Пу И

Последний император

Превратности судьбы

При издании мемуаров замечательных людей обычно нет необходимости сообщать читателю, что представляет собой их автор и какую пользу принесет знакомство с его книгой, но этот случай особый.

В 1908 году двухлетним (трехлетним — по китайскому летосчислению) ребенком возведенный на престол, Пу И стал последним императором маньчжурской династии Цин, правившей в Китае более двух с половиной столетий.

В конце XVI века немногочисленные чжурчжэньские племена, проживавшие на севере Ляодунского полуострова и группировавшиеся вокруг племенного союза "маньчжоу", были объединены талантливым полководцем и государственным деятелем Нурхаци в военно-феодальное государство Цин (в первое время оно называлось Цзинь), предпринявшее в начале XVII века серию военных походов на соседние племена, а затем и против Монголии, Кореи и Китая. Феодальный Китай в то время переживал глубокий внутренний кризис. Непрерывные крестьянские восстания в начале сороковых годов переросли в мощную крестьянскую войну. Когда в 1644 году крестьянская армия под командованием Ли Цзычэна заняла столицу Китая Пекин, лидер влиятельной военно-феодальной клики при дворе правившей тогда страной Минской династии генерал У Саньгуй пригласил маньчжурские войска вступить на территорию Китая, чтобы совместно с китайскими феодалами подавить восстание крестьянства. Воспользовавшись этим, маньчжуры двинули свои войска на Пекин и… остались там, сделав его столицей своего цинского государства, а затем при поддержке тех же китайских феодалов постепенно распространили свою власть на всю территорию Китая.

Маньчжурское завоевание тяжким бременем легло на плечи китайского народа, способствуя длительной консервации в стране феодальных отношений. Маньчжурские и китайские феодалы сконцентрировали в своих руках земельную собственность и усилили эксплуатацию китайского крестьянства. С исключительной жестокостью подавляли они любые антифеодальные и антиманьчжурские выступления китайского и других народов, насильственно включенных в состав их империи.

В 80-х годах XVIII века начался процесс внутреннего загнивания Цинской империи; маньчжурское владычество непрерывно слабело в результате восстаний китайских крестьян (самыми крупными из них были восстания тайпинов и няньцзюней в середине XIX века) и выступлений остальных народов империи — монголов, уйгуров, дунган, мяо и других, а также в результате агрессии капиталистических государств, начало которой было положено Англо-китайской "опиумной" войной 1839 — 1842 годов.

После Японо-китайской войны 1894 — 1895 годов и интервенции восьми держав с целью подавления народного антиимпериалистического восстания ихэтуаней в 1900 — 1901 годах Китай в правление последних цинских императоров Гуансюя и сменившего его в 1908 году Пу И превратился в полуколонию империалистических держав.

Сто городов, портов и пристаней Цинской империи были открыты для беспрепятственной торговли иностранных капиталистов. В таможенных органах империи на руководящих постах работало около двух тысяч иностранцев. Двор и правительство были опутаны кабальными займами иностранных банков. Империалистические державы "арендовали" части китайской территории, имели в Китае свои концессии и сеттльменты, банки, владели железными дорогами, шахтами, рудниками, пароходными компаниями, телефонными линиями и т. д. В столице Пекине и во всех стратегических пунктах Цинской империи имелись крупные гарнизоны иностранных войск, а в морских и речных портах стояли иностранные эсминцы и канонерки. Лишь серьезные противоречия между империалистическими державами накануне Первой мировой войны помешали их вооруженному вмешательству в ход Синьхайской революции в Китае, свергшей Цинскую династию [1].

После отречения цинского двора от престола Пу И, всеми государственными делами за которого в период пребывания на троне ведал его отец (регент, великий князь Чунь, родной брат императора Гуансюя), и его ближайшее окружение до 1924 года продолжали проживать в Пекине, в императорском дворце, на территории так называемого Запретного города. Сменившее Цинскую династию республиканское правительство, которое возглавлял ставленник империалистических держав и китайской феодально-компрадорской реакции генерал Юань Шикай, а затем правительства различных милитаристов из бэйянской, чжилийской, фэнтянской, аньхойской и других группировок признавали за бывшим цинским двором ряд привилегий и выплачивали ему крупные денежные суммы. В 1924 году генерал Фэн Юйсян, объявивший себя сторонником китайского революционера-демократа Сунь Ятсена, возглавлявшего революционное правительство Южного Китая, изгнал Пу И и его свиту из дворца. После кратковременного пребывания в японской дипломатической миссии в Пекине, предоставившей ему политическое убежище, Пу И перебрался на постоянное жительство в Тяньцзинь, на территорию японской концессии, где находился под надежной защитой японских войск и полиции. В конце 1931 года японцы организовали его тайный переезд на подконтрольную им территорию Маньчжурии.

В экспансионистских планах империалистических кругов Японии Северо-Восточный Китай (или Маньчжурия) всегда занимал видное место.

Еще во время войны с Цинской империей в 1894 — 1895 годах, которая в основном велась в Южной Маньчжурии и на Ляодунском полуострове, молодой империалистической державе удалось нанести одряхлевшему феодальному Китаю решительное поражение и захватить соседнюю с Маньчжурией Корею, а после войны 1904 — 1905 годов с царской Россией (которая также велась на равнинах и сопках Маньчжурии) — установить свой военный контроль и над ранее арендованным царской Россией Квантунским округом Ляодунского полуострова в Южной Маньчжурии. Опираясь на части дислоцировавшейся там со штаб-квартирой в Дайрене (Даляне) отборной Квантунской армии и на японскую Южно-Маньчжурскую железнодорожную компанию, Япония стала готовиться к расширению своей агрессии в Маньчжурии.

Провал японской интервенции на советском Дальнем Востоке, нажим на Японию со стороны других империалистических держав после окончания Первой мировой войны и ряд факторов внутреннего порядка на время приостановили японскую экспансию в Маньчжурию, однако уже в июле 1927 года на специальной конференции, созванной МИДом Японии под председательством премьер-министра Танака, был одобрен меморандум "Об основной политике в отношении Китая", краткое содержание которого выражалось в следующей фразе: "Маньчжурию и Монголию следует рассматривать отдельно от Китая в силу специальных интересов Японии".

18 сентября 1931 года, организовав провокационный "маньчжурский инцидент", японские войска оккупировали Северо-Восточный Китай и вскоре создали там марионеточное государство Маньчжоу-Го [2]. Во главе его они поставили бывшего императора маньчжурской Цинской династии 26-летнего Пу И, который затем преданно служил своим японским хозяевам почти 14 лет.

Выбор японцами его кандидатуры в качестве главы этого марионеточного государства был, таким образом, не случаен: опираясь на притязания Пу И и его окружения на восстановление власти Цинов на всей ранее подвластной маньчжурам территории, японцы рассчитывали создать формальный предлог к тому, чтобы прибрать к рукам весь Китай и Монгольскую Народную Республику.

Период пребывания Пу И в Северо-Восточном Китае в качестве марионеточного "верховного правителя", а затем, с 1 марта 1934 года, в качестве императора Маньчжоу-Го знаменовался установлением там жестокого правления японской военщины и превращением Маньчжурии в такую же колонию японского империализма, как и соседняя Корея. Все сырьевые, промышленные, людские и транспортные ресурсы северо-восточных провинций Китая были поставлены на службу Японии. Руководство политическими, экономическими, военными и дипломатическими делами в Маньчжоу-Го, равно как и контроль в области идеологии, осуществляли японцы. Каждый министр-китаец марионеточного правительства имел заместителя-японца, фактически решавшего за него все вопросы. При самом Пу И в качестве его советника и представителя японского императора неотлучно находился генерал-лейтенант Ёсиока, владевший китайским языком и присутствовавший при всех беседах и приемах Пу И. Всеми подразделениями армии Маньчжоу-Го, насчитывавшей примерно 120 тысяч человек, также на деле командовали японцы. На территории Маньчжоу-Го находилось 15 японских консульств, руководивших деятельностью местной администрации, а японское посольство в столице марионеточного государства Синьцзине (Чаньчунь) возглавлял сам командующий Квантунской армией. По требованию японцев Пу И в июле 1940 года издал указ о введении японской религии — синтоизма — в качестве государственной религии Маньчжоу-Го.

В годы Второй мировой войны Япония усилила подготовку Квантунской армии к нападению на Советский Союз, рассчитывая на ослабление его в ходе борьбы с фашистской Германией и ее союзниками.

Однако 17 августа 1945 года воздушно-десантное подразделение Советской армии, молниеносным ударом обрушившееся на японский военный аэродром в Шэньяне (Мукден), захватило в плен Пу И, его свиту, сопровождавших Пу И японских генералов Ёсиоку и Хасимото, ожидавших на аэродроме японского самолета, который должен был доставить всех их в Японию. Поражение Квантунской армии привело к капитуляции Японии и окончанию Второй мировой войны. Около пяти лет Пу И провел в качестве военнопленного в Советском Союзе и 31 июля 1950 года был передан властям Китайской Народной Республики, по просьбе последних, вместе со свитой и членами бывшего марионеточного правительства Маньчжоу-Го.

Во время своего пребывания в СССР Пу И дал пространные показания о деятельности правительства Маньчжоу-Го и о японской политике в Маньчжурии.

В августе 1946 года он выступал в качестве свидетеля обвинения в Международном военном трибунале для Дальнего Востока в Токио, где также сообщил различные интересовавшие трибунал сведения о японском владычестве в Маньчжурии и о подготовке японской военщиной войны с Советским Союзом с территории Маньчжоу-Го.

Нельзя не отметить, что как в своих показаниях, данных советским властям в 1945 году и Международному военному трибуналу в Токио в 1946 году, так и на страницах данной книги Пу И, говоря о колониальном, военно-полицейском режиме, установленном японскими империалистами в Маньчжоу-Го, всячески старался обелить себя и своих приближенных, снять с себя ответственность за измену своему народу, за свои тяжелые преступления перед ним, за активное пособничество империалистическим угнетателям.

После передачи Пу И китайским властям он находился сначала в тюремном заключении в Фушуне и Харбине, а затем, с конца 1952 года, — на режиме спецпоселения.

Тюремный и лагерный режимы были льготными: Пу И регулярно получал книги, газеты, слушал радио, занимался спортом, смотрел кинофильмы и театральные постановки, принимал иностранных гостей и корреспондентов, ездил на экскурсии на предприятия, стройки, в школы и сельскохозяйственные коммуны. (Характерно, что аналогичный режим распространялся и на ожидавших суда японских военных преступников, содержавшихся в КНР в тех же местах заключения, что и Пу И. Разница между ними и Пу И состояла лишь в том, что их судили, а Пу И так и не был судим.)

Все это время Пу И деятельно "перевоспитывался", систематически делал заявления об осуждении своих прошлых действий и поступков, слушал лекции и политбеседы, изучал пропагандистскую литературу, приобщался к физическому труду, выступал в кружках художественной самодеятельности и т. д.

В декабре 1959 года, через два месяца после того, как Пу И и большой группе военных преступников была объявлена амнистия, он был освобожден и ему разрешили проживание в Пекине.

Еще в марте 1960 года, когда Пу И стал работать в Пекинском ботаническом саду Института ботаники при Академии наук КНР, он начал писать "автобиографию".

Годом позже, уже будучи сотрудником Комитета по изучению исторических материалов при Всекитайском народно-политическом консультативном совете, Пу И всецело занялся своей книгой. В апреле 1962 года он оказался депутатом Всекитайского народно-политического консультативного совета. Пу И активно посещал официальные приемы и банкеты, давал интервью китайским и иностранным корреспондентам, бойко высказывался по различным международным вопросам. В 1964 году в Пекине была издана его книга "Первая половина моей жизни". Вскоре после этого имя Пу И исчезло со страниц китайских газет, а в октябре 1967 года агентство Синьхуа лаконично сообщило о его смерти.

Чем же интересна книга Пу И, предлагаемая вниманию читателей? Вряд ли ее можно считать автобиографией. Совершенно очевидно, что она представляет собой коллективный труд группы высококвалифицированных специалистов-историков, привлеченных в помощь "автору". По богатству содержащегося в ней фактического материала, что само по себе требовало проведения специальных исследований, по характеру изложения и своему литературному стилю эта книга явно выходит за пределы интеллектуального уровня, эрудиции и литературных способностей Пу И. Об этом, по существу, говорится и в зарубежных рецензиях на его книгу [3]. С вполне понятной скромностью это подтверждает и сам автор: "Учреждение, в котором я работал, — пишет он, — создало для меня массу удобств, предоставив мне, в частности, множество ценных исторических материалов. Благодаря помощи многих незнакомых мне друзей я смог получить ряд ценных сведений из библиотек и архивов, а также пользоваться материалами, специально найденными для меня. Некоторые из них были слово в слово переписаны из редчайших источников людьми, которых я никогда не видел. Уточнить и проверить многие факты и сведения помогли мне работники издательств" [4].

Книга, несомненно, полезна уже потому, что в ней содержится большой документальный материал (в значительной своей части впервые используемый в исторической литературе) о политической истории цинского Китая с последней четверти XIX века и до свержения Цинской династии в результате революции 1911 года, о захватнических планах и действиях японских империалистов в Китае, о создании ими марионеточного Маньчжоу-Го и колониальных порядках, установленных ими в этом "государстве". В ней использованы архивные документы и материалы цинского двора и правительства, наброски по истории Цинской династии (Цинши гао), дневники отца Пу И — великого князя-регента Чуня и видных придворных сановников, материалы Департамента императорского двора (Нэй у фу), различных милитаристских правительств Пекина за период с 1912 по 1927 год, документальные источники, относящиеся к деятельности марионеточного правительства Пу И и японских властей в Маньчжоу-Го, китайская и иностранная пресса.

В книге содержится целая галерея портретов различных политических деятелей Китая конца XIX — середины 40-х годов XX века: вдовствующей императрицы Цы Си — двоюродной бабки Пу И, генерала Юань Шикая, маршала Дуань Цижуя, одного из лидеров монархистов генерала Чжан Сюня, китайских милитаристов Чжан Цзолиня, У Пэйфу, конституционных монархистов Кан Ювэя, Лян Цичао, Ван Говэя, Ло Чжэнъюя и др. Вызывают определенный интерес и сведения о представителях японской военщины — Итагаки, Доихаре, Умэдзу, Ёсиоке и др., дипломатических и консульских представителях империалистических держав в Китае, деятелях марионеточного государства Маньчжоу-Го.

Читатель узнает многое о нравах и обычаях маньчжурского двора накануне революции 1911 года, о крайнем невежестве, обскурантизме маньчжурских правителей, о закулисной деятельности в стране агентов империалистических держав.

Содержащиеся в "автобиографии" Пу И документальные сведения уличают и тех, кто пытается реабилитировать захватнические действия японских империалистов в Северо-Восточном Китае, представить эту агрессию как самочинные действия молодых японских офицеров, вызванные к тому же "ростом китайского национализма и существенным развитием советского коммунизма" [5]. Но опубликованные в современной литературе данные ясно говорят о том, что еще до событий 18 сентября 1931 года японские империалисты планировали создание в Северо-Восточном Китае прояпонского марионеточного правительства во главе с бывшим императором Цинской династии Пу И.

(Кстати сказать, попытки свалить ответственность за агрессию Японии в Северо-Восточном Китае отнюдь не новы. Еще в феврале 1945 года, когда правящим кругам Японии стало ясно, что война проиграна, принц Коноэ и его сторонник старый дипломат Ёсида подготовили меморандум императору, в котором пытались взвалить ответственность за так называемый маньчжурский инцидент 1931 года и последующие акты агрессии на молодых военных, якобы действовавших по наущению коммунистов, чтобы свергнуть законное правительство Японии.)

Книга проливает свет и на подлинные обстоятельства "похищения" Пу И японцами. До недавнего времени в зарубежной литературе была широко распространена версия о его насильственном вывозе из Тяньцзиня. Так, видный специалист по истории стран Дальнего Востока американский профессор Клод Басс в книге "Азия в современном мире", опубликованной в 1964 году, писал: "В конце 1931 года полковник Доихара организовал кинобоевик ужасов. При помощи гангстеров и членов тайных обществ в Тяньцзине он похитил Пу И, отвез его на стоявшее под парами судно и вывез в секретное укрытие в Маньчжурии" [6]. Однако приведенные в книге материалы убедительно свидетельствуют о добровольном характере сотрудничества Пу И с японскими империалистами.

В книге рассказывается и о деятельности сторонников реставрации цинской монархии, об установлении при их помощи непосредственной связи Пу И с японцами. Кроме того, она дает определенное представление и о самом "герое романа" — Пу И.

Пу И фактически всегда был марионеткой в руках у тех, кто боролся за власть или находился у власти: сперва у придворной знати, участвуя в ее интригах с целью восстановления цинской монархии, а затем в руках японцев, старательно выполняя ту роль, которая была отведена ему в захватнических планах японских империалистов. Он был усердным пособником и милитариста Чжан Цзунчана, и белогвардейского атамана Семенова, и японского разведчика Доихары, и других им подобных.

Его стремление уйти от исторической правды там, где речь идет о нем самом, всеми средствами обелить себя и своих приближенных, так отчетливо проявившееся в этой книге, ясно показывает, что и после длительной послевоенной "перековки" он мало изменился, и нетрудно понять, к чему свелись результаты его "перевоспитания".

Выше было сказано, что интересного может найти читатель в книге Пу И. Конечно, она не содержит обстоятельного анализа того периода истории Китая, о котором в ней идет речь. Она не дает исчерпывающего представления ни о международном и внутриполитическом фоне описываемых событий, ни о сущности основных политических ил, действовавших в стране в рассматриваемый период, ни о жизни и борьбе народных масс Китая. Немало в ней и других недостатков, однако вряд ли кто-либо будет предъявлять к ней такие требования. Но, на наш взгляд, уже то, что в ней содержится, безусловно, заслуживает внимания читателя.

Академик С. Тихвинский

Глава первая. Моя семья

Мой дед — великий князь Чунь

Я родился в Пекине в резиденции великого князя Чуня 7 февраля 1906 года (по лунному календарю 14-го числа первого месяца тридцать второго года правления Гуансюя). Мой дед И Хуань — седьмой сын императора Даогуана — сначала носил титул князя второй степени, затем стал великим князем, а после кончины ему был пожалован посмертный титул "сянь" — мудрый. Впоследствии его так и называли — великий князь Чуньсянь. Мой отец, Цзай Фэн, был пятым сыном у деда. Первый, третий и четвертый сыновья деда умерли еще в детстве, второй сын — Цзай Тянь — был введен во дворец своей теткой со стороны матери, вдовствующей императрицей Цы Си, и стал императором Гуансюем, поэтому после смерти деда титул великого князя унаследовал мой отец. Я был старшим сыном второго поколения князя Чуня. Мне было около трех лет, когда в двадцатый день десятого месяца по лунному календарю (13 ноября 1908 года) тяжело заболели вдовствующая императрица Цы Си и император Гуансюй. Цы Си неожиданно решила сделать меня наследником трона, я стал приемным сыном императора Тунчжи (который был родным сыном Цы Си и двоюродным братом Цзай Тяня со стороны отца) и наследником императора Гуансюя. Спустя два дня после моего появления во дворце Гуансюй скончался, а затем умерла и Цы Си. В девятый день одиннадцатого месяца (2 декабря 1908 года) я вступил на престол под девизом годов правления Сюаньтун, став десятым цинским императором и последним императором Китая. Не прошло и трех лет, как разразилась Синьхайская революция, и я отрекся от престола.

Мои первые воспоминания связаны с моментом отречения. Но для большей ясности я начну свою книгу с описания жизни деда и моей семьи, которая жила в то время в резиденции князя Чуня.

Резиденция князя Чуня в Пекине трижды меняла свое местонахождение. В десятый год правления Сяньфэна девятнадцатилетний князь второй степени И Хуань, следуя императорскому указу, вступил в брак с Ехэнала — младшей сестрой второй жены императора. По обычаю своих предшественников ему полагалось получить резиденцию вне дворца. Пожалованная ему резиденция была расположена на восточном берегу озера Тайминху в Пекине, недалеко от ворот Сюаньумэнь, там, где сейчас находится Центральная консерватория. Это и была первая резиденция князя Чуня. Позднее, когда императором стал Цзай Тянь, еще со времен Юнчжэна (1721 — 1735) полагалось, чтобы "местом процветания императора" (так называемым "дворцом подводного дракона") был дворец. Поэтому либо строился новый дворец, либо, как это было сделано при перестройке резиденции самого князя Юна (место, где он жил до вступления на престол), резиденция перестраивалась в виде храма Юнхэгун. Вдовствующая императрица Цы Си выделила место для "дворца подводного дракона", подарив деду резиденцию князя императорской крови четвертой степени, которая находилась на берегу северного озера Шичахай; на ее перестройку и отделку было выделено 160 тысяч лянов серебра. Это была вторая резиденция князя Чуня, которую стали называть Северной резиденцией. Когда я вступил на престол, мой отец стал князем-регентом, что послужило новым поводом для очередного переезда. Вдовствующая императрица Лун Юй (жена Гуансюя и племянница Цы Си и моей бабки) решила построить для моего отца новую резиденцию. Место третьей резиденции было определено в районе Зала пурпурного блеска Западного парка Цзилин. В самый разгар строительства вспыхнуло Учанское восстание, вызвавшее революционную бурю. Таким образом, и три резиденции, и два "подводных дракона", и вся семья регента нашли свой конец вместе с Цинской династией.

В последний, самый мрачный период Цинской династии семья князя Чуня в течение полувека верно служила вдовствующей императрице Цы Си, а мой дед был предан ей до самой смерти. Мой дед был сыном императора Даогуана и императорской наложницы первого ранга У Я. Он родился в двадцать втором году правления Даогуана (1842 год) и умер в шестнадцатом году правления Гуансюя (1890 год). Перелистывая родословные записи императорской семьи, так называемые "яшмовые таблицы", можно заметить, что в течение одиннадцатилетнего правления его старшего брата императора Сяньфэна дед не снискал к себе особой благосклонности, за исключением разве случая, когда ему в десятилетнем возрасте в связи с восшествием Сяньфэна на престол был пожалован, согласно обычаю, титул князя второй степени. Однако за каких-нибудь полгода после смерти Сяньфэна, как раз когда Цы Си получила свой почетный титул вдовствующей императрицы, ему неожиданно пожаловали сразу целую кучу титулов и постов: командира китайского корпуса желтого знамени, начальника императорских телохранителей желтого знамени, генерал-адъютанта, начальника арьергарда свиты, управляющего императорскими садами и парками, заведующего старыми и новыми окладами желтого знамени, заведующего пороховыми и оружейными складами и т. п. Тогда деду исполнился всего лишь двадцать один год. Совершенно очевидно, что достичь такого положения в двадцать один год мой дед смог только благодаря тому, что старшая сестра его жены стала вдовствующей императрицей. Но дело было не только в этом. В раннем детстве я слышал однажды такую историю. Как-то в резиденции князя ставили музыкальную драму "История убийства Чэнь Шимэя". В последнем действии мой дядюшка Цзай Чунь, тогда еще шестилетний ребенок, увидав алую кровь Чэнь Шимэя, казненного Бао Лунту, от страха заплакал. Мой дед изменился в лице и в присутствии всех закричал на него: "Куда это годится! Я в двадцать один год своими руками схватил Су Шуня. Разве ты сможешь в будущем вершить великие дела в государстве?" Оказалось, что захват Су Шуня и явился началом его блистательной карьеры.

Это произошло в 1861 году. Вторая "опиумная" война завершилась унизительными мирными соглашениями. Скрывшийся в провинции Жэхэ тяжелобольной император Сяньфэн перед своей кончиной собрал бежавших вместе с ним сановников — трех начальников приказов и пятерых членов Государственного совета — и в их присутствии назначил своего шестилетнего сына Цзай Чуня наследником трона, а присутствовавших сановников — членами Регентского совета. На следующий день Сяньфэн скончался. Восемь сановников, которые пеклись только о собственном благополучии, выполняя завещание, возвели Цзай Чуня на престол, выбрали девиз его правления Цисян и захватили политическую власть в государстве в свои руки.

Восемью сановниками были: великие князья первой степени Цзай Хуань и Дуань Хуа, заместитель председателя Государственного совета и глава налогового приказа Су Шунь, члены Государственного совета Цзин Шоу, My Инь, Куан Юань, Ду Хань, Цзяо Юин; реальная власть находилась в руках двух князей и Су Шуня, который был главным правителем. При императоре Сяньфэне Су Шунь получил особое признание своих способностей. Говорят, что он умел привлекать на государственную службу "людей талантливых". Такие крупные китайские помещики, как Цзэн Гофань, Цзо Цзунтан и им подобные, которые хорошо послужили Цинам, подавив движение тайпинов, как раз и были неоднократно рекомендованы и выдвинуты Су Шунем. Он продвигал по службе преимущественно китайцев, за что цинская знать его ненавидела. Некоторые говорят, что в период наибольших успехов тайпинов Су Шунь брал взятки и занимался вымогательством, но только по отношению к маньчжурам [7]. Другие утверждают, что к людям он относился грубо и жестоко, презирал инакомыслящих, был своевольным, надменным, злопамятным и всюду сеял зло. На самом же деле главной причиной его трагического конца послужила непримиримая вражда между его группировкой и возникшим в то время новым влиятельным течением. Иными словами, Су Шунь и его сторонники не разобрались в том, какой была к тому времени реальная сила у великого князя Гуна, который уже успел в Пекине установить связь с иностранцами. Великий князь Гун (по имени И Синь [8]) при жизни Сяньфэна не особенно преуспевал. Сяньфэн отправил его в Пекин для подписания мирного соглашения, и эта горькая миссия явилась для И Синя началом его карьеры. От имени цинского двора он подписал с союзными войсками Англии и Франции мирное соглашение, признав унизительный и бесправный для страны Пекинский договор, чем заслужил благосклонность иностранцев. "Дядя императора", пользовавшийся поддержкой иностранцев, естественно, без особой радости ощущал свою зависимость от Су Шуня и других. К тому же на активные действия его подстрекали князья и сановники, которые всегда ненавидели Су Шуня. Как раз в это время неожиданно из провинции Жэхэ был секретно привезен указ от двух вдовствующих императриц.

Одна из них, жена Сяньфэна — Нюхулу, позднее получила почетный титул Цы Ань, ее также называли императрицей Восточного дворца. Второй была Цы Си, или императрица Западного дворца. Вначале Цы Си состояла в свите императора в качестве простой наложницы. Когда она оказалась в положении, ее возвели в императорские наложницы второго ранга. Ее сын Цзай Чунь был единственным сыном императора Сяньфэна, и когда первый позднее стал императором Тунчжи, Цы Си тут же стала вдовствующей императрицей. Не знаю, как это было организовано, но не успела Цы Си стать императрицей, как один из цензоров [9] стал просить обеих императриц принять на себя регентство. Это предложение вызвало яростное возражение Су Шуня и его единомышленников, ссылавшихся на беспрецедентность подобного случая в истории династии. Вдовствующей императрице Цы Ань, по характеру нечестолюбивой, это было безразлично, однако душу Цы Си жгла жажда мести. Прежде всего она убедила Цы Ань в том, что у этих сановников злые намерения и они замышляют заговор. Заручившись согласием Цы Ань, она тайно послала письмо великому князю Гуну, призывая его в Жэхэ для выработки контрплана. Су Шунь и его сторонники в целях упрочения своей власти всеми способами пытались помешать установлению связей между Пекином и вдовствующими императрицами, находившимися в провинции Жэхэ. Существует множество версий о том, как Цы Си удалось провести Су Шуня и связаться с великим князем Гуном. Одни говорят, что письмо было тайно доставлено в Пекин поваром; другие рассказывают, что Цы Си публично избила своего любимого евнуха Ань Дэхая и приказала отправить его в императорский двор для дальнейшего наказания. Письмо таким образом было доставлено в Пекин Ань Дэхаем. Так или иначе, оно попало в руки князя Гуна. Получив его, последний немедленно подал прошение о получении аудиенции у императора. Группировка Су Шуня пыталась воспрепятствовать этому, обратившись к "высочайшему указу", в котором говорилось, что "самым важным является служение на своем посту". Однако ничего из этого не вышло. Безуспешной была и их попытка, руководствуясь старым правилом, по которому мужчина не должен был видеться со своими свояченицами, помешать встрече великого князя с вдовствующими императрицами. О встрече великого князя Гуна с вдовствующими императрицами впоследствии ходило много слухов. Некоторые утверждали, что князь проник во дворец, переодевшись шаманом [10]; другие считали, что князь сделал ход конем, предложив Су Шуню лично присутствовать и наблюдать за встречей его с вдовствующими императрицами. Су Шунь не нашелся что ответить и вынужден был отказаться от дальнейших попыток чинить препятствия. Существует еще одна версия: когда великий князь Гун совершал обряд жертвоприношения духу умершего Сяньфэна, Цы Си велела Ань Дэхаю подать князю чашку с лапшой. На дне чашки было спрятано написанное ею письмо. Как бы то ни было, встреча между ними состоялась, и они обо всем договорились. В конечном счете, когда вдовствующие императрицы возвратились в Пекин, то все восемь сановников — членов Регентского совета — были арестованы, а И Синь назначен князем-регентом. Двум великим князьям разрешили покончить с собой, Су Шунь был обезглавлен, а остальные члены старого Регентского совета — кто отправлен в ссылку, а кто в тюрьму. Девиз правления Цзай Чуня был изменен на Тунчжи, что означало "общее правление" двух вдовствующих императриц. С этого момента начинается история сорокасемилетнего регентства императрицы Западного дворца. Заслуга моего деда в государственном перевороте заключалась в том, что он схватил в Баньбидяне Су Шуня, сопровождавшего на пути в столицу гроб покойного императора. За это моему деду и было пожаловано столько титулов, о которых говорилось выше.

