к берегу.

— Ты весь дрожишь, парень! Что, сорвался? — спросил Беверли, помогая внуку забраться в двуколку.

Запинаясь и едва дыша от усталости, Джон рассказал, что с ним случилось. Старик выслушал, не перебивая.

— Похоже, ты в рубашке родился, — сказал он, когда мальчик закончил. — Тут и любой взрослый не справился бы. Так говоришь, ты почувствовал дно еще на глубине? Когда-то мой отец рассказывал об этой отмели на середине Лепе, но никто не пытался это проверить.

Он взглянул на мальчика — Джон трясся, как в лихорадке.

— Заболтался я совсем! Тебе же надо вернуться домой в сухой одежде. Давай-ка, Ручеек!

Старик немного сердился, и Джон торопливо проговорил:

— Дедушка, ты ведь не скажешь маме, правда? Пожалуйста!

— Как же не сказать? Она и сама увидит. Ты промок до костей.

— Я высохну… на солнце.

— Высохнешь, только не на этой неделе. Погоди-ка… Ты не хочешь, чтобы мама узнала о твоих подвигах? Боишься, заругает?

— Да.

Их глаза встретились.

— Ну хорошо, парень, — сказал дед. — Есть один выход. Поедем-ка мы с тобой на ферму Хилленов. Должен же ты где-нибудь высушиться. Идет?

— Да, — ответил Джон. — Я согласен. Спасибо, дедушка.

Колеса повозки скрипели по каменистой дороге.

— Ты ведь хочешь стать инженером? — первым нарушил молчание старик.

— Да, дедушка, — сказал Джон, с трудом отрывая зачарованный взгляд от могучего течения реки.

— А фермером, значит, не хочешь?

— Не особенно, — осторожно произнес Джон.

— Думаю, не хочешь, — спокойно сказал старик.

Он хотел что-то добавить, но передумал. Только почти у самой фермы Беверли наконец снова заговорил:

— Я рад. Больше всего на свете я люблю эту землю. Но есть одна вещь, которой она не стоит. Самая прекрасная земля в мире может стать бесплодной, когда в ней посеяна вражда между братьями.

Он остановил пони и крикнул Джесса Хиллена.

1

Четверть века спустя братья стояли на берегу Лепе. Дэвид поднял трость и показал на склон холма:

— Вон они!

Проследив за взглядом брата, Джон засмеялся.

— Дэви, как обычно, задает темп, но бьюсь об заклад, что выносливость Мэри победит, и она будет Первой-На-Вершине.

— Не забывай, что она года на два старше.

— Ты — плохой дядя — слишком явно благоволишь к племяннику.

Оба усмехнулись.

— Мэри — славная девчушка, — сказал Дэвид, но Дэви… просто, Дэви есть Дэви.

— Тебе бы жениться и завести своих собственных.

— Мне никогда не хватает времени на ухаживания.

— Я думал, вы тут, в деревне, совмещаете это с посадкой капусты, — заметил Джон.

— Я не выращиваю капусту. Сейчас нет смысла заниматься чем-либо другим, кроме пшеницы и картофеля. Я делаю только то, чего хочет правительство.

Джон взглянул на него с изумлением:

— Мне нравится твоя искренность, начинающий фермер. Ну, а что с твоими коровами?

— Думаю, с молочным стадом придется расстаться. Коровы занимают больше земли, чем того стоят.

Джон покачал головой.

— Не могу представить долину без них.

— Это устаревшая иллюзия горожанина, будто бы деревня не меняется. Она меняется больше, чем город. Изменения в городе сводятся лишь к замене зданий, которые становятся еще выше и еще уродливее, вот и все. Деревня же всегда меняется фундаментально.

— Можем поспорить, — возразил Джон. — В конце концов…

— Анна идет, — перебил его Дэвид и добавил, когда Анна была совсем близко.

— И ты еще спрашиваешь, почему я никак не женюсь?

Анна положила руки им на плечи.

— Что мне нравится в долине, — сказала она, — так это высокий класс деревенских комплиментов. Дэвид, ты действительно хочешь знать, почему ты не женишься?

— Он говорит, что у него не хватает времени, — сказал Джон.

— Ты просто гибрид, — объявила Анна, — в тебе достаточно от фермера, чтобы считать жену своей собственностью, но, будучи новомодным типом с университетским образованием, ты с изяществом испытываешь от этого чувство неловкости.

— И как же по-твоему я буду обращаться со своей женой? — спросил Дэвид, — впрягу ее в плуг, если сломается трактор?

— Все зависит от жены, сможет ли она с тобой справиться.

— Скорее всего, она сама впряжет тебя в плуг, — засмеялся Джон.

— Тебе придется подыскать мне такую милашку. У тебя ведь есть приятельницы, способные справиться с Уэстморлендской твердыней?

— Слушай, — сказала Анна, — сколько уже было таких попыток?

— Брось! Они все были либо плоскогрудые дивы в очках, с грязными ногтями и «Нью Стэйтмэн» подмышкой, либо особы в твидовых костюмчиках нелепых цветов, нейлоновых чулках и туфлях на высоких каблуках.

— А как насчет Нормы?

— Норме, — ответил Дэвид, — очень хотелось понаблюдать за случкой жеребца и кобылы. Она, вероятно, считала это чрезвычайно интересным и полезным опытом.

— Ну что же тут плохого для фермерской жены?

— Не знаю, — сухо ответил Дэвид. — Но это шокировало старого Джесса. Наши понятия о приличиях отличаются от общепринятых, хотя, может, они и смешны.

— Я как раз об этом и говорила, — сказала Анна, — ты еще недостаточно цивилизован и всю жизнь проживешь холостяком.

Дэвид усмехнулся:

— Хотелось бы знать, можно ли надеяться, что Дэви когда-нибудь спасет меня от окончательной деградации?

— Дэви собирается стать архитектором, — сказал Джон. — Ты бы видел чудовище, которое я сейчас помогаю ему строить.

— Дэви сделает так, как сочтет нужным, — заметила Анна. — А пока, мне кажется, он готовится стать альпинистом. А Мэри? О ней вы забыли?

— Не представляю Мэри архитектором, — сказал Джон.

— Мэри выйдет замуж, — добавил Дэвид, — как любая женщина, которая чего-нибудь стоит.

Анна изучающе посмотрела на них:

— Вы оба настоящие дикари. По-моему, все мужчины такие. Только у Дэвида налет цивилизованности почти совсем облупился.

— Что плохого в том, если я считаю замужество само собой разумеющимся для женщины? — спросил Дэвид.

— Я не удивлюсь, если Дэви тоже женится, — сказала Анна.

— В университете я знал одну девушку из Ланкашира. Она сбежала от своего отца в четырнадцать лет, и ей было совершенно все равно, куда бежать. Училась она лучше всех нас, но, так и не закончив курс, вышла замуж за американского летчика и уехала с ним в Детройт.

— И поэтому, — заметила Анна, — теперь вы не представляете для своих дочерей иной судьбы, кроме неизбежного замужества за американским летчиком из Детройта.

Дэвид улыбнулся:

— Что-то вроде этого.

Анна сердито взглянула на него, но удержалась от комментариев. Некоторое время они молча шли вдоль берега реки. Стоял теплый майский день. По лазурному небесному пастбищу неспешно брели облака. В долине всегда как-то по-особенному ощущалось небо, словно обрамленное окружающими ее холмами.

— Какая мирная, спокойная земля! — воскликнула Анна. — Тебе повезло, Дэвид!

— Оставайтесь, — предложил он. — Нам нужны лишние руки — ведь Люк болеет.

— Мое чудовище зовет меня, — сказал Джон. — Да и дети не станут делать задание на каникулы, пока они здесь. Боюсь, нам придется вернуться в Лондон в воскресенье, как намечали.

— Такие богатства вокруг! Посмотрите на все это, а потом вспомните о несчастных китайцах.

— Ты слышал какие-нибудь новости перед отъездом?

— Увеличилось количество судов с зерном из Америки.

— А что слышно из Пекина?

— Официальных сообщений нет. Но похоже, Пекин в огне. А в Гонконге пришлось отражать атаки на границе.

— Очень благородно, — насмешливо произнес Джон. — Вы когда-нибудь видели старые фильмы о кроличьей чуме в Австралии? Изгороди с колючей проволокой в десять футов высотой, и кролики — сотни, тысячи кроликов. Сгрудившись возле заграждения, они давят на него, напрыгивая друг на друга, пока в конце концов, не перелезут через изгородь, или она сама не рухнет под их тяжестью. То же самое сейчас творится в Гонконге. Только, давя друг друга, через изгородь перелезают не кролики, а человеческие существа.

— По-твоему, это также плохо? — спросил Дэвид.

— Намного хуже. Кролики движимы только слепым инстинктом голода. А люди обладают разумом, поэтому, чтобы остановить их, придется приложить гораздо больше усилий. Я думаю, патронов для ружей у них предостаточно, но, если бы даже их было мало, ничего бы не изменилось.

— Думаешь, Гонконг падет?

— Уверен. Давление будет расти до тех пор, пока не уничтожит его. Людей можно расстреливать с воздуха из пулемета, бомбить, поливать напалмом, но на месте каждого убитого тут же окажется сотня из глубинки.

— Напалм! — воскликнула Анна. — Нет!

— А что же еще? Для эвакуации всего Гонконга нет кораблей.

— Но ведь в Гонконге нет достаточного количества продуктов, и, если они действительно захватили его, им придется вернуться, не солоно хлебавши.

— Верно. Но что это меняет? Люди умирают от голода. В таком положении человек способен на убийство из-за куска хлеба.

— А Индия? — спросил Дэвид, — Бирма и вся остальная Азия?

— Бог знает. В конце концов, они получили какое-никакое предупреждение на примере Китая.

— Как же они надеются сохранить это в тайне? — спросила Анна.

Джон пожал плечами.

— Они отменили голод с помощью закона — помнишь? И потом, в начале все выглядит просто. Вирус был изолирован в течение месяца, когда уже поразил рисовые поля. Ему даже придумали изящное название — вирус Чанг-Ли. Все, что от них требовалось, — найти способ уничтожить вирус, сохранив растение, либо вывести вирусоустойчивую породу. И, наконец, они просто не ожидали, что вирус начнет распространяться так быстро.

— Но когда урожай уже был уничтожен?

— Они боролись с голодом — честь им и хвала — в надежде продержаться до весеннего урожая. К тому же, они были убеждены, что к тому времени справятся с вирусом.

— Американцы считают, что смогут решить эту проблему.

— Им удастся спасти остальную часть Дальнего Востока. Спасать Китай уже слишком поздно — отсюда и Гонконг.

Анна смотрела на склон холма. Маленькие фигурки по-прежнему карабкались к вершине.

— Дети умирают от голода, — сказала она, — ведь наверняка можно что-нибудь сделать?

— Что? — спросил Джон. — Мы отправляем продукты, но это капля в море.

— И мы спокойно разговариваем, смеемся, шутим на плодородной мирной земле, — сказала она, — когда творится такой кошмар.

— Что мы можем сделать, дорогая моя, — ответил Дэвид. — И раньше было достаточно людей, умирающих каждую минуту. Смерть есть смерть — случается ли это с одним человеком или с сотней тысяч.

— Наверно, ты прав, — задумчиво проговорила Анна.

— Нам еще повезло, — сказал Дэвид. — Вирус мог уничтожить и пшеницу.

— Но тогда результат был бы менее плачевным, — возразил Джон. — Мы ведь не зависим от пшеницы, как китайцы, да и вообще все азиаты — от риса.

— Ничего утешительного. Наверняка — нормированный хлеб.

— Нормированный хлеб! — воскликнула Анна. — А в Китае миллионы борются за горстку зерна.

Наступило молчание. В безоблачном небе сияло солнце. Слышалась звонкая песня дрозда.

— Бедняги, — сказал Дэвид.

— Как-то в поезде я видел одного парня, — заметил Джон. — Так он с явным удовольствием разглагольствовал, дескать, китаезы получили то, что заслужили, мол, так им, коммунистам, и надо. Если бы не дети, я бы поделился с ним своим мнением по этому поводу.

— А разве мы намного лучше? — спросила Анна. — Мы чувствуем сожаление только сейчас, а в остальное время забываем о них и продолжаем как ни в чем ни бывало заниматься своими делами.

— Нам ничего другого не остается, — сказал Дэвид. — Тот парень в поезде — я не думаю, что он постоянно злорадствует. Так же и мы. Не так плохо, пока мы понимаем, как нам повезло.

— Разве?

Легкий ветерок раннего лета донес слабый крик. Они взглянули на вершину холма. На фоне неба вырисовывалась человеческая фигурка. Через несколько минут рядом появилась еще одна.

Джон улыбнулся.

— Мэри первая. Выносливость победила.

— Ты имеешь ввиду возраст, — сказал Дэвид. — Давайте покажем, что мы видим их.

Они помахали руками, и два крошечных пятнышка замахали им в ответ.

— Мне кажется, Мэри решила стать врачом, — сказала Анна, когда они продолжили свою прогулку.

— Ну что же, разумная идея, — заметил Дэвид. — Она может выйти замуж за другого врача и организовать совместную практику.

— В Детройте, да? — усмехнулся Джон.

— Это одно из полезных занятий, по мнению Дэвида, — сказала Анна. — Так же, как и хорошая кухарка.

Дэвид ткнул тростью в ямку.

— Когда живешь среди простых вещей, — сказал он, — всегда больше ценишь их. Я разделяю полезные занятия по степени важности на первые, вторые и третьи. А уж потом можно взяться и за небоскребы.

— Но если у тебя не будет инженеров, способных соорудить достаточно вместительное приспособление, чтобы втиснуть туда министерство сельского хозяйства, куда же вы, фермеры, тогда денетесь?

Дэвид не ответил на насмешку. Они дошли до места, где справа от тропинки начиналась болотистая земля. Дэвид наклонился и выдернул несколько стебельков — они легко поддались.

— Ядовитые сорняки? — спросила Анна.

Дэвид покачал головой.

— Oryzoides рода Leersia семейства Oryzae.

— Пожалуйста, без своих ботанических заморочек, — сказал Джон. — Это ничего не значит для меня.

— Очень редкая для Британии трава, — продолжал Дэвид. — Весьма необычная для здешних мест, изредка ее можно найти в южных графствах — Хэмпшире, Сари и так далее.

— Похоже, листья гниют, — сказала Анна.

— И корни — тоже, — добавил Дэвид, — Oryzae включает два вида — Leersia и Oryza.

— Звучит, как имена прогрессивных женщин, — усмехнулся Джон.

— Oryza sativa, — сказал Дэвид, — это рис.

— Рис! — воскликнула Анна. — Тогда…

— Трава риса, — кивнул Дэвид.

Он достал длинное лезвие и срезал травинку, сплошь испещренную темно-зелеными с коричневой серединкой пятнышками неправильной формы. Последний дюйм стебелька уже разлагался.

— Вот это и есть вирус Чанг-Ли, — объявил Дэвид.

— Здесь, в Англии? — удивился Джон.

— Да, на нашей славной зеленой земле, — ответил Дэвид. — Я знал, что он достигнет Leersia, но не ожидал, что так скоро.

Анна зачарованно смотрела на грязную гниющую траву.

— Слава Богу, что у него избирательный вкус, — сказал Дэвид. — Эта чертова штуковина прошла пол-мира, чтобы прицепиться к маленькому пучку травы — может, единственному на несколько сотен таких же во всей Англии.

— Да, — произнес Джон. — А ведь пшеница — тоже трава, правда?

— И пшеница, — ответил Дэвид, — и рожь, и овес, и ячмень, не говоря уже о корме для скота. Так что, все может обернуться гораздо хуже, чем сейчас у китайцев.

— Для нас, — не выдержала Анна, — ты ведь это имеешь ввиду? А о них мы опять забыли. И через пять минут найдем какой-нибудь новый предлог, чтобы вовсе не вспоминать.

Дэвид смял траву в руке и бросил в реку.

— Ничего другого мы сделать не можем, — сказал он.

2

К началу девятичасовых новостей Анна машинально включила Радио. Джон долго медлил со следующим ходом, хмуря брови поверх карт, и они никак не могли закончить третью партию. Роджеру и Оливии не хватало всего тридцати очков, чтобы выиграть роббер.

— Ну, давай, старина! — нетерпеливо сказал Роджер Бакли. — Как насчет того, чтобы наконец исхитриться с этой «девяткой»?

Роджер был единственным из старых армейских друзей Джона, с которым он поддерживал близкие отношения. Анна невзлюбила Роджера с первой минуты знакомства, да и потом просто терпеливо мирилась с его присутствием. Ей не нравилось его мальчишество и странные минуты жесточайшей депрессии. Но еще больше ей не нравилась необычайная твердость его натуры в сочетании с этими качествами.

Анна была абсолютно уверена, что Роджер знает о ее чувствах, и не обращает на них никакого внимания — так же, как и на многие другие вещи, считая их несущественными. Когда-то это еще больше усилило ее неприязнь, а одно обстоятельство послужило причиной, из-за которой она даже хотела отлучить Джона от его дружбы с Роджером.

Этим обстоятельством была Оливия. Вскоре после их знакомства Роджер привел довольно крупную спокойную застенчивую девушку и представил ее своей невестой. Несмотря на удивление, Анна была уверена, что это помолвка, как и несколько предыдущих, о которых рассказывал Джон, никогда не кончится женитьбой. Но она ошиблась. Сначала она думала, что Роджер бросит Оливию в затруднительном положении. Потом, когда свадьба уже не вызывала никаких сомнений, она искренне жалела Оливию и хотела защитить ее, будучи уверенной, что теперь-то Роджер покажет свое истинное лицо. Но постепенно Анна обнаруживала, что Оливия не нуждается ни в ее жалости, ни в ее покровительстве, а напротив — очень счастлива в союзе с Роджером. Да и сама Анна оказалась в большой зависимости от теплого спокойного участия Оливии. Поэтому, по-прежнему не любя Роджера, она более-менее примирилась с ним из-за Оливии.

Джон, наконец, пошел маленькой бубнушкой на короля. Оливия спокойно покрыла «восьмеркой». Джон, поколебавшись, бросил «вальта». С торжествующим хихиканьем Роджер накрыл все это «дамой».

Из радиоприемника послышался голос с характерным произношением дикторов «Би-Би-Си»:

— Чрезвычайный Комитет Объединенных Наций в своем очередном рапорте из Китая сообщает, что по самым заниженным оценкам число смертей в Китае достигает двухсот миллионов…

— А «черви»-то у них слабоваты, — пробормотал Роджер. — Надо воспользоваться…

— Двести миллионов! Невероятно! — воскликнула Анна.

— Что такое двести миллионов? — сказал Роджер. — Этих китаезов пруд пруди, через пару поколений наплодят кучу новых.

Анна хотела было что-то возразить на циничные слова Роджера, но передумала, поглощенная мрачными картинами, которые рисовало ее воображение.

— В дальнейшем, — продолжал радиокомментатор, — в рапорте говорится о том, что в экспериментах с изотопом-717 достигнут почти полный контроль над вирусом Чанг-Ли. Опыление рисовых полей этим изотопом должно стать немедленной акцией вновь созданного Авиаполка Воздушной Помощи Объединенных Наций. Предполагается, что запасов изотопа хватит для незамедлительной защиты всех рисовых полей. Те, что находятся в угрожающем состоянии, будут обработаны в течение нескольких дней, остальные — в течение месяца.

— Слава Богу хоть за это, — сказал Джон.

— Когда ты, наконец, закончишь молиться деве Марии, — перебил его Роджер, — тебя не затруднит покрыть это маленькое сердечко?

— Роджер, — мягко запротестовала Оливия.

— Двести миллионов, — продолжал Джон, — Памятник человеческой гордыне и упрямству. Если бы над вирусом поработали шестью месяцами раньше, они были бы теперь живы.

— Кстати, о памятниках человеческой гордыне, — вставил Роджер, — и пока ты думаешь, как бы вывернуться, и не пойти этим чертовым тузом, как там твой собственный Тадж-Махал? Ходят слухи о проблемах с рабочей силой?

— А есть хоть что-нибудь, о чем ты не слышал?

Роджер был инспектором по общественным связям в Министерстве Промышленности. Он жил в мире сплетен и слухов, которые, по мнению Анны, питали его природную жестокость.

— Ничего существенного, — сказал Роджер. — Как думаешь, поспеете к сроку?

— Передай своему министру, — ответил Джон, — пусть его коллега не боится — плюшевый гарнитур для него будет готов без опоздания.

— Вопрос в том, — заметил Роджер, — будет ли коллега готов для гарнитура.

— Опять сплетни?

— Я бы не назвал это сплетнями. Может, конечно, его шея неуязвима для топора, интересно было бы взглянуть.

— Роджер, — не удержалась Анна, — ты что, получаешь огромное удовольствие от вида людских страданий?

Она тут же пожалела о сказанном. Роджер посмотрел на нее изумленным взглядом. У него было обманчиво мягкое лицо с безвольным подбородком и большими карими глазами.

— Я — маленький мальчик, я никогда не вырасту, — дурачась, сказал он, — если бы ты была в моем возрасте, ты бы наверняка хохотала над толстяком, поскальзывающимся на банановой кожуре. Но тебе жалко смотреть, как они ломают себе шеи, жалко их несчастных жен и кучу голодных ребятишек. Так что, уж будь добра, позволь мне играть в свои игрушки.

— Он безнадежен, — сказала Оливия. — Не обращай внимания, Анна!

Она говорила с поразительным спокойствием, словно терпеливая мать с непослушным ребенком.

— Все вы — взрослые чувствительные люди, — продолжал Роджер, по-прежнему глядя на Анну, — должны зарубить себе на носу; сейчас сила на вашей стороне. Вы живете в мире, где все говорит в пользу чувствительных и цивилизованных людей. Но это очень ненадежно. Возьмите хотя бы древнейшую цивилизацию Китая и посмотрите, что из этого вышло. Когда начинает урчать в животе, забываешь о хороших манерах.

— Я все-таки вынужден согласиться, — сказал Джон, — ты просто атавизм, Роджер!

— Иногда мне кажется, что они со Стивом ровесники, — сказала Оливия.

Стив был девятилетним сыном Бакли. Роджер слишком любил его, чтобы отпустить в школу. Невысокий для своего возраста, явно недоношенный, мальчик был подвержен странным приступам внезапной жестокости.

— Но Стив-то повзрослеет, — заметила Анна.

Роджер усмехнулся:

— Тогда он не мой сын.

Когда дети вернулись домой на каникулы, семейства Кастэнсов и Бакли отправились на уик-энд к морю. Обычно для таких поездок они вскладчину брали напрокат караван. Одна машина тянула домик на колесах на пути к морю, другая — на обратном пути. Караван служил домом для четверых взрослых, дети спали рядом в палатке.

Чудесным субботним утром они лежали на нагретой солнцем гальке. Рядом тихо плескалось море. Дети ловили крабов вдоль берега. Джон, Анна и Оливия просто грелись на солнышке, Роджер — более непоседливый по натуре — сначала помогал детям, потом тоже лег. Он явно казался чем-то обеспокоенным.

Когда Роджер уже в который раз посмотрел на часы, Джон не выдержал:

— Ну ладно, надо чем-то заняться.

— Интересно, чем? — спросила Анна. — Может, хочешь приготовить обед?

— Лучше спустимся-ка мы с Роджером в деревню, — ответил Джон. — Они сейчас откроются.

— Они уже полчаса как открылись, — заметил Роджер. — Возьмем твою машину.

— Ланч в час, — объявила Оливия. — Опоздавшим ничего не достанется.

— Не волнуйся.

Глядя на стоявшие перед ним стаканы, Роджер сказал:

— Так-то лучше. На море меня всегда мучит жажда. Должно быть, из-за соленого воздуха.

— Ты немного раздражен, Родж, — сказал Джон, отпив из своего стакана. — Я еще вчера заметил. Тебя что-то беспокоит?

Они сидели в баре. Через открытую дверь виднелась дорожка, посыпанная гравием, и широкая полоса ровно подстриженной травы рядом с ней. Воздух был теплым и влажным.

— Раздражен, говоришь? Возможно.

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

Роджер пристально посмотрел на него.

— Первая обязанность инспектора по общественным связям — это преданность, вторая — благоразумие, и третья — луженая глотка и хорошо подвешенный язык. Моя беда в том, что я всегда держу пальцы скрещенными, когда клянусь в верности и благоразумии тем, кто вовсе не является моими друзьями.

— Что случилось?

— Будь ты на моем месте — ни за что бы не рассказал. Поэтому я прошу тебя помалкивать. Даже Анна не должна знать. Оливии я тоже не говорил.

— Если это так серьезно, может, лучше не рассказывать?

— Откровенно говоря, было бы умнее, если бы они не держали все в тайне, хотя и это не важно. Все равно, так или иначе, люди узнают.

— Слушай, ты меня заинтриговал!

Роджер осушил свой стакан, подождал, пока Джон сделает то же самое и пошел к стойке за новой порцией. Вернувшись, он долго молчал, потягивая пиво.

— Помнишь изотоп-717? — наконец сказал он.

— Это та дрянь, которой опрыскивали рис?

— Да. Было разработано два предложения, как справиться с вирусом Чанг-Ли. Первое — найти что-либо, способное убить его. Второе — лучшее — вывести вирусоустойчивую породу риса. Второе средство требовало явно больше времени, и поэтому привлекло меньше сторонников. Когда ухватились за первый способ, оказалось, что 717-ый очень эффективно действует против вируса. Тогда он был запущен в работу.

— И вирус действительно был уничтожен, я видел фотографии.

— Из того, что я слышал, выходит, будто вирусы — какие-то забавные глупые зверушки. Так вот, если бы они вывели вирусоустойчивый рис, проблема была бы решена полностью. Почти всегда можно найти вид, устойчивый к тем или иным вирусам, если хорошенько поискать.

Джон внимательно посмотрел на него:

— Продолжай.

— По-видимому, это был комбинированный вирус. К сегодняшнему дню идентифицировано пять разновидностей. Когда запустили 717-ый, было найдено только четыре разновидности вируса, и 717-ый убил их всех. А когда выяснилось, что вирус так и не уничтожен, обнаружилась пятая.

— Но в этом случае…

— Чанг-Ли далеко впереди по очкам.

— Ты имеешь ввиду — на полях по-прежнему есть следы воздействия вируса? Но ведь это наверняка просто следы изотопа.

— Да, просто следы, — задумчиво произнес Роджер. — Конечно, может нам и повезло, и пятый не успел натворить столько бед, как четверо его предшественников. Хотя, судя по тому, что я слышал, он распространяется так же быстро, как оригинал.

— Вот мы и вернулись к тому, с чего начали, — медленно проговорил Джон. — В конце концов, если справились с четырьмя, то одолеют и пятый.

— То же самое я говорю и себе, — сказал Роджер. — Только есть одно «но».

— Ну?

— Пятый прикрывался другими, пока 717-ый не начал работать. Я не понимаю, как это делается, но более сильные вирусы каким-то образом словно отодвинули его на время в тень на время. А когда 717-й уничтожил их, пятый вышел вперед и показал зубы. От своих старших братьев он отличается одной очень существенной особенностью.

Роджер глотнул пива. Джон молчал.

— Если Чанг-Ли имел весьма избирательный вкус и питался родом Oryzae семейства Gramineae, то пятый гораздо менее разборчив. Он прекрасно чувствует себя на всей Gramineae.

— Gramineae!

Роджер невесело улыбнулся:

— Я сам только недавно подцепил этот жаргончик. Gramineae означает — трава, вся трава.

— Нам повезло, — сказал Джон, вспомнив о Дэвиде. — Ведь пшеница — тоже трава.

— Пшеница, овес, ячмень, рожь — и это только начало. Потом — мясо, молоко, птица. Через пару лет мы будем сидеть на рыбе и чипсах, если не разжиреем настолько, чтобы лениться их жарить.

— Они найдут какой-нибудь выход!

— Да. Конечно, найдут. Ведь нашли же ключик к оригинальному вирусу, правда? Интересно, за что примется номер шестой — может, за картофель?

— Если они и хранят все в тайне, — сказал Джон после короткого молчания, — я имею ввиду на международном уровне, так, наверно, потому, что решение у них уже в кармане.

— Это по-твоему. А, по-моему, они ждут момента, чтобы пустить в ход пулеметы.

— Пулеметы?

— Они должны подготовиться к следующим двумстам миллионам.

— До этого дело не дойдет. На помощь будут брошены все мировые ресурсы. В конце концов, если бы китайцам хватило здравого смысла попросить помощи…

— Мы — блестящая раса, — заметил Роджер. — Мы научились использовать уголь и нефть, а когда показались первые признаки истощения их запасов, запрыгнули в коляску ядерной энергетики. Последние сто лет прогресс человечества явно стоит на месте. Если бы я был марсианином, то не поставил бы даже тысячу против одного на интеллект, побежденный таким пустяком, как вирус. Не подумай, что я — пессимист, но я не стану держать пари, даже если ставки так заманчивы.

— Ну что ж, проживем на рыбе и овощах. Это еще не конец света.

— Проживем ли? Все? Только не с нашим сегодняшним запасом продуктов.

— Полезно иметь фермера в семье — узнаешь кое-какую полезную информацию. Один акр земли приносит пару центнеров мяса, тридцать центнеров хлеба. Но тот же акр земли может дать и десять тонн картофеля

— Ты меня обнадежил, — заметил Роджер. — Теперь я верю, что пятый вирус не уничтожит все человечество. Мне остается только побеспокоиться о своем ближайшем окружении, отключившись от более глобальных проблем.

— Черт возьми! — воскликнул Джон. — Британия же — не Китай!

— Нет, — сказал Роджер. — Это страна пятидесяти миллионов, которая импортирует почти половину потребляемых ею продуктов.

— Значит, придется потуже затянуть пояса.

— Затянутый пояс довольно глупо смотрится на скелете.

— Я же сказал тебе: если посадить вместо злаков картофель, можно получать урожай в шесть раз больше.

— А теперь пойди и скажи это правительству. Только сначала хорошенько подумай. Что бы ни случилось, мне пока не хочется терять свою работу. И потом, если я близок к истине, ты имеешь существенное преимущество. Даже если бы я был уверен, что ты — единственный человек, владеющий этой информацией, и что она могла бы спасти всех нас от голодной смерти, я все равно бы дважды подумал, прежде чем советовать тебе афишировать мои тайные слабости.

— Дважды, — сказал Джон, — но не трижды. Ведь это может стать и твоим будущим.

— А-а, — протянул Роджер, — но ведь кто-нибудь еще может владеть этой информацией, могут быть другие пути нашего спасения, вирус может исчезнуть сам по себе, даже небо может упасть на землю, а мне следует бросить работу просто так. Теперь переведи все это на язык политических терминов и на правительственный уровень. Конечно, если мы не найдем способ остановить вирус, единственным разумным решением будет посадить картофель на каждом клочке земли, где только возможно. Но на какой стадии станет ясно, что вирус нельзя остановить? А если мы превратим славную зеленую английскую землю в картофельные плантации, и потом кто-нибудь в конце концов уничтожит вирус, ты представляешь, что скажут люди, когда в следующем году вместо хлеба им предложат картофель?

— Я не знаю, что они скажут. Но я знаю, что следовало бы сказать. Слава Господу хоть за то, что мы не скатимся до каннибализма, как в Китае!

— Благодарность — не самая бросающаяся в глаза национальная черта, если смотреть с политической точки зрения.

Джон задумчиво смотрел в открытую дверь. На зеленой лужайке деревенские мальчишки играли в крикет. Весело, словно играя с солнечными лучиками, звенели детские голоса.

— Наверно, мы оба немножко паникеры, — сказал Джон. — Ведь между сообщением о пятой разновидности вируса и перспективой картофельной диеты, голода или каннибализма — большое расстояние. С того времени, как ученые по-настоящему взялись за дело, прошло только три месяца.

— Да, ответил Роджер. — Это-то меня и беспокоит. Любое правительство стремится успокоить народ подобными заверениями. Ученые еще никогда не подводили нас. Будем надеяться, что не подведут и на этот раз. А, впрочем, смотри на все с любовью, как в последний раз, — он поднял свой почти пустой стакан. — Мир без пива? Невозможно! Давай выпьем и нальем еще по стаканчику.

3

Летом новости о пятой разновидности вируса Чанг-Ли все-таки просочились. Вскоре стало известно о беспорядках в районах Дальнего Востока, расположенных рядом с очагом заражения. Западный мир откликнулся благотворительной миссией. В пострадавшие районы отправляли зерно, но потребовались бронированные дивизии, чтобы сохранить его. Тем временем в лабораториях всего мира продолжалась борьба с вирусом. Фермерам под угрозой высокого штрафа было приказано держать в строжайшем секрете возможные признаки появления вируса, а за пораженные урожаи обещана хорошая компенсация. Обнаружилось, что «пятый», как и сам вирус Чанг-Ли, передается и по воздуху, и путем корневых контактов. Чтобы как-то приостановить распространение вируса до тех пор, пока не будет найдено верное средство против него, было решено применить тактику уничтожения зараженных растений и очищения земли вокруг них.

Однако, эта политика большого успеха не имела. «Пятый», как и его предшественники, распространялся по всему миру. Правда, на Западе все-таки было собрано около трех четвертых урожая. На Востоке же дела обстояли не так хорошо. К августу стало ясно, что Индия находится перед угрозой голода — вирус уничтожил почти весь урожай. В таком же критическом положении оказалась Бирма и Япония.

На Западе вопрос помощи пострадавшим районам неожиданно обернулся другой стороной. Весной, когда была оказана поддержка Китаю, резервные мировые запасы продовольствия сильно истощились. Теперь, когда и западный мир ожидала перспектива бедного урожая даже в наименее зараженных районах, вопрос отправки продовольствия стал предметом жарких дискуссий.

В начале сентября Палата Представителей Соединенных Штатов внесла поправку в президентский билль о продовольственной помощи, требуя Плимсольской линии для продовольственных запасов страны. Предполагалось сохранить в резерве определенную минимальную пошлину со всех без исключения продуктовых грузов для использования только в пределах Соединенных Штатов.

Анна не могла сдержать негодования:

— Миллионы людей голодают, а эти жирные старики отказывают им в помощи!

Они пили чай на лужайке перед домом Бакли. Дети развлекались на аллейке, обнесенной кустарником, оттуда то и дело доносились пронзительные крики и веселый смех.

— Если всякий, кто хочет выжить — жирный старик, мне стоит обидеться, — сказал Роджер.

— Согласись, что это бессердечно, — заметил Джон.

— Допустим любой способ самозащиты. Проблема американцев в том, что они открыли карты. Другие производящие зерно страны просто будут молча сидеть на своих запасах.

— Не могу поверить, — проговорила Анна.

— Не можешь? Дай мне знать, когда русские пошлют свой следующий корабль с зерном на Восток. У меня есть пара старых шляп — их тоже можно съесть.

— Даже если так — ведь есть еще Канада, Австралия, Новая Зеландия.

— Нет, если они послушают британское правительство.

— С чего бы нашему правительству отказываться от помощи?

— Да потому, что мы сами этого захотим. Мы искренне, я бы даже сказал, отчаянно верим, что кровь гуще, чем вода, которая разделяет нас. Если вирус не будет побежден следующим летом…

— Но люди умирают от голода сейчас!

— Ну что же, они получают наше глубочайшее сочувствие.

Анна посмотрела на него с откровенной неприязнью:

— Как ты можешь?!

Роджер спокойно выдержал ее взгляд.

— Мы уже однажды выяснили, что я — атавизм, помнишь? Если я раздражаю окружающих, не забывай, что они, возможно, тоже раздражают меня. Я верю в самозащиту, и не собираюсь дожидаться, пока нож воткнется мне в горло. Я не вижу смысла в том, чтобы отдавать последнюю корку хлеба, предназначенную детям, умирающему с голода нищему.

— Последнюю корку… — Анна посмотрела на стол, на котором красовались остатки обильного чаепития. — Это ты называешь последней коркой?

— Если бы я отдавал приказы в этой стране, — ответил Роджер, — я бы не допустил, чтобы маленький хлебец ценился выше золота. Я бы не тратил зерно на азиатов. Господи! Когда же вы, наконец, обратите внимание на экономические проблемы этой страны!

— Если мы останемся в стороне и позволим миллионам умирать от голода, не пошевелив пальцем, чтобы помочь им, с нами случится то же самое, — сказала Анна.

— Мы? — спросил Роджер. — Кто мы? Мэри, Стив и Дэви умрут от голода из-за моей бесчеловечности?

— По-моему, — сказала Оливия, — бессмысленно об этом говорить. Мы сами ничего не можем сделать. Надо просто надеяться на лучшее.

— Если верить последним новостям, — сказал Джон, — получено какое-то средство, показавшее хорошие результаты против «пятого».

— Именно! — воскликнула Анна. — Замечательное оправдание, чтобы не помогать Востоку! Ведь следующим летом мы, наверное, сядем на рацион?

— Хорошие результаты, — с иронией произнес Роджер. — А вы знаете, что обнаружены три новые разновидности вируса, помимо пятой? Я лично надеюсь только на одно — что вирус загнется сам, от старости. Иногда так бывает. Если только к тому времени останется хоть одна травинка.

Оливия повернулась, глядя на лужайку:

— Невозможно поверить. Неужели вирус действительно убьет всю траву?

Роджер сорвал стебелек и сжал его в кулаке.

— Меня обвинили в отсутствии воображения, — сказал он. — Неправда. Я отчетливо могу представить умирающих от голода индийцев. Бог с ними! Но также хорошо я могу представить себе эту землю голой и пустынной, я вижу детей, жующих кору деревьев.

Некоторое время все молчали. Тишину нарушали лишь отдаленное птичье пение и возбужденные счастливые голоса детей.

— Пора собираться, — сказал Джон. — Нам надо вернуть машину, я и так задержал ее надолго.

Он позвал Мэри, Дэвида и добавил:

— Знаешь, Родж, может не все так мрачно!

— Я так же слаб, как и все вы, — ответил Роджер. — По-моему, настала пора брать уроки рукопашного боя и как лучше всего разделать человеческое тело на составляющие, чтобы приготовить жаркое.

Когда Кастэнсы возвращались домой, Анна внезапно воскликнула:

— Это позиция животных! Животных!

Джон предостерегающе кивнул в сторону детей.

— Хорошо, не буду, — сказала Анна. — Но это ужасно!

— Он просто болтает, — ответил Джон. — На самом деле это ничего не значит.

— Не думаю.

— Знаешь, Оливия права. Мы ничего не можем изменить. Надо просто ждать и надеяться на лучшее.

— Надеяться на лучшее? Уж не хочешь ли ты сказать, что поверил в его мрачные прогнозы?

Не отвечая сразу, Джон взглянул на разбросанные по аккуратной пригородной травке осенние листья. Машина проехала еще одно печальное поле битвы с «пятым» — на протяжении десяти-пятнадцати ярдов трава была вырвана с корнем.

— Нет, — наконец сказал Джон. — Я не верю.

В конце осени новости с Востока становились все мрачнее. Сначала в Индии, потом — в Бирме и Индо-Китае начался голод и варварство. Япония и восточные районы Советского Союза шли немного позади. Пакистан предпринял отчаянную попытку захвата западных территорий. И хотя участвовали в этом только голодные безоружные бродяги, остановить их удалось только в Турции.

Государства, сравнительно мало пострадавшие от Чанг-Ли, смотрели на происходящее с легковерным ужасом. Официальные новости подчеркивали масштабы голода, твердя о том, что любая помощь — только капля в этом океане горя, но избегали вопроса об оказании фактической помощи жертвам вируса. Тех, кто призывал к отправке продовольствия, было гораздо меньше, и это меньшинство становилось все менее популярным по мере того как количество жертв вируса росло и его распространение в западном мире не вызывало никаких сомнений.

Еще до наступления Рождества на Восток вновь отправились суда с зерном. Этому способствовали новости о том, что в Австралии и Новой Зеландии вирус взят под контроль. Лето там выдалось просто великолепное, и, по прогнозам, урожай ожидался лишь немного ниже среднего уровня.

Вслед за такой радостной вестью пришла новая волна оптимизма. Стало совершенно очевидно, что несчастье на Востоке произошло по вине самих азиатов. Дескать, чего от них еще ждать? Может, конечно, и не удастся полностью избежать проникновения вируса на поля, но австралийцы и новозеландцы доказали, что его можно держать в руках. И поэтому, проявив ту же бдительность, Запад сможет продержаться какое-то время. А пока в лабораториях продолжается борьба с вирусом. Каждый день приближает момент триумфа над неведомым врагом. В этой атмосфере здорового оптимизма семейство Кастэнс отправилось в свою обычную поездку на север, чтобы встретить Рождество в долине Слепой Джилл.

В первое же утро Джон с братом отправились на прогулку по окрестным фермам.

Менее чем в сотне ярдов от дома они неожиданно наткнулись на небольшой участок земли без единой травинки. Черная замерзшая зияющая рана беззащитно смотрела в зимнее небо.

Джон задумчиво шел вокруг участка, Дэвид за ним.

— И много таких здесь? — спросил Джон.

— Может, около дюжины.

Трава, растущая по краям, выглядела вполне здоровой.

— Похоже, ты считаешь это нормальным?

Дэвид покачал головой.

— Ничего не значит. Это лишь прекрасное доказательство того, что вирус распространяется в сезон роста, но никто не знает, как он будет воздействовать на растения в другое время. Бог знает, что принесет весна. Почти все участки, пораженные чумой, засеивались поздно.

— Значит, ты не заразился официальным оптимизмом?

Дэвид резко ткнул палкой в сторону голой земли.

— Я вижу вот это.

— Они справятся с ним. Просто обязаны.

— Вышел закон, — сказал Дэвид, — по которому вся земля, ранее засеянная зерновыми, должна быть отдана под картофель.

Джон кивнул:

— Я слышал.

— Так вот — закон только что отменен. Сообщили в новостях прошлой ночью.

— Наверное, они уверены, что все налаживается.

Дэвид усмехнулся:

— Они могут быть уверены в чем им угодно. Следующей весной я посажу картофель и свеклу.

— А пшеницу, ячмень?

— Ни акра.

— Если к тому времени вирус уничтожат, зерно сильно поднимется в цене, — глубокомысленно изрек Джон.

— Как будто другие об этом не думали. Знаешь, почему закон аннулировали?

— Если запретят посадки зерна, а вирус будет уничтожен, стране придется покупать зерно за границей по фантастическим ценам.

— Какая азартная игра, — заметил Дэвид. — Жизнь страны против повышения налогов.

— Ставки, должно быть, очень хороши!

Дэвид покачал головой.

— Но не для меня. Я ставлю на картофель.

К их разговору Дэвид вернулся в канун Рождества. Мэри и Дэвид-младший вышли на морозный воздух поразмяться после обильного рождественского обеда. Трое взрослых, предпочитая более спокойный способ переваривания пищи, удобно устроились в креслах, наслаждаясь симфонией Гайдна.

— Как твое чудовище, Джон? — спросил Дэвид. — Успел во-время?

Джон кивнул:

— Меня чуть не стошнило, когда я рассмотрел его со всех сторон. Но это еще цветочки по сравнению с тем, что мы делаем сейчас. Думаю, он станет чемпионом в конкурсе уродов.

— И ты ничего не можешь изменить?

— Мы — люди подневольные. Даже архитектор вынужден приспосабливаться к прихотям «денежных мешков», а я — всего лишь инженер.

— Но ведь ты — лично ты — ничем не связан?

— Только нуждой в деньгах.

— Слушай, ты бы мог взять годичный отпуск, если бы захотел?

— Конечно. Только есть одна загвоздка — как спасти семью от сточной канавы.

— Я хочу, чтобы ты приехал сюда на год.

Джон даже привстал от волнения:

— Что?

— Ты оказал бы мне огромную услугу. О финансовой стороне не беспокойся. Есть только три вещи, которые фермер может сделать со своими дурно нажитыми доходами: купить новую землю, прокутить или положить в кубышку. Я никогда не хотел иметь землю вне долины, да и транжира из меня неважный.

— Вирус? — медленно проговорил Джон.

— Может, это и глупо, — сказал Дэвид, — но мне не нравится, как обстоят дела. А еще я видел хронику о восточной эпидемии.

Джон взглянул на Анну.

— Но ведь это Восток, — сказала она. — Наша страна более дисциплинирована. Нехватка продуктов, пайки — все это у нас уже было. А сейчас даже нет никаких признаков какой-либо реальной опасности. Спрашивается, не слишком ли — Джон бросает все дела, мы приезжаем сюда, живем за твой счет целый год — и все только из-за того, что дела, можетбыть, повернутся к худшему?

— Вот мы, — ответил Дэвид, — мирно сидим у огня, с полными желудками. Я понимаю, так очень трудно представить будущее, которое, может, никогда и не наступит.

— Никогда еще не было такой болезни, — сказал Джон, — будь то болезнь растений или животных, эпидемия которой не прекратилась бы сама по себе. И никогда не было случая полного уничтожения того или иного вида. Вспомни хотя бы чуму!

Дэвид покачал головой:

— Только предположения. Мы не знаем наверняка. Что убило гигантских рептилий? Ледниковый период, борьба за существование? А может, вирус? И что, по-твоему, произошло со всеми растениями, останки которых мы находим сейчас? Почему они не оставили «потомства»? Если за короткое время наблюдений мы не столкнулись с подобным вирусом, это еще ничего не значит. Человек может прожить всю жизнь, ни разу не увидев комету, но это вовсе не означает, что комет не существует.

— Все это очень хорошо, Дэйв, — произнес Джон, давая понять, что тема исчерпана, — но я не смогу приехать. Моя работа меня вполне устраивает, хотя результаты ее меня, похоже, не интересуют. Вот скажи, как ты представляешь себе этот год? Я буду сидеть на твоей шее?

— Я бы сделал из тебя фермера за месяц.

— Из Дэви — возможно.

На стене усыпляюще тикали часы. Анна вдруг подумала, что здесь разговоры о страшных последствиях победы вируса даже более странны, чем в Лондоне.

— В конце концов, — произнесла она вслух. — Мы всегда можем приехать сюда, если дела действительно станут так плохи. Но сейчас, по-моему, в этом нет необходимости.

— Когда мы впервые приехали в долину, — сказал Дэвид, — и гуляли с дедушкой Беверли возле ущелья, он признался мне, что, выходя из долины, всегда чувствует, словно за его спиной захлопывается невидимая дверь.

— Да, я тоже ощутила что-то подобное.

— Если катастрофа все-таки наступит, — продолжал Дэвид, — в Англии будет не так уж много безопасных мест. Долина может стать одним из таких убежищ.

— Значит — картофель и свекла, — сказал Джон.

— И более того, — добавил Дэвид, пристально взглянув на них. — Вы видели кучу бревен у дороги?

— Для новых зданий?

Дэвид встал и подошел к окну.

— Нет, — сказал он, глядя на зимний пейзаж. — Для частокола.

Анна и Джон переглянулись.

— Частокол? — переспросила Анна.

Дэвид обернулся:

— Изгородь, если хотите. Необходимо сделать ворота, которые смогут противостоять натиску толпы в долину.

— Ты серьезно? — изумленно спросил Джон.

Он внимательно посмотрел на своего старшего брата, который никогда не отличался особым воображением и склонностью к авантюризму. Его манеры, как обычно, были бесстрастны и флегматичны. Казалось, Дэвида совершенно не волнует замешательство, вызванное его сообщением.

— Абсолютно серьезно, — ответил Дэвид.

— А если ничего не случится… — спросила Анна.

— Здешняя сельская публика будет просто счастлива найти новый источник насмешек, — ответил Дэвид. — Дескать, эти недоумки Кастэнсы… Мне хочется использовать шанс побыть в роли дурачка. Просто все косточки ломит от предвкушения.

Спокойная убежденность Дэвида поразила их. Анна вдруг почувствовала страстное желание остаться в долине, соорудить ворота, о которых говорил Дэвид, и отгородиться от абстрактной толпы, беснующейся снаружи. Но мимолетный порыв прошел, вновь вспомнились повседневные заботы.

— А школа… — вырвалосъ у Анны.

Дэвид проследил за ходом ее мыслей, но не выразил ни удивления, ни удовлетворения.

— Есть школа в Лепетоне, — сказал он. — Один год вряд ли принесет им большой вред.

Анна беспомощно взглянула на мужа.

— Всякое бывает, — начал он. — В конце концов, мы всегда можем приехать, если твои мрачные прогнозы подтвердятся.

— Поторопитесь.

Анна поежилась.

— Через год мы будем смеяться над своими страхами.

— Да, — сказал Дэвид. — может быть.

4

Временное затишье продолжалось всю зиму. В западных странах были разработаны, а в некоторых — и применены программы нормирования продовольствия. В Англии исчезли пирожные и кексы, но хлеб был еще доступен всем. Пресса по-прежнему колебалась между оптимизмом и пессимизмом, правда, с менее резкими амплитудами. Самым главным и наиболее часто обсуждаемым вопросом стал промежуток времени, который потребуется для уничтожения вируса и возвращения жизни в нормальное русло.

Джон с беспокойством обратил внимание на то, что до сих пор никто не говорит о мелиорации зараженных земель в Азии. Как-то, в конце февраля, он упомянул об этом в разговоре с Роджером Бакли. Они обедали в «Сокровищнице» — клубе Роджера.

— Мы стараемся не думать о них, правда? — сказал Роджер. — Как будто отрубили весь остальной мир, кроме Европы, Африки, Австралии и Америки. На прошлой неделе я видел фотографии, сделанные в Центральном Китае. Они сделаны несколько месяцев назад, но до сих пор не опубликованы, и, похоже, не будут опубликованы.

— Что там?

— Цветные фотографии. Композиции в коричневых, серых и желтых тонах, выполненные с огромным вкусом. На всех — голая земля и глина. Ты знаешь, это намного страшнее всех жутких картин голода, которые были раньше. Подошел официант и, словно совершая старинный ритуал, поставил перед ними пиво. Когда он ушел, Джон спросил с сомнением:

— Страшнее?

— Да, они испугали меня. Я так и не понял, каким образом вирус сделал из этого участка земли совершенно голое, чистое пространство. По инерции продолжаешь думать, что хоть какая-то трава все-таки останется, пусть хотя бы несколько пучков. Но он не оставляет ничего. Конечно, это всего лишь исчезнувшая трава. Но когда задумаешься, какие огромные площади покрыты той или иной травой…

— Есть какие-нибудь слухи?

Роджер неопределенно покачал головой:

— Давай определимся: слухи в официальных кругах так же неопределенны и расплывчаты, как и в прессе, но они содержат нотку самонадеянности.

— Мой брат собирается забаррикадироваться, — сказал Джон. — Я тебе говорил?

С неожиданным оживлением Роджер спросил:

— Фермер? Что ты имеешь ввиду — забаррикадироваться?

— Я ведь рассказывал тебе о его доме. Слепой Джилл окружен холмами, единственным выходом служит узкое ущелье. Так вот, он сооружает изгородь, чтобы изолировать долину полностью.

— Интересно. Продолжай!

— Да, в общем-то это все. Дэвид обеспокоен будущим, я никогда не видел его таким. Во всяком случае, он отказался от посева пшеницы на своей земле. Он даже хотел, чтобы мы все приехали и провели там целый год.

— Пока не минует кризис? Да, это серьезно.

— И еще, — добавил Джон. — С тех пор я время от времени вспоминаю о нашем разговоре. Дэйв всегда был умнее меня, и я по своей глупости не принял всерьез предчувствия деревенского жителя — дескать, что он может понимать в таком деле. Здесь, в Лондоне, мы не знаем ничего, кроме того, что черпаем ложкой.

Роджер взглянул на него и улыбнулся:

— Что-то в этом роде, Джонни, но запомни — я тоже на стороне этих «черпающих». Слушай, а если я смогу предупредить тебя о катастрофе заранее, у твоего братца найдется комната для нашего маленького трио?

— Думаешь, катастрофа неизбежна? — спросил Джон.

— Пока нет никаких признаков. Те, кому бы следовало быть в курсе, излучают тот же оптимизм, который ты находишь в газетах. Но мне нравится, как это звучит — Слепой Джилл, — словно страховой полис. Я буду держать ухо возле трубопровода. Как только на другом конце раздастся маленький звоночек-предупреждение, мы соберем свои семьи и махнем на север. Что ты на это скажешь? Примет нас твой брат?

— Да, конечно, — Джон задумался. — А сколько, по-твоему, должно быть таких звоночков?

— Достаточно. Я буду держать тебя в курсе. Можешь быть уверен. Мне не хотелось бы в один прекрасный день оказаться застигнутым врасплох голодом, сидя в Лондоне.

Рядом с их столиком прошел официант, толкая перед собой тележку, нагруженную сырами разных сортов. Полуденная дремота наполняла воздух столовой обычного лондонского клуба. Неясное бормотание голосов звучало приглушенно и ненавязчиво.

— Невозможно представить что-либо, способное нарушить все это, — сказал Джон.

— Согласен, это нерушимо, — ответил Роджер. — В конце концов, как нам часто напоминала пресса, мы не азиаты. Будет интересно понаблюдать за нами — британцами с плотно сжатыми губами — когда начнут собираться грозовые тучи. Нерушимо. Но что случится, когда мы дадим трещину?

Официант принес отбивные. Это был маленький словоохотливый человечек, менее высокомерный, чем все остальные.

— Что касается меня, — продолжал Роджер, — то никакое, даже самое сильное любопытство не заставит меня остаться здесь.

Весна запоздала — сухая и холодная сумрачная погода продолжалась до начала апреля. Когда, наконец, наступили теплые дождливые дни, стало совершенно очевидно, что вирус ничуть не потерял своей силы и действенности. Повсюду — на полях, в садах, по обочинам дорог — стебли травы были испещрены грязно-зелеными пятнышками, переходящими в коричневую гниль. Началось второе нашествие вируса Чанг-Ли.

— Какие новости на твоем конце трубопровода? — спросил у Джона Роджер при встрече.

— Очень хорошие, как ни странно.

— Моя лужайка полна этой гадостью. Я начал было обрезать, но потом обнаружил, что по всей округе — то же самое.

— У меня та же картина, — сказал Роджер. — Эдакий теплый гниющий оттенок коричневого. Кстати, наказание за малодушное уничтожение зараженной травы отменено.

— Тогда что ты называешь хорошими новостями? По-моему, все довольно мрачно.

— Читай завтрашние газеты. Комитет ЮНЭСКО объявил, что выход найден. Выведен некий вирус, который пожирает все разновидности Чанг-Ли.

— Иначе говоря, может наступить неловкий момент. Ты не находишь?

Роджер улыбнулся:

— Это было моей первой мыслью. Но бюллетень подписан людьми, которые вряд ли стали бы фальсифицировать результаты неутешительного эксперимента, чтобы спасти своих престарелых родителей от позорного столба. Это не подделка.

— Храни нас Господь, — медленно проговорил Джон. — Так или иначе, я не хочу думать, что случится нынешним летом в противном случае.

— А я не прочь подумать, — сказал Роджер. — Чтобы не быть застигнутым врасплох.

— Я интересовался, как будут отправлять детей обратно в школу. Кажется, теперь все в порядке.

— Надо думать, там лучше, — сказал Роджер. — Я почти уверен, что трудности с продовольствием неизбежны. Вряд ли удастся с помощью нового вируса спасти урожай этого года. И, скорей всего, Лондон почувствует нужду гораздо острее, чем другие города.

Отчет ЮНЕСКО предоставлял самую полную и подробную информацию. В то же время правительство опубликовало свою оценку ситуации. Соединенные Штаты, Канада, Австралия и Новая Зеландия располагали запасами зерна, и были готовы к введению нормирования продуктов для своего населения, предполагая использовать эти запасы зерна в период крайней необходимости. В Британии подобное, хотя и более строгое, нормирование зерна и мяса уже было введено.

Атмосфера немного разрядилась. Новости о победе над вирусом вкупе с введением нормирования продовольствия произвели ободряющий и обнадеживающий эффект. На этом фоне тон письма, пришедшего от Дэвида, звучал до смешного нелепо.

«В долине не осталось ни одного стебелька травы, — писал он. — Вчера я убил последнюю корову. Я знаю — кое-кто в Лондоне додумался подготовить холодильные камеры во время прошедшей зимы, но тех коров, что пойдут под нож в ближайшие несколько недель, будет недостаточно. Я свою говядину засаливаю. Даже если все будет хорошо, пройдет не один год, прежде чем страна снова узнает, что такое мясо, молоко или сыр.

Хотелось бы верить, что все наладится. Не подумайте, что я не доверяю официальному отчету — мне известна репутация людей, подписавших его. Но никакие отчеты не могут убедить меня, когда я смотрю кругом и вижу черное вместо зеленого.

Не забывайте, что вы можете в любое время собраться и приехать. Я всегда жду вас. За долину я абсолютно спокоен. Мы сможем прожить на корнеплодах и свинине — я сохранил свиней, потому что это единственное, известное мне животное, прекрасно живущее на картофельной диете. Мы очень хорошо здесь устроимся. Но вся земля за пределами долины очень тревожит меня…»

Джон отдал письмо Анне и отошел к окну.

— Он все еще воспринимает это ужасно серьезно, — сказала Анна, дочитав письмо до конца.

— Очевидно.

Джон смотрел в окно на то, что раньше было лужайкой, а теперь превратилось в участок голой земли, с нелепо торчащими редкими сорняками. Такой пейзаж стал уже привычным.

— Тебе не кажется, что, живя там, где нет никого, кроме Хилленсов и деревенских мужиков… — Анна не договорила. — Как жаль, что он так и не женился!

— По-твоему, он помешался? Но так думают многие.

— А чего стоит этот кусочек в конце? — продолжала она. — «Мне даже кажется, что в некотором роде было бы более справедливо, если бы победил вирус. Много лет мы относились к земле, как к свинье-копилке, на которую можно постоянно совершать налеты. А ведь земля — это сама жизнь.»

— Просто мы живем в искусственных условиях, — сказал Джон, — и никогда не видим много травы сразу. Поэтому для нас нет большой разницы, когда мы не видим ее совсем. В деревне, конечно, такие изменения намного ощутимее.

— Но ведь он словно хочет, чтобы вирус победил!

— Деревенский житель всегда недолюбливал и не доверял горожанину, представляя его этаким зевающим ртом на верхушке ленивого туловища. Наверное, большинство фермеров было бы вполне счастливо видеть горожанина, попавшим в какую-нибудь небольшую передрягу. Только она не должна быть слишком серьезной. Я не думаю, что Дэвид действительно хочет победы вируса. Просто он очень переживает.

Анна некоторое время молчала. Джон взглянул на нее — Анна пристально всматривалась в погасший экран телевизора, крепко сжимая письмо Дэвида.

— Может, он просто стал паникером на старости лет. Так часто бывает с фермерами-холостяками.

— То предложение Роджера все еще в силе? — неожиданно спросила Анна.

— Да, конечно, — с удивлением ответил Джон. — Хотя пока, кажется, до этого не дошло.

— На него можно положиться?

— Ты сомневаешься? Если бы даже его не волновали наши с тобой жизни, неужели он наплевал бы на Оливию и Стива?

— Наверно, нет. Просто…

— Кстати, если бы действительно надвигалась катастрофа, нам не следовало бы надеяться на предупреждение Роджера, а увидеть ее приближение за милю.

— Я думала о детях, — сказал Анна.

— С ними все будет в порядке. Дэви просто обожает американские консервированные гамбургеры.

Анна улыбнулась:

— Да, они нам пригодятся при отступлении.

Когда дети приехали домой на летние каникулы, Кастэнсы, как обычно, отправились к морю с семейством Бакли. Это было странное путешествие по голой, заброшенной, пораженной вирусом земле, мимо полей, засеянных корнеплодами вместо привычных злаков. Однако, дороги были забиты машинами, как никогда.

Стоял душный летний день, темные грозовые облака обещали вот-вот пролиться дождем.

На вершине какого-то холмика они расположились для привала. Отсюда открывалась широкая панорама Ла-Манша. Дэви и Стив тут же заинтересовались несколькими небольшими суденышками в паре миль от берега.

— Смэки, — пояснил Роджер. — Они пытаются восполнить отсутствие мяса. А мяса нет потому, что нет травки для коровушек.

— И пайки с понедельника, — сказала Оливия. — Фантастика — нормированная рыба!

— Просто подошло время, — заметила Анна. — Цены становились смехотворными.

— Гладкий механизм британской национальной экономики продолжает плести свои сети все с той же молчаливой эффективностью, — сказал Роджер. — Нам говорили, что мы — не азиаты, и, ей-богу, они правы! Мы действительно от них отличаемся — ремень затягивается все туже и туже, и никто не жалуется.

— Какой прок в жалобах? — сказала Анна.

— Все дело в том, что, по последним прогнозам, дела идут на лад. В противном случае мы вряд ли были бы настолько спокойны и хладнокровны.

— Раньше в школе рыбные котлеты всегда делали из банки анчоусов на двадцать фунтов картошки, — сказала Мэри, выглянув из окна машины. — А теперь — банка на двести фунтов. Как же назвать эти прогнозы, папочка?

— Картофельные котлеты, — ответил Джон, — и пустая консервная банка, курсирующая по столам, чтобы вы все фыркали носом. Это тоже очень питательно.

— Ну ладно, — сказал Дэви, — но я не понимаю, почему ограничили конфеты. Ведь их же не из травы делают, правда?

— Слишком много желающих, — ответил Джон. — И ты — в том числе. А теперь у тебя есть своя собственная норма, да еще то, что Мэри не получает от твоей матери и от меня. Так что, цени свою выгоду — ты мог бы быть сиротой.

— Ну и как долго все это протянется?

— Еще несколько лет, привыкай.

— Надувательство, — ворчливо сказал Дэви. — Даже никакой войны нет, а продуктов все равно не хватает.

Дети разъехались по школам, и жизнь в остальном вошла в свое обычное русло. После того памятного разговора Джон только один раз позвонил Роджеру. Больше они не встречались.

Ограничение продуктов мало-помалу становилось все ощутимее, хотя их было пока достаточно, чтобы противостоять настоящему голоду. Из некоторых стран, особенно тех, что были удалены от моря, доходили слухи о продовольственных бунтах. Лондон щеголевато реагировал на подобные сообщения, противопоставляя им хладнокровие и организованные очереди за продуктами.

«Британцы вновь показали всему миру, — писал корреспондент „Дейли Телеграф“, — пример стойкости и непоколебимости в преодолении трудностей. И даже, если нас ждут еще более тяжкие испытания, мы знаем: сила духа и спокойствие истинного британца помогут нам выстоять».

5

Джон приехал в Сити, где возводилось здание по их новому проекту. Возникли кое-какие проблемы с подъемным краном, и его попросили прибыть на строительную площадку.

Джон как раз находился в кабине крана, когда увидел внизу Роджера.

Повернувшись к сидящему рядом механику, Джон спросил:

— Как теперь?

— Немного лучше. Думаю, к обеду закончим.

— Я скоро вернусь.

Роджер ждал его у лестницы.

— Забежал посмотреть, какую кутерьму мы тут затеяли? — спросил Джон.

Роджер не улыбнулся. Оглядевшись вокруг, он сказал:

— Мы можем поговорить где-нибудь наедине?

Джон пожал плечами.

— Я бы, конечно, мог вытащить директора из его уютного гнездышка. Но здесь, прямо через дорогу, есть паб. Он, пожалуй, больше подойдет.

— Где угодно. Но немедленно, хорошо?

Лицо Роджера было, как обычно, невозмутимо, но голос выдавал волнение. Перейдя дорогу, приятели вошли в маленький уютный барчик, совершенно пустой в такое раннее время.

Джон взял по двойному виски и отнес к столику в дальнем углу, который уже облюбовал Роджер.

— Плохие новости? — спросил Джон.

— Мы должны уехать, — ответил Роджер, глотнув виски. — Шарик запущен!

— Как?

— Ублюдки! — воскликнул Роджер. — Кровавые ублюдки! Мы не азиаты — точно, мы самые что ни на есть англичане, до мозга костей!

Его дикий гнев и непритворная горечь испугали Джона.

— Что случилось?

Роджер допил виски и заказал у проходившей мимо них официантки еще два двойных.

— Перво-наперво: матч с Чанг-Ли проигран.

— А как же контр-вирус?

— Бесполезно.

— Когда это выяснилось?

— Бог знает! Не так давно, наверное. Они просто держат это в секрете, судорожно пытаясь уничтожить ядовитые растения.

— Но ведь они не отказались от дальнейших попыток, правда?

— Не знаю. Думаю, нет. Неважно!

— Очень важно!

— Последний месяц, — сказал Роджер, — страна живет на текущих поступлениях продовольствия, с постоянным запасом менее чем на полнедели. Фактически, мы полностью надеемся на суда из Америки и колоний. Я и раньше знал об этом, но не придавал значения. Продукты даны нам в долг.

Официантка вернулась к стойке и принялась наводить глянец, насвистывая какой-то популярный мотивчик.

— По-моему, моя ошибка простительна, — сказал Роджер, понизив голос. — При нормальных обстоятельствах, конечно, долг был бы выплачен в срок. Но сейчас, когда слишком многое в мире уже докатилось до варварства, люди стремятся принести кое-что в жертву, чтобы спасти остальное.

Однако, своя рубашка все-таки ближе к телу. Вот почему я сказал, что не имеет значения, будут продолжены опыты с контр-вирусом, или нет. Пойми, люди, у которых есть пища, не верят в победу над вирусом. И они хотят быть уверены, что не умрут с голоду следующей зимой, если продукты станут отправляться в нуждающиеся страны. Последний пароход с продовольствием с той стороны Атлантики пришел в Ливерпуль вчера. Еще несколько, наверное, сейчас на пути из Австралии, но они могут быть отозваны домой еще до того, как прибудут к нам.

— Я понимаю, — сказал Джон. — Ты их назвал ублюдками. Но ведь они обязаны в первую очередь побеспокоиться о собственном народе. Конечно, для нас тяжело…

— Нет, — перебил Роджер. — Я имел ввиду другое. Помнишь, я говорил тебе, что у меня есть трубопровод к верхушке? Это Хаггерти, секретарь премьер-министра. Несколько лет назад я оказал ему большую услугу. Теперь он сообщил мне всю подноготную происходящего. Все произошло на уровне правительственной верхушки. Они знали о том, что должно случиться, уже неделю назад и, пытаясь переубедить поставщиков продовольствия, надо полагать, надеялись на чудо. Но добились они только секретного соглашения о предоставлении полной свободы действий внутри страны в случае, если информация станет общеизвестной. Это устроило всех. Конечно, пока новости не просочились, по ту сторону океана предпримут какие-то свои меры, несравнимые с нашими.

— Что ты имеешь ввиду?

— Вчера произошел дворцовый переворот. Место Лукаса занял Уэллинг, хотя Лукас все еще член Кабинета. Просто он не хочет пачкать руки в крови, вот и все.

— В крови?

— На этих островах живет около пятидесяти четырех миллионов человек, из них — сорок пять миллионов — в Англии. Если треть из них сможет выжить на диете из корнеплодов — хорошо. Единственная сложность — как отобрать оставшихся в живых?

— По-моему, — сказал Джон, усмехнувшись, — это очевидно — они выберут себя сами.

— Слишком расточительный способ, и к тому же верный путь крушения дисциплины и порядка.

— Уэллинг, — сказал Джон. — Я никогда не обращал на него внимания.

— Человека выбирает время. Я сам терпеть не могу этого нахала, но сейчас нечто подобное было необходимо. Лукас не способен решиться на что-либо, — Роджер смотрел прямо перед собой. — Сегодня в предместьях Лондона и всех крупных городов армия приводится в боевую готовность. Дороги будут перекрыты завтра на рассвете.

— Если это самое лучшее, что он мог придумать… — сказал Джон. — Никакая армия не сможет спасти город от взрыва под давлением голода. На что он надеется?

— Время. Он надеется выгадать драгоценное время, чтобы подготовиться к следующему шагу.

— А именно?

— Атомные бомбы — для маленьких городов, водородные — для больших типа Ливерпуля, Бирмингема, Глазго, Лидса, и пара-тройка — для Лондона.

Несколько мгновений Джон молчал, потом медленно проговорил:

— Я не верю. На такое никто не пойдет.

— Лукас не пошел бы. Он всегда был премьер-министром для обыкновенного человека — провинциальная скромность, провинциальные предрассудки и эмоции. Но оставшись членом Кабинета и умыв руки, Лукас будет спокойно стоять рядом. Чего еще ждать от обыкновенного человека?

— Они никогда не заставят ни одного летчика сесть в такой самолет.

— Преданность и верность — это предметы роскоши цивилизации. С сегодняшнего дня прежние привязанности пойдут на убыль, а на их место придет свирепость и жестокость. Но если это единственный способ спасти Оливию и Стива, я согласен.

— Нет! — протестующе воскликнул Джон.

— Когда я говорил о кровавых ублюдках, — сказал Роджер, — я чувствовал к ним одновременно и отвращение, и восхищение. Впредь я собираюсь быть таким же, если потребуется, и надеюсь, что ты присоединишься ко мне.

— Но сбрасывать водородные бомбы на свой собственный народ…

— Да, вот для чего Уэллингу и нужно время. Я думаю, подготовка займет по меньшей мере двадцать четыре часа, может, сорок восемь. Не будь дураком, Джонни! Сейчас уже не то время, когда «свой собственный народ» был народом из твоей деревни. Собственно говоря, он может даже надеть на это деяние добрую маску великодушия.

— Великодушия? Водородные бомбы?

— Они все равно обречены. В Англии по меньшей мере тридцать миллионов умрет, пока остальные будут цепляться за жизнь. Какой путь лучше — голод и лишения, убивающие твое тело постепенно, или водородные бомбы? По крайней мере, это быстрее. Таким образом, количество населения будет снижено до тридцати миллионов, а поля — сохранены для того, чтобы вырастить урожай и спасти оставшихся в живых.

С противоположного конца зала донеслась тихая музыка — официантка включила радио. Продолжалась обычная беззаботная жизнь.

— Ничего не выйдет, — сказал Джон.

— Я склонен согласиться, — ответил Роджер. — Думаю, информация все равно просочится так или иначе, и города затрещат по швам сами, до того, как Уэллинг соберется поднять в воздух свои бомбардировщики. Но я не тешу себя иллюзиями, что тогда будет лучше. По моим прикидкам, это означает пятьдесят миллионов умерших вместо тридцати, и намного более варварское и примитивное существование для оставшихся в живых. Кто возьмет на себя смелость защищать картофельные поля от разъяренной толпы? Кто спасет посаженный картофель до следующего года? Уэллинг — свинья, но свинья-чистюля. В некоторой степени, он пытается спасти страну.

— Ты думаешь, эти новости вырвутся наружу?

В его мозгу возникла картина охваченного паникой Лондона. Он представил себя и Анну попавшими в ловушку, отрезанными от детей.

Роджер усмехнулся:

— Страшно, правда? Забавно, но у меня есть идея. Мы будем меньше волноваться о многомиллионной лондонской команде, если уберемся как можно дальше отсюда. И чем быстрее, тем лучше.

— Дети… — начал Джон.

— Мэри в Бакингеме, а Дэви — в Хартфордшире. Я подумал об этом. Дэви мы можем забрать по пути на север. А твоя задача — поехать и забрать Мэри. Немедленно. Я все объясню Анне. Она упакует самое необходимое. Мы с Оливией и Стивом приедем к вам и будем ждать тебя. Когда ты вернешься с Мэри, мы соберем твою машину и тронемся в путь. По возможности надо успеть выехать из Лондона до наступления ночи.

— Мы должны успеть, — сказал Джон.

Роджер обвел взглядом уютный зал. Цветы в полированной медной вазе, календарь, чуть развеваемый легким ветерком, влажноватый пол.

— Скажи всему этому «прощай», — сказал он. — С сегодняшнего дня мы — крестьяне, и, к тому же, везунчики.

Бакингем, как говорил Роджер, был включен в список закрытых районов. Джона проводили в кабинет мисс Эррингтон — директрисы — и он остался там, поджидая ее. Обстановка комнаты еще в первую их встречу поразила его каким-то странным сочетанием строгости, даже аскетизма, с очаровательной женственностью.

Войдя в кабинет, мисс Эррингтон — обаятельная, довольно высокая женщина — приветливо кивнула Джону.

— Добрый день, мистер Кастэнс, — сказала она. — Мне очень жаль, что я заставила вас ждать.

— Надеюсь, я не оторвал вас от ланча?

Она улыбнулась.

— В такие дни это не самое страшное, мистер Кастэнс. Вы пришли к Мэри?

— Да. Я бы хотел забрать ее.

— Садитесь, пожалуйста. — Она взглянула на Джона со спокойным участием. — Вы хотите забрать ее? Почему?

Только теперь он почувствовал всю горечь тяжелого груза своей тайны. Он не имел права говорить об ужасной перспективе — Роджер настаивал на этом, и Джон согласился с ним. Их собственные планы, так же как и разрушительные планы Уэллинга требовали сохранения тайны.

Значит, он должен бросить эту милую женщину в полном неведении, обрекая ее на верную гибель…

— Семейное дело… — произнес он неуверенно. — Один родственник, проездом в Лондоне. Вы понимаете…

— Знаете, мистер Кастэнс, мы стараемся свести подобные встречи к минимуму. Вы сами поймите, как это расстраивает. Другое дело — в выходные дни.

— Да. Я понимаю. Но речь идет о ее дяде. Он сегодня вечером улетает за границу.

— Правда? Надолго?

— Возможно, его не будет несколько лет, — продолжал Джон чересчур многословно. — Он очень хотел повидать Мэри перед своим отъездом.

— Вы, конечно, могли привезти его сюда, — заколебалась мисс Эррингтон. — Когда вы привезете Мэри назад?

— Сегодня вечером.

— Ну, тогда… Я попрошу кого-нибудь позвать ее. — Мисс Эррингтон подошла к двери и крикнула: — Хелена! Пожалуйста, попроси Мэри Кастэнс придти сюда. К ней приехал отец. Ведь ей не нужно брать с собой вещи? — спросила она Джона.

— Нет, — ответил он. — Не стоит беспокоиться.

— Я очень довольна вашей дочерью, мистер Кастэнс. В ее возрасте девочки обычно разбрасываются — неизвестно, кем они станут. В последнее время Мэри делает большие успехи. Я надеюсь, что ее ждет прекрасное академическое будущее, если, она, конечно, захочет.

«Академическое будущее, — подумал Джон. — удерживать крошечный оазис в пустынном мире».

Мисс Эррингтон улыбнулась:

— Хотя, возможно, сам этот вопрос носит чисто академический характер. Сомнительно, что знакомые молодые люди позволят ей жить такой бесплодной жизнью.

— Я так не считаю, мисс Эррингтон. Ваша жизнь, наверняка очень интересна и насыщена.

— Она оказалась лучше, чем я ожидала! — смеясь сказала она. — Я уже начинаю подумывать о пенсии.

Вошла Мэри и, сделав книксен мисс Эррингтон, подбежала к Джону.

— Папочка! Что случилось?

— Отец хочет забрать тебя на несколько часов, — сказала мисс Эррингтон. — Твой дядя сейчас проездом в Лондоне. Он уезжает за границу и хочет повидаться с тобой.

— Дядя Дэвид? За границу?

— Да, совершенно неожиданно, — быстро проговорил Джон. — Я тебе все объясню по дороге. Ты готова прямо сейчас?

— Да, конечно!

— Тогда не буду вас задерживать, — сказала мисс Эррингтон. — Вы сможете вернуться к восьми, мистер Кастэнс?

— Я постараюсь.

Она протянула ему свою узкую изящную ладошку:

— До свидания.

Джон заколебался. Неужели он должен оставить эту обаятельную беззащитную женщину без малейшего намека на то, что ждет впереди? Но Джон так и не решился рассказать ей все, боясь, что она все равно не поверит.

— Если я не верну Мэри к восьми, — сказал он, — то только потому, что узнаю о какой-нибудь ужасной катастрофе, поглотившей Лондон. Поэтому — если мы не вернемся, я советую вам собрать девочек и уезжать в деревню. Что бы ни случилось.

Мисс Эррингтон взглянула на него с мягким изумлением, словно он сказал какую-то абсурдную и безвкусную глупость. Мэри тоже с удивлением посмотрела на отца.

— Да, но вы, конечно, вернетесь к восьми.

— Да, конечно, — печально произнес Джон.

Как только машина выехала со школьного двора, Мэри сказала:

— Ведь дядя Дэвид тут ни при чем, правда?

— Да.

— Что же тогда, папочка?

— Пока я не могу тебе сказать. Но мы уезжаем из Лондона.

— Сегодня? Значит, я не смогу вернуться в школу к вечеру? — Джон не ответил. — Что-нибудь ужасное?

— Достаточно ужасное. Мы будем жить в долине. Как тебе это понравится?

Она улыбнулась.

— Я бы не назвала это ужасным.

— Ужас, — медленно сказал он, — ждет других людей.

Домой они приехали после двух часов. Дверь открыла Анна. Она выглядела взволнованной и несчастной. Джон обнял ее.

— Все будет хорошо, дорогая. Не о чем волноваться. Роджер уже здесь?

— Вон его машина. Блок цилиндров барахлит или что-то другое. Роджер в гараже. Скоро все будет готово.

— Сколько у нас времени, как он считает? — спросил Джон.

— Около часа.

— Бакли тоже едут с нами? — спросила Мэри. — Что случилось?

— Беги в свою комнату, родная, — сказала Анна. — Я упаковала твои вещи, но оставила немного места. Возьми то, что посчитаешь наиболее важным. Но подумай хорошенько — места очень мало.

— Надолго мы едем?

— Наверно, да, — ответила Анна. — В общем, ты должна рассчитывать, что мы никогда сюда не вернемся.

Мэри внимательно посмотрела на родителей, потом сказала серьезно:

— А как же вещи Дэви? Мне посмотреть и их тоже?

— Да, дорогая, — сказала Анна, — посмотри, может я забыла что-нибудь важное.

Когда Мэри ушла к себе наверх, Анна бросилась к Джону.

— Милый, ведь это неправда?!

— Роджер тебе все рассказал?

— Да. Но они не пойдут на такое! Просто не смогут!

— Разве? Я только что сказал мисс Эррингтон, что привезу Мэри вечером обратно. А ведь я уже все знал. Разве это намного отличается?

— Прежде, чем все кончится, — сказала Анна, помолчав, — …мы возненавидим сами себя! А если мы просто привыкнем к этому, во что же мы тогда превратимся?

— Не знаю, — сказал Джон. — Я не знаю ничего, кроме того, что мы должны спастись сами и спасти детей.

— Спасти детей? Для чего?

— Позже мы поймем, для чего. Конечно, сейчас кажется жестокостью — сбежать, не сказав ни слова тем, кто и понятия не имеет о будущем. Но мы не можем помочь им. А когда мы доберемся до долины, все изменится, и мы снова заживем нормальной жизнью.

— Нормальной?

— Будет трудно, но не так уж плохо, я думаю. Все в наших руках. По крайней мере, там мы — сами себе хозяева, наша жизнь перестанет зависеть от государства, которое надувает и запугивает своих граждан, а потом, когда они становятся слишком обременительной ношей, просто убивает их.

— Ублюдки! — воскликнул Роджер. — Я заплатил им двойную цену за срочную работу, а теперь должен ждать уже три четверти часа, пока они отыщут свои инструменты.

Часы показывали четыре.

— У нас есть время выпить чашку чая? — спросила Анна. — Я как раз собиралась поставить чайник.

— Теоретически, — ответил Роджер, — все время мира в нашем распоряжении. Тем не менее, это чаепитие мы пропустим. Здесь становится очень тревожно. Должно быть еще несколько утечек. Интересно, сколько? Во всяком случае, я почувствую себя гораздо более счастливым, когда мы уберемся из Лондона.

Анна кивнула:

— Хорошо. — И прошла на кухню.

Джон окликнул ее:

— Тебе помочь?

— Спасибо, — сказала Анна, обернувшись, — я просто оставила чайник под струей воды, теперь хочу убрать его.

— Вот наша надежда, — воскликнул Роджер, — женская стабильность. Уезжает из дома навсегда, но снимает чайник. Мужчина скорей бы хлопнул этим чайником об пол, а потом запалил дом.

Наконец, они выехали. Машина Джона шла первой. Их маршрут лежал по Большой Северной Дороге, за Уэлвин, и далее — на запад, к школе, где учился Дэви.

Проезжая мимо Большого Финчли, Джон услышал сзади автомобильные гудки, а через мгновенье их обогнал Роджер.

— Радио! — крикнула Оливия, высунувшись из окна.

Джон включил радио.

«…особенно подчеркиваем, что нет никаких оснований для слухов, распространяющихся в последнее время. Обстановка полностью контролируется, и запасов продовольствия в стране достаточно…»

Машины съехали с дороги и остановились, встав бок о бок.

— Кто-то чересчур волнуется, — сказал Роджер.

«…высаживается не зараженное вирусом зерно, — продолжал голос диктора. — В некоторых графствах Англии, Уэлса и Шотландии поздней осенью ожидается сбор урожая».

— Сеять? Это в июле-то! — воскликнул Джон.

— Гениальный ход, — сказал Роджер. — Голь на выдумки хитра. В такое время правдоподобие не имеет значения.

Голос комментатора чуть изменился:

«По мнению Правительства, опасность только увеличится, если среди населения начнется паника. Поэтому немедленно вступают в силу некоторые предупредительные меры.

Первая связана с ограничением передвижений. Поездки из города в город временно запрещены. Надеемся, что к завтрашнему дню будет разработана система приоритета для наиболее важных перемещений, но предварительно запрещение распространяется абсолютно…»

— Они все-таки сделали это! — воскликнул Роджер. — Надо прорываться. Может, еще не поздно.

Машины вновь тронулись в путь, через Северную Кольцевую Дорогу, мимо Северного Финчли и Барнета. Голос из радиоприемника с неослабевающей убедительностью продолжал бубнить о каких-то регулирующих мерах. Потом начали передавать музыку из кинофильмов. На улицах продолжалась обычная жизнь — люди делали покупки в магазинах, просто гуляли. Здесь, на окраине, не было никаких признаков паники.

Первое заграждение они увидели сразу за Барнетом. По другую сторону блокировки виднелись фигуры в форме цвета хаки. Остановив машины невдалеке, Джон и Роджер подошли к заграждению. Там уже было человек шесть. Они о чем-то спорили с офицером. Еще несколько, видимо, отказавшись от пререканий, собирались разворачиваться.

— Каких-то десять чертовых минут! — сказал Роджер. — Надо торопиться — они понаставят еще уйму заграждений.

Офицер — симпатичный молодой парень с распахнутыми, словно удивленными глазами, искренне радовался всему происходящему, как некоему новому виду строевых занятий.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Мы лишь выполняем приказ. Все выезды из Лондона перекрыты.

Грузный, еврейского типа мужчина лет пятидесяти, стоявший впереди группы спорщиков, воскликнул:

— Но моя фирма в Шеффилде! Я только вчера приехал в Лондон!

— Послушайте новости по радио, — сказал офицер. — Для таких, как вы, будут разработаны специальные правила.

— Здесь не проехать, Джонни, — тихо проговорил Роджер. — Мы не можем даже подкупить его, когда вокруг такая толпа.

— Не относитесь к этому, как к официальной информации, — доверительно продолжал офицер, — но мне сказали, что введенные запреты — всего лишь маневр. Просто они пытаются предотвратить панику. Возможно, к утру все будет отменено.

— Если это всего лишь маневр, вы можете пропустить несколько человек. Ведь это неважно, правда?

Молоденький офицер усмехнулся:

— Извините. За невыполнение приказов на маневрах судят военным судом так же, как и в военное время. Советую вам вернуться в город и попробовать завтра.

— Весьма ловко придумано, — со злостью сказал Роджер, когда они с Джоном возвращались к машинам. — Неофициально, только маневр. Можно обойтись малыми силами. Интересно, они что — собираются сгореть вместе с остальными? Наверно, так.

— Может, стоит рассказать им о том, что происходит на самом деле?

— И нас тут же заберут за распространение ложных слухов. Одна из новых правительственных мер — ты ведь слышал?

— Что же делать? — Спросил Джон, когда они подошли к машинам. — Может, попробовать пешком, через поля?

— Что происходит? — встревоженно сказала Анна. — Нас не пропускают?

— Они будут патрулировать поля. Может, даже с танками. Пешком не пройти.

— Что же делать?! — взмолилась Анна, она была на грани истерики.

Роджер смеясь посмотрел на нее:

— Не волнуйся, Анни! Все под контролем.

Джон был благодарен ему за этот разряжающий тон.

— Перво-наперво, — сказал Роджер, — нужно убраться отсюда подальше, пока мы не попали в «пробку». — Сзади уже собирались машины. — Вернемся в Барнет. Знаете резкий поворот направо? Встретимся там. Мы поедем первыми.

На тихой, почти пустынной дороге за Барнетом они остановились.

— Этим путем мы сможем добраться до Хатфилда, в обход Первой дороги. Но, по-моему нет смысла даже пытаться. Наверняка заграждения уже установлены, и сегодня у нас нет шансов проскочить ее.

Мимо промчалась патрульная машина, следом — «остин». Джон узнал его — он был у первого заграждения. Роджер кивнул им вслед:

— Попытаются прорваться, но не смогут.

— Пап, давай разгромим какой-нибудь барьер, — сказал Стив. — Я в кино видел.

— Это не кино, — ответил Роджер. — Ночью станет поспокойнее. Мы оставим твою машину здесь. А мне надо вернуться в город — я забыл кое-что.

— Ты собираешься вернуться? — спросила Анна.

— Это необходимо. Я надеюсь уложиться в два часа.

Джон слишком хорошо понимал, что заставило Роджера изменить планы и что означает «кое-что».

— Без этого никак нельзя обойтись? — спросил он. Роджер покачал головой. — Тогда я поеду с тобой. Вдвоем будет безопаснее.

Роджер задумался на минуту, потом сказал:

— Ладно, поехали!

— Но ведь вы не знаете, что в Лондоне, — сказала Анна. — Может, как раз сегодня все начнется. Неужели обязательно так рисковать?

— С сегодняшнего дня, — ответил Роджер, — если мы хотим остаться в живых, мы обязаны рисковать. Так вот, я собираюсь вернуться за оружием. События развиваются быстрее, чем можно было предположить. Но пока, если мы вернемся сегодня вечером, опасности нет.

— Я хочу, чтобы ты остался, Джон, — сказала Анна.

— Анна… — начал Джон.

— Чтобы погубить себя, — перебил его Роджер, — пререкания — самый лучший способ. Нашему маленькому отряду необходим лидер, и его слово должно быть решающим. Давай кинем монетку, Джонни.

— Нет. Бросай ты.

Роджер достал из кармана полкроны и подбросил:

— Загадывай!

Они смотрели на сверкающую никелем монетку.

— Решка, — сказал Джон.

Монетка звякнула о дорогу и покатилась к канаве. Роджер наклонился.

— Твоя взяла, — сказал он. — Ну?

Джон поцеловал Анну и сказал:

— Мы скоро вернемся.

— Должны успеть, — сказал Роджер. — Он не опускает жалюзи до шести. Совсем небольшое заведение — только владелец и мальчик-помощник. Но кое-какие полезные штуки у него есть.

К центру Лондона они подъехали в самый час «пик». Привычная суматоха, регулировщики в белых перчатках, мелькание светофоров. Никаких признаков чего-то тревожного, необычного. Впереди зажегся зеленый свет. Какой-то неосторожный пешеход перебежал дорогу прямо перед машиной.

— Овцы для заклания, — горько произнес Джон.

Роджер взглянул на него.

— Смотри на это трезво. Несколько миллионов должно умереть. Наша задача — не оказаться в их числе.

Они свернули в узкий переулочек. Было без пяти шесть.

— Станет ли он обслуживать нас? — с сомнением спросил Джон.

Роджер остановил машину на обочине, напротив маленького магазинчика с образцами спортивного оружия на витрине. Он поставил машину на ручной тормоз, но двигатель не заглушил.

— Станет, — ответил он. — Так или иначе.

В магазине никого не было, кроме хозяина — маленького сгорбленного человечка с почтительным выражением лица, присущим всем продавцам, и несовместимыми с таким лицом настороженными глазами. На вид ему можно было дать лет шестьдесят.

— Добрый вечер, мистер Пирри, — сказал Роджер. — Только-только застали вас!

Руки старика лежали на прилавке.

— А-а, — протянул он. — Мистер Бакли, если я не ошибаюсь? Да, я как раз закрывался. Чем могу служить?

— Ну-ка, дайте взглянуть, — сказал Роджер. — Пару револьверов, пару хороших винтовок с оптическим прицелом, и патроны, конечно. Да, еще. У вас есть автоматы?

Пирри мягко улыбнулся.

— Ваша лицензия?

Роджер подошел к прилавку.

— Стоит ли волноваться о таких пустяках? — сказал он. — Я ведь не бандит. Мне просто нужен весь этот хлам и как можно скорее. Я дам вам более чем хорошую цену.

Пирри медленно покачал головой, не сводя глаз с Роджера.

— Я не занимаюсь таким бизнесом.

— Ну, а как насчет вон того, двадцать второго калибра?

Пирри проследил взглядом за рукой Роджера, и в ту же секунду Роджер бросился и схватил его за горло. Джон был уверен, что маленький тщедушный человечек не выдержит такого натиска, но уже через мгновение увидел, как Пирри вывернулся и отскочил назад. В руке у него был револьвер.

— Стойте спокойно, мистер Бакли, — сказал Пирри. — И ваш приятель — тоже. Собираясь совершить налет на оружейную лавку, вы на свою беду не учли, что сможете натолкнуться на человека, который кое-что смыслит в оружии и умеет с ним обращаться. Очень прошу вас не прерывать меня, пока я буду звонить по телефону.

Он отошел назад, нащупывая свободной рукой телефон.

— Минуту, — резко произнес Роджер. — Я хочу вам кое-что предложить.

— Сомневаюсь.

— Ваша жизнь?

Рука Пирри лежала на телефонной трубке, но он не спешил снять ее.

— Конечно, нет, — улыбнувшись, сказал Пирри.

— Неужели вы думаете, что я хотел прикончить вас? — Спросил Роджер. — Даже будучи доведенным до полного отчаяния, я никогда бы не пошел на такое.

— Склонен согласиться с вами, — вежливо ответил Пирри. — Конечно, мне не следовало позволять кому бы то ни было нападать на меня, но разве можно ожидать такого отчаяния в простом государственном служащем. По крайней мере, такого яростного отчаяния.

— Мы оставили свои семьи в машине, — сказал Роджер, — прямо на развилке перед Большой Северной Дорогой. Если вы захотите присоединиться к нам, место найдется.

— Насколько я знаю, выезд из Лондона запрещен.

Роджер кивнул.

— Вот потому нам и необходимо оружие. Мы хотим выехать сегодня вечером.

— Но вы ведь не добыли оружие.

— Вы чертовски хорошо знаете, что это зависит от вас, — сказал Роджер.

Пирри, наконец, убрал руку с телефона.

— Может, вы будете так любезны и вкратце объясните мне столь срочную надобность в оружии и выезде из Лондона?

Он выслушал Роджера, не перебивая, и когда тот закончил, мягко спросил:

— Так вы говорите, ферма? В долине?

— Которая может быть надежно защищена полудюжиной против целой армии, — добавил Джон.

Пирри опустил револьвер.

— Сегодня в полдень мне звонили из местного полицейского управления, — сказал он, — и интересовались, не нужен ли мне здесь охранник. Они были чересчур озабочены моей безопасностью, А единственным объяснением представили то, что, дескать, по городу ползут слухи, которые могут довести до беды.

— Он не настаивал на охране? — спросил Роджер.

— Нет. Я полагаю, если полицейские станут бросаться в глаза, будет еще хуже. — Он вежливо кивнул Роджеру. — Теперь вы понимаете, почему я так хорошо подготовился.

— А теперь, — спросил Джон. — Вы верите нам?

Пирри вздохнул.

— Я верю, что вы верите в это. Кроме того, я спрашиваю себя, есть ли другие причины бегства из Лондона. Даже не доверяя полностью вашей истории, я не хочу, чтобы меня держали здесь принудительно.

— Хорошо, — сказал Роджер. — Какое оружие мы возьмем?

Пирри чуть повернулся и снял телефонную трубку. Роджер автоматически бросился к нему. Пирри взглянул на свой револьвер и бросил его Роджеру.

— Я звоню жене, — сказал он. — Мы живем в Роще Святого Иоанна. Полагаю, там, где смогут пройти две машины, пройдет и третья? Лишнее средство передвижения не помешает.

Он начал набирать номер.

— Будьте осторожны, — предупреждающе сказал Роджер.

— Привет, моя милая, — сказал Пирри в трубку. — Я уже собираюсь уходить. Послушай, а не заглянуть ли нам вечерком к Розенблюмам? Да, к Розенблюмам. Собери вещи. Я скоро буду.

Он положил трубку и пояснил:

— Розенблюмы живут в Лидсе. Миллисент все схватывает на лету.

Роджер взглянул на него с уважением.

— Я вижу, вы с женой сможете стать полезными членами нашей экспедиции. Кстати, мы еще раньше решили, что такое предприятие нуждается в лидере.

Пирри кивнул:

— Вы?

— Нет. Джон Кастэнс.

Пирри коротко оглядел Джона.

— Очень хорошо. Теперь — оружие. Я буду доставать, а вы начинайте переносить его в свою машину.

Они выносили последние боеприпасы, когда подошел полицейский констебль. Он с интересом посмотрел на маленькие ящички.

— Добрый вечер, мистер Пирри. Передаете товар?

— Это для ваших людей, — сказал Пирри. — Они просили. Присмотрите за магазином, хорошо? Мы вернемся чуть позже, чтобы забрать все остальное.

— Сделаю, что смогу, сэр, — с сомнением произнес полицейский. — Но я на службе, вы же знаете.

Пирри запер входную дверь на висячий замок.

— Маленькая шутка, — сказал он, — но ваши коллеги меня так напугали…

— Нам повезло, — сказал Джон, как только они отъехали, — что он не поинтересовался, кто мы такие.

— Род констеблей, — заметил Пирри, — очень любопытен, если разбудить их любопытство. В противном случае — беспокоиться не о чем. Теперь на Хай-стрит, в Рощу Святого Иоанна.

По дороге они обогнали какой-то старенький «форд».

— Миллисент! — громко крикнул Пирри. Машина остановилась, из нее вышла женщина и подошла к ним. Она была лет на двадцать моложе Пирри и почти одного с ним роста. В выражении ее смуглого красивого лица сквозила едва уловимая жестокость.

— Ты собралась? — спросил Пирри. — Назад мы не вернемся.

— Думаю, взяла все необходимое, ответила она с легким акцентом кокни, довольно небрежно отнесясь к добавлению мужа. — А что это все значит? Я попросила Хильду присмотреть за кошкой.

— Бедняжка, — сказал Пирри. — Боюсь, нам придется проститься с ней. Я тебе все объясню по дороге.

Он повернулся к Джону и Роджеру:

— Я думаю, Миллисент присоединится к нам здесь.

Роджер уставился на антикварную рухлядь, стоящую напротив.

— Не хочу показаться грубым, — сказал он, — но не лучше ли вам перенести свои вещи к нам?

Пирри улыбнулся:

— Знаете развилку сразу за Ротам-парком? — спросил он. — Встретимся там, идет?

Роджер пожал плечами. Пирри с женой пошли к своей машине.

Роджер включил зажигание и медленно поехал мимо них. Каково же было удивление Роджера и Джона, когда мгновение спустя «форд» обогнал их с немыслимой скоростью, чуть притормозил на перекрестке и свернул на главную дорогу. Роджер поехал было за ним, но вскоре «форд» скрылся из вида, смешавшись с оживленным потоком машин. Встретились они только у Большой Северной Дороги, и отсюда «форд» уже скромно следовал сзади.

Выехав из Лондона, они остановились поужинать. Пикник мог привлечь внимание, и они поставили машины на благоразумных расстояниях друг от друга.

Роджер предложил Джону свой план, и тот одобрил его. К одиннадцати часам дорога опустела, предместья Лондона отдыхали. Но до полуночи машины не трогались с места. Дети спали на задних сидениях.

— Неужели действительно нет другого выхода? — спросила Анна. Она сидела рядом с Джоном.

— Не думаю, — ответил он, вглядываясь в темную туманную дорогу.

— Но ведь ты не способен на такое, правда? Эта идея абсолютно хладнокровного убийства скорее нелепа, чем ужасна.

— Анна, — сказал Джон. — Дэви в тридцати милях отсюда. Но с тем же успехом он мог бы быть и в тридцати миллионах миль, если мы позволим заманить себя в ловушку. — Он кивнул на заднее сидение, где, свернувшись калачиком, спала Мэри. — И не только себя.

— Но силы слишком неравные.

Он засмеялся:

— Это как-нибудь влияет на моральную сторону? Фактически, без Пирри вообще не было бы никаких шансов. Думаю, сейчас без него не обойтись. Хороший стрелок — как раз то, что нам нужно.

— И ты способен на убийство?

— В целях безопасности… — начал он.

Рядом скрипнули тормоза — подъехал Роджер.

— Порядок? — спросил он, высунувшись из окна. — Мы оставили Оливию и Стива с Миллисент.

Джон вышел из машины.

— Запомни, — сказал он Анне. — Вы с Миллисент должны подкатить машины, как только услышите сигнал.

Анна пристально посмотрела на него:

— Желаю удачи!

— Не беспокойся.

Джон сел в машину Роджера, и они медленно тронулись с места. У последнего перед заграждением изгиба дороги Роджер притормозил. Джон и Пирри вышли и исчезли в ночи. Минут через пять Роджер с шумом газанул, и на полной скорости помчался к заграждению.

Как показала разведка накануне вечером, блокпост охранялся капралом и двумя солдатами. Но сейчас у деревянного барьера стоял только один солдат, на плече у него висел автомат.

Машина резко затормозила. Охранник снял автомат и привел его в боевую готовность.

— Какого дьявола эта чертова хреновина делает посреди дороги? — крикнул Роджер, высунувшись из окна. — Передвинь-ка ее, парень!

Он говорил заплетающимся языком, притворяясь пьяным.

— Простите, сэр, — сказал охранник. — Дорога закрыта. Все дороги из Лондона закрыты.

— Ну так открой. По крайней мере, эту. Я хочу проехать домой.

Из укрытия в канаве Джон наблюдал за происходящим. Странно, но он не испытывал никакого особого напряжения, а лишь с восхищением наблюдал за шумными разглагольствованиями Роджера.

Рядом с охранником появился второй, через минуту — третий. Передние фары автомобиля рассеянным светом освещали блестящую дорогу, смутно, но достаточно различимо обрисовывая три фигуры по другую сторону блокировки.

— Мы выполняем приказ, — произнес другой голос, принадлежавший, по-видимому, капралу, — и не хотим никаких неприятностей. Так что поворачивай назад, приятель. Идет?

— Черта с два! Кем твои чертовы оловянные солдатики себя вообразили? Понаставили тут заборов через дорогу!

— Довольно пререканий! — раздраженно сказал капрал. — Вам сказано разворачиваться. Хватит болтать!

— Почему бы вам самим не попробовать развернуть меня? — спросил Роджер. — Слишком уж много развелось чертовых бесполезных военных в стране! Делают черт знает что, а пайки, наверно, неплохие получают!

— Ладно, приятель, — сказал капрал. — Ты сам напросился.

Он кивнул солдатам:

— Пошли. Развернем машину этого горлопана, как он просит.

Они вышли из-за барьера и шагнули в полосу яркого света.

— Желаю успеха! — с издевкой произнес Роджер.

Внезапно напряжение парализовало Джона. Белая линия, бегущая по центру дороги, отделяла его территорию от территории Пирри. Капрал и один часовой находились на той стороне, третий солдат — ближе к нему. Охранники шли вперед, прикрывая глаза руками от ослепительного света.

Джон вдруг почувствовал на ладонях отвратительный пот. Он попытался успокоиться. Через какую-то долю секунды нужно было нажать курок и убить человека, невинного, ни о чем не подозревающего. На войне ему приходилось убивать, но никогда жертвой не был его соотечественник.

Пот струился по лбу, застилая глаза, но Джон не вытирал его, боясь сбить прицел. «Глиняные трубки в стране фей, — подумал он, — одна трубка должна быть разбита. Ради Анны, ради Мэри, ради Дэви». В горле его пересохло.

Голос Роджера вновь прорезал тишину ночи, но теперь он звучал пронзительно и трезво.

— Давай!

В ту же секунду прогремел выстрел, за ним еще два. Но Джон по-прежнему стоял, держа винтовку на прицеле, когда все три фигуры тяжело опустились на дорогу. Он не тронулся с места, пока не увидел Пирри. Тот вышел из своего укрытия и подошел к убитым. Только тогда Джон отбросил винтовку и выбежал на дорогу.

Роджер вышел из машины.

— Я должен извиниться за свое вмешательство, — сказал Пирри, взглянув на Джона. — Голос его, как обычно, звучал четко и невозмутимо. — Они находились в такой хорошей позиции.

— Мертвы? — спросил Роджер.

— Конечно, — кивнул Пирри.

— Тогда сначала уберем их в канаву, — сказал Роджер. — Потом — барьер. Не думаю, что нас застигнут врасплох, но не помешает.

Джон тащил тяжелое тело. Сначала он избегал смотреть а лицо убитого, но потом все-таки взглянул. Парнишка, лет двадцати — не больше. На юном лице — никаких следов, кроме маленькой дырочки в виске, забрызганном кровью. Роджер и Пирри уже бросили свои ноши в канаву и шли к барьеру. Когда они повернулись к Джону спиной, он наклонился и поцеловал мертвеца в лоб, потом мягко опустил его на землю.

Расчистка дороги не отняла много времени. Затем Роджер подбежал к машине и нажал на сигнал, не отпуская его несколько секунд. Резкий звук рассек воздух, словно колокол.

Роджер подогнал машину к обочине и остановился. Через несколько минут послышался приближающийся шум двигателей. «Воксхол» шел первым, следом вплотную — «форд». Анна пересела, освобождая Джону место за рулем. Он сел в машину и до отказа нажал на акселератор.

— Где они? — спросила Анна.

— В канаве.

Несколько миль они проехали, не произнеся ни слова.

Рядом со Стэплфордом, на уединенном участке дороги решили остановиться на ночлег. Здесь, в лесу, под могучими дубами, они подкрепились какао из термосов, оставив включенным лишь свет в салоне одной из машин. «Ситроен» Роджера был превращен в постель, и все три женщины устроились в нем. Дети достаточно удобно улеглись на задних сидениях двух оставшихся машин. Мужчины, взяв одеяла, легли под деревьями.

Пирри предложил выставить часового.

— Не думаю, что здесь есть повод для беспокойства, — заколебался Роджер. — А выспаться нам всем не повредит: завтра предстоит длинный день за рулем.

Он взглянул на Джона:

— Что скажешь, шеф?

— Ночной отдых — что может быть лучше?

Джон лег на живот — армейская жизнь научила его, что на неровной земле удобнее всего спать именно в такой позе.

Но сон долго не приходил. Только под утро Джон задремал.

6

Саксонский Двор, как и многие подобные подготовительные школы, представлял собой перестроенный деревенский дом, и стоял на невысокой горке.

Посовещавшись, решили, что к школе подъедет только «Воксхол» Джона, остальные машины припаркуются на благоразумном расстоянии. Несмотря на протесты Джона, за ним увязалась довольно большая компания — Стив, которому не терпелось увидеть приятеля, Оливия, Анна и Мари.

В кабинете директора не оказалось. Дверь была открыта, и создавалось странное ощущение, словно опустевший тронный зал с грустью смотрит на разоренный дворец. По коридору и вверх-вниз по лестнице носились мальчишки, но их громкие возбужденные голоса почему-то показались Джону неуверенными и беззащитными. Только из одного класса доносилось тихое бормотание латинских глаголов.

Джон уже собирался спросить какого-то малыша, где можно найти директора, как вдруг увидел его самого. Директор торопливо спускался по лестнице. На последних ступеньках он заметил, что его ждут, и пошел более степенным шагом.

Доктор Кассоп был еще довольно молодым директором — лет около сорока. Несмотря на свою обычную элегантность и безукоризненность роскошной мантии и профессорской шапочки, он производил впечатление несчастного и очень встревоженного человека.

— Мистер Кастэнс и, конечно, миссис Кастэнс! — сказал он. — Но ведь, насколько я знаю, вы живете в Лондоне? Как вам удалось выехать?

— Мы провели несколько дней в деревне с друзьями, — ответил Джон. — Это миссис Бакли и ее сын. Мы хотим забрать Дэвида. По-моему, так будет лучше, пока все не утрясется.

— О, да. Конечно, — с готовностью воскликнул доктор Кассоп. Его реакция была полной противоположностью мисс Эррингтон. — Отличная идея.

— А еще кто-нибудь из родителей забрал детей? — спросил Джон.

— Кое-кто. Видите ли, большинство из них — лондонцы. — Он покачал головой. — Было бы легче всего, если бы всех мальчиков забрали домой, а школу на время закрыли. Новости…

Джон кивнул. Из радиоприемника в машине донесся голос диктора. В сводке новостей сообщалось о беспорядках в центре Лондона и в каких-то крупных провинциальных городах. Эта информация совершенно недвусмысленно преподносилась, как предупреждение о том, что любое нарушение общественного порядка повлечет суровое наказание.

— По крайней мере, здесь довольно тихо, — сказал Джон, при этих словах гвалт вокруг усилился, вероятно, закончился урок, и из класса высыпала стайка мальчишек. — По части шума, — добавил он.

Доктор Кассоп воспринял замечание ни как шутку, ни как намек на дисциплину в его школе. Он смотрел перед собой рассеянным взглядом, и вдруг Джон понял: это страх.

— Вы ведь больше ничего не слышали? — спросил директор с отчаянной надеждой. — Мне кажется, сегодня утром не было почты…

— Я думаю, пока положение не улучшится, вряд ли будет почта, — сказал Джон.

— Улучшится? — Кассоп беззащитно взглянул на Джона. — Когда? Как?

Джон почувствовал: еще немного, и он не выдержит. Беспричинная злоба вскипела в душе. Но, неожиданно, он вспомнил безмятежное юное окровавленное лицо парнишки, лежащего в канаве, и злость умерла.

Он хотел только одного — поскорее уехать отсюда.

— Если мы можем забрать Дэвида… — быстро проговорил он.

— Да, конечно. Я… А вот и он!

Дэви уже увидел их. Промчавшись по коридору, он с криком восторга бросился к Джону.

— Вы оставите Дэвида у ваших друзей? — спросил директор. — С миссис Бакли?

Джон положил руку на голову мальчика и потрепал его по каштановым волосам.

— Мы еще не совсем определились в своих планах, — сказал он, взглянув на Кассопа. — …Не будем вас задерживать. Я уверен, что вы сделаете все от вас зависящее для этих мальчиков.

Директор кивнул, почувствовав налет жестокости в голосе Джона. Панический страх и отчаяние были так живо написаны на его лице, что, казалось, Анна вот-вот не выдержит.

— Да, — пробормотал Кассоп. — Конечно. Я надеюсь… в лучшие времена… Что ж, до свидания.

Немного неуклюже поклонившись, он повернулся и пошел в свой кабинет, тихонько закрыв за собой дверь. Дэви с интересом наблюдал за ним.

— Парни говорят, что старина Кассоп струхнул. Как ты думаешь, пап, это правда?

«Рано или поздно они все равно узнают. И тогда… Страшно представить… Пройдет совсем немного времени, — подумал Джон, — Кассоп сломается и бросится спасать свою жизнь…»

— Может быть, — сказал он сыну. — Я бы, наверное, тоже струхнул, если бы имел дело с целой толпой таких сорванцов, как ты. Мы уезжаем. Ты готов?

— Чтоб мне провалиться! — воскликнул Дэви. — Мэри! Как будто каникулы, да? А куда мы едем?

— Дэви, ты не должен так выражаться, — урезонила его Анна.

— Да, мамочка. Так куда же мы едем? А как вы выбрались из Лондона? Мы слышали, что все дороги закрыты. Вы пробивались с боем?! Вот здорово!

— Мы отправляемся в долину на каникулы, — сказал Джон. — Вопрос в том, готов ли ты. Мэри взяла кое-что из твоих вещей. Поэтому ты мог бы поехать, как есть, если только нет чего-нибудь необходимого.

— Есть — Тихоня, — сказал Дэви. — Эй, Тихоня!

Тихоня — долговязый мальчишка, с каким-то отрешенным и беспомощным выражением лица, подошел к ним и что-то пробормотал. Слов разобрать было невозможно — все заглушало восторженное щебетание Дэви. Джон вспомнил, что о Тихоне Дэви писал чуть ли не в каждом письме. Настоящее его имя было Эндрю Скелтон. Оставалось загадкой, что связывало их. Но, может, столь противоположные натуры как раз и нуждались друг в друге?

— Папочка, можно Тихоне поехать с нами? — сказал Дэви.

— Его родители наверняка будут против, — сказал Джон.

— Нет. Тут все в порядке, правда, Тихоня? Отец у него в командировке во Франции, а мамы вообще нет. Она их бросила или что-то в этом духе. Так что все нормально.

— Ну… — начал Джон.

— Это совершенно исключено, Дэви, — резко прервала его Анна. — Ты прекрасно знаешь, что подобные вещи недопустимы, особенно в такое время.

Тихоня молча смотрел на них, он был похож на ребенка, которого всегда обманывали.

— Но старина Кассоп тоже согласится! — воскликнул Дэви.

— Иди и возьми все, что тебе необходимо в дорогу, Дэви, — сказал Джон. — Тихоня, наверное, захочет помочь тебе. Идите.

Мальчики ушли. Мэри и Стив бродили неподалеку.

— По-моему, его надо взять, — заметил Джон.

— Абсурд, — сказала Анна.

— Кассоп наверняка скоро смоется. Не знаю, останется ли с ребятами кто-нибудь из учителей, но если даже останется, это лишь отодвинет несчастье. Что бы не произошло в Лондоне, через несколько недель здесь будет пустыня.

— А почему бы не взять с собой всю школу? — раздраженно бросила Анна.

— Не всю школу, — мягко произнес Джон. — Только одного мальчика — лучшего друга нашего сына.

— Мне кажется, я только сейчас начинаю понимать, что нам грозит, — сказала Анна уже более спокойно. — Путь в долину нелегок, а ведь у нас уже есть двое детей.

— Пойми, Тихоня не выживет в надвигающейся катастрофе. Ты же видишь, как он слаб и беспомощен. Бросив его здесь, мы обрекаем мальчишку на верную гибель.

— А скольких мальчишек мы бросили в Лондоне? — резко спросила Анна. — Миллион?

— Жаль, что ты так уверена в своей правоте, дорогая, — сказал он, повернувшись к Анне. — По-моему, мы все меняемся, только каждый по-своему.

— Пока вы с Роджером и мистером Пирри будете изощряться в воинской доблести, дети останутся на мне, — словно защищаясь, ответила она.

— Я ведь не настаиваю, правда? — сказал Джон.

Анна взглянула на мужа:

— Когда ты рассказал мне о мисс Эррингтон, я ужаснулась. Но тогда я еще не понимала, что происходит. Теперь — другое дело. Мы должны добраться в долину и спасти детей. И мы не имеем права выстраивать на своем пути дополнительные преграды, в том числе и из этого мальчика.

Джон пожал плечами. Вернулся Дэви, держа в руке маленький чемоданчик. Мальчик буквально светился счастьем. Тихоня понуро плелся сзади.

— Я взял самые нужные вещи, — сказал Дэви. — Альбом с марками и запасные носки. — Он взглянул на Анну, ожидая одобрения. — Тихоня обещал присмотреть на моими мышками, пока я не вернусь. Одна — беременная, и я разрешил Тихоне продать мышат, когда они появятся.

— Что ж, — объявил Джон. — Нам пора. — Он избегал робкого взгляда Тихони.

— Мне кажется, — сказала вдруг Оливия, до сих пор не принимавшая участия в разговоре, — Тихоня тоже мог бы поехать. Ты бы хотел поехать с нами, Тихоня?

— Оливия! — воскликнула Анна. — Ты же знаешь…

— Я имела ввиду нашу машину, — примирительно сказала Оливия. — В конце концов, у нас только один ребенок. А насколько я понимаю, единственная проблема — в ночлеге.

Некоторое время обе женщины пристально смотрели друг на друга. Мимолетное выражение вины на лице Анны сменилось раздражением. «Будь поступок Оливии хотя бы малейшим признаком нравственного превосходства, — подумал Джон, — конфликт был бы неизбежен». Но Оливия излучала лишь застенчивость и доброту, и гнев Анны прошел.

— Делай, как знаешь, — сказала она.

— Только, может, все-таки посоветуешься с Роджером?

Дэви, ничего не понимая, с любопытством наблюдал за взрослыми.

— Дядя Роджер тоже здесь? — удивился он. — Вот здорово! Тихоня ему наверняка понравится. Тихоня ужасно остроумный, точь-в-точь, как он. Скажи что-нибудь эдакое, Тихоня!

Тихоня уставился на них с агонизирующей беспомощностью. Казалось, он вот-вот расплачется.

— Ничего страшного, Тихоня, — Оливия ободряюще улыбнулась ему. — Хочешь поехать с нами?

Он быстро-быстро закивал.

— Заметано! — завопил Дэви, схватив приятеля за руку. — Пошли! Теперь я помогу тебе собраться. — Вдруг он задумался. — А как же мышки?

— Мышки останутся здесь, — отрезал Джон. — Отдай их кому-нибудь.

Дэви повернулся к Тихоне:

— Как ты думаешь, мы сможем содрать с Баннистера шесть пенсов за них?

Джон взглянул на Анну за спиной сына, она улыбнулась.

— Мы отправляемся через пять минут, — сказал Джон. — Думаю, за это время вы успеете собрать вещи и уладить свои коммерческие дела.

— По крайней мере, за беременную мы получим не меньше шиллинга, — задумчиво пробормотал Дэви.

Опасаясь военных постов на дорогах, они даже придумали для каждой из трех машин свою историю, объясняющую поездку на север. Интуитивно Джон чувствовал: нельзя производить впечатление целой колонны. Но никто не обращал на них никакого внимания, и снова выехав на Большую Северную Дорогу, они безостановочно гнали машины почти целый день.

Ближе к вечеру, чуть севернее Ньюарка, остановились перекусить, Весь день было пасмурно, а теперь белые башенки облаков унеслись на запад, и засияло ласковое солнышко. По обе стороны дороги тянулись картофельные поля. В общем, если бы не голые, без единой травинки, обочины, картина ничем не отличалась от привычного деревенского пейзажа прежних времен.

Мальчишки тут же придумали себе развлечение, забравшись на пригорок и с веселым визгом скатываясь вниз на какой-то древней деревяшке. Мэри насмешливо, хотя и не без некоторой зависти наблюдала за ними. С того памятного восхождения на холм прошло уже два года, и она очень изменилась.

Мужчины собрались в «Форде» Пирри обсудить дальнейшие действия.

— Если мы сегодня доедем до Рипона, — сказал Джон, — то завтра наверняка будем в долине.

— Сегодня можно проехать и дальше Рипона, — заметил Роджер.

— Можно. Но я сомневаюсь, что это разумно. Главное — объезжать населенные пункты. Если мы будем держаться в стороне от Западного Округа, мы предохраним себя от всяких неожиданностей.

— Я, конечно, не раскаиваюсь в том, что присоединился к вам, — вмешался Пирри. — Но не думаете ли вы, что опасность насилия чересчур преувеличена? Все тихо. Ни в Грентаме, ни в Ньюарке мы не увидели никаких признаков близкой катастрофы.

— Питерборо закрыт, — сказал Роджер. — По-моему, те городки, которых пока не коснулся запрет на свободу передвижений, слишком рано празднуют победу. Вы видели очереди в булочных?

— Да, очень милые, аккуратные очереди, — пробормотал Пирри.

— Вся проблема в том, — сказал Джон, — что мы не знаем, когда Уэллинг приступит к решительным действиям. С тех пор, как закрыты крупные города, прошло уже двадцать четыре часа. Когда посыпятся бомбы, начнется паника. Уэллинг надеется, что сможет контролировать ситуацию, но в первые несколько дней это невозможно. Поэтому я настаиваю — нам следует избегать крупных населенных пунктов.

— Бомбы, — задумчиво произнес Пирри. — Немыслимо…

— А я не удивляюсь, — отрезал Роджер. — Я довольно хорошо знаю Хаггерти. Он не мог солгать.

— Вы меня не так поняли, — пояснил Пирри. — Я вполне допускаю такой вариант по моральным соображениям. Но я имел в виду темперамент. Англичане, с их простым здравым смыслом и вялым воображением, без особых усилий согласились бы с мерами, которые повлекут за собой смерть миллионов людей. Но прямое действие — убийство в целях самозащиты — совсем другое дело. Трудно поверить, что они способны привести сами себя на бойню.

— Не такие уж мы беспомощные, — сказал Роджер и добавил, усмехнувшись. — Особенно вы!

— Моя мать, — просто ответил Пирри, — была француженка. Но вы снова неверно поняли мою мысль. Я вовсе не хотел сказать, что англичане не способны на насилие. При благоприятных обстоятельствах они охотно пойдут на убийство, и даже с радостью. Но вот с логикой у них также неважно, как и с воображением. До самого конца они будут сохранять иллюзии, а потом начнут бороться со свирепостью тигров.

— И когда вы до этого додумались? — спросил Роджер.

Пирри улыбнулся.

— Очень давно. Я понял, что все люди — друзья по выгоде и враги по выбору.

Роджер серьезно посмотрел на него.

— Но ведь есть нечто более надежное.

— Некоторые союзы держатся дольше других. Но, тем не менее, это всего лишь вынужденная мера. Вот наш союз, к примеру, чрезвычайно ценный.

— Новости! — услышали они вдруг крик Миллисент.

Один из радиоприемников постоянно работал.

— Похоже, что-то случилось, — сказала Анна, когда мужчины подошли к машине Роджера.

Голос комментатора был, как обычно, вежлив, но в интонации чувствовались едва уловимые угрожающие нотки:

«…следующий чрезвычайный бюллетень выйдет, как только в этом назреет необходимость.

В центре Лондона вновь имели место восстания и мятежи, из предместий прибыли войска для поддержания порядка. В Южном Лондоне предпринята попытка разгрома военного поста, установленного вчера в целях временного запрета передвижений. Ситуация продолжает оставаться напряженной, для подавления беспорядков в этот район направлены дополнительные военные силы».

— Вот чего мы избежали, — сказал Роджер. — Дай Бог, чтобы этим смельчакам удалось прорваться!

«Получены сообщения, — продолжал комментатор, — о более серьезных беспорядках на севере Англии. Репортажи о мятежах пришли из нескольких крупных городов, среди них — Ливерпуль, Манчестер, Лидс. Официальные контакты с последним прерваны.»

— Лидс! — воскликнул Джон.

«Передаем правительственное заявление. В связи с беспорядками в некоторых районах страны, правительство вынуждено предпринять ряд контрмер. Дальнейшие беспорядки представляют собой реальную опасность, и могут завести страну в пучину анархии. Правительство обязано не допустить этого любой ценой. Долг каждого гражданина сегодня — спокойно заниматься своим делом и помогать полиции и войскам в поддержании порядка в стране. Конец сводки».

Заиграла музыка, и Анна приглушила звук.

— Если ехать всю ночь, можно к утру быть в долине, — сказал Роджер. — Не нравится мне все это.

— Мы почти не спали прошлую ночь, — возразил Джон. — А ночной переезд через Моссдейл — это не увеселительная прогулка.

— На короткое время Анна и Миллисент могли бы сесть за руль, — предложил Роджер.

— Но ведь Оливия не умеет водить машину, — сказала Анна.

— За меня не беспокойся, — ответил Роджер. — Я запасся бензедрином, так что, если понадобится, могу не спать хоть трое суток.

— Если мне будет дозволено сказать, — вмешался Пирри, — по-моему, прежде всего нам следует немедленно убраться из Западного Округа, а уж потом решать, что делать дальше.

— Да, — подвел черту Джон. — Так и сделаем.

С вершины холма послышались крики мальчишек. Они возбужденно размахивали руками, показывая на небо. Донесся приближающийся рокот авиационных двигателей, но небо оставалось чистым. Наконец, из-за кромки холма показались самолеты. Тяжелые бомбардировщики держали курс на север.

Не говоря ни слова, все завороженно смотрели в небо, пока могучие железные птицы не скрылись из виду. Оживленное щебетание мальчишек не могло разрядить страшного напряжения.

— Лидс? — еле слышно прошептала Анна.

Все молчали. Первым заговорил Пирри, голос его звучал ровно и спокойно:

— Возможно. Хотя, не исключены и другие варианты. Но, как бы то ни было, нам пора отправляться, или я не прав?

Отсюда первым в колонне пошел «Ситроен», следом за ним — «Воксхол», а замыкающим — «Форд».

Донкастер был закрыт, а объездные дороги надежно охранялись. Пойманные в сети растущих военных приготовлений, путешественники свернули на северо-восток, через крошечные мирные деревушки, разбросанные по равнинной земле Йоркской Долины. Но не успели они вернуться на Северную Дорогу, как были остановлены военным патрулем.

Сержант, дежуривший на посту, скорей всего был йоркширцем, может, даже уроженцем здешних мест.

— Первая Дорога закрыта для всех машин, кроме военных, сэр, — сказал он, добродушно глядя на сидящего за рулем Роджера.

— С чего бы это?

— Кое-какие проблемы в Лидсе. А куда вы направляетесь?

— В Уэстморленд.

Сержант покачал головой, хотя и не столь категорично.

— На вашем месте я бы повернул назад, к Йоркской дороге. Если свернете прямо перед Селби, сможете проехать к Тадкастеру в объезд. Во всяком случае, я вам советую держаться подальше от Лидса.

— Ходят какие-то нелепые слухи… — сказал Роджер.

— Я полагаю, что не слухи.

— Пару часов назад мы видели несколько самолетов, летящих в этом направлении. Бомбардировщиков.

— Да. Они пролетели как раз над нами. Я всегда чувствовал: когда в верхах творятся такие дела, надо держать ухо востро. Забавно, не правда ли — ощущать себя не в своей тарелке, когда над твоей головой пролетают самолеты военно-воздушных сил родной страны? Улететь-то они улетели, но все же вам стоит держаться от Лидса подальше.

— Спасибо. Мы так и сделаем.

Распрощавшись с говорливым сержантом, они проехали назад, до ближайшей развилки, и повернули на северо-восток.

— Слушай, — сказала Анна, — мы будто в кошки-мышки играем, тебе не кажется? Сводки новостей, военные кордоны — это только одна сторона. А теперь вспомни, что такое деревня летом.

— Да, пустовато, — пробормотал Джон, глядя на голые, без единой травинки, обочины.

— Но ведь этого мало, чтобы оправдать голод, брошенные дома, убийства, бомбы… — она запнулась, — или нежелание спасти одного несчастного мальчишку.

— Теперь карты на столе. Хочешь-не хочешь, надо приспосабливаться.

— Господи! — воскликнула Анна. — Я мечтаю только об одном — как можно скорее приехать к Дэвиду и захлопнуть за собой калитку!

— Завтра будем у него. Во всяком случае, я надеюсь.

Узенькая проселочная дорога неуклюжей извилистой лентой тянулась вдоль живых изгородей. Пирри с Роджером не на шутку увлеклись автогонками, а Кастэнсы на своем «Воксхоле» плелись в хвосте. Впереди был железнодорожный переезд. Не успел Джон подрулить к нему, как шлагбаум медленно, словно нехотя, опустился.

— Проклятье! — Джон резко затормозил. — Знаю я эти деревенские переезды. Еще поезд неизвестно где, а они уже закрыли. Может, пропустят за пять шиллингов?

Он выскочил из машины и подошел к шлагбауму. Железнодорожное полотно хорошо просматривалось на несколько миль в обе стороны, но никаких признаков дыма на горизонте не было.

— Эй, есть кто живой! — крикнул он, вернувшись к сторожке обходчика, рядом с которой стояла машина.

Тишина. Он позвал снова, в ответ откуда-то, из глубины дома, донеслись чуть слышные сдавленные всхлипывания. Джон заглянул в окно, выходящее на дорогу, но ничего не увидел. Тогда он обошел вокруг и вгляделся в другое окно. В комнате царил страшный разгром. А на полу, среди обломков разбитых вдребезги настенных часов и груды немудреного барахла, вытряхнутого из комода, лежала женщина. Джон содрогнулся, глядя на нее. Одежда изорвана, лицо залито кровью, одна нога чудовищно вывернута.

Во время войны, в Италии, ему приходилось видеть и не такое. Но здесь, в сельской глуши патриархальной Англии… Только сейчас он понял, что катастрофа действительно произошла.

Джон все смотрел и смотрел в окно, забыв обо всем. Наконец он очнулся — шлагбаум… Но ведь эта женщина не могла закрыть дорогу… Кто же тогда? И зачем? Машины отсюда не было видно, и Джон, словно почуяв неладное, заторопился. И тут отчаянно закричала Анна. Он бросился бежать… Дверцы машины были распахнуты. На переднем сидении Анна яростно отбивалась от бандита. Второй сидел сзади. Мэри Джон не заметил.

«Главное, чтобы меня не заметили раньше времени», — подумал Джон, пытаясь рассуждать хладнокровно. Оружие осталось в машине. Он быстро огляделся. У крыльца лежала увесистая дубинка. Пожалуй, подойдет. Джон наклонился и вдруг услышал рядом ехидный смешок. Выпрямившись, он наткнулся на жесткий взгляд мужчины, скрытого тенью крыльца. Не успел Джон опомниться, как чудовищной силы удар обрушился на его голову…

…Очнулся он от нежного прохладного прикосновения влажной материи. С трудом разлепил веки — на него смотрели кроткие, участливые глаза Оливии, носовой платок в ее руках потемнел от крови.

— Тебе лучше, Джонни? — спросила она.

— Анна, — выговорил он. — Мэри?

— Лежи спокойно. Роджер! Он очнулся!

Шлагбаум был открыт. Тут же, у переезда стоял «Ситроен» и «Форд». Трое мальчишек, сгрудившись на заднем сидении ситроена, странно притихшие, выглядывали наружу. Из сторожки вышли Пирри, Роджер и Миллисент. Роджер был мрачен, Пирри — как всегда, невозмутим.

— Что случилось, Джонни? — спросил Роджер.

Джон рассказал им все. Голова раскалывалась. Нестерпимо хотелось спать.

— Мы хватились тебя уже на дороге в Лидс. Около получаса назад.

— Учтите, — заметил Пирри, — что полчаса — это миль двадцать. К тому же, здешние места просто испещрены дорогами. Бандиты могли свернуть на любую.

Оливия бинтовала рану, от прикосновения ее нежных рук боль немного поутихла.

— Что будем делать, Джонни? — сказал Роджер. — Времени в обрез — надо решать.

— Возьми Дэви, — выговорил Джон, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. — Ты ведь знаешь дорогу?

— А ты?

Джон молчал. Что если Пирри прав? Найдет ли он их? А когда найдет…

— Дай мне ружье, — сказал он. — Все оружие осталось в машине.

— Послушай, Джонни, — мягко произнес Роджер. — Уж коли ты наш предводитель, ты не имеешь права решать только за себя.

Джон покачал головой.

— Пойми, вы должны прорваться в Северный Округ к вечеру. Это крайний срок. А я успею.

Пирри, не принимая участия в споре, скромно отошел в сторонку и равнодушно смотрел в небо.

— Да, ты успеешь, — взорвался Роджер. — Кем ты себя возомнил, черт подери! Помесью Супермена с Наполеоном? Может, у тебя крылья выросли?

— Не знаю, поместитесь ли вы все в «Ситроене»… — пробормотал Джон. — Вот если бы вы оставили мне «Форд»…

— Нет уж! Вместе начали, вместе и закончим. — Он замялся. — Та женщина, в доме, умерла. Лучше тебе знать это.

— Возьми Дэви, — сказал Джон. — Больше ничего не прошу.

— Чертов осел! — закричал Роджер. — Ты думаешь, Оливия допустит такое, даже если я соглашусь? Мы найдем их, Джонни. Из-под земли достанем.

Пирри взглянул на них, чуть прищурившись.

— Вы что-нибудь решили? — поинтересовался он.

— Мне кажется, это касается только меня, — резко произнес Джон. — И вообще, мистер Пирри, пожалуй, сейчас как раз тот случай, когда союз теряет свою ценность, не так ли? Долина помечена на вашей дорожной карте. Если хотите, я напишу брату записку. Скажете ему, что мы немного задержимся.

— Я просто размышляю, — как ни в чем не бывало сказал Пирри. — Простите мне некоторую грубость, но я удивился их внезапному бегству.

— Выкладывайте, — резко бросил Роджер.

— Там они пробыли больше, чем полчаса, — Пирри кивнул в сторону домика.

— Изнасилование? — глухо спросил Джон.

— Да. Скорее всего, они догадались, что наши три машины связаны между собой. Умышленно отрезав дорогу отставшей, бандиты, естественно, боялись, что остальные вернутся сюда. Поэтому поспешили убраться.

— Что это нам дает? — спросил Роджер.

— Шлагбаум закрыт. Значит, они повернули назад, к Северной Дороге. Но путь туда не близкий, и в пути не исключены новые остановки.

— Остановки? — переспросил Джон, взглянув в застывшее лицо Роджера, словно ища поддержки. Наконец он понял, что имел ввиду Пирри.

— На пути отсюда до Первой Дороги еще поворотов шесть, — сказал Роджер. — А эти головорезы будут теперь держать ухо востро, так что придется нам выслеживать их поодиночке и пешком, чтобы ненароком не спугнуть шумом двигателей.

— Но ведь каждая минута на счету! — в отчаянии воскликнул Джон.

— Джонни, я понимаю, как тебе тяжело, но наша спешка и горячность могут сыграть им на руку.

Молча подошли к машинам.

— Кто-то похитил Мэри и маму Дэвида? — спросил Тихоня, высунувшись из окна «Ситроена».

— Да, — ответил Роджер. — Мы их догоним.

— А «Воксхол» тоже бандиты угнали?

— Да, — раздраженно повторил Роджер.

— Помолчи, Тихоня! Нам надо все обдумать.

— Да мы их запросто найдем! — крикнул Тихоня.

— Найдем-найдем, — проворчал Роджер, садясь за руль.

— Запросто? — удивленно переспросил Пирри. — Каким образом?

Тихоня показал на дорогу.

— По масляному следу.

Ничего не понимая, Пирри, Роджер и Джон уставились на шоссе — там и впрямь поблескивало несколько радужных пятен.

— Слепцы! — завопил Роджер. — Как мы проморгали! А может, это не «Воксхол»? «Форд», наверное.

— Нет, — настаивал Тихоня. — Точно, «Воксхол». Где он стоял, натекла масляная лужица.

— Бог ты мой! — воскликнул Роджер. — Ты, часом, в школе не был главарем бой-скаутов?

Тихоня покачал головой.

— Нет. Я никогда не был скаутом.

— Вперед! — ликовал Роджер. — Достанем этих ублюдков! Тихоня, заткни уши!

— Как скажете, — отозвался Тихоня невинным голоском. — Вообще-то я уже знаю это слово…

На каждом перекрестке приходилось останавливаться и искать еле заметную масляную ниточку. Возле третьей дороги, на окраине какой-то деревушки, след уходил вправо. Знак на повороте гласил: «Нортон 1.5 мили».

— Я думаю — пора, — сказал Роджер. — Больше медлить нельзя. Что если попробовать открыть огонь, проскочить вперед на одной машине, а другой — встать сзади. Зажмем их с двух сторон — никуда не денутся! Сейчас они, скорей всего, между этой деревней и следующей. Быстро смылись, ничего не скажешь.

— Это, мысль, конечно, — задумчиво проговорил Пирри. — Хотя они наверняка будут бороться до конца, а в той машине — целый арсенал. Очень рискованно, ведь с ними ваши жена и дочь, Кастэнс.

— Как же быть?

Джон пытался собраться с мыслями. Тщетно. Лишь слепая ненависть, отчаяние и крохотная надежда.

— Местность здесь слишком равнинная. Вот если забраться на тот дуб, можно, наверно, увидеть их в бинокль, — сказал Пирри.

Дуб рос на обочине.

— Подсадите-ка меня, — сказал Роджер.

Он быстро взобрался почти на самую верхушку, где листва не была такой густой.

— Есть! — закричал он внезапно.

— Где они? — Джон едва сдерживался.

— Меньше мили отсюда. Тащатся в поле слева от дороги. Я спускаюсь.

— Мэри и Анна с ними?

Роджер соскочил с нижней ветки.

— Да, они там… — он избегал взгляда Джона.

— Слева, значит… — пробормотал Пирри. — И далеко?

— За живой изгородью, почти напротив въезда в поле.

Пирри отошел к своему «Форду» и вернулся с тяжелой спортивной винтовкой.

— Ровно через десять минут после моего ухода, — сказал он, — садитесь в машину и на полной скорости — вперед. Остановитесь в нескольких ярдах за въездом и откройте огонь. Только стреляйте не по ним, а вдоль дороги, назад. Остальное — мое дело.

— Десять минут! — воскликнул Джон.

— Вы хотите застать их живыми?

— А если мы спугнем бандитов?

— Вы услышите, если они начнут выбираться с поля. Только не мешайте им… — Пирри замялся. — Видите ли, в этом случае маловероятно, что ваша жена и дочь…

Он как-то неопределенно кивнул и пошел по дороге. Вскоре отыскал в живой изгороди щель и нырнул в нее.

— Не прозевать бы, — сказал Роджер. — Оливия, Миллисент, заберите детей в «Форд». Пошли, Джонни.

Усевшись рядом с Роджером на переднем сидении, Джон вдруг усмехнулся с горечью.

— Славный из меня предводитель, правда?

Роджер взглянул на него.

— Успокойся. Ты не виноват.

— Кровавые свиньи! Ведь в любую минуту… Один Бог знает, чем все это кончится для Анны. А Мэри, моя девочка…

— Успокойся, — повторил Роджер и снова посмотрел на часы. — Если удача на нашей стороне, этим ублюдкам осталось жить девять минут.

— Здесь рядом телефонная будка, видел? — Джон сам поразился такой неожиданной идее. — Никто даже не подумал, что можно вызвать полицию.

— Зачем? Речь идет о личных счетах, а не об угрозе общественной безопасности. Это месть.

Оставшееся время оба молчали. Когда, наконец, истекли показавшиеся вечностью десять минут, Роджер включил зажигание и до отказа нажал на акселератор. На предельной скорости машина проскочила просвет в живой изгороди, через который они мельком увидели «Воксхол». Проехав еще ярдов пятьдесят, до изгиба дороги, Роджер резко осадил и развернул машину поперек.

Джон схватил автоматическую винтовку выскочил из машины и, перегнувшись через капот, открыл огонь короткими очередями.

Выстрелы оглушительно гремели в мирной тишине летнего дня. Издали, словно в ответ, донеслось три сухих щелчка. Потом все смолкло.

— Я пойду туда, — сказал Джон. — Тебе лучше остаться.

Роджер кивнул. Нырнув в густые заросли, Джон продирался вперед, не обращая внимания на шипы терновника, впивавшиеся в кожу. Наконец изгородь кончилась. На дальнем краю поля Джон увидел Пирри. Он шел степенно, не торопясь. Вдруг вдалеке послышался чей-то стон. Не помня себя, Джон бросился бежать. Ноги скользили и разъезжались на мокром вспаханном поле.

Прямо на земле, рядом с машиной, сидела Анна, Мэри — у нее на коленях. Живы. Трое раненных бандитов лежали неподалеку. Джон подошел к ним. Один — щупленький, жилистый, с узким, заросшим рыжеватой щетиной, лицом, чуть приподнялся, в руке он держал револьвер. Джон увидел, как Пирри быстро, но без излишней спешки, вскинул винтовку. Слабый щелчок выстрела, и раненый упал, вскрикнув от боли. Какая-то пичуга вспорхнула с изгороди и унеслась прочь.

Взяв в машине плед, Джон заботливо укрыл жену и дочь.

— Анна, Мэри, родные мои, — шепотом, словно боясь даже голосом причинить им новую боль, сказал он. — Все позади.

Они не ответили. Мэри тихонько плакала. Едва взглянув на мужа, Анна отвернулась.

Подошел Пирри и бесстрастно, но точно пнул одного раненого. Тот пронзительно закричал.

Появился Роджер.

— Не такая хорошая работа, как в прошлый раз, — заметил он, взглянув на Пирри.

— Мне вдруг пришла в голову мысль, — сказал Пирри, — что это было бы несправедливо. — Он пристально посмотрел на Джона. — По-моему, казнить их — ваше право.

Один из бандитов был ранен в бедро. Он лежал, скорчившись, зажимая рану ладонями. Лицо сморщилось от боли, как у обиженного ребенка. Услышав слова Пирри, он теперь смотрел на Джона с животной мольбой.

Джон отвернулся и тихо сказал, ни к кому не обращаясь:

— Прикончите их.

Револьвер Роджера кашлянул раз, другой. Последний выдох раненого…

— Роджер! — закричала Анна.

— Что такое, Анна? — мягко сказал Роджер.

Нежно отстранив дочь, Анна встала.

Джон бросился к ней. И тут произошло неожиданное. Не успел он опомниться, как Анна сорвала с его плеча винтовку.

Тот, что был ранен в бедро, еще дышал. Прихрамывая и стиснув зубы от боли, Анна подошла к нему.

— Мне очень жаль, миссис. Простите. — отчаянная надежда чуть рассеяла мучительный страх на его лице. Говорил он с сильным йоркширским акцентом. Джон вдруг вспомнил, что такой же точно голос был у одного водителя на их заводе, когда-то давно, в Северной Африке. Того веселого маленького толстячка убили за Бизертой.

Анна подняла винтовку.

— Нет! Нет, миссис! У меня дети…

— Не за себя, — сказала Анна совершенно ровным голосом. — За дочь. Когда вы… я поклялась убить вас, если только останусь жива.

— Нет! Вы не смеете! Это убийство!

Анна никак не могла справиться с оружием. Все еще не веря, раненый смотрел на нее снизу вверх, не отводя удивленного застывшего взгляда, даже когда пули начали рвать его тело. Словно не видя, что он уже затих навеки, Анна все стреляла и стреляла, пока не опустел магазин. Наступила тишина, лишь еле всхлипывала Мэри.

— Браво, миссис Кастэнс, — спокойно сказал Пирри. — теперь вам лучше отдохнуть.

Роджер сел в «Воксхол» и резко подал назад, заднее колесо с размаху наехало на мертвое тело. Проскочив через брешь в изгороди, машина выбралась на дорогу.

— Готово! — крикнул Роджер.

Джон бережно поднял дочь на руки и пошел к машине. Анне помог Пирри.

Когда они подошли, Роджер несколько раз нажал на сигнал и вылез из машины.

— Принимай, — сказал он. — Надо поскорей убираться отсюда — вдруг кто-нибудь слышал выстрелы. Оливия потом позаботится о твоих.