В третий год правления Тунчжи И Хуань получил дополнительное почетное звание князя первой степени, а в одиннадцатый год правления был официально объявлен великим князем. На тринадцатом году правления скончался император Тунчжи и на престол вступил Гуансюй. При нем моему деду был пожалован титул великого князя вечного наследования, то есть титул великого князя, который потомки деда преемствовали без понижения на одну ступень, как это обычно полагалось для наследников. Во времена правления Гуансюя великий князь Гун несколько раз лишался благосклонности императора, в то время как моему деду продолжали оказывать все новые и новые почести, и он достиг вершин человеческой славы.

В резиденции князя Чуня я видел немало написанных им самим изречений и наставлений, традиционных парных каллиграфических надписей [11] и свитков, которые висели в комнатах его сыновей и внуков. Одна из надписей гласила: "Счастье и благополучие порождают еще большее счастье и благополучие. Доброта и милость императора отзовутся в поколениях добротой и милостью". Тогда мне казалось, что дед был удовлетворен своим положением и доволен собой, однако сейчас я расцениваю все иначе; даже его поведение во время спектакля, когда он накричал на расплакавшегося ребенка, было не лишено определенного подтекста.

Если в двадцать один год князю второй степени Чуню еще недоставало жизненного опыта, то прошедший через тринадцатилетнее правление Тунчжи великий князь Чунь был уже достаточно осведомленным и знающим человеком. Как член императорской семьи, он знал больше других о смерти императора Тунчжи и его жены, императрицы, и был глубоко потрясен этим.

Согласно неофициальной истории и популярным историческим романам, император Тунчжи умер от запущенной венерической болезни. Я же слышал, что он умер от оспы (в дневнике известного сановника Вэн Тунхэ, бывшего наставником императора, также имеется запись об этом). Заболевание оспой не обязательно приводит к смертельному исходу, однако Тунчжи во время болезни перенес сильный удар, от которого состояние его здоровья резко ухудшилось, и он умер. Говорят, что произошло это так: однажды императрица, жена Тунчжи, пришла проведать своего больного мужа и с плачем стала жаловаться ему на свекровь — вдовствующую императрицу Цы Си, которая устроила ей очередной скандал; Тунчжи просил ее потерпеть, говоря, что наступит и ее день. Цы Си, с первых же дней невзлюбив свою невестку, установила слежку за сыном и его женой. В тот день, узнав, что императрица отправилась навестить Тунчжи, Цы Си пришла в зал рядом с Малой тронной палатой и подслушала разговор императора с женой. Могли ли молодые супруги предугадать, что несколько слов, сказанных наедине, приведут к стольким бедствиям? Цы Си в ярости ворвалась в комнату, схватила императрицу за волосы и стала ее избивать, тут же велев приготовить плети. Но Тунчжи от испуга лишился чувств, и Цы Си не удалось расправиться с невесткой. Со смертью Тунчжи Цы Си всю вину возложила на императрицу и приказала ограничить последнюю в воде и пище. Два месяца спустя императрица умерла. После ее смерти гнев Цы Си не угас, и она лишила отца императрицы — Чун И — должности заместителя главы приказа. На следующий год какой-то цензор, которому до всего было дело, подал меморандум. В нем говорилось, что в народе ходят разные слухи: одни говорят, что императрица умерла от горя, а другие — что от голода. Поэтому необходимо внести во все это ясность, дать императрице похвальный посмертный титул и т. д. и т. п. Однако покойная императрица посмертного титула так и не получила, а цензор лишился своего места.

Еще при жизни Тунчжи не было секретом, что мать и сын не ладят между собой. Во дворце я слышал от одного старого евнуха, что Тунчжи, навещая вдовствующую императрицу Восточного дворца и свидетельствуя ей свое почтение, обычно некоторое время беседовал с ней. В присутствии же родной матери он буквально терял дар речи. Когда Тунчжи правил государством, Цы Си организовала при дворе группу своих сторонников. Цы Ань мало интересовалась государственными делами, а император не мог ничего предпринять, не испросив прежде на то согласия у Цы Си. В этом была истинная причина разлада между матерью и сыном. Цы Си была очень властолюбива. Она никак не могла упустить полученную однажды власть. Для нее принципы морали и законы предков существовали только для удовлетворения собственных интересов, и Цы Си не могла позволить, чтобы они хоть в чем-либо ее сковывали. Все, кто потакал ей, — будь то ее близкие родственники или придворные сановники, — процветали: кто становился на ее пути — гибли. После смерти императора Цы Си еще больше обнажила свое истинное лицо. Мой дед все это достаточно хорошо понимал, иначе бы ему не стало плохо, когда он услышал о назначении своего сына императором. Принимавший участие в заседании Государственного совета Вэн Тунхэ записал тогда в своем дневнике, что, как только Цы Си объявила о назначении Цзай Тяня наследником трона, мой дед тут же "с рыданиями повалился на пол и в исступлении стал отбивать земные поклоны; он не мог встать даже тогда, когда его пытались поднять…".

По законам предков, если у императора не было преемника, то в качестве наследника престола следовало избрать кого-либо из представителей последующего поколения по ближайшей ветви. После смерти Цзай Чуня естественно было избрать кого-то из поколения Пу, но тогда Цы Си переставала быть матерью императора и лишалась прав регентства. Поэтому, несмотря на протесты, она сделала своим приемным сыном своего племянника Цзай Тяня, хотя он принадлежал к тому же поколению, что и Тунчжи. Некий цензор, по имени У Кэду, всячески пытался найти другого преемника для Тунчжи, однако ничто уже не могло изменить мнения вдовствующей императрицы. Она согласилась только с одним пожеланием: когда у нового императора родится сын, он будет считаться приемным сыном и преемником императора Тунчжи. Потомок одного из членов Государственного совета, большой друг нашей семьи, рассказывал мне, как происходило заседание совета. В тот день императрица Восточного дворца отсутствовала, была лишь Цы Си. Обращаясь к коленопреклоненным князьям и сановникам, она сказала:

"Мы, сестры, уже договорились. Выбирать кого-нибудь другого нам бы не хотелось". Цы Ань, единственная, кто мог хоть в какой-то степени повлиять на нее, не появилась и не выразила своего мнения. Все прекрасно понимали, что ни слезы, ни мольбы теперь уже не помогут.

С тех пор каждый раз, когда Цы Си жаловала моему деду награды и почетные титулы, он с благодарностью отказывался от них, а в тот год, когда императором стал Гуансюй, дед вообще отказался от всех своих титулов и званий. И лишь титул великого князя вечного наследования он был вынужден сохранить только потому, что от него отказываться не разрешалось. Несколько лет спустя единственной его обязанностью было заботиться об учении молодого императора.

Служил дед с какой-то опаской и страхом, был осторожным и осмотрительным; Цы Си пожаловала ему титул двойного великого князя и право въезда в Запретный город в паланкине с четырьмя носильщиками. Позднее, когда великий князь Гун лишился благосклонности и доверия, а титул князя-регента был упразднен, Цы Си приказала членам Государственного совета отныне во всех важных государственных делах прежде всего советоваться с великим князем Чунем. Для него это означало еще большее повышение. Согласно обычаю, считается, что когда юноша женится, он становится взрослым. Если бы Гуансюй женился, Цы Си должна была бы передать ему власть, что для нее являлось крайне нежелательным. Поэтому еще до женитьбы Гуансюя по инициативе моего деда И Хуаня вдовствующей императрице была высказана почтительная просьба продолжить "правление страной".

Цинское правительство решило создать военно-морской флот нового типа и поручило эту ответственную миссию И Хуаню. После первых успешных шагов в этой области ему пришлось однажды от имени императрицы поехать инспектировать этот флот. И Хуань всячески уговаривал поехать вместе с ним главного управляющего придворными евнухами Ли Ляньина, так как он был большим любимцем Цы Си.

Цы Си пожаловала И Хуаню и его жене право ездить в паланкине абрикосового цвета, однако он ни разу не осмелился сесть в него. Такая боязнь и осторожность проявлялась не только во всех его речах и поступках, она наложила свой отпечаток даже на убранство его дома. Помещение, в котором жил дед, он назвал "залом смиренных мыслей", рабочий кабинет именовался "кабинетом осознанных ошибок", а на столе у него стоял кубок, на котором была выгравирована надпись: "Пресыщение ведет к оскудению, а скромность — к благополучию". В комнатах детей повсюду висели афоризмы, изречения и наставления. И среди них такое: "Когда богатство велико и много денег, беды для внуков и детей не миновать. И если Вы спросите, в чем же здесь причина, отвечу: деньги смелость придают и не боятся никаких великих дел, пока себя, семью всю не погубят". Все эти изречения были написаны из боязни, как бы не накликать беду. Любопытно, что дед на второй год правления Гуансюя представил доклад, в котором, не имея в виду никого конкретно, обвинял возможного ответчика. Он писал, что в будущем может появиться человек, который, учитывая высокое положение деда, сошлется на ряд примеров из эпохи Мин и предложит наградить его какими-либо высокими титулами. Если подобное случится, то такого человека следует признать ничтожным. Дед просил хранить его доклад во дворце, чтобы в случае необходимости использовать его против людей недостойных. Прошло свыше десяти лет, и однажды действительно произошло то, что он и предполагал. В пятнадцатый год правления Гуансюя инспектор по речным делам У Дачэн подал прошение о пожаловании родному отцу императора высокого почетного титула. Увидев прошение, Цы Си разгневалась, а У Дачэн со страху поспешил сослаться на смерть матери и вернулся домой, где прожил три года, не смея нигде появиться.

Вне всякого сомнения, с приходом во дворец Гуансюя мой дед стал еще лучше разбираться в характере своей двоюродной сестры, который к этому времени значительно ухудшился. Как-то евнух, составлявший ей компанию в шахматы, сказал во время игры: "Раб бьет коня почтенного предка", на что она в гневе воскликнула: "А я бью всю твою семью!" Евнуха выволокли из палаты и избили до смерти. Цы Си очень берегла свои волосы. Однажды евнух, который причесывал ее, обнаружил на гребне несколько волос. Он растерялся и хотел было спрятать волосы, но Цы Си заметила это в зеркало, и евнуха избили палками. Те, кому приходилось ухаживать за Цы Си, рассказывали, что все они, кроме Ли Ляньина, с ужасом ждали, когда наступит их черед присутствовать при вдовствующей императрице. С возрастом у Цы Си появился на лице нервный тик, и она меньше всего хотела, чтобы кто-нибудь это видел. Вероятно, один из евнухов задержал свой взгляд на ее лице, ибо она немедленно спросила: "Чего уставился?" Тот не нашелся что ответить и тут же получил несколько десятков ударов палкой. Прослышав об этом, другой евнух в ее присутствии боялся теперь голову поднять. Она и к нему придралась: "Чего голову опустил?" Растерявшийся евнух тоже был наказан палкой. Еще был такой случай. Цы Си как-то спросила одного из евнухов, какая на улице погода. Евнух, у которого сохранился еще деревенский выговор, ответил: "Погодка сегодня холодная-прехолодная!" Цы Си не понравилось выражение "холодная-прехолодная", и евнуха избили. Крепко доставалось и дворцовым служанкам.

Избиение слуг, порой до смерти, в резиденции князя не считалось чем-то из ряда вон выходящим и мало беспокоило великого князя Чуня. Однако смерть вдовствующей императрицы Восточного дворца Цы Ань на седьмом году правления Гуансюя (1881 год) не могла пройти для него незамеченной. Говорят, что перед смертью император Сяньфэн был обеспокоен тем, что его наложница И (будущая Цы Си), став вдовствующей императрицей, постарается захватить власть и тогда законная императрица (позднее Цы Ань) не сможет ей противостоять. Поэтому Сяньфэн оставил специальный указ, в котором императрице давалось право в случае необходимости контролировать Цы Си. Родившаяся в княжеской семье, неопытная и недалекая Цы Ань однажды невзначай проболталась об этом Цы Си. Та стала вести постоянную дружбу с Цы Ань до тех пор, пока Цы Ань под ее давлением и в ее присутствии не сожгла этот указ императора. Прошло немного времени, и вдовствующая императрица Восточного дворца внезапно умерла. Одни говорят, что она съела присланное Цы Си печенье; другие — что съела бульон, который якобы Цы Си сама приготовила для нее. Это был большой удар для великого князя Чуня, после которого он стал еще осторожней и пугливей. Единственной своей целью он считал завоевание благосклонности и доверия Цы Си. Когда дед отвечал за создание военно-морского флота, то для того, чтобы у вдовствующей императрицы было место для развлечений, он истратил на строительство ее летнего дворца Ихэюань большую сумму денег, предназначенную ранее для организации флота. В самый разгар строительства в провинции Чжили и в окрестностях Пекина произошли крупные наводнения. Цензор У Чжаотай, боясь волнений среди пострадавших, предложил временно приостановить работы по строительству дворца, но был лишен чиновничьего звания, и "дело его передали для дальнейшего разбора". Великий князь Чунь, однако, в поте лица все же выполнил свою миссию. В 1890 году в летнем дворце Ихэюань были завершены все работы, но сам великий князь И Хуань вскоре навечно распростился с миром. Спустя четыре года созданный им так называемый военно-морской флот был разгромлен в Японо-китайской войне. Из кораблей, на строительство которых ушло несколько десятков миллионов лянов серебра, не осталось, пожалуй, ни одного, кроме мраморной лодки в парке Ихэюань.

Жун Лу — мой дед со стороны матери

У моего деда по отцу, великого князя Чуня, было четыре жены, которые родили ему семь сыновей и трех дочерей. В год его смерти в живых оставались лишь три сына и одна дочь. Самым старшим из них являлся пятый сын — мой отец Цзай Фэн; ему тогда исполнилось восемь лет, он и наследовал титул великого князя. Два моих дяди, пятилетний Цзай Сюнь и трехлетний Цзай Тао, одновременно были пожалованы в гуны, то есть в князья императорской крови шестой степени. Со смертью деда моей семье стали оказывать новые "милости". Все эти "милости" в последние десять с лишним лет, равно как и горе и унижения, выпавшие на долю китайского народа, были неразрывно связаны с именем Цы Си.

Крупным событием явилась свадьба моих родителей, устроенная Цы Си. На этот раз "милость", можно сказать, была "продуктом" государственного переворота 1898 года и движения ихэтуаней. Прежде всего это было проявлением благосклонного внимания к преданному ей сановнику Жун Лу, который имел перед ней большие заслуги в период событий 1898 года. Мой дед со стороны матери, Жун Лу, был потомственным маньчжуром, принадлежавшим к корпусу белого знамени. В годы правления Сяньфэна он занимал должность помощника начальника отделения дворцового казначейства, однако из-за корысти и взяточничества чуть было не лишился головы. Каким-то образом он сумел избежать наказания и тут же купил пост кандидата в инспекторы государственных экзаменов. В конце эпохи Цин система "покупки чинов", как и система государственных экзаменов "кэцзюй", была узаконена. В первые годы правления Тунчжи мой дед по отцу создал из маньчжуров стрелковый отряд, и Жун Лу был туда назначен сначала начальником крыла, а затем бригадным генералом. После ряда повышений он получил пост заместителя главы приказа общественных работ. Затем Жун Лу был начальником дворцового управления, а в первые годы правления Гуансюя дослужился до должности главы приказа общественных работ. Позднее он был обвинен в хищениях и взяточничестве, лишен чина, понижен в должности и выслан из Пекина. Во время Японо-китайской войны великий князь Гун ведал военными делами. Подвернувшуюся возможность поздравить Цы Си с днем рождения Жун Лу использовал для того, чтобы приехать в Пекин. Он быстро проник в окружение великого князя Гуна и втерся к нему в доверие. Когда после войны Жун Лу рекомендовал Юань Шикая для обучения новой армии, он был уже значительно опытнее и предпочитал действовать наверняка. Жун Лу не скупился на расходы, особенно для главного управляющего придворными евнухами Ли Ляньина, и таким путем постепенно добился того, что вдовствующая императрица Цы Си изменила о нем свое мнение. На второй год после возвращения в Пекин Жун Лу получил назначение проинспектировать строительство императорских гробниц и выяснить ущерб, который причинили им дожди. Один из сановников, уже осматривавший повреждения, сообщил в своем докладе, что на восстановительные работы потребуется 300 тысяч лянов [12] серебра. Говорят, что этому сановнику было неловко принижать качество строительства, которое проводилось под наблюдением великого князя Чуня, поэтому и сумму ущерба он несколько преуменьшил. Жун Лу поступил иначе. Сначала он прощупал настроение вдовствующих императриц, а затем, значительно раздув степень разрушений, доложил, что на восстановительные работы требуется 1 миллион 500 тысяч лянов серебра. В итоге Цы Си обругала сановника, проводившего проверку; у нее возникли сомнения в верности покойного великого князя Чуня, а Жун Лу она стала ценить еще больше.

У Жун Лу появился хороший друг — Ли Ляньин. К тому же жена Жун Лу настолько расположила к себе Цы Си, что постоянно получала приглашения во дворец просто поболтать с вдовствующей императрицей. Поэтому Жун Лу имел возможность еще лучше разобраться в помыслах и настроении Цы Си. Он знал о разногласиях между Цы Си и Гуансюем и прекрасно понимал, какое большое значение они имеют для его будущего. Конечно, больше всего ему хотелось выслужиться перед Цы Си. Когда император Гуансюй издал указы о реформах и об изменении старых порядков, те, кто был изгнан со службы или находился под угрозой потери места, лишь жаловались да плакали, а Жун Лу уже заранее намечал для Цы Си план действий. В то время некоторые люди называли эти две влиятельные группировки вокруг Гуансюя и Цы Си партией императора и партией императрицы. Жун Лу был во главе стоящей у власти партии императрицы, а бывший наставник императора Вэн Тунхэ — главой партии императора, не имевшей реальной власти. Реформаторы смогли установить контакт с императором только благодаря рекомендации, которую Вэн Тунхэ дал Кан Ювэю. Цы Си по заранее намеченному плану вынудила Гуансюя уговорить своего наставника Вэн Тунхэ уйти на покой. Говорят, что Жун Лу перед уходом Вэн Тунхэ в отставку долго тряс ему руку и, смахнув слезу, сказал: "Зачем же вы оставляете императора?" Прошло всего несколько дней, как Вэн Тунхэ покинул Пекин, а Жун Лу тут же стал членом Императорского совета и наместником столичной провинции Чжили, а также главным заведующим торговлей северных портов; находясь в столице, он ко всему прочему еще командовал столичными войсками. Получив эти назначения, Жун Лу первоначально предполагал немедленно с помощью петиции за общей подписью членов Императорского совета и глав шести приказов добиться отстранения императора Гуансюя и возвращения к правлению Цы Си. Однако после поражения в Японо-китайской войне правящая группировка подверглась резкой критике и нападкам. Можно было опасаться, что такое действие вызовет народный гнев, поэтому план Жун Лу не был осуществлен. Все же мечта его в конце концов сбылась в период "100 дней реформы" в 1898 году. По рассказам, все это происходило следующим образом: вначале Жун Лу рассчитывал осуществить правительственный переворот, использовав момент, когда императрица и Гуансюй будут инспектировать в Тяньцзине новую армию. Узнав о плане Жун Лу, Гуансюй тайно обратился к реформаторам с просьбой найти выход из положения. Реформаторы наивно возложили эту миссию на заведующего судебной частью провинции Чжили Юань Шикая, командовавшего новой армией. На деле же получилось обратное — Гуансюя бросили на произвол судьбы. Когда во всем Китае было модно говорить о реформах, Юань Шикай принимал участие в деятельности группы реформаторов "Цянсюехуэй" (Союза усиления государства), и когда Вэн Тунхэ после отстранения от службы по пути домой проезжал Тяньцзинь, Юань Шикай выразил ему сочувствие, подчеркнув и свою безграничную преданность императору. Поэтому реформаторы возлагали на него большие надежды и советовали Гуансюю привлечь его на свою сторону. Гуансюй принял Юань Шикая и, нарушая все уставы, назначил его главой военного приказа, поручив реорганизацию армии. Потом реформатор Тань Сытун [13] как частное лицо явился к нему в дом и поделился планом реформаторов: в момент, когда Цы Си и Гуансюй будут инспектировать войска и наблюдать военные учения, следует убить Жун Л у, взять под надзор Цы Си и поддержать Гуансюя. Юань Шикай был взволнован; он немедленно на все согласился, сказав: "Убить Жун Лу так же легко, как прирезать собаку!" Тань Сытун испытующе заметил: "Если вы не согласны, ведь ничего не меняется: донесете вдовствующей императрице Западного дворца, и у вас также будут богатство и слава". — "За кого вы меня, Юань Шикая, принимаете?!" — возмущенно спросил Юань Шикай. Однако, проводив Тань Сытуна, он в тот же день примчался в Тяньцзинь и доложил обо всем Жун Лу. Жун Лу немедленно отправился в Пекин. На станции Фэнтай он сошел с поезда и прямиком проследовал в Ихэюань, где обо всем рассказал Цы Си. Кончилось тем, что Гуансюй был заточен в тюрьму, Тань Сытун и другие пять реформаторов казнены, а их руководитель Кан Ювэй выехал в Японию. "100 дней реформы" пышно расцвели и так же быстро увяли. Что же касается моего деда, то, как сказал однажды один из руководителей реформаторов Лян Цичао, "он сочетал в себе высшие гражданские и военные чины, и власть его превзошла даже дворцовую". В "Набросках по истории Цинской династии" есть такие слова: "Он завоевал доверие и привязанность вдовствующей императрицы, в то время ему не было равных. Все дела, и большие и малые, решались им". В тот бедственный 1900 год, когда Цы Си сначала использовала членов тайного общества "Ихэтуань" для убийства иностранцев, а затем иностранцев — для уничтожения ихэтуаней, Жун Лу пошел еще дальше, выказывая свою преданность и верность вдовствующей императрице. После государственного переворота 1898 года Цы Си, стремясь избавиться от Гуансюя, распустила слух о его тяжелой болезни. Но случай помог раскрыть ее тайный замысел. Иностранцы, узнав о болезни, вызвались лечить Гуансюя, и Цы Си, боясь их недовольства, вынуждена была согласиться. На этот раз план не удался. Тогда она решила сначала назначить преемника для Тунчжи — предыдущего императора, а потом уже избавиться от Гуансюя. Ее выбор пал на Пу Се — сына князя Дуаня, по имени Цзай И. По предложению Жун Лу в первый день нового года во дворец были приглашены посланники иностранных государств. Предполагалось, что одновременно с поздравлениями они выразят и свою поддержку Цы Си. Однако посланники отказались от приглашений. Теперь этот факт объяснить очень просто. Иностранные государства ничего не имели против самой Цы Си, однако посланникам Англии, Франции, Америки и Японии не нравилось чрезмерное усиление влияния сторонников партии вдовствующей императрицы, которые были близки к царской России. После прихода к власти Цы Си не смела задевать иностранцев. Ее мало волновало, что они убивали китайцев и грабили национальные богатства страны. Однако она никак не могла примириться с тем, что иностранцы поддерживали Кан Ювэя, противодействовали снятию Гуансюя и назначению нового наследника престола и прямо выражали протест против ее господства. Жун Лу советовал Цы Си ни в коем случае не навлекать на себя гнев иностранцев, а все проблемы предлагал разрешать не спеша. Что же касается Пу Се, то он рекомендовал не особенно распространяться о его титуле. В "Набросках по истории Цинской династии" говорится: "Из опасений противодействия со стороны иностранцев, по словам Жун Лу, следует называть его старшим братом". Цы Си послушалась Жун Лу, но Цзай И, отец Пу Се, желавший видеть своего сына императором, вступил в сговор с группой князей и сановников, таких как Ган И, Сюй Дун и другие, и предложил Цы Си иной план — использовать ихэтуаней для оказания давления на иностранцев, против которых они выступили, и убить тем самым сразу двух зайцев. Проблема ихэтуаней была самой острой для цинского двора. Подвергавшееся оскорблениям и давлению со стороны иностранных религиозных общин население различных районов страны не могло найти защиты у цинского двора, который, в свою очередь, притеснял его совместно с иностранцами. Стихийно вспыхнула вооруженная борьба, повсюду стали организовываться ихэтуани, был выдвинут лозунг "изгнать иностранцев". Закаленная в борьбе организация "Ихэтуань" к этому времени представляла мощную вооруженную силу. Правительственные войска, посылавшиеся против ихэтуаней, неоднократно терпели поражение. Уничтожение или примирение — такой была дилемма, перед которой в нерешительности стояла Цы Си. Цзай И и группа князей и сановников во главе с членом Императорского совета Ган И выступали за примирение с ихэтуанями. Предполагалось сначала с помощью ихэтуаней изгнать иностранцев, препятствовавших низложению Гуансюя, а затем уже решать, что делать дальше. Глава военного приказа Сюй Юнъи, глава налогового приказа Ли Шань, член Императорского совета Лянь Юань и другие решительно возражали против такого плана. Они считали, что использование ихэтуаней против иностранцев неминуемо приведет к большим бедствиям, и поэтому настаивали на уничтожении ихэтуаней. Пока шла борьба двух мнений, одно срочное донесение заставило Цы Си принять решение. В этом донесении зверства иностранцев в различных районах Китая рассматривались как попытка вынудить Цы Си передать правление страной Гуансюю. Цы Си пришла в бешенство. Она тут же велела идти на примирение с ихэтуанями и приказала атаковать Посольский квартал в Пекине. В подтверждение своей решимости она казнила сторонников уничтожения ихэтуаней — Сюй Юнъи, Ли Шаня, Лянь Юаня и других. Однако Посольский квартал так и не был взят правительственными войсками; один за другим под ударами иностранных интервентов пали и форт в Дагу, и город Тяньцзинь, и союзная армия интервентов повела наступление на Пекин. В такой обстановке Цы Си пустилась на новую хитрость: она решила вступить в тайные переговоры с иностранцами и для установления связи с ними в самый разгар боев послала в Посольский квартал своих людей. Пекин пал, а Цы Си бежала в Сиань. В доказательство того, что идея борьбы против иностранцев исходила не от нее, она теперь приказала казнить сторонников примирения с ихэтуанями — Ган И, Сюй Дуна и других сановников. Жун Лу сумел остаться в стороне от этих бурных событий. Он улаживал малейшие перемены настроения вдовствующей императрицы, умело к ним приспосабливался и ни в чем ей не перечил. В то же время он подготавливал для Цы Си "пути к отступлению". Выполняя приказ Цы Си направить войска для атаки иностранных казарм в Посольском квартале, Жун Лу, однако, не обеспечил их артиллерийскими снарядами и одновременно тайком — в знак своего расположения — переслал в иностранные казармы свежие фрукты. Когда союзные войска восьми государств входили в Пекин, Жун Лу, Ли Хунчжан и И Куан, уполномоченные Цы Си для ведения переговоров, твердо руководствовались одним принципом: соглашаться на любые условия, лишь бы не ущемлялись права Цы Си и не требовалось ее отречения от власти. Вот так в 1901 году был подписан так называемый Заключительный протокол, по которому уплачиваемые Китаем контрибуция и проценты составили почти один миллиард лянов серебра, а иностранные государства получили право расквартировать войска в китайской столице. Выполнив свою миссию, Жун Лу прибыл в Сиань. Ему были оказаны новые почести: награждение желтой курткой для верховой езды [14], двухочковыми павлиньими перьями [15] и пурпуровыми соболями. По возвращении в столицу он был удостоен почетных званий старшего опекуна наследника престола и начальника дворцового управления Вэньхуадянь. Кроме записи в "Набросках по истории Цинской династии" об этих милостях, стоит упомянуть, что Цы Си "сосватала" для дочери Жун Лу жениха, решив выдать ее за великого князя Чуня, по имени Цзай Фэн. Я слышал от старших членов нашей семьи, что Цы Си женила моих родителей с особыми намерениями. Оказывается, после правительственного переворота Цы Си стала с подозрением относиться к семье князя Чуня. Рассказывают, что на могиле моего деда росло огромное дерево гинкго. Кто-то в присутствии вдовствующей императрицы заметил, что раз на могиле растет гинкго, значит, в семье князя Чуня появится император. Дело в том, что иероглиф "белый" из названия дерева и иероглиф "князь" вместе образуют новое сочетание — "император". Услыхав об этом, Цы Си немедленно отдала распоряжение срубить дерево. Но больше всего ее беспокоил тот интерес, который проявляли иностранцы к Гуансюю и его братьям. Еще до событий 1900 года она почувствовала, что эти ужасные иностранцы в некоторой степени тяготеют к Гуансюю, а к ней относятся не очень почтительно. После 1900 года командующий союзными войсками Вальдерзее предложил брату императора от имени Гуансюя поехать в Германию для принесения извинений в связи с убийством немецкого посланника Кеттлера в период событий 1900 года. В Германии мой отец встретил восторженный прием, что также очень обеспокоило Цы Си и усилило ее подозрения. Внимание, оказываемое иностранцами брату Гуансюя, беспокоило ее больше, чем реформатор Кан Ювэй. В конце концов она нашла выход — породнила Жун Лу с семьей великого князя Чуня. Цы Си относилась к тем людям, которые, почувствовав малейшую опасность, тщательно разрабатывают план, а потом действуют смело и решительно. Перед своим побегом в Сиань она, например, не забыла утопить в колодце наложницу императора Гуансюя Чжэнь. Чем это можно объяснить, если не боязнью неприятных последствий в будущем? В своих поступках Цы Си руководствовалась лишь одним — удержать свое господство. Вот таким образом на двадцать седьмом году правления Гуансюя мой отец, возвращаясь из Германии, повстречался в Кайфыне с кортежем императора, который направлялся в столицу. Отец доложил о почестях, оказанных ему в Германии; в ноябре вместе с кортежем он добрался до Баодина, где его и застал высочайший указ о "женитьбе".