— А эти? — Джон кивнул в сторону поля. Три мертвых тела, распростертых на оголенной земле, были еще видны.

— Что ты имеешь ввиду? — удивился Роджер.

— Разве мы не похороним их?

Пирри сухо рассмеялся.

— Боюсь, для подобных актов милосердия у нас нет времени!

Подкатил «Форд». Выйдя из машины, Оливия бросилась к Анне и Мэри. Пирри занял ее место за рулем.

— Мы потеряли слишком много времени, Джонни, — сказал Роджер. — Конечно, о похоронах не может быть и речи. Первая остановка сразу за Тадкастером. Идет?

Джон кивнул.

— Я буду замыкающим! — крикнул Пирри.

— Ладно! Трогаем.

7

Тадкастер напоминал пограничный город накануне вторжения. Страх и отчаяние ощущались повсюду. Владелец гаража, где они заправлялись, изумленно посмотрел на предложенные деньги, не имеющие теперь никакой цены. Там же, в гараже, нашли номер «Йоркшир Ивнинг Пресс» трехдневной давности. Ничего нового — та же скучная торжественность официальных заявлений, едва скрывающая панику, что и в радиосводках.

За Тадкастером свернули с главной дороги. Мэри немного ожила, даже выпила чаю и поела. Но Анна не притронулась к пище. Она сидела в неестественно напряженной позе, не говоря ни слова, и Джон не знал, что скрывает ее молчание. Боль, стыд или горькое торжество. Он попытался было заговорить с Анной, но Оливия знаком остановила его.

Заняв всю узенькую дорогу, «Ситроен» и «Воксхол» встали рядом. Перекусили, не выходя из машин. Тихонько бормотало радио. Передача об архитектуре мавританского стиля скорее смахивала на пародию на знаменитую английскую флегматичность. «Может, конечно, так и задумано, — подумал Джон, — только что-то не весело».

Внезапно звук оборвался. Сначала они решили, что приемник сломался. Джон включил свой. Ничего.

— Это у них, — сказал Роджер. — Слушай, я что-то не наелся. Давай откроем еще одну банку. А, командир, рискнем?

— Можно, конечно, — сказал Джон. — Но, по-моему, пока мы не выберемся из Западного Округа, лучше не надо.

— Ясно. Ну что ж, затяну потуже ремень. Придется потерпеть.

И тут проклюнулось радио. Голос диктора, суровый и испуганный одновременно, с непривычным для «Би-Би-Си» акцентом кокни, оглушительно грянул из обоих приемников:

«Говорит Чрезвычайный Гражданский Комитет из Лондона. „Би-Би-Си“ захвачена. Через несколько минут будет передано важное сообщение. Приготовьтесь! Не выключайте радио!»

— Чрезвычайный Гражданский Комитет! — взорвался Роджер. — Кто, черт подери в такое время занимается революциями?

Оливия укоризненно взглянула на него из соседней машины.

— О детях не беспокойся, дорогая, Итон или Борстал — такой вопрос теперь отпал сам собой. Несмотря на приличные манеры, наши дети будут выращивать картошку.

Из приемника вдруг раздался совершенно неуместный здесь перезвон Боу Бэлз.

Джон поймал взгляд Анны. На какие-то доли секунды колокольный звон перенес их в детство, невинное безмятежное детство в мире благоденствия. Очень тихо, чтобы слышала только она, Джон сказал:

— Это не будет продолжаться вечно.

Она безразлично посмотрела на него:

— Что — это?

Голос другого диктора, сменивший музыкальную паузу, был уже более типичен для радио, но все же немного раздражал какой-то непрофессиональной назойливостью.

«Говорит Лондон. Передаем заявление Чрезвычайного Гражданского Комитета.

По абсолютно достоверным сведениям бывший премьер-министр Раймонд Уэллинг, человек, для которого защита своих сограждан должна была стать главной обязанностью, строил вероломные планы их уничтожения.

Мы располагаем следующими фактами. Запасы продовольствия в стране на исходе. Поставка из-за границы зерна, мяса и других продуктов прекращена. Рассчитывать придется только на внутренние резервы. Надежды на контр-вирус, выведенный для того, чтобы противостоять вирусу Чанг-Ли, провалились.

В такое трудное для страны время преступный Кабинет утверждает не имеющий равных по своей жестокости план Уэллинга. Вот он. Самолеты британских ВВС сбрасывают атомные и водородные бомбы на крупнейшие города. И когда половина населения страны будет умерщвлена таким образом, появится возможность прокормить остальных.»

— Боже мой! — воскликнул Роджер. — Разбудили Везувий!

«Лондонцы отказываются верить, что англичане способны поддержать чудовищный план массового убийства. Мы призываем военно-воздушные силы, которые когда-то защищали этот город от настоящих врагов, не обагрять руки кровью невинных. Такое ужасное преступление запятнает не только тех, кто его совершит, но и весь их род на тысячи лет вперед.

Уэллинг и все члены грязного Кабинета скрываются на одной из баз ВВС. Мы требуем, чтобы они немедленно были преданы открытому суду народа.

Сохраняйте спокойствие и оставайтесь в своих домах. Запреты на передвижения, введенные Уэллингом, отменяются. Но мы убедительно просим всех граждан не поддаваться панике, и не выезжать из Лондона. В настоящее время Чрезвычайный Гражданский Комитет делает все возможное для организации доставки в Лондон продуктов. Все продовольствие будет поделено по справедливости. Еще раз призываем вас к спокойствию и выдержке. Только если вся страна проявит истинную силу духа, мы выживем, какие бы беды и лишения не ждали нас впереди».

И — после недолгой паузы:

«Ждите новых сообщений. А пока послушайте музыку».

— А пока послушайте музыку! — передразнил Роджер, выключив приемник. — Каково? Да они просто сумасшедшие! Невменяемые! Этот «Чрезвычайный Комитет» — всего-навсего бесполезный триумвират, состоящий из профессионального анархиста, пастора и школьной учительницы с левыми взглядами. И надо ж было изловчиться собрать их в кучу, чтобы показать полное незнание человеческой природы.

— Они хотят быть честными, — сказал Джон.

— Вот-вот, честными. Как бывший инспектор по общественным связям, скажу тебе следующее: не надо много знать о человеческой природе, чтобы уяснить — честность бесполезна, а часто даже губительна.

— Здесь как раз — второе, — сказал Пирри.

— Будь проклята эта правда. Страна на пороге голода, вот Премьер-министр и решил уничтожить крупные города; военно-воздушные силы никогда не пойдут на это, но мы все равно призываем их не пачкать руки в крови; вы, конечно, можете уехать из Лондона, но лучше не надо — и так далее! А вывод только один — девять миллионов человек должны исчезнуть. Куда, как — неизвестно.

— Но ведь ты знаешь, что ВВС действительно никогда не пойдут на такое преступление? — спросила Оливия.

— Нет! — отрезал Роджер. — Не знаю. И не собираюсь испытывать судьбу. В общем, я даже допускаю, что ты права. Но сейчас это не имеет значения. Когда речь идет о водородных бомбах и голоде, я бы лично не вспоминал о человечности. Неужели ты всерьез воображаешь, что кто-то думает по-другому?

— Девять миллионов, — глубокомысленно заметил Пирри, — это, конечно, Лондон. Но ведь в Западном Округе есть еще несколько больших городов, не говоря уже о северо-восточных промышленных районах.

— Да! — крикнул Роджер. — Клянусь Богом, их постигнет та же участь! Не так скоро, как Лондон, но тоже достаточно быстро. — Он взглянул на Джона. — Ну, шкипер, придется ехать всю ночь?

— Да, так безопаснее, — медленно проговорил Джон. — Главное — добраться до Харрогита, а там уже рукой подать.

— Надо продумать маршрут, — сказал Пирри. Он развернул дорожную карту и, водрузив на нос изящные очки в золотой оправе, принялся ее изучать. — Есть два варианта. Первый — от Харрогита повернуть на запад, и второй — по главной дороге через Рипон.

— Что скажешь, Роджер? — спросил Джон.

— Конечно, теоретически первый путь безопаснее, все-таки в объезд. Но я знаю эту дорогу через вересковые поля Мэшема — хорошего мало. — Он глянул в окно. Смеркалось. — Тем более ночью. Я выбираю второй путь.

— Пирри? — спросил Джон.

Пирри пожал плечами:

— Как хотите.

— Тогда рискнем по главной дороге, через Старбек и Билтон. Харрогит и Рипон лучше обойти стороной. Теперь я поеду первым. Роджер будет замыкающим. Если вдруг отстанешь, обязательно посигналь.

Роджер усмехнулся.

— Лучше я пущу пулю в бампер крошки-Лиззи.

— Для вас, мистер Бакли, — кротко улыбнулся Пирри, — я постараюсь не задавать слишком большой темп.

Машины мчались все дальше на север. На небе по-прежнему не было ни облачка. Уже засияли звезды, но луна долго не показывалась, и дорогу освещал лишь рассеянный свет фар.

Грохочущие колонны военных машин больше не появлялись. Время от времени издалека долетал какой-то шум — может, выстрелы… Джон скосил глаза влево. Даже небо, озаренное факелом ядерного взрыва, не удивило бы его сейчас. Но ничего не произошло. Лидс, Брэдфорд, Галифакс, Хаддерсфилд, Дьюсбери, Уэйкфилд и все остальные большие и маленькие города севера Мидленда

… Что с ними? Вряд ли все тихо и спокойно. Но даже если катастрофа и произошла, маленькой группки людей, спешащих к своему убежищу, это не касалось.

Джон смертельно устал. Только отчаянным усилием воли он заставлял себя вести машину. Анна сидела все в той же окаменелой позе, не говоря ни слова и ни на что не обращая внимания. Свободной рукой Джон нащупал бензедрин и проглотил несколько таблеток, вспоминая Роджера добрым словом.

Поднимаясь в гору, он оборачивался, чтобы увидеть огни фар двух машин, идущих следом.

Укутанная одеялом, свернувшись калачиком, на заднем сидении спала Мэри.

Вот уже Харрогит и Рипон остались позади. «А если это только дурной сон, — вдруг размечтался Джон. — Вот-вот мы проснемся и увидим, что мир остался прежним… Господи, неужели когда-нибудь залитые праздничным огнем широкие улицы, полные миллионов куда-то спешащих людей, которые живут, не желая смерти ближнему своему; поезда, самолеты и автомобили; обильная разнообразная пища; неужели все это превратится в легенду?».

Мэшем — небольшой торговый городишко — стоял на берегах Эр. Дорога круто изгибалась сразу за рекой, и Джон чуть сбавил скорость перед поворотом.

Заграждение он увидел сразу. Для разворота дорога была слишком узкой, и Джону пришлось притормозить. Но едва он собрался дать задний ход, как в боковое окно просунулся ствол винтовки.

— Ну вот и славно. Давай, выходи, — сказал приземистый человечек в твидовом костюме.

— С чего бы это? — спросил Джон.

На полной скорости к повороту подлетел «Форд». «Твидовый» чуть отступил, не снимая Джона с прицела. Джон увидел еще несколько человек. Они уже остановили «Форд», а через несколько минут и «Ситроен».

— Вот это да! — присвистнул «твидовый». — Целая колонна! И много вас еще?

Он говорил веселым добродушным голосом, произношение выдавало йоркширца.

— Мы едем на запад, — сказал Джон, толкнув дверцу, — через вересковые пустоши. В Уэстморленде живет мой брат, фермер. Мы направляемся к нему.

— И откуда же вы направляетесь, мистер? — спросил чей-то голос.

— Из Лондона.

— Смылись, значит. Да, Лондон теперь не самое подходящее местечко.

Роджер и Пирри вышли из своих машин, и Джон облегченно вздохнул, увидев, что они без оружия.

— Это что — капкан для танков? — Роджер кивнул на заграждение. — К вторжению готовитесь?

— Умен, ничего не скажешь, — одобрительно сказал «твидовый». — Угадали. Пусть знают, что с нашим маленьким городком будет не так-то легко справиться.

— Я вас понял, — сказал Роджер.

Во всей этой сцене было нечто искусственное, притворное. Джон насчитал на дороге уже больше дюжины человек.

— Поговорим начистоту, — сказал он.

— Если я вас правильно понял, вы хотите, чтобы мы убрались отсюда и поискали дорогу в объезд. Это, конечно, досадно, но я вас понимаю.

— Еще бы, мистер! — прыснул кто-то из них.

Джон промолчал. Что, если попробовать прорваться? Нет, слишком рискованно. Ведь с ними дети и женщины… Он ждал.

«Твидовый» явно был главарем в этой шайке. Как назло, маленький «наполеончик» для своих побед выбрал именно Мэшем. На «двенадцатичасовую милость» рассчитывать не приходилось.

— Представьте себя на нашем месте, — начал «твидовый». — Ведь при первом же натиске мы не защитим сами себя. Так вот. Чем быть мишенью, лучше стать лакомой приманкой, вроде горшка с медом. Бедные несчастные мушки, бегущие куда глаза глядят от голода и атомных бомб, едут по главной дороге, и попадают на нашу приманку, а мы потом живем за их счет. Вот и вся премудрость.

— Рановато для каннибализма, — заметил Роджер. — Или в здешних краях принято питаться человечинкой?

«Твидовый» человечек рассмеялся.

— Хорошо, что хоть вы сохранили чувство юмора. Не все потеряно, пока у нас есть над чем посмеяться, правда? Нам не нужно их мясо. Во всяком случае — пока не нужно. Но большинство из этих милых мушек всегда что-нибудь да везет, пусть даже только пол-плитки шоколада. Мы проверяем их багаж и забираем все лишнее.

— Потом вы нас пропустите? — резко произнес Джон.

— Ну-ну, не спешите. Может, и пропустим, в объезд, — его маленькие цепкие глазки-бусинки пристально изучали Джона. — Теперь вы понимаете, как это выглядит с нашей точки зрения.

— Это грабеж, — сказал Джон. — С любой точки зрения.

— Может, и так. Только если на всем пути из Лондона самым худшим для вас был грабеж, можете считать себя везунчиками. Ладно, мистер! Попросите женщин вынести детей. Начнем обыск. Поторапливайтесь! Раньше начнем, быстрее закончим, как говорится.

Джон взглянул на Пирри и Роджера. Первый был, как обычно, невозмутим, Роджер едва сдерживал гнев.

— Ладно, — сказал Джон. — Анна, боюсь, Мэри придется разбудить. Вынеси ее из машины ненадолго.

Они молча смотрели, как «защитники» Мэшема рылись в салонах и багажниках. Оружие нашли сразу. С ликующим криком заросший недельной щетиной коротышка поднял автоматическую винтовку Джона.

— Оружие, да-а? — протянул «твидовый». — Такого улова мы и не ожидали!

— Там еще револьверы, — сказал Джон. — Надеюсь, вы их нам оставите.

— Ну, посудите сами! Мы ведь обязаны защищать город? Обязаны. Складывайте все оружие в кучу! — крикнул он своим.

— Что вы еще возьмете? — спросил Джон.

— Все очень просто. Для начала — оружие. Кроме того, продукты. И, конечно, топливо.

— Почему топливо?

— А потому что оно нам сгодится на дорогах внутреннего сообщения. Каково звучит, а? Прямо по-военному, как в прежние деньки. Вот, теперь и до нас докатилось…

— Нам осталось проехать восемьдесят-девяносто миль. «Форду» надо галлон бензина на сорок миль, остальным — на тридцать. Я прошу только девять галлонов.

«Твидовый» усмехнулся и ничего не ответил.

— Шесть галлонов. Одну машину мы оставим.

— Шесть галлонов, — повторил «твидовый», — или один револьвер — все равно. Мы защищаем этот город, мистер, и поэтому не оставим вам ничего, что может хоть как-то угрожать его безопасности.

— Одна машина. И три галлона. Вы не возьмете на свою совесть жизнь трех женщин и четверых детей.

— Нет, — отрезал «твидовый». — Хорошо, конечно, толковать о совести. Но у нас есть собственные дети и жены. Так что пусть лучше о них голова болит.

— Желаю вам только одного, — вдруг сказал Роджер, — дожить до того дня, когда они подожгут ваш городишко, и насладиться этим зрелищем.

«Твидовый» пристально посмотрел на него.

— Вы ведь не хотите все испортить, мистер? Мы обошлись с вами достаточно любезно, но еще не поздно исправить эту ошибку.

Роджер чуть было не сорвался, но Джон остановил его:

— Ладно. Хватит, Родж, — и добавил, обращаясь к «твидовому». — Теперь нам можно пройти через город, к Венсли?

— С вами, конечно, приятнее разговаривать, чем с вашим приятелем, мистер. Но я отвечаю обоим — нет. В город не войдет ни один человек. Мы патрулируем дороги, чтобы все остальные могли спокойно спать и работать. Поэтому ясно, как день, — мы вас не пропустим.

Джон снова взглянул на Роджера, сдерживая его.

— В таком случае, скажите, как нам быть? И что можно взять с собой — одеяла?

— Да, пожалуй, одеял у нас достаточно.

— А карту?

Подошел один из шайки «твидового».

— Взяли все стоящее, мистер Спрюс, — доложил он. — Продукты, барахло. И оружие. Вилли сливает бензин.

— Ну, если так, — сказал мистер Спрюс. — Можете брать все, что хотите, без всяких церемоний. На вашем месте, я бы не стал слишком нагружаться — тяжело все-таки. А вот там, — он махнул рукой направо, — самый лучший обходной путь.

— Спасибо, — сказал Роджер. — Вы нам так помогли!

Мистер Спрюс добродушно взглянул на него:

— Вам еще повезло. Вот когда начнется настоящая заварушка, у нас уже не будет времени судачить с каждым о том — о сем.

— Вы слишком самонадеянны, — сказал Джон. — Не рассчитывайте, что все пройдет так легко.

— Поживем — увидим. Удачи, мистер!

Джон посмотрел на разграбленные машины. Вилли, совсем молодой долговязый парнишка, еще возился с бензобаком.

— Вам я желаю того же, — тихо сказал Джон.

— В первую очередь, надо убраться отсюда, — сказал Джон. — А потом уж решать, что делать дальше. Из вещей предлагаю взять три маленьких чемодана с самым необходимым. Рюкзаки, конечно, удобнее, но их у нас нет. С одеялами, по-моему, возиться не стоит. Слава Богу, сейчас лето. Если вдруг похолодает, прижмемся друг к другу и согреемся.

— Свое одеяло я заберу, — сказал Пирри.

— Не советую, — бросил Джон.

Пирри улыбнулся и ничего не ответил.

Лениво перебирая добычу, мэшемцы безразлично поглядывали на них.

Наконец, отобрав все необходимое из оставшихся вещей, пустились в путь. Оглянувшись, Джон увидел, как мэшемцы толкают машины к заграждению. «Интересно, — подумал он, — если здесь и впрямь скопится много машин, их что — в реку начнут сбрасывать?».

В гору поднимались с трудом. Внизу еще виднелись крыши домов. Ничто не нарушало мирную тишину летней ночи.

— Отдохнем здесь немного, — сказал Джон. — Пора решать, что нам делать дальше.

Пирри бросил на землю скатанное в рулон одеяло.

— В таком случае, я пока избавлюсь от этого, — сказал он.

— Наконец-то вы поняли, что несете бесполезный груз, — не удержался Роджер.

Не отвечая на колкость, Пирри принялся развязывать аккуратненькие узелки на веревке, стягивающей рулон.

— Те парни внизу… — сказал он, — потрудились на славу. Только вот одну маленькую деталь они все-таки упустили. У малого, что рылся в моей машине, наверно, не было ножа. Иначе его оплошность совершенно непростительна.

— Что у вас там? — удивленно спросил Роджер.

Пирри поднял глаза. Лицо его осветилось тусклым светом звездного неба.

— Когда-то давно, в молодости… я путешествовал по Ближнему Востоку — Трансиордания, Ирак, Саудовская Аравия… Минералы искал. Правда, без особого успеха. Там я выучился одному фокусу — как прятать ружье в рулон из одеял. Дело в том, что арабы воровали все без исключения, но ружья любили больше всего.

Наконец он развязал последний узелок и, раскатав рулон, извлек оттуда свою спортивную винтовку.

— Чтоб я пропал! — Роджер расхохотался. — Наши дела не так уж плохи! Ай да Пирри!

— К сожалению, патронов только две дюжины, — сказал Пирри, доставая из того же тайника маленькую коробочку. — Но ведь это лучше, чем ничего?

— Еще бы! С ружьем не пропадем. Только бы подвернулась хорошая ферма с машиной и добрым запасом бензина.

— Нет. Больше никаких машин, — резко произнес Джон.

Наступила неловкая пауза. Первым не выдержал Роджер:

— Тебя что, Джонни, угрызения совести замучили? Тогда возьми это ружье и застрелись. Самый лучший выход! Думаешь, мне понравилось, как те ублюдки с нами обошлись? Только, по-моему, сама по себе идея верна. Сейчас все решает сила. Тот, кто не усвоит этого, рискует очутиться на месте кролика в клетке с крысами.

«Вот странно, — подумал Джон, — еще утром слово „совесть“ не было для меня пустым звуком. А уж приказывать, считать свое мнение единственно правильным — сама мысль об этом казалась отвратительной. Но теперь…».

— Машины сейчас слишком опасная роскошь, — сказал он. — Нам еще повезло. Те парни могли сначала продырявить нас пулями, а только потом обчистить. Ну ничего, еще наверстают. А мы, если поедем на машине, рискуем нарваться на другой такой Мэшем. Автомобиль в любую минуту может стать ловушкой.

— Резонно… — пробормотал Пирри. — Очень резонно.

— Восемьдесят миль, — сказал Роджер.

— Пешком? А лошадей поискать не хочешь?

Похоже, они находились на бывшем пастбище.

— Нет. Пойдем пешком. Скорее всего, дорога займет дня три вместо нескольких часов, зато больше надежды выжить.

— А я все-таки за то, чтобы найти машину. Может, вообще не будет никаких помех на пути. Думаешь, много таких городов, как Мэшем, где все схвачено? Да и вряд ли кто еще до этого додумается! По-моему, если мы пойдем пешком, да еще с детьми, риска будет намного больше.

— Тем не менее, мы пойдем пешком, — сказал Джон.

— А что думаете вы, Пирри? — спросил Роджер.

— Неважно, что он думает! — отрезал Джон. — Я, по-моему, ясно выразился, — мы пойдем пешком.

— Но ведь он сохранил ружье, — Роджер кивнул на Пирри.

— Если хочет, пусть поменяется со мной местами. А пока решения здесь принимаю я. — Джон взглянул на Пирри. — Ну?

— Превосходно, — ответил тот, — Вы позволите мне взять ружье? Не хочу показаться нескромным, но, право же, я неплохо им владею. А что касается лидерства… У меня нет ни малейших претензий на эту роль и, уверяю вас, не будет впредь.

— Разумеется, ружье можете взять, — сказал Джон.

— Ура! Торжество демократии, — усмехнулся Роджер. — Так все-таки куда мы направляем свои стопы отсюда?

— До утра — никуда, — ответил Джон. — Нам необходимо выспаться. К тому же неразумно блуждать впотьмах по незнакомой местности. На всякий случай будем дежурить. Каждый по часу. Я — первый, потом ты, Роджер, Пирри, Миллисент, Оливия… — он запнулся, — и Анна. Как раз шесть часов отдыха мы можем себе позволить. Утром тронемся в путь и поищем какой-нибудь завтрак.

— Слава Богу, хоть не зима, — сказал Роджер. — Эй, гвардия! — крикнул он мальчишкам. — Давайте-ка сюда! Ложитесь рядом.

…Сидя поодаль, на пригорке, Джон задумчиво смотрел на бескрайнее поле вереска. Из-за горизонта уже пробивались первые робкие лунные лучики. Нежный летний ветерок едва покачивал теплый воздух ночи.

«Только бы погода не испортилась! — подумал Джон. — Помолиться, что ли, торфяным богам? А может, им жертва нужна, чтобы сменили гнев на милость? — Джон взглянул на спящих детей. — Неужели они когда-нибудь дойдут до такого? Или их дети?».

Он вдруг почувствовал себя совершенно разбитым. Будто душа — одряхлевшая, измученная — предъявила счет за весь свой долгий век. А что дальше? Ведь уже теперь жизнь человеческая ничего не стоит. Почти четыре тысячелетия нравственные законы были, казалось, незыблемыми, и вот — всего за один день — превратились в ничто. А если кто-то еще не забыл язык любви в этом Вавилонском столпотворении, они и дети их должны умереть, как умерли когда-то их далекие предки на римских аренах. «Было бы счастьем, наверное, умереть за такую веру, — вдруг подумал Джон. — Но…». Он посмотрел на горстку спящих людей, доверившихся ему, и понял — быть может, только теперь понял, что их жизни зависят от него.

Джон встал и подошел к Анне. Она лежала с открытыми глазами, бережно обняв спящую дочь.

— Анна, — тихо позвал Джон.

Она не ответила, словно вовсе не слышала. Чуть подождав, Джон отошел.

8

Во время своей вахты Миллисент видела, как небо на юге несколько раз озарилось далекими сполохами. Следом донесся долгий гром. Что это было? Ядерные взрывы? Неуместный вопрос! Вряд ли они когда-нибудь узнают, что там произошло. Судьбы людей, живущих в этой стране, больше не волновали их.

На рассвете пустились в путь. Чистое небо сияло лазурью, и, несмотря на утреннюю свежесть, день обещал быть жарким. По замыслу Джона, им предстояло сначала добраться в Ковердейл через Мэшемские вересковые пустоши, потом — Карлтонские, дальше — на север, к Уэнслидейлу, и, наконец — в Уэстморленд. По пути, недалеко от ночной стоянки, попалась ферма. Роджер предложил взять ее штурмом, чтобы добыть какую-нибудь пищу, но Джон запретил, сославшись на то, что Мэшем еще слишком близко.

Около половины седьмого пересекли главную дорогу к северу от Мэшема. Воздух уже прогрелся. Мальчики едва удерживались от веселой беготни. Вообще, как ни странно, в этом походе было что-то от пикника, если бы не Анна. Она по-прежнему молчала, держась от всех в стороне.

На каменистой тропке Джона догнала Миллисент.

— Зря Анна все принимает так близко к сердцу, Джонни, — сказала она. — Обычное дело.

Джон взглянул на нее. Чистенькая и аккуратненькая, Миллисент выглядела так, словно находилась на обычной загородной прогулке. Пирри шагал ярдах в пятидесяти впереди.

— По-моему, Анну больше мучит не то, что случилось, а ее собственный поступок.

— Так я о том же, — удивилась Миллисент. — Обычное дело! Знаете, мне понравилось, с какой твердостью вы все уладили ночью. Спокойно, без всяких там глупостей. Я люблю мужчин, которые знают, чего хотят, и умеют этого добиваться.

Джон вдруг понял, что ошибся, определяя ее возраст, — она была еще моложе. Он невольно залюбовался стройной фигуркой девушки.

— Кто-то ведь должен принимать решения, — коротко сказал Джон, отводя глаза. В ее улыбке читалось настолько прозрачное и откровенное предложение, что Джон обомлел.

— Поначалу я думала, вы — так себе, тихоня. Но сегодня ночью поняла, что ошибалась.

Не похотливость как таковая покоробила его. Наверняка Пирри уже стал рогоносцем. Но одно дело в Лондоне, этом кроличьем садке, кишащим миллионами представителей рода человеческого. Что для него какая-то развратная бабенка? Одной больше, одной меньше. А здесь, где их зависимость друг от друга так очевидна, как пограничные линии на вересковых пустошах, здесь скорее могла бы зародиться некая новая нравственность — предводитель выбирает любую женщину по своему желанию. Но устаревшие трюки с подмигиваниями, гнусными намеками и легкими тычками локтем теперь невоскресимо канули в Лету, как деловые конференции и вечера в уютной театральной ложе.

— Вам давно пора сменить Оливию, — резко произнес Джон.

Миллисент чуть изогнула брови:

— Как прикажете, шеф! Сделаю все, что вы пожелаете.

На краю Уиттонских вересковых пустошей они неожиданно наткнулись на маленький, одиноко стоявший на пригорке, среди картофельных полей, фермерский домик. Над трубой вился дымок. Джон во время сообразил — в таком глухом месте надо, наверно, даже летом жечь уголь, чтобы приготовить еду.

Он рассказал Пирри о своей задумке. Тот молча кивнул и потер переносицу тремя пальцами правой руки. Джон вспомнил — перед тем, как расправиться с бандой, похитившей Анну и Мэри, он сделал точно такой же жест.

К дому пошли Роджер и Джон. Они и не пытались прятаться, небрежно прогуливаясь, — эдакие праздные зеваки! В окне дернулась занавеска. Возле дома нежился на солнышке старый пес.

Дверной молоточек в форме бараньей головы тяжело звякнул о металлическую дверь. Вскоре послышались шаги. Роджер и Джон чуть отступили вправо. Дверь распахнулась. На пороге стоял крупный мужчина с обветренным красным лицом. В руках он держал дробовик.

— Ну, чего надо? — спросил он. Маленькие колючие глазки смотрели недобро. — Для продажи у нас ничего нет, если вы за продуктами.

За порог он не выходил.

— Спасибо, — ответил Джон. — Нам не нужны продукты. Мы хотим вам кое-что предложить.

— Проваливайте! — отрезал мужчина.

— В таком случае…

Джон резко отскочил от стены — фермер тут же шагнул за порог, держа палец на спусковом крючке.

— Если хочешь получить пулю в лоб… — начал он.

Прогремел выстрел, грузное тело дернулось назад, будто кто-то невидимый рванул его на себя, и тяжело опустилось на ступеньки. Палец все еще нажимал на курок. Старый пес поднялся и тихонько заскулил. В доме закричала женщина. Потом все стихло.

Джон выдернул дробовик из-под мертвого тела. Кивнув Роджеру, он перешагнул через труп, и вошел в дом. В тускло освещенной просторной гостиной он в первую секунду увидел лишь несколько закрытых дверей и лестницу, ведущую на второй этаж. А потом… В тени лестницы стояла женщина. Высокая худощавая, она смотрела на них в упор, сжимая в руках ружье.

— Джонни, берегись! — крикнул Роджер.

Хлопок выстрела Джона прозвучал раньше, чем женщина успела даже шевельнуть рукой. Несколько мгновений она еще стояла, потом, вцепившись в перила, медленно опустилась на пол, крича высоким, словно задушенным голосом.

— Боже мой! — вырвалось у Роджера.

— Не стой столбом! — буркнул Джон. — Возьми у нее ружье. Надо обыскать дом. Что-то пока нам слишком везет.

Роджер с трудом заставил себя подойти к женщине и взять ружье.

— Господи, ее лицо… — ужаснулся Роджер.

— Ты посмотришь здесь, — оборвал его Джон. — Я — наверху.

Он пробежал по второму этажу, распахивая двери пинками. Наконец — последняя. Тут только Джон сообразил, что все это время был практически безоружным — в ружье оставался всего один патрон. Чуть поколебавшись, он распахнул дверь.

В маленькой спаленке на кровати сидела девочка лет пятнадцати-шестнадцати.

— Никуда не выходи отсюда. Поняла? — сказал Джон. — Тогда цела останешься.

— Выстрелы… — девочка смотрела на него расширенными от ужаса глазами. — Мама… папа… Они не…

— Не выходи из комнаты, — холодно оборвал Джон.

В замке торчал ключ. Выйдя из комнаты, Джон запер дверь. Женщина внизу еще кричала, но уже тише. Роджер стоял рядом с ней.

— Ну? — спросил Джон.

Медленно, словно нехотя, Роджер перевел на него взгляд.

— Порядок. Никого нет. — Он снова посмотрел на раненую. — А на плите завтрак готовится…

Тихо вошел Пирри.

— Дело сделано? — сказал он, опуская винтовку. — Так у нее тоже было ружье? А еще есть в доме?

— Ружья или люди? — спросил Джон. — Оружия я не нашел. А ты, Родж?

— Нет, — отозвался Роджер.

— Наверху девчонка, — сказал Джон. — Дочь. Я ее запер.

— А эта? — Пирри носком ботинка ткнул в сторону женщины — она больше не кричала, только тихо постанывала.

— Она ранена… в лицо, — выговорил Роджер.

— В таком случае, — Пирри взглянул на Джона и вскинул винтовку. — Вы не возражаете?

— Лучше бы револьвер, конечно, — сказал Пирри, подойдя к раненой. Прогремел выстрел. Стоны стихли. — Не люблю тратить патроны попусту. Тем более, что они нам еще пригодятся.

— Не такой уж плохой обмен — два дробовика на два патрона, — заметил Джон.

Пирри улыбнулся.

— Эти два патрона я ценю выше полдюжины дробовиков, уж простите мне мою слабость. Но, в общем, вы правы — обмен недурной. Теперь можно позвать остальных?

— Да, — ответил Джон, — думаю, можно.

— Все-таки надо, наверно, сначала убрать куда-нибудь трупы, — сказал Роджер. — Пока дети не пришли.

Джон кивнул.

— Пожалуй, — и перешагнул через мертвое тело. — Там, под лестницей есть чуланчик. Стойте-ка, тут заряды для дробовиков. Сейчас я их достану. — Он вгляделся в темный уголок. — Все равно больше некуда. Давайте ее сюда.

Труп фермера смогли перетащить только втроем. Втиснули его туда же, под лестницу. Потом Джон вышел из дома и помахал рукой. Старый пес сидел на прежнем месте. Теперь Джон заметил, что он слеп. «Кому нужен сторожевой пес, — подумал Джон, — когда нечего охранять?». Но стрелять не стал — зачем переводить патроны?

Наконец, все собрались. Дух пикника исчез — даже мальчишки притихли. Дэви подошел к отцу.

— Папа, кто стрелял? — спросил он чуть слышно.

— Видишь ли, сын, — сказал Джон, глядя мальчику прямо в глаза. — Сейчас такое время… Нам приходится бороться, чтобы выжить, бороться за все. Ты должен понять.

— Вы их убили?

— Да.

— А где они?

— Трупы мы убрали. Давай-ка, заходи в дом. Надо позавтракать.

На пороге растеклась лужица крови, другая — у лестницы. Дэви заметил это, но промолчал.

Когда все собрались в гостиной, Джон сказал:

— Долго здесь задерживаться не будем. На кухне есть яйца и бекон. Еду можно приготовить быстро. Мы с Пирри и Роджером поищем, что взять с собой.

— Вам помочь? — спросил Тихоня.

— Нет. Оставайтесь здесь. Отдыхайте. Впереди тяжелый день.

— Их было только двое? — вдруг сказала Оливия.

— Наверху еще девчонка — дочь. Я запер ее.

Оливия бросилась к лестнице.

— Господи! Она там одна! Она же испугается!

Джон взглядом остановил ее.

— Я ведь уже сказал — у нас нет времени на пустяки. Займись более важными делами.

Чуть поколебавшись, Оливия прошла на кухню. Миллисент — за ней. Анна по-прежнему стояла в дверях, держа дочь за руку.

— Хватит и двоих, — сказала она. — Мы пойдем на улицу. Здесь мне тяжело дышится.

— Как хочешь, — Джон кивнул. — Можешь поесть на улице.

Не ответив, Анна вышла, не выпуская руки Мэри. Тихоня, потоптавшись на месте, вышел за ними. Дэви и Стив забрались на старомодную софу у окна. Напротив мерно тикали старенькие настенные часы. Зачарованно разглядывая их, мальчики шепотом переговаривались друг с другом.

В доме нашли два больших рюкзака и один — поменьше. Набили их провизией — ветчиной, свининой, вяленой говядиной, домашним хлебом, сверху положили патроны.

После завтрака Оливия встала и начала было собирать тарелки. Миллисент засмеялась. Смутившись, Оливия поставила посуду на стол.

— Не нужно, — сказал Джон. — Уходим прямо сейчас. Место здесь, конечно, тихое, глухое. Но все-таки любой дом — ловушка.

Стали собираться.

— А как же девочка? — спросила Оливия.

Джон взглянул на нее.

— А что?

— Ведь мы не можем ее так бросить?

— Если это тебя так волнует, пойди и отопри ее. Скажи, пусть идет на все четыре стороны.

— Но мы не можем бросить ее! — Оливия махнула рукой в сторону лестницы. — С ними.

— Что ты предлагаешь?

— Мы могли бы взять девочку с собой.

— Не глупи, Оливия. Ты ведь знаешь — это невозможно.

Оливия пристально посмотрела на него. Вечная робость и неуверенность вдруг сменились решимостью и твердостью. «Как странно меняются люди в тяжкие минуты», — подумал Джон об Оливии и Роджере.

— Если нет, — сказала она, — я останусь с ней.

— А Роджер? — спросил Джон. — Стив?

— Если Оливия захочет, — медленно проговорил Роджер, — мы останемся вместе с ней.

— А кто пойдет открывать дверь, когда пожалуют новые гости? Ты или Оливия? А может, Стив?

Все молчали. только часы размеренно отсчитывали уходящие мгновения летнего утра.

— Почему ты не хочешь взять девочку? — наконец, сказал Роджер. — Ведь Тихоню мы взяли. Девочка вовсе не опасна.

— Как тебе только в голову пришло, что она согласится! — закричал Джон, потеряв терпение. — Мы убили ее родителей!

— Я бы, наверно, смогла ее уговорить, — сказала Оливия.

— Сколько ты собираешься ее уговаривать? Недели две?

Оливия и Роджер переглянулись.

— Вы идите, — сказал Роджер. — Мы догоним. Вместе с девочкой, если она согласится, конечно.

— Ты меня удивляешь, Родж! — воскликнул Джон. — Не хватает только из-за твоей дурости нам сейчас расколоться, — он посмотрел на часы. — Смотри, Оливия. Даю тебе три минуты. Захочет она пойти — пожалуйста. Но учти — никаких уговоров. Идет? — Оливия кивнула. — Я поднимусь с тобой.

Джон пошел первым, отпер дверь. Девочка стояла на коленях, сложив руки в молитве. Джон пропустил Оливию в комнату, оставшись на пороге. Девочка едва взглянула на них, лицо ее было совершенно бесстрастным.

— Милая моя девочка, — сказала Оливия. — Мы хотим, чтобы ты пошла с нами. В одно безопасное место на холмах. Здесь тебе нельзя оставаться.

— Моя мама… Она кричала, я слышала… а потом…

— Она мертва. И отец — тоже.

— Вы убили их, — девочка посмотрела на Джона. — Он убил.

— Да, — сказала Оливия. — У них были продукты, у нас — нет. Люди теперь вынуждены бороться, чтобы достать пищу. Мы победили, они проиграли. Ничего не поделаешь. Но я все равно очень хочу, чтобы ты пошла с нами.

Девочка отвернулась.

— Оставьте меня в покое, — глухо произнесла она. — Убирайтесь. Оставьте меня одну.

Джон взглянул на Оливию и покачал головой. Она подошла ближе и встала на колени рядом с девочкой, обняв ее за плечи.

— Мы не такие плохие люди, как ты думаешь. Просто мы пытаемся спастись сами и спасти своих детей. Время жестокое — приходится убивать. Но будут и другие люди — гораздо хуже. Они станут убивать не за кусок хлеба, а ради самого убийства.

— Оставьте меня одну, — повторила девочка.

— За нами, — сказала Оливия, — уже идут толпы людей. Они бегут из городов в поисках пищи. Ваш дом — лакомый кусочек. Твои родители все равно бы погибли через несколько дней. И ты — тоже. Ты веришь мне?

— Уходите, — девочка не поднимала глаз.

— Я тебе говорил, — сказал Джон. — Мы не можем заставить ее. А насчет того, чтобы остаться с ней, ты ведь сама сказала, что это место — смертельный капкан.

Нехотя Оливия встала и вдруг, схватив девочку за плечи, развернула лицом к себе.

— Послушай меня! — сказала она. — Ты ведь просто боишься, правда? Скажи, правда?

Оливия смотрела девочке прямо в глаза. Словно завороженная ее взглядом, та медленно кивнула.

— Ты веришь, что я хочу тебе помочь?

Она вновь кивнула.

— Решено — ты идешь с нами. Мы собираемся перейти Пеннины. Есть в Уэстморленде одно местечко — там мы будем в полной безопасности. Бессмысленные жертвы и человеческая жестокость уйдут в прошлое и забудутся, как страшный сон. — Оливия больше не могла сдерживаться, горький гнев душил ее. — И ты пойдешь с нами. Да, мы убили твоих родителей. Но если мы спасем тебя, то сможем хоть чуточку оправдаться перед ними.

Девочка молча смотрела на нее.

— Подожди внизу, пожалуйста, — сказала Оливия Джону. — Я помогу ей одеться. Через пару минут мы спустимся.

Джон пожал плечами.

— Я посмотрю, все ли там готово, — сказал он. — Две минуты, запомни.

— Мы успеем.

Роджер вертел ручку настройки радиоприемника.

— Глухо, — сказал он, увидев Джона. — Север, Шотландия, Мидленд, Лондон — ничего.

— А Ирландия?

— То же самое. Вряд ли вообще можно что-нибудь поймать в такой глуши.

— Может, приемник не работает?

— Я поймал какую-то станцию. Что за язык — не понял. Похоже, где-то в Центральной Европе. Голос диктора такой напуганный…

— А короткие волны?

— Не пробовал.

— Дай-ка я, — Джон начал медленно поворачивать колесико настройки. Наконец, после долгого молчания, сквозь треск и помехи послышалась английская речь. Джон включил громкость до отказа.

«…доказывает, что Западная Европа прекратила свое существование, как часть цивилизованного мира», — диктор говорил с американским акцентом. — «Вчера вечером в Соединенные Штаты и Канаду прибыло несколько самолетов с беженцами. По приказу президента всем предоставлено убежище. Среди прибывших — президент Франции и французское правительство, члены королевских семей Голландии и Бельгии. Как сообщили из Галифакса, Нова Скотиа, туда благополучно прибыли члены британской королевской семьи. В том же сообщении говорится, что по заявлению бывшего премьер-министра Великобритании Раймонда Уэллинга, катастрофа произошла из-за распространившихся слухов о якобы планируемой атомной бомбардировке крупных городов в целях спасения оставшейся части населения страны от голода. Как подчеркнул Уэллинг, абсолютно беспочвенные слухи и породили панику. В ответ на сообщение Комиссии по Атомной Энергетике о ядерных взрывах, произошедших несколько часов назад, Уэллинг заявил, что допускает возможность применения подобных мер отдельными частями ВВС, но не отвечает за их действия.»

— Он умыл руки и сбежал, — сказал Роджер.

«Передаем заявление президента, — продолжал голос диктора, — прозвучавшее сегодня по Вашингтонскому радио в девять часов утра.

Скоро наша страна будет оплакивать Европу, колыбель западной цивилизации. Не имея возможности помочь, мы сможем лишь скорбеть и ужасаться тому, что происходит по ту сторону Атлантики. Но это вовсе не значит, что нашу страну ожидает та же печальная участь. Запасов продовольствия у нас достаточно. Хотя не исключено, что в ближайшие месяцы нормы будут снижены. В скором времени мы одолеем вирус Чанг-Ли, и известим об этом весь мир. А пока наш святой долг — сохранить человеческий облик хотя бы в пределах собственной страны.»

— Звучит весьма обнадеживающе, — с горечью сказал Джон. Повернувшись, он увидел Оливию. Они спускались по лестнице вместе с девочкой. Теперь, когда та была в платье, Джон видел, что она года на два-три старше Мэри. Девочка взглянула на Джона, потом — на кровавые пятна на полу. Лицо ее оставалось непроницаемым.

— Это Джейн, — сказала Оливия. — Она пойдет с нами. Теперь мы готовы, Джонни.

— Хорошо. Значит, можно отправляться.

— А можно мне взглянуть на них, хоть разочек? — спросила вдруг девочка, обращаясь к Оливии.

Растерявшись, Оливия молчала.

— Нет, — резко бросил Джон. Он представил трупы, без всякого сожаления втиснутые в тесную каморку под лестницей. — Ни тебе, ни им это не поможет. Да и времени нет.

Он думал, что девочка будет настаивать. Но Оливия легонько подтолкнула ее вперед, и она повиновалась. Обвела прощальным взглядом комнату и вышла.

— Все, уходим, — сказал Джон.

— Еще один штришок, — небрежно заметил Пирри. Радио еще работало. Диктор бубнил о каких-то способах распределения запасов продовольствия, голос звучал неровно, постоянно прерывался помехами. Подойдя к столу, Пирри резко смахнул приемник на пол. Стекло разбилось вдребезги, но этого Пирри показалось мало. Он пинал и топтал ящик приемника, пока тот не раскололся. Потом твердо припечатал каблуком и растер в порошок начинку, осторожно высвободил ногу и вышел из дома.

Оставшийся путь решили разделить на три дня. В первый — граница Уэнслидейла, второй — через вересковые поля в Седберх и, наконец, в последний день — Слепой Джилл.

Джон понимал — отдаляться от главной дороги нельзя, да и машин уже вряд ли будет много. Примеру Мэшема наверняка последовал почти весь Северный Округ.

Они спустились к опушке леса.

— А если раздобыть велосипеды? — сказал Роджер. — Как думаешь, Джон?

Джон покачал головой.

— Все равно опасно. Да и где взять десять велосипедов? Не станем же мы разделяться, если их будет меньше.

— А ты не собираешься разделяться? — спросил Роджер.

— Нет. Не собираюсь, — ответил Джон, взглянув на него.

— Я так рад, что Оливии удалось уговорить девочку пойти с нами. Страшно подумать, что было бы с ней там!

— Ты становишься сентиментальным, Родж!

— Нет, — Роджер поправил рюкзак. — Просто ты становишься жестче. Наверно, это хорошо.

— Наверно?

— Да нет, пожалуй, действительно хорошо. Ты прав, Джонни. Так и должно быть, если мы хотим добраться живыми.

— Да, — сказал Джон. — Так и должно быть.

Они проходили мимо запертых домов с наглухо закрытыми ставнями. Может, там и были люди, но сидели тихонечко, ничем не выдавая себя. По дороге почти никто не встречался, а редкие прохожие, издали завидев вооруженных людей, спешили обойти их стороной. Правда, дважды они видели группы, схожие со своей. Первая — пять человек, двое несли на руках совсем маленьких детей, прошла мимо, сохраняя безопасную дистанцию. Вторая была больше, чем их собственная — около дюжины человек, одни мужчины, многие вооружены. Случилось это днем, в нескольких милях восточнее Айсгарха. Шли они, похоже, в Бишопдейл. Увидев Джона и его спутников, остановились посреди дороги, наблюдая издали. Разговор, видимо был неизбежен, и Джон тоже остановился ярдах в двадцати.

— Откуда вы? — крикнул один из них.

— Из Лондона, — ответил Джон.

— Здесь и без паршивых лондонцев полно народа, — в голосе звучала открытая враждебность.

Вместо ответа Джон поднял дробовик, Пирри и Роджер сделали то же самое. Несколько секунд стороны напряженно смотрели друг на друга.

— Куда вы идете? — наконец спросил тот же парень.

— В Уэстморленд, — сказал Джон, — через вересковые пустоши.

— Там не лучше, чем здесь, — он с вожделением смотрел на ружья. — Если умеете обращаться с этими штуками, можем взять вас с собой.

— Умеем, — сказал Джон. — Но предпочитаем оставить все, как есть.

— Сейчас надо кучковаться. Так безопаснее. — Джон промолчал. — И для ребятишек, и вообще…

— Мы сами о себе позаботимся, — ответил Джон.

Пожав плечами, парень махнул своим. Они пошли дальше. Сам он шел последним. На обочине дороги остановился и, обернувшись, закричал:

— Эй, мистер! Нового ничего не слышали?

— Ничего, кроме того, что мир стал честным, — ответил Роджер.

Парень рассмеялся.

— Ага, то-то же. Страшный Суд скоро!

Новые знакомцы скрылись из виду, а они двинулись дальше, свернув от Айсгарха на юг. Местные жители, похоже, основательно приготовились к обороне. Теперь подобные картины уже стали привычными.

Разморенные полуденным зноем, решили немного отдохнуть. Вдали еще маячил город. Долина, прежде такая зеленая, цветущая, неприветливо чернела среди холмов. Вдруг Джону показалось, что на холме пасутся овцы. Он вскочил, пригляделся. Нет, это всего лишь белые валуны. Конечно, откуда здесь овцы? Чанг-Ли потрудился на славу, ничего не забыв.

Мэри уютно устроилась рядом с Оливией и Джейн. Мальчишки, устав от беготни, теперь оживленно обсуждали достоинства быстроходных катеров. Анна сидела в стороне от всех, у дерева. Джон подошел к ней и опустился рядом на землю.

— Тебе лучше? — спросил он.

— Да.

Выглядела Анна очень уставшей, едва ли она спала прошлой ночью.

— Всего два дня и тогда… — начал Джон.

— И тогда, — подхватила она, — мы забудем все как страшный сон и начнем жизнь с начала. Так, что ли?

— Нет. Конечно, мы вряд ли забудем все это. Ну и что? Главное — мы снова заживем нормальной жизнью. А из наших детей вырастут люди, а не дикари. Стоит постараться ради этого!

— И ты стараешься, да? Все взвалил на свои плечи.

— Пока нам везло, — мягко сказал Джон. — Как бы странно это ни звучало. Повезло вырваться из Лондона, повезло уйти так далеко на север, до первой серьезной передряги. Здесь тихо, потому что все местные попрятались по норам, а толпы народа еще не успели сюда добраться. Но учти — мы опередили их только на день, а может, и того меньше. А вот когда они придут…

Джон посмотрел на бушующую Эр. Как странно! Такая знакомая картина. Обычный летний солнечный день. Вот только зеленую краску невидимый художник почему-то забыл. Джон и сам до конца не верил в то, что говорил Анне, но знал — это правда.

— В Слепом Джилле, в конце концов, настанет мир, — устало сказала Анна.

— Но туда надо еще дойти…

— Я устала, — перебила Анна. — И не хочу говорить ни об этом, ни о чем другом. Пожалуйста, Джон, оставь меня.

Несколько секунд Джон молча смотрел на жену, потом повернулся и пошел прочь. Рядом, за деревом, он увидел Миллисент. Она, конечно, слышала весь разговор. Взглянув Джону прямо в глаза, Миллисент улыбнулась.

К Хавесу долина сужалась, холмы поднимались еще выше. В городе было довольно спокойно, но решили не рисковать, и обойти его стороной.

На ночлег расположились у подножия Уиддейл Джилл, между железной дорогой и рекой. Рядом нашли картофельное поле. Оливия принялась готовить ужин — картошку с вяленым мясом. Ей помогали Джейн и Миллисент, правда, последняя — весьма вяло и равнодушно.

Солнце уже скрылось за Пеннинами, но было еще светло. Джон посмотрел на часы — почти восемь, конечно, не по Гринвичу, а по Британскому летнему времени. Он усмехнулся — какая нелепая щепетильность!

Подошли мальчики.

— Папа, — сказал Дэви, — можно нам тоже сегодня подежурить? — раньше Дэви никогда бы не обратился к отцу столь почтительным тоном. Их отношения всегда были дружескими, а настоящий «мужской» разговор отца с сыном всегда происходил на равных.

Джон взглянул на мальчишек. Дэви — порывистый, непоседа, неуклюжий долговязый Тихоня, упитанный коротышка Стив. «Господи, — подумал Джон, — какие же они еще дети!».

— Благодарю за предложение, но мы справимся, — сказал Джон.

— Но мы уже все продумали! Конечно, стрелять мы толком не умеем, но ведь это неважно. Если кто-нибудь появится, мы такой шум поднимем! Мы сумеем, вот увидишь!

— Лучше всего, если вы не будете болтать после ужина, а сразу ляжете спать и как можно скорее заснете. Утром придется пораньше встать.

Джон говорил довольно беспечно, и в прежние времена Дэви непременно стал бы препираться. Но теперь он лишь беспомощно взглянул на друзей, и все трое побрели к реке.

Вернулся Пирри, ничего подозрительного он не заметил. После ужина Джон распределил часовые дежурства.

— А Джейн ты не считаешь? — спросил Роджер.

Джон засмеялся, приняв его слова за шутку. Но потом с удивлением понял, что Роджер вовсе не шутит.

— Нет. Не сегодня, — ответил Джон.

Девочка сидела рядом с Оливией, они вообще целый день не отходили друг от друга ни на шаг. Джон слышал, как они шептались о чем-то, и Джейн даже один раз засмеялась. Она вопросительно посмотрела на Джона и Роджера.

— Ты ведь не собираешься прикончить нас спящими, правда, Джейн? — спросил Роджер.

Она покачала головой.

— Но все-таки лучше не давать тебе такую возможность, да? — добавил Джон.

Она отвернулась, но Джон успел заметить, что на свеженькой милой мордашке с пухлыми щечками написано скорее смущение, чем ненависть.

— Первая — Анна, — сказал он. — Остальным — постараться уснуть. Мальчикам задание — погасить огонь. Как следует затопчите все угольки.

Разбудил его Роджер. Джон встал, потирая затекшие ноги. Луна уже взошла и отражалась в реке серебристыми бликами.

— Слава Богу, хоть тепло, — сказал Роджер.

— Видел что-нибудь?

— Что здесь может быть, кроме призраков?

— Ну, призраки так призраки. Видел?

— Да, самого осязаемого из всех. — Джон взглянул на Роджера с удивлением. — Поезд-призрак. Я готов присягнуть, что слышал гудок, а минут через десять — далекий шум поезда.

— Поезд, говоришь? Может, военный. Хотя вряд ли.

— Я предпочитаю думать, что это все-таки был поезд-призрак. Доверху нагруженный фантомами жителей долин, призрачным углем или иллюзорными железными болванками. Как, по-твоему, долго еще протянут железные дороги? Двадцать лет? Тридцать? А потом? Мы будем рассказывать правнукам сказки о том, что, мол, когда-то, во времена оно жили-были такие металлические монстры, которые пожирали уголь и выдыхали дым.

— Иди спать, — сказал Джон. — У тебя еще будет время подумать о своих правнуках.

Следить надо было за обеими сторонами железной дороги, особенно — за северной. Там находилось шоссе. Сев на насыпь, Джон закурил, прикрывая рукой огонек сигареты. Может, такая предосторожность была излишней, но в памяти волей-неволей всплывали старые армейские привычки.

Джон задумчиво смотрел на тоненький белый цилиндрик сигареты. Та же привычка всегда подгоняла его, но теперь можно было не торопиться и покурить спокойно. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем расторопные американские изыскатели высадятся в этих Богом забытых гаванях и пойдут по стране, раздавая консервированную ветчину, сигареты, и разбрасывая на своем пути семена устойчивой к вирусу травы? В любом местечке, сродни Слепому Джиллу, где еще сохранились горстки уцелевших британцев, это было бы просто мечтой, рождественской сказкой. Даже легендой, которая, быть может, в конце концов заставит новоиспеченных варваров пересечь океан в поисках Земли Обетованной.

Он больше не верил, что роду людскому даровано временное облегчение. Сначала — Китай, потом — и вся Азия. Теперь — Европа. До остальных тоже очередь дойдет, верят они в это или нет. Сама Природа стирала одну за другой надписи на грифельной доске истории человечества. Те немногие, кто выживет на этом грешном шарике, впишут в пустые места какую-нибудь патетическую чушь.

По ту сторону полотна послышался легкий шорох. Джон встал и тихонько пошел туда. Дойдя до края насыпи, он увидел чью-то тонкую фигуру. Миллисент. Она протянула руку, и Джон помог ей взобраться.

— Какого черта вы тут делаете? — спросил Джон.

— Т-с-с! Всех перебудите.

Она коротко оглянулась на спящий лагерь, и, как ни в чем не бывало, пошла вперед. Джон — за ней. Он нисколько не сомневался, что означает этот визит. Столь откровенное бесстыдство взбесило его.

— Следующая очередь дежурить не ваша. Возвращайтесь и ложитесь спать. Впереди тяжелый день.

— Сигаретки не найдется? — спросила она. — Джон вытащил из пачки сигарету и протянул ей. — Может, и прикурить дадите?

— Опустите сигарету и закрывайте ладонями, когда затягиваетесь.

— Вы такой предусмотрительный, такой умный.

Миллисент наклонилась, прикуривая от огонька зажигалки. Черные волосы переливались в лунном свете. Джон понял, что недооценил ситуацию. Нужно было тут же отослать ее. Миллисент выпрямилась.

— Я могу обходиться без сна, — сказала она. — Помню, однажды мы поехали за город на уик-энд, так я не поспала и трех часов с пятницы до понедельника. И была свежа, как маргаритка.

— Не стоит хвастаться. Даром это не проходит.

— Разве? — Она помолчала. — А что все-таки случилось с Анной?

— Вы знаете то же, что и я, — холодно отрезал он. — Мне кажется, вас не должно волновать ни то, что с ней случилось, ни то, что она сделала потом.

— По-моему, это вовсе не повод сходить с ума. История, конечно, паршивая…

Джон затушил сигарету.

— Я не хочу говорить об Анне. И не хочу никакой любовной интрижки с вами. Вам ясно? Сейчас не время для подобных занятий, не говоря уже о сути.

— Если хочешь чего-нибудь, всегда можно найти время.

— Вы ошиблись. Я — не хочу.

Миллисент засмеялась низким хрипловатым смехом.

— Давайте поговорим, как взрослые люди, — сказала она. — Я, конечно, могу в чем-то ошибаться, но только не в таких делах.

— Вы знаете меня лучше, чем я сам?

— Не пытайтесь поймать меня. Конечно, знаю. Да вот, пожалуйста: будь на моем месте Оливия, вы отправили бы ее обратно в два счета, без всяких пререканий. А кстати, почему вы шепчете? Или разбудить кого боитесь?

Джон и не заметил, как перешел на шепот. Смутившись, он чуть повысил голос:

— Вам пора идти, Миллисент.

Она снова засмеялась.

— Вы правы — зачем будить людей. Вряд ли они так же хорошо, как я, могут обходиться без сна. А вот вы — другое дело.

— Ну ладно. Я не собираюсь с вами спорить. Идите, ложитесь спать и забудьте обо всем, что мы тут наговорили.

— Договорились, — кротко пролепетала Миллисент, затушив наполовину выкуренную сигарету. — Вот только испробую один тест. Всего одна крохотная искорка. Если вы не загоритесь, я сразу ухожу, как послушная девочка.

Она подошла совсем близко.

— Миллисент, не дурачьтесь, — сказал Джон.

— Только один дружеский поцелуй. Пожелайте мне спокойной ночи, а то я не усну. — Она прижалась к нему всем своим гибким, податливым телом. Джону пришлось обнять ее — они стояли на самом краю насыпи.

— Кажется, тест на искорку положительный, — сказала Миллисент.

Донесся шелест падающих камешков. Они обернулись. На рельсах, невозмутимо глядя на них, стоял Пирри. Винтовку он, как обычно, держал подмышкой.

— Вы не очень-то бдительны, Кастэнс, — укоризненно сказал Пирри. — Непростительно для часового. Я едва не застал вас врасплох.

Миллисент высвободилась из рук Джона.

— Что это ты шляешься среди ночи? — спросила она.

— Ты позволишь мне задать тебе тот же вопрос, дорогая, — ответил Пирри.

— А я-то думала, с тебя хватило того, что ты навидался, когда шпионил за мной. А может, это тебя возбуждает? — она усмехнулась.

— Я терпел твои подвиги, надеясь, что ты будешь осмотрительна. Единственное, чего я всегда боялся — это прослыть рогоносцем.

— Не волнуйся, — сказала Миллисент. — Я и впредь буду осмотрительна.

— Пирри! — воскликнул Джон. — Между вашей женой и мной ничего не было! И быть не могло. Я обязан довести вас всех в Слепой Джилл целыми и невредимыми. Это главное.

— Вы знаете, — задумчиво проговорил Пирри. — Я давно хотел убить ее. Но в нормальном обществе убийство всегда сопряжено с большим риском. Конечно, я мог строить планы, и даже весьма безопасные, но ни одного не довел бы до конца.

— Генри! Ты просто смешон!

Джон вздрогнул, увидев, как Пирри потер нос правой рукой. Знакомый жест.

— Все, хватит! — резко сказал он.

Медленно, аккуратно Пирри снял предохранитель. Джон вскинул дробовик.

— Не надо, — тихо сказал Пирри. — Опустите ружье. Вы ведь прекрасно знаете, что я успею выстрелить первым. Опустите. Мало ли что.

Джон опустил ружье. В любом случае, смешно воображать Пирри героем трагедии времен королевы Елизаветы.

— Я, конечно, погорячился. Подумал черт знает что. Глупо, правда? Если бы вы действительно хотели избавиться от Миллисент, вы ведь могли оставить ее в Лондоне. Вот и все.

— Неплохая мысль, — пробормотал Пирри. — Но не убедительная. Зарубите себе на носу — да, я пошел с вами, но это не значит, что я до конца поверил в ту байку, которую тогда рассказал Бакли. И если я прорывался вместе с вами через полицейские кордоны, то лишь потому, что волен делать все, что хочу. Вот так-то.

— Вы, конечно, можете продолжать свою милую беседу, — вмешалась Миллисент, — а я иду спать.

— Нет, — мягко сказал Пирри. — Не двигайся. Стой, где стоишь. — Он поднял винтовку. — Я хотел оставить Миллисент в Лондоне. Но одно обстоятельство переубедило меня. Окажись все слухи об атомных бомбардировках лишь досужими вымыслами, и ограничься все только гражданской войной, Миллисент наверняка бы предложила свои сексуальные услуги главарю какой-нибудь местной банды. Чересчур удачная карьера для нее.

— А вам не все равно? — удивился Джон.

— Я не из тех, кто легко сносит унижение. Можете считать мою слабость примитивной. Скажите, Кастэнс, вы согласны, что законы в этой стране больше не действуют?

— В противном случае нас всех ждет виселица.

— Совершенно верно. Значит, если бездейственен государственный закон, что остается?

— Закон группы людей, для ее же защиты.

— А закон семьи?

— Если он не во вред той же группе людей.

— А глава семьи? — Миллисент засмеялась нервным, истерическим смехом.

— Веселись, моя милая. Люблю видеть тебя счастливой. Ну, Кастэнс? Мужчина — настоящий глава семейной группы, мы договорились?

— Да, — ответил Джон, не зная, как устоять против безжалостной логики. — Но здесь решения принимаю я. И последнее слово остается за мной.

— Последнее слово всегда за этим, — Пирри похлопал рукой по винтовке. — И я могу уничтожить всю вашу компанию, если захочу. Я — обманутый муж, Кастэнс. Притом, ревнивый, а может, даже гордый. И у меня есть свои права. Надеюсь, вы не станете мне противоречить, зачем нам ссориться?

— Теперь вы знаете дорогу к Слепому Джиллу, — сказал Джон. — Но без меня вряд ли туда войдете.

— У меня есть неплохое оружие, и я умею с ним обращаться, так что не волнуйтесь за меня.

В наступившей тишине вдруг зазвенела птичья трель, и Джон не поверил собственным ушам — соловей!

— Ну? — спросил Пирри. — Вы признаете мои права?

— Нет! — закричала Миллисент. — Джон, останови его! Это жестоко! Он не может… Генри, я обещаю!..

— Кастэнс! Вы признаете мои права? Отвечайте!

Винтовка блеснула в лунном свете. Внезапно Джон испугался. Не за себя — за Анну и детей. Как далеко могла зайти неумолимая жестокость этого человека?

— Да, признаю, — ответил он.

— Нет! — закричала Миллисент.

Она бросилась к Пирри, неуклюже спотыкаясь о рельсы. Прогремел выстрел, отозвавшись далеким эхом с холмов. Почти в упор. Миллисент дернулась и упала на землю.

Пирри опустил винтовку. Джон подошел к нему и глянул вниз. Так и есть — все проснулись.

— Ничего страшного! — крикнул он. — Спите. Все в порядке!

— Кто стрелял? — закричал Роджер. — Кто там с тобой? Пирри?

— Да, — ответил Джон. — Ложитесь спать. Все нормально.

Пирри взглянул на него.

— Я, пожалуй, тоже пойду спать.

— Может, вы сначала поможете мне? — резко сказал Джон. — Нельзя же ее здесь оставлять.

Пирри кивнул:

— В реку?

— Слишком мелко. Да и вообще, пресная вода еще пригодится. Лучше под насыпь.

Они перенесли тело вдоль полотна ярдов на двести к западу и бросили в кустарник под насыпью. Блузка Миллисент белела сквозь густую листву.

Возвращались молча. Только подойдя к посту, Джон сказал:

— Теперь можете идти. Но я скажу Оливии разбудить вас к часу дежурства вашей жены. Нет возражений?

— Конечно, — коротко ответил Пирри. — Как прикажете. — Он пристроил винтовку на обычное место, подмышку. — Спокойной ночи, Кастэнс.

— Спокойной ночи.

Глядя, как Пирри не торопясь идет к лагерю, Джон подумал: а ведь ее можно было спасти и сам удивился, насколько это ему безразлично.

9

На утро Джон объявил, что Пирри застрелил Миллисент. Случайно. Несчастный случай. Только Роджеру он рассказал все как было.

— Поразительная жестокость! — Роджер покачал головой. — А ведь мы видели это еще в самом начале?

— Да, — ответил Джон. — Видели.

— Думаешь, будет хуже?

— Если дать ему волю. К счастью, его запросы, кажется, довольно скромны. Он уверял меня, что имеет право убить свою собственную жену.

Позже, когда Джон мылся в реке, к нему подошла Анна. Она стояла рядом, задумчиво глядя на волны, бегущие наперегонки.

— Куда вы дели тело? — спросила она. — Сейчас дети пойдут купаться.

— Не волнуйся. Далеко отсюда.

Анна взглянула на него.

— Может, ты расскажешь мне, что произошло, — равнодушным голосом сказала она, — Пирри не из тех, кто убивает без всякой причины. А уж в несчастный случай просто невозможно поверить.

Джон рассказал ей все, не пытаясь ничего утаить.

— А если бы Пирри не пришел? — спросила Анна.

Он пожал плечами.

— Отправил бы ее назад, наверно. Что я еще могу тебе сказать?

— Думаю, ничего. Теперь это не имеет значения. Почему ты не спас ее? — вдруг спросила она.

— Не мог. Схлопотал бы пулю в лоб. Пирри вдолбил себе в голову, что убьет Миллисент, и никто не смог бы ему помешать.

— Ты ведь здесь главный, кажется, — горько сказала Анна. — Неужели ты собираешься молча наблюдать, как люди убивают друг друга?

Джон взглянул на нее.

— Я думал, — сказал он холодно, — что для тебя и детей моя жизнь значит больше, чем жизнь Миллисент. И я по-прежнему так думаю, согласна ты или нет.

Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Потом Анна бросилась к мужу. Джон обнял ее.

— Любимый, — прошептала Анна, — прости меня! Ты ведь знаешь, как ты мне дорог! Но все это так ужасно. Убить свою жену… Что же дальше будет?

— Когда мы придем в Слепой Джилл…

— Пирри останется с нами, да? Джон, милый, разве мы не можем как-нибудь избавиться от него?

— Ты напрасно волнуешься, — нежно сказал Джон. — Пирри довольно законопослушен. А жену он ненавидел уже много лет. Да, крови пролилось немало. Пусть это останется на его совести. В долине все будет по-другому. Мы установим свои законы, и Пирри волей-неволей будет им подчиняться.

— Будет ли?

Он погладил ее руку.

— Ну а ты? Как ты теперь? Уже лучше?

— Да, лучше. Может, и правду говорят, что все проходит. Даже воспоминания.

К семи часам собрались в путь. Небо сплошь затянуло тучами, только кое-где проглядывали голубые лоскутки.

— Погода не шепчет, — сказал Роджер.

— Вот и хорошо, — отозвался Джон. — Зато не жарко. Нам ведь в гору подниматься. Все готовы?

— Я бы хотел, чтобы Джейн шла со мной, — вдруг объявил Пирри.

Все уставились на него в недоумении. Требование было столь же странным, сколь и бессмысленным. Джон не считал необходимым разбиваться в каком-то строгом порядке. Поэтому каждый шел с тем, с кем ему хотелось. Джейн не отходила от Оливии.

— Зачем? — спросил Джон.

Пирри спокойно оглядел всех.

— Может, я хочу изменить свою жизнь. Вот я подумал-подумал и решил: а не жениться ли мне на Джейн? Конечно, если это слово сейчас что-нибудь значит.

— Не будьте смешным! — воскликнула Оливия с неожиданной для нее резкостью. — Об этом не может быть и речи.

— Не вижу никаких преград, — невозмутимо сказал Пирри. — Джейн — девушка незамужняя, я — вдовец.

Джейн широко раскрытыми глазами смотрела на него. О чем она думала?

— Мистер Пирри, — сказала Анна. — Ночью вы убили свою жену. Разве это не достаточная преграда?

Мальчишки, затаив дыхание, смотрели на них во все глаза. Мэри отвернулась.

— Нет, — ответил Пирри. — Я не считаю это преградой.

— Вы убили отца Джейн, — не выдержал Роджер.

Пирри кивнул.

— Печальная необходимость. Я уверен, что Джейн все правильно поняла.

— Пусть пока все останется как есть, — вмешался Джон. — Джейн слышала ваше предложение, пусть подумает день-другой.

— Нет, — Пирри протянул руку. — Иди сюда, Джейн.

Она не двинулась с места.

— Оставьте ее в покое! — крикнула Оливия. — Не касайтесь ее! Вы и так уже достаточно сделали.

— Иди сюда, Джейн, — повторил Пирри, не обращая внимания. — Конечно, я не молод, да и не красавец. Но в подобных обстоятельствах смогу позаботиться о тебе лучше, чем любой молодой Аполлон.

— Позаботиться? А потом убить, да? — сказал Анна.

— Миллисент уже не раз изменила мне, — ответил Пирри. — Этот случай просто перевесил чашу терпения. Вот единственная причина ее смерти.

— Вы рассуждаете так, будто женщины — низшие существа, — заметила Анна.

— Весьма сожалею, если вы именно так восприняли мои слова, — учтиво ответил Пирри. — Джейн! Идем со мной!

Девочка медленно подошла к нему. Все молчали.

— Я думаю, нам будет очень хорошо вместе, — сказал он, взяв Джейн за руку.

— Нет! — крикнула Оливия. — Джейн, не надо!

— А теперь, — спокойно заявил Пирри. — Можно отправляться.

— Роджер! Джон! — не сдавалась Оливия. — Остановите же его!

Роджер взглянул на Джона.

— По-моему, это нас не касается, — сказал тот.

— А если бы на ее месте была Мэри? — спросила Оливия. — Джейн имеет равные с нами права.

— Ты напрасно теряешь время, Оливия, — сказал Джон. — Мир стал совсем другим. Девушка пошла с Пирри по доброй воле. Не о чем больше говорить. Пора идти.

Анна шла рядом с Джоном. Путь их пролегал вдоль железной дороги. Впереди долина резко сужалась, и дорога поворачивала на север.

— Все-таки в Пирри есть что-то жуткое, отталкивающее, — сказала Анна, поежившись. — Это равнодушие, жестокость. Страшно подумать, что будет с такой юной девушкой.

— Ее никто не неволил.

— Да она просто испугалась! Этот человек — убийца.

— Мы все не лучше.

— Да нет же! Ты ведь понимаешь, что я имею ввиду. А почему ты даже не попытался остановить его? Вы с Роджером могли помешать ему. Что же ты? Ведь на этот раз все было не так, как с Миллисент — ты стоял всего в двух шагах от Пирри.

— Да, и я, и Роджер могли застрелить его.

— Так в чем же дело?

— Даже если бы была не одна, а десять таких Джейн, и Пирри возжелал бы их всех, клянусь, он бы их получил! Он нам сейчас просто необходим.

— А если бы это была Мэри?

— Да он бы просто убил меня еще до того, как объявить об этом. Он мог ухлопать меня еще ночью, ты знаешь. Может, я здесь и главный, но мы все еще вместе по обоюдному согласию. Неважно, вызвано это согласие страхом или чем другим, лишь бы сохранилось подольше. Мы с Пирри не собираемся запугивать друг друга, потому что каждый прекрасно понимает — ему без другого не обойтись. От него зависит, придем мы в долину или нет.

— А как ты собираешься поступить с ним потом?

— Поживем-увидим. А что касается этого… — Джон улыбнулся.

— Чего?

— По-моему, Джейн не из тех, кто долго боится. Она скоро оправится, вот увидишь. А уж тогда… На месте Пирри, я бы не рискнул доверяться ей ночью, если он, конечно, собирается затащить ее в постель. Да и вообще, неужели Пирри настолько легковерен? Хотя, с одной женой он уже промахнулся.

— Что она сможет сделать? Он сильнее.

— А уж это решать вам с Оливией, правда? Ножи-то в вашем хозяйстве.

Анна внимательно посмотрела на мужа, пытаясь понять, шутит он или нет.

— Но не раньше, чем мы придем в долину, — добавил Джон. — До тех пор ей придется смириться со своей судьбой. В любом случае.

Дождь настиг их на вершине Моссдейл Хэд. Черное штормовое небо висело над вересковым полем. Дождь усиливался. В рюкзаках было четыре легких накидки, и Джон отдал их женщинам. Мальчики, конечно, вымокли, но, к счастью, дождь был теплым.

Хлынул настоящий ливень. За полчаса все вымокли до нитки. Эта горная дорога была знакома Джону. Когда-то давно он проезжал здесь на машине. Но даже тогда при взгляде на унылое однообразие вересковой равнины, его не покидало чувство невыносимого одиночества, а теперь и подавно.

«Какими заброшенными, несчастными кажутся рельсы, — подумал Джон, — когда знаешь, что по ним никогда уже не пройдет поезд. Да и сами вересковые поля — печальное зрелище. Ни единой травинки. Лишь вереск да серые камни, торчащие, словно зубы в пасти скелета».

Время от времени в пути им встречались маленькие горстки людей. И снова — взаимное подозрение, снова — страх.

Однажды мимо них прошла группа беженцев. Нехитрые, стянутые ремнем пожитки тащил… осел. Джон с изумлением глядел на чудом сохранившееся животное.

— Вариант собачьей упряжки, — сказал Роджер. — Используешь, сколько можно, а потом кушаешь бедных собачек.

— Вряд ли они с ним далеко уйдут, — усмехнулся Джон.

— Может, поможем? — спросил Пирри.

— Нет, — ответил Джон. — Не стоит. Мяса у нас достаточно. А Слепой Джилл уже завтра. Зачем лишний груз?

Оливия заметила, что Стив чуть прихрамывает. Она осмотрела ногу мальчика — пятка пузырилась кровавыми мозолями.

— Стив! — ужаснулась Оливия. — Почему ты сразу ничего не сказал?

Стив виновато смотрел на лица взрослых вокруг, и вдруг бравая уверенность десятилетнего мальчишки оставила его. Стив разревелся.

— Ну-ну, старичок, не плачь, — сказал Роджер. — Мозоли, конечно, штука неприятная, но ведь не конец света?

В рыданиях мальчика чувствовались какие-то недетские переживания. Он что-то сказал, Роджер не расслышал:

— Что ты сказал, Стиви?

— Если я не смогу идти — бросьте меня.

Роджер и Оливия переглянулись.

— Никто не собирается тебя бросать, — сказал Роджер. — Как только тебе такое в голову пришло?

— Мистер Пирри ведь бросил Миллисент.

— Ему нельзя идти, — вмешался Джон. — Будет хуже.

— Я его понесу, — сказал Роджер. — Тихоня, возьмешь мое ружье?

— Конечно, — обрадованно закивал тот.

— По очереди понесем, Родж, — сказал Джон. — Не волнуйся, все будет нормально.

— Это наш сын, — Оливия нахмурилась. — И мы с Роджером понесем его сами.

После истории с Пирри и Джейн она не разговаривала с Джоном.

— Оливия, здесь командую я, — отрезал Джон, — Поэтому будет так, как я скажу. Стива понесем мы с Роджером. А ты будешь брать у нас рюкзаки.

На секунду глаза их встретились, и Оливия отвернулась.

— Порядок, старина, — сказал Роджер сыну. — Забирайся на меня.

Удивительно, что поначалу их скорость даже возросла. Но Джон не обманывался. Пассажир на руках, пусть даже такой маленький мальчик, — все-таки обуза.

Ветер стих, но дождь еще моросил.

— Костер вряд ли разгорится, — сказал Джон. — Так что сегодня — холодный обед. Ну и отдохнем немного.

— Может, поищем место посуше? — предложила Анна.

Ярдах в пятидесяти виднелся небольшой дом.

— Я тебя понял, — ответил Джон. — А если там кто-нибудь есть? По-моему не стоит рисковать только ради того, чтобы полчаса отдохнуть.

— Но Дэви совсем промок, — сказала Анна.

— За полчаса он все равно не высохнет. А времени в обрез. Как ты, Дэви? — крикнул он сыну. — Промок?

Дэви кивнул.

— Да, папа.

— Попробуй сухо рассмеяться!

Это была их старая шутка. Дэви слабо улыбнулся. Джон подошел к нему и погладил по мокрым волосам.

— Ты молодец, — сказал он. — Настоящий боец.

Западный подступ к Чарсдейлу лежал через полосу великолепной пастбищной земли, усеянной фермерскими домиками. Дождь превратил землю в непроходимую грязь. Внизу раскинулся Седберх. Над городом клубился дым. Седберх горел.

— Бандиты, — сказал Роджер.

— Уже с северо-запада идут, — пробормотал Джон, глядя на город в бинокль. — А я-то надеялся, что тут еще спокойно… Скверно…

— Лучше всего, по-моему, — сказал Роджер, — прямо отсюда повернуть на север. Может, в Лунной Долине будет получше.

— Если пал такой город, как этот, — заметил Пирри, — в округе ничего хорошего не жди.

Оставался еще один путь — в Кендал, через вересковые поля. Правда, тогда все равно пришлось бы пересекать Лунную Долину, да и что ждет в Кендале — тоже неизвестно.

Пирри вопросительно посмотрел на Джона.

— Мне кажется, мы недостаточно вооружены, чтобы идти дальше, — сказал он. — Зря мы отпустили тех чудаков с ослом — у них было оружие.

— Может, мы напрасно паникуем? — сказал Роджер. — Попытка — не пытка. Рискнем?

— Не знаю, не уверен, — задумчиво проговорил Джон. — Можно угодить в переделку. Тогда будет слишком поздно.

— Но ведь здесь нельзя оставаться, правда? — настаивал Роджер. — И назад пути нет. Значит, надо идти вперед.

Джон взглянул на Пирри и вдруг понял, что давно уже безотчетно полагается именно на его мнение и рассчитывает только на его выдержку и хладнокровие. А ведь Роджер был лучшим другом Джона…

— Я думаю, у нас мало оружия, — сказал Джон. — Да и людей — тоже. Дальше так идти нельзя. Что скажете?

Пирри кивнул.

— Пожалуй, верно. Трех человек недостаточно.

— Что же делать? — с раздражением воскликнул Роджер. — Повесить плакат «Требуются новобранцы»?

— Я предлагаю остановиться здесь, — сказал Джон. — Пока мы на перевале — будем встречать всех проходящих через Пеннины.

— Можно устроить засаду, — предложил Пирри.

— Нас маловато для отряда вербовщиков, — возразил Джон. — Будем надеяться на добровольцев, даже если они окажутся сильнее нас.

— Ну, и что ты предлагаешь? — спросил Роджер. — Разбить лагерь на обочине дороги?

— Да, — ответил Джон, оглядел всех. — Надеюсь, ненадолго.

Прежде чем показалась первая группа, прошло около часа. Но долгое ожидание не было вознаграждено. По дороге еле-еле, с трудом поднималось восемь человек. Четыре женщины, двое детей — мальчик лет восьми и девочка помладше, двое мужчин толкали детские коляски, доверху нагруженные домашним скарбом. Когда они были уже в ярдах пятидесяти, из одной коляски выпала кастрюля, и со звоном покатилась по дороге. Женщина, шедшая сзади, остановилась и устало нагнулась за ней.

— Похоже, здесь ловить нечего, — сказал Пирри, глядя на измученных и насмерть перепуганных людей.

Он, Джон и Роджер стояли посреди дороги. Каждый держал ружье. Дети и женщины отошли к стене из плоских каменных глыб неподалеку.

Джон кивнул.

— К сожалению, вы правы. И оружия у них, видно, тоже нет. Если только водяной пистолет у мальчугана.

Заметив наконец на дороге трех вооруженных людей, маленький отряд в нерешительности остановился. Но, оглянувшись назад и посоветовавшись тихонько, путники медленно двинулись дальше. Первым шел мужчина лет пятидесяти. Он изо всех сил пытался выглядеть безразличным, но тщетно, — страх прочно поселился в каждой его клеточке. Девочка заплакала. Одна из женщин яростно, и в то же время украдкой, словно боясь выдать себя, одернула малышку. Джон молча глядел на проходящих мимо него людей.

— Как, по-вашему, далеко они уйдут? — тихо спросил Роджер.

— Может, до Уэнслидейла. Не знаю. Если повезет, так протянут еще неделю.

— Повезет? Или наоборот?

— Да. Скорее всего, наоборот.

— Они возвращаются, — сказал Пирри.

Джон проследил за его взглядом. Уже пройдя ярдов семьдесят, несчастные погорельцы развернулись и пошли назад, толкая перед собой никчемные коляски. Дождь хлестал им в лицо. Плащ, завязанный у девчушки на шее, развязался, и она безуспешно теребила его неумелыми пальчиками.

Они остановились чуть поодаль.

— Мы вот подумали, — сказал мужчина, шедший первым, — если вы тут чего-то ждете, может, мы вам что скажем?

Джон оценивающе взглянул на него. Это был человек, всю свою жизнь занимавшийся тяжелым физическим трудом, скорее всего, рабочий. Теперь шансов выжить у него почти не было. Разве только примкнуть к какому-нибудь гангстеру — маленькому «наполеончику» долин, который оценит его преданность, закрыв глаза на бесполезность. Но в таком окружении гасла даже эта слабая надежда.

— Нет, — сказал Джон. — Вам нечего сказать нам.

— Мы идем через Пеннины, — не унимался мужчина. — Может, в тех краях будет поспокойнее. Найдем какую-нибудь ферму, подальше от дороги, где нам дадут работу и немного еды. Нам ведь много не нужно.

Еще несколько месяцев назад несбыточной мечтой было выиграть 75 тысяч долларов, поставив на футбольную команду. Такие же ничтожные шансы были теперь у этого бедняги. Джон посмотрел на женщин — только одна из четырех была достаточно молода, чтобы выкупить свою жизнь ценой собственного тела. Дети отошли к стене. На мальчике вместо ботинок были надеты насквозь промокшие парусиновые туфли на резиновой подошве.

— Значит, вам надо спешить, — резко ответил Джон.

— Вы думаете, мы найдем такое место? — спросил мужчина.

— Возможно.

— А куда вы идете? Тоже в Йоркшир?

— Нет, — сказал Джон. — Оттуда.

— А мы и не раздумывали, куда идти. Просто решили, что за Пеннинами будет потише.

— Да, может быть.

— Отец хотел сказать, нельзя ли нам присоединиться к вам? — вмешалась женщина — мать малышей. — Вместе и с бедой справиться легче. Ведь вы тоже ищете спокойное место. Сразу видно, вы — порядочные люди, не то, что те — внизу. А в такое время порядочные люди должны держаться вместе.

— В этой стране около пятидесяти миллионов, — сказал Джон. — И, наверно, сорок пять из них — люди порядочные, и все ищут спокойное, тихое место. Только вот мест таких маловато.

— Да, поэтому и надо людям вместе собираться. Порядочным людям.

— Как давно вы идете? — спросил Джон.

— Мы вышли сегодня утром — увидали пожары в Седберхе. Они сожгли ферму Фоллингов, а это в трех милях от деревни.

— А мы вышли на три дня пораньше вас. И мы больше не порядочные люди. На пути сюда мы убили несколько человек и не исключено, что нам придется снова убивать. Так что, лучше вам идти одним, как и шли.

Они пристально посмотрели на него. Наконец, словно очнувшись, мужчина торопливо проговорил:

— Наверно, у вас просто не было другого выхода. Человек должен идти на все, чтобы спасти себя и свою семью. Меня заставляли убивать во время войны, а ведь тогда фрицы не сжигали ни Седберх, ни ферму Фоллингов…

Джон не ответил. Дети уже подружились и затеяли шумную возню. Подошла Анна.

— Можно нам пойти с вами? — спросил мужчина. — Мы сделаем все, что вы скажете. если понадобится, я тоже буду убивать. Нам все равно, куда вы идете. Я всю жизнь прожил в Карбеке, только в армию уходил. Теперь вот пришлось покинуть насиженные места, и мне все равно, куда идти.

— Сколько у вас ружей? — спросил Джон.

Он покачал головой.

— У нас нет оружия.

— У нас три ружья, чтобы защитить шестерых взрослых и четырех детей. Но даже этого недостаточно. Поэтому мы и ждем здесь. Нам нужно оружие. Мне очень жаль, но мы не можем брать пассажиров.

— Мы не будем пассажирами! Я умею делать все. Могу стрелять, если вам удастся заполучить еще оружие. Я отлично стреляю, поверьте!

— Вас одного мы, может, и взяли бы. Но всех… Это невозможно.

Дождь перестал, но небо еще хмурилось, и было довольно холодно. Совсем молодой парнишка — наверно, сын этого мужчины, зябко поежился, поплотнее завернулся в грязный плащ.

— У нас есть продукты, — в отчаянии воскликнул мужчина. — В коляске целый кусок бекона.

— Продуктов у нас хватает. Мы убивали, чтобы добыть их, и можем убить снова.

— Не отсылайте нас, — взмолилась мать. — Ведь с нами дети. Хоть их пожалейте.

— Я забочусь о своих детях, — отрезал Джон. — И не могу думать о миллионах других. На вашем месте я бы поторопился. Если хотите найти тихое спокойное местечко, надо спешить, пока толпа не подоспела.

Они молча смотрели на Джона, понимая его слова, но все еще отказывались поверить.

— Разве мы не можем взять их? — спросила Анна. — Ведь дети… — Джон взглянул на нее. — Да, я не забыла. Я помню, что говорила о Тихоне. Но я была не права.

— Нет, — ответил Джон. — Права. Сейчас нет места жалости.

— Не говори так, — ужаснулась она.

Джон махнул рукой в сторону долины, окутанной гарью и дымом.

— Жалость всегда была роскошью. Хорошо наблюдать за трагедией издалека. К примеру, сидя в удобном кресле кинотеатра. Другое дело, когда эта трагедия касается тебя лично.

Подошла Оливия. Джейн встала рядом с Пирри. Он коротко взглянул на девушку, но ничего не сказал.

— Я не понимаю, почему ты против, — сказала Оливия. — Пусть идут. А может, они нам даже пригодятся.

— Они позволили мальчишке идти в такую погоду в парусиновых туфлях, — ответил Джон. — Мне казалось, Оливия, что ты уже поняла — сейчас выживут только сильнейшие. Эти люди нам ничем не помогут, а будут только мешать.

— Я говорила ему про ботинки, — сказала мать мальчика. — А когда хватились было уже рискованно возвращаться.

— Понятно-понятно, — устало сказал Джон. — Теперь многое забывается. Если вы не обратили внимания на ноги сына, значит можете не заметить что-нибудь более важное. А в результате любой из нас может погибнуть.

— Роджер… — сказала Оливия.

Тот покачал головой.

— За три дня все изменилось. Когда мы с Джонни бросали монетку, я не воспринимал это всерьез. Но теперь он — командир, правда? Он принял все на свою совесть. И он, наверное, прав… в любом случае.

Видя, что рухнула последняя надежда, мужчина отвернулся, горестно качая головой.

Но мать двоих ребятишек не сдавалась:

— Тогда мы сами пойдем, — сказала она. — Подождем, когда вы отправитесь дальше, и пойдем за вами следом. Вы не сможете нам запретить.

— Лучше вам идти сейчас, — ответил Джон. — Больше не о чем говорить.

— Нет! Мы остаемся! Вы не заставите нас уйти!

— Заставить вас уйти мы, конечно, не можем, — сказал Пирри. — А вот заставить остаться здесь, после нашего ухода, пожалуй, можем. — Он коснулся винтовки. — Думаю, разумнее вам уйти сейчас.

— Вы не сделаете этого, — ахнула женщина.

— Он — сделает, — горько сказала Анна. — Мы сами от него зависим. Вам лучше уйти.

Мгновение женщина смотрела на них, потом отвернулась и закричала:

— Бесси! Уилф!

Дети неохотно оторвались от игры. Неужели придется расстаться с новыми друзьями? Анна смотрела на них.

— Прошу тебя… — сказала она Джону.

Он покачал головой.

— Я должен думать о нас. Других — миллионы. Ведь эти — лишь капля в море.

— Но милосердия просят именно они.

— Я уже сказал тебе — милосердие, жалость — все это в прошлом, да и то — из области налоговой политики.

— Кастэнс! — сказал Пирри. — Смотрите.

По дороге, меж холмов, шла группа людей — семь или восемь мужчин, женщины и несколько детей. Они уверенно шагали вперед, и даже издалека в руках мужчин были видны блестящие предметы, похожие на ружья.

— То, что надо, — удовлетворенно произнес Джон.

— Станут ли они с нами разговаривать? — заметил Роджер. — Возьмут, да и выстрелят первыми. Может, нам лучше спрятаться пока?

— Нет, тогда уж они точно выстрелят первыми.

— А ты не боишься за детей?

— Их женщины и дети тоже открыты.

— Можно нам остаться с вами, пока не пройдут эти люди? — умоляюще глядя на Джона, спросил пожилой мужчина. Несчастные беженцы все еще были здесь.

Джон уже собирался отказать, как вдруг поймал взгляд Пирри. Тот едва заметно кивнул, и Джон понял — мол, пусть остаются. Не для дела, так хоть для видимости пригодятся.

— Как хотите, — равнодушно бросил он.

Все молчали. Теперь, когда новый отряд подошел ближе, было видно, что почти все мужчины вооружены. Джон уже различал пару армейских винтовок, винчестер и несколько дробовиков. Да, с таким подкреплением им сам черт не страшен! Но как переманить их на свою сторону?

Вот они уже совсем рядом. Спокойно, уверенно проходят мимо. Крупный мужчина с красным обрюзгшим лицом — явно, главарь — поравнявшись с Джоном, окинул его равнодушным взглядом и, не останавливаясь, пошел дальше.

— Минуту, — окликнул Джон.

Краснолицый остановился и вопросительно посмотрел на него.

— Что надо? — он говорил с сильным йоркширским выговором.

— Меня зовут Джон Кастэнс. Мы идем в одно местечко на холмах. Там, в долине, живет мой брат. Он так надежно защитил свою землю, что можно не бояться даже целой армии. Вас это не интересует?

— А от нас-то вы чего хотите? — спросил краснолицый, чуть помедлив.

— Там внизу, — Джон махнул рукой в сторону долины, — дела совсем скверные. Тем более для такого маленького отряда, как наш. Мы ищем компаньонов.

Краснолицый усмехнулся.

— А вот мы не ищем. Нам и так неплохо.

— Это сейчас, — сказал Джон. — Пока в земле есть картошка, а на фермах — мясо. Но долго так не будет. Мясо кончится. А на следующий год вы не найдете на полях ни одной картофелины.

— Поживем-увидим. Авось не помрем.

— Я скажу вам, как можно выжить. Каннибализм. Устраивает?

Главарь еще был настроен враждебно и презрительно, но Джон заметил, что в прежде дружных рядах его спутников уже поселились сомнение и смута.

— Почему я должен вам сразу поверить? — проворчал краснолицый. — Может, мы еще подумаем…

— Ваше дело, — ответил Джон. — Те, что не смогут найти клочок земли и удержаться на нем, превратятся в дикарей, если вообще выживут. Может, вам это и подходит, а нам — нет.

— Я скажу вам, что мне не подходит, мистер. — Много болтовни. У меня никогда времени не было для таких трепачей.

— Через несколько лет у вас вообще отпадет нужда разговаривать, — сказал Джон. — Будете изъясняться при помощи знаков и нечленораздельных звуков. А я говорю, потому что знаю. И если у вас сохранилась хоть капля здравого смысла, вы поймете, что в ваших интересах выслушать меня.

— В наших интересах — говорите? — Как будто вас это не волнует!

— Конечно, волнует. Я же не дурак. Но вам-то это больше нужно. Мы просто ищем помощи, чтобы обезопасить себя в дороге. Временно. А вам предлагаем место, где вы сможете жить более-менее спокойно. И дети ваши вырастут людьми, а не дикарями.

Краснолицый обвел взглядом своих спутников, словно оценивая, какое впечатление произвели на них слова Джона.

— Все это одна болтовня, — буркнул он. — Думаете, мол, наймемся мы к вам на службу и потащимся за какой-то несбыточной мечтой?

— У вас есть другой вариант? А вообще-то вы знаете, куда идти? Чего вы боитесь, почему не хотите пойти с нами?

Краснолицый враждебно уставился на Джона, но взгляд его был уже не столь уверенным.

— Что скажете? — наконец пробурчал он, повернувшись к своим.

Ответ можно было прочесть по лицам.

— Давайте пойдем. Сами все увидим, что плохого? — сказал смуглый коренастый мужчина. По рядам пробежал одобрительный шепот.

— Ладно, — главарь смотрел на Джона. — Валяйте, ведите нас в вашу долину. Дальше видно будет. Кстати, где это?

Вовсе не собираясь открывать расположение Слепого Джилла и даже называть его, Джон хотел было дать какой-нибудь уклончивый ответ, как вдруг вмешался Пирри.

— Вам незачем это знать, — холодно сказал он. — Это касается только мистера Кастэнса. Здесь командует он. Делайте то, что он скажет, и довольно с вас.

Джон услышал, как испуганно ахнула Оливия. Он и сам испугался, не понимая оскорбительной высокомерной выходки Пирри. Столь наглое заявление могло испортить все дело. Наверно, надо было как-то сгладить ситуацию. Но Джон молчал — все равно исправить уже ничего нельзя, а самое главное — он был уверен, что Пирри затеял ссору неспроста.

— Вот так, значит? — сказал краснолицый. — Мы должны делать то, что скажет Кастэнс. А вы хорошо подумали? Здесь приказываю я. И если вы хотите объединиться с нами, вас это тоже касается.

— Вы такой солидный мужчина, — Пирри бросил на него оценивающий взгляд. — Но тут, знаете ли, мозги нужны. А по этой части у вас, как мне кажется, не густо.

— Я не привык терпеть оскорбления паршивых маленьких ублюдков только потому, что они маленькие, — пугающе ласково сказал краснолицый. — Теперь нет полицейских. А у меня свои законы. И первый закон — к себе я требую вежливого обращения.

С этими словами он похлопал по револьверу на ремне. В тот же миг Пирри вскинул винтовку, и не успел краснолицый достать револьвер, как он выстрелил. Пуля с силой отбросила тело на дорогу.

Закричала женщина. Джон молча смотрел на стоящих перед ним людей. первым его желанием было поднять ружье, но он удержался и облегченно вздохнул, увидев, что Роджер тоже стоит, не шелохнувшись.

Все произошло так внезапно и стремительно, что никто не успел ничего толком сообразить. Кто-то из отряда краснолицего поднял ружье, но тут же опустил, когда Пирри безразлично направил на него свою винтовку.

— Очень жаль, что так вышло, — сказал Джон, взглянув на Пирри. — Но прежде чем угрожать кому-то, всегда надо быть уверенным, что сумеешь выстрелить первым. Так или иначе, но предложение остается в силе. Каждый, кто захочет, может присоединиться к нам.

Одна из женщин упала на колени рядом с мертвым телом.

— Он мертв, — прошептала она.

Джон чуть кивнул.

— Так что вы решили? — спросил он.

Тот же смуглый крепыш заговорил первым:

— По-моему, все, что он тут говорил, — его личное дело. Я иду с вами. Парсонс меня зовут. Элф Парсонс.

Очень медленно, словно совершая какой-то ритуал, Пирри опустил винтовку, подошел к телу, вытащил из-за пояса револьвер и протянул Джону. Потом повернулся и объявил:

— Моя фамилия Пирри, справа — Бакли. А мистер Кастэнс, как я уже сказал, здесь главный. Тех, кто пожелает примкнуть к нашей маленькой экспедиции, я прошу подходить к мистеру Кастэнсу, пожать ему руку и назвать себя. Идет?

Первым подошел Элф Парсонс, остальные выстроились в очередь за ним.

Формальное рукопожатие превратилось в странный торжественный обряд. Словно подданные присягали на верность своему господину. Теперь Джон понимал, что значит власть. Одно дело — случайное лидерство в небольшой группе. Шутка, игра. Здесь — все иначе. Джон с удивлением признался самому себе, что рабская преданность этих людей и вообще — дух какого-то феодального господства не только не были ему омерзительны, а напротив — даже приятны.

Новички по очереди пожимали ему руку и называли себя: Джо Харрис… Джесс Окрайт… Билл Риджс… Энди Андерсон… Уилл Секомб… Мартин Фостер.

Женщины не участвовали в церемонии знакомства. Их представляли мужья. «Моя жена, Элис», — проговорил Риджс. «Моя жена Хильда и дочь Хильдегард» — представил Фостер — худощавый мужчина с седыми волосами.

— А это Эмили, жена Джо Эштона, — сказал Парсонс. — Я думаю, она быстро успокоится. Он никогда не обращался с ней по-человечески.

Когда обряд рукопожатия закончился, к Джону подошел пожилой мужчина.

— Вы не передумали, мистер Кастэнс? — спросил он. — Может, мы все-таки останемся с вами?

Упиваясь властью, Джон мог теперь позволить себе жалость к более слабым, хотя бы для того, чтобы потешить тщеславие. После коронации умоляющие нотки несчастных просителей казались вдвойне сладкозвучными. Это было забавно.

— Можете остаться, — сказал он. — Держите, — он бросил мужчине дробовик. — Как видите, нам все-таки удалось заполучить оружие.

— Мое имя Ной Бленнит, мистер Кастэнс, — представился тот. — А это мой сын Артур. Жена Ирида, ее сестра Нелли, моя младшая дочь Барбара и старшая — Кейти. Ее муж работал на железной дороге. Он был на юге, когда остановились поезда… Мы вам так обязаны, мистер Кастэнс. Мы будем верно служить вам.

Кейти смотрела на Джона с тревогой и надеждой.

— Давайте все выпьем чаю, — сказала она. — У нас есть большой бидон, чай и немного сухого молока. А воду можно из ручья взять.

— Неплохо бы, — ответил Джон. — Только вот одна загвоздка — едва ли в радиусе двадцати миль найдется хотя бы пара сухих веток.

В ее взгляде сквозь отступавший страх, мелькнула застенчивая радость.

— Нет проблем, мистер Кастэнс. У нас есть примус.

— Тогда — вперед. Выпьем чаю, прежде чем идти дальше. — Он взглянул на тело Джо Эштона. — Но сначала, может, кто-нибудь уберет это?

И тут же двое подданных бросились исполнять приказание своего господина.

10

Некоторое время спустя они возобновили свой путь. Пирри шел рядом с Джоном. Джейн, повинуясь его молчаливому знаку, скромно семенила шагах в десяти сзади. Теперь Джон занял место Джо Эштона, возглавив колонну, состоявшую уже из тридцати четырех человек — дюжины мужчин, дюжины женщин и десяти детей. Джон отобрал четверых мужчин, которые шли с ним в голове колонны, еще пятеро вместе с Роджером замыкали шествие. Пирри находился как бы на особом положении.

Подойдя к дороге в долину, Пирри и Джон оказались немного в стороне от остальных.

— Все обернулось очень хорошо, — сказал Джон. — Правда, небольшой риск все-таки был.

Пирри покачал головой.

— Не думаю. Вот не убить его — было бы действительно рискованно. Да еще как! Даже если бы удалось убедить его перейти в ваше подчинение, доверять ему было бы нельзя.

Джон взглянул на него:

— Разве так уж важно, будут подчиняться мне или кому другому? В конце концов, самое главное — добраться в Слепой Джилл.

— Согласен. А что будет, когда мы доберемся туда?

— Не понимаю.

Пирри улыбнулся.

— Может, ваша долина и вправду уединенное тихое местечко, но она наверняка будет защищена. Другими словами — на осадном положении. Поэтому должно быть нечто вроде закона военного времени и кто-то, стоящий во главе.

— Зачем? Не понимаю. Какой-нибудь комитет с выборными членами… или что-нибудь подобное… Разве этого недостаточно?

— Мне кажется, время комитетов прошло.

Его слова неожиданно совпали с тем, о чем Джон и сам думал.

— Значит, снова вернется эпоха пэров, так, по-вашему? — раздраженно сказал он. — Разве мы не можем справедливо и демократично решать все проблемы?

— Вы так думаете, мистер Кастэнс? — спросил Пирри, слегка подчеркнув «мистер», давая понять, что заметил, как после убийства Джо Эштона это обращение непостижимым образом превратилось в настоящий титул. «Мистер Кастэнс» — именно так, и не как иначе обращались теперь к Джону. Только он удостоился такой чести. Небольшая деталь, но не такая уж пустяковая. «Интересно, — подумал Джон, — передается этот титул по наследству или нет? Может, Дэви тоже станет „мистером“, когда вырастет?» Невесть откуда взявшаяся мысль взбесила его.

— Если даже и необходим такой человек, — резко произнес Джон, — им будет только мой брат. Долина — его, и он лучше всех разбирается в фермерских делах.

Пирри дурашливо поднял руки:

— Сдаюсь. Не стоит горевать о кончине комитета, — сказал он. — Вот и еще одно очко в вашу пользу. Кому, как не вам, быть главарем? Вы так правильно все понимаете.

Они спустились в долину. Кругом виднелись следы бессмысленной жестокости. Не поддаваясь искушению обратиться за помощью к вооруженным людям, беженцы избегали их.

Ближе к Лунной Долине они увидели одинокую ферму. Из дома доносился высокий продолжительный крик отчаяния и боли. Возле крыльца в вальяжных позах сидели несколько вооруженных мужчин. Крики еще долго слышались в отдалении.

На окраине Седберха они бросили коляски Бленнитов, разделив пожитки в неуклюжих тюках на шесть человек, которые не скрывали своей радости, когда Джон объявил привал у края верескового поля, на вершине Лунной Долины.

Тяжелые грозовые тучи превратились в пушистые перистые облачка и взлетели высоко в небо, освещенные лучами заходящего солнца.

— Дальше — завтра утром, — сказал Джон. — По моим расчетам, мы сейчас где-то в двадцати милях от Слепого Джилла. Не больше. Но путь будет нелегким, хотя я и надеюсь, что завтра к вечеру мы доберемся. А теперь о ночлеге. По-моему, это вполне подходящее место. — Он показал на дом с закрытыми ставнями, стоявший на пригорке. — Пирри, возьмите парочку человек и разведайте обстановку, договорились?

Ни секунды не колеблясь, Пирри выбрал Парсонса и Риджса. Они взглянули на Джона, словно спрашивая его согласия, и только потом подошли к Пирри. Пройдя ярдов двадцать, Пирри сделал знак рукой своим спутникам, и те укрылись в мелкой канаве. Неторопливо прицелясь, Пирри выстрелил по окну на втором этаже. Зазвенело стекло. Потом все стихло.

Выждав минуту, Пирри встал и пошел к дому. Подойдя к двери, он пинком распахнул ее и исчез внутри дома.

И снова Джон невольно восхитился этим человеком. Поразительное хладнокровие! Идти одному в пугающую неизвестность заброшенного дома… Были ли у него вообще нервы?

Лицо Пирри мелькнуло в окне второго этажа и исчезло. Они ждали. Наконец, он вышел и неторопливой степенной походкой пошел по тропинке. Парсонс и Риджс пристроились по дороге.

— Ну как? Порядок? — спросил Джон.

— Сносно. Даже трупов нет. Наверно, хозяева убрались раньше, чем пришли грабители.

— А что, похоже, там побывали грабители?

— Да. Непрофессионалы.

— Теперь у нас есть ночлег, — сказал Джон. — Кровати — для детей, а мы устроимся на полу.

Пирри посмотрел вокруг, словно прикидывая что-то:

— Тридцать четыре. А дом-то невелик. Думаю, мы с Джейн рискнем заночевать на свежем воздухе. — Он кивнул, и девушка подошла к нему. Ее глуповатое деревенское личико по-прежнему не выражало ничего, кроме покорности неминуемой судьбе. Пирри взял ее за руку и улыбнулся.

— Да, так и сделаем.

— Как хотите, — бросил Джон. — Сегодня можете быть свободны от ночного дежурства.

— Спасибо, — ответил Пирри. — Спасибо, мистер Кастэнс.

На верхнем этаже Джон нашел комнатку с двумя детскими кроватями и позвал Мэри и Дэвида опробовать их. Здесь же была ванная, и он отправил детей мыться. Оставшись один, Джон сел на кровать и взглянул в окно. Отсюда открывался великолепный вид на долину. «Такую землю нельзя не любить, — подумал Джон. — Кто бы не жил здесь раньше, наверняка был очень привязан к долине. Но это не помешало им бросить родные места».

Его невеселые раздумья прервало появление Анны. Она выглядела усталой.

— Отдохни, — Джон кивнул на кровать напротив. — Я отправил детей почистить перышки.

Словно не слыша, она стояла неподвижно, пристально глядя в окно.

— Женщины замучили меня вопросами, — сказала она. — Какое мясо мы будем есть вечером?.. Можно ли готовить всю картошку, надеясь, что завтра будет еще?.. Варить ее в кожуре или чистить?.. Почему они меня об этом спрашивают?

Джон взглянул на нее.

— А почему нет?

— Потому что если ты теперь что-то вроде хозяина, это не значит, что я хочу быть хозяйкой.

— Ты отправила их?

— Отослала со всеми вопросами к Оливии.

Джон улыбнулся.

— Ну что ж, как и подобает настоящей госпоже, ты поручила заботы об ужине другим.

Она промолчала. Потом воскликнула с неожиданной горячностью:

— Зачем мы объединились со всеми этими людьми? Превратились в целую армию! Неужели в этом была такая необходимость?

Джон покачал головой.

— Нет. Бленнитов брать не стоило, но ведь ты же сама хотела, разве не так?

— Неправда. Просто… это так ужасно — бросать детей на верную гибель. Но ты меня не понял — против них я ничего не имею, но зачем все остальные?

— Только с Бленнитами наши шансы добраться в Слепой Джилл были бы ничтожны. А теперь мы надежно защищены, и легко дойдем туда.

— Под предводительством генерала Кастэнса. И его главного убийцы Пирри.

— Ты недооцениваешь Пирри, если считаешь его только убийцей.

— Мне безразлично, хорош он или нет. Он убийца, и я терпеть его не могу.

— Я тоже убийца, — Джон взглянул на нее. — И многие другие — те, что раньше и не подозревали в себе таких способностей.

— Не надо оправдывать его. Пирри — совсем другое дело.

Джон пожал плечами.

— Пока нам без него не обойтись. Вот придем в долину…

— Я больше тебе не верю.

— Но это правда.

— Джон, — их глаза встретились. — Ты очень изменился, и все это из-за него. Ты превратился в какого-то главаря банды гангстеров. Уже дети начинают бояться тебя.

— Если я и изменился, — мрачно ответил Джон, — то Пирри здесь вовсе ни при чем. Так сложилось. Я вынужден так поступать, чтобы целыми и невредимыми довести вас в безопасное место. И ничто меня не остановит. Ты хоть понимаешь, как нам удалось пройти такой длинный путь? Все, что ты видела сегодня, ерунда по сравнению с тем, что происходит на юге. Нам осталось пройти совсем чуть-чуть. А вот когда доберемся до места…

— И что тогда?

— Я уже говорил тебе, — терпеливо ответил Джон. — Мы снова научимся жить нормальной жизнью. Разве ты не веришь, что я этого хочу?

— Не знаю, — она отвернулась к окну,

— А где Роджер?

— Роджер? Понятия не имею?

— Им с Оливией пришлось нести Стива по очереди, с тех пор как ты с головой ушел в командование своей армией. Поэтому они отстали, и теперь под ночлег им досталась только буфетная.

— Почему Роджер не пришел ко мне?

— Не хотел тебя беспокоить. Когда ты позвал Дэви наверх, Тихоня остался внизу. Он и не помышлял о том, чтобы подняться вместе с друзьями, а Дэви не осмеливался попросить тебя об этом. Они боятся тебя.

Не отвечая, Джон вышел из комнаты и крикнул:

— Родж! Поднимись сюда, старина! И Оливия с детьми, конечно.

— Теперь ты снизошел, — сказала Анна, когда он вернулся. — Вряд ли это поможет.

Джон подошел к жене и горячо обнял ее.

— Завтра вечером все будет позади. Я передам все дела Дэйву и буду брать у него уроки картофелеводства. Ты увидишь, как я превращусь в скучного, вечно зевающего старичка с вымазанными землей пальцами.

— Если бы я могла поверить тебе…

Он поцеловал ее.

— Так и будет.

Вошел Роджер, из-за его спины выглядывали Стив и Тихоня.

— Оливия поднимается, Джонни, — сказал Роджер.

— Какого черта вы обосновались в буфетной? — спросил Джон. — Здесь полно места! Можно сдвинуть кровати и положить на них всех детей. А для нас и пол сгодится. тем более, что в спальнях великолепные ковры — наши хозяева, наверно, жили в роскоши. А вон в том шкафу есть одеяла.

Джон вдруг сам почувствовал, насколько фальшив его тон. Он говорил с чрезмерной, насквозь лживой сердечностью, но уже не мог остановиться. Что-то изменилось в его отношениях с Роджером, и не в их власти было вернуть близость и теплоту прежней дружбы.

— Это очень кстати, Джонни, — сказал Роджер. — В буфетной, в общем-то, очень мило, если не считать тараканов. Эй вы, двое, — он повернулся к мальчикам. — Выкатывайтесь отсюда и поищите ванную, смотреть на вас тошно.

— Они идут, — сказала Анна, глядя в окно.

— Они? Кто? — спросил Джон.

— Пирри и Джейн. Прогуливаются перед обедом.

В комнату вошла Оливия. Она хотела что-то сказать, но, взглянув на Джона, осеклась.

— Пирри-воздыхатель, — усмехнулся Роджер. — Забавно: в его-то годы.

— У тебя все ножи, — сказала Анна, глядя на Оливию. — Проследи, чтобы за ужином Джейн получила нож поострее и как бы между прочим заметь ей, что можно не спешить возвращать его.

— Нет! — крикнул Джон. Это вырвалось непроизвольно, он тут же взял себя в руки. — Пирри нам нужен. Девчонке повезло, что она его заполучила. Если уж на то пошло, ей вообще повезло, что жива осталась.

— Может, наконец, объяснимся? — сказала Анна. — Я так надеялась, что завтра вечером все кончится. Ты действительно думаешь, что Пирри так необходим для нашей безопасности или ты просто сам от него без ума?

— Я ведь уже говорил тебе, Анна, — устало ответил Джон. — Я не хочу полагаться на случай. Может, завтра Пирри нам и не понадобится, но это вовсе не значит, что я с радостью соглашусь дать девчонке нож, чтобы она ночью перерезала ему горло.

— Если подвернется подходящий случай, — заметил Роджер, — она может попытаться и без нашей подсказки.

— И как ты поступишь с ней? Будешь судить за измену?

— Нет. Просто выгоню.

Анна внимательно посмотрела на него.

— Да, наверно, ты можешь.

— Он убил Миллисент! — не выдержала Оливия.

— И мы не выгнали его, да? Ты это хочешь сказать? — с раздражением произнес Джон. — Разве вы не понимаете, что справедливость и прочие красивые слова сейчас всего лишь пустой звук?! От Пирри пользы больше, чем от всех нас вместе взятых. Джейн, так же, как и Бленниты — только пассажир, тормоз. Она сможет остаться, пока не решит, куда идти, но не дольше. Я предупредил.

— Он и вправду вождь. Обратите внимание, как он уверен в своей правоте, — сказала Анна.

— Но ведь это правда! — воскликнул Джон. — Ну, попробуй, переубеди меня!

— Бесполезно, — Анна посмотрела на него. — Ты всему найдешь оправдание.

— Родж! — крикнул Джон. — Ты-то хоть видишь в этом смысл?

— Да, вижу, — ответил Роджер и, словно извиняясь, добавил. — Но в словах Анны я тоже вижу смысл. Я не обвиняю тебя, Джонни. Конечно, досталась тебе работенка… Я понимаю, что в первую очередь ты должен думать о нашей безопасности. Но Пирри… Он стал твоей правой рукой, и только его слово для тебя решающее.

Джон уже приготовил какой-то убедительный ответ, и вдруг, посмотрев на лица трех людей, стоявших перед ним, вспомнил, как родилась их дружба. он вспомнил морские прогулки, долгие уютные вечера, проведенные вместе за бриджем. И внезапно Джон понял, кто он и кто они для него: Анна — его жена, Роджер и Оливия — его самые близкие друзья.

— Да, — сказал он. — Кажется, я тоже понимаю. Слушайте, Пирри для меня ни черта не значит.

— А по-моему, значит, — сказал Роджер. — Ты изменился. Это его рук дело. Джонни, не подумай, что я в чем-то обвиняю тебя. У меня бы вообще никогда духу не хватило для такого дела. Но будь я на твоем месте, я бы не изменил своего мнения о Пирри.

Джон долго молчал, прежде чем ответить:

— Чем быстрее мы дойдем, тем лучше. И тогда все станет хорошо.

Оливия внимательно посмотрела на него. В ее огромных застенчивых глазах он прочел настойчивый вопрос.

— Ты уверен, что хочешь этого, Джонни?

— Да. Совершенно уверен. Но если бы у нас был в запасе не один день, а еще целый месяц, я не был бы так уверен.

— Все, что мы сделали, так ужасно, — сказала Анна. — Можно ли это забыть когда-нибудь?

— Худшее уже позади, — ответил Джон. — Теперь все будет легко и просто.

Из ванной, громко крича и смеясь, выбежали Мэри и Дэвид.

— Эй вы там, потише! — прикрикнул Джон. Ему казалось, что он говорит в своей обычной грубовато-шутливой манере. Раньше такое замечание не возымело бы ни малейшего действия. Теперь дети мгновенно замолчали и уставились на него.

Джон повернулся к сыну:

— Завтра вечером мы уже будем у дяди Дэвида. Здорово, да?

— Да, папочка, — ответил Дэви с какой-то слишком старательной радостью.

Ранним утром Джона разбудил звук выстрела. Когда он встал, выстрел повторился откуда-то издали. Джон достал револьвер и позвал Роджера.

— Что это было? — спросила Анна.

— Скорее всего, ничего страшного. Какой-нибудь бродяга. Вы с Оливией оставайтесь здесь и присмотрите за детьми. А мы пойдем посмотрим, что там.

Дежурил Джо Харрис. Джон нашел его внизу в доме, хотя караульный должен был находиться во дворе. Харрис напряженно вглядывался в окно. Его глаза чуть поблескивали в лунном свете.

— Что случилось? — спросил Джон.

— Я был во дворе и увидел их, — ответил Харрис. — Они шли из Седберха. Я подумал, а вдруг они свернут сюда? И решил вернуться в дом и понаблюдать отсюда.

— Ну и?

— Они свернули к дому. Я выстрелил.

— Попал?

— Нет. Наверно, нет. Они выстрелили в ответ, потом спрятались в кустарнике. И пока не выходили отсюда, мистер Кастэнс.

— Сколько их?

— Темно, сказать точно не могу. Может, дюжина, а может, и больше.

— Так много?

— Поэтому я и испугался. А вдруг они прорвутся?

— Родж! — позвал Джон.

— Да, — Роджер уже стоял в дверях. В комнате собралось еще несколько человек. Все молчали.

— А где остальные?

— Здесь, в коридоре, — донеслись голоса.

За спиной Джон услышал голос Бленнита.

— Здесь мы с Артуром, мистер Кастэнс.

— Одного отправь наверх в спальню, — сказал Джон Роджеру. — Пусть встанет к окну и будет начеку. И по два человека — в нижних спальнях. Ну, а вы можете занять позицию у окна на кухне. Даю всем время на подготовку. Потом, по моему сигналу, даем залп. Может, этого с них хватит. А если не поможет, готовьте прицелы. У нас есть территориальное преимущество. Детям и женщинам, конечно, лучше отойти от окон подальше.

Стали расходиться. Джон услышал, как Роджер распределяет посты. В соседней комнате заплакал ребенок. Это была Бесси Бленнит. Джон заглянул туда.

— Вам лучше унести ее в дальнюю часть дома, — сказал Джон, глядя на мать девочки. — Там не будет так шумно.

Джон сам поразился мягкости своего голоса.

— Да, — ответила Кейти Бленнит. — Я так и сделаю, мистер Кастэнс. Ты тоже иди, Уилф. Все будет хорошо. Мистер Кастэнс присмотрит за тобой.

Он подошел к Харрису и встал на колени рядом с ним.

— Что-нибудь видно?

— Да, мне померещилось какое-то движение. Может, тень?

Джон напряженно всматривался в густую листву сада, освещенную лунным сиянием. На небе, усыпанном бесчисленными звездами, не было ни облачка. Внезапно мелькнула чья-то тень. Может, показалось? Но когда лазутчик был уже ярдах в пятнадцати от дома, Джон больше не сомневался.

— Давай! — завопил он.

Он выстрелил в темноту наугад. Залп прогремел почти одновременно. Джон услышал вскрик боли. Неуклюже споткнувшись, человек упал. Джон отскочил от окна, опасаясь ответного выстрела. Он не заставил себя долго ждать — затрещал расколотый кирпич, потом все стихло, слышались лишь стоны раненого, да чье-то неясное бормотание.

Должно быть, столь мощный отпор неприятно удивил мародеров. Они не ожидали, что этот одинокий домик так надежно защищен. Поставив себя на место главаря, Джон решил, что немедля увел бы своих людей, окажись он в подобной ситуации. Но, с другой стороны, они сидели в надежном укрытии. Правда, выходить оттуда при ярком свете луны было опасно. Джон вдруг подумал, что совершил тактическую ошибку. Зачем он устроил эту демонстрацию силы? Может, противник превосходил их и числом, и оружием. Два-три метких выстрела спугнули бы их наверняка. Вот если бы Пирри был здесь… Но его нет — свободой где-то наслаждается.

Джон услышал чьи-то шаги на лестнице.

— Джонни! — тихо позвал Роджер.

— Да, — ответил он, отрываясь от окна.

— Что дальше? Начнем выкуривать их оттуда или подождем, пока сами уберутся?

Джон больше не хотел стрелять первым. Теперь они знали его силу, и было бы слишком расточительно тратить драгоценные патроны попусту.

— Подождем, — ответил он. — Надо выждать немного.

— Ты думаешь… — начал Роджер.

— Поддай-ка им! — раздался вдруг в ночной тишине дикий вопль. Джон отпрыгнул от окна. И вовремя. Целый шквал выстрелов обрушился на дом. Зазвенели разбитые стекла. С верхнего этажа грянул ответный выстрел.

— Порядок! — крикнул Джон. — Шуруй наверх, и будьте там поосторожнее. Если эта шайка передумает и решит прорываться, не мешайте им.

Испуганно заплакал ребенок. «Если они прорвутся…» — невесело подумал Джон.

Пользуясь временным затишьем, он крикнул в открытое окно:

— Мы не хотим вам зла. Если вы уйдете, мы не станем стрелять!

Он едва успел отскочить. Словно в ответ на его слова, прогремело два выстрела. Пули ударились о стену напротив окна. Кто-то засмеялся, и Джон выстрелил туда, откуда слышался смех.

Приглядевшись повнимательнее, он различил в темноте человеческую фигуру и снова выстрелил. Что-то пронеслось в воздухе, ударившись о стену дома.

— Ложись, Джо! — закричал он.

Взрывом разбило только ставни, и тут же из дома грянул целый шквал огня.

«Гранаты, — с тоской подумал Джон. — Как я сразу не догадался! Теперь, когда деревенские дома превращены в настоящие оружейные склады, добрый запас гранат так же необходим, как и винтовки. А может, эти люди — бывшие солдаты. Во всяком случае, воюют они со знанием дела. Да, они, конечно, сильнее. Ну ладно, эта граната не попала в цель, еще несколько промахов. Но ведь в конце концов, они могут стать более точными. Гранаты все меняют».

Он резко повернулся к Харрису:

— Гони наверх и скажи: пусть продолжают огонь, сколько возможно. Но стрелять прицельно, а не как попало. Как только кто-нибудь высунет руку — жарьте прямо туда. Нельзя допустить, чтобы гранаты попали в дом.

— Хорошо, мистер Кастэнс, — ответил Джо. Он казался совершенно спокойным. Может, плохо представлял себе, что значат гранаты, а может, просто целиком полагался на Джона. «Да, Пирри славно потрудился, — подумал Джон. — Беспрекословное подчинение. Чуть ли не в рот смотрят. Но сейчас я бы с радостью променял все это на самого Пирри. Для него и ночь — не помеха. Верная пуля всегда найдет свою жертву».

Джон наудачу выстрелил в мелькнувшую внизу тень, с верхнего этажа подхватили. Из сада тут же ответила автоматная очередь. Вдогонку ей понеслась граната, ударила о стенку, не причинив большого вреда, как и первая. Джон снова выстрелил. Обмен «любезностями» продолжался. Сквозь гвалт слышались крики раненых.

Джон чуть приободрился, но надеяться на счастливый исход было слишком рано. Едва ли налетчики упали духом после двух-трех удачных выстрелов из дома.

Град пуль не утихал. Осторожно выглянув в окно, Джон увидел, как из-за укрытия поднялась рука с занесенной для броска гранатой. И вдруг — исчезла вместе со своим смертоносным посланием. Через мгновение грянул мощный взрыв. Похоже, несчастный вояка был весь увешан гранатами. Истошно закричали раненые. Джон выстрелил. На этот раз ответа не было.

Увидев, как они поднимаются и бегут вниз по склону холма, стараясь пригибаться как можно ниже к земле. Джон удивился. Он не ожидал такой быстрой победы. Но, слава Богу, все было позади. Он выстрелил вслед отступавшим. Сколько же их все-таки было? Человек пятнадцать-двадцать… И несколько осталось на поле битвы.

В комнате понемногу собиралось его войско. Джон смотрел на лица женщин, мужчин, детей — такие спокойные, счастливые… Все смеялись, оживленно болтали, перебивая друг друга. Стоял такой галдеж, что Джону пришлось кричать:

— Джо! Надо бы тебе подежурить еще полчаса. Удвоим посты на остаток ночи. Ной, вы сейчас пойдете с ним. Потом — Джесс и Роджер, за ними — Энди и Элф. Я пойду с Уиллом. А теперь играем отбой.

— Мистер Кастэнс, вы же понимаете, — канючил Джо Харрис, — я надеялся, что они пройдут мимо…

— Да-да, я понял, — ответил Джон. — Все остальные могут отдыхать.

— Кто-нибудь видел Пирри с его женщиной? — спросил Парсонс.

— Джейн нигде нет… — отозвалась Оливия.

— Они вернутся, — сказал Джон. — Идите спать.

— Если они попали в такое пекло… — начал Парсонс.

Джон подошел к окну и крикнул:

— Пирри! Джейн!

Тишина. Ни звука. Лунный свет, словно летний иней, окутывал сад.

— Может, пойти поискать? — спросил Парсонс.

— Нет, — ответил Джон. — Выходить нельзя. Неизвестно, как далеко убрались эти парни с гранатами. Может, за оружием. Все. Теперь спать. Давайте уйдем отсюда, пусть Бленниты отдыхают. Нужно набраться сил — завтра тяжелый день.

Расходились молча. Джон с Роджером поднялись наверх, вслед за Анной и Оливией с детьми. Джон зашел в ванную, Роджер ждал его в коридоре.

— Я уж подумал, нам крышка, — сказал он.

— Ты о гранатах? Это точно.

— По-моему, нам просто сказочно повезло. Но я все-таки не совсем понял, что произошло. Нам действительно повезло — ведь наверняка у них были еще гранаты. Тогда почему они отступили? Одна неудачная атака — еще не повод для бегства. Странно все это.

— Странно-не странно, но они ушли, — ответил Роджер, зевая. — А что ты думаешь о Пирри и Джейн?

— Либо они так далеко ушли, что не слышали выстрелов, либо их заметили и тогда… Эти парни неплохие стрелки.

— Они блуждали по тропам любви, до выстрелов ли тут? — усмехнулся Роджер.

— Я уверен, Пирри непременно бы вернулся, если бы мог. Не услышать такого грохота было просто невозможно.

— Есть другой вариант, — предложил Роджер. — Джейн могла без нашей подсказки припрятать нож. Скажем, в подвязке. Такие идеи обычно спонтанно приходят в женские головки.

— Где же теперь Джейн?

— Перебежала к нашим дружкам. Или испугалась, что ее рассказ о том, как она потеряла мужа в первую брачную ночь, не возымеет здесь успеха.

— Я думаю, у нее достаточно здравого смысла, чтобы понимать, что сила женщины в ее слабости.

— Все-таки забавные создания эти женщины, — сказал Роджер. — В девяносто девяти случаях из ста они без колебаний поступают разумно. А на сотый — ставят все с ног на голову с не меньшим энтузиазмом.

— Что-то ты развеселился не на шутку, Родж!

— Не мудрено — после такой передряги. Вторая граната свалилась в паре шагов от моего окна.

— И ты, конечно, не расстроишься, если Пирри действительно погиб?

— Не особенно. Откровенно говоря, совсем — нет. Думаю, я был бы даже рад. Ты напрасно так превозносишь его. Жемчужина рождается только в раковине больной устрицы.

— По-твоему, мир — больная устрица?

— Знаешь, я устал. Мне не хочется продолжать этот спор. Ты ведь понимаешь, что я имел ввиду. Вечные ценности утеряны для этого мира. Я только молю Господа, что не навсегда.

— Но ведь раньше-то Пирри был вполне мирным обывателем. И когда все войдет в нормальное русло, он снова станет прежним.

— Ой ли? Никто не может положить жемчужину обратно в раковину. И ты в том числе. Мне не очень нравится перспективка нашей будущей жизни в долине. Могу себе представить, как Пирри будет вечно торчать за твоей спиной и дергать тебя за локоть.

— Если уж так необходим хозяин в долине, то им будет Дэвид. Ты же знаешь. Не я, не Пирри, а только Дэвид.

— Я никогда не видел твоего брата, — сказал Роджер. — И очень немного о нем знаю. Но ему не пришлось тащить свою семью и толпу прихлебателей через всю страну, как тебе.

— Это ничего не меняет.

— Нет? — Роджер опять зевнул. — Я устал. Иди спать. Я уже все равно не успею — скоро дежурить. Пойду только взгляну, уснули ли ребятишки.

Они подошли к двери. Анна и Оливия лежали у окна, на одеялах. Анна взглянула на них, но ничего не сказала. Дети спали все вместе на сдвинутых кроватях — Мэри, свернувшись калачиком, — у стенки, Стив и Дэви, обнявшись, — в середине, Тихоня — с краю. Он не спал, неподвижно глядя в потолок. Без очков лицо мальчика казалось странно повзрослевшим.

— Ты не думай, — сказал Роджер. — Я, конечно, благодарен Пирри. Но мы, наконец, поняли, что можем обойтись без него. И я очень рад этому.

Уже светало, когда Джон и Уилл заступили на вахту. Джон вышел в сад и осмотрел поле недавнего сражения. Ярдах в пятнадцати от дома лежал молодой мужчина лет двадцати пяти, с простреленной головой. Другого убитого граната превратила в развороченное месиво. Зрелище было ужасное. Джон подозвал Секомба, они оттащили трупы подальше от дома и спрятали за грудой бревен.

Секомб с отвращением посмотрел на свои руки.

— Иди в дом и умойся, если хочешь, — сказал Джон. — Я один побуду. Все равно скоро подъем.

— Спасибо, мистер Кастэнс. Грязная работенка. Нет ничего хуже войны.

Когда он ушел, Джон еще раз обогнул дом. Оружия он не нашел, — только несколько гильз да искореженную винтовку. Никаких следов Пирри и Джейн не было. Унылая пустынная долина простиралась вдаль, утопая в предрассветной дымке. Джон хотел было крикнуть еще раз, но передумал. Бесполезно.

Вернулся Секомб. Джон взглянул на часы.

— Ладно. Можешь будить всех.

Завтрак был почти готов, уже проснулись дети, как вдруг…

— Боже мой! — воскликнул Роджер.

Джон посмотрел в окно. По садовой дорожке неторопливо шагал Пирри, по обыкновению зажав винтовку подмышкой. Следом за ним шла Джейн.

— Пирри! — закричал Джон. — Черт подери, где вы были?

Пирри слегка улыбнулся.

— Не кажется ли вам, что это не совсем деликатный вопрос? — он кивнул в сторону сада. — Вы уже навели порядок?

— Вы все слышали?

— Трудно было не услышать. Гранаты не попали в дом? — Джон покачал головой. — Я так и думал.

— Они смылись, когда стало слишком жарко, — сказал Джон. — Только я не понял — почему.

— Может, их разочаровал огонь со стороны? — невозмутимо спросил Пирри.

— Со стороны?

Пирри махнул рукой на небольшой холмик справа от дома.

— Так, значит, вы стреляли оттуда?

— Конечно!

— Конечно, — повторил Джон. — Теперь мне все ясно. А я-то думал, кто из нас мог попасть в такую мишень почти в темноте? Да еще так точно попасть. — Он взглянул на Пирри. — Значит, вы слышали, как я вас звал, когда все уже кончилось? Почему вы не ответили?

— Я был занят, — усмехнулся Пирри.

Этот день прошел спокойно, они продвигались дальше без всяких препятствий, разве что довольно медленно. Теперь путь лежал в основном через вересковые поля. Иногда приходилось сворачивать с дороги и продираться сквозь заросли вереска, идти берегом какой-нибудь речушки или ручья.

Солнце палило нещадно, и Джон объявил привал на обед пораньше, а потом велел женщинам отвести детей в тень густой листвы платанов.

— Разве нам не надо торопиться? — спросил Роджер.

Джон покачал головой.

— Отсюда уже рукой подать. До наступления темноты будем на месте. А дети очень устали.

— Я тоже, — сказал Роджер. Он лег на сухую каменистую землю, сцепив руки под головой. — А вот Пирри, похоже, не устал.

Пирри что-то объяснял Джейн, показывая на юг.

— Она не прирезала его, — добавил Роджер. — Еще одна сабинянка. Интересно, на кого будут похожи маленькие пиррята?

— У Миллисент не было детей.

— Может, из-за него. Но, скорее всего, она сама не хотела. Миллисент была из той породы женщин, которые не очень-то стремятся обременять себя детьми. Ребенок спутал бы ей все карты.

— Кажется, что вся история с Миллисент была очень-очень давно, — сказал Джон.

— Время — странная штука. Сколько прошло с тех пор, как я вытащил тебя из кабины крана на твоей стройке, помнишь? А кажется, будто прошло уже полгода.

К северу от Кендала их взору предстали ставшие уже привычными мрачные свидетельства того, в какого хищного зверя может превратиться человек. Горящие дома, крики страданий и дикого ликования, обезображенные трупы… Повсюду стоял солоновато-сладкий запах разлагавшейся плоти…

Они шли все дальше и дальше. Вокруг простирались унылые, без единой травинки, вересковые равнины. В безоблачном небе щебетали жаворонки. Однажды ярдах в трехстах они вдруг увидели оленя. Пирри бросился наземь, чтобы получше прицелиться. Но не успел он выстрелить, как олень умчался прочь и скрылся из виду. Даже издалека было видно, как он истощен.

Часов около пяти они вышли к реке. Голые каменистые берега стискивали бурные стремительные воды. Анна стояла рядом с Джоном. Впервые с тех пор как они покинули Лондон, она выглядела спокойной и даже счастливой.

— Дома. Наконец-то.

— Осталось мили две, — сказал Джон. — Ворота покажутся еще раньше. А знаешь, вверх по течению есть брод — почти до середины реки выложены камни. Мы с Дэйвом в детстве там ловили рыбу.

— Я и не знала, что в Лепе рыба водится.

Джон покачал головой.

— В долине рыбы нет. Во всяком случае, нам ни разу не попадалась. Вряд ли она заплывает так далеко. А здесь, внизу, много форели. — Он улыбнулся. — Будем ловить ее сетью. Надо же разнообразить свое меню!..

Анна улыбнулась ему в ответ:

— Да, дорогой. теперь я верю, что все наладится. Мы опять будем счастливы.

— Конечно! Я ни одной минуты не сомневался в этом!

— Вот она — долина Слепой Джилл, — объявил Джон. — Ну, молодец Дэйв. Солидно, ничего не скажешь.

Мощный бревенчатый забор начинался сразу от края воды, перекрывал дорогу и тянулся к холмам.

Джон и Пирри шли чуть впереди остальных.

— Великолепная работа, — сказал Пирри, с уважением разглядывая частокол. — Когда мы будем по ту…

Резкая пулеметная очередь оборвала его на полуслове.

Джон растерялся.

— Дэйв! — закричал он, когда прошла минутная оторопь.

В ответ — новый шквал огня.

«Дети!» — опомнившись, Джон бросился прочь от ворот.

— Все — в канаву! — крикнул он. Мэри уже прыгнула в придорожную канаву, таща за собой Дэви и Спукса. Джон подбежал к ним и лег рядом.

— Что происходит, папочка? — спросила Мэри.

— Откуда стреляли? — Анна испуганно смотрела на него.

Джон кивнул на частокол.

— Оттуда. Все здесь? А кто там на дороге? Пирри!

На дороге лежала маленькая щуплая фигурка.

Джон рванулся вперед, но Анна схватила его за руку:

— Нет! Не смей. Подумай о детях, обо мне!

— Я только оттащу его с дороги. Они не станут стрелять.

Всхлипывая, Анна позвала дочь, и они с двух сторон вцепились в куртку Джона. Пытаясь вырваться, он увидел, что кто-то выскочил из канавы на дорогу.

— Джейн! — изумился он.

Даже не взглянув на частокол, девушка подхватила Пирри за плечи, легко приподняла его и потащила к канаве. Бережно опустив суженого на землю, она уселась рядом и положила его голову себе на колени.

— Он… мертв? — спросила Анна.

Из виска сочилась кровь. Джон осмотрел рану. Ничего страшного — пуля лишь содрала кожу, хотя и с достаточной силой. Пирри был без сознания.

— Будет жить, — объявил Джон. Взглянув на него, Джейн заплакала. — Возьми у Оливии бинт и вату.

— Но почему? — Анна с тревогой и недоумением смотрела на мрачную стену. — Почему они стреляли? Что случилось?

— Это ошибка, — отозвался Джон. — Конечно, ошибка. Сейчас все выяснится.

11

— Не пущу! Они убьют тебя! — закричала Анна, увидев, как Джон привязывает к кончику палки белый носовой платок.

Джон покачал головой.

— Нет, они не будут стрелять.

— Они только что выстрелили в нас без всякого повода.

— Без повода, говоришь? Целая банда, вооруженная до зубов, по-твоему, не повод? Я тоже хорош — мог бы сообразить, что всем нельзя показываться.

— При чем тут они? А Дэвид?

— Его там нет, наверное. Едва ли Дэвид постоянно дежурит у забора. Одному Богу известно, кто стрелял. Но безоружный парламентер с белым флагом — совсем другое дело. У них нет причин стрелять в меня.

— Но они могут!

— Нет.

Уже на дороге его вдруг охватило странное чувство. Какая-то лихорадочная веселость, и вместе с тем чудовищная усталость. Нечто подобное бывает иногда при сильной простуде. Джон принялся отсчитывать в уме шаги. Один, два, три, четыре, пять… Из отверстия в заборе у самой вершины, на высоте добрых десяти футов от земли, торчал ствол пулемета. «А пулемет, похоже, на платформе стоит», — догадался Джон.

В нескольких футах от забора он остановился, глянул вверх и вдруг услышал:

— Что надо?

— Я бы хотел поговорить с Дэвидом Кастэнсом! — крикнул Джон.

— Неужели? Он занят. Да и не о чем говорить.

— Я — его брат.

— Его брат в Лондоне, — ответил «невидимка» после некоторого раздумья. — Как, говорите, вас зовут?

— Джон Кастэнс. Нам удалось вырваться из Лондона. Могу я увидеть брата?

— Минуту, — приглушенное неразборчивое бормотание и, — Ладно, ждите. Сейчас пошлем за ним.

Джон прошел несколько шагов вдоль забора и остановился, глядя на реку. Слышно было, как от ворот отъехала машина, шум двигателя растворился вдали. «Интересно, — подумал Джон, — сколько у них бензина? Мало, наверно. Да и какая разница? Чем скорее люди привыкнут к миру, где автомобили заменены недавно забытой вьючной скотиной, тем лучше».

— Можно моим людям выйти из канавы? — крикнул Джон. — Вы не будете стрелять?

— Пусть остаются на месте.

— Но ведь это бессмысленно. Что тут плохого?

— Канава — вполне подходящее место.

Джон хотел было поспорить, но передумал. Кто знает, может, им еще жить с этим парнем. Хочет казаться важным — на здоровье! Довольно и того, что они так быстро согласились позвать Дэвида. Джон немного успокоился — смутные подозрения рассеялись. Все хорошо — Дэвид еще имеет здесь власть.

— Я схожу к своим пока. Объясню им все, — сказал Джон.

— Как хотите, — отозвался равнодушный голос. — Только пусть на дорогу не выходят.

Пирри внимательно выслушал Джона, но промолчал.

— И ты думаешь, все будет в порядке? — спросил Роджер.

— А почему нет? Конечно, они не очень-то гостеприимны, ну и что? Главное — мы добрались. Считайте, что мы уже дома.

— Похоже, там не больно-то нам рады, — сказал Парсонс.

— Они только выполняют приказ. Ну-ка! Слышите?

Подъехала машина.

— Это Дэвид! — Джон вскочил. — Анна, пойдем со мной, поговоришь с ним.

— А это не опасно? — сказал Роджер.

— Не думаю. Теперь там Дэвид.

— Дэви, конечно, тоже захочет пойти. И Мэри, — сказала Анна.

— Обязательно, — ответил Джон.

— Нет, — вдруг тихо, но очень твердо сказал Пирри.

— Почему? — Джон удивленно посмотрел на него. — Что такого?

— Мне кажется, здесь они будут в безопасности, — ответил Пирри. И, помолчав, добавил. — По-моему, вам не стоит идти всем вместе.

Секундная оторопь прошла, и Джон все понял. Только Пирри мог говорить с таким цинизмом.

— Ладно, — наконец выдавил он из себя. — По крайней мере, узнаю, как вы будете себя чувствовать на моем месте. Точно?

Пирри улыбнулся.

— В чем дело? — встревожилась Анна.

Джону вдруг показалось, что он слышит голос брата.

— Ничего страшного, — ответил он. — Не бери в голову, Анна. Вы останетесь здесь. А я быстренько все улажу с Дэвидом и вернусь за вами.