Решение вдовствующей императрицы Цы Си

После 1900 года Цзай И, отец нового наследника престола, оказался в числе виновников происшедших событий и был сослан на каторгу в провинцию Синьцзян, а его сын лишился титула наследника престола. В течение семи лет вопрос о наследовании престола открыто не обсуждался. В десятом месяце тридцать четвертого года правления Гуансюя (ноябрь 1908 года) Цы Си отмечала в парке Ихэюань свое семидесятитрехлетие. Вскоре после этого она заболела дизентерией. На десятый день болезни Цы Си неожиданно решила назначить наследника престола. А через каких-нибудь два дня Гуансюй и Цы Си скоропостижно скончались. В дневнике моего отца в эти дни были сделаны такие записи:

"19-е число. Явился на аудиенцию. Вручил князю Цину срочное письмо…

20-е число. Здоровье вдовствующей императрицы заметно улучшилось. Получил высочайшее повеление вести государственные дела. Князь Цин прибыл в столицу. В полдень был принят в палате Илуаньдянь. Вдовствующая императрица пожаловала великому князю Чуню — Цзай Фэну — звание князя-регента. Высочайшим указом было велено также привести во дворец для дальнейшего воспитания и обучения сына великого князя Чуня — Пу… Пытался отказаться от "милости", но указ остался в силе. Дальше отказываться было нельзя, и в пять часов вечера привел Пу… во дворец. Вторично вызван к вдовствующей императрице; сказал, что Пу… оставлен для воспитания во дворце… Вернулся и посетил князя Цина.

21-е число. В десять часов утра, преклонив колена, выслушал известие о смерти императора. В двенадцать часов вызван на прием в палату Фучандянь вместе с князем Цином, Ши Сюем, заместителем члена Императорского совета Лу, Чжан Цзяньхэ, Юань Шикаем и др. Вдовствующая императрица приказала считать… сына князя-регента Цзай Фэна наследником императора. Император My Цзунъи не имел наследника, поэтому пятого дня двенадцатого месяца тринадцатого года правления Тунчжи был издан указ, согласно которому сын императора Дасина будет считаться наследником My Цзунъи. Однако у Дасина также нет сына, поэтому наследником императора, внуком My Цзунъи и сыном Дасина следует считать… сына князя-регента. Еще одно повеление: время трудное, наследник императора еще мал, и ему следует учиться. Временно князь-регент Цзай Фэн будет решать все государственные, политические и военные дела. Когда наследник императора вырастет и достигнет успехов в учении, он сам будет править государством…"

Я привожу здесь этот отрывок из дневника отца начиная с 19-го числа, то есть с того дня, когда Цы Си объявила о своем решении. Фраза: "Вручил князю Цину срочное письмо", помеченная в дневнике 19-м числом, и слова: "Князь Цин прибыл в столицу", написанные 20-го числа, имеют непосредственное отношение к определению наследника престола. Это были необходимые приготовления, которые сделала Цы Си перед объявлением своего решения. Для большей ясности следует начать несколько издалека.

Князь Цин был тем самым И Куаном, который прославился своей продажной дипломатией и торговлей чиновничьими должностями и титулами. Во времена Цы Си завоевать расположение вдовствующей императрицы значило иметь перспективное будущее. Для этого прежде всего нужно было постоянно следить за ее мыслями и настроением, лишь тогда можно было рассчитывать на успех. Подкупив евнуха Ли Лянъина, Жун Лу добился того, что его супруга сопровождала Цы Си во время прогулок и получала от нее немало ценнейших сведений. Постоянные заискивания и почтительность Жун Лу весьма импонировали Цы Си. Если говорить о различиях в методах И Куана и Жун Лу, то И Куан истратил на Ли Лянъина значительно больше денег, да и дочь его была побойчее жены Жун Лу. Если Цы Си вскользь замечала, что ей нравится какая-нибудь вещица, например красивая безрукавка или украшение к туфлям, не проходило и трех дней, как перед ней появлялось и то и другое. Именно с этого началась чиновничья карьера И Куана. Цы Си была от него в восторге. И Куан постепенно повышался в чинах, получал титулы и от самого низшего — "почетного воеводы, помогающего династии" — постепенно дошел до титула великого князя, а по службе занял должность председателя коллегии по иностранным делам. С такими титулами и должностью он вознесся еще выше и теперь занимал особое положение в глазах самой Цы Си и иностранцев. Подписание Заключительного протокола было самым важным событием в его жизни. И здесь он сделал для Цы Си все, что мог, чтобы она избежала репутации вдохновителя беспорядков, а союзные армии восьми государств остались удовлетворенными договором. В те времена, оценивая политический капитал какого-либо князя, люди обычно говорили, что за таким-то князем стоит Германия, за другим — Япония… За любым стояло какое-нибудь государство. Когда же речь заходила о князе Цине, все признавали, что в этом отношении с ним тягаться никто не может: за ним стояло более восьми государств. С тех пор Цы Си и стала особенно ценить его. На двадцать девятом году правления Гуансюя И Куан вошел в Государственный совет, где по своим правам превосходил всех остальных его членов. К этому времени должность председателя Государственного совета, которую занимал престарелый великий князь Ли, стала номинальной. Позднее, когда великий князь Ли ушел с этого поста, И Куан официально стал председателем Государственного совета, а сын его Цзай Чжэнь — министром торговли. Отец и сын купались в славе. Несмотря на то что противники И Куана, князья, тайно строили ему всякие козни, а цензоры открыто говорили о его корыстолюбии, нарушении законов и продажности, его положение никак не менялось. Один из цензоров обвинил И Куана в том, что "он сам назначил себя на должность члена Государственного совета, что дом его всегда полон гостей и деньгам он не знает счета, что отец и сын тратят огромные средства на пищу, одежду и разъезды, что один миллион двести тысяч лянов их капитала направлены на хранение в английский банк в Посольском квартале". Другой цензор доложил, что кто-то подарил И Куану в день рождения 100 тысяч лянов серебра, а за 12 тысяч в подарок его сыну купил певичку. Результат был самый неожиданный: один из цензоров был отозван, а другой вообще разжалован.

Действительно ли Цы Си была так довольна И Куаном? По слухам, просачивающимся от многих приверженцев прежней династии, можно лишь сказать следующее: И Куан позднее вызывал недовольство Цы Си, но в то время она опиралась на него и поэтому не только его не трогала, а, наоборот, старалась привлечь на свою сторону.

Вдовствующую императрицу беспокоили не корыстолюбие и взяточничество И Куана, а его особые отношения с Юань Шикаем. Эти отношения были необычными хотя бы уже тем, что Юань Шикай тратил на И Куана огромные средства. Ближайший его друг Сюй Шичан впоследствии говорил, что в резиденции князя Цина за все — будь то рождение ребенка, или похороны, или просто чей-нибудь день рождения и т. п. — платило управление наместника провинции Чжили, то есть Юань Шикай. Однажды, незадолго до того, как И Куан официально вступил на пост председателя Государственного совета, резиденция князя Цина получила от Юань Шикая 100 тысяч лянов серебра (по другим источникам — 200 тысяч). Человек, принесший их, передал слова Юаня: "Почтенному князю предстоят немалые расходы, прошу оказать мне честь и принять эту сумму". Вскоре было объявлено о повышении И Куана в должности. И все были поражены дальновидностью Юань Шикая.

После "100 дней реформы" Цы Си была необычайно внимательна к Юань Шикаю. За каких-то несколько лет он от заведующего судебной частью провинции Чжили возвысился до поста императорского наместника этой провинции и стал министром иностранных дел. Среди китайских чиновников в прошлом лишь Цзэн Гофань, Ху Линъи, Цзо Цзунтан и Ли Хунчжан удостаивались подобной чести. С другой стороны, вдовствующую императрицу немало беспокоил Юань Шикай — этот склонный к авантюрам китайский сановник, который командовал бэйянской новой армией. Она забеспокоилась еще больше, когда узнала, что Юань Шикай посылает ненасытному И Куану значительные суммы денег.

Цы Си стала подумывать об освобождении И Куана от должности. Она поделилась своими мыслями с членом Государственного совета Цю Хунцзи. Кто мог знать, что этот ученый-цзиньши поступит столь опрометчиво и расскажет обо всем своей жене. У той была родственница, работавшая в редакции одной из иностранных газет. И новость стала достоянием иностранных корреспондентов. В Пекине еще никто ничего не знал, а в лондонских газетах уже появилось сообщение об этом. Английский посланник, аккредитованный в Пекине, запросил Министерство иностранных дел с целью получить подтверждение. Цы Си не могла не признаться и поручила Те Ляну и Лу Чуаньлиню во всем разобраться, после чего Цю Хунцзи был снят с должности. Она не сумела убрать И Куана и решила оставить его в покое, тем более что он был необходим для поддержания связей с иностранцами. Однако с Юань Шикаем вопрос был ясен. На тридцать третьем году правления Гуансюя Юань Шикай был переведен на должность министра иностранных дел и стал принимать участие в заседаниях Государственного совета. Такое "повышение" фактически означало лишение его военной власти; Юань Шикай хорошо это понимал, поэтому, не дожидаясь приказов, по собственной инициативе отказался от поста Верховного главнокомандующего бэйянской новой армией. Цы Си прекрасно сознавала, что реальному контролю Юань Шикая над армией нельзя положить конец немедленно, так же как нельзя было немедленно прервать связи между Юань Шикаем и И Куаном. Она готовилась предпринять новые шаги против И Куана, но заболела, а тут еще внезапно пришло потрясающее известие: Юань Шикай готовится сместить императора Гуансюя и посадить на его место Цзай Чжэня — сына И Куана. Ни умение И Куана вести дипломатию и выслуживаться перед Цы Си, ни заслуги Юань Шикая, ни то, что объектом тайного сговора, в котором Юань Шикай играл главную роль, был ненавистный ей император Гуансюй, не помешали вдовствующей императрице Цы Си усмотреть во всем рок судьбы — злой рок для рода Айсинь Гиоро, для нее самой. Поэтому Цы Си мгновенно приняла решение. Она освободилась сначала от И Куана, послав его в Дунлин инспектировать строительство императорских мавзолеев. Затем вывела в полном составе из Пекина шестое соединение новой армии под командованием Дуань Цижуя [16] и направила его в Лайшуй, ввела в столицу на всякий случай первое соединение под командованием министра сухопутных войск Те Ляна. Когда И Куан вернулся, все уже было решено: Цы Си объявила меня наследником престола и назначила моего отца регентом. Однако чтобы по-прежнему иметь на своей стороне И Куана, за спиной которого стояло столько иностранных держав, она пожаловала ему титул великого князя вечного наследования.

Я не могу сказать, существовал ли действительно заговор Юань Шикая с князем Цином, а если и был, то в чем он конкретно заключался. Один из моих родственников слышал, как Те Лян рассказывал, что для успокоения войск Дуань Цижуя перед их выводом из Пекина каждому солдату были выданы два ляна серебра, новое обмундирование и две пары новых ботинок. Кроме того, я сам слышал от старого евнуха Ли Чананя о загадочной смерти императора Гуансюя. По его словам, Гуансюй за день до смерти был совершенно здоров. Его здоровье ухудшилось после того, как он принял лекарство. Лишь потом стало известно, что это лекарство прислал Юань Шикай. Обычно, когда император заболевал, лекарство, которое ежедневно выписывал главный доктор, должно было делиться для приема между сановниками Департамента двора, а если болезнь считалась серьезной, то и между членами Государственного совета. Родственник одного из сановников Департамента двора рассказывал впоследствии, что перед смертью у Гуансюя была обычная простуда. Он просмотрел рецептуру лекарств, прописанных Гуансюю, и диагноз, поставленный врачами, в котором указывалось, что пульс у императора был нормальным. К тому же кто-то видел накануне Гуансюя вполне здоровым, стоящим в комнате и с кем-то разговаривающим. Поэтому все были крайне удивлены, услышав о тяжелой болезни императора Гуансюя. Еще более странным было то, что не прошло и двух часов с момента сообщения о его болезни, как распространился слух о кончине императора. Так или иначе, смерть Гуансюя произошла при весьма странных обстоятельствах. Если верить словам старого евнуха Ли Чанъаня, у Юань Шикая и князя Цина были тайные планы (устранение императора Гуансюя и назначение наследником престола сына И Куана), и причем весьма тонко разработанные.

Существует еще одна версия. Когда вдовствующая императрица Цы Си поняла, что уже больше не встанет с постели, она не захотела умереть раньше Гуансюя и поэтому убила его. Это тоже вполне вероятно. Но я склонен верить тому, что в день объявления меня наследником императора Цы Си еще не думала о своей скорой смерти. Спустя два часа после кончины императора Гуансюя она приказала моему отцу, князю-регенту: "Ты будешь управлять всеми государственными делами, как я тебе велю". На следующий день она сказала: "Мое состояние критическое, и я чувствую, что больше не встану. После моей смерти все государственные дела должны решаться регентом. В случае особо важных дел необходима предварительная санкция императрицы (жена Гуансюя — Нала — была племянницей Цы Си)". После разоблачения планов Юань Шикая и определения судьбы Гуансюя выбор Цы Си не случайно пал именно на такого регента и такого наследника. Тогда Цы Си еще не подозревала, что умрет так скоро. Как бабка императора, она уже не могла оставаться регентом, однако между ней и малолетним императором становился во всем послушный ей регент, и она могла по-прежнему поступать по-своему.

Конечно, Цы Си не рассчитывала жить вечно. По ее мнению, своим решением она сделала все, чтобы сохранить престол за родом Айсинь Гиоро. Мудрость этого решения заключалась в том, что избранный ею регент был родным братом Гуансюя. Вполне естественным было полагать, что только такой человек не попадется в сети Юань Шикая.

Регентство моего отца

Уже три года я был императором, а мой отец — регентом, и лишь на третий год своего пребывания во дворце я впервые увиделся с ним. Это случилось вскоре после начала моих занятий во дворце Юйцингун, когда он, согласно дворцовому этикету, пришел проверить мои успехи. После того как евнух доложил: "Его императорское высочество", мой наставник заволновался, быстро прибрал книги на столе, сказал, как мне следует себя вести в присутствии отца, и велел стоя ждать. Через некоторое время на пороге появился незнакомый мне человек без усов, в шапке с павлиньим пером. Это был мой отец. Следуя семейным церемониям, я поклонился ему, и мы сели. Устроившись поудобней, я взял в руки книгу и, как учил наставник, громко начал:

— Мэн-цзы посетил лянского Хуэйвана. Ван стоял над прудом… Ван стоял над прудом…

От сильного волнения после двух фраз я застрял, а лянский Хуэйван так и остался стоять над прудом. К счастью, отец волновался еще больше. Он торопливо закивал и невнятно пробормотал:

- Хорошо, хорошо, ваше величество, хорошо! Хорошенько занимайтесь, занимайтесь! — сказал он, кивнул несколько раз, поднялся и ушел, пробыв со мной не более двух минут.

Теперь я знал, как выглядит мой отец. Не такой, как наставник: у него не было ни усов, ни морщин, а павлинье перо на его шапке все время дрожало. Потом отец стал приходить ко мне раз в два месяца, но не более чем на две минуты, и я узнал, что он немного заикается, а павлинье перо покачивалось оттого, что в разговоре он постоянно кивал. Говорил он мало, и, кроме слов "хорошо, хорошо", трудно было услышать что-либо другое.

Мой младший брат слышал однажды, как мать рассказывала, что в год Синьхайской революции отец отказался от регентства. Вернулся он из дворца и говорит матери: "Теперь я смогу приходить домой и нянчиться с ребенком!" Мать долго плакала, раздосадованная его легкомыслием, и впоследствии говорила младшему брату: "Смотри, когда вырастешь, никогда не будь таким, как твой отец". Вся эта история и когда-то написанная отцом парная надпись: "Богатство истинное — в книгах; пребывать в досуге — полпути к бессмертию" — показывают, что, хотя отец и не имел истинного желания "удалиться от дел", тем не менее три года регентства стоили ему немало крови и были наименее удачливыми в его жизни.

Самое крупное поражение отца, по его собственному мнению, заключалось в том, что он не смог убрать Юань Шикая. Существует версия, согласно которой его брат, император Гуансюй, перед смертью поведал ему свои сокровенные мысли и оставил указ из четырех иероглифов, написанных пурпурной тушью: "Убей Юань Шикая". Как мне известно, такой встречи братьев в действительности не было. Что князь-регент хотел отомстить за смерть брата и убить Юань Шикая — это реальный факт, но отца удержала группа членов Государственного совета во главе с И Куаном. Подробности неизвестны, знаю лишь, что отец был обескуражен одной фразой И Куана: "Убить Юань Шикая нетрудно, но что делать, если взбунтуется бэйянская армия?" В конце концов вдовствующая императрица Лун Юй вняла совету Чжан Чжи-Дуна и других, и Юань Шикаю было велено вернуться домой для лечения "больной ноги".

Один человек, служивший ранее посыльным в Департаменте Двора, рассказывал мне, что для убийства Юань Шикая князь-регент хотел применить способ, которым император Канси в свое время покончил с сановником Ао Баем. Ао Бай был приглашен во дворец, где ему предложили сесть в кресло, у которого одна ножка была сломана. Ао Бай сел, но не удержался и упал. Его обвинили в "неуважении императора и бестактности" и казнили. Вместе с князем-регентом в разработке плана принимал участие внук великого князя Гуна — Пу Вэй [17], у которого был меч, подаренный его деду императором Сяньфэном. Этот меч считался чуть ли не волшебным, и было решено, что Пу Вэй возьмет его с собой и убьет им Юань Шикая. Все уже было продумано и рассчитано, но от последнего шага их удержали Чжан Чжидун и другие. Эта история в какой-то степени похожа на правду. В то время одни всячески защищали Юань Шикая, другие же пытались его уничтожить. Многие делились с отцом своими планами и замыслами. Юань Шикай после "100 дней реформы" раздавал повсюду деньги и подарки, вербуя себе сторонников, но тем не менее существовала влиятельная оппозиция, которая была неподкупна. Отнюдь не все ее представители были в прошлом реформаторами или сторонниками партии императора. Среди них имелись и боровшиеся с И Куаном за власть, и люди, давшие клятву не успокаиваться, пока вся военная власть не окажется в их руках; были и такие, которые ради своих корыстных целей возлагали большие надежды на свержение Юань Шикая. Поэтому вопрос об убийстве или защите Юань Шикая давно уже не представлял собой борьбу мнений реформаторов и консерваторов, сторонников партии императора и партии императрицы; это также не было спором между маньчжурами и ханьцами за место под солнцем. Это была борьба за власть между двумя группировками высшей знати. Государственный совет разделился на две группы — одна во главе с великим князем И Куаном, другая во главе с князем императорской крови пятой степени Цзай Цзэ. Именно вторая группа разрабатывала планы и давала советы моему отцу, надеясь взамен получить власть и положение.

Каждая из групп имела своих ближних и дальних родственников из членов императорского дома, представителей маньчжурских восьмизнаменных войск, из сановников-китайцев, посредников, среди которых тоже были распри и где каждый строил свои планы. Так, у Цзай Цзэ все мысли и желания были нацелены на то, чтобы отнять у своего двоюродного дядюшки, великого князя Цина, должность председателя Императорского совета, а братьям из резиденции князя Чуня прежде всего приглянулась военная власть Юань Шикая и других китайцев. Даже братья моего отца, поехавшие в Англию и Германию для изучения военно-морского и военного дела, и те уже присмотрели себе каждый свое. Отец находился в центре этой жаркой схватки. Он прислушивался к словам то одних, то других, соглашался с обеими сторонами, но, как оказалось, ничего не предпринимал и этим вызвал всеобщее недовольство.

Труднее всего было покончить с И Куаном и Цзай Цзэ. При жизни Цы Си И Куан был председателем Государственного совета, а после ее кончины, когда система государственных институтов была изменена, — председателем Государственной канцелярии. Это не давало покоя Цзай Цзэ, занимавшему пост главы налогового приказа. При каждом удобном случае он приходил к князю-регенту и начинал критиковать недостатки И Куана. Если уж сама Цы Си не смогла низвергнуть И Куана, то что мог сделать князь-регент? Стоило отцу поддержать Цзай Цзэ или самому предпринять шаги против И Куана, как последнему достаточно было, сославшись на возраст, отойти от дел, и князь-регент сразу бы оказался беспомощным. Поэтому в спорах с князем Цином поражение всегда терпел Цзай Цзэ. Люди из резиденции князя Чуня часто слышали, как он доказывал князю-регенту: "Почтенный брат, это я все ради вас. Если не послушаете меня, старый Цин бросит великую династию на произвол судьбы". Князь-регент всегда в таких случаях молчал, а потом говорил: "Хорошо, хорошо. Завтра поговорю со старым Цином". Однако на следующий день все оставалось по-прежнему: И Куан действовал по своему усмотрению, а Цзай Цзэ в который раз только напрасно тратил силы.

Поражения Цзай Цзэ часто были поражениями моего отца — Цзай Фэна, а победы И Куана были на руку "уединившемуся от мирской суеты" Юань Шикаю [18]. Князь-регент это понимал, пытался неоднократно положить всему конец, но сделать так ничего и не смог.

Вскоре разразилось Учанское восстание. Отправленные для подавления восстания цинские войска под командованием Инь Чана, маньчжура по национальности, терпели поражения, и срочные донесения летели одно за другим. Военный наставник Юань Шикая Сюй Шичан увидев, что наступил подходящий момент, собрал И Куана, На Дуна и других членов Государственного совета, которые обратились к князю-регенту с предложением вновь пригласить Юань Шикая. На этот раз князь-регент был непреклонен и устроил разнос На Дуну, ручавшемуся за Юань Шикая "благополучием всей своей семьи".

Однако он не учел, что если На Дун решился подать голос и замолвить словечко за Юань Шикая, значит, он, несомненно, рассчитывал на поддержку и ничего не боялся. После "бури" На Дун сообщил о своей отставке, а И Куан перестал появляться на аудиенциях и выполнять свои обязанности. С передней линии фронта один за другим шли срочные военные донесения. Князю-регенту ничего не оставалось, как в спешном порядке пожаловать На Дуну "право въезда в Запретный город на ручных носилках", просить И Куана "войти в положение" и в конце концов беспрекословно подписать указ о назначении Юань Шикая сановником-инспектором всех вооруженных сил, а его верных друзей — Фэн Гочжана [19] и Дуань Цижуя — командующими двумя армиями. Опечаленный князь-регент возвратился в свою резиденцию. Группа князей окружила его, сетуя на то, что вначале он "отпустил тигра в горы", а теперь "пускает волка в комнату". Он стал раскаиваться, просил князей самих что-нибудь предпринять. Те решили, что в какой-то степени Юань Шикаю можно дать свободу, но необходимо ограничить его военную власть и не назначать его старых друзей Фэн Гочжана и Дуань Цижуя командующими на передовых линиях. Состоялась небольшая дискуссия, во время которой часть князей высказала мнение, что Фэн Гочжана можно оставить. Тогда князь императорской крови третьей степени Цзай Сюнь потребовал, чтобы Дуань Цижуй был заменен Цзян Гуйти, с которым сам Цзай Сюнь вел дружбу. Князья снова послали телеграмму князю-регенту, который в ту же ночь переправил ее в резиденцию великого князя Цина с просьбой высказать по этому поводу свое мнение. В резиденции ответили, что князь отдыхает и что дела будут рассматриваться на следующий день утром во дворце. Наутро князь-регент прибыл на аудиенцию. Опережая его прошение, И Куан объявил, что указ о назначении Дуаня уже издан прошедшей ночью.

Мой отец отнюдь не был человеком, лишенным каких-либо устремлений. Все его помыслы прежде всего были направлены на то, чтобы захватить в свои руки военную власть. Это было нужно для поддержания господства императорского рода. Из своей поездки в Германию он усвоил, что армия обязательно должна находиться в руках императорской семьи, а ее члены должны быть военачальниками. Эту идею он проводил до конца. Спустя несколько дней после моего восшествия на престол он назначил своего брата Цзай Тао главным управляющим по обучению дворцовой гвардии. После того как был изгнан Юань Шикай, князь-регент стал главнокомандующим войсками вместо императора. Он назначил одного брата, Цзай Сюня, министром военно-морского флота, а другого брата, Цзай Тао, — начальником Генерального штаба. Позднее оба они стали ими официально.

Говорят, что в то время мой отец и князья рассчитывали уничтожить Юань Шикая независимо от того, подавит он революцию или сам потерпит поражение. Неудачу Юань Шикая можно было использовать как предлог и убрать его; в случае успеха также нужен был предлог, чтобы прежде всего лишить его военной власти, а затем уж думать о том, как избавиться от него самого. Иными словами, армию никак нельзя было оставлять в руках китайца, а тем более в руках Юань Шикая. За всем крылись расчеты реального захвата власти над армией. Даже если бы эти планы были составлены самим отцом и он сам стал их осуществлять, опираясь только на собственные способности, все равно результат был бы слишком далек от его истинных стремлений. Поэтому им были недовольны не только приспешники Юань Шикая, даже его братья часто вздыхали и качали головой.

Сын Ли Хунчжана Ли Цзинмай перед отъездом по месту назначения на службу в Германию пришел к князю-регенту за инструкциями. Мой дядюшка Цзай Тао, сопровождавший его во дворец, просил Ли Цзинмая похлопотать за него перед князем-регентом относительно новой дворцовой гвардии. Вероятно, сам он не решался пойти и поэтому решил воспользоваться авторитетом Ли Цзинмая. Тот согласился и пошел во дворец. К удивлению Цзай Тао, который ждал на улице, Ли Цзинмай вскоре вернулся. Цзай Тао, решив, что его просьба, вероятно, не выполнена, спросил Ли Цзинмая, в чем дело. Тот с горькой усмешкой сказал: "Князь-регент, приняв меня, произнес всего лишь три фразы: "Когда ты приехал?" Я ответил. "А когда ты едешь?" — спросил он следом. Ответив, я хотел было продолжить, как он перебил меня: "Хорошо, хорошо. Служи хорошенько, иди!" Я о своих-то делах не успел поговорить, не то что о твоих".

Когда моя бабушка страдала от опухоли в груди, которую не могли вылечить врачи китайской народной медицины, отец послушался совета своих братьев и пригласил доктора-француза. Тот решил делать операцию, что вызвало бурный протест всей семьи князя. Пришлось ограничиться растираниями. Доктор зажег спиртовку, чтобы продезинфицировать необходимые инструменты. Отец был до смерти напуган и бросился к переводчику:

— Э… э… Это зачем же? Будут ее жечь?

Пораженный таким невежеством, один из моих дядюшек, стоя за спиной отца, стал подавать переводчику знаки, чтобы тот не вздумал переводить доктору.