Джон надеялся, что ворота сразу откроются, как только он подойдет, но потом сообразил — ведь они его не видят.

— Дэйв! Это ты? — крикнул он.

— Конечно, я! Откройте же! Как, черт вас подери, он войдет, если вы его не впускаете?

Ворота медленно приоткрылись. Первое, что увидел Джон, было винтовочное дуло. Он протиснулся в узкую щелочку. Вот и Дэвид. Братья пожали друг другу руки. Ворота захлопнулись.

— Как тебе удалось прорваться? — спросил Дэвид. — Где Дэви, Анна, Мэри.

— Остались там. В канаве прячутся. Твой чертов пулеметчик едва не перебил нас всех.

— Не могу поверить! — воскликнул Дэвид, не отрывая от него глаз. — Я предупреждал о тебе часовых, но, честно говоря, не надеялся. Сначала — запрет на передвижения, потом голодные бунты. А эти ужасные слухи о бомбардировках… Я уже смирился с тем, что никогда не увижу тебя.

— Это длинная история, — сказал Джон. — Потом расскажу. Давай я сначала приведу всю свою команду.

— Команду? Ты имеешь ввиду… Мне передали, что на дороге целая толпа.

Джон кивнул.

— Точно. Тридцать четыре человека, из них — десять детей. Мы шли все вместе. И я привел их сюда.

Только однажды он видел на лице брата такое выражение — когда, после смерти дедушки, они узнали, что все имущество завещано Дэвиду. Это были смущение и вина.

— Видишь ли, Джонни, есть некоторые затруднения… — пробормотал Дэвид.

— В чем?

— Здесь уже битком. Когда дела пошли совсем плохо, сюда начал стекаться народ из окрестных мест. Вот Риверсы, например, из Стоунбека. Это их парень на пулемете. Он служил где-то под Уиндермером и привел с собой еще троих или четверых. Места больше нет, долина все-таки не резиновая. Мы, конечно, постараемся, но мало ли что. Начнутся разборки с картофелем или еще что — всего не предугадаешь.

— Да, нас, конечно, многовато, — сказал Джон. — Но они будут зарабатывать свой хлеб. Головой ручаюсь.

Оба замолчали. Лишь неистово бурлящий речной поток нарушал тягостное молчание.

— Что же нам делать, по-твоему? Вернуться в Лондон? — Джон зачем-то понизил голос, хотя рядом никого не было.

Дэвид порывисто схватил его руку.

— Да нет же, господи! Не дури! Я только пытаюсь втолковать тебе, что смогу выделить место для вас с Анной и детьми, но не для остальных.

— Дэйв, ты можешь и должен пустить их!

Дэвид покачал головой.

— Если бы я мог… Неужели ты не понимаешь — они не первые, кому нам пришлось дать от ворот поворот. Были и другие, даже родственники тех, кто уже жил здесь. Согласен, это жестоко. Но другого выхода не было. А о своей семье не беспокойся. Тут проблем не будет. Но тридцать четыре человека!.. Немыслимо. Допустим даже, я соглашусь, но остальные?

— Ты здесь хозяин.

— У этой земли больше нет хозяина. Все решает большинство. Джонни, я понимаю, тебе тяжело их бросить. Но что делать? Выбора нет.

— Всегда есть выбор.

— Не теперь. Иди за Анной и детьми — придумаем что-нибудь. А остальные… У них ведь есть оружие? Найдут другое место, не волнуйся.

— Ты не знаешь, как там.

Их глаза встретились.

— Я все понимаю, сказал Дэвид. — Но что же делать? Прежде всего ты должен думать о своей семье.

Джон засмеялся. Те двое на платформе посмотрели в их сторону.

— Надо же! — воскликнул Джон. — Пирри как в воду глядел! Великий психолог!

— Пирри?

— Один из моих людей. Вряд ли нам удалось бы прорваться без него. Я хотел сейчас сразу пойти с Анной и детьми. Просто, без всякого тайного умысла — им так хотелось поскорее тебя увидеть! Но Пирри не позволил. И они остались. Я понял — он боялся предательства. Представляешь, какое праведное возмущение охватило меня? А теперь… что же получается? Если бы мы пошли все вместе, как бы тогда это называлось?

— Да, задачка… А нельзя его как-нибудь обмануть?

— Кого угодно — только не его. — Джон задумчиво смотрел на долину, уютно устроившуюся под защитой холмов.

— Ты прогоняешь их, — медленно сказал он, — значит, и нас. И Дэви — тоже.

— Этот Пирри… Ладно, я попробую… Может, они согласятся взять еще одного. Сам-то он клюнет?

— Не сомневаюсь. Только вот как скрыть от всех остальных? Они сразу поймут, как только я скажу, что все надежды рухнули и вход в райскую долину заказан. Как тогда мне быть?

— Господи, но ведь наверняка есть какой-нибудь выход!

— Я уже сказал — всегда есть выход. Хотя мы больше не союзники. — Он пристально взглянул на брата. — Теперь мы, пожалуй, враги.

— Нет. мы найдем выход. Может… Давай так. Ты возвращаешься, а я посылаю за тобой наших людей, будто в погоню. Пулемет будет наготове. Ты незаметно шепнешь Анне и детям лечь на землю, а мы прогоним всех остальных.

— Не выйдет, — Джон улыбнулся. — Канава — вполне надежное укрытие. пулемет их не испугает.

— Тогда… Я не знаю. Но выход точно есть.

Джон посмотрел на долину. Поля дали неплохие всходы, в основном, картофель.

— Надо возвращаться, — сказал он. — Анна будет волноваться. Ну так как, Дэйв?

Он уже принял решение, поэтому нерешительность брата ничуть не трогала его.

— Я поговорю с ними, — выговорил Дэвид. — Приходи через час. А если нет, может, за это время еще что-нибудь придумаем, а? Ты уж постарайся, Джонни, ладно?

Джон кивнул.

— Я постараюсь. Пока, Дэйв!

Дэвид виновато смотрел на него.

— Передай привет всем… и Дэви.

— Конечно, передам, — выходя из ворот, на брата он не взглянул.

Вернувшись, Джон сразу понял по выражению лиц, что его спутники и не ждали хороших вестей. Иначе — почему же закрыты ворота?

— Как дела, мистер Кастэнс? — спросил Бленнит.

— Неважно. — Он рассказал им все, без утайки. Правда, о предложении Дэвида упомянул небрежно, вскользь.

— Я понял, — сказал Роджер. — Дэвид может взять тебя с семьей, так?

— Он сам ничего не может. Все решает большинство.

— Ты должен согласиться, — сказал Роджер. — Джонни, мы пошли с тобой по доброй воле, и ничего не потеряли. Глупо упускать такую счастливую возможность только потому, что ею не могут воспользоваться все.

По рядам прошуршал тихий шепоток. «А если прямо сейчас, — подумал Джон, — пока они загипнотизированы собственным великодушием, взять Анну, детей — и уйти? Ведь никто не остановит!» Он посмотрел на Пирри. Тот спокойно выдержал взгляд, умиротворенно сложив на прикладе винтовки руки с безукоризненными ногтями.

— Честно говоря, — сказал Джон, не сводя глаз с Пирри, — по-моему, нет никакой надежды, что брату удастся уломать их впустить всех. Им пришлось отказать даже своим родственникам. Если так — остается два пути: либо уйти и искать пристанища где-нибудь еще, либо пробиваться в долину с боем.

— Нет! — закричала Анна.

— Папочка, — сказал Дэви, — неужели ты собираешься воевать против дяди Дэвида?

Все молчали.

— Не обязательно решать прямо сейчас, — сказал Джон. — Можно найти какой-нибудь мирный выход. Вы должны все хорошенько обсудить, пока я еще раз схожу к Дэвиду.

— Я настаиваю, чтобы ты принял предложение брата, Джонни, — сказал Роджер.

— А что вы сами думаете, мистер Кастэнс? — спросил Парсонс.

«Быстро же они успокоились, — с горечью подумал Джон. — Конечно, о чем волноваться — господин позаботится о своих вассалах!»

— Свое мнение я скажу после того, как вернусь, — ответил он. — Обдумайте все как следует.

Пирри молча улыбался. Забинтованная голова, очки в тонкой золотой оправе, невинная улыбка — эдакий благостный старичок.

— Я надеюсь, вы там все разложите по полочкам, — сказал он наконец, когда Джон уже собирался уходить.

— Обязательно.

Если у него еще теплилась какая-то надежда, то она погасла, как только Джон увидел лицо брата. Дэвида сопровождало человек пять — видно, на подмогу часовым. На заборе Джон заметил телефон. Сколько предосторожностей!

— Они против, Джонни, — сказал Дэвид. — Я ничего не могу сделать.

Джон кивнул. Теперь он ясно видел, что Дэвид больше не хозяин в долине.

— Значит, придется нам уйти ни с чем. Да, я передал Дэви твой привет. Очень жаль, что ты его не увидел.

— Послушай, — встрепенулся Дэвид. — Я все обдумал — выход есть. Ты им скажешь: мол, ничего не вышло и придется искать другое пристанище. Но сегодня ночью никуда не уходите. Устрой так, чтобы вы с Анной и детьми спали в стороне ото всех. А потом незаметно возвращайтесь сюда. Вас впустят. Я останусь у ворот на всю ночь.

Если бы не Пирри, Джон, не раздумывая, ухватился бы за этот план. Но с ним…

— Да-да, — задумчиво проговорил он. — Может, и выйдет. Во всяком случае, стоит попробовать. Только как бы твои молодчики не зацепили детей в темноте.

— Не бойся, — порывисто сказал Дэвид. — Как только выйдете на дорогу, дай мне наш старый детский сигнал — помнишь? Свист кроншнепа. Только бы луна помогла!

— Да, — повторил Джон. — Пусть будет так.

12

— Попасть туда миром мы не сможем, — сказал Джон, спрыгнув в канаву. — Они непробиваемы. Брат пытался уговорить, но все без толку. Значит, есть два пути, я уже говорил — уходить или пробиваться с боем. Как вы решите?

Первым заговорил Парсонс:

— Здесь решаете вы, мистер Кастэнс. Как скажете, так мы и сделаем.

— Хорошо, — сказал Джон. — Первое. Мы с братом очень похожи. Он одет в голубой комбинезон и серую, в белую клетку, рубашку. Присматривайте за ним. Я не хочу, чтобы с Дэвидом что-нибудь случилось.

— Значит, все-таки будем пробиваться, мистер Кастэнс? — спросил Джо Харрис.

— Да. Ночью. А сейчас надо спокойно, без суеты убраться отсюда. Главное — усыпить их бдительность. Пусть думают, что мы смирились. Единственная наша надежда — внезапность.

Они выкарабкались из канавы и вышли на дорогу. Джон шел последним, Пирри и Роджер — рядом с ним.

— Я убежден, что ты поступил неправильно, Джонни, — сказал Роджер.

— Думаю, это будет непросто, — задумчиво проговорил Пирри, — даже, если мы нападем неожиданно. — Он взглянул на Джона. — Может, вы знаете путь в долину через холмы?

— Нет. Это невозможно. Здесь очень крутые холмы. А если нас заметят — камень сорвется или еще что — мы превратимся в прекрасную мишень.

— Надеюсь, вы не намерены штурмовать стену? — спросил Пирри.

— Нет. — Джон пристально посмотрел на него. — Как вы себя чувствуете?

— Нормально.

— Достаточно хорошо, чтобы пройти полмили вброд по горной реке, очень холодной даже летом?

— Да.

Пирри и Роджер недоуменно глядели на него.

— Дэвид возвел эту стену между холмом и рекой, — сказал Джон. — Значит, реку он считал достаточно серьезной преградой — слишком большая глубина и очень сильное течение. Здесь утонуло много людей. Но почти на середине реки есть отмель. Давным-давно, когда мне было лет одиннадцать, я сорвался с обрыва и упал в воду. Если бы не эта отмель, я бы наверняка утонул.

— Ты предлагаешь перейти реку вброд? — спросил Роджер. — Да нас сразу засекут! А выходить как будем? Ты же сам говоришь — у берегов очень глубоко?

Но Пирри, как и предвидел Джон, уже все понял:

— Моя задача — обезвредить пулемет, так? — сказал он. — А остальные?

— Я пойду с вами, — ответил Джон. — Конечно, стрелок из меня никудышный, но сделаю, что смогу. Роджер ты должен быть начеку. Оказавшись под огнем с тыла, они тут же развернут пушки, и тогда вы перелезете через стену.

— Думаешь, получится? — с сомнением сказал Роджер.

— Да. Мне кажется, получится, — ответил Пирри.

Джон стоял рядом с Анной, задумчиво глядя на спящих детей. Дэви, Тихоня и Стив лежали, тесно прижавшись друг к другу, Мэри — чуть в сторонке. Она спала, положив голову на сложенные ладошки. Джон вполголоса рассказал жене о плане Дэвида.

— Почему ты не согласился? — спросила Анна, когда он закончил. — Неужели только из-за Пирри? Господи, ну отделались бы от него как-нибудь, — она поежилась. — Да убили бы, в конце концов! Сколько невинных людей уже погибло. И снова жертвы? Почему ты отказался? Может, еще не поздно?

Солнце уже зашло. В густых сумерках трудно было разглядеть выражение лица.

— Пирри меня вполне устраивает, — сказал Джон.

— Устраивает?!

— Да. Его хладнокровие лишь убедило меня, что я сделал правильный выбор. Да, мы добрались сюда страшной ценой. Да, все, что мы сделали — грязно и отвратительно. Но я не ищу оправданий. Я только надеюсь, что в долине все будет по-другому.

— Так и будет.

— Дай-то Бог. Вот почему я не стану платить за вход предательством.

— Предательством?

— Да. Бросить всех остальных сейчас — предательство.

— Я не понимаю тебя. А разве не предательство по отношению к Дэвиду — то, что вы задумали?

— Дэвид связан по рукам и ногам. Он больше не хозяин в долине. Его слово здесь ничего не значит. Иначе мы были бы уже там. Подумай, Анна! Бросить Роджера, Оливию, Стива, Тихоню! Что ты скажешь сыну? А все эти бедолаги? Джейн… Пирри, да, и он — тоже. Какое бы отвращение ты к нему ни питала, именно Пирри мы обязаны тем, что дошли сюда живыми.

— Я думаю только об одном, — ответила Анна, глядя на спящих детей. — Сегодня ночью мы уже могли быть в безопасности. И без кровопролития.

— Но с грязными воспоминаниями.

— Так или иначе, они у нас уже есть.

— Это совсем другое.

— Ты ведь здесь главный, кажется? — сказала Анна, помолчав. — Средневековый вождь. Так ты определил свой титул?

Джон пожал плечами:

— Разве это имеет значение?

— Для тебя — да. Теперь я вижу. Больше чем наша безопасность и безопасность детей.

— Анна, родная моя, — нежно сказал он. — Что ты говоришь?

— Долг. Так это называется, да? Вовсе не Роджер с Оливией, и не Стив с Тихоней, как ты тут расписал. Не их жизнь тебя волнует, а твоя собственная честь — честь вождя. Ты ведь теперь не просто человек. Ты — главарь.

— Завтра все будет позади. И мы забудем этот кошмар.

— Нет. Я чуть было не поверила тебе. Теперь мне все ясно. Ты изменился, и никогда не станешь прежним.

— Это неправда.

— Интересно, — сказала она, — когда ты станешь королем Слепого Джилла, из чего тебе сделают корону?

Джон знал — самый опасный отрезок пути — между изгибом реки и точкой, ярдах в пятидесяти от стены. Здесь тень холма не заслоняла лунный свет. Нужно было во что бы то ни стало проскочить это место, пока не взойдет луна, иначе все рушилось. В таком ярком свете они стали бы отличной мишенью.

Так и случилось. Почти двадцать ярдов Джон и Пирри были совершенно открыты. Оставалось только молиться, чтобы караульные не посмотрели в их сторону раньше, чем закончится полоса предательского света. Пирри шел первым, держа винтовку над головой. Вода доходила ему до груди. Река оказалась еще холоднее, чем ожидал Джон. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Несколько раз Пирри оступался на скользких камнях, и Джон поддерживал его. К счастью, шум реки заглушал все другие звуки. Наконец, лунная дорожка оборвалась, растворясь в длинной узкой тени холма. Отсюда хорошо просматривались дорога и стена. Это было им на руку, — иначе не помогла бы даже меткая стрельба Пирри. Ярдах в десяти от стены Пирри остановился.

— Что случилось? — спросил Джон.

— Я… устал, — тяжело дыша, выговорил тот.

Джон вдруг вспомнил, что Пирри слабый пожилой человек. К тому же, нелегкий переход и недавнее ранение, конечно, давали знать о себе. Джон обнял его за талию.

— Отдохните немного. Может, вернетесь? Я все сделаю сам.

Несколько секунд они стояли неподвижно. Пирри вздрагивал. Наконец, он чуть отстранился и выпрямился:

— Все в порядке.

— Вы уверены?

Не ответив, Пирри пошел вперед. Вот и стена осталась позади. Джон обернулся. В мягком лунном сиянии четко обрисовывались фигуры часовых. Трое стояли на платформе, возле пулемета, и еще трое или четверо спали на земле.

— Здесь? — прошептал Джон.

— Пройдем еще ярдов двадцать, — ответил Пирри.

Голос его, казалось, окреп. «Все-таки железный старик», — подумал Джон, из последних сил продираясь через бурлящую воду. Сильное течение удваивало и без того чудовищную усталость.

Пирри встал, развернувшись против течения. Они уже продвинулись ярдов на двадцать пять вглубь долины.

— Видите вон того, справа? — показал Пирри. — Он ваш. А я разберусь с остальными двумя.

— Сначала — пулемет, — сказал Джон.

Пирри и не думал отвечать. Он поднял винтовку и прицелился. Чуть помедлив, Джон сделал то же самое. Выстрел резко и зло рассек тишину. Часовой у пулемета скорчился, вскрикнув от боли, упал, покатился к краю платформы и сорвался вниз. Джон выстрелил по своей мишени и промахнулся. Но самое удивительное, что Пирри, выстрелив во второй раз, тоже промахнулся. Опомнившись, часовые бросились к пулемету, судорожно пытаясь развернуть его. Новый выстрел Пирри достиг цели, и один часовой рухнул, как подкошенный. Снова выстрел. Мимо. Внизу, под платформой полусонные защитники долины лихорадочно искали винтовки. Застучал пулемет. Стаккато звуков и огня взрезало тишину. После нескольких неудачных попыток Пирри все же подстрелил свою третью жертву. Пулемет захлебнулся. Те, внизу, наконец, открыли стрельбу.

— Лестница… — сказал Пирри, задыхаясь. — …не пускай их на платформу… — Ловким привычным движением он перезарядил винтовку, тщательно прицелился, и уложил еще одного — уже на ступеньках платформы. Джон вслушался — где Роджер? Им уже пора быть здесь. Внезапно он очнулся, услышав обессиленный голос Пирри:

— Возьми, — он протянул винтовку.

— Зачем… — начал Джон.

— Дурак, меня зацепило!

Рядом жалобно просвистела пуля. Тут только Джон увидел, что рубашка на плече Пирри разорвалась и намокла от крови. Он бросил ружье в воду и взял протянутую винтовку.

— Держитесь за меня!

— Брось! Смотри за лестницей!

По ступенькам уже кто-то поднимался. Джон выстрелил, перезарядил винтовку, снова выстрелил. Человек на лестнице упал. Джон повернулся.

— Вот…

Но Пирри исчез. Джону показалось, что тело его мелькнуло в нескольких ярдах вниз по течению. Нет, не видно — слишком темно. Он отвернулся к стене — наконец-то. На вершине вырисовывались неясные силуэты. Кто-то из его отряда уже добрался до пулемета и направил дуло вниз.

Джон увидел, как побросали ружья защитники крепости. Только сейчас он почувствовал, как сильно устал, и, дрожа от холода, стал пробираться к берегу.

13

Много лет назад, когда умер старый Беверли, в эту комнату они вошли вместе с Дэвидом, бок о бок, крепко держась за руки, испуганные, притихшие перед великим таинством смерти. С тех пор комната мало изменилась. Дэвид вообще не любил никаких новшеств…

— Милый, — сказала Анна. — Ты прости меня. Я ночью наговорила лишнего. — Он не ответил. — Теперь все изменится. Ты был прав.

…Вечером того бесконечного дня из Лепетона приехал стряпчий. Огласили завещание. Джон вспомнил, как смутился Дэвид, узнав, что земля и все деньги старика перешли к нему…

— Джон, не мучь себя, — говорила Анна. — Ты не виноват.

Джон вдруг вспомнил слова матери:

«Ты ведь не расстроишься? Правда, мой хороший? Ты не думай — дедушка тебя очень любил, он мне сам говорил. Просто он знал, что Дэвид хочет стать фермером, а ты — нет. А все деньги, что оставил твой отец — твои. Ты сможешь получить прекрасное образование и стать инженером. Ты ведь хочешь этого, правда?»

Он кивнул, слегка обескураженный странной настойчивостью и серьезностью матери. Он всегда знал, что именно Дэвид станет хозяином Слепого Джилла, и ничего другого не ожидал. А тогда он вообще не мог думать о наследстве. Какие деньги? Какая земля?.. Что это в сравнении со смертью дедушки? Когда закончилась наконец отвратительная церемония похорон, Джон хотел только одного — как можно скорее забыть этот кошмар.

«Ты не будешь ни в чем нуждаться», — говорила мать. Джон нетерпеливо кивал, едва слыша ее, и мечтал, чтобы тягостный разговор поскорее закончился. Голос Хильды чуть дрогнул, но Джон не придал этому значения — за последний год она очень похудела. Он еще не знал тогда, что жить матери осталось совсем немного. И не догадывался, что сама она уже знает об этом…

— Джонни, — Анна подошла ближе и положила руки ему на плечи. — Выброси все из головы…

«А потом, — думал Джон. — Каникулы с тетушками, внезапная смерть матери…» Утрата очень сблизила их с братом. Неужели, несмотря на все это, в его душе всегда таилась обида на Дэвида, даже ненависть к нему, в которой он никогда бы не признался и самому себе? И только из-за того, что Дэвид имел то, что имел? Нет, не может быть! Но неотвязчивая мысль раздражала и не давала покоя…

— Все будет хорошо, — голос Анны доносился словно издалека. — Пусть все летит в тар-тарары, пусть даже мир превратится в руины, зато наши дети будут жить спокойно. Дэви станет возделывать землю… Ведь Дэвид так хотел этого, — тихо добавила она, взглянув на мертвое тело на кровати.

— И даже больше, чем возделывать, — наконец ответил Джон. — Он будет ею владеть. А землица-то какая хорошая! Правда, Каин оставил Еноху побольше.

— Не говори так! Его убил Пирри. Ты не виноват.

— Разве? Не уверен. Конечно, легче всего обвинить Пирри во всех грехах, да? Он сгинул, тело унесло рекой. И наступил рай — молочные реки и кисельные берега. И никто не виноват!

— Джон! Это Пирри!

Он смотрел на нее.

— Пирри отдал мне винтовку. Он, наверно, уже знал, что с ним покончено. Потом, когда все было позади, я хотел выбросить ружье. Мы прошли через всю Англию, поливая дорогу кровью этого ружья. Я еле выбрался на берег, оно мешало мне, я чуть не утонул, но не бросил ружья.

— Так в чем же дело — выброси сейчас. Ты не обязан его хранить.

— Нет, Пирри был прав — нельзя бросаться хорошим оружием. — Джон взглянул на винтовку, мирно лежащую на столе. — Подрастет Дэви, ему пригодится.

— Нет! — вздрогнув, Анна отпрянула от него. — Когда Дэви вырастет, наступит мир.

— Енох был мирным человеком, — сказал Джон. — Он жил в городе, который выстроил для него отец. Но отцовский кинжал он всегда носил на поясе.

Джон подошел к кровати, наклонился и поцеловал мертвого брата.

Вдруг он вспомнил того убитого парнишку в канаве. Сколько времени прошло с тех пор? Несколько дней? Или века?

Джон выпрямился и пошел к двери.

— Куда ты идешь? — спросила Анна.

— Я должен построить город, — ответил он.

Джон Кристофер

Хранители

Глава первая. Несчастный случай

Публичная библиотека затерялась на тихой мрачной улице против парка и примыкала к ветхим строениям, некогда принадлежавшим муниципалитету, а ныне отданным под склад. Почти таким же древним было и здание библиотеки — чудом державшаяся табличка сообщала об официальной церемонии открытия в 1978 году. Бетонные стены — прежде белые, а теперь грязно-серые, с черными прожилками, рассекали глубокие трещины.

Внутри царило то же запустение. Не было даже привычных люмосфер — в это тусклое апрельское утро полумрак в зале рассеивали допотопные флуоресцентные трубки. Лампы жужжали и гудели; одна погасла, другая судорожно вспыхивала и мигала. Библиотекарь за конторкой, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он был высок, крутолоб, сутулился и непрестанно теребил обвисшие седые усы. Замкнутый и немногословный, с посетителями библиотеки он заговаривал лишь тогда, если без этого никак нельзя было обойтись. Однажды, пару лет назад, спустя несколько месяцев после смерти матери Роба, он неожиданно разоткровенничался с мальчиком. В библиотеку Роба привела мать, а потом он уже приходил один. Библиотекарь стал рассказывать, как пришел сюда пятьдесят лет назад после окончания школы. Тогда в библиотеке работало шесть человек и собирались даже расширить штат, переехать в новое просторное здание. Но проекты так и остались на бумаге, с тех пор прошло уже сорок лет, и теперь он все делает один. Он давно на пенсии, но не уходит, потому что не может расстаться с любимой работой. Мэр грозился закрыть библиотеку и сломать здание, а жизнь, тем временем, шла своим чередом.

О том, что нынче совсем перестали читать, он говорил с грустью и возмущением. В дни его юности не было головидения. Правда, тогда были телевизоры, но люди, по крайней мере, читали. Да и люди были другие более самобытные, любознательные. А сейчас… Роб остался единственным читателем младше пятидесяти лет.

Старик смотрел на Роба с такой отчаянной надеждой, что мальчик смутился и даже встревожился. Библиотека была ниточкой, связывавшей его с матерью теперь, когда ее не стало. Роб начал читать толъко благодаря ей. Правда, вкусы их разнились: ей нравились любовные романы на фоне деревенских пейзажей; Роб обожал приключения, особенно когда со страниц книги раздавался волнующий звон шпаг. «Трех мушкетеров», «Двадцать лет спустя» и «Виконта де Бражелона» он прочел шесть раз.

На нежданные разглагольствования библиотекаря мальчик отвечал неуклюже и без особой охоты и, в конце концов, потеряв интерес к разговору, старик умолк, впав в обычное молчание. В это утро он лишь записал книги и коротко кивнул Робу, не говоря ни слова. Роб постоял минутку в вестибюле, глядя на улицу. Надвигалась гроза. Ему не хотелось мокнуть под дождем, и он решил отправиться к отцу на работу, дождаться его и вместе поехать домой на машине.

Отец работал неподалеку, на стадионе. Сокращая путь, Роб пошел через парк, которым именовались пересеченные полудюжиной ухабистых дорожек двадцать пять акров истертой травы и глины, в обрамлении больших деревьев с бесплодными почками. Неряшливые цветочные клумбы, детская площадка да несколько столбиков футбольных ворот лишь подчеркивали убогость этого места. Правда, здесь создавалась некая иллюзия свободы от зданий. Башни небоскребов тянулись через приземистые кварталы Большого Лондона, уходя к далекому Зеленому Поясу, отделявшему этот Урбанс от следующего.

В парке было почти пусто: несколько человек выгуливали собак, на качелях и каруселях с шумом возилась ребятня. А вот переулочек, ведущий к Хай-стрит, и сама Хай-стрит оказались весьма оживленными. Роб догадался, что закончились дневные Игры. Считалось, что Игры организованы весьма разумно, уже несколько недель не возникало серьезного повода для тревоги, с того памятного дня большого февральского бунта.

Роб свернул на Феллоу-роуд, против встречного потока. Неожиданно впереди кто-то закричал, но крик тут же утонул в истошных возгласах:

— Зеленые! Зеленые!

В дружной поступи толпы, шедшей навстречу, почувствовался сбой. Кто-то бросился бежать, за ним другие. Снова кто-то кричал, но в суматохе не было слышно слов. Роб поискал глазами — укрыться негде, на этой старинной улице дома стояли вплотную. До перекрестка с Моррис-роуд было недалеко, и Роб, стиснутый со всех сторон, попытался пробраться туда, но уже через минуту толпа превратилась в неделимый, как монолит, орущий и брыкающийся таран из человеческих существ, приподняла мальчика, сдавила и потащила.

Роб вспомнил, что в программу сегодняшних утренних Игр входил авиатрек. По арене с высокими краями мчались электромобили, поднимаясь выше и выше с каждым витком, почти вертикально, под зрительские ряды, включался вспомогательный, реактивный двигатель, и машины взлетали с трека в воздух. Частые аварии на авиатреках были не последней причиной их огромной популярности. Из-за вечной вражды между четырьмя группировками — Черными, Белыми, Зелеными и Красными — всеобщий восторг всякий раз грозил обернуться бешеной яростью.

Зеленые одно время держали первенство на авиатреках. Вероятно, и на этот раз беспорядки начались из-за очередной ссоры или чересчур дерзкого нарушения правил.

Гадать, что произошло на самом деле, не было ни времени, ни особого желания. Роб уткнулся лицом в чей-то коричневый плащ; грубая грязная ткань насквозь пропахла удушливым потом. Давление росло, стало трудно дышать. Он вспомнил, что во время февральского бунта восьмерых задавили насмерть, а перед Рождеством — больше двадцати. Перед глазами промелькнул угол здания, и Роб понял, что толпа влилась на Хай-стрит. Где-то раздавались крики, металлический скрежет, пронзительный вой трубы. Давление чуть ослабло, он даже смог пошевелить руками и одной ногой коснуться земли. Потом кто-то или что-то резко толкнуло его, и он упал; ему тут же наступили на руку, больно ударили ногой в поясницу нужно было что-то делать, иначе толпа раздавила бы его. Впереди он увидел смутный силуэт электромобиля. Получив изрядно пинков по дороге, Роб пробрался к нему, нырнул под днище машины и лег, избитый, обессиленный, видя лишь стремительное мелькание ног и слушая дикие вопли.

Время шло. Постепенно толпа убывала и таяла. Наконец, он смог выползти из своего укрытия и встать. Несколько человек неподвижно лежали на дороге, стонали раненые. Невдалеке он заметил два полицейских коптера — один уже сел, другой висел над улицей. В машине, под которой прятался Роб, сидели мужчина и женщина. Женщина открыла окно и спросила Роба, все ли с ним в порядке. Он успел лишь кивнуть — мужчина, сидящий за рулем, не стал дожидаться ответа, и машина унеслась прочь, объезжая тела людей и другие машины — несколько было перевернуто, две разбиты в лобовом столкновении.

Над крышами кружил коптер медицинской службы. Роб побрел искать книги, в свалке выпавшие из рук. Одну он нашел в канаве на углу Феллоу-роуд, вторую — ярдах в десяти от первой; она была раскрыта и истоптана, след каблука впечатался в разорванную надвое страницу. Роб кое-как сложил половинки, сунул книги подмышку и зашагал к стадиону.

* * *

Тускло-золотой овал стадиона футов триста высотой простирался почти на полмили. От ближайших ворот еще шли люди, выезжали машины из подземных парковок, но основной наплыв уже закончился. Роб подошел к служебному входу и показал сканнеру жетон. Этот дубликат выхлопотал для него отец. Строго говоря, жетоны выдавались только персоналу, но не бывает правил без исключений. Взвизгнув, дверь открылась и захлопнулась, едва Роб прошел. К главному электрическому сегменту вел длинный коридор со светящимися панелями. Ни в одно из контрольных помещений входить не разрешалось, но можно было подождать в комнате отдыха.

На пересечении нескольких коридоров Роб увидел знакомого, окликнул его и тот остановился, поджидая мальчика.

Это был мистер Кеннели — друг его отца, тоже электрик, невысокий коренастый человек с широким лицом и черными, как смоль, волосами. Говорил он неторопливо, никогда не выдавая своих чувств, но теперь его лицо показалось Робу странным.

— Значит, тебе уже сказали, Роб?

— Что сказали, мистер Кеннели? Я хотел поехать домой с папой, Мистер Кеннели задумчиво смотрел на мальчика, и Роб вдруг поразился его грязному и растрепанному виду. — А что было на Хай-стрит! Меня чуть не задавили, пришлось даже под машину залезть!..

— Случилось несчастье, — тихо проговорил мистер Кеннели.

— Что-то с… — он не договорил: внезапной догадкой перехватило горло.

— Роб, твой отец в больнице. Он схватился за оголенный провод. По ошибке. Пока не отключили ток, его порядком тряхнуло.

— Но он не…

— Нет. Правда, ему придется побыть в больнице какое-то время. Я узнаю, как получить от него весточку для тебя, а тебе лучше пожить у нас, пока все не образуется.

Кеннели жили в нескольких минутах ходьбы от стадиона, на высоком холме. Он часто бывал у них в гостях с отцом, очень любил миссис Кеннели — румяную толстушку с большими сильными руками.

— Можно мне пойти в больницу?

— Не сегодня. Завтра там приемный день, — мистер Кеннели взглянул на часы. — Пошли. Сегодня можно уйти и пораньше.

По дороге мистер Кеннели не произнес ни слова, да и Робу не хотелось говорить. Он никак не мог прийти в себя от потрясения. Все было так неожиданно и так странно. «Схватился за оголенный провод»… Отец, всегда такой осторожный, даже педантичный? Роб хотел расспросить мистера Кеннели подробнее, но, боясь обидеть его, раздумал.

Из трех работал только один лифт, им пришлось немного подождать. Миссис Кеннели вышла им навстречу из кухни, когда они вошли в крохотную прихожую — условия жизни в Урбансах были ужасающими, и становились все хуже и хуже.

— Ты бы посмотрел головизор, — сказала миссис Кеннели. — Опять барахлит. Сегодня ты что-то рано, и Роб с тобой. Джек придет позже?

Мистер Кеннели коротко рассказал ей о несчастье, она подошла к Робу, обняла за плечи и прижала к себе. Роб удивился взглядам, которыми обменялись супруги, но не был уверен, что хочет понять их смысл.

— Я поставила чайник. Идите в комнату, сейчас принесу чай.

В гостиной работал головизор, показывали какую-то «мыльную оперу». Изображение то и дело двоилось, троилось, расплывались смутные фигуры неестественных цветов. Мистер Кеннели чертыхнулся, выключил головизор, снял заднюю крышку и принялся возиться с починкой. Роб понаблюдал за ним немного и пошел в кухню. Кухонька была настолько тесной, что когда там хозяйничала миссис Кеннели, для кого-то еще оставалось очень мало места.

— Что такое, Роб? — спросила она.

— Я просто хотел склеить книгу. Вот — страница порвалась. У вас есть что-нибудь?

— Книги, — она покачала головой. — И какой в них только прок? Ну, да ладно. Где-то была липкая лента. Посмотри на верхней полке.

Роб сложил порванные края и аккуратно склеил. Наблюдая за ним, миссис Кеннели спросила, как так получилось, и Роб рассказал о бунте.

— Хулиганы. Слишком много их развелось, — проворчала она. — Надо бы всех забрать в армию да отправить в Китай.

Война в Китае шла, сколько Роб себя помнил. Иногда смутьянам предлагалось право выбора: армия или тюрьма. Миссис Кеннели говорила об этом как бы между прочим, готовя чай. Да, идет война, но так далеко, словно ее и нет вовсе. Она протянула Робу поднос, уставленный чашками, с чайником и тарелкой, полной шоколадного печенья.

— Отнеси в комнату, я тут приберу, — сказала она, — и через минутку приду.

Мистер Кеннели еще возился с головизором. Поставив поднос на кофейный столик, Роб подошел к окну: сплошная пелена дождя закрывала узкий простенок между их домом и соседним. Он стоял, глядя на размытый силуэт улицы, думал об отце и чувствовал себя несчастным.

* * *

В квартире была свободная спальня. Раньше там жила дочь Кеннели она вышла замуж и уехала из дома. Робу отвели эту комнату с украшенной лепными розочками кроватью розового же цвета. Он немного почитал, но быстро устал, потушил свет и вскоре уснул.

Спал он недолго и проснулся, почувствовав сильную жажду. Он пошел в ванную, стараясь ступать как можно тише, чтобы никого не разбудить. Роб был уверен, что уже далеко за полночь, но, проходя по коридору, услышал голоса — из-под двери гостиной пробивалась полоска света. Разговаривали, по меньшей мере, трое. Мужчины. Казалось, о чем-то спорили. Возвращаясь на цыпочках из ванной, он вдруг услышал имя своего отца и остановился. Доносились только отдельные слова, и Роб не мог уловить смысл разговора. Опасаясь, что кто-нибудь выйдет в коридор и застанет его за столь дурным занятием, как подслушивание, он вернулся в комнату.

Сон не приходил. Через стенку Роб слышал неясное бормотание и вскоре обнаружил, что поневоле старается прислушаться. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем скрипнула дверь. Голоса зазвучали громче и отчетливее.

— Что-то здесь не чисто, — произнес незнакомый голос. — Я еще неделю назад ему говорил: будь начеку.

— Несчастный случай, — другой голос.

— Не надо испытывать судьбу. Я предупреждал его. Это опасное дело. Да, приходится рисковать, и нам всем лучше хорошенько это усвоить. Не только ради нас самих, но и ради других.

— Тише, — сказал мистер Кеннели. — Там парнишка. Я прикрою дверь поплотнее.

Раздались шаги, и дверь мягко затворилась. Еще несколько минут звучали приглушенные голоса; наконец, гости ушли, а мистер Кеннели вернулся в свою комнату. «Как же так? — думал Роб. — Они во всем обвиняют отца! Будто бы из-за него рискуют другие. Какая чепуха! Ведь дело только в оголенном проводе, отец просто ошибся! А мистер Кеннели… Вместо того, чтобы заступиться за отца, он промолчал!». Роб ненавидел его.

Наконец, мальчик уснул.

* * *

Больница размещалась в довольно новом здании. Сорок с лишним этажей из бледно-зеленого пластика. В окнах отражалось радостное весеннее солнце. На крыше здания, опоясанные балконом, находились площадка для коптеров и сад. Здесь же ставили свои коптеры врачи, прилетая из Графства. По воскресеньям дежурил только основной костяк персонала клиники, поэтому в тот день коптеров было мало.

Супруги Кеннели и Роб примкнули к очереди возле лифтов. Пока не начался прием, лифты не включали. Наконец, заработали одновременно все; они быстро поднялись наверх и встали в другую очередь перед входом в отделение. Унылый клерк, подстриженный по последней моде «под тонзуру», проверял фамилии по списку.

— Рэндал? — спросил он, когда подошла их очередь. — Не значится. Вы ошиблись.

— Но нам сказали, что он здесь.

— Вечно они все путают, — равнодушно ответил клерк. — Спуститесь вниз и спросите еще раз.

Мистер Кеннели сказал спокойно, но очень твердо:

— Нет. Позвоните и узнайте. У нас нет времени бегать взад-вперед по вашей команде.

— Правила гласят…

— Меня не интересуют правила, — медленно проговорил мистер Кеннели, наклонившись над столом. — Звоните.

Клерк мрачно подчинился. Звонил он не по видеофону, а по обычному телефону. В тихом шепоте, доносящимся с другого конца провода, невозможно было разобрать ни слова.

— Да, понял, — сказал клерк и положил трубку.

— Ну? — спросил мистер Кеннели. — Где он?

— В морге, — ответил клерк. — Поступил в реанимацию сегодня утром. Скончался от сердечной недостаточности.

— Этого не может быть! — закричал мистер Кеннели.

Еще не сознавая, что произошло, Роб увидел, как он побледнел.

— Смерть есть смерть, — лениво произнес клерк, пожимая плечами. Все подробности узнаете в конторе. Следующий, пожалуйста.

* * *

Миссис Кеннели пошла вместе с Робом, чтобы помочь ему разобрать вещи. Пока он укладывал одежду и самое необходимое, она кудахтала над беспорядком: дескать, все вещи должны лежать на своих местах. Как предполагал Роб, мебель будет продана. Ему очень хотелось оставить любимое мамино кресло, в котором она обычно сидела длинными уютными вечерами. Он хотел спросить миссис Кеннели, не найдется ли у нее в доме места для этого кресла, но постеснялся обременять ее.

Миссис Кеннели, оставив причитания, занялась уборкой, и Роб вышел из гостиной в спальню отца. Постель была заправлена, только в изголовье валялось забытое полотенце. Комнатные туфли разбежались по краям ковра. На ночном столике — открытая пачка сигарет, стакан с водой, портативный радиоприемник. Отец иногда слушал его по ночам. Роб вспомнил, как сам порой прислушивался к тихой музыке, доносившейся через тонкую стенку.

Все произошло так внезапно, что он до сих пор не мог поверить. Мама очень долго болела, он едва мог вспомнить лучшие времена. Конечно, от этого смерть ее не была менее ужасной, но даже тогда, в десять лет, он знал, что болезнь неизлечима, и мама умрет. Отец, напротив, всегда был таким энергичным, полным сил, на здоровье никогда не жаловался, и представить его мертвым Роб не мог.

Он открыл шкаф. Одежду тоже можно было продать, или возьмет мистер Кеннели? Он вдруг почувствовал, как защипало глаза, и резко выдвинул нижний ящик. Еще одежда. Во втором ящике, между сложенными свитерами, он обнаружил картонную коробку. На крышке надпись: «Дженни» — имя его матери.

Первое, что он увидел, открыв коробку, была мамина фотография. Он даже не подозревал о ее существовании. Однажды отец уговаривал маму сфотографироваться, но она отказалась. На старомодном снимке мама была совсем молодой, чуть за двадцать. Вместо привычной короткой стрижки, которую она носила в последние годы, — длинные, до плеч волосы.

Он смотрел на фотографию долго, пытаясь разгадать смысл легкой, чуть тревожной улыбки матери, пока не услышал голос миссис Кеннели. Успев только заметить, что в коробке, кроме фотографии, были связка писем, перехваченная резинкой, и прозрачный медальон с локоном волос, Роб закрыл ее и положил со своими вещами.

* * *

На уроке географии Роба вызвали к директору. Учителя в классе не было, но в голографическое путешествие по Австралии они, безусловно, отправились не одни, а под надзором скрытой телекамеры. Изображение на головизоре сопровождалось чванливым жизнерадостным комментарием, пересыпанным не слишком смешными шуточками. Неожиданно голос оборвался и, после предупреждающего писка, грянуло: «Рэндал. Немедленно явиться к директору. Повторяю. Рэндала — в кабинет директора».

Комментарий возобновился. Кое-кто из учеников отпускал свои, еще менее остроумные, шутки о возможных причинах его вызова к директору. Но в то утро на главном распределительном щите дежурил мистер Спенналз тут же было приказано не отвлекаться от экрана (мистер Спенналз не относился к тем людям, с которыми можно шутить).

Не считая собраний, Роб видел директора всего дважды: когда поступал в школу и однажды в коридоре, директор тогда поручил ему отнести какое-то письмо в учительскую. Теперь директор смотрел на Роба так, словно не понимал, кто перед ним. Ничего удивительного — в школе училось почти две сотни мальчиков.

— Рэндал, — задумчиво сказал он и повторил уже тверже. — Рэндал, это мистер Чалмерз из министерства просвещения.

— Доброе утро, сэр, — Роб вежливо поклонился плотному человеку с мохнатыми щеками и спокойным внимательным лицом. В ответ тот молча кивнул.

— Мистер Чалмерз занимается твоим случаем, — продолжал директор. Теперь, после прискорбной кончины твоего отца, насколько мне известно, из близких родственников у тебя осталась только тетя. Она живет… — он заглянул в блокнот, — в Шеффилдском Урбансе. Боюсь, она не сможет взять тебя к себе, так она сказала. Ее муж очень плох…

Роб молчал, ему и в голову не приходила мысль о тетке.

— В такой ситуации лучшее решение твоего вопроса, практически, единственное решение — перевести тебя в школу-интернат, где о тебе хорошо позаботятся. Мы чувствуем…

Роб с удивлением услышал собственный голос:

— Разве я не могу остаться с семьей Кеннели, сэр?

— Кеннели? — они переглянулись. — Кто это?

Роб объяснил.

— Да-да, понимаю, — кивнул директор. — Соседи. Конечно, они помогли тебе, но это, безусловно, не годится.

— Но у них есть свободная комната, сэр.

— Не годится, — спокойным, не терпящим возражений тоном повторил директор. — Ты будешь переведен в интернат в Барнсе. На сегодня от уроков я тебя освобождаю. Машина придет за тобой завтра в девять утра.

* * *

Роб сел в автобус, идущий к стадиону. Сегодня дежурил мистер Кеннели. По дороге Роб вспоминал все, что знал о государственных интернатах. Одни школы были хуже, другие — лучше, но все они славились репутацией пугала, внушавшего страх и презрение одновременно. Учились там не только сироты и дети несчастливых браков, но и малолетние преступники. О жизни в этих школах ходили ужасные слухи, особенно — об отвратительной пище и безобразной дисциплине.

Роб попросил передать мистеру Кеннели, что ждет его и, спустя минут десять, тот вышел из комнаты отдыха. А пока Роб смотрел на голографическом экране, что происходит на арене. В тот день состязались проволочные гладиаторы. Противники дрались короткими тупыми копьями из слоеного стекла, с натянутых на разной высоте и расстоянии друг от друга проволок. Запутанная система управления проволоками менялась от состязания к состязанию. Сорвавшись вниз, борцы могли упасть либо в воду, либо на твердую землю, утыканную искусственным колючим кустарником, сверкающим смертоносными шипами. Проигравший всегда получал увечья, часто — тяжкие, иногда — смертельные. На этот раз сражались трое. Один уже сорвался и, прихрамывая, ковылял прочь. Оставшиеся двое продолжали раскачиваться, обмениваясь ударами, освещенные синеватыми бликами защитного купола стадиона.

— А, Роб! Почему ты не в школе? — спросил мистер Кеннели.

Роб рассказал ему о том, что случилось. Мистер Кеннели выслушал, не перебивая.

— Они сказали, что мне нельзя у вас остаться! Но ведь это неправда?

— Мы бессильны против закона, — с трудом выговорил мистер Кеннели.

— Но ведь вы можете пойти и поговорить с ними, попросить за меня!

— Бесполезно.

— У нас в школе есть один мальчик, Джимми Маккей. У него в прошлом году умерла мама, и Джимми взяла к себе миссис Пирсон из вашего дома. Он так и живет у нее.

— Пирсоны могли усыновить его.

— А вы? Вы не можете меня усыновить?

— Без согласия твоей тети — нет.

— Но она не хочет брать меня к себе! Она сама сказала!

— Это вовсе не значит, что она готова отдать тебя первому встречному. Может, она надеется, что все утрясется, и тогда заберет тебя.

— Давайте спросим ее. Я уверен, она согласится.

— Все не так просто… — мистер Кеннели замолчал. Роб ждал. — Мне кажется, это лучший выход. Там ты будешь в безопасности.

— В безопасности? Почему?

Мистер Кеннели хотел что-то сказать, но, словно споря с собой, покачал головой.

— Там о тебе позаботятся. Да и со сверсниками будет интереснее. Мы с миссис Кеннели уже немолоды, с нами скучно.

— Вы сказали «в безопасности».

— Не обращай внимания — просто с языка сорвалось.

Мистер Кеннели избегал взгляда мальчика и внезапно, несмотря на оправдания и уловки, Роб понял главное: мистер Кеннели не хотел брать его к себе. Роб вспомнил о той ночи, когда мистер Кеннели не вступился за его отца. Но теперь он не чувствовал ненависти, скорее безысходность и отчаянное одиночество.

— Хорошо, мистер Кеннели, — сказал Роб.

Он уже повернулся, чтобы уйти, как мистер Кеннели крепко схватил его за плечи, повернул к себе и пристально посмотрел прямо в глаза:

— Это для твоего же блага, Роб. Поверь мне. Я не могу сейчас всего объяснить, но это для твоего же блага.

На экране головизора один из борцов сделал выпад, нанося удар, второй парировал и сам ударил в ответ. На сей раз удачно — его противник упал на шипы, нелепо взмахнув руками.

— Я пойду домой, — сказал Роб. — Надо успеть собраться.

Глава вторая. «ПОЗОР ШКОЛЫ!»

Интернат находился на берегу Темзы. Спортивные площадки и голые, без архитектурных излишеств, здания учебных корпусов, выстроенные с унылом стиле конца двадцатого столетия, раскинулись кольцом вокруг более современных жилых корпусов — казарменно-строгих внутри, но снаружи раскрашенных в яркие радостные тона. Роба поселили в корпусе G, небесно-голубого цвета, с широкими извилистыми оранжевыми полосами.

Первые несколько дней он никак не мог войти в колею — сказывалось и недавнее потрясение, и обилие новых впечатлений. День был заполнен до отказа. В половине седьмого воспитанников будили резкие позывные по трансляции; потом, после свалки в умывальных, нужно было успеть одеться и ровно в семь быть на спортплощадке. Идти до нее приходилось четверть мили, только корпус H был еще дальше. В семь начиналась перекличка. Опоздавшие даже на полминуты заносились в «черный список» и, в наказание, вечером должны были выполнять дополнительные гимнастические упражнения.

Завтрак начинался в восемь. Строго говоря, до завтрака воспитанникам полагалась получасовая утренняя разминка, но очень скоро становилось ясно, что если не хочешь остаться голодным, лучше занять очередь в столовую. Кроме того, что пища была скверно приготовлена, ее просто не хватало. Тем, кто стоял в «хвосте», доставалась лишь отвратительная комковатая овсянка на воде, половинка переваренного «резинового» яйца или полкотлетки. И даже не всегда — прозрачный ломтик хлеба. Старшеклассники пробивали дорогу к началу очереди в последнюю минуту, а малышам не оставалось ничего другого, как покорно ждать.

Утренние уроки начинались в 8-45 и продолжались ло 12–30, потом перерыв на обед и снова — очередь в столовую. Днем — спортивные занятия до 4-30, вечерние уроки с 5 до 7, и до 9 — свободное время. В 9 часов в интернате выключался свет. Правда, в эти два часа свободы перед сном зачастую приходилось либо отрабатывать наказание за какую-нибудь провинность, либо выполнять одно из поручений, запас которых всегда имелся в избытке у любого старшеклассника. Каждый вечер Роб, совершенно обессиленный, падал на свою низенькую кровать с жестким бугристым матрацем и забывался тяжелым сном.

Понемногу Роб присмотрелся к своим соседям. В его дортуаре было тридцать мальчиков примерно одного возраста. В первую же ночь его насторожили странные звуки в дальнем конце комнаты: голоса, крики боли. Но тогда он слишком устал и не придал этому значения. На следующую ночь все повторилось и он понял, что происходит. Несколько старшеклассников издевались над каким-то несчастным мальчишкой. Роб слушал его крики и думал: «Вот Д'Артаньян не стал бы тихонько лежать в постели и терпеть такую несправедливость. Он бы проучил негодяев. Но разве найдешь среди этой дикой враждебной ватаги Портоса, Атоса и Арамиса?». Наконец, мучители ушли и засыпая, Роб еще слышал жалобные рыдания мальчика.

На утро перед уроком он спросил о ночном происшествии Перкинса, бледного рыженького мальчугана.

— Симмонс, что ли? Да его просто знакомят с Порядком.

— С порядком? — не понял Роб.

Перкинс объяснил, что это устрашающий ритуал, обязательный для всех новичков.

— Я тоже новенький, но со мной ничего не делали, — сказал Роб.

— Слишком новенький. Первые три недели не тронут. Погоди, и до тебя очередь дойдет.

— А что они делают? Вот с тобой что делали?

— Разное… — неопределенно ответил Перкинс. — Хуже всего, когда обвязали голову проволокой и стягивали. Я думал, у меня глаза вылезут.

— Так больно?

— Еще бы! Мой тебе совет — громко не кричи. Если совсем не будешь кричать, все равно заставят, только хуже будет. Завопишь слишком громко — станут мучить еще сильнее. Ну, а если чуть-чуть покричать, им быстро надоест — скучно.

Они вошли в кабинет истории техники. Учитель — маленький опрятный седой человек — заученной скороговоркой бубнил что-то о ракетах и космических полетах; один за другим мелькали слайды. Исчерпав тему, он лениво спросил, есть ли вопросы, вовсе не надеясь их услышать.

— Сейчас ракетные двигатели почти не применяются, правда? — спросил Роб.

Учитель взглянул на него с легким удивлением:

— Едва ли. Конечно, они используются на авиатреках, но по-настоящему полезного применения не находят.

— Но ведь ракеты были изобретены для межпланетных полетов. Это правда, сэр?

— Да.

— Тогда почему от них отказались? Люди летали на Луну, зонды достигали Марса…

Учитель ответил, чуть помедлив:

— Отказались, потому что сочли это бессмысленным, Рэндал. Рэндал, я не ошибся? Биллионы фунтов были выброшены на бесполезные проекты. Сегодня у нас другие цели. Счастье и достаток населения — вот к чему мы стремимся. Мы живем в более разумном, более упорядоченном мире, чем тот, в котором жили наши отцы. Теперь, если ваше тщеславие удовлетворено, мы вернемся к уроку. Гораздо более полезное изобретение человечества, усовершенствованный вариант которого применяется и по сей день, двигатель внутреннего сгорания. Происхождение этого…

Одноклассники смотрели на Роба с презрением, даже с отвращением. В старой школе тоже не жаловали любителей задавать вопросы, но здесь, как он понял, было много хуже.

«Интересно, — думал Роб, — неужели мы действительно настолько счастливее прошлых поколений, как говорит учитель? Конечно, никто не умирает от голода, нет войн. Правда, идет война в Китае, но Китай так далеко. Все тревоги и заботы остались в прошлом, если только сам не выдумаешь себе хлопот. Вдоволь развлечений: головидение, Игры, Карнавалы. Случаются и беспорядки, но быстро гаснут, не принося больших жертв. Многие даже наслаждаются ими. Наверное, учитель все же прав.».

Роб вспомнил о словах Перкинса. Значит, его не тронут три недели. Это утешало, ведь прошло только три дня с тех пор, как он в интернате.

* * *

Дождливое ненастье сменилось теплой солнечной погодой, скорее летней, чем весенней. Вечером второго дня Робу посчастливилось увильнуть от группы старшеклассников, следящих за дисциплиной в интернате, которые рыскали в поисках подходящей жертвы. Он пошел к реке, пробираясь по краям спортплощадок, крадучись, словно делал что-то недозволенное. Он не знал, нарушает какой-нибудь очередной запрет или нет, но ради одного спокойного часа решил рискнуть. Роб давно усвоил, что большинство людей — и дети, и взрослые, тяготятся одиночеством. Он же всегда любил быть один, а теперь наслаждался уединением больше, чем прежде.

Он прихватил с собой книгу и, повинуясь внезапному порыву, фотографию матери и связку писем, которые нашел у отца. Книга была библиотечной — одна из тех, что он взял в последний раз. Вернуть их Роб не успел и не представлял, как сделать это теперь. Отсюда до библиотеки было шесть-семь миль, но, в любом случае, воспитанникам запрещалось выходить за территорию интерната без специального разрешения, а младшим школьникам такое разрешение не давалось никогда. Роб понимал, что рано или поздно тайну придется раскрыть, но не спешил. Он уже знал: других книг у него не будет. Библиотеки в интернате не было, да и вообще не было никаких книг, кроме скучных описаний наглядных учебных пособий. Роб читал свои сокровища очень медленно, растягивая удовольствие. Первая, «Наполеон Ноттинг Хилла», рассказывала о Лондоне Викторианской эпохи: улочки, освещенные таинственным светом газовых фонарей, благородные сражения… Сказка, конечно. Даже полтора века назад Лондон уже достаточно превратился в Урбанс. Впрочем, верить этой сказке было приятно. Роб подумал о нынешних стычках между болельщиками разноцветных секций авиатрека. В ту далекую пору, наверное, было нечто поважнее, за что стоило бороться и отдать жизнь. Дочитав до конца главы, он отложил книгу и взял фотографию, вновь пытаясь разгадать смысл загадочной улыбки матери. Роб всегда знал, что мать не только неизлечимо больна, но и очень несчастлива. У нее никогда не было близких друзей. Он взял в руки письма. Даже прикосновение к ним связывало его с прошлым. Теперь уже никто не писал писем — звонили по видеофону или отправляли звукограммы. Странной, но удивительно приятной казалась мысль о том, что когда-то люди писали друг другу письма на настоящей бумаге, неспешно и аккуратно выводя каждое слово.

Это была личная переписка. Роб долго не решался прочесть письма, но после мучительных раздумий сорвал резинку и взял первый конверт.

Он осторожно вынул листки бумаги, развернул и начал читать. Это действительно оказались любовные письма. Но вовсе не из простого любопытства Роб хотел прочесть их. Он надеялся, узнав что-нибудь о прошлом матери, стать ближе к ней, понять тайну ее улыбки. Но письмо разочаровало его — это было обычное послание девушки своему возлюбленному: люблю, скучаю, как нескончаемо тянутся дни до новой встречи… Он уже складывал письмо, как вдруг заметил в верхнем углу адрес: «Белая Вилла, Ширам, Глостершир». Глостершир находился в Графстве! Беглый просмотр остальных писем лишь подтвердил догадку — его мать родилась в Графстве, там познакомилась с отцом, когда тот приехал по каким-то служебным делам, влюбилась в него и уехала с ним в Урбанс, где они и поженились.

* * *

В программах головидения Графство не упоминалось даже вскользь, но Роб слышал о нем. Обычно о Графстве говорили тоном, в котором зависть смешивалась с презрением — дескать, там живут бездельники-джентри со своими слугами. Были и другие, их называли Сезонниками. Сезонники работали в Урбансах, а жили в Графстве. Одни возвращались домой каждый вечер на личных коптерах, другие — только на выходные. К этому классу принадлежали врачи, юристы, высшие чиновники, директора заводов.

Те, кто жил в Урбансах постоянно, никогда не стремились пересечь границу. Зачем? Жизнь в Графстве рисовалась чрезвычайно скучной: ни Игр, ни головидения. Там не было даже развлекательных центров, а как можно жить без танцевальных залов, без парков с аттракционами, без ярких огней? В Графстве не было ничего, кроме унылых деревень, затерянных средь огромных полей, да нескольких крошечных городков. Лошади, которых в Урбансах можно было увидеть лишь на ипподромах, в Графстве служили единственным средством передвижения. Тусклая неспешная жизнь, без электромобилей, автобусов и подвесных дорог.

Но самым ужасным считалось то, что в Графстве не было никакой «общественной жизни». Ни толчеи, ни восхитительного чувства единения с шумной толпой, которая подарит тебе уверенность и надежность. Урбиты были очень общительны и наслаждались обществом друг друга. На морском побережье все стремились непременно попасть на те пляжи, где люди лежали и сидели настолько вплотную, что едва можно было разглядеть песок. А в Графстве? Бескрайние поля, уходящие за горизонт; пустынные берега, тишину которых тревожили лишь крики чаек; верещатники, где, страшно даже вообразить, часами можно было не встретить ни одной живой души!

Безусловно, жизнь в Графстве была полна изъянов и пороков. Но джентри, похоже, свыклись с этим. Да и что у них за жизнь? Праздное существование. Даже не работают! Впрочем, как раз этому можно было и позавидовать(хотя в Урбансах работали всего двадцать часов в неделю), но жить, как они — избави Бог! Скучное бесцветное прозябание, жалкая копия настоящей жизни. Только в Урбансе можно наслаждаться жизнью в полной мере. К Сезонникам, несмотря на их высокое положение, относились, как к прихлебателям, которые во что бы то ни стало стремятся подражать своим боссам. Было нечто подлое и нечестное в раздвоенности их существования. Урбиты гордились своей жизнью и тем, что никогда не променяют ее на другую.

Такие суждения были хорошо знакомы Робу, хотя теперь он вспоминал, что никогда не слышал ничего подобного от родителей. Ему вовсе не приходила крамольная мысль усомниться в истинности общепринятого взгляда на Графство, но кое в чем он мог бы поспорить. Огромные поля, безлюдные верещатники, пустынное побережье… Это притягивало и манило.

И вот еще что он вспомнил: больше джентри, больше Сезонников урбиты презирали живших в Графстве слуг, которые исполняли все прихоти своих хозяев. Их безропотное рабство считалось омерзительным. Роб вдруг понял, почему дома никогда не говорили о Графстве: его мать принадлежала к этому позорному клану.

Он вспыхнул от стыда, но потом разозлился. Никто не смеет называть его мать слабой и беспомощной! Да, она была мягкой, но и сильной, отважной, особенно незадолго до смерти. А если они не правы в одном, значит, могут ошибаться и в другом. Они? Роб с удивлением обнаружил, что непроизвольно уже отделил себя от урбитов.

* * *

В субботу утренних уроков не было, но вместо них проводилась еженедельная инспекция. Накануне, в пятницу вечером и после завтрака в субботу, воспитанники под надзором спецгруппы старшеклассников мыли и чистили интернат. Проверка началась в 11. Почти полтора часа учитель дисциплины в сопровождении свиты переходил из одного дортуара в другой, занося имена нарушителей в журнал.

В первую субботнюю проверку Робу сделали замечание за неверно заправленную кровать, но, как новичка, простили, ограничившись предупреждением на будущее: «Три секции матраца должны быть аккуратно сложены одна на другую в изголовье кровати. Всю одежду и самые необходимые вещи — куртку, запасные носки, туалетные принадлежности, спортивную сумку и пр. — разложить сверху в безукоризненном порядке. Одеяла свернуть строго установленным образом. Простыни и наволочка должны лежать в ногах кровати. Все прочие вещи сложить в тумбочку возле кровати. Безусловно, в том же идеальном порядке. Ясно?».

Прошла неделя. В пятницу вечером Роба вместе с другими ребятами заставили скрести пол в дортуаре и чистить раковины в ванной. Наутро, сразу после завтрака, его отправили собирать мусор вокруг корпуса. Освободился он лишь к половине одиннадцатого и побежал вместе с остальными, чтобы успеть привести в порядок свой угол. Но не успел он подняться на второй этаж, как его остановил какой-то детина-старшеклассник и заставил раскладывать свои вещи. Роб подчинился, но тот остался недоволен. Пришлось переделывать. Было почти одиннадцать, когда он прибежал к себе.

Все, кроме него, были готовы к приходу инспекции. «Время еще есть», — подумал Роб, лихорадочно соображая, с чего начать. В прошлый раз комиссия появилась у них только после двенадцати. Он сложил одеяла. Плохо. Попытался снова — еще хуже. Пальцы онемели от напряжения. Он попробовал еще раз — лучше, но края никак не выстраивались в ровную линию. Пришлось начать все сначала.

Одни мальчишки играли в кости, другие лениво переговаривались. Вдруг тот, что стоял «на посту» в коридоре, закричал:

— Идут!

Роб успел кое-как разложить на кровати то, что требовалось. Часть вещей оставалась на полке над кроватями. К приходу комиссии ее полагалось освободить. Он сгреб все с полки и запихнул в тумбочку, закрыл ее, запер на задвижку и замер возле кровати в тот миг, когда в дверях показался учитель дисциплины в окружении дежурных.

Началось все спокойно и даже весело. Одного мальчика записали за потерю зубной щетки. Царила эдакая бодрая атмосфера добродушного юмора — учитель отпускал шуточки, дежурные смеялись. Возле одной кровати, недалеко от Роба, учитель задержался:

— Очень хорошо. Великолепная работа.

Шествие возобновилось. Следующая кровать удостоилась лишь беглого взгляда учителя и, наконец, он остановился против Роба.

Это был маленький дотошный человек, с густой, аккуратно постриженной черной бородкой. Он стоял в окружении рослых старшеклассников, чуть наклонив голову вперед и сложив руки за спиной. Помолчав, учитель коротко кивнул (Роб облегченно вздохнул: «Пронесло!») и вдруг тихо сказал:

— Ты — новенький. Я видел тебя на прошлой неделе. И, помнится, сделал тебе замечание за неправильно сложенные одеяла.

— Да, сэр.

— И они снова сложены неправильно. Не так ли? — Он ткнул в кровать изящной тросточкой с серебряным набалдашником. — Безобразно.

Тросточка перелетела вниз, к ботинкам Роба.

— Ботинки должны стоять вплотную друг к другу, носки — выровнены. Неутомимая трость вдруг подцепила один ботинок. — А это что такое? Нечищены?! Тебе неизвестны правила? Сменная обувь должна быть вычищена до зеркального блеска. Отвечай!

— У меня не было времени, сэр.

— Не было времени! У тебя была целая неделя. — Он уставился на Роба. — Имя!

— Рэндал, сэр.

Дежурный повторил его фамилию в диктофон. Роб был спокоен — так или иначе, все позади, сейчас они пойдут дальше. Но учитель не спешил:

— Рэндал, у меня есть некоторые соображения на твой счет. Ты ленивый и неряшливый мальчик. Позволь заметить, что ни одно из этих скверных качеств не терпимо в нашей школе. Тебе ясно?

— Да, сэр.

Холодные голубые глаза изучающе разглядывали его.

— Открой тумбочку, — приказал учитель.

— Но, сэр… Я не успел…

— Открой, Рэндал! — Роб подчинился. — Отойди в сторону.

Груда сваленных в беспорядке вещей выглядела хуже, чем он ожидал. По-прежнему спокойным тоном учитель произнес:

— Это отвратительно. Какое безобразие!

Он шагнул вперед и принялся тростью вытряхивать содержимое тумбочки на пол.

— Отвратительно, — повторил он. Вдруг трость замерла. — Что это такое? Рэндал, я спрашиваю, что это?

— Книга, сэр.

— Даже две книги! Разве книги включены в перечень предметов, которые дозволено держать в тумбочках?

— Я не знаю, сэр.

— Значит, ты даже не удосужился ознакомиться со школьными правилами?

— Это библиотечные книги, сэр. Я хотел…

— Библиотечные книги, — брезгливо сказал учитель. — Они переходили из одних немытых рук в другие. Грязные, омерзительные. Полнейшая антисанитария. Ловушка для микробов. Ты мне отвратителен, Рэндал. — От выдержки и бесстрастия не осталось и следа, голос дрожал от гнева. — Ты — позор этой школы! Бентли!

— Сэр? — отозвался дежурный с диктофоном.

— Проследи, чтобы э т о было сожжено.

— 14

— Но, сэр, — начал Роб. — Ведь библиотека…

Учитель резко повернулся к нему, буравя глазами:

— Позор! Надеюсь, твои товарищи будут стыдиться тебя также, как я. Собери и приведи в порядок остальные вещи.

* * *

Сразу после обеда Роб явился к Бентли. Тот холодно объявил о наказании — месяце вечерних дежурств — и отвернулся, дав понять, что разговор окончен. Соседи по дортуару удивительно дружно восприняли намек учителя дисциплины — с Робом никто не разговаривал. Когда он встретил на лестнице Перкинса, тот прошел мимо, отводя взгляд.

Конечно, это было неприятно, но Роб не считал бойкот великой трагедией, как любой другой урбит на его месте. Он никогда не испытывал жизненно необходимой зависимости от коллектива. «Веселого мало, но пережить можно», — решил Роб. Первый урок за свою провинность он получил в тот же вечер. Задание оказалось полной бессмыслицей: собирать камни в окрестностях дома и складывать в одном месте. Бестолковое занятие было столь же скучным, сколь и утомительным. Когда прозвенел звонок отбоя, Роб чувствовал себя совершенно измотанным. Он разделся, умылся, почистил зубы и лег в постель, едва погасили свет. Наконец-то можно было уснуть и забыть обо всем на несколько часов.

Засыпая, он услышал в дальнем конце дортуара звук шагов. «Старшеклассники, — догадался он. — Опять кого-нибудь знакомят с Порядком». Милостиво дарованные новичкам три недели еще не истекли. Роб был спокоен — не к нему. Он снова подумал о Д'Артаньяне, но на сей раз ему даже не захотелось подражать любимому герою — слишком много было своих забот. Шаги приблизились, в глаза ударил свет. Роб сел в кровати.

Их было семь или восемь — сказать наверняка мешали потемки. Двое держали электрические фонарики, третий поставил на тумбочку портативную люмосферу.

— Ты — позор, Рэндал. Верно? — сказал один.

«Они, наверное, еще не дошли до своей жертвы. Сейчас я подыграю им, и они оставят меня в покое», — подумал Роб.

— Да.

— Что — да?

— Да, сэр.

— Так-то лучше. Повторяй за мной: «я — позор этой школы и стыжусь самого себя».

Роб машинально повторил.

— Я молю о наказании, — продолжал парень, — потому что заслужил его.

— Я уже наказан, — сказал Роб. — Месяц дополнительных дежурств.

— Мало. Слишком легкое наказание за твой проступок. Ты притащил в школу заразные книги. И, потом, это официальное наказание. А тебе еще полагается домашняя проработка. Так? — Роб не ответил. — Поразительная наглость! Он считает ниже своего достоинства говорить с нами. Тем хуже. Похоже, ему не повредит небольшой урок.

Спорить было бессмысленно. Роб молча смотрел на ухмыляющиеся лица окруживших его парней.

— С другой стороны, тебя еще рановато знакомить с Порядком — не прошло трех недель. К тому же, тебе стыдно, сам признался. Пожалуй, урок можно отложить. Докажи, что раскаиваешься в своей дерзости — падай на колени и целуй нам ноги. Всем по очереди. Начинай с меня.

Роб, не говоря ни слова, смотрел на них.