Оставив лекарство, доктор ушел. Впоследствии выяснилось, что болезнь у старухи не проходит. Доктор был этому немало удивлен и попросил принести коробочки от использованной мази. Отец сам принес коробочки — они были не тронуты. Дядюшки снова качали головами и вздыхали.

В резиденции князя-регента был некий Чжан Вэньчжи, который больше всего любил судачить об отце. Однажды он рассказал следующую историю. Недалеко от резиденции князя-регента располагался маленький храм с колодцем. Говорили, что там живет какой-то дух. После дела о мосте Иньдинцяо [20] отец, проходя однажды мимо храма, решил помолиться духу и поблагодарить его за сохранение жизни. Не успел он стать на колени, как вдруг из-за жертвенного столика выскочил хорек. Об этом узнала стража и доложила своему начальству. Тут же сановники стали толковать случившееся как примету долголетия, что, мол, даже дух не выдержал его молитвы. Рассказав об этом случае, Чжан Вэньчжи пояснил, что отец сам велел служителям храма разыграть весь этот спектакль.

После смерти Цы Си в резиденции великого князя Чуня все стали называть себя реформаторами. Мой отец не составлял исключения. Он даже боролся против всяких предрассудков и стремился к новым веяниям. Люди говорили: "Старая Будда (Цы Си) не была противницей реформ. Ведь все, что было сделано после "100 дней реформ", и есть то, что хотел сделать император Гуансюй. Великий князь Чунь тоже человек современный. Ведь старая Будда в конце концов разрешила ему стать членом Государственного совета". Говорить о новаторских идеях Цы Си и ее отношениях с иностранцами просто не стоит. Что же касается новшеств отца, то я кое-что о них знаю. Он не отвергал того, что остальные почтенные сановники считали странным и загадочным. При Цинской династии резиденция великого князя Чуня была первой, в которой появился автомобиль и были установлены телефоны. Косы там были срезаны раньше, чем у остальных, и первый, кто надел европейскую одежду, был все тот же великий князь Чунь. Но насколько отец разбирался в заморских вещах, можно судить хотя бы по тому, как он надевал европейскую одежду. Однажды, походив уже несколько дней в европейском костюме, он удрученно спросил моего брата: "Почему у тебя рубашка как рубашка, а моя вечно длиннее пиджака на целый кусок?" Брат, посмотрев, увидел, что рубашка у отца была выпущена поверх брюк, и так отец ходил уже несколько дней.

Однажды, например, он выгнал шаманку, лечившую мою бабушку; в другой раз пинком отбросил в канаву ежа, к которому боялись прикоснуться суеверные слуги; правда, после этого сам он стал бледен как полотно. Он был против молитв и поклонений божествам, но на Новый год всегда сам жег ароматные свечи, приносил жертвы и относился к совершению этих обрядов очень серьезно. Его день рождения приходился на пятый день первого месяца по лунному календарю, который назывался "по у". Он не разрешал людям произносить эти два слова, а в календаре на этой странице наклеил красную полоску, на которой написал иероглиф "шоу" — долголетие, причем все вертикальные черточки иероглифа вывел очень длинными. Когда мой брат спросил, что это должно означать, он ответил: "Это ведь и есть долголетие!"

Чтобы понять обстановку, в которой отец регентствовал, я прочел его дневник. Ничего особенного я в нем не нашел, кроме двух типов любопытных записей. Первый тип записей относится к распорядку дворцовой жизни. Например, в начале лета, писал он, полагалось "носить короткую стрижку", а осенью — "прическу на пробор"; кроме этого, он подробно описывал, какую он носил одежду и какие кушал блюда. Второй тип записей — подробные записи астрономических наблюдений и вырезки из газет на эту тему. Встречались иногда и тщательно перерисованные чертежи. Судя по этим записям, жизнь отца, с одной стороны, была очень бедной по содержанию, с другой стороны, он питал горячую любовь к астрономии. Родись он сегодня, кто знает, может, из него получился бы астроном. К сожалению, он родился в таком обществе и в такой семье, где с девяти лет ему пришлось уже стать великим князем императорского рода.

Семья великого князя

Всего у меня было четыре бабки. Так называемая главная жена князя Чуня, Ехэнала, не была мне родной бабушкой и умерла за десять лет до моего появления на свет. Рассказывают, что эта старушка представляла полную противоположность своей старшей сестре — Цы Си. Она строго следовала общепринятой морали и никогда не отступала от нее. После смерти императора Тунчжи Цы Си по-прежнему смотрела театральные представления и веселилась; она же — нет. Присутствуя однажды во дворце на театральном представлении, она сидела перед сценой с закрытыми глазами. На недоуменный вопрос Цы Си Ехэнала, не открывая глаз, ответила: "Сейчас государственный траур, я не могу смотреть представление!" У нее было очень много табу — запретных слов; поэтому домочадцам в ее присутствии приходилось вести себя весьма осторожно и избегать в разговоре, например, таких слов, как "конец" и "смерть". Всю жизнь она рьяно поклонялась Будде, жгла благовония, выпускала на волю животных, а летом не гуляла по саду, потому что боялась, как она говорила, раздавить муравьев. Она была очень "гуманна" к муравьям, но когда била слуг, не знала никакой пощады. Говорили, что неизлечимый нервный тик на лице одного из старых евнухов княжеской резиденции был следствием ее побоев.

Ехэнала родила пятерых детей. Первая дочь дожила до шести лет, а первый сын — до неполных двух. Они умерли друг за другом в течение двадцати дней зимой пятого года правления императора Тунчжи. Вторым ее сыном был император Гуансюй, которого взяли от нее в четырехлетнем возрасте. Когда Гуансюй уже был во дворце, она родила третьего сына, прожившего всего полтора дня. Четвертого сына, Цзай Гуана, она лелеяла и берегла: то боялась, что он простудится, то — что переест. В богатых домах вина и мяса обычно бывало так много, что оно начинало даже портиться, и дети в таких семьях постоянно болели от несварения желудка. Система "однодневного поста", применявшаяся в семье Цзя, о которой рассказывается в романе "Сон в красном тереме", была для того времени типичной системой воспитания. Моя бабка следовала этой системе и всегда недокармливала своего ребенка. Даже одну маленькую креветку она делила на три части. И в результате ее четырехлетний сын умер от дистрофии. Старый евнух по имени Ню Сян из резиденции князя говорил: "Если бы ваша бабка не "любила" своих детей настолько, что они умерли, разве стал бы Цзай Фэн, мой отец, наследником деда?"

Мой отец не был ее родным сыном, но по законам предков она должна была его воспитывать. В отношении пищи ограничений у моего отца и его братьев не было, чего нельзя сказать об остальном. Тот же старый евнух рассказывал: "Ваш отец и его брат в ее присутствии даже смеяться не смели. Если они смеялись в голос, тут же раздавался окрик: "Что смеетесь? Невоспитанные!""

Первая наложница великого князя Чуня, Яньчжа, умерла очень рано. Моей родной бабкой была вторая наложница — Люя. После смерти первой жены деда она стала главной в семье. Люя была не такой упрямой, как Ехэнала, но у нее часто происходили приступы нервного расстройства. Причина этой болезни была связана с судьбой ее детей и внуков. Она тоже потеряла двухлетнюю дочь. Но больше всего подействовало на ее психику и лишило ее рассудка усыновление младшего сына. У нее было три сына — Цзай Фэн, Цзай Сюнь и Цзай Тао. Цзай Тао с малых лет рос при матери. Когда ему исполнилось одиннадцать лет, Цы Си издала указ, по которому Цзай Тао должен был стать приемным сыном князя императорской крови четвертой степени И Мо — двоюродного брата моего деда. Получив высочайший указ, моя бабка рыдала до полуобморочного состояния. С тех пор у нее стали появляться нарушения психики.

У И Мо не было детей, поэтому, получив приемного сына, он, естественно, неописуемо радовался, словно у него самого родился сын. На третий день было устроено пышное торжество и приглашены многочисленные гости и друзья. И Мо обычно не очень умел услужить Цы Си, что давно вызывало у нее недовольство. Увидев его таким радостным, она еще больше разгневалась и решила ему отомстить. У Цы Си было "известное изречение": "Кто мне хоть раз испортит настроение, тому я его испорчу на всю жизнь". Не знаю, чем Цы Си досадила И Мо, но только он как-то от злости нарисовал картину, на которой была изображена нога. В картине содержался намек на то, что Цы Си специально во все вносит беспорядок и валит в кучу и дела государственные, и домашние дрязги (слова "нога" и "вносить беспорядок" в китайском языке произносятся одинаково). К картине была сделана стихотворная надпись:

Я пытался увернуться от ноги ужасной силы

И решил построить башню, чтобы спрятаться от "милой".

Триста чи [21] была у башни высота,

Но и там меня преследует нога.

Цы Си каким-то образом узнала о существовании картины и, чтобы излить свой гнев, внезапно издала еще один указ, в котором усыновленного уже более пяти лет назад Цзай Тао предлагалось снова усыновить, передав его на этот раз восьмому брату деда — князю императорской крови второй степени Чжуну, по имени И Гэ. После такого потрясения И Мо и его жена слегли. Вскоре И Мо скончался. Цы Си умышленно послала Цзай Тао совершить на могиле обряд жертвоприношения от своего имени. В этой роли Цзай Тао, естественно, даже не мог стать перед надгробием на колени. Не прошло и полугода, как жена И Мо, не выдержав издевательств, также покинула этот мир.

Одновременно со вторым усыновлением Цзай Тао Цы Си велела усыновить и Цзай Сюня, отдав его другому двоюродному брату деда — князю императорской крови второй степени Миню, по имени И Чжи. Получилось именно так, как сказано в надписи к картине:

Триста чи была у башни высота,

Но и там меня преследует нога.

У бабки, которая теперь, словно затворница, сидела дома, вдруг забрали еще одного сына. Это был второй удар, а за ним вскоре последовал и третий. Только моя бабка сосватала отцу хорошую невесту, как был получен высочайший указ Цы Си о его помолвке. Первый раз мой отец был сосватан еще раньше, но его первая невеста покончила с собой в 1900 году из страха перед иностранцами, когда союзная армия восьми государств вошла в Пекин. В тот год так погибли многие маньчжурские семьи. Когда отец, сопровождая Цы Си и Гуансюя, был в Сиани, бабка вновь сосватала ему невесту и устроила "большую помолвку", то есть подарила невесте скипетр. По обычаю дарение кошеля означало "малую помолвку", при которой еще имелись пути к отступлению. После же "большой помолвки" девушка считалась "членом семьи свекрови". И если до свадьбы происходило неожиданное несчастье, например умирал жених, то по старым феодальным законам невесту ждала трагическая участь "вдовы, смотрящей за ворота", или гибель во имя долга и чести. Цы Си, разумеется, не беспокоило, как воспримут ее решение молодые и их родители. Цы Си вообще никто не смел ослушаться. Бабку мою, с одной стороны, страшил гнев Цы Си, с другой — отмена "большой помолвки". Она боялась, что с невестой может произойти что-нибудь непредвиденное. Пойди она против решения Цы Си, обеим бы сторонам несдобровать. И хотя многие ее успокаивали, говоря, что указом вдовствующей императрицы отменить "большую помолвку" можно без каких-либо последствий, она и слушать ничего не хотела.

Через шесть лет ее здоровье резко ухудшилось. Это произошло в тот день, когда члены Государственного совета прислали высочайший указ, по которому мне надлежало явиться во дворец. Получив его, бабка тут же лишилась чувств. С того дня приступы неврастении у нее участились. Ей было то лучше, то хуже, и так продолжалось до самой ее смерти. Она умерла в тот год, когда я уехал из Пекина в Тяньцзинь. Ей тогда было 59 лет.

Мой отец, великий князь Цзай Фэн, в возрасте восьми лет потерял отца и, как завещал великий князь Чунь, воспитывался двумя старушками в традиционном аристократическом духе. Когда он стал регентом, у него появилось много денег. Всеми домашними делами занималась мать, а казной и приемами ведал специальный совет во главе с управляющим [22]. В распоряжении Цзай Фэна была стража, евнухи, слуги и куча прихлебателей, которые подавали ему советы и идеи и развлекали его. Ему не приходилось заботиться ни о домашних делах, ни тем более утруждать себя приобретением каких-либо знаний. Он мало был связан с внешним миром и, кроме официальных визитов, почти нигде не появлялся.

У отца было две жены, от которых родились четверо сыновей и семеро дочерей. Моя вторая мать появилась в доме после Синьхайской революции. Три мои сестры и два брата, а также четверо сестер от второй матери родились уже в годы республики. Из этой семьи в живых остались только брат и сестра. Отец умер в начале 1951 года, а родная мать умерла еще в 1921 году.

Отец и мать были совершенно разными людьми. Некоторые считают, что маньчжурские женщины зачастую энергичней своих мужей. Может быть, это и так. Я помню, что моя жена Вань Жун и моя мать Гуаэрцзя во многих делах разбирались лучше, чем мы с отцом. Маньчжурские девушки могли самостоятельно вести хозяйство в доме, и их особо уважали старшие, потому что каждая из них могла быть избрана во дворец в качестве императорской наложницы четвертого ранга (как мне кажется, молодые люди либо бездельничали, либо были заняты службой, и заботы о доме, естественно, ложились на плечи женщин, поэтому они и были более энергичны). В семье отца мою мать очень любили. Цы Си как-то сказала: "Эта девушка даже меня не боится". Когда мать начинала тратить деньги, отец и бабушка хватались за голову. Доход отца, не считая земельной ренты, персонального жалованья и денег на "воспитание чувства неподкупности" [23], ежегодно составлял 50 тысяч лянов серебра. Получал он их и в годы республики от малого двора. Каждый раз не успевали деньги попасть в руки, как мать тратила их до последнего фыня. Отец всячески пытался бороться с этим: производил раздел имущества и денег, выделял ей определенную сумму на расходы, однако ничего не помогало. Он даже прибегал к битью посуды. Брал, например, со стола вазу и разбивал ее об пол, выражая этим свой гнев. Но все время бить посуду ему было жалко, поэтому позднее для этой цели специально изготовили небьющиеся медные чайники и алюминиевые чашки (мой младший брат видел эти "орудия воздействия"). Вскоре мать разгадала эту уловку отца. Кончилось все тем, что отец вновь стал давать ей деньги. При виде присылаемых счетов бабушка тяжко вздыхала и плакала, а отцу оставалось лишь в который раз посылать приказчика продавать антикварные изделия и землю.

Мать часто доставала свои драгоценности и свадебные украшения и украдкой продавала их. Лишь позднее я узнал, что она тратила полученные деньги не только на себя, но в значительной степени втайне от отца использовала их и в политических целях. Через прежних подчиненных Жун Лу, например через таких людей, как бригадный генерал республиканских войск Юань Дэлян, она оказывала материальную помощь руководству фэнтяньской группировки. Все эти действия совершались в сговоре с наложницами. Они отдали немало своих украшений и потратили немало денег, пытаясь осуществить свою давнюю мечту — реставрировать монархию. В детстве Пу Цзе собственными глазами видел, как мать таинственно шепталась о чем-то с евнухами. На его расспросы она ответила: "Ты сейчас еще мал; подрастешь — тогда поймешь, что я делаю". Однако не знала она того, что ее богатства и богатства наложниц прибрали к рукам евнухи и сам Юань Дэлян. Она особенно полагалась на прежних подчиненных своего отца и оправдывала Юань Шикая. После Синьхайской революции в резиденции великого князя Чуня не было никого, кто бы не ругал Юань Шикая. Когда он был объявлен императором, ребятишки продырявливали глаза на его фотографиях, появлявшихся в газетах. Лишь мать думала иначе: "Что там ни говори, а виноват во всем либо Юань Шикай, либо Сунь Ятсен!"

Мои братья и сестры с детства не боялись ни бабки, ни отца. Страх на них наводила только мать. Особенно ее боялись слуги. Однажды отец, вернувшись откуда-то, заметил, что одно окно плохо закрыто, и спросил евнуха: "Почему не закрыто?" Евнух ответил: "Госпожа еще не вернулась, куда спешить?" Отец рассердился и в наказание заставил евнуха стоять на коленях. Одна из служанок заметила ему: "Будь здесь господин, от тебя осталось бы мокрое место!" Под господином подразумевалась моя мать. Как и Цы Си, она любила, чтобы о ней говорили в мужском роде. В трехлетнем возрасте я вступил во дворец, но лишь в одиннадцать лет узнал свою бабку и мать. Это произошло, когда их вызвали во дворец. При встрече они показались мне совсем чужими. Помню, что бабушка неотрывно смотрела на меня и в глазах у нее стояли слезы. Мать, кроме отчужденности, вызывала во мне еще и страх. Позднее всякий раз, когда мы виделись, она говорила со мной строго официально: "Император должен больше читать наставления предков", "Император, не нужно быть жадным к еде", "У императора тело святое", "Император, следует раньше ложиться и раньше вставать…". Даже сейчас, вспоминая об этом, я слышу ее строгий голос. Насколько же разными были бабушка, вышедшая из бедной семьи, и мать, выросшая в резиденции члена Императорского совета.

Глава вторая. Детство

Вступление на престол и отречение

Вечером 20-го числа десятого месяца по лунному календарю в тридцать четвертый год правления императора Гуансюя (13 ноября 1908 года) резиденция великого князя Чуня была охвачена паникой. Моя бабушка, не дослушав высочайший указ, который привез с собой новый регент, упала без чувств. Евнухи и служанки бросились наливать настойку имбиря, кто-то побежал за доктором. Из угла доносился плач ребенка, вокруг которого суетились взрослые, пытаясь его успокоить. Князь-регент совсем сбился с ног. То он велел пришедшим вместе с ним членам Государственного совета и евнухам одеть ребенка, забыв, что бабушка лежит без сознания; то его звали к бабушке, и тогда он забывал, что его ждут сановники, которым велено отвести наследника престола во дворец. Тем временем бабушка наконец очнулась, и ее проводили во внутренние покои, где будущий император по-прежнему "противился указу". Он кричал благим матом, отбиваясь от евнухов, которые с усмешкой смотрели на членов Государственного совета, ожидая дальнейших указаний, а те, в свою очередь, не зная, как поступить, ждали князя-регента, чтобы с ним посоветоваться, но князь-регент был способен только кивать…

Обо всем этом мне рассказывали старшие члены семьи, в моей же памяти эти события давно стерлись. Суматохе положила конец моя кормилица. Ей стало жаль отчаянно плачущего ребенка, она дала мне грудь, и тогда я перестал плакать. Этот поступок привел в сознание беспомощных господ. Они посовещались с отцом и решили, что кормилица, взяв меня на руки, пойдет вместе со всеми, а по прибытии во дворцовый парк Чжуннаньхай отдаст евнухам, которые проведут меня к Цы Си.

Встречу с Цы Си я помню весьма смутно. Внезапно я оказался среди множества незнакомых людей. Передо мной находился темный полог, из-за которого выглядывало ужасно уродливое худое лицо — это была Цы Си. Говорят, что, увидев ее, я опять стал реветь. Цы Си приказала поднести мне засахаренные фрукты на палочке, но я бросил их на пол и закричал, что хочу к няне. Цы Си была недовольна. "Какой непослушный ребенок, — сказала она. — Возьмите его, пусть пойдет поиграет!"

На третий день после моего появления во дворце Цы Си скончалась. Прошло более полумесяца, и девятого дня одиннадцатого месяца по лунному календарю была проведена "великая церемония восхождения на престол", которую я испортил своим ревом.

Церемония проводилась в дворцовой палате Тайхэдянь. Вначале полагалось принять поздравления от офицеров дворцовой охраны в дворцовой палате Чжунхэдянь, а затем уже в палате Тайхэдянь принимать поздравления от гражданских и военных чиновников и знати. Короче, когда меня принесли в Тайхэдянь и посадили на громадный высокий трон, терпение мое лопнуло. Отец, стоя на одном колене возле трона, держал меня обеими руками, чтобы я не дергался, а я сопротивлялся и кричал сквозь слезы: "Не хочу здесь сидеть! Хочу домой!" От волнения у отца даже пот выступил на лице. Пока чиновники продолжали отбивать земные поклоны, мой плач усиливался. Отец пытался успокоить меня: "Не плачь, не плачь! Скоро все кончится!"

После церемонии присутствовавшие на торжестве вели в кулуарах такие разговоры: "Как же можно было говорить "скоро все кончится"? А что означало "хочу домой"?.." От всех пересуд веяло пессимизмом, словно было обнаружено дурное предзнаменование.

Позднее авторы некоторых записок и очерков писали, что я заплакал, испугавшись гонгов и барабанов, что отец принес мне игрушечного тигренка и только тогда я перестал плакать. На самом же деле церемония происходила в момент "государственного траура", поэтому на музыкальных инструментах, хотя они и были установлены, не играли. А эпизода с игрушкой вообще не было. Но то, что сановники из-за двух фраз были взволнованы и испуганы, — истинная правда. В некоторых книгах писали, что не прошло и трех лет, как Цинская династия и в самом деле "кончилась", а кто хотел домой, действительно отправился домой. Как видно, сказанные тогда слова оказались пророческими, и сановники давно это предчувствовали.

На самом деле их предчувствие исходило не от случайно оброненных слов. Полистав некоторые исторические записи того времени, можно понять, откуда возникли подобные пессимистические настроения. Достаточно посмотреть на основные события, происшедшие за год до моего вступления на престол, которые описаны в истории Цинской династии "Краткое изложение цинского зерцала".

"Тридцать третий год правления Гуансюя, осень, седьмой месяц. Революционная партия подняла восстание в Гуанчжоу и Циньчжоу, овладела городом Янчэн. Сюань потерпел поражение.

Зима, одиннадцатый месяц. Сунь Вэнь и Хуан Син [24] совместно атаковали Чжэньнаньгуань в провинции Гуанси [ныне Лунаньгуань] и захватили его. Сюань потерпел поражение и отступил.

Объявлено: учащимся запрещается заниматься политикой и устраивать собрания.

Тридцать четвертый год правления Гуансюя, весна, первый месяц. В провинции Гуандун задержан японский пароход, перевозивший контрабандное оружие и боеприпасы. После досмотра отпущен.

Третий месяц. Сунь Вэнь и Хуан Син атаковали Хэкоу в провинции Юньнань и овладели им. Сюань отступил.

Зима, десятый месяц. Офицер артиллерийского гарнизона в Аньцине Сюн Чэн-цзи поднял восстание. Сюань погиб".

Эта книга была написана в годы республики и основывалась главным образом на исторических материалах из цинских архивов. В архивных материалах того периода я часто встречал такие слова, как "потерпели поражение", "отступили", и чем больше их было, тем нагляднее это свидетельствовало о приближении бури. Вот в этом-то и крылась истинная причина страха и нервозности сановников. Все это происходило при правлении Гуансюя, а в годы Сюаньтуна положение стало еще более напряженным. На горизонте вновь появился Юань Шикай; это только усилило тревогу тех, кто считал, что вообще все неудачи и невзгоды, имевшие место в истории, следует приписать правлению императора Сюаньтуна.

Как я взошел, ничего не понимая, на престол, так через три года, ничего не понимая, я и отрекся от него. Один эпизод этих дней особенно врезался мне в память. В одном из боковых залов дворцовой палаты Янсиньдянь, на кане [25], возле южного окна, сидела вдовствующая императрица Лун Юй и вытирала платком глаза. Перед ней на полу, на красной подушке, стоял на коленях толстый старикашка и обливался слезами. Я сидел справа от императрицы. Мне было скучно и непонятно, почему эти двое взрослых плачут. Кроме нас троих, в зале никого не было. Толстый старикашка громко шмыгал носом и говорил о чем-то совершенно мне непонятном. Лишь потом я узнал, что на коленях стоял Юань Шикай. Это был первый и единственный раз, когда я видел Юань Шикая, и последний раз, когда Юань Шикай встретился с вдовствующей императрицей. Если все, что мне рассказывали, достоверно, то именно в тот раз Юань Шикай выдвинул перед императрицей идею о моем отречении. С тех пор он, ссылаясь на инцидент около ворот Дунхуамэнь [26], больше во дворце не появлялся.

После Учанского восстания (10 октября 1911 года) волнения охватили все районы страны. Маньчжурские командиры показали свою неспособность руководить бэйянской армией. Князю-регенту пришлось согласиться с рекомендацией великого князя И Куана и других — вернуть Юань Шикая. Последний, зная себе цену, получал полную информацию от своего закадычного друга — заместителя члена Государственного совета Сюй Шичана, был осведомлен о действиях в Пекине и несколько раз отказывался от предложения Пекина, пока не был назначен председателем Государственного совета и главнокомандующим, обладавшим всей полнотой военной власти. Только теперь он принял указ императора к исполнению и приказал бэйянской армии атаковать республиканцев. Взяв обратно город Ханьян, он приостановил продвижение своих войск и отправился в Пекин на аудиенцию к вдовствующей императрице Лун Юй и князю-регенту.

Это был уже совсем не тот Юань Шикай, что раньше. Он не только обладал военной властью, но, что было значительно труднее, достиг положения, при котором к нему стали проявлять интерес иностранцы, да и в революционной партии Гоминьдан у него появились друзья. После взятия Ханьяна бэйянской армией английский посланник Джордан по поручению своего правительства заявил, что Англия "испытывает истинные симпатии" к Юань Шикаю [27].

Вскоре после прибытия Юань Шикая в Пекин английский генеральный консул в Учане выступил с предложением о прекращении огня между цинскими и республиканскими войсками. Другом Юань Шикая в партии Гоминьдан был Ван Цзинвэй, покушавшийся в свое время на князя-регента. Когда Ван Цзинвэя схватили, великий князь Су, по имени Шань Ци, оказал ему прекрасный прием. Мой отец писал в своей биографии, что это было сделано с целью "привлечь его на свою сторону". На самом деле все обстояло иначе. Как мне рассказывал один мой родственник, в то время был некий японец по имени Нисида Коити, который через японских советников дал Шань Ци понять, что ликвидация Ван Цзинвэя крайне нежелательна. Князь-регент не осмелился казнить Ван Цзинвэя, а во время Учанского восстания последний был освобожден и, воспользовавшись моментом, завел дружбу с Шань Ци и ему подобными. По прибытии Юань Шикая в Пекин они сразу же нашли общий язык. Ван Цзинвэй быстро сдружился со старшим сыном Юань Шикая — Кэдином, став таким образом советником Юань Шикая и посредником между ним и рядом лиц из республиканской армии. Все новости республиканской армии теперь слово в слово передавались Юань Шикаю. Члены группировки конституционалистов постепенно начали выражать ему свое доверие. Имея множество старых и новых друзей внутри страны и за границей, внутри дворца и за его пределами, Юань Шикай стал самым осведомленным человеком в стране. Менее чем через месяц после своего возвращения в Пекин с помощью великого князя И Куана он разыграл целый спектакль перед вдовствующей императрицей Лун Юй: упразднил регентство и вернул отца в свою резиденцию. Затем под предлогом финансирования армии выудил у императрицы ее драгоценности, одновременно заставив знать и членов императорской семьи внести деньги на содержание армии. Дворцовые богатства таяли на глазах. В итоге политическая, военная и финансовая власть в стране оказалась в руках Юань Шикая. Вслед за этим он уполномочил аккредитованного в России посланника Лу Чжэнсяна связаться с посольствами различных государств, с тем чтобы цинскому двору были посланы телеграммы с требованием отречения императора от престола. В то же время Юань Шикай направил императрице секретное донесение от имени членов кабинета министров, где говорилось, что иного пути, кроме установления республики, у государства нет. Я проверил дату этого донесения — это был тот самый день, когда я увидел Юань Шикая, то есть 28 ноября. Теперь я понял, почему вдовствующая императрица Лун Юй после этого долго плакала. В секретном донесении больше всего ее пугали следующие слова:

"Армия и флот взбунтовались, и нет преграды, которая могла бы их остановить. Можно ли шестью дивизиями защитить Пекин и Тяньцзинь? Да и отступать дальше некуда… Дружественные державы готовы способствовать урегулированию конфликта, если политика правительства будет изменена. Промедление грозит большими неприятностями, и отношение республиканской армии ко двору будет лишь ухудшаться. Примером может служить французская революция. Если бы монархия пошла на уступки, разве дети и внуки короля Людовика стали бы сиротами…"

Императрица Лун Юй находилась в подавленном состоянии. Срочно был созван совет, на который пригласили членов императорской фамилии и знать, с тем чтобы выслушать их мнение. Когда князья услышали содержание секретного донесения Юань Шикая, их прежде всего потрясла не история Франции, а то, как быстро Юань Шикай изменил свои позиции. Первоначально в переговорах между республиканцами и цинской монархией Юань Шикай последовательно выступал против республики и твердо стоял за конституционную монархию. В тот день, когда был издан указ, разрешающий гражданам обрезать косы, после аудиенции во дворце кто-то из сановников, показывая на свою косу, смеясь, спросил: "А вы, почтенный, как собираетесь поступить?" Юань Шикай серьезно ответил: "Будьте покойны, мне она нравится, будем думать, как ее сберечь!" Поэтому многие, прежде не доверявшие Юань Шикаю, теперь были очень довольны и говорили: "Юань Шикай ни за что не станет Цао Цао!" [28] Переговоры между двором и республикой завершились принципиальным соглашением, по которому решение о структуре государства вверялось Временной национальной ассамблее. Однако в отношении ее состава, времени и места созыва согласия достигнуто не было вследствие обструкции со стороны цинского двора. В момент споров в Нанкине образовалось временное правительство. На пост временного президента был избран Сунь Ятсен. На следующий день Юань Шикай внезапно лишил Тан Шаои полномочий представителя на переговорах с республиканским Югом и сам принял непосредственное участие в них по телеграфу. Вопрос о структуре государства был далеко еще не решен, когда вдруг выяснилось, что Юань Шикай требует отречения императора. Естественно, двор был в смятении.

В это время Юань Шикай имел поддержку со стороны иностранцев, а его друзья среди республиканцев в какой-то степени уже могли влиять на действия республиканской армии. Бывшие конституционалисты, ставшие затем "революционерами", понимали, что Юань Шикай — их надежда, к этому же позднее пришли и некоторые наивные республиканцы. В республиканском лагере приняли следующее решение: поскольку Юань Шикай одобряет республику, значит, она будет вскоре создана, лишь бы Юань Шикай согласился на введение республиканского строя, тогда можно было бы пригласить его на пост первого президента республики. Это как раз соответствовало планам самого Юань Шикая: он знал, что в окружении получившего отставку князя-регента были его ярые недоброжелатели, которые не простили бы ему ни победы над революционной партией, ни его поражения. Он решил принять эти условия республиканцев, хотя еще не выработал окончательной позиции в отношении цинского двора. В этот момент он узнал о вступлении в Нанкине на пост временного президента Сунь Ятсена, и это его сильно взволновало.

Ближайший друг и помощник Юань Шикая Чжао Цзяньцзюнь — позднее проговорился: "Юань Шикай — человек честолюбивый и умеет вовремя воспользоваться моментом. Когда у него в руках была армия, чтобы избежать клички обманщика Цао Цао, он стремился примирить Север с Югом, одновременно пытаясь ограничить власть Севера за счет усиления военного влияния Юга. Сначала Юань Шикай думал, что с Югом ему будет легче совладать, поэтому и держал его сторону. После того как на Юге был избран президент, он понял, что Юг и Север — это два фронта, и не захотел усиления влияния Юга. Будь образована Национальная ассамблея, он уже ничего не смог бы сделать, поэтому и решил оказать давление на цинский двор. Угрожая сначала членам императорской семьи и сановникам, затем императору и наконец императрице, он всячески пытался узнать ее мысли, обещал ей добиться принятия "Льготных условий" для членов императорской фамилии, лишь бы она добровольно объявила об отречении императора и передала всю полноту власти Временному правительству". Вот в чем была истинная причина измены Юань Шикая.

Измена остается изменой, и никто не мог знать вперед, что слезливая маска Юань Шикая обернется жестоким, страшным ликом. С тех пор как Юань Шикай последний раз посетил императрицу, он больше не появлялся во дворце, ссылаясь все на тот же случай у ворот Дунхуамэнь, когда на него было совершено покушение. Переговоры с дворцом вели его сподвижники Чжао Цзяньцзюнь, Ху Хуайдэ и другие. Теперь они играли ту роль, которую ему самому играть было уже неудобно.

Однако измена все же остается изменой. Те, кто поверил Юань Шикаю, теперь переменили свою точку зрения. Кто сказал, что Юань Шикай не Цао Цао?

Такой точки зрения неизменно придерживались князь первой степени Гун, по имени Пу Вэй, князь первой степени Су, по имени Шань Ци, князь пятой степени Цзай Цзэ, а также окружавшие великого князя Чуня молодые князья третьей степени. Один из тех, кто посещал училище для князей и благородных, впоследствии рассказывал, что в то время крупный чиновник Гуй Чунь, маньчжур по происхождению, объявил, что в ответ на зверства против маньчжуров он уже организовал маньчжурскую милицию и курсантов училища, чтобы мстить китайцам в Пекине. Находящийся далеко в Сиани императорский наместник Шэн Юнь, по происхождению монгол, покинул с войском Сиань и в знак поддержки двора направился к Пекину. Юань Шикай послал ему телеграмму, выражая свое согласие, однако тут же приказал остановиться у заставы Тунгуань и дальше не продвигаться. Часть маньчжурской знати во главе с Лян Би создала "партию предков" [29]. Стали ходить слухи, что эта партия избрала путь террора. Иными словами, часть монгольских и маньчжурских князей, а также дворцовой знати выразили твердую решимость бороться до конца. На первом Императорском совете, созванном вдовствующей императрицей Лун Юй, были слышны возгласы гнева и возмущения. И Куан и Пу Лунь, выразившие согласие на отречение, подверглись жесточайшей критике. На следующий день И Куан прийти не посмел, а Пу Лунь изменил свое мнение и заявил, что одобряет монархию.

Такое положение продолжалось недолго. Принимавший участие в заседании совета Юй Лан рассказывал о нем своим родственникам. У Пу Вэя в дневнике также сохранились некоторые записи, но они мало чем отличаются друг от друга. В начале одного из заседаний императрица спросила: "Как вы считаете, что лучше — монархия или республика?"

Четыре или пять человек немедленно откликнулись: "Ваши рабы за монархию и возражают против республики". Вслед за ними другие также выразили свое согласие с монархией. На этот раз И Куан и Пу Лунь отсутствовали, поэтому против никто не выступил. Некоторые просили императрицу "держаться твердо и не поддаваться на провокации И Куана и ему подобных". Императрица тяжело вздохнула:

— Разве я когда-нибудь хотела республику? Это все И Куан с Юань Шикаем говорили, что революционная партия Гоминьдан очень сильна, а у нас нет ни винтовок, ни пушек, ни жалованья солдатам и воевать мы не сможем. Я спросила, нельзя ли получить помощь у иностранцев. Они сказали, что попробуют. А через два дня ответили, что иностранцы согласились помочь только при условии, если князь-регент отречется от своего поста. Цзай Фэн, скажи, так дело было?

— Но ведь князь-регент уже отрекся! — с негодованием воскликнул Пу Вэй. — Почему же от иностранцев нет помощи? Это же явное предательство со стороны И Куана!

— Прошу, ваше величество, отныне не слушайте больше И Куана, — подхватил На Яньту.

— Смуты в партии бывают оттого, что мало строгости, — сказали Пу Вэй и Цзай Цзэ. — Имелись бы военные ассигнования солдатам, тогда бы нашлись и верные подданные, которые бы Разбили врага. Фэн Гочжан говорил: "Обеспечьте пропитание и дайте мне денег на содержание солдат в течение трех месяцев, и я расправлюсь с революционной партией".

— Юань Шикай уже выпросил все дворцовые драгоценности, — со вздохом ответила императрица, — у меня действительно больше нет денег!

Пу Вэй напомнил, что во время Русско-японской войны императрица Японии награждала солдат драгоценностями и украшениями, и посоветовал императрице поступить таким же образом. Шань Ци поддержал идею Пу Вэя. Лун Юй ответила:

— Хорошо, если победим, а вдруг нет? Тогда ведь и "Льготные условия" не получим.

К этому времени "Льготные условия" для членов императорской фамилии уже были выработаны представителями обеих сторон — Севера и республиканцев.

— Все это обман, — заявил Пу Вэй. — Народ, видите ли, дает льготные условия двору! Над этим же будут все смеяться!

— Ну а если придется воевать, ведь все равно Фэн Гочжан один ничего не сделает! — неуверенно проговорила императрица.

Пу Вэй стал просить "императрицу и императора наградить солдат во имя спасения родины". Шань Ци также поддержал его, сказав, что верных и храбрых воинов достаточно. Императрица обернулась к стоявшему в стороне на коленях и молчавшему Цзай Тао и спросила:

— Цзай Тао, ты ведаешь пехотой. Ты знаешь, как у нас обстоят дела с солдатами?

— Ваш раб занимался только обучением солдат и никогда не воевал. Не знаю, — поспешил ответить Цзай Тао, отбивая поклон.

— Идите, — промолвила императрица.

Шань Ци снова ее предостерег:

— Скоро Юань Шикай и члены кабинета придут на аудиенцию. Императрица должна действовать осторожно.

— Я так боюсь этой встречи! — императрица вздохнула.

На этом заседании Пу Вэй придумал для императрицы план ответных мер. Он предлагал решение вопроса об отречении возложить на парламент, до созыва которого было еще очень и очень далеко. Но член кабинета Чжао Цзяньцзюнь пришел с давно уже приготовленным ответом Юань Шикая:

— Если этот вопрос будут обсуждать все, то пройдут ли "Льготные условия", сказать трудно.

Императрица не сочла нужным больше обсуждать предложение князей относительно военных действий. Князья неоднократно предупреждали Лун Юй, чтобы она не говорила об этом с евнухами, но как только императрица возвратилась во дворец, откормленный Юань Шикаем главный управляющий придворными евнухами Сяо Дэчжан первым раскрыл рот:

— По мнению раба, республика и монархия — все одно. При монархии повелительница будет пользоваться дворцовыми драгоценностями, а при республике императрица останется императрицей. Однако для этого нужно согласиться на "Льготные условия". В противном случае революционная партия захватит Пекин, тогда всему конец!

На заседаниях Императорского совета ратовавших за войну становилось все меньше и меньше. Наконец их осталось только четверо. Говорят, среди них находился мой дядюшка, которому было тогда немногим более двадцати. Он предложил придерживаться метода маскировки. Князья должны были вернуться в свои резиденции и вести борьбу на местах. Однако к его предложению никто не прислушался. Князь Ю Лан также высказал идею, но никто так и не мог понять, в чем была ее суть.

Заседания Императорского совета каждый раз заканчивались безрезультатно. И тут командующий бэйянской армией Дуань Цижуй и другие генералы неожиданно прислали с фронта телеграмму с требованием отречения императора. Самые ярые сторонники военных действий Шань Ци и Пу Вэй, оценив ситуацию, покинули Пекин. Один сбежал в занятый немцами Циндао, другой — в оккупированный японцами Люйшунь (Порт-Артур). Там они были задержаны. Иностранные чиновники дали им понять, что в настоящее время ехать в их страну не совсем удобно. Все было ясно: иностранцы признали правительство Юань Шикая.

25-го числа двенадцатого месяца по лунному календарю в третий год правления императора Сюаньтуна (12 февраля 1912 года) вдовствующая императрица Лун Юй объявила о моем отречении. Часть князей укрылась в Посольском квартале. И Куан с сыном, наложницами и всем своим имуществом переехал в Тяньцзинь, на территорию иностранной концессии. Великий князь Чунь, отец, не сказав ни слова на заседании, после объявления об отречении вернулся домой и стал нянчить детей. Между тем Юань Шикай, согласно указу вдовствующей императрицы, сформировал временное правительство республики и по соглашению, достигнутому с революционной партией на Юге, превратился из премьера Цинской империи во временного президента Китайской республики. Я же стал соседом президента и в соответствии с "Льготными условиями для цинского двора" [30] начал жить при малом дворе.

Эти "Льготные условия" (статьи, предусматривающие благоприятное отношение к великому цинскому императору после его отречения) сводились к следующему:

1. После отречения императора великой Цинской империи от престола за ним сохраняется его почетный титул. В дальнейшем Китайская республика будет относиться к нему с почетом, как к любому иностранному монарху.

2. После отречения императора великой Цинской империи от престола двору ежегодно будет выплачиваться 4 миллиона лянов серебра, или 4 миллиона юаней после денежной реформы. Данная сумма будет выплачиваться Китайской республикой.

3. После отречения императора великой Цинской империи от престола он временно может жить в императорском дворце. В дальнейшем резиденция императора должна быть перенесена в летний дворец Ихэюань. Его личная охрана может быть сохранена.

4. После отречения императора великой Цинской империи от престола храмы и гробницы его предков будут сохранены навечно. Их охрану станет осуществлять Китайская республика.

5. Строительство гробницы императора Дэцзуна (посмертное имя Гуансюя) будет завершено согласно намеченному плану. Церемония погребения будет произведена в соответствии с ныне существующим старым ритуалом. Все связанные с этим затраты возлагаются на Китайскую республику.

6. Весь обслуживающий персонал дворца может оставаться на прежних местах. Прием новых слуг и евнухов не разрешен.

7. После отречения императора великой Цинской империи от престола его личная собственность будет особо охраняться Китайской республикой.

8. Прежняя дворцовая охрана войдет в состав армии Китайской республики. Ее численность и размеры жалованья остаются прежними.

Жизнь в качестве императора

Упомянутое в "Льготных условиях" "временное проживание во дворце" не было ограничено конкретно установленным сроком. Кроме трех больших дворцовых залов, отошедших государству, вся остальная территория Запретного города по-прежнему принадлежала императорскому дому. В этом маленьком мирке я прожил почти тринадцать лет, вплоть до моего изгнания из него республиканской армией в 1924 году. Здесь я провел самое нелепое в мире детство. Ведь когда в Китае была установлена республика, человечество уже вступило в XX век, а я жил прежней жизнью императора и дышал пылью прошлого, XIX столетия.

Каждый раз при воспоминании о детстве перед моими глазами всплывает сплошной желтый туман: глазурованная черепица на крыше — желтая, паланкин — желтый, подстилки на стульях — желтые, подкладки на одежде и шапке, кушак, фарфоровая посуда, ватные чехлы для кастрюль, обертки для книг, занавески, стекла — все желтого цвета. Этот существующий на правах личной собственности так называемый "блестящий желтый" цвет с детства заронил в мою душу чувство собственной исключительности; я считал себя необыкновенным и не похожим на остальных людей.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, по решению вдовствующих императорских наложниц (вдов императоров Тунчжи и Гуансюя) меня стали навещать бабушка и мать. Вместе с ними во дворец приходили мой брат Пу Цзе и сестра, которые играли со мной. Когда они пришли в первый раз, мне было с ними очень скучно. Я и бабушка сидели на кане. Бабушка следила, как я раскладываю домино, а брат и сестра чинно стояли рядом, не шелохнувшись, и наблюдали за происходящим. Потом я решил повести брата и сестру к себе в дворцовую палату Янсиньдянь. Там я спросил Пу Цзе:

— Во что вы играете дома?

— Пу Цзе умеет играть в прятки, — вежливо ответил брат, который был всего на год моложе меня.

— Вы тоже играете в прятки? — Я очень обрадовался. Мне приходилось играть с евнухами, но никогда еще я не играл со своими сверстниками. И вот мы стали играть. Брат и сестра забыли про условности. Мы нарочно опустили шторы, чтобы в комнате стало темно. Сестре, которая была на два года моложе меня, было весело и страшно, а мы с братом пугали ее. Слышались веселый смех и крик. Когда наскучило играть в прятки, мы залезли на кан передохнуть.

Я попросил их придумать какую-нибудь новую игру. Пу Цзе подумал, ничего не сказал и вдруг стал смеяться, глядя на меня.

— Ты что придумал?

Он продолжал смеяться.

— Говори, говори же! — торопил я его, уверенный, что он придумал какую-то новую игру. А он ответил:

— Я думал, ой, Пу Цзе думал о том, что император не такой, как все; он похож на этих, которые на сцене, старые, с длинными бородами…

Он сделал рукой жест, словно приклеивал бороду. Кто мог знать, что именно этот жест повлечет за собой неприятности. Когда Пу Цзе поднял руку, я внезапно заметил, что подкладка его рукава очень напоминает хорошо знакомый мне цвет. Я изменился в лице:

— Пу Цзе, разве тебе разрешено носить этот цвет?

— Это… это разве не абрикосовый цвет?

— Глупости! Это императорский "блестящий желтый".

— Повинуюсь, повинуюсь. — Пу Цзе встал в сторонке, опустив руки по швам. Сестра спряталась за его спину, готовая вот-вот расплакаться. А я продолжал:

— Это императорский цвет, и ты не можешь им пользоваться!

— Повинуюсь!

И на моих глазах брат снова превратился в моего подданного.

Эти "повинуюсь" давно отжили свой век. И теперь, вспоминая об этом, невольно улыбаешься. Но я с детства привык к таким словам, и если мне отвечали иначе, я не мог этого простить. Привык я и к коленопреклонениям и земным поклонам. С малых лет я видел, как мне отбивают земные поклоны люди зачастую намного старше меня. Были среди них и бывшие сановники, и мои родственники, были люди в традиционных цинских халатах, были и республиканские чиновники в европейских костюмах.

Совершенно естественным казался мне и необычный распорядок дня.

Говорят, что некогда один молодой человек, прочитав роман "Сон в красном тереме", был крайне удивлен и никак не мог взять в толк, почему вокруг матушки Цзя и сестрицы Ван Фэн всегда находилась большая толпа людей: даже когда они переходили из одной комнаты в другую, эта толпа, словно рой, устремлялась за ними. На самом деле этот "хвост", описанный в романе, был намного короче того, который существовал во дворце. А распорядок дня в романе лишь слабая тень распорядка, существовавшего при дворе. Каждый день, шел ли я во дворец Юйцингун заниматься, свидетельствовал ли свое почтение императорским наложницам или отправлялся гулять в сад, за мной следовал целый "хвост". Всякий раз, когда я ездил гулять в летний дворец Ихэюань, меня сопровождал не только кортеж из нескольких десятков автомобилей, но и специально приглашенная республиканская полиция, которая стояла вдоль улиц. Все это обходилось в несколько тысяч юаней. Даже на прогулках в садике, в самом дворце, сопровождающие выстраивались в таком порядке: впереди всех шел евнух, выполнявший роль автомобильного гудка. Он непрерывно кричал что-то вроде "чи-чи", чтобы люди могли заранее отойти в сторону. За ним, на расстоянии двадцати-тридцати шагов, вышагивали по бокам два главных евнуха. Шагов на десять сзади шли я или императрица. Когда я ехал в паланкине, то с обеих сторон шли два младших евнуха, готовые выполнить любое мое желание. Если же я шел пешком, они поддерживали меня. Сзади еще шел евнух с большим шелковым балдахином. Следом за ним шествовала большая группа слуг и евнухов, несущих всякую утварь: кресло на тот случай, если я захочу отдохнуть, смену одежды; некоторые несли зонты от дождя и от солнца. За ними шли евнухи из императорской кухни. Они несли коробки со всякими печеньями и сладостями и, конечно, чайники с горячей водой и чайную посуду. За ними шли евнухи из императорской аптеки, которые несли на коромысле корзины. В них находились всевозможные лекарства и аптечка для оказания первой помощи. Тут уж обязательно было питье, приготовленное из осоки, хризантем, корней тростника, из листьев и коры бамбука. Летом — пилюли, регулирующие дыхание, таблетки, успокаивающие нервную систему, освежающие пилюли, лекарство от колик, дезинфицирующие порошки и т. п. Три "бессмертных напитка" для улучшения пищеварения брались с собой во все времена года. Завершали процессию евнухи с сосудами для испражнений. Если я шел пешком, то паланкин следовал позади. В зависимости от сезона он был теплый или прохладный. Этот пестрый "хвост", насчитывавший несколько десятков человек, вышагивал всегда тихо и чинно.

Однако часто я приводил сопровождающих в замешательство. В детстве, как и все малыши, я любил побегать просто так. Свита старалась не отставать ни на шаг и бежала за мной; люди теряли на пути свои атрибуты, не в силах перевести дух. С возрастом я понял, что могу командовать в таких случаях: теперь, когда мне хотелось побегать, я приказывал им стоять в сторонке и ждать. Кроме младших евнухов, те, кто нес всякую утварь, отходили в сторону и, подождав, пока я набегаюсь, вновь пристраивались сзади. Позднее, научившись ездить на велосипеде, я приказал спилить пороги во всех дверях и воротах. Так я беспрепятственно мог ездить где вздумается, без сопровождающих, которым теперь тем более было не угнаться за мной. Однако когда я каждый день отправлялся на поклон к императорским наложницам или шел во дворец Юйцингун заниматься, за мной по-прежнему следовала вереница людей. И если ее не было, я чувствовал, что мне чего-то недостает. Я слышал разные истории о минском императоре Чунчжэне [31]. И когда рассказывали, что у Чунчжэня под конец жизни остался только один евнух, мне становилось немного не по себе. Но пожалуй, больше всего усилий, продуктов и денег шло на церемонию еды. Существовал целый набор специальных слов, которые употреблялись во время еды императора и в которых никому не разрешалось ошибаться. Слово "пища" заменялось словом "яства", вместо "есть" следовало говорить "вкушать". "Подавать на стол" заменялось "подносить яства", кухня именовалась императорской и т. д. Время для еды не было определенным, все зависело от решения самого императора. Стоило мне сказать: "Поднести яства", как младший евнух тут же сообщал об этом старшему евнуху в палату Янсиньдянь. Тот в свою очередь передавал приказ евнуху, стоявшему за дверями палаты. Он-то непосредственно и доносил приказ евнуху из императорской кухни в Сичанцзе. Тут же из нее выходила процессия, подобная той, которая бывает на свадьбах. Несколько десятков аккуратно одетых евнухов вереницей несли семь столов разного размера, десятки красных лакированных коробок с нарисованными на них золотыми драконами. Процессия быстро направлялась к палате Янсиньдянь. Пришедшие евнухи передавали принесенные яства молодым евнухам в белых нарукавниках, которые расставляли пищу в Восточном зале. Обычно накрывалось два стола с главными блюдами; третий стол, с китайским самоваром, ставился зимой. Кроме того, стояли три стола со сдобой, рисом и кашами. На отдельном столике подавались соленые овощи. Посуда была из желтого фарфора, расписанного драконами и надписью: "Десять тысяч лет долголетия". Зимой пользовались серебряной посудой, которую ставили в фарфоровые чашки с горячей водой. На каждом блюдце или в каждой чашке лежала серебряная пластинка, с помощью которой проверялось, не отравлена ли пища. Для этой же цели перед подачей любого блюда его сначала пробовал евнух. Это называлось "пробованием яств". Затем эти блюда расставлялись на столах, и младший евнух, перед тем как мне сесть за стол, объявлял: "Снять крышки!" Четыре или пять младших евнухов тут же снимали серебряные крышки, которыми накрывались блюда, клали их в большие коробки и уносили. Наступала моя очередь "принимать яства".

Какие же подавались блюда? Императрица Лун Юй каждый раз имела около ста главных блюд, расставленных на шести столах. Такой порядок она заимствовала у Цы Си. У меня было меньше — около тридцати блюд. Я нашел черновик одного меню, датированный вторым месяцем четвертого года правления Сюаньтуна, на котором записаны "утренние яства". Вот его содержание:

"Жирная курица с грибами; утка в соусе; вырезки из курицы; говядина на пару; вареные потроха; филе из мяса с капустой на пару; тушеная баранина; баранина со шпинатом и соевым сыром на пару; мясо духовое с капустой на пару; филе из баранины с редисом; вырезка из утки, тушенная с трепангами в соусе; жареные грибы; филе из мяса, тушенное с ростками бамбука; бефстроганов из баранины; пирожки из тонко раскатанного теста; жареное мясо с китайской капустой; соленые соевые бобы; ломтики копченостей; жареные овощи в кисло-сладком соусе; ломтики капусты, жаренные в соусе с перцем; сушения ароматические; мясной бульон".

Блюда, принесенные с такими церемониями, стояли на столах только для вида, другого назначения они не имели. После слов "Подать яства" они молниеносно появлялись на столе лишь потому, что были заранее, за полдня или за день, приготовлены в императорской кухне и грелись в ожидании подачи. Известно, что еще со времен императора Гуансюя император утолял голод вовсе не этими давно перепрелыми блюдами. Императрица и наложницы имели свою собственную кухню с первоклассными поварами, готовившими превосходные блюда; каждый раз таких блюд подавалось около двадцати. Они-то и ставились передо мной, а то, что готовилось в императорской кухне, находилось далеко в стороне.

Выражая свою нежную заботу и любовь ко мне, императорские наложницы не только присылали двадцать превосходных блюд, но обязали дежурного евнуха после каждого "приема яств" докладывать о том, как я ел. Это также являлось чистой формальностью. Что бы я ни ел, дежурный евнух, придя к наложницам, падал на колени и всегда говорил одно и то же:

— Раб докладывает хозяину: его величество владыка десяти тысяч лет откушал чашку желтого риса (или белого риса), одну пампушку (или печеную лепешку) и чашку каши. Вкушал с аппетитом!

На Новый год или в день рождения императорских наложниц (это называлось "тысяча осеней") в знак своего уважения к старшим моя кухня тоже приготавливала блюда, которые посылались наложницам. Эти кушанья были дорогими и красивыми, но невкусными и малопитательными.

Сколько же нужно было потратить в месяц денег, чтобы так питаться? Я отыскал книгу "ежедневных расходов императорской кухни на мясо и птицу за период с первого по тридцатое число девятого месяца второго года правления Сюаньтуна".

Судя по ней, на нашу семью из шести человек в месяц на питание уходило 3960 цзиней [32] мяса и 388 кур и уток. Из этого количества 810 цзиней мяса и 240 кур и уток предназначались для меня — пятилетнего ребенка. Нашу семью ежедневно обслуживало большое количество людей: члены Государственного совета, стража, наставники, члены Академии наук, художники, каллиграфы, почтенные евнухи, а также приходившие для ежедневных жертвоприношений шаманы и другие, которым также полагалась своя доля. Кроме того, каждый день подавались экстренные блюда, стоившие намного дороже обычных. В течение месяца, о котором идет речь, сверх нормы было израсходовано 31 844 цзиня мяса, 814 цзиней свиного жира, 4786 кур и уток, не считая рыбы, крабов и яиц. На все это дополнительно было истрачено 11 641,7 ляна серебра. Совершенно очевидно, что, кроме определенной части, которая просто расхищалась, почти все средства тратились впустую — с единственной целью лишь выразить уважение императору. В эти расходы не включались затраты на многочисленные печенья, фрукты, сладости и напитки, покупавшиеся в течение всего года. Если еды готовилось очень много и ее не ели, то и одежду, которая шилась в больших количествах, также не носили. Для императрицы и наложниц на одежду выделялись определенные ассигнования, а у императора никаких ограничений на это не было. Шили одежду круглый год, а что шили, я и сам не знал. Во всяком случае, я всегда надевал что-нибудь новое. У меня под руками имеется счет, на котором написано: "Стоимость материала на верхнюю одежду, сшитую в период с 6-го числа десятого месяца по 5-е число одиннадцатого месяца". Год на счете не указан. Согласно записям, в этот месяц мне сшили одиннадцать халатов на меху, шесть парадных халатов, две меховые жилетки и тридцать пар теплых курток и брюк.

Переодевания тоже совершались по определенному распорядку. Одних только обычных халатов я менял двадцать восемь в год. Начинал я с халата, подбитого черным и белым мехом, который полагалось надевать в девятнадцатый день первого месяца, и кончал собольей курткой, которую надевал в первый день одиннадцатого месяца. Нечего и говорить, что во времена больших празднеств и торжественных церемоний одежда и украшения были еще более изысканными.

Для пышных ритуалов и церемоний требовались специальные учреждения и персонал. Всеми внутренними делами императорской семьи занимался Департамент двора, в ведении которого находились семь ведомств: ведомство дворцового казначейства, ведомство дворцовой стражи и императорской охоты, ведомство церемониальных дел, финансовое ведомство, ведомство императорских стад, судебно-исправительное ведомство, ведомство строительных дел — и сорок восемь отделов. Каждое ведомство имело свои кладовые и мастерские. Например, ведомство дворцового казначейства заведовало шестью дворцовыми кладовыми: кладовой серебра, кладовой мехов, кладовой фарфора, кладовыми шелковых тканей, одежды и чая. Как записано в "Полном обзоре служебных рангов", осенью первого года правления Сюаньтуна в Департаменте двора насчитывалось 1023 человека (не считая стражи, евнухов и сула [33]). В первый год республики их количество сократилось до шестисот с лишним, а когда я покинул дворец, их оставалось человек триста. Нетрудно представить себе такую громоздкую систему с огромным количеством людей, однако мало кому было известно о крайне незначительных порой обязанностях некоторых из них. Приведу такой пример. Среди сорока восьми отделов был один — под названием "отдел желаний", который существовал специально для того, чтобы прислуживать императрице и императорским наложницам, когда они желали рисовать или заниматься каллиграфией. Если императрице хотелось что-нибудь нарисовать, люди из этого отдела сначала вырисовывали контур картины, а императрице оставалось лишь раскрасить ее и надписать. Когда императрица занималась каллиграфией, образцы крупных иероглифов обычно обводили знатоки из палаты Маоциньдянь. Это делали и члены Академии наук. Именно так возникли в последние годы Цинов надписи, которые считались выполненными кистью императрицы.