— Так как, Рэндал? — спросил мучитель.

Роб покачал головой:

— Нет.

— Ну что ж, ладно. Еще пожалеешь. Начинаем учить.

Роб сопротивлялся, но они легко связали его.

— Молоток? — предложил один. — Надо вбить в него немного вежливости.

Идея пришлась по вкусу. В руке одного парня появился молоток из жесткой резины, на несколько секунд замер над лицом Роба, и вдруг резко ударил его в лоб. Ощущение было скорее неприятное, чем болезненное. Удары продолжались в четком ритме. Вскоре родилась боль. Роб поморщился.

— Кажется, доходит, — обрадовался один из мучителей. — Ну что, одумался? Будешь нам ноги целовать? — Роб покачал головой, и молоток вновь ожил. — Значит, продолжим.

Скоро боль стала нестерпимой. Роб вспомнил совет Перкинса не кричать слишком громко, но решил, что скорее не вымолвит ни звука, чем встанет перед ними на колени. Он сжал зубы и чуть повернул голову. Молоток ударил в другое место. Облегчение, но не надолго.

Дикая боль заполнила все вокруг. Он уже не видел лиц, не слышал голосов. Не было ничего, кроме боли — огромной, слепой, ненасытной, она пожирала все новые и новые удары, которые разрывались в ней с оглушительной силой. Несколько раз он чуть не потерял сознание. Он хотел этого, но боль вытаскивала его. Наконец, помимо своей воли, Роб закричал. Удары прекратились. Кто-то сказал:

— Ладно, на сегодня хватит. Продолжим лечение завтра.

С тумбочки взяли люмосферу. Шаги и голоса стихли. Ушли. Нестерпимо болела голова. Спасительный сон не приходил. Завтра ночью… И на следующую ночь? Похоже, они не собирались оставлять его в покое.

Несмотря на боль, он попытался обдумать свое положение. Ему предстояло прожить здесь еще четыре года — до семнадцати лет. Даже если прекратятся пытки, у него не будет ни родного дома, ни спасительного уединения, ни книг. А привыкнуть к такой жизни куда страшнее. Есть и другой вариант. Но лучше терпеть мучения, чем уподобиться этим палачам.

А если он попытается сбежать, куда он пойдет? К тетке? Шеффилдский Урбанс так далеко, да и примет ли она его? Кеннели — ближе, но и там никакой надежды. Мистер Кеннели уже один раз отказался ему помочь, а теперь и подавно не захочет неприятностей с властями. Побег из государственного интерната — дело нешуточное.

Куда еще? Попробовать жить одному, но как, где? Неделю-другую можно прятаться от полиции в брошенных домах, а потом? Денег почти нет. А когда и те кончатся, попроситься в какую-нибудь банду? Могут и не взять…

Он не смог бы затеряться в толпе. В этом обществе каждый занимал строго определенное положение, по которому всегда можно было установить личность любого человека. Скрываться в Урбансах — безнадежная затея.

В Урбансах… А если? Неожиданно возникшая мысль пугала и завораживала. Его мать пришла в Урбанс из Графства. Что если он осмелится сделать наоборот? Пустые поля. Фермы. Там наверняка можно будет найти пищу и кров…

Неотвязная мысль еще долго не давала ему уснуть.

Глава третья. ЧЕЛОВЕК С КРОЛИКАМИ

По воскресеньям утренней разминки не было, а завтрак начинался не раньше восьми тридцати. Сигнал звенел за час. После завтрака мальчики расходились по домам и чистили перышки к десятичасовой службе в интернатской церкви. Служба длилась полтора часа, и потом до обеда еще оставался свободный час.

Роб решил, что для побега лучшего времени, чем обед, не найти. Вряд ли кто-нибудь заметит его исчезновение — воскресенье было единственным днем недели, когда на обед подавали терпимую пищу, и никто, а уж тем более дежурные старшеклассники, не пропускали его. А если хватятся после обеда, могут подумать, что он где-нибудь прячется, дабы не искушать судьбу, ища новых наказаний за возможные провинности. До вечерней переклички побег не обнаружится, а это значит, что у него есть целых шесть часов.

Когда прозвенел звонок к обеду, он вышел вместе со всеми, но потом незамеченным прокрался обратно. У всех мальчиков были маленькие чемоданчики для изредка разрешенных визитов к родственникам. Роб сложил в него самое необходимое: письма матери, ее фотографию, сменную одежду, зубную щетку, плитку шоколада, которую удалось спрятать. Он выскочил из корпуса и, пробираясь самой глухой тропкой, пошел к главным воротам.

До шоссе было довольно далеко, последние метры он уже бежал. На счастье, долго ждать не пришлось, и через несколько минут, плавно скользя вдоль подземных электрифицированных рельсов, подкатил автобус. Роб опустил к щель монетку и прошел на заднее сидение. В автобусе было еще пять пассажиров.

За полдень распогодилось, через стекло автобуса ласково пригревало солнце. Машин на улицах было немного — обычно в погожие дни большинство людей стремилось уехать из Лондона к морю или куда-нибудь поразвлечься. Роб чувствовал отчаяние. Перед глазами мелькали улицы. Сомнения не давали покоя мальчику. Зачем он вообще сюда приехал? Его схватят раньше, чем он доберется до границы, и отправят в интернат. А потом? Новое, еще более тяжкое наказание — «официальное» и «неофициальное». Вдобавок, прицепят на запястье унизительный радиопередатчик, который будет сообщать о его передвижении. О второй попытке бегства можно и не мечтать.

Пока не поздно, надо возвращаться. Но удастся ли проскользнуть незамеченным? А если — нет? Автобус обогнул Трафальгарскую площадь. На солнышке чинно расхаживали голуби; били фонтаны; с плексигласовой колонны, сменившей каменную, взирал Нельсон. Нет, решил Роб, он ни за что не вернется, и постарается не попасться им в руки.

У вокзала подвесной дороги он выскочил из автобуса и нырнул в первую попавшуюся будку видеофона. Там, поглядывая в карманное зеркальце, нет ли слежки, он скинул школьную красно-коричневую куртку с отличительным значком, скомкал ее и запихнул между стеной и будкой. Мусорщики придут только следующим утром, а до тех пор, если повезет, тайник не обнаружится. Он придирчиво осмотрел себя: серые брюки, белая рубашка. Вполне заурядный вид, если бы не этот предательский галстук «школьного» цвета. Роб сорвал его и сунул вместе с курткой. После этого он сразу почувствовал себя лучше.

Расспрашивать было опасно, и Роб бродил по вокзалу, глазея по сторонам. На табло он отыскал Рединг. Решение было уже принято — лучшего пути в Графство не придумать. Граница проходила в нескольких милях севернее Рединга. Увидев цену билета, Роб вздрогнул. Одиннадцать с половиной фунтов, на два фунта больше, чем было у него в кармане. На счастье, детские билеты оказались вдвое дешевле.

Поезд отходил через двадцать минут. Купив билет, Роб решил где-нибудь перекусить. После скверного интернатского завтрака прошло полдня, и он порядком проголодался. На огромном голографическом рекламном табло перед буфетом золотисто-коричневый цыпленок-великан поворачивался на вертеле и плюхался на гигантскую тарелку с грудой хрустящего жареного картофеля. Впечатление усиливалось дразнящим запахом, который безжалостно атаковал ноздри мальчика. А над картинкой торопливой ленточкой подмигивало:

— Это блюдо… сегодня… всего 2,25 фунта…

Роб проглотил слюну и отвернулся. В ближайшем автомате за пятьдесят центов он получил сэндвич с прозрачным пластиком ветчины и печенье, но голод не унимался. Не в силах больше бороться с дурманящим ароматом рекламы, Роб пошел к поезду, хотя до отправления оставалось пятнадцать минут. На удивление, оба вагона оказались почти полными. Он не мог понять, почему все вдруг решили поехать в Рединг, пока не услышал, что его попутчики напротив говорят о Карнавале.

В Урбансах часто устраивали Карнавалы. По поводу и без повода, в любом месте и в любое время. Люди съезжались со всей округи, даже издалека, чтобы окунуться в суматошную кутерьму Карнавала, веселую мешанину из танцев, парадов, уличных шествий, обильной еды и выпивки. Карнавал спутал все планы. Роб хотел уехать в самую северную часть города и оттуда пробираться к границе. А теперь… Автобусы наверняка ходят, как придется, если вообще ходят.

Еще было время сойти с поезда и взять билет в другое место скажем, в Челмсфорд, тоже недалеко от границы. Но на второй билет не хватало денег. Если попробовать обменять билет, придется идти в Справочную службу, а там начнутся расспросы: кто, зачем… Нет, уж лучше сидеть тихо.

На минуту бравурная духовая музыка, заполнившая вагон, уступила место сигналу отправления. Едва стих мелодичный перезвон, вновь грянули духовые, и поезд заскользил вдоль сверкающих стальных проводов.

* * *

Путешествие не отняло и двадцати минут. Поезд мчался удивительно плавно, едва заметно покачиваясь на поворотах. Внизу мелькали улицы. Сразу за городом начинались просторы Зеленого Пояса, усеянные искусственными озерами, садами и парками с развлекательными центрами, вместившими все для беззаботного отдыха урбитов.

В Рединге толпы народа заполнили привокзальную площадь. Из репродукторов без умолку лилась музыка вперемешку с крикливой рекламой. Когда Роб сошел с поезда, зазвучала популярная песенка «Ты — мой, я твоя». Все радостно подпевали. Ни автобусов, ни транспорта вообще не было видно.

Музыка смолкла, и раздалось громогласное, разнесенное мощным эхом:

— Вы счастливы?!!

— Да! — грянул в ответ дружный хор.

— Тогда оставайтесь с дядюшкой, дамы и господа! Скоро, очень скоро вы насладитесь восхитительными танцами Воздушных Девочек! Плавно, словно облачки, они будут парить над вашими головами в своих прозрачных пузырьках! Семь очаровательных девушек! Всего несколько минут терпения и вы увидите их!

Толпа ликовала. Роб подошел к жизнерадостному краснолицему мужчине лет сорока.

— Простите. Вы не подскажете, где здесь автобусная станция?

— Зачем тебе автобус? — Мужчина был слегка навеселе. — Оставайся и посмотри представление! Это здорово! Я уже видел.

— Боюсь, я не смогу.

— Что за чепуха? Сможешь! Это же Карнавал!

Роб покачал головой. Теперь мужчина смотрел на него, подозрительно сощурившись:

— А что ты тут делаешь? Ты ведь приезжий?

— Я приехал навестить свою тетю. Она больна.

— Один приехал?

— Мама уже там, — Роб лихорадочно соображал, как сделать историю более убедительной. — Папа не смог поехать, он по воскресеньям работает.

— Значит, один, — сказал мужчина уже дружеским тоном и, перекрикивая музыку, — Эй! Тут мальчишке надо к больной тетке! Он один приехал, издалека! У кого-нибудь есть рядом машина?

— Нет-нет! — испугался Роб. — Не беспокойтесь, я на автобусе. Я только хотел…

Но помощники быстро отыскались. Доброжелательство было неотъемлемой частью Карнавала, наряду с пирушками и веселыми забавами. Во всяком случае, в начале Карнавала. На слабые протесты Роба никто не обращал внимания. Он сделал последнюю попытку:

— А как же Воздушные Танцовщицы?..

— В другой раз увидим, — беспечно ответил его благодетель, молодой парень, лет двадцати с небольшим. На его груди поблескивал значок со сцепленными кольцами, что выдавало профессионального спортсмена.

— Ну, поехали к твоей больной тетке. Моя машина тут рядом. Где тетка-то живет?

— Шеффилд-роуд, 131, - выпалил Роб.

— Где это? — нахмурился спортсмен.

— Северный Рединг, — рискнул Роб. — Но прошу вас, не беспокойтесь…

— По дороге спросим, — предложил кто-то.

— Конечно, — согласился спортсмен. — Найдем! Ну, парни, кто со мной? Машина на десятерых! Посмотрим, где прячется эта Шеффилд-роуд!

Всякие причуды тоже были в традиции Карнавалов. Спортсмен прямо-таки светился от счастья обладания десятиместным электромобилем только одна модель была еще больше. Желающих прокатиться собралось восемь человек. Роб уже не сопротивлялся, оставалось лишь надеяться, что удастся ускользнуть по дороге.

Электромобили, как и автобусы, оснащались автоматическими счетчиками, которые регулировали потребление энергии, а значит, и скорость. На городских улицах был установлен более низкий предел. Впрочем, для спортсмена, похоже, никаких пределов не существовало — он умудрился отключить счетчик. Машина с развеселыми пассажирами неслась с немыслимой скоростью. К счастью, встречных машин почти не было, а вся полиция следила за порядком на Карнавале.

Добравшись до северной окраины города, они притормозили и стали расспрашивать проезжавших мимо о Шеффилд-роуд. «А если такая улица есть, — подумал Роб, — и дом 131 на ней?». Улизнуть никак не удавалось. Кто-то отправил их по ложному следу — на Шеффорд-роуд. От долгих поисков все устали и были немного раздражены.

— Вон полицейский пост, — кивнул один.

— Что ты волнуешься? — отозвался спортсмен. — Мы ничего не нарушили.

— Можно там спросить. Они-то знают.

Все тотчас повеселели. Электромобиль тормознул возле мрачного громоздкого здания из стали и бетона. Все, кроме одного, провожатые Роба отправились в участок.

«Меньше чем через минуту они узнают, что Шеффилд-роуд в Рединге нет и никогда не было…». Его спутник бесстрастно курил сигару.

— Меня тошнит, — сказал Роб. — Я выйду подышать.

Тот выдохнул дым и молча кивнул. Когда Роб выскользнул из машины, в здание полицейского поста заходил последний из шумной компании его добровольных помощников. До ближайшего перекрестка было ярдов тридцать. Роб бросился бежать. Сзади послышались крики. Добежав до перекрестка, он обернулся. Погоня. Первым с пугающей быстротой мчался спортсмен, намерения его не оставляли никаких сомнений. Дорога, сделанная из монолитных блоков, пролегала в окружении лужаек, усыпанных крохотными клумбочками. Укрыться было негде.

На счастье, дорога, на которую он свернул, вела к тихой мощеной булыжником улочке, с приземистыми гнилыми домишками из красного кирпича постройки прошлого века. Он юркнул вправо и дворами пробрался на соседнюю улицу. Возле многих домов, скрытые зарослями деревьев, виднелись покосившиеся сараи. Крики преследователей стали громче. Не долго думая, Роб нырнул под проволочную сетку, толкнул дверь сарая и скользнул вовнутрь.

Непроглядная тьма поглотила его. В ноздри ударил резкий удушливый запах. Роб затаил дыхание и прислушался. Шум погони стих. Они потеряли его из виду. Но он знал, что они вернулся и обыщут все уголки. Так и случилось: через несколько минут Роб услышал раздраженные голоса. И вдруг:

— Кого-нибудь ищете? — раздалось совсем рядом, за тонкой деревянной стенкой сарая.

— Мальчишку лет тринадцати, — говорил, кажется, спортсмен. — Не видели?

Владелец сарая, конечно, видел Роба, поэтому и вышел из дома. Сейчас откроется дверь и…

— В белой рубашке и серых брюках?

— Точно! Паршивец, затащил нас сюда, а сам сбежал! Ну ничего, вот доберемся до него, получит карнавальных гостинцев! Надолго отобьет охоту к таким шуточкам.

— Да, я видел его. Он прошмыгнул через сад Миллеров. Через два дома отсюда.

— Тогда мы его поймаем!

— Не уверен. Там проходной двор на Киркуп-роуд.

— Спасибо! Пошли, мы теряем время!

Они ушли. Роб затаился. Почему этот человек не выдал его? Если обман раскроется, у него будут большие неприятности. Во время Карнавалов насилие прекрасно уживалось с доброжелательством, и «благодетелям» Роба ничего не стоило разгромить дом его защитника.

Рядом послышалось тихое шуршание. Распахнулась дверь, и пучок света выхватил из темноты небольшие клетки вдоль стены. Теперь стала ясна причина едкого запаха — за проволочной сеткой копошились кролики.

— Можешь выходить, они ушли, — сказал мужчина.

Испачканные на коленях брюки, рваная безрукавка, грязные рукава рубашки закатаны до локтей. Худой, с острыми чертами лица, он не был похож на человека, ставшего рисковать без нужды, а уж тем более на бескорыстного героя. «Все дело в кроликах», — догадался Роб. Без специальной лицензии держать животных запрещалось, а получить такую лицензию было невозможно. Скорей всего, он разводил кроликов в этом убогом, почти без воздуха, сарае, и сбывал мяснику.

— Выходи, чего ты ждешь?

Запах становился все нестерпимее, и Роб был бы счастлив вырваться на свежий воздух, но, с другой стороны…

— Они, наверное, еще недалеко ушли, — сказал он. — И полиция… Если меня схватят…

На узком осторожном лице мужчины проступил страх.

— Ладно, — согласился он, закрывая дверь. Роб успел добавить:

— На полчаса, не больше.

В замке повернулся ключ. Роб сел, прислонясь к стене. Он старался не обращать внимания на вонь. Неприятно, конечно, но кулаки разъяренных преследователей или полиция — гораздо хуже. Он зажал нос ладонью. Полчаса можно и потерпеть.

Часов у него не было. Младшим школьникам в интернате запрещалось их иметь. В потемках время казалось еще более неуловимым. Роб начал было отсчитывать секунды, но скоро бросил.

В конце концов он понял, что полчаса давно истекли. Он встал, на ощупь нашел дверь и дернул ее. Ветхая на вид постройка оказалась крепкой. Он снова сел. Нескончаемо тянулось время. От тошнотворного запаха кружилась голова. Может, тот человек забыл о нем? Тогда почему он не приходит к своим питомцам? А если с ним что-нибудь случилось? Наверняка живет затворником, когда еще кто-нибудь к нему забредет! Если закричать, рано или поздно услышат и выпустят, но тогда не избежать встречи с полицией… Пока Роб размышлял, сколько еще сможет вынести эту вонь, послышались шаги, и через мгновение дверь распахнулась.

Вечерело. Было уже около восьми.

— Можешь идти, — сказал мужчина.

Внезапно Роб почувствовал зверский голод.

— Я хочу есть, — сказал он. — У вас не найдется что-нибудь?

Помедлив, его спаситель кивнул:

— Подожди здесь.

Он поднялся в дом и вскоре вышел с бумажной сумкой.

— Возьми с собой, — недовольно сказал он, явно торопясь поскорее избавиться от мальчика.

— А Графство недалеко отсюда? — спросил Роб.

— Недалеко.

— Как лучше туда дойти?

— Зачем тебе? — удивился мужчина.

— Просто надо.

— Ты, наверное, спятил. Там же граница — проволочные заграждения в пятьдесят, сто футов высотой. Да вдобавок под напряжением. От тебя только угольки останутся.

— А застава?

— Ни одной. Только патрули с собаками. Их натравливают без предупреждения. Разорвут тебя в клочья.

Робу приходилось слышать подобные байки, но одно дело — слушать, а другое — самому проверить их истинность.

— Ты не сможешь подойти к границе даже в радиусе мили, — сказал мужчина.

— Зато отсюда уйду достаточно далеко, чтобы забыть, что я вообще у вас был. Между прочим, вы собираетесь сегодня кормить своих кроликов?

Лицо мужчины вдруг как-то сжалось, и на секунду Роб испугался, что получит затрещину.

— Дело твое, — мужчина махнул рукой в сторону аллеи. — Там выйдешь на Чепстоу-стрит, повернешь налево и пойдешь на север. Иди все время прямо. Через пару миль начнется погранзона. А потом… — Он пожал плечами, — Понятия не имею, сколько оттуда.

— Спасибо, — сказал Роб. — И за еду тоже.

* * *

Это была бедная часть города. Разбитые запущенные улочки, обветшалые домишки. Допотопные электрические фонари, задержавшиеся здесь с прошлого века, освещали выщербленные мостовые, облупившуюся краску на стенах домов.

Уже совсем стемнело. Заслоняя луну, по небу скользили облака. Поднялся легкий ветерок, и Роб зябко поежился. Снова проснулся голод. Роб вспомнил о еде в бумажной сумке, но, боясь привлечь внимание, не стал есть на ходу.

Он шел на север, ориентируясь на низко висящую в небе луну. Пробираясь сквозь скопище улиц и домов, он оказался в совершенно глухом месте, где не было ни одного электромобиля — в этом захолустье даже забыли проложить кабель. Прохожие встречались редко. Чем дальше он шел, тем больше замечал пустых домов. Дойдя до какого-то перекрестка, он вдруг увидел, что впереди дорога не освещена. Ни уличных фонарей, ни огонька в мертвых покинутых домах. Только лунный свет подсказывал, что дорога тянется еще ярдов на пятьдесят, и дальше начинается поле. Роб совсем продрог, но дрожал не столько от холода, сколько от пугающей тьмы впереди. Как и всякий урбит, он жил в удобном окружении миллионов сограждан. Глоток свободы время от времени — это прекрасно, но Роб вовсе не испытывал желания сейчас отправляться в эту темную жуткую пустыню.

«А может, подождать до утра? — подумал Роб. — Вон в том доме на углу. Оттуда хоть фонарь будет видно. Дверь, наверное, не заперта, да и в окно можно влезть — стекол все равно нет. Через погранзону разумнее идти днем, в темноте можно натолкнуться на колючую проволоку под током. Но днем будешь как на ладони…».

Неожиданно из-за облака вынырнула луна и окунулась в звездное море. «Добрый знак!» — решил Роб. Он больше не сомневался: надо идти вперед.

Глава четвертая. ВСАДНИК

Сквозь раскрошенный асфальт пробивалась трава, неряшливые дворики перед домами заросли кустарником. В одном доме из слепого проема окна тянулось молодое, уже довольно окрепшее деревце. Там, где обрывалась дорога, начиналось поле с разбросанными деревьями. Впереди раздалось жутковатое замогильное улюлюканье. От неожиданности Роб вздрогнул. «Может, это сова?» — подумал он. Правда, он слышал крик совы только в триллерах по головидению, в зоопарках они всегда сидели молча, сгорбившись и хлопая глазами.

Одолев страх и желание повернуть назад, он побрел дальше на север. В неверном свете луны прятались рытвины и кочки. Однажды Роб угодил ногой в ямку и чуть не упал. Дрожа от холода, он мечтал о теплой постели, пусть даже в интернате, пусть окруженной мучителями. Но коль скоро эта мечта была недосягаема, он решил хотя бы перекусить. В сумке лежал большой кусок сыра и хлеб. Правда, сыр оказался заплесневевшим, а хлеб безнадежно зачерствел, но Роб был слишком голоден, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Да он и не рассчитывал, что тот, с кроликами, даст что-нибудь получше. После еды во рту остался неприятный кислый привкус, захотелось пить.

Он шел все дальше в ночь, освещенную краешком луны и россыпью звезд. За спиной остался залитый светом Урбанс. Никогда прежде Роб не представлял, что бывает такое одиночество. Бросить все, вернуться в тепло и уют, к людям — это желание не покидало его. Роб остановился и посмотрел назад: над южным горизонтом висел яркий ореол, сотканный из света миллионов люмосфер, неоновых ламп, фар электромобилей, бесчисленных реклам. Этот ореол мог быть ярче или слабее, но никогда не исчезал. Роб решительно отвернулся, словно порывая с прошлым раз и навсегда, и зашагал вперед.

Дорога поднялась чуть в гору, вдали маячили холмы. Роб шел уже два или три часа. Огни Урбанса превратились в дальний костер. На черном небе ярко выделялись звезды. Роб никогда не видел такого неба, может, из-за обилия света вокруг. Теперь он смотрел на несчетные звезды, на бриллиантовую пыль Млечного Пути, затаив дыхание. Невиданное зрелище завораживало и… пугало. Роб поежился и поспешил дальше.

Из темноты доносились странные жутковатые звуки: завывание (поговаривали, что в приграничных землях бродят стаи диких собак), скрипы, щелканье и шуршание. Однажды кто-то с хриплым ворчанием прошмыгнул прямо под ногами Роба. Мальчик в ужасе отскочил. Позже он узнал, что не мог встретить здесь никого страшнее ежика, но тогда порядком перетрусил.

Едва Роб в который раз подумал, далеко ли еще до границы, как вдруг увидел ее. Опасливо озираясь, он чуть приблизился. Не сто футов, и даже не пятьдесят — мелкая проволочная сетка высотой футов двенадцать, натянутая между массивными металлическими столбами, расставленными в дюжине футов друг от друга. Роб успокоился: не такая уж непреодолимая преграда. Он решил дождаться утра.

Неподалеку Роб отыскал ложбинку, чтобы немного укрыться от ветра, лег, но пронизывающий холод не давал заснуть. Он встал и попытался согреться, подпрыгивая и размахивая руками. Потом снова ложился и снова вставал и, в конце концов, обессиленный, провалился в тяжелое забытье. Спал он не больше часа, вздрагивая во сне. Ему снилось, как учитель дисциплины отчитывает его за то, что руки и ноги у него перепутаны местами, а один глаз не выровнен со вторым. Когда он проснулся, занимался рассвет.

* * *

После голой земли жесткий интернатский матрац вспоминался как роскошная перина. Разминая ноющие мышцы и поеживаясь от утренней свежести, Роб подошел к заграждению. Сетка из полудюймовых ячеек-ромбиков тянулась в обе стороны, насколько мог видеть глаз. Металлические стойки в несколько дюймов толщиной, держащие сетку, упирались в бетонные блоки. Нижняя часть заграждения скрывалась в земле. Под напряжением или нет? У Роба не было желания проверять.

Он посмотрел сквозь ровные ячейки: та же земля, луга, деревья, те же безликие холмы вдалеке. Поколебавшись, Роб решил идти на запад местность в той стороне показалась ему менее унылой и однообразной.

Он остановился возле небольшой рощицы, некоторые деревья подступали довольно близко к заграждению, но ни одно — вплотную, иначе можно было бы влезть на дерево и через несколько минут оказаться по ту сторону границы. «Вот если бы у меня был такой же гибкий шест, как у прыгунов на Играх, я бы в два счета перемахнул через этот забор», — размечтался Роб. Но шеста не было, да Роб и не умел с ним обращаться. Вдруг он заметил, как на дереве что-то мелькнуло. Бельчонок!

Несколько секунд изящный зверек хлопотал на ветке, забавно подняв лапки к мордочке — то ли умывался, то ли что-то грыз. Потом юркнул к стволу, скользнул на землю и исчез в траве. Вскоре бельчонок появился вновь — стремительно пробежал вверх по сетке до вершины и шмыгнул вниз, уже по другую сторону границы! Еще боязливо Роб дотронулся пальцем до сетки. Металл. Холодный и безвредный.

Теперь оставалось только придумать, как перелезть. Он — не белка. В малюсенькие гладкие ячейки не пролез бы даже носок ботинка. Роб решил идти дальше. Белесое небо чуть золотили первые робкие лучи, но солнце еще не показывалось. Было зябко. Кое-где похрустывала под ногами схваченная инеем трава.

Все решил оползень. Между двумя бугорками дождь вымыл верхний слой рыхлой почвы. Чуть-чуть, но достаточно, чтобы Роб увидел между сеткой и землей брешь. Не больше дюйма, но это была зацепка. Роб встал на колени и, скорчившись, начал разрывать крошечную ямку. От холода горели пальцы, но он не сдавался и упорно продолжал рыть, дюйм за дюймом. Наконец, он решил попробовать, но понял, что поторопился. Пришлось начать снова. Вторая попытка оказалась удачней — он прополз под колючим основанием сетки, чуть не застрял на полдороге, но выбрался из тесного подкопа благополучно. Пошатываясь от напряжения, Роб встал. Он был в Графстве.

* * *

К северу горизонт заслонял невысокий холм. Не сомневаясь, что оттуда откроется хороший обзор, Роб начал подъем. Когда он добрался до вершины, солнце уже взошло. Высоко в небе щебетала какая-то птаха, но Роб не увидел ничего, кроме безукоризненно-чистого голубого свода.

Он огляделся. Вдалеке в обе стороны тянулись холмы, над одним на востоке висело яркое, словно умытое, солнце. От ослепительного света у Роба закружилась голова. Пологий склон холма мягко вливался в поля, разделенные живыми изгородями. Слева светлела узкая змейка дороги, а справа… Роб в панике бросился на землю. Прямо на него смотрел человек.

Он не сомневался, что замечен: человек был всего в тридцати ярдах. Но тот не шелохнулся. Роб вгляделся — лицо незнакомца вовсе не было лицом, а из рваных штанин старомодных черных брюк торчали палки. Пугало. Он как-то читал о них в одной старой книге.

Пугало стояло в центре вспаханного поля. Роб подошел ближе. Голова-репа с небрежно вырезанными глазами и ртом, ношеный-переношенный черный костюм, набитый соломой. Брюки безнадежно дырявые, но пиджак, хотя и с прорехой подмышкой, вполне сносный. Роб расстегнул пуговицы и стянул пиджак с пугала. Соломенное туловище рассыпалось по земле. Роб стряхнул с обновы пыль и насекомых и надел. Стало холодно и сыро, но он не унывал — солнце грело все сильнее. Зато ночи теперь можно не бояться. Роб закатал рукава, пиджак был ему слишком велик — висел мешком, оттопыриваясь на груди. Раздетое пугало печально глядело на мальчика черными прорезями глаз.

Он побрел на северо-запад. Вокруг тянулись поля. На одном зеленели ровные грядки незнакомых растений с мелкими лиловыми цветочками. Роб потянул за кустик — на корнях висели крошечные овальные плоды белого цвета. Он узнал картофель и набил клубнями карманы пиджака.

От непривычно долгой ходьбы гудели ноги, но он хотел уйти подальше от заграждения. Время от времени он устраивал короткие привалы и однажды, отдыхая, услышал странные звуки. Звуки становились громче и различимее, и скоро Роб узнал стук лошадиных копыт. По крайней мере, такой звук он слышал в исторических эпопеях по головидению.

Роб нырнул за живую изгородь. Вскоре на дороге показались шестеро всадников в красных мундирах с золотыми пуговицами. Держались они с небрежным высокомерием, Роб слышал, как они переговариваются друг с другом, смеются. Рядом бежали две собаки: рыжая и белая крапчатая. К ремням у всадников были прицеплены шпаги — ножны бряцали о коричневые ботфорты.

Даже не взглянув в его сторону, беззаботная кавалькада пронеслась мимо и вскоре скрылась за высоким кустарником. Вот уже и стук копыт растаял в воздухе. «Наверное, королевские мушкетеры также скакали через какое-нибудь поле близ Парижа, предвкушая славную схватку с людьми кардинала», — подумал Роб. Ожившая картинка словно сошла со страниц книги.

Вскоре Роб увидел первые за все путешествие по Графству строения. Это была ферма: усадьба, окруженная надворными постройками, небольшой пруд, сад. Деловито клевали землю куры. Над трубой усадьбы вился уютный дымок. Кто-то прошел по двору и поднялся в дом. Должно быть, хозяева собирались завтракать. Роб тоже решил позавтракать. Он достал из кармана картофелинку, вытер грязь и надкусил. На вкус она отказалась противной, точнее, вкуса совсем не было, но Роб мужественно сжевал три или четыре картофелины. Это немного заглушило голод и утолило жажду.

Во время очередного привала он заснул, положив под голову свернутый пиджак, и проснулся оттого, что жаркие лучи нещадно жгли лицо. Солнце стояло почти в зените. Роб съел несколько картофелин, с трудом поднялся и, прихрамывая, заковылял дальше. Пройдя с милю, он остановился на краю поля и разулся. Так и есть — мозоли. Два волдыря лопнули и кровоточили.

Он понял, что не сможет идти. Одно поле сменяло другое, не слишком разнясь. На некоторых паслись коровы. Роб знал, что «из них получают молоко», но не знал, как. К тому же, он их боялся. На других полях работали машины, хлопотали люди. Издалека трудно было разглядеть, что они делали, да Роб и не стремился. Напротив, обходил стороной, как и редкие фермы, которые встречались на пути. Поразившие вначале безлюдные просторы этой земли со временем становились утомительными и раздражали все больше и больше.

Роб взглянул на стертые ноги. Вновь ожили прежние сомнения: зачем он здесь, куда идет? Он мечтал найти здесь, в Графстве, на родине матери, покой, убежище от ненавистной школы, раздобыть на фермах немного еды. И что же? Кровавые мозоли, несколько сырых картофелин величиной с горошину и никакой надежды впереди! Остается только сдаться властям или умереть голодной смертью…

Печальные раздумья мальчика прервал чей-то крик. Роб вскинул голову — от края поля скакал всадник. Кричал, несомненно, он. Роб в панике огляделся. Неподалеку, сразу за соседним полем, темнел лес. «Только бы успеть добежать!». Всадник приближался. Не теряя времени, Роб схватил носки и ботинки, и бросился бежать.

До живой изгороди было ярдов двадцать. Не заметив поблизости проема, Роб нырнул в узкую щелочку и выскользнул, немного поцарапанный, но успокоенный — спасен! Всаднику придется скакать кругом, а он тем временем будет уже в лесу. Ноги болели ужасно, но он терпел. До леса оставалось меньше тридцати ярдов. Вдруг за спиной послышался крик, Роб обернулся через плечо. Всадник перелетел через изгородь и был уже совсем близко.

Роб побежал быстрее. Двадцать ярдов, десять… Нет, не спастись! Сейчас жеребец затопчет его копытами или всадник заколет шпагой… Неожиданно Роб споткнулся, упал и больно ударился. Не в силах подняться, он лежал на земле лицом вниз. Стук копыт приблизился, затих, совсем рядом фыркнула лошадь.

Роб поднял голову и поразился удивительно красивому зрелищу. Всадник четко вырисовывался в ослепительных лучах солнца, притаившегося за его спиной. Лицо его скрывала тень. Роб поискал глазами шпагу, но не заметил ее.

Лошадь нетерпеливо переступила, всадник сдержал ее, чуть повернувшись в седле, и Роб с удивлением увидел, что перед ним вовсе не взрослый мужчина, а светловолосый мальчик, едва старше его самого.

Глава пятая. ПЕЩЕРА

Проворно и легко всадник спрыгнул с коня. Держа поводья одной рукой, он протянул другую Робу:

— Ты цел? Давай помогу.

Говорил он уверенно, даже с некоторым высокомерием, слегка растягивая слова. Роб встал, морщась от боли. Мальчик отпустил поводья и успокаивающе положил руки Робу на плечи.

— Да ты босиком! — удивился он. — Ноги до крови стерты! Садись, посмотрим как следует.

Роб все еще сжимал в руке ботинок, второй и носки он выронил при падении. Он послушно сел на землю, и светловолосый парнишка присел перед ним на корточках.

— Ничего хорошего, — объявил он, закончив обследование. — Потерпи, я принесу воды. — Он подошел к лошади и отцепил от седла плоскую фляжку в кожаном футляре. Налив в ладошку немного воды, он осторожно промыл ранки. — Надо обязательно перевязать.

— Там не осталось воды? — спросил Роб. — Я бы чуть-чуть попил, если можно.

— Конечно, о чем разговор!

Роб отпил из фляжки и вернул ее мальчику.

— Ты ведь не крестьянин? — спросил тот.

Как Роб узнал позже, «крестьянами» называли работников на фермах и прислугу джентри.

— Я из Урбанса.

Мальчик изумленно уставился на него:

— А как ты сюда попал?

— Через заграждение. Точнее, прополз под ним.

Роб и не пытался обманывать, зачем? Убежать все равно не удастся боль в ногах, притупившаяся во время бега, напомнила о себе с новой силой. Этот парень наверняка потащит его в полицейский участок. А потом? Снова интернат? Ну и пусть! Он только проклинал себя за то, что так скоро попался.

— Меня зовут Майк Гиффорд, — сказал его новый знакомый. — А тебя?

Роб назвался.

— Я никогда не встречал никого из Урбанса. Какой он?

Роб беспомощно развел руками:

— Не знаю… Трудно объяснить… просто, такой и все.

— Ясно. А зачем ты сюда пришел?

Он сбивчиво рассказал о гибели отца; о том, что случилось потом; о тайне своей матери; о мытарствах в интернате.

— Да, жестоко, — покачал головой Майк. — У нас в школе новичкам тоже несладко вначале, но чтоб так… — Он внимательно посмотрел на Роба. — И что теперь?

— Ты мог бы просто забыть, что видел меня, — осторожно сказал Роб.

— А дальше?

— Как-нибудь проживу.

— Да ты даже идти не сможешь. Посмотри на свои ноги!

— Отлежусь.

— Где? Тебя сразу схватят.

Он говорил снисходительным, но решительным тоном. Роб молчал, уже ни на что не надеясь.

— Как ты собираешься жить? — снова заговорил Майк. — Ты хотя бы знаешь, как поймать кролика, как освежевать его, приготовить?

— Нет.

— А я знаю. Будь я на твоем месте, я бы не пропал. — Он не хвастался, просто был уверен в себе. — Но я бы не хотел так жить долго.

— Найду работу, любую, мне все равно.

— Маловат ты для работы. Да и расспросы начнутся: кто, откуда. У нас крестьяне обычно не уезжают из своих деревень.

Он явно считал затею Роба безрассудной.

— Ты выдашь меня? — спросил Роб.

— Надо все обдумать, — важно произнес Майк. — Для начала тебя необходимо спрятать… Хорошо, что я сейчас дома. Заболел еще в прошлом семестре — ангина, потом осложнение… Так что, пока я не в школе, мы все устроим.

Он не выглядел больным, наверное, уже поправлялся.

— Я бы мог соорудить в лесу шалаш, — предложил Роб.

— Отпадает, — нахмурился Майк. — Лесники сразу найдут. Можно ко мне домой, но это опасно. От родителей и Сесили я бы тебя спрятал — хотя бы в конюшне — но слуги… — Он вдруг щелкнул пальцами. — Придумал! Пещера. Я ее случайно откопал, за долиной. То есть, это не настоящая пещера с подземными лабиринтами… Мы там все отлично устроим, а я буду приносить еду.

Роб сомневался. Конечно, там он смог бы отлежаться, набраться сил. Но почему этот мальчишка помогает ему? Ловушка? Пусть так — сейчас он думал только об отдыхе, даже коротком.

— Согласен: пещера так пещера, — сказал он.

— Поедем в обход, вдоль реки. На верхних полях нас могут заметить. Ты сядешь на Капитана.

— Я и пешком смогу… — неуверенно возразил Роб, с опаской покосившись на коня.

— Нет, — отрезал Майк. — Пойду подберу твое барахло. Обуйся пока, потом найдем, чем перевязать.

Морщась от боли, Роб надел носки и ботинки. Майк показал ему, как забраться в седло и что-то ласково шептал Капитану на ухо, пока Роб неуклюже карабкался.

Земля убежала далеко-далеко. Конь беспокойно перебирал ногами и вырывал поводья из рук Майка.

— Стоять! Спокойно, милый! — крикнул Майк.

Капитан успокоился, но от этого Роб не почувствовал себя счастливее.

— Бери поводья, — приказал Майк. — Я буду придерживать за седло.

Робу вовсе не понравилось ездить верхом, он болезненно ощущал каждый шаг коня. «Интересно, — подумал он, — что бы я запел, если бы Капитан понесся галопом?».

* * *

Река протекала через небольшую долину. Сначала они ехали вдоль берега, потом свернули на дорогу, ведущую к лесу. Роба удивила странная поверхность дороги — землистого цвета, но чересчур гладкая. Он спросил об этом Майка.

— Это пластик, — пояснил тот. — Разве у вас в Урбансе другие покрытия на дорогах? Они мягкие, эластичные и очень хороши для лошадиных копыт.

— Такое покрытие, наверное, быстро изнашивается?

Майк пожал плечами:

— Смотря, сколько ездить по дороге. Да это и неважно. Оно очень просто ремонтируется. Есть такая машина, которая укладывает и разглаживает покрытие со скоростью миля в час. Слушай, тебе придется дальше идти пешком. Отсюда уже близко, а Капитан не пройдет через заросли.

— Конечно. Скажи только, как мне слезть.

— Просто перекинь одну ногу к другой и прыгай, — Майк критически наблюдал за неуклюжей возней Роба. — Подожди, я его привяжу.

Когда они вошли в лес, Капитан тихонько заржал им вслед.

— Хочешь, держись за меня, — предложил Майк.

— Нет, спасибо, — Роб стиснул зубы. — Все нормально.

Они с трудом продирались сквозь густой подлесок, но Майк заявил, что это только на руку — никто не забредет в такую глушь. Они поднялись в гору через заросли смешанного леса и вскоре очутились на небольшой полянке перед пригорком, сплошь заросшим травой и колючими кустами ежевики. Роб поискал глазами пещеру, но ничего не заметил.

— Ну как ты, держишься? — спросил Майк. — Пришли.

Он уверенно подошел к зарослям и осторожно потянул за спутанный клубок из веток и колючек. Открылся ход.

— Я наткнулся на ее, когда Тэсс погналась за кроликом, рассказывал Майк, прибираясь вперед. — Это моя собака. Хотел соорудить здесь что-то вроде жилища. Представляешь — здесь, в долине, тайком от всех! Но так и не собрался. Только замаскировал, чтоб никто не нашел. Ну, вот мы и дома.

Они нырнули в низкий проем из крошащегося бетона. Внутри было темно, сквозь густые заросли снаружи проникало мало света. Роб заметил только, что стены в тесной квадратной каморке, как и вход, бетонные.

— Кому понадобился этот тайник в горе? Зачем? — спросил он.

— Он идет еще выше, только там обрушился и совсем зарос. По-моему, это запасной выход. Здесь, наверное, была артиллерийская батарея против самолетов. Или что-нибудь другое, еще с гитлеровской войны.

— Такая древняя?

— Может, и подревнее. Ведь в предыдущую войну уже были самолеты? Он осмотрелся. — Да, мрачновато. Сможешь здесь жить, как думаешь?

— Смогу.

— Мы все устроим, станет намного лучше. Сейчас я поеду домой и кое-что привезу. А ты можешь выйти наружу — необязательно здесь сидеть. Ты сразу услышишь, если кто-нибудь будет подниматься из леса. А я, когда вернусь, свистну вот так, — он показал. — Идет?

— Идет, — кивнул Роб.

Дожидаясь Майка, он вышел из своего укрытия и сел на траву. Тишина, одиночество, черный неприветливый лес не прибавляли мужества. Майка долго не было. Солнце уже торопилось к закату, стало прохладнее. Робу не хотелось подозревать Майка в предательстве — была в нем какая-то надежность. Из леса выскочили два белых кролика. Словно завороженный, Роб смотрел на забавных зверьков. Неужели все это наяву, и он действительно в Графстве, среди пышной зелени, дикой природы? А если наяву, значит, Урбанс, с его душной толчеей, давящим камнем небоскребов, улицами, кишащими электромобилями, — только вымысел?..

Кролики пугливо повели ушами и в одно мгновение исчезли в лесу. Роб услышал свист: Майк.

— Извини, что так долго, — сказал Майк, бросая на траву большой тюк и сумку. — Хотел принести сразу побольше, — он пнул тюк. — Одеяла и подушка. Потом сооружу походную кровать, а пока придется потерпеть. Жестковато, конечно, зато не замерзнешь. Простыней только нет.

— Спасибо.

— Как ноги?

— Ничего.

— Давай посмотрим.

Он смотрел, как Роб осторожно снимает ботинки и носки.

— Одно плохо: до ближайшей воды минут десять, а ранки надо как следует промыть. Ну, ничего, я захватил какую-то противовоспалительную мазь. Потерпи, будет немного жечь.

И действительно жгло. Когда он прикоснулся к ранке влажным тампоном, Роб невольно отдернул ногу, но Майк и не думал извиняться, только крепче сжал щиколотку и продолжал. Закончив промывать, он перебинтовал мозоли, достал из сумки носки и бросил Робу:

— Надень, — Майк покосился на его дырявые носки. — А эти я выкину, ладно? Есть хочешь?

— Прошлой ночью я съел немного черствого хлеба и заплесневелого сыра, а сегодня — несколько сырых картофелин. Пожалуй, хочу.

— Тебе повезло: опять хлеб и сыр. Схватил первое, что под руку попалось. Но это уж точно не заплесневело.

Он извлек из сумки хлеб и круг сыра, завернутый в муслин.

— У тебя есть нож? — Роб покачал головой. — Да, ты неважно подготовился к такой серьезной экспедиции.

Замечание было дружеским, но, все же, чуть обидным.

— У меня не оставалось времени на сборы, — ответил Роб. — Да и магазины в воскресенье не работают — я ведь сбежал из школы в воскресенье…

— Разве у тебя нет карманного ножа?

— В Урбансе? Это безумие. «Холодное оружие», запрещено полицией.

Майк недоверчиво покачал головой:

— Ну и ну! — Он отстегнул от ремня тяжелый нож с костяной ручкой. Держи. У меня дома еще есть. Ты ешь, я слетаю за водой.

Подхватив большую жестяную флягу, он ушел в лес, а Роб набросился на еду. Она была восхитительна. Хлеб — душистый, с хрустящей коричневой корочкой, белый и мягкий внутри; золотисто-желтый сыр, гладкий и крепкий. Ничего вкуснее Роб в жизни не ел. Вернулся Майк, и Роб с жадностью припал к фляге.

— Потом притащу чашки и прочую дребедень, — сказал Майк. — Пойдем, еще много дел.

Пока Роб распаковывал одеяла, Майк возился со странным устройством, напоминавшим портативную люмосферу. Он щелкнул зажигалкой, дрожащий язычок пламени лизнул фитиль, и пещера озарилась мягким светом.

— Что это? — спросил Роб.

— Масляная лампа. Сомневаюсь, что у вас такие есть. Придется приносить масло, но пока она полная. Возьми зажигалку, пригодится, серебристая тяжелая зажигалка не слишком отличалась от тех, что продавались в Урбансе, только те были легче и раскрашивались в яркие цвета. — Слушай, по-моему, тебе лучше обосноваться там, в глубине.

Только теперь Роб заметил, что его новое жилище разделено на две части. Внутренняя клетушка оказалась чуть побольше. В углу вырисовывались ступеньки, ведущие наверх. Майк поднял лампу выше.

— Эти ступеньки ведут в подземный ход. Помнишь, я тебе рассказывал? Сейчас тут не пройти — завалило. Постой, я погляжу, не видно ли снаружи свет. — Вернувшись, он объявил: — Порядок. Как стемнеет, лучше еще раз проверить. Если будет видно, можно завесить вход одеялом.

Роб кивнул.

— Теперь я пойду, — сказал Майк. — Понимаешь, пока я болею, учитель занимается со мной дома. Я уже и так опоздал. Справишься один?

— Да, спасибо за все.

Майк отмахнулся:

— Завтра постараюсь придти пораньше. Если будешь выходить, смотри в оба, не оставляй следов, — он усмехнулся. — Спокойной ночи.

* * *

Время словно остановилось. Роб выходил из своего убежища, но не дальше поляны перед входом в пещеру. Он все еще не мог обрести долгожданный покой: радость, что появилось наконец пристанище, сменялась минутами уныния, когда ему хотелось бросить все и вернуться домой. Порой он даже хотел сдаться властям, не в силах выносить одиночество. В бетонной клетке, наедине с собственной тенью на голой стене, оно чувствовалось еще острее.

Спустились сумерки, и незаметно подкралась ночь. Он проверил, не виден ли снаружи свет, и вернулся в пещеру. Поужинав остатками хлеба с сыром, он решил, что лучший выход — лечь спать, завернулся в одеяло и погасил лампу.

Несмотря на усталость, сон не приходил. Вовсе не жесткая постель была тому виной, а страх. Один, в мрачной пещере внутри холма, окруженного темным шуршащим лесом. «А если там звери? — Роб вздрогнул. Волки?». Ему почудился какой-то звук. Сна как не бывало — Роб тщетно вслушивался в тишину.

Роб зажег лампу и осторожно, на цыпочках прокрался в соседнюю комнату. Никого. На всякий случай он положил в входа сумку и сверху жестянку с водой. Конечно, эта преграда не смогла бы сдержать даже кролика, но Роб надеялся услышать, если появится непрошенный гость.

Он еще долго ворочался без сна, пока не провалился в тяжелое забытье. Очнулся он от того, что кто-то легонько тряс его за плечо и, с трудом разлепив веки, увидел Майка.

— Извини, что разбудил. Я принес сосиски и кофе. Поешь, пока горячие. Как спалось, кстати?

Ночные страхи теперь казались лишь постыдными трусливыми фантазиями.

— Отлично, спасибо.

* * *

Майк приходил каждый день, приносил еду и необходимые вещи: мыло, чистую одежду, посуду. На третий день притащил раскладушку. Как-то он спросил Роба, не нужно ли ему еще что-нибудь

— Ты не мог бы принести книги? Любые.

— Книги? — удивился Майк.

— Да. Знаешь, вечерами скучновато…

— Конечно, я понимаю. Только… — Он замялся и вопросительно взглянул на Роба. — Я не думал, что в Урбансах читают книги.

— Кое-кто читает.

— Забавно.

— Что?

— Забавно, как легко мы принимаем все на веру. О Графстве, наверное, тоже ходят всякие небылицы.

— Я тоже об этом думал. Если тебе сложно достать книги…

— Сложно? — изумился Майк. — Ничуть. В следующий раз принесу. Ты какие книги любишь?

— Приключения. Но можно любые.

Майк принес две книги — пухлые, в роскошных кожаных переплетах, с запахом времен. Одна, «Приключения мистера Спонга на охоте» рассказывала о лисьей охоте; другая — «Моя жизнь в Замбези» — о жизни в примитивной Африке конца девятнадцатого или начала двадцатого века. Позже Майк поинтересовался, понравились ли Робу книги.

— Ничего, — уклончиво ответил Роб.

— Суртиз хорош, да?

Это был автор «Мистера Спонга».

— Знаешь, я ничего в этом не смыслю, — сказал Роб. — Неужели до сих пор охотятся на лис?

— Конечно.

— А ты? — Майк кивнул. — И тебе нравится?

— Потрясная штука, — оживился Майк. — Представь: раннее утро, бешеные скачки, погоня — что может быть лучше?

— Десятки всадников со сворой псов травят одного маленького зверька. Тебе не кажется, что это нечестно?

Майк пристально посмотрел на него и холодно ответил:

— Ты действительно ничего в этом не смыслишь.

Его тон напомнил Робу, как он зависит от Майка и как обязан ему.

— Ты прав. Тем более, в Урбансах и лис-то нет.

Майк рассмеялся.

— Да, откуда им там взяться. Кстати, вторую книгу написал мой предок. Он сначала был миссионером, а потом стал епископом. Скучища жуткая, но я схватил не глядя. Завтра принесу какие-нибудь приключения.

Как-то под вечер Роб отважился прогуляться дальше обычного. Он примерно знал путь, по которому Майк ездил домой, и пошел в ту сторону, стараясь держаться в тени. Наконец, он добрался до края поля.

Здесь дорога от берега реки резко уходила вправо и исчезала за подножием холма в полумиле. Почти напротив, на дальнем краю дороги, он увидел солидные, выкрашенные в зеленый цвет, ворота на каменных столбах. К имению через роскошный сад бежала красноватая дорожка.

С трудом верилось, что в таком огромном доме живет маленькая семья из четырех человек. Серый каменный особняк был выстроен в причудливом асимметричном стиле, казалось, он составлялся по частям в разные эпохи. Роб попытался сосчитать окна на фасаде, но сбился и бросил. На заднем дворе дома, где разместились хозяйственные пристройки, он увидел запряженную карету — черную, с канареечно-желтыми полосками. Карета подъехала к парадному крыльцу. Из дома вышла женщина, человек в голубой ливрее открыл дверцу кареты, женщина скрылась внутри. Донесся отдаленный крик кучера, карета покатилась по дорожке, через ворота, дальше и дальше, пока не исчезла за холмом.

Когда Майк пришел в следующий раз, Роб рассказал о своем путешествии.

— Да, мама ездила в гости к Кепронам, — кивнул Майк. — Они живут в пяти милях от нас.

— У вас такой огромный дом… — сказал Роб. — Как вы справляетесь?

— Огромный? — искренне удивился Майк. — Вовсе нет. Обычный дом, средненький. А чтобы содержать дом, есть слуги.

— Много?

— Слуг? Я точно не знаю. Может, двадцать. Это только в доме.

— Двадцать человек прислуживают четверым?

— Ну да.

— Почему они терпят это?

— Терпят? Я тебя не понимаю. Чем плоха их жизнь? Работа не пыльная, все привилегии. Они счастливы здесь: хорошая пища, простор, деревенский воздух. Разве можно все это сравнить с Урбансом? Да они презирают урбитов!

— А урбиты презирают их за добровольное рабство.

— Рабство! — Майк усмехнулся. — Слышал бы Годион, наш дворецкий! А тебе не приходило в голову, что даже если это правда, обе стороны устраивает их положение? Они довольны своей жизнью и презирают тех, кто живет иначе. Все гармонично.

Понимая, что он не сможет переспорить Майка, Роб решил переменить тему:

— А почему у вас до сих пор такой примитивный транспорт? Лошади, кареты. Ведь электромобили гораздо удобнее, да и скорость не сравнить.

— Насчет удобства я сомневаюсь. Современные кареты устроены великолепно, ты почти не почувствуешь тряски. А скорость… Куда спешить? Времени хватает, даже с избытком.

Ответ Майка не убедил его. Снова и снова Роб чувствовал, что очутился в странном и совершенно чуждом мире.

* * *

Постепенно пещера приобретала жилой вид. Майк притащил два старых коврика, сломанный стул, ящик, из которого они соорудили стол. Но самое главное — Майк привез маленькую печурку, работающую на керосине.

Теперь Роб мог готовить сам, да и Майку было легче приносить сырые продукты из кладовой. Все продукты в Графстве были несравнимо вкуснее и аппетитнее, чем те, к которым он привык дома. Роб устроил кухоньку во внешней комнате. Чтобы не рисковать, он кухарничал рано утром или почти на закате. Однажды, уже под вечер, Майк принес сковородку и кусок свинины, чтобы Роб поджарил его к ужину. Потом Майк заторопился домой и убежал, а Роб, уже изрядно проголодавшийся, начал готовить.

Он положил на сковородку мясо, нарезал в кипящий жир несколько вареных картофелин и присел перед печкой, вдыхая аппетитный запах и глотая слюнки. Вдруг снаружи послышался негромкий звук. Теперь Роб уже не вздрагивал от каждого шороха, но все же насторожился. Если бы вернулся Майк, он бы свистнул. Какой-нибудь зверь? Раздался отчетливый звук шагов, и в тусклом свете керосинки Роб увидел, что у входа в пещеру кто-то стоит. Он похолодел.

— Вот где пропадает Майк!

Голос был женский.

Глава шестая. НА ПИКНИКЕ ЗАДАЮТ ВОПРОСЫ

Не заходя в пещеру, она велела Робы выключить печку и выйти.

Ей было лет сорок. Темноволосая, темноглазая, невысокая. Юбка и жакет из плотной коричневой материи, на шее — легкий алый шарф, несколько колец на пальцах, одно — с крупным голубым камнем.

— Я — мама Майка. И мне бы хотелось знать, что все это значит.

В голосе ее сквозила властность и едва уловимое раздражение. Очевидно, она привыкла получать ответы на свои вопросы незамедлительно.

— Я ни в чем не виноват… — пролепетал Роб. — Я только живу здесь и все…

Она изучающе смотрела на него, и Роб устыдился своего неряшливого вида.

— Я хочу знать, почему ты здесь. Кто ты, откуда.

Запинаясь, он рассказал свою историю; она слушала молча, не перебивая и не помогая ему, когда он, смущаясь под ее пристальным взглядом, в смятении умолкал.

— И что же дальше? — спросила она, когда Роб закончил.

— Я не понимаю.

— Что ты собираешься делать дальше? Или ты намерен всю жизнь прожить в норе?

— Мы еще не думали о будущем…

— Да, надо полагать, что так, — сказала она с раздражением. Вероятно, мне стоит поговорить об этом с Майком.

— Он не знает…?

— Что я пришла сюда? Нет.

Майк не предал его. Роб устыдился своих подозрений.

— Как же вы меня нашли?

— Майк болен. Надеюсь, он говорил тебе, — Роб кивнул. — Так вот, меня удивило странное поведение Майка — он вдруг стал надолго исчезать из дома. Вскоре я заметила пропажу некоторых вещей, продуктов. Вероятно, вы с Майком воображали, что этого никто не заметит. Сначала таинственное исчезновение продуктов обнаружила кухарка, сообщила управляющему, а он сказал мне.

— Простите, я не хотел…

— Оставь. Я просто объясняю, как я догадалась, что в этой истории замешан кто-то еще. Майк всегда уходил в одном направлении. Сегодня я нашла Капитана — Майк привязал его на опушке леса. Домыслить остальное было несложно — если хочешь кого-нибудь спрятать, лучшего места не найти.

— Вы знали об этой пещере? Майк говорил, что нашел ее первым.

— Возможно, только спустя двадцать с лишним лет после меня. Я приходила сюда еще девчонкой. Мы отыскали эту пещеру вместе с отцом Майка, — она задумчиво смотрела на заросли ежевики. — Даже устроили здесь нечто вроде лагеря.

От детских воспоминаний голос ее смягчился, исчезла суровая неприступность. Но — ненадолго. — Итак, мы должны решить, что дальше, она нахмурилась. — Очевидно, самое разумное для тебя — сейчас же пойти вместе со мной к нам домой.

— Но мне здесь хорошо, поверьте!

С минуту она молчала, что-то обдумывая.

— Ну хорошо, одна ночь ничего не решит. Я приду завтра утром. Тебе не холодно здесь?

— Майк принес одеяла.

— 33

— Да, я знаю. Их достаточно? — Роб кивнул. — Ну что ж, не буду отвлекать тебя от ужина. Что ты готовишь? Пахнет жареной свининой.

— Отбивную.

— Непременно прожарь как следует. Спокойной ночи, Роб.

* * *

Роб не знал, что делать. Первым желанием было бежать без оглядки. Пока она вернется, он успеет уйти достаточно далеко. Многое из того, что принес Майк, сослужит хорошую службу. Один нож чего стоил. А если остаться? Его отошлют в Урбанс, в этом нет сомнений. Он подумал о Майке. Уйти, не попрощавшись? Нет. Роб вдруг понял, что зависит от Майка. И не только потому, что он приносил еду и одежду. Роб нуждался в его совете, поддержке, в его спокойной уверенности. Что, если пробраться к ним в дом и разыскать Майка? Нет, слишком опасно. Его непременно схватят. Да и в таком огромной доме он едва ли найдет комнату Майка…

Все решилось само собой. Когда, поужинав, Роб вышел на поляну, с неба сыпался противный мелкий дождь. Роб решил подождать, но вскоре разразился настоящий ливень. Оставалось только лечь спать и отложить побег до утра.

Но утром дождь не прекратился. Роб в отчаянии смотрел на вымокший лес. Он еще мог уйти, но куда? Безусловно, мама Майка была права: у такой жизни нет будущего.

Часа через два дождь перестал, небо быстро прояснялось, и Роб пошел умываться. Возвращаясь, он услышал свист Майка. Он замер, свист повторился. Роб медленно пошел вперед. На поляне стоял Майк, рядом — его мать.

— Ты еще здесь? — сказал Майк. — Я думал, что не застану тебя.

«Неужели он разочарован?», — подумал Роб. Ведь для Майка побег Роба тоже стал бы избавлением от хлопот.

— Да, — кивнул Роб.

— Нам надо поговорить, — сказала мама Майка.

Теперь, при ярком свете, Роб мог разглядеть ее лучше. У нее было строгое лицо, с уже заметными морщинками, внимательные карие глаза, чуть длинноватый прямой нос, на правой щеке — родинка. Темно-голубой костюм покроем немногим отличался от того, в котором Роб увидел ее в первый раз. От нее исходил дразнящий аромат духов.

— Все это очень непросто, — продолжала она, пристально глядя на Роба. В голосе слышались резковатые нотки и досада. Роб взглянул на Майка, но не нашел в его глазах поддержки.

— Хорошо, — выговорил он, стараясь не выдавать обиды. — Я уйду.

— Куда уйдешь?

— Куда-нибудь. Ничего, проживу.

— Ты еще ребенок, — сказала она. — Даже младше Майка, как мне кажется. Идти тебе некуда. Мы живем в цивилизованном обществе, и люди должны соответствовать ему. Самое лучшее для тебя — вернуться домой, в Урбанс.

Роб покачал головой:

— Нет.

— Я хотела выдать тебя, — вдруг сказала она. — Для твоей же пользы. Я понимаю, тебе жилось несладко. Но проблемы есть у всех и везде. Ты приспособишься, привыкнешь в конце концов. Нам всем приходится приспосабливаться.

Он молчал. Еще теплилась слабая надежда — ведь она не сообщила властям. Если бы только удалось умолить ее об отсрочке. На несколько дней, пусть даже на несколько часов…

— Я спрашиваю тебя еще раз: согласен ты вернуться по доброй воле?

— Нет.

Она пожала плечами:

— Ну что ж, дело твое. У нас с Майком был серьезный разговор о тебе. Даже спор, — она взглянула на сына с легкой улыбкой. — Он очень хочет помочь тебе. Вопрос — как?

Она не была похожа на человека, который легко уступает.

— Если бы вы разрешили мне остаться здесь… Ненадолго. — сказал Роб.

— Это не выход, — твердо ответила она. — Поскольку ты не намерен возвращаться в Урбанс, тебе придется жить в Графстве. Слугой ты стать не сможешь — начнутся нежелательные вопросы. Следовательно, ты должен стать членом нашей семьи.

— Но ведь я…

— Ты не принадлежишь к джентри, это очевидно. Даже речь выдает тебя. Надо придумать правдоподобную историю, которая объяснила бы твое происхождение и воспитание. Причем, такую, чтобы ее было сложно или вообще невозможно проверить. Мне кажется, ты мог бы предстать в качестве двоюродного брата Майка.

Роб восхитился уверенности, с которой она говорила, и эта уверенность, что все получится именно так, как она говорит, передалась и ему.

— Ты смуглый, — продолжала она. — Такая кожа бывает у тех, кто живет на Востоке. Предположим, ты сын моей кузины из Непала; после смерти мужа она решила отправить тебя учиться в Англию. Да, Непал, думаю, подойдет. Долгие годы король не жаловал западных поселенцев и визитеров, поэтому те европейцы, что обосновались там давно, во многом утратили связь с родиной. Я думаю, это легко объяснит маленькие оплошности в разговоре и манерах.

— А у вас есть кузина? — спросил Роб. — Настоящая?

— Когда обращаешься к леди, — сказала она, — должно говорить «мэм». Вероятно, это принято даже в Непале.

Роб почувствовал, что краснеет.

— Простите… мэм.

— Уже лучше. Да, у меня есть кузина в Непале. Ее зовут Аманда, и ее муж действительно умер в прошлом году. Правда, у нее нет детей, но здесь об этом никто не знает. Теперь об имени. Пожалуй, имя у тебя останется прежним, а фамилия будет Перрот. Роб Перрот.

— Да, — сказал он. — Да, мэм.

— Отец Майка знает о тебе, он не против. А вот Сесили мы не стали посвящать в свой заговор. Она слишком мала и может проговориться, вовсе не желая никому зла.

— У вас будет столько хлопот из-за меня.

Не отрицая, она ответила:

— Если ты будешь прилежен, хлопот станет меньше. Но тебе придется очень многому научиться.

* * *

Было решено, что Роб прилетел из Непала в лондонский аэропорт, а оттуда — на коптере в маленький городок в пятидесяти милях от поместья Гиффордов. Эта оговорка была необходима, как объяснила миссис Гиффорд, чтобы предупредить расспросы любопытных слуг. До станции его должен был проводить Майк, а там — встретить мистер и миссис Гиффорд в своей карете.

Майк привел двух лошадей. Хотя на этот раз Робу досталась древняя кляча, он чувствовал себя отвратительно. Советы и замечания Майка не слишком помогали. От мысли, что ездить верхом все же придется учиться, он затосковал.

Странно, но Роб не ощущал никакой радости. Да, его не отошлют в Урбанс; ему незачем больше прятаться и трястись, как заяц; у него появился дом, семья. Но смутное чувство беспомощности и несвободы не покидало Роба. Он полностью зависел от этих людей и их требований. Он боялся миссис Гиффорд и со страхом ждал встречи с мистером Гиффордом, который даже не соизволил придти в пещеру и взглянуть на него. Может, эта неожиданная милость — ловушка, и едва Майк выздоровеет и вернется в школу, они выдадут его полиции?..

Площадка коптеров находилась за городом. Казалось, коптеры взлетают, словно из-под земли, — было видно только пустое зеленое поле. Майк объяснил, что площадку сделали в искусственной впадине, чтобы не портить пейзаж. В Графстве очень серьезно относились к безукоризненности пейзажей. Кареты останавливались в небольшой рощице, здесь же привязывали лошадей. Посадочное поле представляло собой круг примерно в сотню ярдов в диаметре. По его огражденным сторонам разместились ремонтные службы, залы ожидания, гостиница, кафе и магазинчик, торгующий всякой всячиной для пассажиров. Люди чинно прогуливались или сидели на мягких диванах. Женщины — в длинных платьях, мужчины — в черных смокингах.

— Можешь пока привести себя в порядок. Уборная — там, — показал Майк. — Я пойду. Папа с мамой подъедут через полчаса. Хорошо?

Роб кивнул:

— Договорились.

Седовласый служитель в серой, с серебристыми пуговицами, форме показал ему кабинку. Темное дерево, сверкающие зеркала, мраморная раковина с начищенными до блеска латунными кранами. Роб умылся под сильной струей воды, почистил одежду. Он взглянул на свое отражение в зеркале: новая одежда сидела безукоризненно. Костюм был сшит из плотной шерстяной ткани тускло-коричневого оттенка, похожей на ту, что продавалась в Урбансе, но отменного качества.

Неловко протягивая служителю чаевые, как предупредил Майк, он чувствовал себя нелепо, а когда старик взял под козырек, совсем смешался. Надеясь со временем привыкнуть и к этому, Роб вышел из уборной и стал поджидать Гиффордов.

* * *

Внутри имение поражало даже больше, чем снаружи. Огромное множество комнат, зеркальный блеск паркета. Старинная мебель. В Графстве были искусные мастера, которые делали великолепную мебель, стилизованную под старину, но здесь подделок почти не было. Стены покрывал не цветной пластик, а рифленые, шелковистые на ощупь, обои. Повсюду стояли вазы и кувшины с живыми цветами. Каждое утро их срезал садовник, а составляла букеты сама миссис Гиффорд. На стенах висели картины в витиеватых рамах, с портретами мужчин и женщин в старинных нарядах. Роб решил, что это предки Майка.

В бессчетном ряду спален ему отвели комнату, соседнюю с комнатой Майка. Ванная у них была общая. Окна в этой просто обставленной, но очень уютной комнате выходили на реку и живописные луга. В спальне был камин, слегка пахло дымом, потрескивали дрова. В дверь постучали, и вошел Майк.

— Все в порядке? — спросил он.

— Да, — ответил Роб и показал на люмосферу на стене над кроватью. Я думал, у вас только масляные лампы.

— Да, но не в спальнях. И в том крыле, где живет прислуга, тоже люмосферы.

— Почему?

— Ну… так принято. Это традиция, понимаешь?

«Традиция». Роб понял: когда произносится это слово, а звучало оно здесь очень часто, не принято задавать вопросы, но все же спросил:

— Почему такая путаница? Или все старомодное, или все современное.

Майк колебался.

— Никогда не задумывался об этом, — сказал он. — Я же говорю: традиция. Кое-что используется, кое-что — нет. Вот хотя бы машины. Дорожное покрытие укладывает машина, фермеры на полях тоже работают с машинами. У прислуги есть какие-то электрические штуки. Чистят пол, кажется. Отец бреется электробритвой, хотя другие, почти все, безопасной. Жестких правил не существует. Просто… ну, просто, ты знаешь, что тебе подходит.

— А головидение?

Майк скорчил гримасу:

— Избави Бог, нет! — он положил руку Робу на плечо. — Ничего, скоро освоишься!

* * *

Мистер Гиффорд был молчалив и угрюм. В отрывистых скупых фразах, как мерещилось Робу, всегда сквозило раздражение и недовольство. Он всячески избегал мистера Гиффорда, тем более, что это оказалось несложно: почти все время тот проводил в оранжерее, занимаясь любимым делом. Он выращивал карликовые деревья.

Однажды, спустя неделю после появления в доме, Роб увидел, что в оранжерее никого нет, и вошел. На полках были расставлены горшочки со смешными маленькими деревцами. Больше всего Роба поразил карликовый ландшафт. Через лес из малюсеньких дубов и пихт, кленов и вязов к крошечному озерцу бежала ниточка реки. А над озером склонялись плакучие ивы.

Речушка восхитила Роба. Он услышал слабое жужжание и понял, что вода циркулирует с помощью электронасоса. Скрипнула дверь за спиной, Роб вздрогнул и обернулся. В оранжерею вошел мистер Гиффорд.

— Я ничего не трогал, сэр. Я только смотрю… — начал оправдываться Роб.

— Ты интересуешься бонсаем? — спросил мистер Гиффорд.

— Вы имеете в виду эти деревья? Да, но я никогда раньше такого не видел.

Этого было довольно: куда только подевался грозный вид мистера Гиффорда, его сдержанность! Отрывистые фразы теперь обгоняли друг друга, торопясь рассказать самое интересное. Роб вдруг понял: в голосе мистера Гиффорда вовсе не было недовольства, скорее — застенчивость. Он увлеченно демонстрировал мальчику разные способы разведения деревьев: семенами, саженцами, отросточками. Первый способ — самый лучший, но и самый длительный. Другим путем ты никогда не добьешься такой безупречной формы корня. А корень — основа хорошего бонсая. Зимой ты должен с великой тщательностью подрезать его, когда пересаживаешь деревце. Потом надо чуть прищемить почки или подрезать. Лучше прищемить. Прищемляют почку аккуратно, с нежностью, большим и указательным пальцами или маленьким хирургическим пинцетом, чтобы не повредить. После этого искажается естественная форма дерева.

Теперь надо приучить дерево расти, как тебе хочется. Когда побежит сок, можно изогнуть или выпрямить веточки или ствол разными способами. Можно поставить подпорки, нагрузить или скрепить жесткой проволокой. Когда кладешь груз на веточку, непременно положи противовес по другую сторону ствола, чтобы не выдернуло корни. Мистер Гиффорд показал Робу дуб с треснутым стволом.

— Ему было всего пять лет, — он покачал головой. — Вообще-то я не люблю силовое трелевание. Считаю его противоестественным. А вот здесь, смотри!

Он стремительно прошел в противоположный конец оранжереи к искусственному пейзажу:

— Видишь эту кромку холма? Я придумал, будто здесь дует ветер. Западный. Видишь, как все деревья наклонены в одну сторону? Конечно, никакого ветра не было, это только иллюзия.

— Очень похоже.

— Еще бы! Тебе правда нравится? Я рад, что тебе интересно. Приходи сюда, когда захочешь. Можешь сам попробовать.

Роб вежливо поблагодарил.

— Если хочешь поскорее, лучше начинать с отростков, — посоветовал мистер Гиффорд. — Вы — молодежь — такие нетерпеливые. Китайский метод разведения отростками очень прост. Не веточку сажаем в землю, а наоборот — подсыпаем землю к веточке. Найди тоненький отросточек хорошей формы, срежь кору внизу и укрепи его в горшочке влажным сфагнумом. Не забудь об удобрениях. Пройдет год-два, и сформируются корни. А семенами — только через десять лет. Вот смотри…

* * *

С сестрой Майка Роб подружился очень быстро. Сесили было одиннадцать лет. Худенькая, смуглая, с такими же, как у брата, голубыми глазами. Правда, на этом их сходство и заканчивалось. Она была страшная болтушка, ее милый ласковый голосок звучал всюду. Разговаривала Сесили без умолку и со всеми: с домочадцами, прислугой, даже с собаками и кошками, жившими в доме и во дворе. Вскоре Роб начал немного уставать от ее любопытства. Сесили была в восторге от нового брата, но хотела знать о нем абсолютно все. Миссис Гиффорд урезонивала дочь, но по веселым чертикам, плясавшим у нее в глазах, Роб понял, что Сесили не собирается сдаваться. Может, и оставит его в покое, но ненадолго.

Выручили Роба книги — у Гиффордов была великолепная домашняя библиотека. В огромном зале с высокими лепными потолками все стены закрывали застекленные шкафы с книгами в кожаных переплетах. Тысячи книг — больше, чем в Публичной библиотеке — для одной маленькой семьи.

Очень скоро Роб понял, что он — единственный обладатель этого книжного богатства, никто из Гиффордов не заглядывал в библиотеку. Когда Майк занимался со своим учителем, Роб с удовольствием пропадал здесь, уютно устроившись в мягком кресле возле окна.

Его удивило, что среди всего обилия и разнообразия книг он не нашел ни одной, изданной в последние тридцать-сорок лет. Множество томов было посвящено деревенской жизни — премудростям охоты и рыбной ловли, тонкостям ухода за лошадьми и искусства верховой езды. Изрядная доля принадлежала мемуарам землевладельцев и тех джентри, которые когда-то жили в английских колониях. Среди этих книг Роб и отыскал несколько о Непале. Он тщательно изучил их, выписывая самое необходимое. Теперь он был готов к каверзным вопросам Сесили.

Все события, описанные в этих книгах, были, по меньшей мере, полувековой давности, некоторые — еще древнее. Но если верить миссис Гиффорд, в Непале мало что изменилось с тех пор, правители страны не приветствовали никаких новшеств. Роб рассказывал Сесили о маленьких деревушках, приютившихся на склонах холмов, под сенью снежного величия горных вершин Гималаев. О буйволах, пасущихся на каменистых полях и косматых яках, пришедших с Тибета. О пленительной весне, когда, словно из-под земли пробиваются и распускаются пышным цветом розовато-лиловый агератум и индейский дурман. О знойном лете и ледяной зиме…

Сесили восторженно хлопала в ладоши:

— Как красиво! Как ты мог уехать оттуда?

Позже Майк, усмехаясь, сказал ему:

— Ты, наверное, чересчур красочно описал Сис свою жизнь на Востоке. Она взахлеб пересказывает мне то, что запомнила.

— Да, я перестарался.

— Она всему поверила. Сам придумал?

Роб рассказал о книгах.

— Хорошая идея, — похвалил Майк.

— А почему у вас нет ни одной книги, изданной недавно? — спросил Роб. — В Урбансах давно не печатают книг. А здесь?

— По-моему, книг уже достаточно. Чтобы их прочесть, жизни не хватит. И потом, есть же и другие занятия.

— И никто больше не пишет книг?

— Книг — нет. Кое-кто пописывает стихи, эссе, — равнодушно ответил Майк. — Для себя, для друзей. В основном, рукописи, хотя и премиленькие.

* * *

Роб очень подружился с мистером Гиффордом и Сесили. Правда, он по-прежнему побаивался миссис Гиффорд, но больше всего неприятностей доставляли слуги. Роб часто путал новые, непривычные слова, названия незнакомых вещей, и ему казалось, что слуги потешаются над ним за спиной, что они давно разоблачили его и только ждут удобного случая сообщить полиции.

Вот, например, Гарри, главный конюх. Он давал Робу уроки верховой езды на выгоне. Сразу же, не слушая никаких возражений, он заявил, что у Роба нет ни проблеска способностей. Учитель он был грубый и безжалостный, не упускал случая подчеркнуть ошибки и слабости своего подопечного. Говорил Гарри очень строго, иногда — сердито, и Роб обижался, даже если знал, что конюх прав. Но больше всего Роба сбивала с толку чудесная перемена, происходившая с Гарри за пределами их «класса». Этот невысокий кривоногий человек, который был старше отца Роба, вдруг начинал обращаться к нему не иначе, как «господин Роб», и отдавать честь. Майк, впрочем, не видел ничего странного в таком противоречии.

Еще трудней оказалось понять миссис Гиффорд. Она относилась к Робу с подчеркнутой доброжелательностью, но рядом с ней он никогда не чувствовал себя спокойно. Очень скоро он догадался, что настоящая власть в доме принадлежит именно ей. Безусловно, к мистеру Гиффорду относились с уважением, как к хозяину дома, но сам он никогда и ничего не решал, всецело полагаясь на жену. Роб не знал, что скрывается под маской ее дружелюбия и хороших манер. Возможно, она уже приняла какое-то решение, но какое?

Каждый день миссис Гиффорд уделяла ему часть своего времени для уроков светского поведения. Правил было великое множество: как обращаться к дамам, как входить в комнату, как правильно ходить, стоять или кланяться, как есть и как пить, что следует говорить в вежливой беседе, а что — нет. Она поправляла его ошибки и напоминала о промахах, допущенных накануне, никогда не повышая голос, делая замечания холодным властным тоном, от которого Роб совсем терялся. Иногда, когда она улыбалась и хвалила его за что-нибудь, Робу казалось, что она любит его. Но иногда он не сомневался, что она мечтает избавиться от него. Он боялся этих уроков в небольшой гостиной, где миссис Гиффорд сидела за вышиванием, но бессознательно с нетерпением ждал их. Когда она хвалила его, он был на седьмом небе от счастья.

Как-то вечером миссис Гиффорд заговорила о поступлении в школу, в ту же, где учился Майк.

— Это обязательно, тетя Маргарет?

— Конечно. Ведь именно за этим ты приехал из Непала.

Роб совсем забыл о той легенде, которую она выдумала для него. Значит, школа. Снова придется привыкать к незнакомым людям, к новой жизни. Снова проблемы, проблемы… Казалось, им не будет конца.

Словно читая его мысли, миссис Гиффорд сказала:

— Будет нелегко, но ты должен приготовиться к этому, Роб. Если ты хочешь стать таким же, как мы, тебе придется потрудиться. Очень серьезно потрудиться.

* * *

Первое испытание — знакомство с семейным доктором, соседями, ветеринаром, когда тот приехал посмотреть захромавшую лошадь, — Роб выдержал, хотя и нервничал ужасно. Очень помогли Майк и миссис Гиффорд. Но более суровое испытание ждало его через три недели — Гиффорды устраивали пикник.

Гостеприимство было одним из главных качеств джентри, они обожали посещать и давать приемы. За три недели прошло несколько вечеринок, но на званные ужины Роб и Майк не допускались по малолетству. Пикники, напротив, всегда устраивались днем, пили там только лимонад, и все гости приходили с детьми. В тот раз приглашенных было больше двухсот.

После нескольких дождливых дней установилась солнечная погода. На лужайке разбили просторный шатер, и к трем начали подъезжать кареты.

Роб стоял вместе со всем семейством, встречая гостей. Дамы были в воздушных шелковых платьях и больших причудливых шляпах, мужчины — во фраках и цилиндрах, с цветами в петлицах. Миссис Гиффорд вполголоса называла Робу имена подходивших гостей, он кланялся, пожимал им руки и вежливо улыбался.

После утомительного ритуала знакомства, он мог, наконец, вздохнуть свободно. Роб смешался с толпой гостей. В загоне, где он упражнялся в верховой езде, устроили импровизированные состязания — скачки с препятствиями. Майк занял четвертое место, соревнуясь наравне со взрослыми, и даже заслужил аплодисменты. В благодарность он снял жокейскую шапочку и сдержанно, но не без изящества поклонился. Глядя на него, Роб невольно позавидовал — не мастерству наездника, а той непринужденности, с которой держался Майк. Роб знал: сколько бы он не учился, сколько бы не подражал джентри, для этого мира он навсегда останется чужаком.

Гости потянулись к шатру, подкрепиться. Позже начинались состязания лучников и гребцов на каноэ. Роб пошел вместе со всеми. Он как раз размечтался о лимонаде (настоящем лимонаде, из настоящих лимонов, а не том суррогате, что пили в Урбансах), как его окликнули.

Он обернулся — на него смотрели двое мужчин: один средних лет, другой — довольно пожилой. Того, что звал Роба, коренастого толстячка с залихватскими усами и глубокой бороздкой на подбородке, он узнал. Сэр Перси Грегори, Верховный Судья Графства — так представила его миссис Гиффорд.

Высокого седоволосого спутника сэра Перси Роб помнил смутно, в длинном ряду гостей, проходивших мимо во время церемонии знакомства, он не обратил на себя внимание. Роб коротко поклонился и спросил:

— Вы звали меня, сэр?

— Это тот самый юноша, Харкорт, — кивнул сэр Перси своему приятелю. — Сын кузины Мэгги Гиффорд.

Харкорт кивнул в ответ, буравя Роба маленькими острыми глазками за стеклами очков в золотой оправе.

— Сэр Перси сказал, что ты приехал из Непала. Как тесен мир! Я жил там в молодости, — он холодно улыбнулся. — Конечно, с тех пор прошло несколько лет.

Роб надеялся, что они не заметили его испуга. Он поискал глазами миссис Гиффорд, но ее нигде не было видно. Вдруг он понял, что сэр Перси и Харкорт внимательно наблюдают за ним, и выдавил из себя улыбку.

— Безусловно, это большая страна, — сказал Харкорт. — Больше пятидесяти тысяч квадратных миль.

— Да, сэр, — с благодарностью ответил Роб.

Но передышка была недолгой.

— А где ты там жил? — спросил Харкорт.

Лихорадочно вспоминая все, что удалось наскрести из книг, Роб выпалил:

— В Катманду.

— Я там прожил целый год, — оживился Харкорт. — Ты знаешь Деннингов?

Роб мгновенно сообразил, что безопаснее отрицать, иначе начнутся новые вопросы, на которые он наверняка не найдет ответа. Однако, когда бровь Харкорта удивленно изогнулась, он почувствовал, что избрал неверную тактику.

— Странно, — сказал Харкорт. — Их род живет там уже двести лет.

Харкорт продолжал разглагольствовать о Катманду, время от времени задавая вопросы, на которые Роб, как мог, отвечал. Однако, ему постоянно мерещилось, что Харкорт недоволен его ответами, а сэр Перси смотрит с подозрением. Роб смутился и стал говорить неуверенно, сбиваясь.

— Вы заметили его акцент? — вдруг сказал Харкорт.

— Да, необычный, — кивнул сэр Перси.

Роб взял себя в руки. Как глупо было надеяться, что ему удастся выйти сухим из воды. «Интересно, они сразу пошлют за полицией или подождут до конца пикника?» — раздумывал Роб.

— Очень необычный, — подтвердил Харкорт, хихикнув. — Типичный гнусавый выговор непальских поселенцев. Старина Дамбо Деннинг говорил точь в точь, как этот мальчик. Он умер, а сынок его пропал где-то, даже не вспомнил об отце. — Он покачал головой. — Люди забывчивы, мой друг.

— Это верно, — сказал сэр Перси и кивнул Робу, отпуская его. — А не раздобыть ли нам по чашечке чая, мой милый Харкорт?

Глава седьмая. РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

Лето в тот год выдалось чудесное, никто из старожилов не помнил такого. Дни стояли жаркие и ясные; даже если утром наползал туман, через час солнце рассеивало его. Изредка собирались тучи, чтобы напоить землю коротким обильным дождем.

Скучать Робу не приходилось. Теперь у него была своя лошадь — серая в яблоках кобыла Песенка, и Роб с Майком вдоволь катались в окрестностях имения. Каждую неделю где-нибудь открывались ярмарки. Изумительные цветы, аппетитные овощи, фрукты выставлялись на суд зрителей в длинных павильонах. Конные состязания сменяли друг друга. Роб не участвовал в скачках, хоть он и научился ездить верхом довольно сносно, но до мастерства Майка ему было далеко. На реке близ Оксфорда прошла регата. Не остался обойденным и крикет; эта игра, давно забытая в Урбансах, своей медлительностью и педантичностью как нельзя лучше подходила к размеренной жизни Графства. И, конечно же, без конца устраивались пикники и вечеринки.

Один такой прием давался в честь ежегодного состязания лучников. Праздник проходил в двадцати милях от дома Гиффордов, в имении Верховного судьи, сэра Перси Грегори, который сам был искусным стрелком. Роб и Майк приехали за день до открытия и ночевали в палаточном лагере, разбитом в парке имения.

Утром Роб заявил, что хочет выступить. Майк удивленно посмотрел на него, но ответил:

— А что? Отличная мысль.

Однако, когда прошел минутный порыв бесшабашной смелости, Роб испугался и хотел отказаться от сумасбродной затеи. Да, ему нравилось стрелять из лука. Правда, Майк и здесь превосходил его, как и во всем остальном. Но стоило ли рисковать? Не разумнее ли было в его положении держаться в тени, оставаясь для всех просто кузеном Майка, приехавшим с Востока? Майк, впрочем, не согласился с ним:

— Наоборот! Если ты будешь сидеть тихо, как мышь, тогда уж точно начнутся пересуды. Слишком подозрительно.

Состязание проходило в шесть этапов. По жребию Роб и Майк оказались в разных группах. Сначала Роб нервничал, но быстро пристрелялся, рука стала тверже, и он даже заслужил аплодисменты особенно удачными выстрелами. В финале Роб был третьим, Майк — лишь одиннадцатым.

Сэр Перси вручил Робу малую серебряную медаль.

— Хорошо стреляешь, парень! — похвалил он. — Наверное, занимался в Непале?

Роба так и подмывало сказать, что три месяца назад он впервые в жизни увидел лук и стрелы.

— Чуть-чуть, сэр.

— Не вздумай бросать. У тебя отличные задатки.

Майк поздравил его довольно искренне. Поначалу, окрыленный победой, Роб не заметил странной перемены в настроении друга. Это была не обида, не зависть, скорее — изумление. Майк немало удивился тому, что Роб одолел его хоть в чем-то. Ученик превзошел учителя. Робу вдруг пришло в голову, что вся эта затея: привести в дом беглого мальчишку из Урбанса и выдавать его за джентри — была для Майка чем-то вроде спорта. И на Роба он смотрел как на забаву, а не живого человека со своими мыслями, чувствами, желаниями. Теперь, когда Майк был вынужден признать превосходство своего подопечного даже в такой ничтожной малости, он поневоле взглянул на него другими глазами. С уважением.

Роб немного обиделся, но ему не хотелось долго дуться. Пусть Майк считает себя непревзойденным, пусть задается. Главное, что Роб доказал: он не беспомощная игрушка капризного дитяти, он и сам кое-что умеет.

* * *

Вечером того же дня, когда они лежали в палатке, глядя на летучих мышей, носящихся в сумеречном небе, Майк вдруг стал расспрашивать Роба о его прежней жизни. Об Урбансе. Майк заговорил об этом впервые. Как и все в Графстве, он знал об Урбансе совсем немного, но достаточно, чтобы презирать этот мир толпы, мчащихся с сумасшедшей скоростью электромобилей, уличной толкотни, пьяных бунтов, отвратительных хрипов поп-музыки, головидения и кровожадных Игр. Мир, где ели искусственную пищу и наслаждались ею; где никто не знал, как себя вести, как одеваться, как поддержать учтивую беседу, да и вообще как правильно произносить слова. В Графстве знали, что этот ужасный мир существует, но предпочитали не вспоминать о нем и благодарили Создателя, что он избавил их от участи урбитов.

Майка интересовало все: семья Роба, его знакомые, одноклассники. Об отце Роба он сказал:

— Он, наверное, был очень одинок после смерти твоей матери.

— Да, наверное…

— Интересно, захотел бы он переехать в Графство когда-нибудь? Ведь он бывал здесь, когда встретил твою мать.

Роб никогда не задумывался об этом. В сущности, он совсем не знал маму, не знал, что у нее на душе. А если она всегда тосковала по прежней жизни? Может, после ее смерти отец все чаще вспоминал о счастливых днях в Графстве, и хотел вернуть их?

— Сейчас только Сезонники могут свободно пересекать границу, продолжал Майк. — Урбитам запрещено появляться в Графстве. Почему?

— Они сами не хотят.

— Ты же захотел.

Роб не осмелился сказать, что он не такой, как все. Нескромность, по канонам Графства, считалась смертным грехом.

— Ты представляешь, что будет, если они все прорвутся сюда? Шестьдесят миллионов! Со своими электромобилями, хоровым пением и пьяными разгулами.

— Ну, не все. Хотя бы часть.

— В Урбансах не понимают, что такое «часть». Они счастливы только, если все делают одно и то же в один и тот же час!

Роб поразился своей горячности, ведь, живя в Урбансе, он никогда не чувствовал себя несчастным. Пока не умер отец. Только теперь, когда вопросы Майка напомнили о прошлом, он с удивлением понял, насколько быстро привык к новой, такой удобной и полной роскоши жизни.

— Раньше я тоже так думал, — сказал Майк. — Но разве это правда? Люди в Урбансе, по твоим рассказам, не слишком отличаются от нас. Неужели там нет никого, кто хотел бы изменить свою жизнь, просто не знает, как? Может, твой отец тоже…

Роб забрался в спальник. Он слушал Майка рассеянно, убаюканный горделивыми воспоминаниями и приятной усталостью.

— Все равно ничего не исправишь, — сказал он, зевая.

— Может, и так, — ответил Майк. — Но…

Роб уже не слышал его. Он спал.

* * *

В сентябре они пошли в школу вместе. Школа находилась на территории древнего аббатства, утратившего свое религиозное предназначение еще во времена Генриха VIII, но многие первоначальные строения сохранились до сих пор, и среди них — старинная церковь в готическом стиле с цветными витражами на окнах. Современные постройки, стилизованные под старину, идеально гармонировали с древностью. Приютился этот маленький городок в тихой долине среди зеленых холмов, и в ясные дни оттуда можно было увидеть далекие очертания Уэлльских гор.

Вначале Роб очень боялся новой школы. Было очень тяжело, но не так плохо, как ожидалось. Несмотря на усталость и постоянное напряжение, ему даже нравилась его новая жизнь. Утро здесь начиналось еще раньше, чем в интернате. После двухмильной пробежки, в одних шортах и кроссовках, в любую погоду, мальчики обливались ледяной водой и спешили на ранние уроки, которые длились полтора часа, до завтрака.

Весь день уроки перемежались с нескончаемыми дежурствами. За провинности наказывали очень сурово, нередко — розгами, а поскольку существовала тысяча микроскопических правил, придуманных по любому поводу, нарушить одно из них, не всегда понимая, в чем именно твой проступок, было несложно. Впрочем, для старшеклассников допускались определенные вольности в одежде и поведении.

Роб не сразу уловил различие между двумя школами, но ощущал его постоянно. Со временем он понял, в чем дело. Даже самые тяжелые обязанности школьники здесь выполняли с гордостью, никогда не теряя собственного достоинства. В интернате, где единственной целью было сломать воспитанников и добиться от них беспрекословного послушания, те же обязанности превращались в бессмысленный, изнурительный труд. Здесь ни на минуту не оставляло чувство, что тебя не просто учат, а готовят к некоему высокому положению в будущем. Это было видно даже во время еды. В столовой мальчики сидели на жестких деревянных скамьях. Пища была вкусная, обильная, хотя и очень простая, однако, на стол подавалась непременно служанками из специальной группы.

Майк делал все, чтобы помочь Робу освоиться, но в основном приходилось учиться самому. Очень выручила выработанная за время жизни у Гиффордов наблюдательность, умение предугадать слова или поступки людей. Он быстро ухватил верную тактику поведения и старался следовать ей во всем. Довольно скоро он освоился в новой школе и почувствовал, что признан. Вначале кое-кто из ребят расспрашивал его о Непале, но Роб без труда отвечал на самые каверзные вопросы. У него появились новые друзья, кроме Майка (они были в разных классах).

Много времени отнимал спорт. Здесь тоже играли в футбол, но не такой, как в Урбансе. Мяч был не круглый, а овальный, и его разрешалось брать в руки, да и сама игра казалась жестче, грубее и часто заканчивалась синяками и ссадинами. Роб освоил новую игру довольно быстро, и уже через несколько недель их с Майком отобрали в команду к первому юниорскому матчу. Майка — нападающим, Роба — трехчетвертным. Игра была трудной, но их команда выиграла. Когда они шли к раздевалке через глинистое поле, Роб восторженно тараторил, вспоминая подробности матча, Майк отвечал рассеянно и невпопад.

— Ты ведь играл в регби в Урбансе? — вдруг спросил он. — То есть, в футбол?

Роб быстро оглянулся по сторонам — никого не было.

— Да, футбол мне больше нравится.

— Странно… Наша школа раньше была в другом месте, ты уже знаешь? Сейчас это территория Урбанса. В то время мы тоже играли в футбол. В других частных школах играли в регби, а у нас — нет.

— Правда? — спросил Роб без особого интереса.

— Почему вдруг все изменилось?

— Разве это так важно?

— Ведь футбол был школьной традицией. Сам знаешь, как здесь чтут традиции. И все-таки нарушили. Почему? Потому что футбол — игра Урбанса, а мы не должны напоминать их ни в чем, даже в такой малости?

Роб пожал плечами:

— Может, и так.

— Но почему? Для чего выдумывают и оберегают эти нелепые различия?

Роб не ответил, молчал и Майк. Иногда его охватывали приступы странного уныния, и Роб уже знал: лучше обращать на это как можно меньше внимания. Угрюмость Майка вовсе не относилась к Робу, напротив, после того, первого откровенного разговора в день состязания лучников, в их отношениях появилась настоящая близость.

— Ты знаешь Пенфолда? — неожиданно спросил Майк.

Да, Роб знал его. Это был парень из выпускного класса, долговязый и нескладный, с некрасивым, но очень выразительным лицом. Когда-то он делал большие успехи в спорте, но бросил заниматься. Пенфолд был одним из немногих, кто получал оксфордскую стипендию.

— Знаю, — ответил Роб.

— Он рассказал мне об этом. В его комнате часто собираются ребята. Разговаривают, спорят. Не хочешь заглянуть после ужина?

Роб колебался. И не только потому, что Пенфолд был странным и неблагонадежным, как считали учителя. В школе не одобрялось общение старшеклассников с мальчиками из младших классов. Не то чтобы они нарушили какое-то незыблемое правило, просто это означало пойти против традиции. Но Роб не мог отказать Майку, видя, что тому очень хочется пойти.

— Ладно, пошли, — сказал он, — если хочешь.

* * *

В комнатке Пенфолда стояли кровать, небольшой гардероб, стол и один стул. Собралось десять человек: одни сидели на кровати, кто-то примостился на полу, прислонясь к стене. Пенфолд уселся на подоконник и оттуда наблюдал за всеми. Говорил он стремительно, слегка задиристым тоном:

— Первое, что мы должны уяснить — все мы управляемы. Мы живем в самом управляемом и регулируемом обществе, когда-либо известном миру. Мы занимаем обособленное положение — это вдалбливают в нас с пеленок. В Графстве слуг учат презирать урбитов, а те презирают их в ответ. Они никогда не встречались, едва ли знают что-нибудь друг о друге, но все-таки презирают. А мы — привилегированная горстка на вершине пирамиды.

Неравенство классов — не новость. Всегда существовали привилегированная кучка и непривилегированная масса, и всегда находились люди, готовые встать на позицию слуг и считать себя везунчиками. Но сейчас мы видим абсолютное разделение: джентри и и слуги — с одной стороны, урбиты — с другой. Сезонники считают себя джентри и ждут не дождутся пенсии, чтобы осесть в Графстве и никогда больше не возвращаться в Урбансы. Два мира, разделенные границей. Может, эта граница не такая прочная, но в человеческом разуме она несокрушима.

Парень по фамилии Логан, почти ровесник Пенфолда, спросил:

— А мы-то что, по-твоему, можем сделать?

— Изменить это, — сказал Пенфолд.

— Вот так просто — взять и изменить, да? — засмеялся Логан. Ничего себе задачка!

— Есть два пути изменения общества, — продолжал Пенфолд. — Когда угнетаемый, доведенный до отчаяния народ поднимает восстание. Но этот путь не годится. Урбиты не умирают от голода и болезней. Они получают хлеб и зрелища, как когда-то римляне. Тем более, что на хлебе вдобавок масло и джем, а зрелищами можно наслаждаться, не выходя из дома. Знай себе смотри головизор, сидя в удобном кресле. Урбиты никогда не начнут революцию.

— Но ведь там бывают мятежи, — возразил кто-то.

— Да. Чтобы выпустить пар, совершенно безвредные. Полиция легко усмиряет смутьянов. Все очень ловко придумано. Как и наша жизнь здесь, в Графстве. У нас нет головидения. Это вульгарное развлечение для низших классов, которые не знают, как занять свободное время. А может, потому, что у нас не должно быть с ними ничего общего? Уж коли мы остановили стрелки часов как раз перед тем, как зашло солнце над Британской империей. И мы так и будем греться в лучах этого солнца — с лошадьми и экипажами, дюжинами слуг, шелковыми туалетами дам, послеобеденными сигарами и портвейном, — он говорил с едкой насмешкой.

— Не вижу в этом ничего плохого, — сказал мальчик по фамилии Роуландс.

— Неужели?

— Ты говорил о двух путях, — сказал Логан. — Какой второй?

— Самый верный, — ответил Пенфолд. — Внутри правящего класса появляются люди, которые понимают, что система прогнила насквозь. Они собираются вместе и что-нибудь делают.

— Например?

— Убеждение. Агитация, — Пенфолд помолчал. — Если потребуется насилие.

— Ну, и с чего мы начнем? — спросил Роуландс. — Скинем директора?

Упоминание о директоре немного позабавило всех. Роб уже сомневался, что здесь вообще кто-нибудь воспринимает Пенфолда всерьез. Школьники-революционеры. Это было действительно смешно.

— Мы начнем с самоподготовки, — произнес Пенфолд натянутым голосом. — Есть и другие, кто думает также. Старше нас.

— Ты знаешь хоть одного?

— Да, — ответил Пенфолд, чуть помедлив.

— Ну, и кто же?

Он оглядел всех и с важностью ответил:

— Мне не хотелось бы говорить об этом здесь.

И снова — презрительный смех. Роб понял, что Пенфолд лишился своих почитателей навсегда. По крайней мере, большинства. Он заметил, что Майк не смеялся.

— Зачем так сгущать краски? Девяносто девять процентов людей, а то и больше, вполне довольны своей жизнью. Урбиты — счастливы, наша прислуга — счастлива, да и большинство из нас не жалуется. А ты хочешь, чтобы мы вышли на баррикады и разрушили все это? Зачем? Чтобы мы смогли войти в Урбансы? Поднимите руки, кто любит толчею, уличные беспорядки и вообще жизнь среди огромной массы народа? Ну? Что же ты, Пенфолд? Тогда, может, для того, чтобы урбиты смогли сюда переехать? Без головидения? Да они свихнутся от скуки через пару дней. Допустим, ты прав, что мы разделены принудительно. Мы не можем ездить к ним, а они к нам. Но ведь ни мы, ни они не хотим этого. Значит, ты собираешься начать революцию для того, чтобы заставить нас делать то, что мы не хотим?

— Ты не понимаешь… — начал Пенфолд.

— Хватит того, что я понял из твоих объяснений, — ответил Логан.

— Я же не говорю, что все недовольны… то есть большинство…

— Но ты хочешь, чтобы они были недовольны? Так?

— Пожалуй, да.

Громкий смех заставил Пенфолда замолчать.

— Быть недовольным — значит и быть свободным! — воскликнул Пенфолд, когда веселье стихло. — А мы несвободны, вот что я пытаюсь сказать.

— Свободными, чтобы говорить чепуху, — добавил Роуландс, вставая. С меня хватит.

* * *

Возвращаясь от Пенфолда, они почти не говорили. Однако, уже в комнате (Роб с Майком жили вместе), Майк спросил:

— Ну и что ты думаешь?

— О Пенфолде? Меня не очень-то впечатлило. А вот то, что сказал Роуландс в конце, имеет смысл. Никто не оборвал его. Разве это не говорит за то, что люди свободны?

— На разговоры они не обращают внимания.

— Кто?

— Правительство.

— Если это только болтовня, какой в ней прок?

— А если не только?

— Что ты хочешь сказать?

— Между нами?

— Конечно.

— Есть люди… Пенфолд с ними знаком. Эти сегодняшние разговоры… просто попытка найти единомышленников. Почти вслепую — вдруг кто-нибудь думает так же. Но существует другая, настоящая организация.

— Тебе Пенфолд об этом сказал? — Майк кивнул. — И ты веришь ему?

— Да. Его брат состоит в этой организации. Он вернулся домой в начале года — был на китайской войне.

— Все-таки, это смешно.

— Ты мог бы понять, если б захотел.

— Что понять?

— Смешно или нет. Если бы вступил в эту организацию. Конечно, тебе придется дать клятву.

Роб начал понимать, насколько Майк серьезен. Сама идея была нелепа, смехотворна, но Майк верил в нее.

— Вряд ли я могу быть быть полезен, — сказал Роб, поколебавшись.

— Ошибаешься. Ты знаешь Урбанс. Ты можешь очень пригодиться, даже если просто покажешь, что урбиты такие же люди, как мы и что наше отношение к ним, как к невежественному низшему классу, — ошибочно, — он говорил горячо, убежденно. — Ты можешь очень помочь, Роб!

— А если ничего не выйдет? Что тогда?

Майк пожал плечами:

— Мы должны рискнуть.

— Но за этот риск люди могут попасть в тюрьму. С детьми они, скорей всего, не станут связываться. Но что будет со мной, я знаю точно. Меня отправят обратно в Урбанс.

Майк молчал. Роб хотел добавить еще что-то, когда он сказал:

— Ты прав. Я не подумал об этом.

Роб обрадовался, что Майк так легко согласился. Но чувствовал себя виноватым, ведь он был очень многим обязан Майку. Роб попытался спорить с собой. Нет, все-таки эта затея — нелепость. Если почти все довольны, безумие — разрушать привычную жизнь по прихоти кучки фанатиков. И еще большее безумие — надеяться, что у этого восстания есть хоть один шанс на успех.

Майк прервал его раздумья:

— Эти люди уже кое-чего добились и готовы идти дальше.

— Уж не ты ли с Пенфолдом и его братцем? — не сдержался Роб.

— Нет, — спокойно ответил Майк. — Нас больше.

— Сколько? Полдюжины? — Майк не ответил. — Ты спятил.

Майк покачал головой:

— Не знаю, — он забрался под одеяло. — Может, не я, а кто-нибудь другой.

— На меня намекаешь?

Майк усмехнулся:

— Не переживай, с тобой большинство. Кстати, кто последний ложится, выключает свет.

Глава восьмая. ВОССТАНИЕ

Незаметно подошли каникулы. Вот уже отшумели веселые празднества с традиционным концертом по случаю окончания семестра и, наконец, наступило ясное морозное утро, когда почтовая карета повезла Роба и Майка через припорошенные снегом поля в небольшой торговый городок, где их ждала коляска Гиффордов.

От дома, окруженного заснеженным садом, веяло спокойствием и уютом. Навстречу им выбежала Сесили, за ней степенно шла миссис Гиффорд, и даже мистер Гиффорд оставил своих карликовых питомцев.

Сезон охоты был в полном разгаре. Местное общество собиралось дважды в месяц, но Гиффорды состояли в нескольких охотничьих обществах и поэтому, проехав пару лишних миль, могли с легкостью заполнить почти всю неделю, кроме воскресенья. Мистер Гиффорд не ездил с ними, но миссис Гиффорд и даже Сесили на своем любимом пони с удовольствием принимали участие в охоте.

Роб скоро вошел во вкус. Когда он первый раз увидел убитую лису, его затошнило, но он понимал, что должен пройти и через это. Охота была традицией, а традиция здесь управляла всем. Роб быстро избавился от отвращения и даже наслаждался новизной впечатлений: охотники в красных камзолах, потные лоснящиеся лошади; гончие, преследующие добычу по склону холма; клич охотничьего рожка, рассекающий пасмурное утро. А в конце суматошного дня — приятная усталость; дом, где ждет горячая ванная, чай с пышками у пылающего камина в уютной гостиной, залитой мягким светом. Это было чувство принадлежности.

Наступило Рождество, пора праздников и подарков. В холле поставили елку, и все слуги, даже новый помощник старшего садовника, застенчивый неуклюжий мальчик младше Роба и Майка, нашли под ней милые подарки для себя. В канун Рождества потеплело. Когда карета везла Гиффордов в деревенскую церковь, шел дождь, а на обратном пути прояснилось, и выглянуло солнце. На обед была индейка и сливовый пудинг, сладкие пирожки с изюмом и миндалем, орехи и вино. Забавные хлопушки взрывались малюсенькими сюрпризами и шутливыми записочками. Все весело смеялись.

На первый взгляд, Рождество в Графстве праздновалось также, как в Урбансе: те же индейка, пудинг, хлопушки и смешные розыгрыши. Но Рождество в Урбансе было лишь бледной копией праздника, который он увидел здесь. Под вечер из деревни приехал рождественский хор. Сначала они пели в парке, освещая сумерки разноцветными фонариками, потом собрались в доме и снова пели. Роб вспомнил прошлое Рождество дома: бесконечные праздничные гуляния по головидению. Даже тогда они казались ему фальшивыми, а теперь, подумав об этом, он содрогнулся от отвращения.

Позже Сесили спросила его:

— Роб, а какое Рождество в Непале?

— Почти как здесь.

Она лежала на ковре перед камином. Черные волосы в отсвете огня отливали бронзой.

— Точь-в-точь? Так не бывает. Должна быть какая-то разница.

— Очень небольшая. Например, вместо индейки там подают жареного дронта.

— Дронты давно вымерли. Я знаю. — надулась Сесили.

— Только не в Непале. — Роб отвечал лениво, его больше не пугали вопросы Сесили, он даже мог подразнить ее. — Они живут в крошечных долинах высоко-высоко в горах и едят лимоны и имбирь. Это придает их мясу восхитительный привкус.

— Ты меня разыгрываешь, — сказала она недоверчиво.

— Ничуть. А еще там живут Противные Снеговики.

— Ой! Я слышала про них. А почему — противные?

— Потому что, когда они приходят в гости, они почему-то сразу бегут к огню, тают и растекаются по ковру ледяной лужей. Как, по-твоему, это не противно?

Сесили вскочила и бросилась на него с кулачками. Роб, смеясь, защищался. Миссис Гиффорд наблюдала за их шумной возней несколько минут, ласково улыбаясь, потом сказала:

— Пора спать, моя дорогая.

— Ну, мамочка! Ведь Рождество.

— Поэтому тебе и разрешили так долго не ложиться. А теперь пора спать. Через десять минут я к тебе зайду.

Сесили, насупившись, попрощалась и пошла наверх. Из соседней комнаты доносилась тихая музыка — Майк играл на рояле. Мистер Гиффорд ушел в оранжерею — вероятно, пожелать своим карликовым деревцам спокойной ночи.

— Значит, вы с Майком уезжаете второго января? — спросила миссис Гиффорд.

Пенфолды прислали приглашение погостить у них несколько дней. Роб не горел желанием ехать, но из-за Майка был вынужден согласиться.

— Да, тетя Маргарет, — ответил он.

Очки делали ее взгляд строгим, но это было обманчивое впечатление, как и легкая резкость в голосе. Хотя Роб по-прежнему чувствовал порой неловкость в ее присутствии, он больше не боялся, что она решит отказаться от своего эксперимента и отошлет его в Урбанс. Он уже понял, что миссис Гиффорд не относилась к тем людям, кто легкомысленно берется за что-либо, а потом пасует перед первой же трудностью. Она обладала недюжинным умом и всегда смотрела вглубь проблемы.

— Дэниел Пенфолд учится в вашей школе?

— Учился, — ответил Роб. — Он уже закончил, осенью собирается поступать в Оксфорд.

Иголка миссис Гиффорд неустанно сновала по рукоделию.

— Что он за человек?

— Я его плохо знаю.

— Не так хорошо, как Майк?

— Я ведь проучился только один семестр, — осторожно сказал Роб.

— Я надеюсь, он неглуп?

Роб уже усвоил, что назвать человека умным в Графстве вовсе не означало польстить ему. Многие умные люди всячески скрывали это качество.

— Он получал оксфордскую стипендию.

— Да, — кивнула она. — Я слышала, что он умен.

Она замолчала, продолжая вышивать. Роб надеялся, что она больше не вернется к этому разговору. Говорить о Пенфолде с матерью Майка было неловко, и Роб обрадовался, когда миссис Гиффорд сменила тему:

— У тебя очень хороший табель, Роб.

— Спасибо, тетя Маргарет.

— Ты делаешь успехи. Жаль, что я не могу сказать того же о Майке.

Он не возразил.

— Его табель встревожил меня, — продолжала миссис Гиффорд. Слишком много замечаний типа «способен на большее» и «учится без прилежания». То же самое — в спорте. «Подавал большие надежды, но не оправдал их. Полностью утратил интерес к занятиям», — так, кажется, написал тренер.

— Он ведь болел весной, — сказал Роб.

— Прошел почти год.

И снова Роб не возразил ей. Он боялся сказать что-нибудь лишнее.

— Теперь эта поездка к Пенфолдам. Мы едва знакомы с ними, но то, что я слышала о старшем мальчике, меня тревожит. Его армейские заслуги были, мягко говоря… не вполне удовлетворительны. Он подал в отставку, но, как мне кажется, не по своей воле.

Роб поднял глаза и встретился с ее взглядом.

— Поверь, Роб, я никогда не стала бы говорить с тобой об этом. Она не лгала. Сплетни в Графстве были делом обычным, но миссис Гиффорд никогда не повторяла чужих пересудов. — Просто, я уверена, что ты захочешь помочь Майку чем только сможешь.

Она не сказала: «вспомни, что он сделал для тебя», но ей и не нужно было этого говорить. Роб чувствовал, как его засасывает сила ее личности. Он уже готов был рассказать ей все: о Майке, о Пенфолде и об их революционных планах. Но «истинный джентльмен не способен на предательство» — он мог напомнить миссис Гиффорд ее же слова. Не Майк, а страх предстать в ее глазах презренным фискалом, остановил его.

— Оставим пока этот разговор, — сказала она. — Я знаю, ты всегда поможешь Майку, если он будет в этом нуждаться. Надеюсь, вы хорошо проведете время у Пенфолдов. Помни, чему я тебя учила. Будь внимателен к хозяевам дома и не забывай о чаевых прислуге. А сейчас я пойду к Сесили. После таких праздников она обычно долго не может успокоиться.

Когда она выходила из комнаты, Роб встал. Так было принято. Он не сел и после, глядя на огонь в камине и прислушиваясь к тихим звукам рояля. Что было лишь традицией, а что истинно? С легкостью ориентироваться в этом лабиринте могли только те, кто родился и вырос здесь. Как Майк. Но он непременно научится. Он принял решение и не собирался отступаться от него.

* * *

Снаружи дом Пенфолдов выглядел вполне заурядно и традиционно. Выстроенный в симметричном грегорианском стиле, он был меньше и компактнее, чем дом Гиффордов. Внутри контраст был иного рода. В убранстве дома чувствовался едва уловимый налет беспорядка, словно все вещи находились не на своих местах. Неряшливо одетые слуги выполняли свои обязанности плохо и с ленцой. в первое же утро чай в спальню был подан холодным, а когда Роб увидел свои «чищеные» ботинки, он понял, что придется браться за щетку самому.

Маленький толстячок мистер Пенфолд, внешне — полная противоположность мистеру Гиффорду, также держался в стороне от домашних забот и также имел увлечение, которое превратилось у него в навязчивую идею. Мистер Пенфолд мастерил часы. Весь дом был наводнен его творениями. В комнате Роба уже стояли двое часов; и пока они с Майком гостили у Пенфолдов, мистер Пенфолд сделал еще одни и с гордостью поставил их в гостиной. Странной конструкции часы венчали мачту галеона, который продирался сквозь штормовые волны раскрашенного деревянного моря. При взгляде на этот шедевр Роб чувствовал легкую тошноту.

Миссис Пенфолд даже отдаленно не напоминала миссис Гиффорд. Как и муж, маленькая и пухленькая, она была еще и страшная неумеха. Все ее участие в домашних делах ограничивалось странными приступами тихой паники, когда что-нибудь не ладилось. Впрочем, между этими короткими паузами ее дрожащий от волнения голосок звучал почти беспрестанно. Говорила она чаще всего ни о чем.

Дом кое-как держался на дочери Пенфолдов Лилиан, тридцати с лишним лет, все еще незамужней. У нее было вытянутое болезненно-желтоватое лицо с темными, близко посаженными глазами, хмуро глядящими из-под густых бровей. Говорила она резким сварливым голосом и всегда — или жаловалась, или бранилась. Жаловалась на нерадивых слуг и бранила тех же слуг. Насколько можно было судить, это ничуть не помогало. Еда подавалась с опозданием, едва теплая и скверно приготовленная.

Дэниел Пенфолд при близком знакомстве, да и в сравнении со своими домочадцами, оказался более приятным. Держался он неуверенно, с обезоруживающей застенчивостью. Как подозревал Роб, виной тому был его брат Роджер, офицер в отставке, лет тридцати. Как и сестра, он мрачно взирал на мир, но его недовольство выражалось в более резкой манере. Дэниел явно находился под большим влиянием брата. У Роджера были холодные серые глаза и правильные, хотя и резковатые черты лица. Когда он волновался, уголок его рта чуть подергивался.

Как-то за обедом Майк спросил его о войне в Китае, и Роджер разразился целой тирадой, позабыв о еде. Ковыряя вилкой непрожаренное мясо с комковатым картофельным пюре и переваренной капустой, Роб хорошо понимал, почему аппетит Роджера переключился на разговор, но сам не участвовал в споре. По словам Роджера Пенфолда, эта война могла закончиться не один десяток лет назад.

— Но ведь Китай — большая страна, — возразил Майк. — Подавят восстание в одной провинции, а партизаны тотчас же объявятся в другой.

— Это ложь, к тому же неубедительная. Никто и не пытается ничего сделать. Просто это — весьма удобное местечко, куда можно упрятать опасных бунтовщиков.

— Но вас никто не принуждал?

— Я — офицер. Есть и другие добровольцы, но большинство вербуют из Урбансов. Их ставят перед выбором: либо Китай, либо тюрьма. Семь лет армейской муштры и все. Смерть в бою на этой войне им не грозит. Да они счастливы, что так легко отделались!

Он замолчал, взялся было за нож и вилку, но снова отложил:

— Вся система основана на условностях и строжайшей конспирации, продолжал Роджер. — Возьмем хотя бы деньги. Мы не говорим о них, словно их не существует. Мы живем на вклады, но никто не спрашивает, откуда они берутся. Так вот, эти деньги из Урбансов. Урбиты на заводах и фабриках производят товары, а джентри кормятся на доходы. Прежде капиталисты хоть как-то соприкасались со своими кормильцами, теперь же всякая связь изничтожена. Руки в перчатках передают вычищенные и умытые денежки через границу.

Робу показалось, что Роджер говорит чересчур напыщенным, книжным языком. Он тут же представил, как моют монеты в громадной бочке, тщательно сушат и передают через забор по цепочке из рук, одетых в перчатки. Конечно, он понимал, что это всего лишь метафора. Здесь и деньги были совсем другие — золотые и серебряные монеты, а не пластиковые жетоны и полосочки из папиросной бумаги, как в Урбансах. Роджер продолжал гневно рассуждать о несправедливостях общества. Майк слушал, затаив дыхание, а Роб попытался все-таки доесть, что было на тарелке и очень надеялся, что пудинг будет хоть немного съедобнее.

* * *

Они пробыли у Пенфолдов четыре дня. Наконец, к радости Роба, тягостный визит закончился, и мальчики отправились домой. Капитан и Песенка неспешным шагом везли их по гладкой равнине. Было раннее морозное утро.

— Этот дворецкий… — первым заговорил Роб. — Я ему дал полсоверена, как сказала тетя Маргарет, а он взял с такой миной, словно это был шестипенсовик. Как ты думаешь, он привык получать больше?

— Сомневаюсь, — ответил Майк. — Просто он такой сердитый и раздражительный от природы.

— А по-моему, здесь виновата атмосфера в доме, — не удержался Роб.

— Ты имеешь в виду сестру Дэна?

— И брата тоже.

— Не сравнивай. Она — уже почти готовая старая дева, злая на весь мир. А он хочет что-то изменить, сделать лучше…

— Например, совершить революцию.

— Если потребуется.

— Послушай, предположим даже, у него получится, разрушит он этот несправедливый мир. А что взамен?

— Что-то лучшее…

— Но что?

— Новое, свободное общество, которое сможет развиваться. Где людей не будут принуждать жить в праздности или всеобщей тупости. Где такие, как мой отец, смогут найти более достойное занятие для своих мозгов, чем разведение дурацких деревьев-карликов.

— Или мистер Пенфолд со своими часами?

— Точно!

— Но это глупо, — сказал Роб. — Всегда были люди, увлечения которых многие считали смешными. И чем ты прикажешь им заниматься в их возрасте?

— Дело не только в них. Это просто еще одно подтверждение. Все кануло в прошлое. Почему, например, сейчас не летают в космос?

Роб вспомнил, что ответил ему учитель на уроке истории техники на такой же вопрос, и повторил Майку: дескать, «очень расточительно и никакой пользы для человечества».

— А что на пользу человечеству? — спросил Майк. — Конные состязания? Крикет, вечеринки? А может, головидение и Игры? Ты говоришь: расточительно. Да разве есть что-нибудь более расточительное, чем ограничение человеческой мысли?

— Люди довольны своей жизнью, — не сдавался Роб. — Это главное, смутившись под взглядом Майка, он добавил, словно защищаясь:- Во всяком случае, большинство. И потом, я не представляю, как Пенфолды смогут совершить революцию — свой дом, и то не могут в порядок привести.

— Это миссис Пенфолд и Лилиан. Роджер тут ни при чем.

— Значит, Роджер с Дэном собираются воевать вдвоем, так что ли?

— У них много единомышленников.

Роб сомневался, что их действительно много: дюжина, а то и меньше мрачных ворчунов, злословящих за обедом. Не мудрено при такой скверной кухне. Пустые разговоры, рожденные плохим пищеварением. И все-таки… Он вспомнил, что говорила миссис Гиффорд о дурной репутации Роджера. Майку лучше держаться от него подальше. Роб осторожно, намеками, стал говорить об этом Майку. Тот немного послушал, потом спросил:

— Тебя мама научила?

— Что ты имеешь в виду? — смутился Роб.

— Она говорила со мной после того, как прочитала мой последний табель. Помнишь, на Рождество, вы с ней сидели в гостиной, а я музицировал в соседней комнате? Тогда я тоже кое-что услышал. В нашем доме довольно забавная акустика.

— Я ничего…

— Не сказал ей? — он усмехнулся. — Не волнуйся, я знаю. И за меня тоже не волнуйся. Мама часто бьет тревогу из-за пустяков.

Тревожиться и вправду было не о чем. У Майка это просто маленькое помешательство, пунктик. У них в школе был один мальчишка, который всю первую половину семестра прилежно учился играть на скрипке, а вторую строгал кораблики, чтобы потом пустить их в плавание по реке в окрестностях школы. Последней своей страсти он предавался с тем же воодушевлением, и хотя оба увлечения закончились безрезультатно, второе было менее изнурительно для окружающих.

— Забавно, — усмехнулся Майк.

— Ты о чем?

— Если бы я не погнался за тобой в тот день, я вряд ли задумался об этом когда-нибудь.

«Может, это и правда», — подумал Роб. А может, Майк просто скучал и искал новых развлечений. Так или иначе, не хотелось, чтобы у него были неприятности. Роб отмахнулся от невеселых раздумий. В конце концов, они возвращались домой, Пенфолды далеко. Все хорошо!

— Поскачем галопом! — крикнул он Майку.

* * *

Весенний семестр пролетел даже быстрее осеннего. Роб совсем освоился в школе и, хотя не все шло гладко (в середине семестра он умудрился заработать три порки за три дня), но он должен был признаться себе, что наслаждается жизнью. На юниорском марафоне он завоевал первое место, и теперь его имя Р.Перрот будет добавлено к сотне других, высеченных на основании большого серебряного кубка, а в июне, в День Оратора, ему даже будет позволено произнести коротенькую речь. Думая об этом, Роб чувствовал себя на седьмом небе от счастья.

Начало каникул пришлось на один из холодных дождливых дней. Почтовая карета тащилась, разбрызгивая лужи в прорехах дорожного покрытия. Ненастье длилось еще три дня, но потом апрельское солнце высушило и согрело землю. Просыпались разбуженные весной почки, каштаны оделись в нежно-зеленую листву.

Близился день рождения Сесили, и Роб с Майком отправились в Оксфорд за подарками. Подъезжая к городу, они поехали тише, залюбовавшись чудесным зрелищем. На солнце сверкали шпили Храма Христа. Настанет день конфирмации, и Роб войдет туда, как Майк, и весь род Гиффордов до него. Пять веков созывал прихожан под своды Дома Божьего — так называли здесь эту церковь — Большой Колокол…

— Неплохо смотрится, — сказал он.

Восторженная похвала была не в традициях Графства.

— Да, — ответил Майк, чуть помедлив. — А там, видишь?

— Поля?

— Раньше там были заводы. Машины делали. Не электромобили, а устаревшего типа, с двигателями внутреннего сгорания. Этот завод был одним из крупнейших в Англии. Может, самый крупный.

Город, словно драгоценный камень, лежал в зеленой оправе полей.

— Только не говори, что ты тоскуешь по тем временам, — сказал Роб.

Теперь они все реже спорили об устройстве общества. Они были на разных сторонах, и даже самый жаркий спор ничего бы не изменил.

— Нет, — задумчиво проговорил Майк.

В городе они привязали лошадей возле гостиницы, сразу за Университетом, и пошли за покупками. Майк купил ярко-красный шелковый платок с малиновой бахромой, а Роб — опаловый кулончик на тоненькой серебряной цепочке. Он истратил почти все деньги, но знал, что Сесили понравится подарок. Потом они просто бродили по улице, разглядывая витрины, изобилующие красивыми добротными вещами, не шедшими ни в какое сравнение с теми безделушками, что продавались в Урбансе. Роб залюбовался восхитительным луком с изящными стрелами в вышитом серебром колчане.

Пробили часы на башне. Роб достал карманные часы — рождественский подарок Гиффордов — и сверил время.

— Как ты думаешь, мы должны вернуться домой к обеду?

— Слушай, ты иди, — сказал Майк. — Я приду к гостинице. Совсем забыл, мне надо заскочить к одному парню. Насчет лошади.

— Пойдем вместе, если хочешь.

Майк покачал головой:

— Не стоит. Дело-то на пять минут. А ты пока возьми поесть — они там обычно долго копаются. Мне — бифштекс.

Робу показалось, что Майк просто не хотел брать его с собой. Ну что ж, его дело. Он молча кивнул и пошел к гостинице.

* * *

В начале каникул Майк и Роб поехали порыбачить на речку неподалеку от дома. Они поймали несколько форелей, часть тут же приготовили на костре и с аппетитом съели, отделяя от костей крепкое розоватое мясо. Роб обратил внимание на цвет. Оказалось, что здесь форель называли лососем, хотя она не имеет ничего общего с лососевыми. А розоватый цвет мясу придавали крошечные розовые креветки — любимое лакомство форелей.

Майк предложил как-нибудь половить настоящих лососей в верховьях Темзы. Там жили друзья Гиффордов — супруги Бичинги: он — добродушный толстяк огромного роста, она — маленькая и худенькая. Роб уже знал этих милых приветливых людей. Бичинги были бездетны и любили компании молодых людей.

После поездки в Оксфорд Майк решил, наконец, воспользоваться давним приглашением и договорился, что они с Робом приедут к Бичингам в ближайшую пятницу. В четверг, однако, оказалось, что Майк поехать на сможет. Отец разрешил ему купить еще одного гунтера, а знакомый торговец лошадьми в Оксфорде как раз предложил хорошего жеребца. Желающих было много, и упускать неожиданное везение не хотелось.

— Давай отложим рыбалку, — сказал Роб. — Времени достаточно, поедем в другой раз.

— Неудобно. Бичинги ждут нас к обеду. Поезжай один, извинись за меня. Они расстроятся, если мы оба не приедем.

— Хорошо, — согласился Роб. — Удачной покупки тебе!

— Надеюсь. Гарри, конечно, работы прибавится.

— Он поедет с тобой?

— Нет.

— Почему? Он бы помог тебе.

— Не думаю, — Майк говорил чуть раздраженно. — Мистер Лавернхам все равно будет проверять жеребца перед покупкой. — мистер Лавернхам был ветеринаром. — А я хочу посмотреть первым.

Объяснение звучало нескладно, но Майк, очевидно, знал, что делал.

— Ладно. Рассказывай, как добраться до Бичингов. Давай посмотрим по карте.

Роб выехал на рассвете, а когда остановился у реки, солнце стояло уже довольно высоко. За лугами виднелось имение Бичингов, Роб узнал его по конусообразной башне, о которой предупреждал Майк. Башню построил какой-то чудак давным-давно, в Графстве хватало охотников до подобных странных капризов. Бичинги ждали их только к обеду, а пока он мог вдоволь порыбачить. Роб привязал лошадь и устроился на берегу.

Сначала ему не везло. Лососи, словно поддразнивая Роба, резвились в прозрачной воде, поблескивая чешуей, и не обращали внимания на приманку. Только через два часа первая жертва попалась на крючок. Рыба боролась яростно и все-таки сорвалась. Снова долго не клевало, но потом за полчаса Роб поймал одного за другим трех серебристых красавцев: двух по четыре-пять фунтов и третьего — по меньшей мере, восьми. Стало жарко. Роб вытер пот с лица и взглянул на часы — было начало первого. Бичинги ждали его к часу. Роб решил, что пора остановиться.

Довольный и гордый собой, он ехал через луга. Будет чем похвастаться перед Майком. Он как раз размечтался об этом, когда увидел группу всадников на дороге, за полем. Это зрелище давно стало привычным, и все же он удивился. В Графстве часто собирались компании молодежи, любители поупражняться в верховой езде и покрасоваться друг перед другом своими успехами. Но они никогда не выезжали днем — только утром и вечером. К тому же, в этой группе было больше двух десятков всадников, а не полдюжины, как обычно. Роб смотрел им вслед, пока всадники не исчезли вдали на дороге в Оксфорд, потом пришпорил лошадь.

Возле дома Бичингов царило смятение. Он окликнул пробегавшего мимо слугу — тот буркнул в ответ что-то нечленораздельное. Роб спешился и пошел искать конюха, когда увидел миссис Бичинг. Она была очень бледна. Роб поклонился:

— Что-нибудь случилось? Я могу помочь?

— Ты слышал новости?

Он покачал головой:

— Я был на речке.

— Это ужасно, — голос ее дрожал. — Ужасно! Разве можно было ожидать такого?

— Что стряслось, мэм? — нетерпеливо спросил он.

— Восстание. Но зачем? Как? Невероятно! Они захватили Оксфорд. И Бристоль…

«Оксфорд, — подумал он. — Майк. Покупка лошади была лишь предлогом. Значит, восстание». Все это казалось невероятным. Насилие было уместно где-нибудь в далеком Китае или в Урбансах, во время пьяных бунтов безмозглой толпы, но не здесь, в тихом безмятежном Графстве… А Бристоль был столицей Графства, там находилась штаб-квартира правительства…

— Они не могли захватить Бристоль. Это невозможно.

— У них оружие.

В ее голосе дрожал смертельный страх. Оружие давным-давно не существовало. Только за тридевять земель, в Китае, но никак не в Англии. Даже в Урбансах снаряжение преступников ограничивалось ножами и дубинками. Роб знал, что миссис Бичинг говорит правду, но все еще не мог поверить. «Это наверняка Роджер Пенфолд со своими дружками протащил оружие с Востока», — подумал он.

— Я видел на дороге всадников, — сказал Роб.

— Ополчение, — отозвалась миссис Бичинг. — Но, боюсь, слишком поздно. Мой муж ушел с ними. Он уже стар и… не совсем здоров, но все-таки пошел.

В другое время мысль о старом толстяке мистере Бичинге, скачущем верхом на лошади в бой, рассмешила бы Роба, но теперь он вовсе не чувствовал желания смеяться.

— Я должен вернуться домой.

— Может, поешь сначала?

Роб покачал головой:

— Я поеду.

* * *

Имение Гиффордов выглядело покинутым. В пустых конюшнях одиноко стояла лошадь, что захромала несколько дней назад. Конюха нигде не было видно, и Робу пришлось самому расседлать Песенку. Он чистил ее, когда сзади послышались шаги. Роб обернулся и увидел миссис Гиффорд.

— Значит, они все… — начал он.

— Ушли с ополченцами. И твой дядя.

— Вы знаете, где они собираются, тетя Маргарет? Я догоню их.

— Нет. Ты слишком мал.

— Я умею фехтовать, у меня хорошие отметки по фехтованию. Я должен что-то делать.

— Они не нуждаются в помощи детей, — сказала она. — По крайней мере, наша сторона. Роб, где Майк?

— Я не знаю. Он сказал…

— Я хочу слышать правду, — в ее голосе звенел холодный гнев. — Мне кажется, я имею на это право. Он замешан в этом?

— Не знаю… — ее взгляд резал, словно нож. — Думаю, да.

— Расскажи мне все. Все, что тебе известно. От начала до конца.

Он убеждал себя, что бессмысленно дольше хранить тайну, но это была ложь. Больше всего на свете он боялся ее гнева.

Он рассказал о собрании у Пенфолда в школе и о том, что случилось потом.

— На Рождество я поделилась с тобой своей тревогой за Майка, сказала миссис Гиффорд, когда он замолчал. — Я просила твоей помощи. Неужели это все, что ты мог сделать? Просто отошел в сторону.

— Я спорил с ним.

— Спорил!

— Я думал, что революция, о которой он твердил, просто дикая, сумасшедшая идея, блажь! Разве я мог представить, что это так серьезно?

Она пристально посмотрела на него:

— Ты был жалким беглецом, когда Майк нашел тебя. Урбитом. Голодным, грязным, испуганным, в лохмотьях, снятых с пугала. Он помог тебе, заботился о тебе, упросил нас принять тебя в дом, сделать членом семьи. Надеюсь, ты счастлив, что смог так хорошо отплатить ему.

Она повернулась и вышла из конюшни. На душе у Роба было прескверно. Он продолжал механически водить щеткой по спине лошади. Если бы только удалось отыскать Майка, помочь ему. А потом… Что бы ни случилось, он не сможет больше вернуться в этот дом.

Роб снова оседлал Песенку и вывел ее из конюшни. Когда он уже подъезжал к дорожке, ведущей к воротам, его окликнули. Миссис Гиффорд стояла возле заднего крыльца. Она позвала еще раз, и Роб подъехал.

— Куда ты собрался?

— Я ухожу, мэм.

Она положила руку на поводья.

— Я говорила с тобой слишком резко. Что сделано, то сделано.

Роб покачал головой:

— Я должен уйти.

— Все ушли, — сказала она. — Остались только мы с Сесили, да служанки. Не уходи, Роб.

Ее лицо, печальное и как-то вдруг постаревшее, было все же очень красивым. Роб решился посмотреть в ее глаза, и внезапно понял, что действительно нужен ей. Он молча кивнул и соскочил с лошади.

Глава девятая. НОЧНОЙ ГОСТЬ

Время словно остановилось. Телефон не работал, и они толком не знали, что происходит. Проезжавший мимо имения бродячий торговец заморочил головы доверчивой прислуге жуткими слухами — дескать, «началась резня, толпы урбитов прорвались через границу, убивают, жгут и сметают все на своем пути». Наверняка, все ложь, — рассказам этой публики не стоило доверять, но при полной неизвестности можно было поверить в любые небылицы. Перед сном Роб проверил, заперты ли двери. Конечно, кровожадная толпа могла ворваться в дом через окна, но сидеть сложа руки он не мог.

Когда Роб шел к себе мимо комнаты Сесили, она позвала его.

— Как ты? — спросил Роб.

Она сидела на кровати.

— Я услышала шаги и испугалась. А потом оказалось, что это ты.

— Тебе нечего бояться.

— А где Майк?

— Он останется у друзей, пока все не утихнет.

— А когда все утихнет?

— Скоро.

— Ты уверен?

— Конечно.

Спальню освещал только дрожащий огонек лампы на столике возле кровати. По стенам бродили тени.

— Поцелуешь меня? — сказала Сесили.

Роб поцеловал ее в лоб, и девочка нырнула под одеяло. Когда он пошел к двери, Сесили сказала:

— Роб?

— Да?

— Я так рада, что ты здесь.

— Спи. Скоро утро.

В своей комнате он еще долго стоял у окна, глядя в темноту.

* * *

Утром набухшее серое небо пролилось затяжным дождем. Миссис Гиффорд снова пыталась дозвониться, но безуспешно. Роб хотел съездить к соседям за новостями, но она запретила, а он не настаивал. Ожидание становилось невыносимым, и Роб впервые почувствовал, как ему недостает всезнаек-репортеров с головидения. Он пошел в оранжерею полить деревья мистера Гиффорда. В стекло тяжелыми каплями хлопал дождь. Вдруг Роб услышал голос Сесили и ее торопливые шаги. Распахнулась дверь, и она вбежала в оранжерею, испуганная и запыхавшаяся.

— Что случилось? — спросил он.

— Всадники, — задыхаясь, выговорила она. — Мамочка увидела их в окно. Скачут из леса.

Не спрашивая больше ни о чем, Роб побежал в дом, Сесили — за ним.

— Твои глаза зорче моих, — сказала миссис Гиффорд, отвернувшись от окна.

Их было шестеро. Первым скакал Гарри на гнедом жеребце, за ним мистер Гиффорд.

— Все хорошо, тетя Маргарет.

Они выбежали в дождь навстречу всадникам.

— Что произошло? — спросила миссис Гиффорд мужа.

— Разве ты не знаешь?

— Не работает телефон.

— Восстание подавлено. Мы оказались не нужны. Все под контролем. Дорогая моя, ты промокла насквозь. Иди в дом, я отведу лошадей и приду.

Она не шелохнулась.

— Майк?

— Не знаю, — устало сказал он. — Говорят, молодой Пенфолд убит. О Майке — ничего.

* * *

Днем дождь поутих часа на два, но потом разразился настоящий ливень… К пяти заработал телефон, и миссис Гиффорд обзвонила всех знакомых. О Майке никто ничего не слышал. В предварительном списке убитых и раненых его имя не значилось, но список еще был открыт. Власти разыскивали зачинщиков мятежа, однако, фамилии узников держались с тайне.

Единственное, что было известно наверняка: восстание подавлено. Подробности оставались неясными, кроме того, что у правительства оказался солидный арсенал. На оружие ответили оружием. Главная надежда бунтовщиков на поддержку народа не оправдалась. Слухи о вторжении из Урбансов оказались фальшивкой. Неудавшийся мятеж лишний раз продемонстрировал мощь и стабильность системы.

Для Гиффордов это звучало слабым утешением. После ужина Роб зашел в гостиную пожелать мистеру Гиффорду спокойной ночи. Тот был один, перед ним на низеньком столике орехового дерева стоял массивный графин с портвейном. Роб заметил, что руки у него дрожат.

— Только бы он был жив… — сказал мистер Гиффорд. — Они не будут с ним слишком суровы. Ведь он еще совсем ребенок.

В тишине тикали старые настенные часы; кроме времени циферблат показывал фазы Луны, а маленькие мужчина и женщины на качелях предсказывали погоду. Крошечный человечек взлетел выше, чем его партнерша, обещая хороший день. Мистер Гиффорд подлил себе портвейна.

— Не буду задерживать тебя, Роб. Тебе надо выспаться. Спокойной ночи, мой мальчик.

Роб очень устал, но не мог заснуть. Он лежал, глядя в окно на посеребренное луной небо. Маленький человечек не солгал — небо очистилось.

Роб вздрогнул от легкого стука в дверь. Наверное, Сесили, — подумал он.

— Входи.

Дверь открылась. В коридоре было темно, но в слабом свете луны он увидел, что это не Сесили. Не успел Роб ничего сказать, как услышал:

— Это я.

Майк вошел и тихонько затворил за собой дверь.

Роб вскочил с кровати.

— Тише, — зашептал Майк. — Отец еще не спит.

— Я знаю. Как ты вошел?

— Через кухню. Кухарка оставила открытым окно для котов.

Он дрожал. Одежда промокла насквозь, мокрые волосы налипли на лоб.

— Снимай все с себя, — сказал Роб. — Я принесу сухую одежду и полотенце.

Он сбегал в комнату Майка за вещами. Когда тот переодевался, Роб спросил, почему он сразу пришел к нему, а не в свою комнату.

— Ты мог услышать и поднять тревогу. И потом, я боялся, что они уже подослали кого-нибудь сюда.

Последнее объяснение звучало нелепо. Майку теперь всюду чудились капканы и ловушки.

— Как тебе удалось выбраться?

— Пришлось затаиться до темноты. Хорошо хоть, у Капитана глаза получше, чем у любой кошки.

— Где он?

— Капитан? Привязал у кустарника. Я не хотел вести его в конюшню боялся, конюх услышит. Только взял оттуда одеяла и овес для него.

— А сам? Когда ты ел последний раз?

— Я? Вчера… Не волнуйся, я стащил холодного цыпленка из кладовой.

— Слушай, — сказал Роб. — Ты должен разбудить родителей, тебе не кажется? Они с ума сходят: где ты, жив или нет!

— Знаю. Мне очень жаль. Но я не хочу их впутывать.

— Уже поздно.

Майк не ответил. Вид у него был усталый и подавленный.

— Что случилось? — спросил Роб.

— Мы проиграли. Слышал, наверное?

— Да.

— У них тоже было оружие.

— Вы начали первыми, — возразил Роб.

— А коптеры? Газовые бомбы?

— Я не слышал об этом.

— Это добило нас. Сначала все шло хорошо. Но они просто выжидали, пока мы соберемся все вместе и атаковали с коптеров нервно-паралитическим газом. От средней дозы наступает паралич, от большой — смерть. Мне повезло — я был с краю. Только сильно тошнило.

— А ты думал, они будут сидеть сложа руки? Это, наверное, самый быстрый и наименее кровавый путь.

— Ты забыл добавить — и самый безвредный для частной собственности. Мирное элегантное общество с его лошадьми, роскошными шпагами и хорошими манерами… а за всем этим — безжалостная сила, подкрепленная оружием.

— Что тут ужасного? Они только защищались.

— Ты ничего не понял, — Майк говорил с холодным спокойным гневом. Это подделка, театр марионеток, понимаешь? Делай, что тебе говорят, стой, где приказано и благодари Господа, тогда все будет в порядке. Заступишь за черту — и ты пропал.

— Были только джентри? Ведь слуги не поддержали восстание.

— Да, они не пошли за нами. Вот радость для властей, да? Все прекрасно! Одна досада — кучка скучающих и чем-то недовольных бездельников-джентри, но это не страшно! Просто слуги лучше натасканы вот и все! Их приучили любить то, что они имеют.

— Может, то, что они имеют, не так уж плохо? Раньше революции совершали против голода, угнетения, рабства. А теперь? Разве слугам плохо живется? Зачем им все это менять?

— Действительно, зачем? — устало сказал Майк.