Кроме всех этих церемоний, определенную воспитательную роль играла архитектура окружающих строений и дворцовое убранство. Не стоит говорить о том, что желтую глазурованную черепицу мог использовать только император. Высота строений тоже была такой, которую имел только император. С детства я уверовал в то, что "вся Поднебесная — земля императора", что даже кусочек неба над головой не принадлежит никому другому. Говорят, что в прошлом император Цяньлун запретил терять что-либо во дворце, вплоть до простой травинки. Он взял несколько травинок и положил их во дворце на стол, приказав ежедневно проверять, все ли они на месте. Это называлось "трава с вершок служит эталоном". В течение десяти с лишним лет, что я прожил во дворце, эти сухие травинки количеством тридцать шесть и длиною в вершок так и лежали в вазочке из художественной эмали в палате Янсиньдянь. Тогда они вызывали безграничное почтение и уважение к знаменитому предку и лютую ненависть к Синьхайской революции 1911 года. Однако я не предполагал, что пока сухие травинки, сохранившиеся со времен Цяньлуна, оставались в полной неприкосновенности, большие пространства земли, исчисляющиеся тысячами ли [34], раздариваются его потомками другим государствам.

Расходы императорской семьи уже невозможно было точно подсчитать. Согласно материалам Департамента двора, в "Таблице расходов за седьмой год правления Сюаньтуна в сравнении с последующими тремя годами" записано: "Расходы в четвертый год республики превысили 2790 тысяч лянов серебра". Позднее, в восьмой, девятый, десятый годы, эта сумма ежегодно сокращалась. Минимальные расходы все-таки составляли 1890 тысяч лянов серебра. Короче говоря, при попустительстве республиканских властей кучка людей во главе со мной придерживалась, как и раньше, пышных ритуалов и жила с прежними запросами, безжалостно и бесцельно тратя то, что народ добывал потом и кровью.

Некоторые правила во дворце существовали в то время не только для видимости, они были оправданы реальной действительностью. Например, серебряная пластинка в блюдах, система пробования пищи или всяческие меры предосторожности при выходе из дворца — все это имело своей целью предотвратить покушения. Говорят, что у императора не было туалета именно потому, что на одного из них там было совершено покушение. В общем, все эти ритуалы и правила убедили меня в одном: я человек исключительный, господствующий над всеми и владеющий всем.

Матери и сын

Когда меня ввели во дворец в качество приемного сына императоров Тунчжи и Гуансюя, все их жены стали моими матерями. Я был преемником императора Тунчжи и лишь поклонялся храму предков императора Гуансюя. Это означало, что законная династия представлена императором Тунчжи; однако вдова Гуансюя, императрица Лун Юй, не считалась с этим. Пользуясь своей властью императрицы, она объявила "холодную войну" осмелившимся спорить с ней наложницам третьего ранга Юй, Сюнь и Цзинь и вообще перестала считать их моими матерями. Когда все мы встречались за обедом, Лун Юй и я сидели, а они должны были стоять. Лишь в день ее смерти наложницы императоров Тунчжи и Гуансюя потребовали у князей восстановления справедливости и все были возведены в императорские наложницы первого ранга. С того дня каждую из них я стал называть "августейшей матерью".

У меня было много матерей, но материнской ласки я так никогда и не знал. Теперь я вижу, что вся забота наложниц проявлялась в том, чтобы присылать мне блюда да выслушивать доклады евнухов о том, что я "вкушал с аппетитом".

На самом же деле я не мог "вкушать с аппетитом". С детства у меня был больной желудок. Возможно, что причина заболевания как раз и связана с "материнской любовью". Однажды, когда мне было шесть лет, я объелся каштанами. Свыше месяца императрица Лун Юй разрешала мне питаться только рисовым отваром. И хотя я каждый день плакал и кричал, что голоден, это никого не трогало. Как-то во время прогулки по парку Чжуннаньхай императрица велела принести сухие пампушки, чтобы я покормил рыбок. Не удержавшись, я запихал одну из них прямо в рот. Этот случай не только не образумил Лун Юй, а, напротив, заставил ее прибегнуть к еще более строгим запретам. И чем строже были запреты, тем сильнее возникало у меня желание стащить что-нибудь поесть. Однажды в подарок императрице из резиденции князей были присланы различные продукты в коробках. Я бросился к одной из них и открыл крышку — она была полна окороками в сое. Я схватил один и вцепился в него зубами. Следивший за мной евнух, побледнев от ужаса, стал его отнимать. Я отбивался, как мог, но силы были неравны, и в конце концов ароматный кусок окорока уплыл у меня из-под носа.

Даже когда я вернулся к обычной пище, не обходилось без постоянных неприятностей. Как-то за один присест я съел шесть новогодних лепешек, и об этом узнал дежурный евнух. Испугавшись, что я объелся, он применил фантастическое средство профилактики. Два евнуха взяли меня под мышки и, словно сваю, стали вколачивать в пол. Позднее они с довольным видом говорили, что я не заболел только благодаря их методу лечения.

Все это может показаться дикостью, но бывали случаи и похуже. До восьми-девяти лет каждый раз, когда я был возбужден и начинал проявлять свой дурной характер и капризничать, главные евнухи Чжан Цзяньхэ или Юань Цзиньшоу ставили диагноз и прописывали мне следующее лечение: "Владыка десяти тысяч лет сильно взволнован, пусть попоет немного, чтобы охладить свой пыл!" С этими словами меня вталкивали в маленькую комнату и закрывали дверь на засов. Чаще всего это была комната во дворце Юйцингун, в которой обычно держали горшки. Как я ни кричал, ни бил ногами в дверь, умолял, плакал, запертый один в комнате, никто не отзывался, пока я вдоволь не наревусь. И лишь когда, по их словам, я "напоюсь" и "охлажу пыл", меня выпускали. Такие странные методы "лечения" не являлись каким-либо самоуправством евнухов или изобретением императрицы Лун Юй, а были своего рода традицией императорской семьи.

С моими младшими братьями и сестрами в княжеской резиденции обращались точно так же.

Императрица Лун Юй умерла, когда мне было восемь лет, и сказанное выше — единственное воспоминание о ее "материнской любви".

Дольше всего я находился с четырьмя наложницами второго ранга. Обычно мы виделись очень редко. А посидеть вместе, как это бывает в семьях, поговорить тепло и по-родственному — такого вообще никогда не случалось. Каждое утро в знак почтения я должен был отвешивать поклоны наложницам. Евнух подстилал желтый атлас, я становился на колени, затем подымался и отходил в сторону, ожидая, покуда наложница не скажет несколько фраз, полагавшихся по этикету. В это время евнухи обычно причесывали наложниц, а те задавали вопросы: "Император хорошо спал?", "Похолодало, императору нужно одеваться потеплее", "Что император сейчас изучает?". Эти ничего не значащие вопросы повторялись тысячи раз. Иногда наложницы дарили мне различные глиняные фигурки. В заключение не обходилось без фразы: "Император, пойдите теперь поиграйте!" Встреча на этом заканчивалась, и больше в тот день мы не виделись.

Императрица и наложницы, мои родители и бабушка называли меня "императором". Остальные обращались ко мне "ваше величество". И хотя у меня тоже было имя, ни одна мать не называла его. Кто-то рассказывал, что, покинув родной дом и уехав на учебу за границу, он каждый раз во время болезни вспоминал свою мать, которая ласкала его, когда он в детстве болел. В зрелом возрасте болезни у меня были частым явлением, но теплых воспоминаний о материнской ласке они не вызывали.

В детстве с наступлением холодов я часто простужался и болел гриппом. В таких случаях поочередно появлялись императорские наложницы и каждая из них произносила одно и то же: "Императору лучше? Пропотели?" Минуты через две-три они уходили. Больше запомнилась мне толпа следовавших за ними евнухов, которая заполняла мою маленькую спальню. За несколько минут каждый такой приход и уход изменяли дух всей комнаты. Не успевала уйти одна наложница, приходила другая, и снова комната заполнялась до отказа. В течение дня обычно бывало четыре таких посещения, и четыре раза изменялась атмосфера в моей спальне. К счастью, мое здоровье на второй день заметно улучшалось, и ветер и волны в спальне утихали.

Лекарства для меня всегда приготавливались в аптеке дворца Юнхэгун. В этом дворце жила императорская наложница первого ранга Дуань Кан. Ее аптека имела лучшее оборудование, чем аптеки других наложниц. Дуань Кан была преемницей императрицы Лун Юй. Она больше других смотрела за мной и с достоинством заняла положение своей предшественницы. Такое несоблюдение традиций цинского двора произошло не без вмешательства Юань Шикая. После смерти Лун Юй Юань Шикай предложил Департаменту двора повысить в ранге четырех наложниц императоров Тунчжи и Гуансюя, присвоив им почетные титулы, и признать наложницу Цзинь старшей. Почему Юань Шикай вмешался не в свое дело, я не знаю. Некоторые говорили, что в данном случае действовал брат наложницы Цзинь. Так ли это, неизвестно. Знаю только, что мой отец, Цзай Фэн, и другие князья — все согласились с этим вмешательством: императорским наложницам Юй и Сюнь были пожалованы почетные титулы Цзин И и Чжуан Хэ, а две другие наложницы были возведены в императорские наложницы первого ранга, и им пожаловали почетные титулы Жун Хуэй и Дуань Кан.

Дуань Кан стала моей первой матерью. С этого времени она начала относиться ко мне все строже и строже, пока однажды не разразился грандиозный скандал.

Так я рос до 13 — 14 лет. Как и все дети, я очень любил новые игрушки. Некоторые евнухи, стараясь угодить мне, время от времени покупали для меня что-нибудь интересное. Однажды один из них подарил мне парадную форму, которую носили республиканские генералы. На шапке красовался султанчик, похожий на метелочку из белых петушиных перьев. К форме прилагались сабля и кожаный пояс. Я надел все на себя и был в восторге. Прослышав об этом, Дуань Кан пришла в ярость. Она ужаснулась, когда узнала, что я носил еще и заморские чулки, купленные евнухами. Немедленно вызвав к себе во дворец Юнхэгун евнухов Ли Чананя и Ли Яньняня, подаривших мне форму и чулки, она велела наказать их палками, а затем понизила в должности, послав их на грязную работу по уборке помещений. После этого она послала за мной и прочитала мне нотацию: "Великий цинский император надевает республиканскую одежду и заморские чулки. На что это похоже!" Мне оставалось лишь спрятать свою любимую форму и саблю, облачиться в дворцовые одеяния и сменить заморские чулки на матерчатые, с вышитыми на них драконами. Если бы наставления Дуань Кан этим и ограничились, вряд ли бы позднее я проявил к ней непочтение. Наставления такого рода только еще больше заставляли меня почувствовать свою исключительность, и это как раз соответствовало всему тому, чему меня учили во дворце Юйцингун. Я верил, что наказание евнухов и нотации преследовали именно эту воспитательную цель. Дуань Кан стремилась во всем подражать Цы Си. И это несмотря на то, что ее родная сестра, наложница Чжэнь, погибла от руки этой деспотичной императрицы. Она научилась не только избивать евнухов, но и подсылать их следить за императором. Расправившись с Ли Чананем и Ли Яньнянем, Дуань Кан прислала ко мне своего близкого евнуха, чтобы тот ухаживал за мной. Евнух должен был докладывать ей ежедневно о каждом моем шаге, то есть все было точь-в-точь как с императором Гуансюем. Это больно ударило по моему самолюбию. Мой наставник Чэнь Баошэнь тоже был сильно этим возмущен. Он объяснил мне разницу между первой и второй женами императора, что еще больше усилило мой гнев.

Вскоре из императорской больницы был уволен врач по имени Фань Имэй. Этот факт послужил поводом к взрыву. Доктор Фань был одним из тех, кто лечил Дуань Кан. Случившееся в общем меня никак не касалось, но до моего слуха снова дошли слова возмущения поведением Дуань Кан. Чэнь Баошэнь заметил: "Всего лишь наложница, а ее самоуправство начинает переходить границы". Главный евнух Чжан Сяньхэ — тот самый, что донес о покупке формы и заморских чулок, — также выражал свое недовольство: "Разве не становится владыка десяти тысяч лет вторым Гуансюем? Ведь все, что касается императорской больницы, тоже должно решаться владыкой десяти тысяч лет! Даже ваш раб не может этого перенести". Я вспыхнул, все во мне закипело от злобы, и, разъяренный, я бросился во дворец Юнхэгун. Увидев Дуань Кан, я закричал:

— Почему ты уволила Фань Имэя? Не слишком ли много ты берешь на себя? Император я или нет? Кто здесь распоряжается? Твое самоуправство переходит всякие границы!..

И, не дожидаясь, что ответит побелевшая от злости Дуань Кан, выбежал из зала. Когда я возвратился во дворец Юйцингун, наставники стали наперебой хвалить меня.

Разгневанная Дуань Кан не послала за мной, а велела позвать отца и князей. Она рыдала, кричала, просила у них совета, однако никто не осмеливался что-нибудь советовать. Узнав об этом, я позвал их к себе и сказал:

— Кто она такая? Всего лишь наложница. Никогда еще в истории нашей династии император не называл наложницу матерью! Должна быть разница между первой и второй женами императора или нет? Если нет, почему мой брат Пу Цзе не называет вторую жену отца матерью? Почему же я должен так называть и слушаться ее?

Князья выслушали мою тираду, но ничего не сказали.

Наложница Цзин И была с Дуань Кан не в ладах. Как-то она предупредила меня: "Говорят, госпожу и бабушку хотят пригласить во дворец. Император, будьте осторожны!" [35]

Действительно, мои бабушка и мать были вызваны во дворец. Если Дуань Кан ничего не могла сделать с князьями, то на мать и особенно бабушку ее крик возымел действие. В конце концов они, став на колени, умоляли Дуань Кан смилостивить свой гнев, обещая уговорить меня извиниться. Прибыв во дворец Юнхэгун, я увидел бабушку и мать. Из главного зала еще доносился крик императрицы, и я хотел было снова ринуться туда, но слезы и мольбы бабушки и матери сдержали меня. Я пообещал им извиниться.

Подойдя к Дуань Кан и даже не взглянув на нее, я поклонился, невнятно пробормотал что-то вроде: "Августейшая матушка, я виноват", — и удалился.

Дуань Кан успокоилась и перестала рыдать. Через два дня я узнал о том, что мать наложила на себя руки.

Рассказывали, что с детства на мою мать никто никогда не кричал. Она была очень самолюбива, и этот удар был для нее слишком жестоким. Вернувшись из дворца, она приняла опиум. После этого Дуань Кан резко изменила ко мне отношение. Она не только перестала поучать меня, а, наоборот, стала необычайно сговорчивой. Жизнь вошла в прежнюю колею, между мной и наложницами восстановились нормальные отношения, но все было достигнуто ценой гибели моей матери.

Учение во дворце Юйцингун

Когда мне исполнилось шесть лет, императрица Лун Юй выбрала для меня учителей-наставников, а астрологи — благоприятный и счастливый день для начала занятий. Утром 18-го числа седьмого месяца третьего года правления императора Сюаньтуна я начал учиться.

Мой класс сначала находился в парке Чжуннаньхай, а затем был переведен в Запретный город, во дворец Юйцингун — место, где в детстве занимался император Гуансюй, а еще раньше спал сын императора Цяньлуна (позднее император Цзяцин). Дворец Юйцингун с маленьким двориком не отличался большими размерами. Тесно зажатый двумя рядами низеньких служебных помещений, он был внутри разделен на множество маленьких пустовавших комнат, и только в западной его стороне находились две сравнительно большие комнаты, предназначенные для занятий.

Они были обставлены проще, чем другие комнаты дворца: под южным окном стоял длинный стол, на котором лежали коробки из-под шляп, стояли вазы для цветов и т. п.; около западной стены размещался кан. На нем я и начал свои занятия, а партой мне служил низенький столик. В глаза бросались громадные часы, висевшие на северной стене. Диаметр их циферблата достигал двух метров, а стрелки были длиннее руки.

И хотя часы дворца Юйцингун были устрашающе огромны, у человека, который жил в нем, не было представления о времени. Достаточно посмотреть книги, которые я читал, чтобы в этом убедиться. Главными моими учебниками были "Тринадцать классиков". Дополнительным материалом служили своды семейных укладов и описание подвигов предков, а также история основания Цинской династии и т. п. С четырнадцати лет я стал изучать английский язык. Кроме "Учебника английского языка", я прочел всего лишь две книги — "Алису в Стране чудес" и перевод "Четверокнижия" на английский язык. Были также занятия по маньчжурскому языку, однако не успел я выучить буквы, как занятия прекратились в связи со смертью моего учителя И Кэтана. Короче говоря, я не изучал ни арифметики, ни тем более физики и химии. Про свою родину я читал только в книге о "реставрации Тунчжи и Гуансюя", а о загранице знал лишь по удивительному путешествию, которое совершил вместе с Алисой. О Вашингтоне, Наполеоне, изобретении паровой машины Уаттом, Ньютоне вообще ничего не слышал. Познания мои в области космоса ограничивались тем, что "первозданный хаос сотворил две формы, две формы сотворили четыре символа, четыре символа сотворили восемь триграмм". Не будь у наставника желания просто поболтать со мной в свободное время, не начни я читать беллетристику, я бы и не знал, в какой части Китая расположен Пекин и что рис, оказывается, растет на полях. Когда разговор касался истории, никто из наставников не желал развенчивать легенду о фее с горы Чанбайшань. А когда речь заходила об экономике, никто даже не упоминал, сколько стоит цзинь риса. Поэтому я долго верил, что мои предки родились оттого, что фея съела красный плод и что перед каждым человеком во время еды стоит стол, полный яств.

Я прочел немало древних книг и должен был бы иметь определенные знания, однако в действительности их не было. Сначала я учился без всякого старания и, постоянно ссылаясь на нездоровье, не ходил на занятия. Когда же мне просто очень не хотелось заниматься, я просил евнухов передать наставникам, что они могут денек отдохнуть. К десяти годам я проявлял значительно больше интереса к огромному кипарису, который рос за дворцом Юйцингун, чем к книгам, изучавшимся во дворце. Летом по кипарису не переставая сновали муравьи. Они вызывали у меня большое любопытство, и я часто сидел около дерева на корточках, наблюдая за их жизнью, кормил их крошками, помогал перетаскивать корм, зачастую забыв о собственной еде. Затем я вдруг заинтересовался сверчками и дождевыми червями и велел принести множество древних фарфоровых чашек и чанов, чтобы держать их там. Интерес к чтению книг у меня ослаб, и когда я доходил до скучных, сухих и неинтересных мест, я только и мечтал о том, чтобы выбежать во двор и навестить моих "друзей".

В десять с лишним лет я стал постепенно понимать необходимость учения. Меня интересовало, как стать "хорошим императором", почему император есть император и какие существуют непреложные истины, объясняющие это положение. Меня больше интересовало содержание книг, а не их литературная форма. Содержание, как правило, говорило о правах императора и очень мало о его обязанностях. Правда, один мудрец однажды сказал: "Народ всего важнее, божества земли и злаков следуют далее, а монарх им уступает"; "Если монарх рассматривает своих подданных как траву, то народ будет видеть в монархе своего врага" и т. п. Однако куда больше предостережений высказывалось в адрес чиновников и простых людей. Например, "правитель должен быть правителем, подчиненный — подчиненным, отец — отцом, сын — сыном". В первом моем учебнике, "Сяо цзине", устанавливался моральный закон, гласивший: "Начинай со служения родителям, а кончай служением монарху". Все эти ласкавшие слух изречения я слышал из уст наставников еще до того, как стал их изучать. Они рассказывали мне значительно больше, чем было в книгах, и не случайно именно эти рассказы оставили в моей душе более глубокий след, чем собственно древняя литература.

Многие, кто учился в старых школах, заучивали книги наизусть. Говорят, что это действительно принесло им немалую пользу. Я не мог этого ощутить, ибо наставники никогда не заставляли меня учить наизусть, а ограничивались лишь тем, что прочитывали текст несколько раз в классе.

Вероятно, они тоже понимали, что тексты следует запоминать; поэтому было решено, чтобы я, отправляясь к императрице на поклон, прочитывал ей вслух заданный текст; кроме того, каждое утро, когда я вставал с постели, главный евнух, стоя около спальни, несколько раз громко читал урок, пройденный накануне. Никого не касалось, сколько я мог запомнить и хотел ли я вообще что-нибудь запоминать.

Наставники никогда не проверяли моих уроков и никогда не давали мне тем для сочинения. Я помню, что написал как-то несколько парных надписей, одно-два стихотворения в жанре люйши. Но мои наставники никак не прокомментировали их и тем более не внесли никаких исправлений. На самом деле в детстве я очень любил сочинять. Однако поскольку во дворце не придавали большого значения этой забаве, мне оставалось писать лишь для собственного удовольствия. К тринадцати-четырнадцати годам я прочел немало книг. Например, я прочел почти все, что относилось к неофициальным историям и запискам Минской и Цинской династий; исторические романы, изданные в конце эпохи Цин и в первые годы республики; приключенческие романы об отважных рыцарях и детективные истории, а также издававшиеся издательством "Шанъу иньшугуань" сборники новелл и т. п. Став постарше, я прочел некоторые английские рассказы. В подражание этим китайским и иностранным древним и современным произведениям я сам сочинил немало "удивительных историй", снабдив их собственными иллюстрациями; сам сочинял и сам читал. Я даже посылал рукописи под вымышленным именем в редакции газет, и почти все они не были приняты. Помню, однажды под именем Чжэн Цзюнлина я послал в местную газету переписанное мною стихотворение одного из минских поэтов. Редактор "попался на удочку" и опубликовал его. "Попался на удочку" и мой учитель английского языка Р. Джонстон, который позднее перевел его на английский язык и включил в свою книгу "Сумерки Запретного города" как свидетельство поэтического дара его ученика.

Хуже всего у меня обстояло дело с маньчжурским языком. Я учил его несколько лет, но знал всего лишь одно слово — "или", означавшее "вставай". Это был необходимый ответ на вежливую фразу, которую произносили, стоя на коленях, маньчжурские сановники всякий раз, когда выражали свое почтение.

Когда мне было девять лет, наставники придумали еще один метод, способствовавший, по их мнению, моим занятиям. Мне подыскали соучеников. Каждый из них ежемесячно получал вознаграждение в 80 лянов серебра и право въезда в Запретный город верхом. Несмотря на то что уже существовала республика, в среде родственников императорской семьи такое право по-прежнему считалось большой честью. Подобной чести были удостоены трое: мой брат Пу Цзе, Юй Чун (сын моего двоюродного брата Пу Луня, мой соученик по китайскому языку) и Пу Цзя (сын моего Дяди Цзай Тао, с четырнадцати лет мой соученик по английскому языку). Соученики удостаивались еще одной "чести" — получали в классе наказание вместо императора. Благо, существовало Древнее изречение: "Когда ошибается князь, наказывают птицу". Поэтому, если я плохо занимался, учителя наказывали моих соучеников. Мой младший брат Пу Цзе практически был избавлен от этого, в основном доставалось Юй Чуну. Во дворце Юйцингун лучше всех успевал по китайскому языку Пу Цзе: дома с ним занимался еще один учитель. Хуже всех получалось у Юй Чуна. И не потому, что у него не было дополнительного учителя. Просто когда он читал хорошо — его ругали, читал плохо — тоже ругали, и у него пропал всякий интерес к занятиям. Его крайне низкие успехи являлись, можно сказать, следствием занимаемой им "должности".

До появления соучеников я был ужасным озорником. Во время занятий мог неожиданно снять ботинки и чулки и бросить их на стол. А учитель обязан был снова надеть их на меня. Однажды мне показались забавными густые брови учителя Сюй Фана. Я захотел их потрогать и велел ему подойти. Повинуясь, он подошел ко мне и наклонил голову, а я внезапно выдернул у него один волосок. Когда он впоследствии умер, евнухи говорили, что причиной тому был "волос долголетия", который выдернул "владыка десяти тысяч лет". В другой раз я так извел учителя Лу Жуньсяна, что последний даже забыл разницу между правителем и слугой. Помню, в тот раз я никак не хотел заниматься, меня все тянуло во дворик навестить моих муравьев. Учитель Лу сначала пытался уговорить меня, цитируя классические изречения вроде: "Настоящим цзюньцзы [36] можно стать только тогда, когда обладаешь и внутренней сущностью, и изысканными манерами". Я ничего не понимал, вертелся и глазел по сторонам. Видя, что я еще не успокоился, он продолжал: "Если цзюньцзы несерьезен, у него нет авторитета и знания его будут непрочны". Но мне наскучили его наставления, и я встал, собираясь уйти. У Лу Жуньсяна лопнуло терпение, и он заорал на меня: "Не смей двигаться!" Я испугался и на короткое время притих. Однако вскоре мне снова вспомнились муравьи, и я опять заерзал на месте. Только с появлением соучеников я стал вести себя лучше и мог усидеть в классе. Соверши я какой-нибудь проступок, учителя находили способ усовестить меня. Помню, однажды я с разбегу влетел в класс, а учитель Чэнь сказал скромно сидевшему Юй Чуну: "Какой же ты все-таки шалопай!"

Я занимался ежедневно с восьми до одиннадцати утра. Позднее, с часу до трех, были добавлены уроки английского языка. Каждый день утром, около восьми часов, я прибывал во дворец Юйцингун в желтом паланкине с золотым верхом. После моего приказа: "Позвать!" — евнухи, следуя повелению, созывали учителей и соучеников, ожидавших в боковом помещении. В зал они входили в определенном порядке: впереди шел евнух с книгами, за ним — учитель, который вел первый урок, после него — соученики. Учитель, войдя в дверь, останавливался и некоторое время стоял по стойке "смирно", выполняя церемонию приветствия. По ритуалу я не обязан был отвечать на его приветствие, так как "хотя и учитель, но подданный; хотя и ученик, но повелитель". После этого Пу Цзе и Юй Чун становились на колени и приветствовали меня. Затем все садились. С северной стороны стола, лицом к югу, сидел я один; учитель сидел слева от меня. Лицом на запад, около него, мои соученики. Евнухи клали их шапки на специальные подставки и гуськом уходили. Так начинался наш урок.

Наставник Лу Жуньсян, в прошлом член императорской канцелярии, умер, не проучив меня и года. Учитель маньчжурского языка И Кэтан был маньчжуром белого знамени, выходцем из семьи цзиньши — переводчика с маньчжурского языка. Чэнь Баошэнь, пришедший вместе с учителями Лу и И, был родом из провинции Фуцзянь. Во времена Цы Си он служил заместителем члена императорской канцелярии и заместителем главы приказа церемоний. После смерти Лу ко мне приставили трех преподавателей китайского языка: Сюй Фана, бывшего в прошлом заместителем президента императорской Академии наук, члена Академии наук Чжу Ифаня и Лян Динфэня, прославившегося посадкой сосен на могиле Гуансюя. Наибольшее влияние оказали на меня Чэнь Баошэнь и Реджинальд Джонстон, преподававший мне впоследствии английский язык. Чэнь Баошэнь в своей провинции имел репутацию талантливого человека. Во времена правления императора Тунчжи он уже имел ученое звание цзиньши, а в двадцать лет был зачислен в Академию наук. Поступив на службу в императорскую канцелярию, он прославился тем, что осмеливался возражать императрице Цы Си. Однако позднее он не научился менять политический курс в зависимости от направления ветра. В семнадцатом году правления Гуансюя (1891 год) под предлогом недостаточной компетентности в делах Чэнь Баошэня понизили в должности на пять ступеней. Он вернулся домой, прожил в отставке целых двадцать лет и лишь в канун Синьхайской революции был восстановлен в прежних правах и назначен губернатором провинции Шаньси. Но не успел он приступить к новой должности, как был приглашен во дворец и стал моим учителем. С тех пор мы не расставались, пока я не уехал на Северо-Восток. Среди близких мне приверженцев монархии он был наиболее стойким и в то же время предельно осторожным. В те времена я считал его самым верным и преданным мне и монархии человеком и признавал его своим единственным авторитетом до тех пор, пока не почувствовал, что его осторожность мне мешает. Не было ни одного дела, большого или малого, по которому я не советовался бы с ним.

— Хотя князь и молод, он достойный Сын Неба! — эту фразу, улыбаясь, часто произносил наставник Чэнь, когда хотел похвалить меня. Глаза его за стеклами очков превращались в узкие щелки, а рука медленно гладила седую редкую бороду.

Больше всего мне нравилось слушать, как он рассказывает. Став постарше, я почти каждый день по утрам узнавал от него новости о республике. Потом мы непременно (уже в ином духе, с другим настроением) вспоминали "реставрацию Тунчжи и Гуансюя" и "золотой век императоров Канси и Цяньлуна". Разумеется, наставник Чэнь особенно любил вспоминать, как в свое время он осмеливался возражать самой Цы Си. Каждый раз, когда речь заходила о старых чиновниках, служивших теперь республике, он сердился. По его словам, революция, народное государство, республика были главной причиной всех невзгод. Всех, кто имел хоть какое-либо отношение к ним, он относил к бандитам. "Те, кто презирает мудрость, не имеют закона, тот, кто не признает почтительность, не имеет родителей. Вот отчего происходят крупные беспорядки" — таковым являлось его общее заключение по поводу всего, что было ему не по душе. Чэнь Баошэнь рассказал мне историю о побежденном князе государства Юэ, который спал на хворосте и ел желчь, чтобы постоянно напоминать себе о перенесенных его страной унижениях и оскорблениях; он объяснял мне, в чем смысл ухода от государственных дел и выжидания удобного случая. Касаясь сложившейся ситуации, он часто произносил одну и ту же фразу: "Республике всего несколько лет, а Небо и люди давно уже недовольны ею. Щедрость и великодушие династии за двести с лишним лет заставляют людей думать о Цинах. И в конце концов Небо и люди вернутся к Цинам".

Наставник Чжу Ифань во время занятий не очень любил говорить о вещах посторонних, зато наставник Лян Динфэнь не прочь был поболтать. В отличие от Чэнь Баошэня он предпочитал рассказывать о себе. Я видел фотографию Лян Динфэня: в одежде, которую принято носить на аудиенциях, он стоит около саженца сосны у могилы императора.

Почему он изменил своей клятве охранять могилу императора Гуансюя до конца своей жизни и, не дождавшись, когда сосна вырастет, прибежал обратно в город, я не знаю.

В те времена было много непонятного. Обычно философы не говорят о чудодейственных силах, однако наставник Чэнь больше всего верил в гадание и даже как-то гадал мне, спрашивая у Всевышнего о предстоящих заслугах и моем будущем. Верил гаданиям и наставник Лян, а наставник Чжу даже рекомендовал мне книгу на эту тему.

Раньше я всегда считал, что мои наставники — сухие книжники, особенно Чэнь Баошэнь. На самом же деле многие их поступки, по правде говоря, мало походили на те, которые совершают книжники. Последние, например, часто не понимают выгод торговли, чего нельзя было сказать о моих наставниках: они прекрасно все понимали и неплохо выуживали себе почетные титулы. У меня сохранилось несколько наградных листов с записями о подарках. Таких записей в то время было немало, причем количество подарков значительно превышало записи в наградных листах. Я тогда не понимал ценности каллиграфических надписей и картин. Предметы, предназначенные для наград, предлагали сами специалисты в этой области. Я уж не говорю о тех случаях, когда какая-либо вещь просто бралась на время и не возвращалась.

Все эти наставники после своей смерти получили высокие посмертные титулы, вызвав большую зависть других сторонников монархии. Все, что они хотели получить от меня, они получили, и все, что хотели дать мне, дали. Что же касается моих успехов, то хотя во дворце и не было экзаменов, но в тот год, когда мне было двенадцать лет, произошло "суждение о моей лояльности", которое очень обрадовало моих наставников.

В тот год умер князь И Куан. Его домочадцы подали прошение с просьбой о присвоении ему посмертного титула. Департамент двора прислал мне свои предложения. Обычно в таких случаях мне следовало советоваться с наставниками, но в те дни я был простужен, отсутствовал на уроках, и потому мне самому пришлось принять решение. Просмотрев присланный список, я недовольно отбросил его в сторону, взял лист бумаги и, написав ряд оскорбительных слов, например "бред", "урод" и т. п., отправил обратно в Департамент двора. Через некоторое время пришел отец и, заикаясь, сказал:

— Император до…должен помнить, что князь относится к им…императорской фамилии. Мо…может, напишете другие…

— Как же так? — сказал я твердо и решительно. — И Куан получал от Юань Шикая деньги, уговаривал императрицу отказаться от правления. Двести с лишним лет правления Цинской династии оборвались от руки И Куана. Как же можно давать ему хорошие посмертные титулы?

— Хорошо. Хо…хорошо. — Отец закивал, вынул заранее написанный листок бумаги и подал его мне: — Тогда, может, согласитесь с этим — иероглиф "сянь" с ключом "собака"…

— Не годится! — Я понял, что он хочет меня провести вокруг пальца. Да и наставников не было рядом. Это мне показалось обидным, я от волнения и злости заорал со слезами на глазах: — Даже иероглиф "собака" не подойдет! Никакого титула не дам!..

На следующий день в классе я рассказал обо всем Чэнь Баошэню. От радости его глаза превратились в щелки, и он не переставая нахваливал:

— Император правильно поступил! Князь хотя и мал еще, но достоин быть Сыном Неба!

Члены Академии наук в конце концов предложили иероглиф "ми". Я предполагал, что это "плохой" иероглиф, и согласился. Позднее из книги Су Сюня "Изучение посмертных титулов" я понял, что меня обманули, но было уже поздно. Однако спор с отцом, о котором мои наставники повсюду рассказывали, вызвал волну одобрения среди приверженцев монархии.

Евнухи

Описывая мое детство, нельзя не упомянуть евнухов. Они присутствовали, когда я ел, одевался и спал, сопровождали меня в играх и на занятиях, рассказывали мне истории, получали от меня награды и наказания. Если другим запрещалось находиться при мне, то евнухам это вменялось в обязанность. Они были моими главными компаньонами в детстве, моими рабами и моими первыми учителями.

Я не могу точно сказать, когда началось использование евнухов в качестве слуг, но зато знаю день, когда оно прекратилось. Случилось это после Второй мировой войны, в тот день, когда я в третий раз полетел с императорского трона. В то время евнухов насчитывалось, вероятно, меньше, чем когда-либо, — всего около десяти. Больше всего евнухов, как говорят, было в эпоху Мин (1368 — 1644 годы) — 10 тысяч человек. Хотя в эпоху Цин количество евнухов во дворце и было ограничено, все же при императрице Цы Си число их превышало 3 тысячи человек. После Синьхайской революции многие евнухи оставили дворец. В "Льготных условиях" отречения членов Цинской династии был пункт, запрещавший принимать на службу новых евнухов, однако Департамент двора негласно нарушал этот запрет. По списку — я узнал о нем совсем недавно, — датированному первым и вторым месяцами четырнадцатого года правления Сюаньтуна (1922 год), во дворце насчитывалось еще 1137 евнухов. Два года спустя, после моего приказа о роспуске евнухов, их осталось около 200 человек, в основном обслуживавших императорских наложниц и мою жену (кроме евнухов, они имели около сотни дворцовых служанок). С тех пор в число слуг входили небольшое количество стражи и называвшиеся "сопровождающими" слуги-мужчины.

В прошлом в Запретном городе ежедневно к определенному часу все — от князей и сановников до слуг — должны были покинуть дворец. Кроме стоявших возле дворца Цяньцингун стражников и мужчин из императорской семьи, во дворце не оставалось ни одного настоящего мужчины. Обязанности евнухов были чрезвычайно широки. Помимо присутствия при моем пробуждении и еде, постоянного сопровождения, несения зонтов и печей, в их обязанность входили распространение высочайших указов, проводы чиновников на аудиенцию и прием прошений, ознакомление с документами и бумагами различных отделов Департамента двора, получение денег и зерна от казначеев вне дворца, противопожарная охрана; евнухам вменялось в обязанность следить за хранением книг в библиотеках, антикварных изделий, надписей, картин, одежды, оружия (ружей и луков), древних бронзовых сосудов, домашней утвари, желтых лент для отличившихся чинов, следить за сохранением свежих и сухих фруктов; евнухи должны были провожать всех императорских докторов по различным палатам дворца и обеспечивать материалами строителей. В их обязанности входило сжигание ароматных свечей перед заповедями и указами императоров-предков; проверка прихода и ухода чиновников всех отделов; ведение списков присутствия членов Академии наук и дежурств охраны; хранение императорских драгоценностей; регистрация деяний монарха; наказание плетью провинившихся дворцовых служанок и евнухов; уход за животными; уборка дворцовых палат, садов, парков; проверка хода часов с боем; стрижка волос императора; приготовление лекарств; исполнение музыкальных драм; чтение молитв и сжигание свечей в городском храме, как это делают даосские монахи; в качестве ламы чтение молитвы во дворце Юнхэгун вместо императора и т. п.

Евнухи во дворце делились на две категории. Принадлежавшие к первой категории окружали императрицу, императора, мать императора и наложниц; принадлежавшие ко второй категории — всех остальных. Обе категории евнухов имели строгую субординацию, которую в общих чертах можно было представить следующим образом: главный управляющий придворными евнухами, начальники отделений и собственно евнухи. Около матери императора и императрицы находились главный управляющий и начальники отделений. Наложницам прислуживали только начальники отделений. Наивысший титул, которого обычно мог достичь евнух, был титул третьего ранга, однако начиная с Ли Ляньина были случаи награждения евнухов более высоким титулом второго ранга. Прислуживавший мне главный управляющий придворными евнухами Чжан Цзяньхэ тоже получил этот "почетный" титул. Титулы третьего ранга имели начальники отделений, в ведении которых находились евнухи сорока восьми отделов. Далее следовали девять служб, имевшие управляющих от третьего до пятого рангов. Еще ниже находились начальники отделов рангом от четвертого до девятого или вообще без рангов. Ниже их стояли обычные евнухи. К низшей категории обычно относились евнухи-дворники. На эту тяжелую работу посылались те, кто совершил проступок. Максимальное жалованье евнухов было установлено в размере 8 лянов серебра, 8 цзиней риса и 1300 монет наличными в месяц, а минимальное составляло 2 ляна серебра, полтора цзиня риса и 600 монет. Для большинства евнухов, особенно для тех, кто был рангом повыше, такое жалованье было номинальным, ибо в действительности все они имели разного рода законные и незаконные "побочные доходы", которые неизвестно во сколько раз превышали их жалованье. Например, всем было известно, что Чжан Ланьдэ, по прозвищу Сяо Дэчжан, главный управляющий придворными евнухами императрицы Лун Юй, "по богатству соперничал с князьями и мог равняться с Сыном Неба". Служивший мне второй главный управляющий придворными евнухами Юань Цзиньшоу с наступлением зимы каждый день менял шубы. Он никогда не надевал дважды одну и ту же соболью куртку. Одной только шубы из морской выдры, которую он однажды надел на Новый год, было достаточно для того, чтобы мелкому чиновнику прокормиться всю жизнь. Почти все управляющие придворными евнухами и некоторые начальники отделений имели в распоряжении собственную кухню и младших евнухов, обслуживавших их. Некоторые из них имели даже свой "штат" горничных и служанок. Жизнь же евнухов низших рангов была горька. Они всегда недоедали, терпели побои и наказания, а в старости им не на кого и не на что было опереться. Жить им приходилось лишь на крайне ограниченные "подачки", и если их выгоняли за какой-нибудь проступок, то их ждало нищенство и голодная смерть.

Больше всех со мной общались евнухи из дворцовой палаты Янсиньдянь, а среди них те, кто присутствовал при моем одевании и еде. Они жили в двух проулках по обеим сторонам палаты и имели своих начальников отделений. В ведении начальника отделения были и те евнухи, которые убирали дворцовые палаты и залы.

Вдовствующая императрица Лун Юй еще при жизни определила одного из главных управляющих придворными евнухами Чжан Дэаня моим "опекуном", в обязанности которого входили присмотр за мной, обучение дворцовому этикету и т. п. Однако доверия и добрых чувств к нему я испытывал гораздо меньше, чем к Чжан Цзяньхэ. Этот старый горбатый евнух, которому перевалило уже за пятьдесят, был моим первым учителем. Прежде чем я стал учиться во дворце Юйцингун, Чжан Цзяньхэ по велению императрицы сначала учил меня узнавать иероглифы на карточках, а затем проштудировал со мной книги "Саньцзыцзин" и "Байцзясин". Когда же я стал заниматься во дворце Юйцингун, он каждое утро стоял около моих покоев и читал мне заданный урок, помогая запомнить его. Как главный управляющий придворными евнухами императора, он всячески стремился проявить преданность и верноподданнические чувства своему повелителю. Еще до начала моих занятий во дворце Юйцингун благодаря ему я стал понимать, что Юань Шикай достоин ненависти, Сунь Ятсен опасен, что республика — это результат "уступки" Цинской империи и что почти все крупные чиновники в республике ранее служили императору. Об изменении обстановки в стране я часто мог судить по переменам в его настроении. Я мог по тону его голоса, когда он ежедневно читал мне уроки, определить, обеспокоен ли он моею судьбой или радуется за меня.

Чжан Цзяньхэ был одним из первых, кто участвовал в моих забавах. Как и все дети, я любил слушать занимательные истории, среди которых обязательно были рассказы о привидениях во дворце и легенды о "духах, помогающих святым Сыновьям Неба". Их обычно рассказывали Чжан Цзяньхэ и другие евнухи. По их словам, все предметы во дворце, будь то бронзовый журавль, золотой чан, изображение зверей, деревья, колодцы, камни и т. д., когда-то были духами и проявляли свои волшебные силы. А об изображениях бодхисатвы Гуань Инь, которой поклонялись во дворце, бога войны и других глиняных и деревянных божеств нечего и говорить. Благодаря этим историям, которые мне никогда не надоедало слушать, я с детства уверовал в то, что все привидения и духи стремятся угодить императору и что есть даже такие, которым это не удается, поэтому император является самой уважаемой и достопочтенной персоной.

В детстве я чистосердечно верил всем этим историям и их толкованиям, которые давали евнухи. Однажды, когда мне нездоровилось, Чжан Цзяньхэ принес пилюлю лилово-красного цвета и велел мне ее принять, сказав: "Ваш слуга только что проснулся. Он видел во сне седобородого старика, который держал в руках лекарство. Старец сказал, что это пилюля бессмертия и он специально принес ее в знак почтения "владыке десяти тысяч лет"". Эти слова меня так обрадовали, что я даже забыл о своем недуге. Вспомнив историю о двадцати четырех почтительных сыновьях, я отнес пилюлю бессмертия в покои императорских наложниц и просил их также попробовать ее. Мои четыре матери, наверное, заранее узнали обо всем от Чжан Цзяньхэ; они были очень рады и похвалили меня за почтительность. Через некоторое время я отправился в императорскую аптеку и случайно увидел там точно такие же пилюли. Я был несколько разочарован, но тем не менее историю о седобородом старце никак не хотел признать сочиненной людьми.

Рассказы о духах и привидениях рождали во мне не только большое самомнение, но и страх. Как говорили евнухи, в Запретном городе не было угла, где бы ни витали привидения и духи. Например, в аллее за дворцом Юнхэгун привидения хватали людей за горло, в колодце за воротами Цзинхэмэнь жили женщины-дьяволы; к счастью, эти ворота были закрыты на огромный железный засов, иначе они каждый день выходили бы наружу… Чем больше слушал я такие истории, тем больше боялся и тем больше мне вновь и вновь хотелось их слушать. В двенадцать лет я увлекся книгами о "сверхъестественных силах", которые мне покупали евнухи. Если добавить к этому, что во дворце в течение всего года совершались обряды жертвоприношений, поклонялись Будде, устраивались танцы шаманов и т. п., то неудивительно, что я всегда боялся привидений и духов, темноты, грома и молний, боялся оставаться в комнате один.

Каждый день, едва сумерки окутывали Запретный город и за воротами скрывался последний посетитель, тишину нарушали Доносившиеся от дворца Цяньцингун леденящие душу выкрики: "Опустить засовы! Запереть замки! Осторожней с фонарями!" И вместе с последней фразой во всех уголках Запретного города слышались монотонные голоса дежурных евнухов, передававших команду. Эта церемония была введена еще императором Канси для того, чтобы поддерживать бдительность евнухов. Она наполняла Запретный город какой-то таинственностью. Я боялся выйти из комнаты, и мне казалось, что все духи и привидения из рассказов моих наставников собрались за моим окном.

Евнухи осаждали меня этими рассказами о духах и привидениях вовсе не из желания заискивать передо мной или запугать меня. Они сами были очень суеверны и усердно поклонялись дворцовым "божествам": змеям, лисам, хорькам и ежам. А во дворце поклонялись многому. Кроме Будды, даосских и конфуцианских божеств, существовали еще дворцовые божества Ван Ее и Ван Мама, а также духи, находившиеся за пределами шаманского пантеона: кони, шелковичные черви, солнце, луна и звезды, Млечный Путь. Чему только не поклонялись! И лишь духу, который считался покровителем евнухов, императорская семья не делала подношений. Евнухи не ели говядину. По словам одного из них, есть говядину значило нарушить одно из пяти табу, а за это дворцовый дух накажет провинившегося, заставив его тереть губы о кору дерева до тех пор, пока не польется кровь. Если евнух хотел войти в пустой дворцовый зал, он непременно громко кричал: "Открываем зал!" — и только тогда открывал ворота. Все это делалось для того, чтобы случайно не встретиться с духом и не быть наказанным. Каждое первое и пятнадцатое число месяца, на Новый год и на праздники евнухи совершали подношения духам дворцовых палат. Обычно это были куриные яйца, сухие соевые лепешки, водка и сдоба. Под Новый год подносились целые туши свиней и баранов и множество фруктов. И хотя у низших евнухов были весьма малые доходы и затраты на подношение всегда ложились на них тяжелым бременем, они совершали обряды с большой охотой и желанием, так как надеялись, что духи дворцовых палат смогут защитить их от постоянных побоев и невзгод.

У евнухов было множество способов подрабатывать. В пьесах и романах рассказывается, как императору Гуансюю приходилось платить деньги главному управляющему придворными евнухами Ли Ляньину, ибо тот чинил императору препятствия и отказывался докладывать о его приходе императрице Цы Си. В действительности такого быть не могло. Но о том, что евнухи вымогали деньги у сановников, мне приходилось слышать часто. Рассказывали, например, такое: когда Тунчжи женился, Департамент двора дарил евнухам различных отделов деньги и один отдел случайно упустил. В день свадьбы евнухи из этого отдела пришли к своему начальнику в Департамент двора и сказали, что в одном из окон дворца треснуло стекло. Согласно правилам, служащие Департамента двора не имели права подниматься на ступеньки дворца без специального на то разрешения. Поэтому начальник, стоя внизу, лишь издали поглядел на окно и действительно увидел на стекле трещину. Душа его ушла в пятки: это плохая примета вдень свадьбы. Если узнает Цы Си, будет скандал. Евнухи же вызвались сами, без стекольщика вставить новое. В Департаменте двора поняли, что это вымогательство, но не оставалось ничего другого, как заплатить деньги. На самом деле стекло вообще не было треснуто, а то, что казалось издали трещинкой, было всего лишь приклеенным волоском.

Как рассказывал мне впоследствии кто-то из служащих в Департаменте, мой главный управляющий придворными евнухами Юань Цзиньшоу (только что сменивший Чжан Цзяньхэ) выманил изрядную сумму у Департамента двора, когда я женился. Так как я заранее определил, что затраты на свадьбу не должны превышать трехсот шестидесяти тысяч юаней, у Департамента двора после всех приготовлений оставалась еще небольшая сумма, которую хотели распределить между евнухами. Однако главный управляющий придворными евнухами воспротивился этому. В конце концов сделали так, как требовал Юань Цзиньшоу. Человек, рассказывавший мне это, был в то время еще молод, многого не понимал и потому не знал, сколько денег тогда загреб Юань Цзиньшоу.

Однако я сознавал, что и Чжан Цзяньхэ, и Юань Цзиньшоу в этом намного уступают Сяо Дэчжану. Когда я находился в Тяньцзине, там же жил Сяо Дэчжан. На английской концессии У него был превосходный особняк, несколько наложниц и куча слуг. Замашки его не уступали замашкам вождей милитаристов. Как-то одна из его жен-наложниц, не выдержав жестокого обращения, сбежала от него в английскую полицию, надеясь найти там защиту. Деньги Сяо Дэчжана всегда оказывали настолько магическое действие, что в полиции не только не защитили женщину, а, наоборот, вернули ее в этот ад. В конце концов Сяо Дэчжан забил ее до смерти. После этого никто больше не осмеливался его тронуть.

Моя кормилица

В дневнике, который вел для меня Лян Динфэнь, есть несколько строк, датированных 16-м числом первого месяца пятого года правления Сюаньтуна (21 февраля 1913 года):

"Его величество часто бьет евнухов. Недавно за мелкие проступки было избито семнадцать человек. Чэнь Баошэнь и другие уговаривали его, однако он не послушал".

Эта фраза говорит лишь о том, что в семь лет избиение евнухов стало для меня обычным делом. У меня сформировался властный характер, и исправить его было уже трудно.

Если я бывал не в духе или чем-либо недоволен, евнухам всегда крепко доставалось. Когда же появлялось хорошее настроение и возникало желание позабавиться, им также было несдобровать. В детстве у меня было немало странных причуд. Я любил играть с верблюдами, кормить муравьев, разводить дождевых червей, наблюдать за тем, как собака лает на корову, но еще большей забавой было сыграть с кем-нибудь злую шутку. Немало евнухов пострадало от такой забавы еще задолго до того, как я научился избивать людей. Однажды, лет восьми-девяти, мне в голову вдруг пришла бредовая идея проверить, действительно ли евнухи во всем повинуются "светлому Сыну Неба". Я выбрал одного из них и, указав на комок грязи на земле, сказал: "Ну-ка, съешь это!" И он в самом деле лег на землю и съел грязь.

Как-то я забавлялся пожарной помпой. В самый разгар игры мимо проходил старый евнух. Я решил созорничать и направил струю воды прямо на него. Евнух присел на корточки, не смея двинуться с места. От ледяной воды он потерял сознание, и лишь с большим трудом его удалось вернуть к жизни. Жестокость и издевательство над людьми воспитывались во мне в условиях постоянного восхваления и повиновения. Мои наставники увещевали меня, говорили мне о "гуманности и снисходительности", однако признавали мою власть. Именно они и привили мне это чувство власти. Сколько бы они ни рассказывали мне истории о древних героях и мудрых рыцарях, я все же был императором и "отличался от простолюдинов". Поэтому их советы и наставления не имели особого эффекта.

Единственным человеком во дворце, кто мог удержать меня от этих жестоких забав, была моя кормилица Ван Чжэ. Это была та самая няня, которую я звал к себе, впервые оказавшись перед императрицей Цы Си. Она была неграмотна, не умела говорить о "гуманности и снисходительности", не знала историй о древних героях и мудрецах. Но когда она увещевала меня, было стыдно ослушаться ее слов.

Однажды один евнух показал мне целое кукольное представление. Оно мне очень понравилось, и я решил наградить евнуха куском бисквита. Но вдруг мне снова захотелось созорничать. Я разорвал мешочек с дробью, которым обычно пользовался как гантелями, вынул несколько дробинок и запихал в бисквит. Моя кормилица, увидев мои проделки, спросила:

— Император, как же можно есть бисквит, если туда положена дробь?

— Я хочу посмотреть, какой у него будет вид, когда он начнет есть, — ответил я.

— Он же сломает себе зубы. А если он сломает себе зубы, он ничего не сможет есть. Человек ведь не может не есть!

Мне показались справедливыми ее слова, но не хотелось упустить случай посмеяться.

— Я хочу посмотреть, как он сломает себе зубы, только один раз!

— Тогда замени их горохом. Это тоже очень смешно, — сказала кормилица.

Только благодаря ей евнух, показывавший кукол, избежал беды.

В другой раз я играл с духовым ружьем, стреляя свинцовыми пульками по окнам евнухов. Не знаю, кто позвал на помощь "спасательную армию": пришла кормилица.

— Император, ведь в комнате люди! Вы раните кого-нибудь, если будете стрелять в комнату.

Лишь тогда до меня дошло, что в комнате люди и они могут пострадать.

Только кормилица говорила мне, что я такой же человек, как и все: не только у меня есть зубы — у других тоже есть зубы, не только мои зубы не могут грызть дробь — другие тоже этого не могут, не только я хочу есть — другие также будут голодны, если не поедят, другие люди также чувствуют, и им тоже будет больно, если пульки пробьют их кожу. Не то чтобы я не мог понять эти прописные истины, просто в той среде, в которой я рос, мне все это не приходило в голову, так как я вообще никогда о других не думал и тем более не рассматривал себя в какой-либо связи с ними. Люди в моем представлении были всего лишь "рабами" и "простолюдинами". В течение моего пребывания во дворце лишь при жизни кормилицы и под влиянием ее бесхитростных речей я иногда задумывался над тем, что и другие — такие же люди, как я.

Я вырос под крылышком у кормилицы. Она кормила меня молоком вплоть до девятилетнего возраста. За все эти годы я не отходил от нее, как ребенок от матери. Когда мне исполнилось девять, императорские наложницы втайне от меня выгнали ее. Я ни за что не хотел этих четырех "матерей", которые были во дворце, и все время звал свою няню. Но как я ни плакал, наложницы так мне ее и не вернули. И, глядя на все это сейчас, я вижу, что после ухода кормилицы возле меня не стало ни одного "человечного человека". Если до девяти лет я еще мог понять что-то в "человечности" благодаря кормилице, то теперь эта "человечность" постепенно исчезла.

После моей женитьбы я нашел ее и иногда приглашал пожить некоторое время во дворце. В последний период Маньчжоу-Го она приехала в Чанчунь и жила у меня до тех пор, пока я не покинул Северо-Восток. Она никогда не использовала свое особое положение и не просила ничего. Характер у нее был мягкий, она никогда ни с кем не ссорилась. На открытом лице всегда была улыбка. Говорила она мало и очень тихо. Если с ней не заговаривали первыми, она только тихо улыбалась. В детстве мне казалась странной такая улыбка. Ее глаза как будто всматривались во что-то далеко-далеко. Я часто подозревал, не увидела ли она что-нибудь интересное на небе за окном, на надписях и картинах, на стенах. Она никогда не рассказывала о своем происхождении и семье. Лишь после своей амнистии я навестил ее приемного сына и узнал, сколько горя и унижений натерпелась от Цинской династии эта женщина, вскормившая грудью меня — "великого цинского императора".

Она родилась в семье бедного крестьянина Цзяо в уезде Жэньцю округа Хэцзянь провинции Чжили в 1887 году. В семье их было четверо: отец, мать, брат, старше ее на шесть лет, и она. Пятидесятилетний отец арендовал крохотный участок земли, расположенный в низине, который высыхал, когда не было дождей, и затоплялся, когда они шли. Если прибавить к этому арендную плату и налоги, то становится ясным, что даже в урожайные годы еды не хватало. Когда ей исполнилось три года, в северной части провинции произошло наводнение. Семье пришлось оставить деревню и начать скитания. В пути отец несколько раз думал о том, чтобы бросить ее, но каждый раз клал обратно в дырявую корзину на коромысле, на другом конце которого висела корзинка с рваной одеждой — все имущество семьи. У них не было ни зернышка риса. Позднее, рассказывая своему приемному сыну об этих страшных минутах жизни, она ни одним словом не попрекнула отца, а лишь несколько раз повторила, что отец настолько исхудал от голода, что не мог уже нести коромысло. В пути они не могли выпросить какую-либо еду: ведь встречались им такие же обездоленные, как они сами. С большими трудностями семья наконец добралась до Пекина. Они рассчитывали найти пристанище у родственника, который служил в Пекине евнухом. Однако тот отказался их видеть, и им пришлось, как и десяткам тысяч других, бродить по пекинским улицам и нищенствовать, спать на улицах под открытым небом, стонать от холода и голода. А в это время кипела работа по строительству летнего дворца для императрицы Цы Си. В этот год умер мой дед, и Цы Си приказала сановникам организовать похороны. Отец мой унаследовал титул князя. В княжеской резиденции на организацию похорон тратили деньги, словно воду лили; отец мой наслаждался новым титулом, а беженцы, превращавшие для них свой пот и кровь в серебро, были на краю гибели и продавали своих детей. Семья Цзяо хотела продать дочь, но не могла найти покупателя. В это время столичная префектура Шуньтяньфу, боясь народных волнений, организовала благотворительную столовую, и они смогли на некоторое время туда приткнуться. Девятилетнего мальчика взял к себе в ученики парикмахер. С большими трудностями пережили зиму. Пришла весна. Благотворительная столовая должна была вскоре закрыться, и все они подались обратно в деревню, где семья Цзяо провела несколько полуголодных лет. В 1900 году на районы Хэцзянь и Баодин обрушилось новое бедствие — пришла союзная армия восьми государств. Девочке в это время уже было тринадцать лет. Гонимая невзгодами, она вновь оказалась в Пекине и нашла пристанище у старшего брата, который стал парикмахером. У него не было средств содержать сестру, и в шестнадцать лет ее полупродали-полувыдали замуж за некоего Вана — посыльного какой-то канцелярии. Муж ее болел туберкулезом и вел беспутный образ жизни. В течение трех лет она была рабыней, на которой просто срывали свою злость. Вскоре после рождения дочери муж умер. Она с дочерью и родителями мужа снова оказалась на краю гибели. В это время я только что родился, и мне искали кормилицу. И она была выбрана благодаря своей приятной наружности, здоровью и обилию молока. Чтобы прокормить свою дочь и родственников, она согласилась на самые унизительные условия: ей запрещалось уходить домой, запрещалось видеться со своим ребенком, разрешалось ежедневно съесть лишь одну чашку несоленого жирного мяса и т. п.