— Люди счастливы — и здесь, и в Урбансах. Какой смысл переворачивать все с ног на голову?

— Снова тот же бесполезный спор, — Майк криво усмехнулся. — Мы с тобой говорим на разных языках. Я устал.

— Иди спать. Тебе надо хоть немного отдохнуть.

Майк покачал головой:

— Мне вообще опасно здесь оставаться. Дома они будут искать меня в первую очередь.

— Пройдут дни, недели, пока во всем разберутся.

— Не обольщайся внешней неразберихой. Это общество организовано гораздо лучше, чем кажется.

— Можно сказать твоим родителям, что ты здесь? Хотя бы маме. Она поможет тебе.

— Нет.

— Что ты собираешься делать?

— Как-нибудь устроюсь.

— Но ведь все кончено. Рано или поздно тебе придется сдаться. Тебе ничего не будет, я уверен. Они, наверное, вообще не будут строго наказывать мятежников, если все так легко обошлось. Правда, могут из школы исключить…

— Исключить? — Майк рассмеялся. — Об этом я даже не подумал.

— Но ты согласен, что придется когда-нибудь сдаться? Нельзя же прятаться всю жизнь.

— Помнишь, я однажды говорил тебе что-то вроде этого? — спросил Майк. — Просто, мы поменялись местами: ты здесь, я в бегах. Забавно…

— Да, ты прав. Ты остался один, как я когда-то. Все твои друзья в тюрьме.

— Или убиты. Только не все — некоторым удалось спастись.

— Тебе нельзя здесь оставаться, они найдут тебя.

— В Графстве — да.

— Что ты хочешь сказать? — удивился Роб.

— Нашему командиру удалось бежать. Он подозревал, что в Графстве ничего не получится, и хорошо подготовился на случай провала. У нас много друзей в Урбансах.

— Там не было восстания — это слухи.

— Его и не должно было быть. Пока. Но это не значит, что в Урбансах нет никакого сопротивления. В следующий раз мы начнем оттуда. Просто это займет больше времени.

— Ты все еще надеешься на революцию?

— Конечно.

— Ты сумасшедший! Даже если в этом есть крупица смысла, у вас нет никакой надежды на победу. Неужели ты не понял?

— Может, наши шансы и не блестящи, но они есть. Есть и надежда.

— Ты хочешь…

— Перейти границу. Как ты когда-то. Только в другую сторону.

— И жить в Урбансе? — все еще не веря, спросил Роб.

— Да.

— Среди шумной толпы, в убожестве и нищете? Да ты возненавидишь все это. Я знаю, что такое Урбанс, ты — нет. Строить планы, сидя в уютных деревенских домах и помитинговать несколько часов — совсем не то, что жить в Урбансе день за днем, месяц за месяцем.

— Я и не жду удовольствий.

Роб понял, что Майк серьезен. Очень серьезен. Что он мог сделать? Он снова предал Майка — миссис Гиффорд была права. Но, с другой стороны…

— Ты ошибаешься, — сказал Роб. — Я уверен, ты сам поймешь. Тогда ты вернешься. Если бы я…

— Я знаю, — Майк положил руку на плечо Роба. — Если бы даже ты захотел, я бы не взял тебя.

— Не уходи. Тебе ничего не будет, если ты сам придешь в полицию.

Майк взглянул на него.

— Думаешь, не будет?

— Уверен! Опасность миновала…

— Не надо, — перебил Майк. — Я уже все решил.

— Если бы ты только повидался с родителями…

— Неужели ты думаешь, они позволят мне уйти? — Роб молчал. — Я вообще не собирался здесь появляться, просто было по пути, и я решил, что лучше стащить еду из дома. В другом месте могла залаять собака. А Тэсс только пыталась облизать меня от радости. Теперь — все. Пора. Я хочу до утра перейти границу.

— А Капитан? Ты ведь не сможешь взять его с собой?

— Нет, — Майк улыбнулся через силу. — Я отпущу его. Капитан сам найдет дорогу домой.

— Останься, прошу тебя!

— Нет.

— Я позову твоего отца!

— Ты не сделаешь этого.

В его голосе не было уверенности, но Роб знал, что это правда. Он кивнул на мокрую грязную одежду Майка.

— Выброшу утром.

— Спасибо. Я пойду. Если передумаешь… — он улыбнулся. — Вряд ли, я знаю. Просто, на всякий случай, я собираюсь в Саутгемптонский Урбанс. Городок называется Истли, Десбороу-роуд, 244. Если меня там не будет, кто-нибудь скажет, где меня найти.

— Я провожу тебя.

— Не стоит.

— Наоборот. Если кто-нибудь проснется, я скажу, что не мог уснуть и пошел прогуляться. Или проголодался, отсюда и цыпленок.

— Хорошо, пошли.

Заскрипели ступеньки, но все было спокойно — дом спал. Из-под двери гостиной пробивался свет, мистер Гиффорд еще не лег. Они прошли мимо на цыпочках. В кухне Майк прихватил хлеб и несколько толстых ломтей ветчины.

По очереди они вылезли через окно. Луна выглядывала из-за облака, освещая дом и темные силуэты деревьев. Тихонько заржал Капитан, когда они подошли к кустарнику.

Они пожали друг другу руки и попрощались. Не теряя времени, Майк вскочил в седло и поскакал по серебристо-черной траве.

Глава десятая. ХРАНИТЕЛИ

Одетые в алые мундиры, высокие кожаные сапоги, со шпагами на ремнях, они, на первый взгляд, ничем не отличались от обычного патруля. Странным показалось то, что их главный вошел в дом без доклада слуги и даже не дожидаясь позволения. Он застал семью за завтраком. Это был высокий смуглый человек, лет тридцати, с тонкими чертами лица и деланной улыбкой. Он сдержанно поклонился, щелкнув каблуками.

— Надеюсь, вы простите мою бесцеремонность, — говорил он быстро, сухо и, судя по тону, нимало не волнуясь, простят его или нет. — Дело правительственной важности, не терпит отлагательств. Моя фамилия Маршалл. Капитан Маршалл.

Роб с удивлением заметил, что на ремне у капитана прицеплена кобура, а из нее торчит рукоять револьвера.

— Это… о моем сыне? — спросил мистер Гиффорд.

— А что — ваш сын?

— Я думал…

Маршалл холодно смотрел на него, кожа вокруг глаз огрубела и покрылась морщинками, как бывает от жестокого солнца и холодных ветров. В нем уживалось странное сочетание несдержанности, даже резкости, и дисциплинированности. «Ветеран Китайской войны», — догадался Роб.

— Вы видели своего сына с тех пор, как началось восстание?

Мистер Гиффорд покачал головой.

— У вас есть какие-нибудь известия о нем, капитан? — спросила миссис Гиффорд.

— Только то, мэм, что выписан ордер на его арест за участие в вооруженном мятеже.

— Значит, он жив?!

— Возможно. Я не располагаю противоположной информацией, — он перевел взгляд на мистера Гиффорда. — Надеюсь, вы понимаете, что если ваш сын вернется домой, вы обязаны немедленно сообщить об этом властям и задержать его до прихода полиции?

— Да, — отозвался мистер Гиффорд. — Я понимаю.

— А его не посадят в тюрьму? — закричала Сесили.

Не обращая на нее внимания, Маршалл продолжал:

— Если вам известно что-либо о его местонахождении, вы доставите мне большое удовольствие, сообщив об этом.

— Мне ничего неизвестно, — устало ответил мистер Гиффорд.

Маршалл пристально посмотрел на него и медленно проговорил:

— Если в будущем до вас дойдут какие-либо сведения, вы незамедлительно уведомите об этом власти. Это понятно? За укрывательство вас ждет суровое наказание.

— Да, — сказал мистер Гиффорд. — Понятно. Теперь, если ваша миссия исчерпана, капитан, мы не смеем вас дольше задерживать.

Маршалл чуть дернул головой.

— Моя миссия не в этом, — он взглянул на Роба, цепко и подозрительно. — Роб Перрот, я полагаю, дальний родственник миссис Гиффорд.

— Да, — сказал мистер Гиффорд. — Сын кузины моей жены.

Снова — легкий кивок, внимательный взгляд.

— Мне приказано препроводить его для допроса, — сказал Маршалл.

Мистер Гиффорд молчал.

— Он ни при чем, — вмешалась миссис Гиффорд. — Мы признаем, что наш сын замешан в этом деле, но не Роб. Мы ручаемся вам.

Выражение лица Маршалла не изменилось, только чуть дрогнули брови.

— Приказ есть приказ, — он помолчал и добавил. — Мальчики вместе учились в школе, вместе жили. Разговоры, намеки. Он и сам может не сознавать, как это поможет следствию. Волноваться не о чем. Это не арест, о нем хорошо позаботятся.

— Куда вы его повезете? — спросила миссис Гиффорд.

Не отвечая на вопрос, Маршалл повторил:

— О нем хорошо позаботятся.

— И надолго его задержат?

— Нет. Не дольше, чем нужно.

Роб ехал рядом с Маршаллом. Капитан говорил скупо, а его неприступный вид не вдохновлял Роба начинать разговор, пока они не свернули на знакомую дорогу, и он увидел впереди парковые ворота.

— Значит, мы едем в Старый Дом? — воскликнул Роб.

Маршалл скользнул по него взглядом:

— Да.

У Роба гора свалилась с плеч. Угнетающее молчание Маршалла и вооруженный патруль нарисовали в воображении зловещую картину: мрачная тюрьма, где-нибудь в Бристоле, жестокие пытки. А вместо этого его везли в дом сэра Перси Грегори, где он однажды выиграл медаль за стрельбу из лука. Он еще больше приободрился, когда навстречу им из дома вышел не какой-нибудь грозный вояка, а дворецкий сэра Перси, Дженкс, который помнил Роба и говорил с ним почтительно и любезно.

Он ждал в просторной, отделанной дубом прихожей. На стенах висели портреты предков Грегори, увенчанные фамильными гербами.

Вернулся дворецкий:

— Сэр Перси примет вас в кабинете, господин Роб. Соблаговолите следовать за мной.

Когда Роб вошел, сэр Перси стоял возле буфета и наливал в бокал виски.

— А, вот и ты, мой мальчик! Мне кажется, ты не прочь немного подкрепиться, а? Лимонад, кофе?

— Кофе, если можно, сэр.

— Распорядись, Дженкс. И не забудь пирожных или печенья. Обед только через два часа. Проходи, Роб, устраивайся поудобнее.

Роб совсем успокоился. Да и о чем было волноваться, если даже пригласили обедать? По обе стороны пылающего камина стояли два низких кожаных кресла. Сэр Перси кивнул Робу на одно, и сам уселся в другое.

— Сейчас, конечно, нет нужды разжигать камин, но уж очень я люблю смотреть на огонь. Да и похолодало сегодня, морозец щиплется, верно? Ну а теперь, думаю, тебе интересно, о чем мне захотелось поболтать с тобой.

Всем своим обликом он напоминал безобидного пожилого дядюшку: тучный; черные, с проседью усы, закрученные над мясистыми губами, глубокая бороздка на подбородке. Да, эдакий добродушный дядюшка, на вид даже чуть глуповатый, а на самом деле — хитрюга и себе на уме.

— О Майке, сэр?

— Да, — сэр Перси сокрушенно покачал головой. — Печальная история. Я знаю Майка со дня его рождения, у нас какое-то дальнее родство по мужской линии. Мальчик нуждается в помощи.

Роб чуть кивнул, но промолчал.

— Он нуждается в помощи всех нас, — повторил сэр Перси. — Скажи-ка мне, он говорил с тобой об этом деле?

— Нет, сэр.

— Вот странно, да? Он твой кузен. Вы вместе жили, вместе учились.

В его голосе не было и следа угрозы.

— В школе мы нечасто виделись. Мы с ним в разных классах. И друзья у нас разные.

— Конечно. И все же. Может, и обмолвился о чем-то ненароком в разговоре? А?

Он проницательно смотрел на Роба.

— Наверное, он был уверен, что я откажусь участвовать в мятеже, запинаясь, пролепетал Роб. — А если так — зачем рисковать и рассказывать мне лишнее?

— Достойный ответ, — похвалил сэр Перси. — А вот и угощение! Поставь поднос на маленький столик, Дженкс. Не стесняйся, Роб.

В серебряном кофейнике дымился кофе, Роб налил себе в чашку и взял кусочек вишневого торта.

— Ешь-ешь! Люблю парней с хорошим аппетитом. Ты ведь вырос в Непале? А твоя мать…

— Они с тетей Маргарет кузины.

— Верно-верно. А отец…

Роб отвечал подробно, даже чересчур. Говорил он теперь свободно, уверенно. А как ему удалось тогда, на пикнике, одурачить приятеля сэра Перси? Роб был очень доволен собой.

Сэр Перси допил свой виски и подошел к буфету подлить за новой порцией.

— Ты смышленый мальчик, Роб, — он повернулся спиной, наполняя бокал. В зеркало буфета Роб заметил, что сэр Перси смотрит на него и выдавил из себя улыбку.

Сэр Перси обернулся, держа бокал в руке:

— Да, — сказал он. — Ты смышленый мальчик, Роб Рэндал.

Роб вздрогнул от звука собственного имени. Широкое лицо сэра Перси по-прежнему сохраняло выражение слегка туповатого добродушия, но теперь в нем появилась спрятанная до поры до времени уверенность. Роб понял, как ловко одурачен, как сам выставил себя искусным лжецом.

Сэр Перси подошел к большому письменному столу с блестящей поверхностью из зеленой кожи и уселся на массивный стул с высокой спинкой. Достав из ящика стола журнал, он раскрыл его и прочел:

— Робин Рэндал, родился 17 августа 2038 года в секторе Фулхем Большого Лондона. Отец — Джон Рэндал, родился в 1998 году в Бейсингстоке, умер в апреле 2052 года в Чаринг-Кросс госпитале. Причина смерти — сердечная недостаточность, наступившая от удара электрическим током. Мать — Дженифер Хильда Рэндал, до замужества Галахер, родилась в 2007, умерла в 2049 году. Причина смерти — рак. Место рождения: Ширам, Глостершир. — он поднял глаза. — Поэтому ты решил перейти границу?

Они знали о нем все. Отрицать было бессмысленно.

— Отчасти, сэр, — ответил он чуть слышно.

— Понятно, — кивнул сэр Перси. — Твоя мать рассказывала тебе о Графстве?

— Нет. Я вообще не знал, что она родилась здесь, пока… После смерти отца я нашел ее письма.

— Любопытно, — заметил сэр Перси. — Неужели одного этого открытия было довольно, чтобы отважный юноша нарушил все табу. А может, она сама, невольно, подтолкнула тебя к этой мысли, даже не говоря ни слова? Стоит потолковать об этом на следующем заседании Социально-Психологического комитета. Однако, мы отвлеклись. Так что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Давно вы знаете обо мне?

Это вырвалось помимо его воли, только потом Роб понял, что должен отвечать на вопрос, а не спрашивать. Впрочем, сэр Перси охотно рассказал:

— Спустя три дня, как ты поселился у Гиффордов. Конечно, еще до того славного пикничка, когда ты разыграл весьма убедительное представление для Чарли Харкорта. «Типичный гнусавый выговор непальских поселенцев!», — он улыбнулся. — Какая жалость, что нельзя увидеть его лицо в эту минуту. Было бы забавно.

Он захлопнул журнал и откинулся на спинку стула.

— Безусловно, ты дольше не можешь оставаться членом нашего общества. Ты — урбит, обманом занявший место, которое тебе не принадлежит. Тебя разыскивает полиция Урбанса за побег из государственного интерната в Барнсе. Как видишь, это общество не столь бессистемно и дезорганизовано, как кажется. Все тщательным образом расследуется, проверяется и перепроверяется. Сопоставить появление мальчика из Непала и известие о беглеце из Урбанса оказалось несложной шарадой. Теперь позволь мне задать тебе один вопрос. Нам известно, кто ты. Мы знаем, что вы были очень дружны с Майклом Гиффордом. Именно он уговорил родителей принять тебя в семью. Неужели, по-твоему, после этого я поверю, что он никогда и ничего не говорил тебе о заговоре?

Роб покачал головой:

— Нет, сэр.

— Я рад, что ты одумался. А теперь расскажи мне все. Не торопясь, все по порядку.

Роб рассказал, умолчав только о последней встрече с Майком. Сэр Перси слушал, не прерывая. Когда Роб закончил, он спросил:

— И он никогда не упоминал о планах восстания? Не слишком правдоподобно, тебе не кажется?

— Нет, сэр. Я отказался пойти с ним.

— Почему?

— Я не видел ничего плохого в том, против чего они восставали. То есть, я…

— Ты нашел пристанище в Графстве и был вполне доволен. Я прав?

— Да, сэр.

— Но он, возможно, надеялся перетянуть тебя на свою сторону, переубедить?

— Мы спорили, иногда очень горячо. Мы бы никогда не договорились.

— Ты знал, что его намерения расцениваются как государственная измена?

— Я не подозревал, что все так серьезно. Думал, одни разговоры.

— Преступные разговоры, — сэр Перси чуть помедлил. — Почему ты не сообщил властям? По крайней мере, директору школы?

— Майк очень помог мне, сэр.

— Да, — сэр Перси внимательно разглядывал его. — К тому же, если бы ты обратился к властям, ты почти наверняка был бы изобличен как мошенник и самозванец.

Роб молчал — отрицать циничное обвинение было бессмысленно. Выждав минуту, сэр Перси продолжал:

— Ты не очень-то помог нам. Все, что ты рассказал, нам уже было известно. Молодой Пенфолд мертв, а его брат схвачен, — сэр Перси вновь выдержал паузу, но Роб молчал. — Посему, единственное, что мы можем с тобой сделать — не медля отправить тебя в интернат в Барнсе.

Слова, которых он всегда подспудно ждал и боялся, оглушили своей внезапной неумолимостью. Будто издалека доносился голос сэра Перси:

— … общество, каким мы его знаем. Впервые за всю историю человечества мы добились мира, спокойствия и счастья для огромного числа людей. Присущие человеческой природе, а потому — неизбежные, агрессивность и жажда насилия тщательно направляются в определенное русло: в Урбансах — это Игры и редкие, скоро гаснущие бунты; в Графстве — атлетические состязания, охота и прочее, и прочее… Для тех случаев, когда эти меры не дают желаемого результата, есть Китайская война. Как никогда прежде, население Урбансов имеет все, чтобы радоваться жизни: хорошая еда, вдоволь развлечений. В Графстве джентри наслаждаются праздностью и роскошью аристократов. Мы раскрутили стрелки часов вспять, вернули время до Первой мировой войны. Вновь наступил Золотой Век, который длился полстолетия и никогда не должен завершиться.

Сэр Перси умолк и подошел у окну. Его прилизанные волосы блеснули на солнце. Роб не понимал, зачем сэр Перси рассказывает ему все это может, для собственного удовольствия?

— Все должно выглядеть естественным, — продолжал сэр Перси, поскольку люди не могут получить удовлетворение, пока не поверят, что их жизнь — единственно правильная. Чтобы добиться этого, требуется разумная и четкая система. Вот тогда и выходит на сцену специальная группа преданных своему делу людей, которые будут выступать в роли хранителей всех остальных. Возьмем хотя бы оружие. Оно упразднено, но сохранен определенный арсенал для защиты общества от беспорядков. Кроме того, среди нас есть опытные психологи, они помогают направлять действия людей в надлежащее русло. Мы всегда начеку. В этом отношении Урбансом управлять легче, чем Графством. Каждый, кто обладает творческим мышлением и инициативой, в серой массе сразу бросается в глаза. Здесь потруднее. Аристократия всегда давала хороший урожай бунтовщиков. Как бы умело мы не управляли джентри, рано или поздно такие досадные неприятности случаются. Это как нарыв, мы просто дожидаемся, пока он созреет и вскрываем его. Пройдет по меньшей мере, лет пятьдесят, прежде чем это повторится.

Сэр Перси приостановился и спросил:

— Ты понимаешь меня, мальчик? Или пропускаешь мимо ушей?

— Понимаю, сэр.

— Я и не сомневался. Ты неглуп. А, перейдя границу, к тому же доказал свою инициативность. Ты нарушил табу, выстроенное и заботливо оберегаемое нашими психологами. Обычный ребенок на это не способен. Ты хотел бы остаться здесь?

Роб не верил своим ушам — настолько неожиданным было предложение.

— Разве я могу, сэр? Я думал…

— С тех пор как ты разоблачен, ты находишься под постоянным наблюдением, как возможный кандидат в хранители. Одно время мы рассчитывали на молодого Гиффорда, — он пожал плечами. — Ну что ж, бывают и ошибки. Впрочем, их всегда можно исправить.

— Но ведь я урбит…

— И не первый. Придется отвыкать от этих ярлыков, пусть даже они всегда будут окружать тебя. Ты останешься Робом Перротом, будешь жить с Гиффордами, учиться в школе, потом — в университете. Внешне никто не сможет отличить тебя от обычного джентри, но на самом деле ты станешь одним из тех, кто правит из-за кулис. При желании сможешь получить какую-нибудь официальную должность — для отвода глаз, разумеется. Как у меня, например. Но твои истинные полномочия будут совершенно иными, гораздо более могущественными.

У Роба голова шла кругом. Кто мог предвидеть такой крутой вираж?

— Итак? Ты согласен?

Он кивнул:

— Да, сэр.

Сэр Перси улыбнулся:

— Я ждал этого. Ты мне нравишься, Роб. В первую же минуту, как я тебя увидел, я понял: из этого парня будет толк, — он протянул Робу руку, рукопожатие было крепким и уверенным. — Остался один пустячок, пора ведь уже об обеде подумать, а? Ты любишь оленину, я надеюсь? Так вот, мы ухватились за тебя еще по одной причине. Конечно, большая удача, что тебя не пришлось уговаривать несколько лет, но ведь и это дельце надо уладить, верно? Найти одного-двух человек. Молодого Гиффорда, в частности, хотя есть персоны и поважнее. Но он может вывести нас к остальным. Мы почти не сомневаемся, что он будет искать встречи с тобой. Когда-то Майк помог тебе, а теперь сам нуждается в помощи. Ты, безусловно, поможешь ему, но будешь держать нас в курсе. Перед уходом я дам тебе радиопередатчик, — он снова улыбнулся. — Крошечный, но тебе, надеюсь, не стоит объяснять, что его нужно хорошенько спрятать. Радио не в традициях Графства.

— Если вы найдете Майка…

— Мы надеемся с его помощью поймать рыбку покрупнее.

— Но Майк…

— Ты хочешь знать, что будет с ним? Это понятно. Мы, хранители, не ограничены рамками моральных предрассудков, но, смею надеяться, вы же сохранили человеческие чувства. Ничего плохого с ним не случится — даю тебе слово. Небольшая операция на мозг, выполненная искусными хирургами. Она не причинит ему вреда, Майк останется энергичным, сообразительным, способным к полноценной жизни. Просто ему никогда больше не захочется бунтовать. Это надежный испытанный прием, используемый как раз для подобных случаев.

Он обнял Роба за плечи:

— А теперь потолкуем о чем-нибудь другом. Как твои успехи на стрельбищах?

* * *

Служанка подправила огонь в камине и, сделав книксен миссис Гиффорд, вышла. Плотно задернутые бархатные шторы скрывали ночь, по комнате разливался мягкий свет ламп. Миссис Гиффорд сидела за почти завершенным гобеленом, повернувшись к Робу вполоборота. Лампа рядом, на столике, освещала тонкий профиль, серебряные ниточки в каштановых волосах, рисунок на гобелене — деревенскую идиллию с пастухами и пастушками. Сесили уже спала. Мистер Гиффорд долго ерзал в своем кресле и, наконец, встал:

— Пойду взгляну на деревья, — сказал он. — Целый день не мог к ним вырваться.

Прихватив лампу, он вышел. Примитивные лампы вместо люмосфер были не единственным неудобством здешней жизни. Но времени для лишних хлопот хватало, и люди от них становились только счастливее. Роб подумал о слугах. Почему они не поддержали восстание? Видимо, им действительно нравилась их жизнь, была это искусственно привитая любовь или нет неважно. Так и мистер Гиффорд — охотнее понесет в оранжерею лампу, чем пройдет по коридору, освещенному люмосферами.

Роб сказал Гиффордам, что сэр Перси расспрашивал о Майке, остался вполне доволен его полным неведением и даже пригласил обедать. Они поверили, больше занятые тревогой за сына. Мистер Гиффорд никак не мог успокоиться: метался по комнате, садился в кресло, снова вставал. Миссис Гиффорд молча занималась рукоделием. Даже Сесили была непривычно тиха и печальна.

Да и Роб все еще не мог опомниться. Он отложил книгу и обвел взглядом комнату. Мебель с налетом веков, горка, полная тончайшего фарфора, который каждую неделю тщательно протирает служанка; отблеск начищенного серебра и мягкие теплые краски персидских ковров. Все это по праву принадлежало Майку — не ему. Он был лишь кукушонком в чужом гнезде. Но Майк отказался от своего дома. Роб сделал все, чтобы остановить его, и было бы глупо следовать его примеру.

В тот вечер Роб с удивлением понял, что впервые по-настоящему чувствует себя в безопасности. Теперь он находился под защитой некой более могущественной силы. Радиопередатчик был надежно спрятан. Стоило только нажать на кнопку, и Роб мог связаться с дежурным ведомством в Оксфорде и со всей секретной организацией хранителей.

В камине соскользнуло полено, Роб взял щипцы и поправил его. Миссис Гиффорд поблагодарила его. Когда Роб вернулся в кресло, она спросила:

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— О чем, тетя Маргарет?

— О том, что тебе говорил Майк.

Она внимательно смотрела на него.

— Когда?

— Прошлой ночью.

Он не знал, уверенность это или только догадка.

— Я уже однажды говорила тебе, — продолжала миссис Гиффорд. Пропажи из кухни всегда бывают замечены.

— Я проголодался ночью… Простите, если…

— Еще как проголодался. Жареный цыпленок, хлеб, ветчина. Я заподозрила неладное, но когда хватилась некоторых вещей в шкафу Майка, больше не сомневалась. Что случилось, Роб?

Он признался, что виделся с Майком, но о его намерении идти в Урбанс умолчал.

— Почему ты не остановил его?

— Я не мог! Пытался, но он и слушать на хотел. Я просил его хотя бы поговорить с дядей Джо, но Майк боялся, что отец не отпустит его.

— А ты отпустил.

— Что мне оставалось?

— Ты говоришь, дядя еще не спал. Почему ты не позвал его?

— Майк так верил мне. Разве я мог предать его, тетя Маргарет?

Она все смотрела на него. В ее лице не было гнева — только отчаяние и невыносимая печаль.

— Ты знал, что его будут разыскивать. Знал и все же позволил уйти, не сказав нам ни слова.

— Да вы бы выдали его! — закричал Роб. — Он так сказал! Это правда?

— Да. Он еще ребенок, ничего страшного с ним бы не случилось.

Роб не мог видеть, как она страдает. Он хотел облегчить ее боль, доказать, что все могло обернуться много хуже. И он решился:

— Вы ошибаетесь, тетя Маргарет. Случилось бы. Они собирались сделать ему операцию. Операцию на мозг, вырезать из него мятежный дух, превратить Майка в послушную куклу!

Она смотрела на него, не отвечая.

— Это правда! Мне сэр Перси все рассказал. Не верите? Думаете, я лгу?!

— Я верю тебе, — сказала она. — Но тут ничего не поделаешь. На голове у моего мужа есть шрам, его не видно под волосами. Это случилось, когда он был еще юношей, до нашей свадьбы.

Пораженный, он уставился на нее:

— Нет. Не может быть!

— Такое случается, — спокойно ответила она. — С девушками — очень редко. Вероятно, потому что мы больше заняты домом и семьей. С юношами, впрочем, тоже не слишком часто. Это простейшая операция, совершенно безопасная. Все равно, что вырвать зуб.

Вырвать зуб… Только теперь, слушая ее спокойный голос, он понял весь ужасный смысл доверительной беседы у сэра Перси. Понял — и содрогнулся. Мистер Гиффорд, ласково воркующий со своими смешными карликовыми деревцами, когда-то был очень похож на Майка, думал, как он. А они вскрыли его череп и вырезали сердцевину его мужества, как он сам мог обрезать лишний росток у дерева.

— И вы могли позволить им схватить Майка, зная, что его ждет? сказал Роб.

— Он бы остался прежним, каким мы любим его. И он бы не бегал, как дикий зверь от погони, а жил спокойно и счастливо…

— Майк знает — об отце?

Она покачала головой:

— Об этом не принято говорить.

И все тщательно продуманная и выверенная система дала трещину. Чудом уцелевшее бунтарское зерно проросло в следующем поколении, если Майк помог незнакомому беглому мальчишке-урбиту, если понял, что в мире табу живут такие же люди, как он сам. Если смог под изысканной оболочкой привычной и такой удобной жизни увидеть отвратительную беспощадную силу, которая управляет людьми, словно марионетками, и бессловесную покорность марионеток своим элегантным шелковым оковам.

Думая об этом, Роб вздрогнул от омерзения. Майк был прав, прав во всем. А он едва не проглотил лакомую приманку, сулящую силу и могущество, которая на поверку оказалась не менее губительной: быть не куклой в этой страшной игре, а кукловодом.

— Ты молод, Роб, слишком молод, чтобы понять, — услышал он, словно издалека, голос миссис Гиффорд. — Но его скоро найдут. В Графстве невозможно долго прятаться. Я сказала им, во что он был одет, а они обещали не причинять ему боль.

Роб встал.

— Пойдешь спать?

— Да, — он поклонился, не глядя на нее. — Спокойной ночи, мэм.

* * *

Ночь была теплая. Вдалеке лунными бликами посверкивала изгородь, граница, неприступная лишь в воображении.

С тех пор, как Роб принял решение, многое прояснилось, даже на свою жизнь в Урбансе он теперь смотрел иначе. Вспомнилась та ночь, в доме Кеннели и нечаянно подслушанный разговор. «Опасное дело, — говорил незнакомый мужчина. — Да, приходится рисковать, и нам всем лучше хорошенько это усвоить». Роб тогда уже знал — они говорили о несчастном случае с его отцом, но не сомневался, что риск связан с профессией электрика. А если — нет? Отец был превосходным специалистом и вряд ли мог допустить такую губительную оплошность. А если отец участвовал в тайном заговоре? Вот почему мистер Кеннели отказался помочь Робу. «Там ты будешь в безопасности, — сказал он и тут же, спохватившись: — То есть, там о тебе лучше позаботятся». Тогда, ослепленный обидой, Роб не понял, да и не мог понять, странный смысл этих слов. «Просто сорвалось с языка»… Мистер Кеннели знал, что сын бунтовщика, убитого тайной полицией, не сможет быть в безопасности в доме другого бунтовщика, пусть даже друга его отца.

Роб окинул взглядом изгородь. Он возвращался в Урбанс: к тесноте и удушливым запахам, к искусственной пище и оглушающему грохоту улиц, к безмозглой толпе, горланящей последний шлягер или обсуждающей, кто кого побил на Играх накануне. Он найдет Майка. Остальное было туманно. Они снова попытаются начать революцию, что так печально окончилась здесь. Даже если придется рассчитывать на помощь горстки верных людей, как мистер Кеннели. Самое главное, смотреть на мир без розовых очков.

Неожиданно вспомнилась одна давняя история. Робу было лет пять или шесть. Отец пообещал пойти с ним гулять, но в последнюю минуту передумал — ему нужно было срочно повидаться с мистером Кеннели. Роб расплакался, но отец все-таки ушел, а вернувшись, принес ему шоколадку в знак примирения. Роб не хотел брать лакомство, дулся. «Это действительно было очень важно, Роб. Поверь мне. Иначе я никогда бы не обманул тебя».

У него было странное чувство, будто, в конце концов, все стало на свои места. Он шел за отцом. Пусть спустя много лет, но шел.

Песенка терпеливо стояла рядом. Роб легонько шлепнул ее и сказал ласково:

— Домой, девочка. Иди домой.

Потом он встал на колени и начал копать.

Джон Кристофер

Предел напряжения

С экрана видеофона на него смотрело совсем юное лицо женщины-репортера.

— Ваши любимые занятия, директор Ларкин? — весело спросила она.

— Пить вино, заниматься своими делами, не путаясь в чужие, ну, и еще журналистика, — ответил Макс.

Лицо недоуменно вытянулось.

— Что?..

— Журналистика, — отчетливо повторил Макс. Он объяснил ей, как пишется это слово. — Поищите его значение в микрофильмотеке.

Выключив канал видеофона, он думал о пробелах в образовании молодого поколения. Как телевизионный репортер-комментатор, девушка эта, несомненно, получила приличную гуманитарную подготовку по вновь пересмотренной программе, где история была обязательным предметом. Макс вспомнил о двадцатом веке, когда оставшиеся леса были истреблены для производства газетной бумаги, океана бумаги, в котором этот век потом и захлебнулся. Но вся эта суматошная деятельность не оставила в человеческих умах никакого следа. Книг теперь никто не читал. Они продолжали существовать скорее как понятие, выполняя функции хранилищ знаний и сведений настолько устаревших или малозначительных, что их даже не сочли нужным замикрофильмировать. Что касается журналов, то они и вовсе исчезли. Три года назад из-за отсутствия спроса Управление транспорта и коммуникаций закрыло журнал, предназначенный для пассажиров последней существующей в мире железной дороги на Апеннинском полуострове. Остался один-единственный журнал — «Искатель». Его печатали в Гонконге на ручном станке и рассылали по всему свету — примерно двумстам пятидесяти подписчикам, таким же чудакам, как сам Макс.

Он взял в руки последний номер журнала, чтобы еще раз полюбоваться красотой и четкостью старинной печати. Каждую такую страницу было приятно читать, Мысль, изложенная неторопливо и логично, легко усваивалась. Это вовсе не походило на хаотические, бессвязные выкрики с телеэкрана! Очерк о мутации чомги. Очередная глава из тщательно проделанного Ян Цзу-ном анализа Тридцатилетней войны. Статья его старого приятеля Мэтью Лаберро о начальном Периоде существования «Атомикса», первой международной административной корпорации. Заметив, наконец, что телеэкран на стене все еще мерцает и оттуда несутся выкрики, Макс выключил его и, надев очки для чтения, поудобнее расположился в кресле:

«Возникновение „Атомикса“ из руин последней мировой войны фактически явилось своего рода откликом на пренебрежение, с которым приняли критику, высказанную в адрес административного аппарата. В промежутке между второй и последней мировыми войнами в число наиболее активных пацифистских или близких к пацифизму групп входили и крупные ученые-атомщики. А потому можно было ожидать, что, если из пепла войны еще суждено чудом возникнуть какому-нибудь совету по атомной энергии, то руководителями его окажутся те же самые ученые. Но время разговоров миновало, теперь все зависело от быстрых и энергичных действий. Беспомощные, начисто лишившиеся иллюзий общественные организации взирали на уцелевшие после войны центры атомной энергии с нерешительностью, переходящей от восхищения к откровенной враждебности, а подобные колебания долго продолжаться не могли. Тяга к порядку и устойчивости была так велика, что это, естественно, не могло не вызвать соответствующей реакции. И вот все большее влияние стал приобретать „Атомикс“, но только с помощью администраторов, а не ученых. Люди ничем не примечательные в мире науки, но зато обладающие способностью проникать в самые глубины человеческих взаимоотношений, — подобное качество часто сочетается с посредственными успехами на исследовательском поприще — волей-неволей оказались в первых его рядах. Там, где ученые способны были лишь теоретизировать, эти люди действовали.

Движение это охватило весь мир и выдвинуло своего признанного лидера. Отто ван Марк, до войны скромный офицер Службы безопасности на филадельфийском предприятии, поставил перед собой гигантскую задачу воссоединения перемолотых войнами, но теперь оживающих центров атомной энергии в единый всемирный картель, который мог бы не считаться со слабыми правительствами тех стран, на чьей территории он будет действовать. За два года ценой немногого числа человеческих жизней — ван Марк не отличался особой щепетильностью — он добился успеха. Существование „Атомикса“ — первой международной административной корпорации — стало общепризнанным фактом.

Ван Марк, несомненно, рассматривал учреждение „Атомикса“ лишь как первый шаг к мировому господству, в течение четырех или пяти тысячелетий дразнившему ложными надеждами многих деспотов. Сначала он хотел обеспечить оборону „Атомикса“, дабы потом самому перейти в наступление. Оборона была проста и эффективна. Он выстроил специальный корпус, который делился автоматически убирающимися щитами на изолированные секторы. Эти секторы он заполнил расщепляющимися материалами с массой чуть ниже критической. Убрав щиты, можно было обеспечить взрыв, сила которого была бы достаточной, чтобы стереть с лица земли Североамериканский континент и сделать непригодными для жизни все остальные. Главный рубильник находился в кабинете ван Марка. Судьба человечества была в его руках.

По идее, это было оборонительное оружие, но бумаги, оставленные ван Марком, ясно свидетельствовали о том, что он намеревался использовать его и для нападения. Он хотел потребовать от неустойчивых правительств разных стран, чтобы они передали ему всю полноту власти, угрожая в противном случае таким взрывом, от которого земной шар разлетелся бы на куски. И это были не пустые угрозы. Ван Марк был одержим манией величия. Но он просчитался, забыв об одной простой вещи — о случае. Как-то прекрасным июньским утром он упал с лестницы, сломал себе позвоночник и умер.

Приемник ван Марка, Ливерсон, был лишен честолюбия своего предшественника. Будучи трезвым политиком, он понимал неизбежность возникновения других столь же могущественных административных корпораций. Это его не смущало. Напротив, он считал, что во имя блага человечества монополии на атомную власть не должно существовать. Если при жизни ван Марка он поддерживал его тайные намерения, то уже в 1994 году, когда утвердились такие мощные корпорации, как „Юнайтед кемиклс“, „Лигнин продактс“ и „Агрикалчер“, он решил, что отныне опасность, возникающая из-за концентрации власти в руках одного человека, явно превосходит преимущества, которые дает эта власть. Расщепляющиеся материалы были рассредоточены, а проект ван Марка, о существовании которого знали лишь несколько его ближайших сотрудников, ликвидирован. Человечество было спасено».

Отложив журнал, Макс задумался над тем, где Мэтью удалось раскопать подобные сведения. Историю нынче никак нельзя отнести к доходным отраслям науки. Правда, он и сам изучал историю зарождения корпоративных систем, однако эти данные были для него откровением. Но ведь Мэтью Лаберро, вспомнил он, один из директоров Пенсильванского отделения «Атомикса»! Возможно, он сумел получить допуск к архивам корпорации. Тем не менее такой внезапно вспыхнувший у Лаберро интерес к истории сам по себе был загадочным. Даже среди подписчиков и читателей «Искателя», — а уж этот-то журнал никак нельзя обвинить в пристрастии к модернизму, — подумал Макс, — вряд ли найдется человек, проявляющий столь мало интереса к истории администрирования, как Мэтью. Это историческое исследование о создании первой международной организации никак не вязалось с презрительными насмешками над ней самого Мэтью.

На своем заваленном бумагами бюро Макс разыскал последнее письмо Мэтью. Но только он принялся изучать его неразборчивый почерк, как зажужжал зуммер видеофона, укрепленного на передвижной подставке. Макс нажал кнопку в ручке кресла, и видеофон бесшумно подъехал к нему. Щелкнул выключатель, на экране появилось изрезанное морщинами, пухлое лицо главного директора Хьюисона.

— Привет, Макс! — поздоровался Хьюисон. — Как у вас там жизнь?

— Холодно, — ответил Макс. — Семь градусов. К рождеству, наверное, выпадет снег. Все?

Хьюисон рассмеялся.

— А у нас снег уже идет. Прямо метель. Но дело не в этом. Вам известен «Кодекс»?

«Кодекс соглашения», к которому прибегали крайне редко, представлял собой свод правил, обеспечивающих гибкое взаимодействие различных корпораций.

— Более или менее, — кивнул Макс.

— Параграф восемьдесят первый. Право на допрос сотрудников другой корпорации. Разрешение дает директор того отделения, где работает сотрудник.

— Взаимные полицейские меры? Да, знаю.

— Нам они тоже не по душе, — признался Хьюисон. — Всем нам. Чертовски неприятный параграф. Но он существует, хотя к нему можно прибегать только тогда, когда обществу действительно угрожает опасность.

— Все это очень занимательно, терпеливо согласился Макс. — И что же?

— Кому-то, — вкрадчиво продолжал Хьюисон, — по-видимому, понадобились вы, Макс. Я просто хочу вас предупредить. Беспокоиться пока не о чем. Мы дали разрешение только на допрос. При наличии обвинения на допросе присутствует наш представитель и расследование идет по каналам «Юнайтед кемиклс».

— Спасибо, — сухо поблагодарил Макс. — От кого же явятся эти непрошеные гости?

— От «Атомикса». Беспокоиться, повторяю, абсолютно не о чем. Мы будем следить за ходом дела.

— А как насчет «опасности, действительно угрожающей обществу»? Они объяснили вам, что это значит?

Хьюисон отрицательно покачал головой.

— Это не входит в их обязанности. А «Атомикс», как вам, наверное, известно, умеет держать язык за зубами.

— Хотите знать, в чем дело? Ну-ка, подвиньтесь поближе, — лысая голова Хьюисона механически ткнулась в экран и тут же в недоумении отпрянула.

— Я держу у себя в доме жирафа с Венеры, — сказал Макс, — а разрешения на это у меня нет.

У Хьюисона было явно рассерженное лицо, но Макс выключил экран, и оно исчезло. Взяв письмо. Лаберро, Макс перечитал последние строки: «Кстати, я вновь обратился к Свифту. Удивительный писатель. Макс. Как он знал людей!»

Представитель «Атомикса» пришел один. Он был в зеленой полицейской форме со значком в виде горящего пламени на лацкане пиджака. Молодой, не более двадцати шести-двадцати семи лет, светловолосый, с несколько застенчивым выражением лица, он тем не менее производил впечатление спокойного и уверенного в себе человека. В гостиной, где они расположились, чиновник с небрежной откровенностью включил свой карманный звукоотражатель.

— Надеюсь, — сказал он, — нам не придется слишком утруждать вас, директор Ларкин.

— Я не люблю титулов, — отозвался Макс. — Называйте меня Ларкин или, если угодно, просто Макс.

— Моя фамилия Менигстайн. Что же касается дела, по которому я пришел, то не могу сказать, что это незначительный вопрос, увы — нет, хотя вас он касается лишь косвенно. Нам необходимы сведения об одном человеке, и мы полагаем, что вы в состоянии нам их дать.

— О Лаберро? — спросил Макс.

— Вам что-нибудь известно? — тотчас откликнулся Менигстайн.

— Ничего, — покачал головой Макс. — И пока я не догадываюсь, в чем дело. Но вот уже несколько лет мы с Лаберро состоим в переписке, а больше ни с кем из «Атомикса» я не знаком, — он помолчал. — Странно, почему вы предварительно не проверили все эти факты.

— Нам всегда приписывают значительно большую тщательность при проверках, чем это есть на самом деле, — пожаловался Менингстайн. — Вы, наверное, знаете, какими средствами мы располагаем. Будь у нас достаточный штат для сбора тех сведений, которые, как. думают, к нам поступают, я, наверное, не сидел бы в эту минуту у вас. Да, дело касается Лаберро. Что вы можете мне о нем рассказать?

— Как я уже упомянул, — начал Макс, — мы несколько лет состоим в переписке. То есть пишем друг другу письма, а не ограничиваемся телеграммами, как это нынче принято. Вы, вероятно, уже успели прочесть некоторые из них, а значит, вам известен характер нашей переписки. Мы оба историки-любители, мы… изучаем события. События, касающиеся человечества.

— Что вы можете сказать о характере Лаберро? — терпеливо продолжал выспрашивать чиновник из «Атомикса». Его цепкий взгляд скользил по комнате. — Нас интересуют не какие-либо особые его качества, а лишь образ мышления.

— Образ мышления? Он, пожалуй идеалист. Идеалист в моем понимании — тот, кто не только придерживается высокого мнения о себе, но и полагает, что весь мир должен быть с ним солидарен. А так как обычно люди не оправдывают возложенных на них надежд, то его можно назвать разочарованным идеалистом, — Макс в упор взглянул на Менигстайна. — Я говорю сейчас о моем старом друге. Но. как видите, я отношусь с полным уважением к вашей деятельности.

— По правде говоря, — спокойно отозвался Менигстайн, — я сам знаю Мэтью вот уже несколько лет. Потому мне и поручили это дело. Не думайте, что оно мне по душе, но все это очень важно.

— Понятно, — Макс нажал кнопку звонка в ручке своего кресла. — Надо думать, важно, если нам угрожают атомным взрывом, способным уничтожить всю планету.

Менигстайн, никак не проявив удивления, только поудобнее устроился в кресле.

— К чему дурачить Службу безопасности. Макс? — спросил он. — Вы могли бы сразу рассказать мне все, что вам известно.

— Теперь, — ответил Макс, — я, кажется, догадался. — Он взял со стола журнал и, открыв его на той странице, где начиналась статья Мэтью, подал Менигстайну. — Сложите два и два, и вы получите четыре. Это не истина, это тавтология.

Вошел Джузеппе с подносом, на котором стояли низкие бокалы, наполненные «Lacrimae Christi di Orvieto» 61-го года. Менигстайн быстро, но внимательно читал статью из «Искателя». Не отрываясь от текста, он взял поставленный рядом бокал и поднес к губам, но, вдохнув букет, помедлил и с улыбкой взглянул на Макса.

— У вас, говорят, недурной винный погреб, — он пристально рассматривал свой бокал. — Когда пьешь такое вино, грех не выпить за что-нибудь. Например, за будущее человечества?

Макс поднял свой бокал.

— Как ни странно, это то немногое, во что я верю. А пока введите-ка меня в курс дела. Неужто Мэтью действительно может сделать такое?

— Здесь все сказано, — кивнул Менигстайн и постучал пальцами по-журналу. — К сожалению, это не блеф. Как вы выразились, он… историк-любитель. Сначала штаб-квартира ван Марка находилась в Филадельфии. И именно в филадельфийском отделении Мэтью получил пост директора. Помещение, где когда-то стоял атомный реактор, последнее время служило складом для разных материалов. Никто и не помнил, каково было его первоначальное назначение. Мэтью очистил его и заполнил секторы в главной камере изотопом урана-287 с массой чуть ниже критической. Предварительно он проверил действие экранов. Теперь стоит лишь нажать кнопку, чтобы началась реакция.

— И ему удалось все это сделать так, что никто не заметил? — удивился Макс.

Менигстайн устало усмехнулся.

— Да, нашу Службу безопасности это никак не характеризует с лучшей стороны. Старая песня — в «Атомиксе» всем на все наплевать. Никому и в голову не пришло спросить, зачем туда доставляют уран.

— Еще один вопрос, — сказал Макс, — почему мы до сих пор не взлетели на воздух?

— Сложилась любопытная ситуация, — усмехнулся Менигстайн. — Поэтому-то я и сижу у вас. Обсудим ее здесь или?..

Висевшие на стене часы в футляре из севрского фарфора мелодично прозвонили семь раз.

— Если мы сейчас же отправимся в Филадельфию, — предложил Макс, — то не потеряем ни минуты. Там тоже будет семь часов. Обычно я не пользуюсь стратолайнерами, но нет правил без исключения. А в пути вы мне изложите все по порядку.

В восемнадцать сорок восемь они прибыли в филадельфийский порт, а оттуда на геликоптере добрались до расположенного на окраине города штаба «Атомикса». Накренившись на крыло, геликоптер вынырнул из зимних сумерек прямо в россыпь огней вокруг наклоненного, как обычно, на бок пилона «Атомикса». На посадочной площадке стоял высокий мужчина с холодным, напряженным выражением лица и седеющей головой. Это был Сильвестро — генеральный директор «Атомикса». Сдержанно кивнув Максу, он повернулся к Менигстайну.

— Надеюсь, у вас были основания привезти сюда постороннего человека?

Менигстайн, пренебрегая субординацией, ответил, как равный равному:

— Не более тех, о которых я уже упомянул в моем телеразговоре из Неаполя. Это директор Ларкин. Он друг Лаберро, и у него есть кое-какие идеи, которые могут нам пригодиться.

Поистине удивительно, подумал Макс, как возможность взлететь на воздух пробудила в этом молодом человеке чувство независимости. Сильвестро выслушал Менигстайна и молча повел прибывших к выходу.

— Есть что-нибудь новое? — спросил Менигстайн. Генеральный директор «Атомикса» покачал головой.

— Он дал нам неделю. Это было три дня назад. Он хочет — совершенно непонятно зачем, — чтобы мы известили людей о том, что им предстоит взлететь на воздух. Когда мы посылаем к нему кого-нибудь для переговоров, он неизменно упоминает об этом. Конец света предопределен, и люди должны это знать.

— Неделя… — начал Макс.

Сильвестро взглянул на него.

— Ководрин. Он пичкает себя ководрином. В случае нужды он сможет не спать и целый месяц. А мы не смеем его тронуть.

— А если действовать силой? Например, использовать какое-нибудь кибернетическое устройство?

На этот вопрос ответил Менигстайн.

— Вы читали его статью, Макс, — задумчиво сказал он. — Ведь это идея ван Марка, а ван Марк отличался методичностью в разработке своих планов. Вокруг письменного стола Лаберро воздвигнут барьер из фотоэлементов. Достаточно пересечь этот барьер, когда он включен, и взрыв неминуем. А он включен постоянно. Пытаясь приблизиться к Лаберро, мы должны быть предельно осторожны.

— Понятно, — кивнул Макс. Они подошли к лифту. — Я, пожалуй, пройду прямо к нему.

Сильвестро окинул его недоверчивым взглядом.

— Большого вреда от этого не будет, — угрюмо процедил он.

Помещение, где находился главный рубильник, оказалось почти пустым, лишь посредине стоял большой письменный стол, а за ним кресло. Возле самой двери, где не действовал барьер из фотоэлементов, стояло еще одно кресло. Макс с облегчением заметил, что оно широкое и удобное.

В кресле за письменным столом сидел Мэтью Лаберро. Макс пристально вгляделся в него. Друзья по многолетней переписке, они ни разу не встречались и даже не общались друг с другом по видеофону. Макс почему-то считал Мэтью высоким и удивился, увидев перед собой человека ростом много ниже себя, почти карлика. У Мэтью было худое, изрезанное морщинами лицо и мешки под глубоко посаженными глазами. Он смотрел на входившего в комнату Макса.

— Разрешите представиться, Мэтью, — сказал Макс. — Я Макс Ларкин.

Губы Лаберро растянулись в улыбке.

— За последние дни у меня здесь было вдоволь посетителей, — произнес Мэтью. Говорил он тихо, мягко и настороженно. — Философы, служители церкви и прочие джентльмены, которые прямо и откровенно признавались в том, что заинтересованы в дальнейшем существовании нашей планеты. Неплохо они придумали, заполучив вас. Значит, вы Макс? Год падения Ниневии?

— Шестьсот двенадцатый.

— Да, вы Макс. Не могу сказать, что рад встрече. При наших отношениях нам вовсе не требовалось видеться друг с другом. Быть может, вы решили, что нам следует повидаться, до того как мы… все отойдем в лучший мир? Я теряюсь в догадках, Макс.

— Нет, — ответил Макс. — Я всегда действую только из корыстных побуждений, — он помолчал, не сводя глаз с Лаберро. — Я разочарован. Я-то думал, что в одном мы единодушны: непрошеное вмешательство есть безумие.

— В ограниченных размерах — безусловно. Что же касается тотального вмешательства, так сказать, в космическом масштабе, это несколько меняет дело, верно?

— Масштабы, разумеется, не те, — согласился Макс. Он поудобнее уселся в кресло. — И давно вы задумали все это, Мэтью?

— Года три назад, — пожав плечами, ответил Лаберро. — Вскоре после того, как меня сюда перевели, я наткнулся на бумаги ван Марка. Честно говоря, первоначально мои намерения были чисто умозрительного характера. Мне хотелось выяснить, может ли человек в одиночку справиться со всем этим, то есть создать такой запас энергии, который, если ее освободить, в состоянии стереть человеческую жизнь с лица земли, — он улыбнулся. — А раз уж такой фитиль создан, то почему бы его не поджечь?

— Ваши первоначальные побуждения мне понятны, — не спеша отозвался Макс. — Мне и самому трудно было бы отказаться от возможности сыграть подобного рода штуку. Но она не из тех, которые человек здравомыслящий доводит до конца.

— Меня этим не возьмешь, Макс, — сказал Лаберро. — Могучий инстинкт самосохранения есть непременное условие продолжения жизни. Любой моральный кодекс назовет безумцем человека, пожелавшего сделать то, что намерен сделать я. Ответьте мне на один вопрос, Макс. Жизнь, по-вашему, плоская шутка или есть в ней какое-то назначение, какая-то цель? Если жизнь всего лишь шутка, то важен ли ее конец? А если в ней есть назначение, то почему не рассматривать мои действия как часть этого назначения?

— Середины, значит, нет? — спросил Макс. — Вы меня удивляете, Мэтью. А что вы скажете о цели как результате прогресса?

— «Сила жизни» Шови? Аргумент атеиста, оправдывающий его дальнейшее существование Вы меня удивляете, Макс.

— Но вы же не можете не принять это во внимание! И фамилия его была не Шови, а Шоу. Впрочем, мне понятны ваши заблуждения. Конечно, я не надеюсь, что мои слова хоть чем-нибудь помогут, но беда ваша в том, что вы становитесь все более надменным.

— Мы, читающие «Искатель», — ответил Лаберро, — сознаем свое превосходство над обычными людьми нашего времени. Но я, например, только недавно, когда в моем распоряжении оказался небольшой запас энергии, понял, насколько велико это превосходство. Вот тогда-то, занимаясь своими обычными служебными делами, я и подумал, как легко будет подвести черту под «Силой жизни» человечества, написав большими красными буквами «СТОП». Я начал присматриваться. Я не сводил глаз с телеэкрана, чего никогда не делал прежде. Да вот, полюбуйтесь сами.

Вездесущий телеэкран занимал большую часть стены слева от Лаберро и справа от Макса. Лаберро нажал одну из кнопок на своем столе, и экран ожил. Группа стройных девиц в шелковых, туго облегающих рейтузах и золотых туфельках, высоко задирая ноги, исполняла джигу под хриплый аккомпанемент мелодии весьма дурного пошиба. Камера, следуя за ними, подробно, слишком подробно, знакомила зрителя с телосложением каждой девицы.

— Филадельфия, — провозгласил Лаберро. — А теперь Голливуд.

Диктор объявил: «Приглашаем вас на „час культуры“. Великое наследие прошлого. Прежде всего, по просьбе наших многочисленных зрителей, шедевр двадцатого века — „Голубая рапсодия“ Гершвина».

Камера запорхала вокруг оркестра, особенно выделяя сладкозвучную группу смычковых инструментов.

— Лондон, — пояснил Лаберро.

Смутные фигуры метались и скользили в море тумана. А вокруг амфитеатром расположилась неистово орущая толпа. Комментатор хрипло выкрикивал: «Мяч у Рис-Уильямса! Он отдает его Джонсу. Прекрасный пас! Отличный пас! О-о-о — мяч утерян! По-моему, мяч утерян! Да, опять схватка! Какая великолепная игра!».

— Дели, — сказал Лаберро.

На этот раз телевикторина. Либерро выключил телевизор.

— Выбор сделан наугад, — заметил он. — И все это во второй половине двадцать второго века! Ну-ка, скажите что-нибудь в его защиту! Я жду.

— Я и не собираюсь его защищать, — мягко возразил Макс. — Но вы-то, вы? Неужели все это вам настолько ненавистно, что вы оправдываете свое намерение стереть жизнь с лица земли?

— В оправдании, — ответил Лаберро, — нуждаются только слабые духом. У меня же нет сомнений. Я могу это сделать, а то, что я на это способен, уже само по себе есть оправдание.

— А как же дети? — спросил Макс. — И животные?

— Не пытайтесь взывать к чувствам. Сентиментальность — признак глупости. Дети становятся взрослыми. Животные тоже умирают, и подчас мучительно. Конец всегда одинаков независимо от того, наступает ли он мгновенно или ему предшествует длительная агония.

— Тогда вспомните о себе, — проговорил Макс. — Вы готовы к смерти?

— Каждый человек, каждое живое существо, — медленно ответил Либерро, умирая, уносит с собой целый мир. Но это мир субъективный. Я же унесу с собой мир объективный, миллиард миллиардов миров. Верите ли вы, что я действительно с нетерпением жду того мгновения, когда нажму вот эту самую кнопку?

И палец Лаберро чуть прикоснулся к маленькому зеленому кружку на пульте управления.

— Да, — ответил Макс, — верю. — Он помолчал. — И вы хотите, чтобы весь мир знал о том, что должно произойти? Для чего? Из чистого садизма?

— Нет, — мрачно возразил Лаберро. — Я хочу предупредить людей. Будет несправедливо, если их не предупредить.

Макс понимающе кивнул головой.

— Ваш телеэкран подключен к видеофону? — спросил он.

— Да, — ответил Либерро. — А что?

— Соедините меня с кабинетом Сильвестро.

Лаберро секунду недоуменно смотрел на него. Потом сказал:

— Пожалуйста.

На экране появился кабинет Сильвестро. Сам Сильвестро сидел. Менигстайн стоял рядом.

— Что скажете? — спросил Сильвестро.

— Докладываю, — ответил Макс. — Подтверждаю, что директор Лаберро по-прежнему настаивает на осуществлении своего намерения. Взрыв, видимо, будет произведен в задуманное время. Необходимо тотчас принять срочные меры по эвакуации как можно большего количества людей на Марс и Венеру. Необходимо также сообщить людям о том, что должно произойти.

Сильвестро склонил седеющую, голову.

— Согласен, — он взглянул на Лаберро. — Вы подтверждаете, что в нашем распоряжении есть еще три дня?

— Мои намерения остаются прежними, — ответил Лаберро. — Три дня у вас есть.

— Вы не согласились бы на всемирную диктатуру?

— Я не дурак и прекрасно понимаю, что в тот момент, когда я покину пульт управления, от моей власти не останется и следа. Так им и передайте.

Экран погас, но Макс продолжал сидеть в своем кресле и смотреть на Лаберро.

— Вам тоже пора, Макс, — сказал Лаберро. — У вас, наверное, есть свои дела.

— Заниматься делами стоит только тогда, когда знаешь, что мир будет существовать, — ответил Макс. — Если же осталось всего три дня, то незачем, по-моему, тратить время на беготню. А мне и здесь неплохо.

— Интересно… — как-то странно протянул Лаберро. — Как вы думаете, хлынут ли сюда люди? Ускорит ли их слепая ярость назревающие события? — он помедлил. — А вдруг Сильвестро меня обманывает?

Макс, ничего не ответив, указал глазами на телеэкран.

— Верно, — кивнул Лаберро. — Это ответ.

Он включил Филадельфию. Голубой экран был чист. Звучал только голос диктора. Спокойным и размеренным тоном диктор сообщал о том, что уже произошло и что еще должно произойти. «Можно надеяться, — говорил он, — что на Марсе и Венере взрыв вызовет лишь небольшие климатические изменения, а потому с помощью скоростных космических кораблей следует эвакуировать туда как можно больше людей. Подлежащие эвакуации — их будет отбирать районная администрация — должны быть молоды, здоровы и обладать высокими умственными способностями».

— Ну и что? — сказал Лаберро. — Опять начнется взяточничество. А остающиеся будут штурмовать космодромы.

«Во избежание непредвиденных осложнений, ибо после взрыва вся солнечная система может оказаться полностью необитаемой, на новом звездоплане будет поднята и направлена к созвездию Кентавра большая группа мужчин и женщин. Что же касается остальных, то их удел — лишь ждать. Во всяком случае, существуют церкви. Коммунальные службы должны действовать до конца».

— Вот это да! — засмеялся Лаберро.

— А ведь вам не удастся полностью осуществить свою идею, — заметил Макс. — Кое-кто сумеет укрыться на других планетах, и человеческая раса сохранится. И, быть может, даже сумеет перебраться на другие звездные системы.

— Это не имеет значения, — равнодушным тоном отозвался Лаберро. — Все равно людям придется начинать все сначала — рабски трудиться, чтобы выжить в непривычных условиях. Будет ли это им под силу? Вы ведь были на Венере? Что, по-вашему, там произойдет?

— Если нет своей планеты, на что можно надеяться? Три шанса против одного, что люди там либо вымрут, либо опустятся ниже уровня аборигенов.

— И я так думаю, — согласился Лаберро. — Ну, а если им удастся выжить, в чем я весьма сомневаюсь, желаю им удачи, — он помолчал. — Надеюсь, Сильвестро не подумает, что я в последний миг разжалоблюсь? Этого не случится. И если телеэкран будет еще работать, я получу немалое удовольствие, наблюдая, как суетятся муравьи вокруг своего муравейника.

— Три дня — срок немалый, — зевая, пробормотал Макс. — Я, пожалуй, немного посплю.

Его разбудил голос телекомментатора. Лаберро смотрел передачу. На экране был зал космодрома в Нью-Хейвне. Длинная вереница молодых людей и девушек терпеливо ожидала своей очереди на посадку в международные корабли. Время от времени камера показывала, как стартует очередной корабль: вздымаясь, в дыму и пламени, он исчезал в сулящем спасение небе, Комментатор коротко, по-деловому, извещал о происходящем. Длинная очередь неторопливо продвигалась вперед. Камера метнулась в толпу: мужчины и женщины стояли неподвижно и молча следили за медленным шествием отобранных на посадку.

Лаберро переключил на другую программу. И там шла передача, посвященная текущим событиям. По-видимому, все станции в этот час всеобщего бедствия вели репортаж с мест. Показывали службу в церкви; звучала музыка тысячелетней давности, совершался еще более старинный спокойный обряд. Лица присутствуютщих были серьезны и сосредоточены.

Третья станция, которую включил Лаберро, вела передачу из музея Вейцмана. Здесь множество людей медленно переходили от одного экспоната к другому, прощаясь с шедеврами античности: вазами из Аттики, римской мозаикой, хрупкими японскими акварелями, На экране появилась самофракийская крылатая богиня победы, дважды погребенная и дважды восставшая из руин, второй раз — из руин Парижа. Ее торс, сильно поврежденный, но все еще прекрасный, заполнил весь экран.

Макс снова закрыл глаза и глубже уселся в кресле. Он дремал и, когда просыпался время от времени, видел, что Лаберро не отрывается от экрана: земной шар готовился встретить свой конец. Нарастающий темп эвакуации… Церкви, переполненные верующими… Работники коммунальных служб, спокойно выполняющие свои обычные обязанности… Мир пришел на последний неторопливый поклон к сокровищам своего прошлого… Десятки разных сцен, участники которых одинаково преисполнены смирением и стремятся к единой цели.

Лаберро смотрел на экран. А Макс, очнувшись от дремоты, смотрел на Лаберро.

Одна сцена, появившаяся на экране через восемнадцать часов после первого объявления о предстоящем конце мира, была особенно впечатляющей. Среди гигантских калифорнийских секвой телекамера отыскала семью: отца, мать, мальчика лет семи и пятилетнюю девочку. Они пробирались между гигантскими стволами — пигмеи среди великанов. Девочка вскочила на выступающий из-под земли корень секвойи и застыла на нем. Геликоптер с камерой на борту взмыл в небо, чтобы с высоты показать ее, золотоволосую, рядом с древней царицей лесов. Лаберро поспешно, слишком поспешно переключился на другую программу.

Наблюдая за ним. Макс взвешивал шансы. Он сосредоточил все внимание на самом Лаберро. и на силе, оказавшейся у Лаберро в руках. Теперь он убедился в правильности своей догадки: да, его план может быть осуществлен. Но одновременно он отдавал себе отчет и в том, что может произойти осечка. А что, если Лаберро не выдержит обещанных трех дней? Вдруг он поддастся стремительному натиску безумия? Вдруг обуявшая Лаберро гордыня увлечет его на тот, другой путь, и он нажмет маленькую зеленую кнопку? Все теперь зависело от того, насколько устойчивым окажется разум Лаберро. Да, не очень весело было коротать часы ожидания с такими мыслями в голове.

Он видел, что лицо Лаберро становится все более напряженным, значит, в его мозгу идет борьба. Он следил, стараясь не упустить того мгновения, когда напряжение достигнет предела. И это мгновение наступило, казалось бы, в самую неподходящую минуту. К вечеру второго дня Лондон навел телекамеру на одну из древних улиц города, и на экране появился резчик по дереву, сидящий во дворе своего дома. Осторожными, размеренными взмахами ножа он снимал стружку. Чтобы завершить такую работу, требовались недели, а то и месяцы, Лаберро встал. Правая рука его нерешительно нависла над зеленой кнопкой, и вдруг, вскрикнув, он выключил главный рубильник и рухнул на руки подоспевшего Макса.

— Отлично сработано, Ларкин! — воскликнул у себя в кабинете Сильвестро.

— Надо им сказать… — бессвязно бормотал Лаберро, — надо им тотчас же сказать… Они должны знать. Это удивительные люди… Они должны знать.

Макс предпочел бы, чтобы это было сделано в более мягкой форме. Но Сильвестро заявил прямо:

— Возьмите себя в руки, Лаберро. Говорить тут нечего.

— Скажите им, что все в порядке, — настаивал Лаберро. — Вы обязаны сказать им об этом.

— Включите Филадельфию, — обратился Сильвестро к Менигстайау. Шла, должно быть, та же передача. На экране под какофонические звуки мелькали женские ножки и рискованные декольте. Лаберро недоумевающе затряс головой.

— Ничего не понимаю.

— Это идея Ларкина, — сухо пояснил Сильвестро.

— Им никогда ничего и не говорили, Мэтью, — тихо произнес Макс. — И никогда бы не сказали.

— Но телепередачи!.. — воскликнул Лаберро. — Церкви… музеи… девочка в лесу… Не понимаю!

Его взгляд, как у испуганной собаки, метался от одного к другому.

— Все это было инсценировано, — терпеливо принялся объяснять Макс. — Вы были так уверены, что мы не сумеем добраться до вас за вашим письменным столом. Мы и вправду не могли. Но телеэкран остался вне вашего барьера. Его можно было трогать. Поворот выключателя — и начиналась одна из тех фальшивых передач, которые подготовило для нас телевидение. Все эти сцены, Мэтъю, были разыграны актерами.

— Телевидение поработало на славу, — заметил Сильвестро. — И я теперь вечный должник директора Сагуки.

— Но зачем вы это сделали? — продолжал недоумевать Лаберро.

— Боюсь, — ответил Макс, — что мы не слишком верили в способность человечества встретить свой конец с тем достоинством, какое изобразили опытные актеры Сагуки. Ars melior vita.[3] И было важно, чтобы вы почувствовали это.

— Другими словами, вы солгали, — вяло отозвался Лаберро.

— Разве поэма — ложь? — спросил Макс. — Мы просто предложили вам новую точку зрения. Ваша прежняя была, знаете ли, несколько предвзятой. А у человека, даже если он администратор, есть и хорошие качества. Например, он не любит мстить. Мы позаботились о вашем будущем, Мэтью. Вас переводят на другую работу. Правда, эта работа связана с физическими усилиями, но, по-моему, вы найдете в ней кое-что привлекательное. Вы отправитесь на научно-исследовательскую станцию «Лигнина» в Калифорнию, туда, где растут секвойи. Будущее в ваших руках.

Все еще не веря, с таким видом, будто его только что разбудили от кошмарного сна, Лаберро вышел вместе с Сильвестро. Менигстайн и Ларкин смотрели им вслед.

— Еще раз браво, директор Ларкин! — воскликнул Менигстайн.

— Браво, Менигстайн, — скорчил гримасу Макс.

Меннгстайн усмехнулся.

— Я понижен в должности. Опять в отдел изучения личного состава.

— Но почему? — спросил Макс.

— Я был недостаточно почтителен в разговоре с директором. Дерзкое поведение. Помните?

Макс секунду смотрел на него.

— Администраторы не мстительны, — сказал он. — Вы очень огорчены, Норман?

— Я считаю это своей личной победой, — ответил Менигстайн. — Я ухожу. Отряхну прах «Атомикса» со своих ног.

Макс вопросительно посмотрел на него.

— Я еду вместе с Лаберро, — объяснил Менигстайн, — наблюдать, как растут в Калифорнии секвойи. Это работа на всю жизнь.

Они уселись на краю украшенного резьбой письменного стола Сильвестро и, положив руки на плечи друг друга, хохотали до слез.

Примечания

1

Репортажи некоего Невзорова никакого отношения к репортажам не имеют, а имеют они отношение только к самому Невзорову.

2

Не надо вздрагивать! АЖП — всего лишь партийно-художественная аббревиатура недавних лет. АЖП — активная жизненная позиция.

3

Искусство лучше, чем жизнь (лат.).

Content

Джон Кристофер
Смерть травы

Андрей Измайлов Нрав трав, или Владимир Ильич очень не любил герань

Джон Кристофер Смерть травы

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Джон Кристофер Хранители

Глава первая. Несчастный случай

Глава вторая. «ПОЗОР ШКОЛЫ!»

Глава третья. ЧЕЛОВЕК С КРОЛИКАМИ

Глава четвертая. ВСАДНИК

Глава пятая. ПЕЩЕРА

Глава шестая. НА ПИКНИКЕ ЗАДАЮТ ВОПРОСЫ

Глава седьмая. РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ

Глава восьмая. ВОССТАНИЕ

Глава девятая. НОЧНОЙ ГОСТЬ

Глава десятая. ХРАНИТЕЛИ

Джон Кристофер Предел напряжения

Примечания