На третий год пребывания кормилицы во дворце дочь ее умерла от истощения. Чтобы не волновать Ван Чжэ и тем самым не повлиять на качество молока, от нее это скрыли.

На девятый год одна из служанок поссорилась с евнухом и наложницы решили выгнать их обоих, а заодно и мою кормилицу. Эта ласковая и терпеливая женщина лишь спустя девять долгих лет узнала, что ее родной дочери давно уже нет в живых.

Глава третья. Жизнь в запретном городе и за его пределами

Юань Шикай

По утрам в Запретном городе происходило странное явление: находясь в глубине дворца, человек мог слышать отдаленный шум города. До слуха доносились крики торговцев, стук деревянных колес тяжелых повозок; иногда можно было услышать голоса поющих солдат. Евнухи называли это явление "городом звуков". Покинув Запретный город, я потом часто вспоминал "город звуков", вызывавший у меня столько странных ассоциаций. Наиболее глубокое впечатление произвели на меня выступления военного оркестра, звуки которого не раз доносились из парка Чжуннаньхай — резиденции президента республики.

— Юань Шикай обедает, — сказал мне однажды главный управляющий придворными евнухами Чжан Цзяньхэ. — Во время обеда у Юань Шикая играет оркестр. Удар гонга — и пища на столе. Пожалуй, повеселей, чем у императора!

Чжан Цзяньхэ сжимал губы, лицо его выражало негодование. Мне тогда было лет девять, но я уже мог уловить в его голосе печальные ноты. Когда играла военная музыка, у меня перед глазами возникали картины, которые трудно было пережить: перед Юань Шикаем поставлены множества блюд, еще больше, чем перед императрицей. Толпа людей ухаживает за ним, играет музыка, его обмахивают опахалом…

Однако моим умом постепенно завладел другой "город звуков". О нем я услышал от моих наставников, когда стал заниматься во дворце Юйцингун. То были слухи о реставрации монархии.

Реставрация монархии на языке Запретного города означала "возврат к наследию предков", или, как считали старые сановники, "славный поворот к старым порядкам, возвращение правления Цинам". Движение за реставрацию началось отнюдь не с известных всем "событий годов динцзи" [37] и не закончилось раскрытием "заговора цзяцзы" [38] в тринадцатом году республики. Можно смело сказать, что с момента моего официального отречения в 1912 году и до образования Маньчжурской империи в 1934 году [39] не было ни одного дня, когда бы во дворце не думали об этом. Сначала я выполнял волю взрослых, а позднее и сам стал действовать, полагаясь на собственную инициативу и классовый инстинкт. В детстве непосредственные указания давали мне мои наставники, за спиной которых стояли сановники Департамента двора и приглашенный ими с согласия президента республики "батюшка" (так называли они моего отца). Горячие устремления этих людей, их помыслы вовсе не были слабее, чем у кого-либо за пределами Запретного города. Однако позднее я стал постепенно понимать, что реальные силы, опираясь на которые можно было мечтать о реставрации, стоят не за ними. Да и они сами понимали это. Смешно сказать, но действительно надежды Запретного города возлагались именно на того человека, который правил страной на месте Цинов, то есть на президента Юань Шикая.

До сих пор я отчетливо помню, как за короткий срок разочарования в Запретном городе сменились надеждами, страх — радостью, атмосфера изменилась настолько резко, что даже я, восьмилетний мальчик, был крайне удивлен этим.

Я помню, что при жизни императрицы во дворце очень редко можно было увидеть смеющееся лицо. Евнухи тяжело вздыхали, словно ждали, что вот-вот на них обрушится беда. Тогда я еще не переехал во дворцовую палату Янсиньдянь и жил в палате Чанчуньдянь, принадлежавшей императрице. Приходя к ней выразить свое почтение, я часто заставал ее в слезах. Однажды, прогуливаясь по дворцу, я увидел группу евнухов, выносивших из палаты Тиюаньдянь огромные часы с боем, большие вазы и другую утварь. Чжан Цзяньхэ, нахмурив брови, грустно причитал:

— Это императрица приказала перевезти в Ихэюань. Привезут туда, а поди знай, что там дальше будет!

К этому времени побеги евнухов стали обычным явлением. Евнухи распускали слухи, что, попав единожды в Ихэюань, никто живым оттуда уже не выйдет. Чжан Цзяньхэ бубнил об этом целыми днями, но потом непременно успокаивал меня и говорил: "Куда отправится владыка десяти тысяч лет, туда последует и его раб охранять императора. Не то что эти трусливые черти!" Я даже помню, что в те дни по утрам, когда он у моей "драконовой постели" читал вслух уроки, его голос был полон бессильного гнева.

В преддверии второго года республики появились признаки намечавшихся изменений. В канун Нового года во дворец Юйцингун пришел наставник Чэнь. Вместо того чтобы, как обычно, взять кисть для красной туши и начать делать отметки в тексте, он улыбнулся, поглядел на меня и сказал:

— Завтра по европейскому календарю Новый год. Правительство республики пришлет людей поздравить императора. Людей пришлет их президент.

Я не помню, было ли это первым его советом в управлении государством, но такое сияющее лицо у него я, пожалуй, видел впервые. От наставника Чэня я узнал, что на этот раз я должен принимать посланцев республики так же, как министров иностранных государств. На встрече самому мне говорить не придется, обо всем позаботится сановник Шао Ин. Я должен только сидеть за драконовым столом и наблюдать за церемонией.

В первый день Нового года меня нарядили в халат с золотыми драконами, надели шапку, украшенную жемчужиной, повесили на шею жемчужные регалии, и я уселся на троне во дворцовой палате Цяньциндянь. С двух сторон от меня стояли генерал-адъютанты, свита и флигель-адъютанты императорских телохранителей с обнаженными мечами. Посланный президентом чиновник Министерства церемоний Чжу Цицянь, войдя в палату, поклонился мне издали, затем сделал несколько шагов вперед и поклонился снова. Приблизившись к трону, он низко поклонился в третий раз и передал поздравления от правительства республики. После этого к трону подошел Шао Ин и стал передо мной на колени. Из деревянной шкатулки, накрытой желтым платком, я достал заранее написанный текст ответа и вручил ему. Шао Ин поднялся, прочел текст и вернул мне. Чжу Цицянь сделал поклон и удалился. На этом церемония закончилась.

Утром следующего дня появились признаки некоторых изменений. Прежде всего я почувствовал это по звонкому голосу Чжан Цзяньхэ у полога моей кровати. Во дворце Юйцингун наставник Чэнь, поглаживая свою седую бороду и покачивая головой, сказал, улыбаясь:

— "Льготные условия" находятся теперь в государственном архиве и признаны всеми государствами. Даже президент не может не считаться с ними!

Вскоре после Нового года, в день моего рождения, президент Юань Шикай снова прислал чиновника с поздравлениями и добрыми пожеланиями. Проявления Юань Шикаем такого настойчивого внимания оживили притихших было в первый год республики князей и сановников. Они вновь надели свои халаты с изображениями драконов, шапки с красным верхом и павлиньими перьями. Некоторые даже опять начали держать верховых и свиту. Перед воротами Шэньумэнь и в самом Запретном городе сразу стало очень оживленно. В первый год республики большинство людей приходили в Запретный город в обычной одежде и уже там переодевались в дворцовую одежду. Со второго года республики на улицах замелькали дворцовые одеяния.

Празднование дня рождения императрицы Лун Юй и траурная церемония в связи с внезапной ее кончиной окончательно возродили во дворце дух прежнего великолепия. День рождения Лун Юй праздновали 15 марта, а спустя семь дней ее не стало. В день ее рождения Юань Шикай прислал начальника секретариата Лян Шии со своими поздравлениями. На поздравительном адресе было написано: "Ее величеству императрице великой Цинской династии Лун Юй от президента великой Китайской республики". После ухода Лян Шии прибыли премьер-министр Чжао Бин-чунь и все члены кабинета. Еще больше удивили и тронули людей действия Юань Шикая после смерти Лун Юй. Сам он надел на рукав черную повязку и приказал приспустить флаги. Гражданские и военные чиновники должны были 27 дней носить траур. Юань Шикай велел всем женам членов кабинета проводить императрицу в последний путь. Вслед за этим в палате Тай-хэдянь был устроен так называемый государственный траурный митинг, который вел председатель сената У Цзинцзянь. В военных кругах также был проведен траурный митинг. Его вел другой близкий друг Юань Шикая — генерал-лейтенант Дуань Цижуй. В Запретном городе слышались причитания и вой евнухов, повсюду пестрели халаты сановников прежней династии и парадные европейские костюмы. Члены императорской семьи и знать, которые должны были носить траур сто дней, сияли от удовольствия. Больше всего их радовало, что Сюй Шичан тоже примчался из Циндао, чтобы принять почетную награду цинского двора — разрешение носить шапку с двухочковыми павлиньими перьями. После объявления об отречении Цинской династии этот старший императорский наставник при Цинах, придерживая косу, сбежал в захваченный немцами Циндао и поселился там в качестве беженца. Зачем он снова появился в Пекине, я скажу позже.

Не успели похоронить императрицу, как на Юге началось движение против Юань Шикая — так называемая "вторая революция". Через несколько дней она завершилась победой Юань Шикая. Потом, окружив полицией Государственный совет, он принудил его избрать себя официальным президентом. Тогда-то он и направил мне доклад следующего содержания:

"Его величеству императору великой Цинской династии.

Президент Китайской республики имеет честь сообщить Его Величеству, что в соответствии с высочайшим указом вдовствующей императрицы великой Цинской династии Лун Юй от 25-го дня двенадцатого месяца третьего года правления Сюаньтуна в стране была учреждена республика и создана конституция. Юань Шикаю было приказано сформировать временное правительство республики и объединить "пять национальностей и земли страны" в единую Китайскую республику. Я был выдвинут народом на пост временного президента Китайской республики. После двух долгих лет тяжелых испытаний ныне в стране воцарилось спокойствие, беспорядки прекращены, и 6-го дня десятого месяца второго года Китайской республики я был официально избран президентом. Государственная власть стала единой и признана всеми странами, 10-го дня десятого месяца я приступил к исполнению своих обязанностей. Все народы страны стремятся к прогрессу и мечтают о мире… Приношу благодарность вдовствующей императрице великой Цинской династии Лун Юй и великому цинскому императору за благосклонное внимание… Правительство будет руководить народом, установит порядок и станет строго соблюдать "Льготные условия", с тем чтобы укрепить республику, сплотить национальности страны и утешить душу покойной императрицы Лун Юй.

Почтительно докладываю и имею честь пожелать великого счастья!

19-го дня десятого месяца

второго года Китайской республики

Юань Шикай".

Зимой того же года происходило захоронение останков Гуансюя и Лун Юй. В Лянгэчжуане, в Зале духов, был разыгран целый спектакль, главную роль в котором исполнял Лян Динфэнь — большой любитель демонстрировать свои чувства. Тогда он еще не являлся моим наставником. Его партнером в разыгрываемом спектакле был Лао Найсюань, называвший себя одиноким чиновником. В третий год правления Сюаньтуна он занимал должность заместителя министра народного просвещения и главного инспектора учебных заведений столицы, а после Синьхайской революции обосновался в Циндао и ведал делами в Ассоциации почитания Конфуция, специально организованной немцами для укрытия людей такого типа. В роли шута в этом спектакле выступал бывший цинский военный губернатор провинции Шаньдун, член Государственного совета в правительстве Юань Шикая Сунь Баоци. Тогда он только что занял пост министра иностранных дел (отец Сунь Баоци — Сунь Ицзин — считался одним из видных сановников времен правления Тунчжи и Гуансюя). В тот день, перед церемонией захоронения, Чжао Бинцзюнь, пришедший с группой членов кабинета, переоделся в дворцовую траурную одежду и совершил церемонию трех коленопреклонений и девяти земных поклонов. Мой наставник Лян Динфэнь был крайне взволнован в тот день. Случайно среди членов кабинета, явившихся в обычной одежде, он заметил Сунь Баоци; Лян Динфэнь подбежал к нему и, тыча кулаком в нос, стал спрашивать:

— Ты кто такой? Ты кто по национальности?

Сунь Баоци оторопел от такого вопроса своего старого друга. Да и другие, что стояли рядом, ничего не могли понять. Пальцы Лян Динфэня дрожали, но голос становился звонче:

— Ты забыл, что ты сын Сунь Ицзина! Ты был цинским чиновником, а теперь явился сюда в такой одежде и хочешь почтить усопших императора и императрицу. Есть ли у тебя стыд? Ты — что ты за тварь?!

— Правильно сказано! Что ты за тварь? — сказал подошедший Лао Найсюань.

Тут же их окружила толпа людей. Побледневший Сунь Баоци, опустив голову, бормотал:

— Верно, правильно! Я тварь! Я тварь!

Впоследствии, рассказывая об этой сценке из жизни, наставник Лян всегда изображал ее в лицах. Эта история и последовавшая за ней "охрана могилы и сосен", можно считать, были самыми радостными днями его жизни. Он часто рассказывал мне об этом, и с каждым разом все подробней и увлекательней.

Третий год республики некоторые называли годом "реставрации" монархии. Событий, разжигавших страсти, становилось все больше и больше: Юань Шикай совершил обряд жертвоприношения Конфуцию, стал использовать феодальные чиновничьи титулы, образовал Институт цинской истории, использовал на службе прежних цинских чиновников. Особенно поразило всех назначение бывшего цинского губернатора трех северо-восточных провинций Чжао Эрсуня главой Института цинской истории. Наставник Чэнь и другие считали его ренегатом, однако сам он говорил о себе так: "Я — цинский чиновник, я составляю цинскую историю, я ем цинский рис, я работаю для Цинов". Лао Найсюань — тот самый, что в паре с Лян Динфэнем "выступал" в Лянгэчжуане, — написал в Циндао статью, в которой открыто агитировал за необходимость "возвращения правления Цинам". Помимо статьи, он написал письмо Сюй Шичану, который был старшим наставником при цинском дворе и государственным секретарем в республиканском правительстве, с просьбой поговорить об этом же с самим Юань Шикаем. Сюй Шичан показал статью Лао Найсюаня Юань Шикаю, и тот попросил передать Лао Найсюаню письмо с просьбой приехать в Пекин в качестве консультанта. Одновременно бывший преподаватель учебного заведения в Пекине Лю Тиншэнь написал статью аналогичного содержания. Сун Юйжэнь — служащий государственного аппарата — выступил с докладом, где высказался за "возвращение власти Цинам". Подобные новости моментально становились всеобщим достоянием. Говорят, что в год "реставрации" даже некий бандит, по кличке Тринадцатый Брат, из провинции Сычуань тоже надел одежду цинского двора, ездил в паланкине, покрытом зеленым сукном, и рассчитывал на свою долю после "реставрации".

Теперь в Запретном городе никто больше не заговаривал о переезде. Осторожный Ши Сюй, чтобы чувствовать себя поуверенней, как-то специально навестил Юань Шикая, своего побратима. Новости, с которыми он вернулся, еще больше всех взбудоражили, ибо Юань Шикай сказал следующее: "Братец, а ты разве еще не понял? Ведь все условия были для того, чтобы справиться с южанами. Храм предков находится в самом городе, как же может император куда-нибудь переезжать? Кроме всего, кто может жить во дворце, как не император?" Об этом много времени спустя мне рассказал один человек, служивший в Департаменте двора. В то время Ши Сюй и мой отец вообще не говорили со мной о таких делах, а в случаях необходимости все передавалось мне обычно через наставника Чэня. Он придерживался следующего взгляда: "Судя по всему, их президент вроде бы благоволит Цинам. "Льготные условия" лежат в государственном архиве и…"

Мысли наставника всегда казались недосказанными. Вспоминая об этом сейчас, я думаю, что в этом проявлялся его осторожный характер. Оптимизм, царивший в Запретном городе, в сравнении с тем, что было вне его, в самом деле отличался некоторой настороженностью. Различные действия Юань Шикая — от открытого поминания "души Лун Юй на небе" до конфиденциальных заверений в том, что "его величество" не может покинуть дворец и храм предков, — несомненно, дали немало пищи для догадок обитателям Запретного города. Однако этими заверениями все и ограничивалось. Поэтому в Запретном городе не было серьезных оснований бурно выражать восторг. Изменение политического климата в Пекине к концу года — года "реставрации" — показало, что подобная "осторожность" была не напрасной.

Началось все с того, что один чиновник-инспектор подал мысль расследовать распускаемые слухи о реставрации. Юань Щикай предложил Департаменту двора "разобраться и принять меры". Вслед за этим выступивший с призывом возврата к Цинам Сун Юйжэнь в сопровождении эскорта солдат был возвращен к себе на родину. Многие забеспокоились: исчезли и статьи с советами, прекратились речи. Собравшийся было приехать на службу в Пекин Лао Найсюань тоже побоялся оставить Циндао. Многое оставалось неясным, так как Юань Шикай на документе о расследовании слухов о реставрации написал загадочную резолюцию: "Запретить распускать сплетни о реставрации, но не очень строго". Например, когда Сун Юйжэнь был отослан в свой родной город, Юань Шикай подарил ему 3 тысячи мексиканских долларов, а все канцелярии на пути следования устраивали в его честь торжественные банкеты, то есть никто так и не понял, наказали его или наградили. На четвертый год республики американский советник в правительстве Юань Шикая Фрэнк Гудноу опубликовал статью, в которой писал, что республиканский строй не подходит к китайским условиям [40]. Вскоре возникло общество "Чоуаньхуэй", предлагавшее выдвинуть Юань Шикая на пост императора китайской империи. Только тогда тучи рассеялись и все поняли, что за реставрацию хотел провести Юань Шикай. А когда стало ясным, куда дует ветер, атмосфера в Запретном городе тоже изменилась.

Тогда-то я и слышал военную музыку из парка Чжуннаньхай — резиденции Юань Шикая. В те времена в трех больших палатах его дворца производились ремонтные работы. Со ступенек Дворцовой палаты Янсиньдянь можно было отчетливо видеть, как на лесах работали маляры. Как объяснил Чжан Цзяньхэ, это шли приготовления к восшествию Юань Шикая на престол. Несколько позже Пу Лунь от имени императорского дома и личного состава восьми маньчжурских знамен обратился к Юань Шикаю с петицией — просьбой принять трон. Юань Шикай пожаловал ему титул двойного великого князя и направил во дворец к императорским наложницам за скипетром и императорской печатью. Все эти известия угнетали, огорчали и вместе с тем пугали меня. И хотя мой наставник Чэнь не хотел что-либо мне разъяснять, я все же понимал старое выражение: "Небо не может иметь два солнца, а государство — двух монархов". Разве мог Юань Шикай, став монархом, допустить, чтобы существовал и я — еще один император?

В те дни малейшее движение в трех больших дворцовых палатах около ворот Цяньцинмэнь отмечалось всеми живущими во дворце. Кто бы ни шел по дворцу, обязательно поглядывал в сторону палат — не закончились ли малярные работы, касавшиеся теперь судьбы каждого из них. Императорские наложницы ежедневно жгли ароматные свечи и поклонялись Будде, прося у духа — хранителя государства "помощи и защиты императора". Скипетр поспешно унес Пу Лунь, а императорская печать осталась, так как была на китайском и маньчжурском языках и поэтому не удовлетворяла Юань Шикая.

Заметные изменения произошли и во дворце Юйцингун, где я занимался. Мои наставники стали необычайно вежливы с Юй Чуном. Он был первым человеком у императорских наложниц, и ему часто дарили всякие безделушки вроде табакерок и перстней. Стоило мне упомянуть имя Юань Шикая, как наставники тут же делали знаки, чтобы я замолчал, дабы Юй Чун ненароком не услышал и не передал услышанное своему отцу Пу Луню.

Однажды Юй Чун был приглашен к императорским наложницам. Чэнь Баошэнь, подождав, когда тот скроется из виду, достал из-за пазухи листочек бумаги и сказал:

— Ваш слуга вчера погадал. Посмотрите, ваше величество!

Я взял листочек и прочел: "Мой враг болен, он не сможет подступиться ко мне. Благоприятствие!"

Наставник Чэнь разъяснил мне, что у моего врага Юань Шикая будущее неблагоприятное. Он не может мне повредить, и это хорошее предзнаменование. Чэнь Баошэнь после этого еще погадал: жег черепашьи панцири, справлялся по травам — всюду предзнаменования были хорошими. Он убеждал меня хранить спокойствие. Этот старик ради меня перепробовал все способы гадания, существовавшие еще в первобытном обществе. Заключения его были весьма оптимистичны.

Для того чтобы "враг не мог подступиться ко мне" и чтобы сохранить "Льготные условия", мои наставники, отец и придворные помимо гаданий действовали еще и по-иному. И хотя мне об этом не рассказывалось, кое-что я все-таки знал. Они вступили с Юань Шикаем в негласный сговор, по которому цинский двор должен был выразить поддержку императору Юаню, а император Юань Шикай в свою очередь — признать "Льготные условия". Департамент двора и Юань Шикай обменялись по этому поводу документами. На тексте "Льготных условий" Юань Шикай собственной рукой написал:

"Политическая власть династии не могла быть сохранена. Остался лишь почетный титул императора, о чем до сих пор не забыто. Все разделы "Льготных условий" не подлежат изменениям ни при каких обстоятельствах и будут включены в конституцию. Зима четвертого года республики

Юань Шикай".

Оба эти документа можно встретить в "Приказах президента" от 16 декабря 1915 года. За несколько дней до их объявления в дневнике моего отца появилась следующая запись:

"10-го дня десятого месяца (16 ноября) прибыл во дворец. Вместе с князьями и старшими наставниками обсуждался вопрос о породнении императорской семьи с семьей президента Юань Шикая. Пришли к согласию, велено было подготовиться. Обсуждался секретный документ, пришли к единому мнению. Все хорошо".

Этим "секретным документом" и явились те несколько строчек, которые Юань Шикай написал собственной рукой на "Льготных условиях". А "вопрос о породнении" заключался в том, что Юань Шикай через командующего сухопутными войсками Цзян Гаоцзуна предложил моему отцу и Ши Сюю взять его дочь мне в жены. Императорские наложницы в душе были не согласны, но повиновались. Кончилось же все тем, что "Льготные условия" не были внесены в конституцию, да и я не женился на дочери Юань Шикая, ибо он процарствовал всего лишь восемьдесят три дня и умер при сплошном гуле оппозиции.

Реставрация монархии в 1917 году

Известие о смерти Юань Шикая принесло огромную радость обитателям Запретного города. Распространяя новость, сновали туда-сюда евнухи, императорские наложницы отправились жечь ароматные свечи перед изображением бога охраны императора. Во дворце Юйцингун в тот день не было занятий, и никто об этом даже не вспомнил…

Вместе с новостью в Запретном городе вновь ожил "город звуков".

— Юань Шикай потерпел поражение, потому что хотел узурпировать трон.

— Дело тут не в троне, просто народ желает прежнего правителя.

— Юань Шикай — не Наполеон III. У него не было таких предков, к которым он мог бы обратиться за помощью.

— Было бы гораздо лучше вернуться к прежнему монарху, чем иметь императором человека по фамилии Юань.

Эти голоса были созвучны тому древнему изречению, которое часто вспоминали наставники: "Люди искренне мечтают о старых порядках из-за глубокой гуманности и большой полезности прежних династий".

К тому времени я мыслил и чувствовал уже совсем не так, как раньше. Если в начале года я обнаружил "успехи" только в вопросе о награждении И Куана титулом, то теперь я стал интересоваться газетами.

Спустя несколько дней после смерти Юань Шикая в газетах появились заметки о "неудаче возрождения партии императорского клана" и об "угрозе со стороны монгольских и маньчжурских бандитов". Из этих сообщений я понял, что открыто выступавшие в то время против республики князья Шань Ци, Пу Вэй, Шэн Юн, Те Лян действуют как раз ради меня. Позднее Те Лян укрылся на территории иностранной концессии в Тяньцзине, а остальные жили в арендованных японцами Люйшуне и Даляне и, действуя через самих же японцев (чаще всего людей без определенных занятий и бродяг), устанавливали связи с японскими милитаристскими и финансовыми кругами для организации вооруженных действий в целях реставрации монархии. Среди четверых самым активным был Шань Ци — великий князь Су. Привлеченный им в качестве советника японец Кавасима Росоку, еще в бытность Шань Ци начальником политической канцелярии, всегда был при нем, выступая посредником. Японский финансист Охира Кихатиро снабдил Шань Ци миллионом иен для активных действий, а Аомори, Дои и другие военные набрали и обучали несколько тысяч маньчжурских и монгольских бандитов и организовывали из них отряды. Со смертью Юань Шикая начались беспорядки. Один из отрядов под командованием монгольского аристократа Бабучжаба приблизился к Чжанцзякоу (Калган) и серьезно угрожал городу до тех пор, пока во время волнения солдат Бабучжаб не был убит одним из подчиненных. В эти бурные дни происходило нечто очень странное: с одной стороны, в некоторых местах на Северо-Востоке возникали жаркие схватки между "войсками, преданными императору", и республиканской армией, а с другой — в Пекине республиканское правительство и малый двор Цинов обменивались поздравлениями, сохраняя привычные отношения. Возбуждение, охватившее Запретный город в день смерти Юань Шикая, постепенно усиливалось, но причиной этого были не вооруженные выступления Шань Ци и Бабучжаба, и тем более не их поражения.

После смерти Юань Шикая его преемником на посту президента стал Ли Юаньхун, а на посту премьера — Дуань Цижуй. С поздравлениями от Запретного города был послан Пу Лунь: именно он в прошлом просил Юань Шикая взойти на престол. Ли Юаньхун в ответ послал представителя с благодарностью за поздравления. Причем вытребованный Юань Шикаем императорский скипетр был вновь возвращен в Запретный город, а некоторые князья и сановники получили еще награды от республиканского правительства. Те князья и сановники, которые при Юань Шикае скрывались, теперь вновь нацепили свои регалии и стали появляться на политической арене.

В Новый год и в мой день рождения президент всегда присылал с поздравлениями чиновника Министерства церемоний. Мой отец в знак благодарности посылал подарки президенту Ли Юаньхуну и премьеру Дуань Цижую. Тем временем в Департаменте двора развивали бурную деятельность, присваивая посмертные титулы, жалуя право на въезд в Запретный город верхом и на ручных носилках, разрешая носить на шапке павлиньи перья, награждая званием "причисленного служителя Южного кабинета" [41], различными рангами стражников у ворот Цяньцинмэнь; во дворец приводили лучших девушек, из которых императорские наложницы выбирали себе служанок; набирали, между прочим, и новых евнухов, что запрещалось "Льготными условиями". Конечно, существовали также и всякого рода контакты и связи, о которых я ничего не знал, — от частных ужинов до многолюдных банкетов, на которых присутствовали чины республиканского парламента.

Одним словом, Запретный город вновь зажил прежней жизнью. В 1917 году (шестой год республики) ко мне на аудиенцию явился Чжан Сюнь, и его визит можно считать началом движения за реставрацию.

До этого сам я мало принимал людей во время аудиенций. К тому же в основном это были маньчжуры. Моими непосредственными занятиями, кроме учения во дворце Юйцингун и чтения газет в дворцовой палате Янсиньдянь, по-прежнему были игры, которым я уделял много времени. Я радовался, увидев, что у ворот Шэньумэнь стало появляться больше дворцовых одеяний и парадных головных уборов; особенно был доволен, услыхав о выступлении "лоялистов", и был крайне удручен их поражением. Однако, в общем-то, я так же легко забывал обо всем этом. Меня, конечно, волновало, что великий князь Су бежал в Люйшунь и о нем ничего не известно, но стоило мне увидеть, как смешно чихает верблюд, и великий князь Су со всеми его бедами тут же вылетал из головы. Стоило ли мне так беспокоиться, если рядом всегда были отец и наставники. Когда последние сообщали мне о чем-нибудь, это значило, что все уже обсуждено и согласовано. Двадцать седьмого дня девятого месяца по лунному календарю (16 июня 1917 года) во дворец Юйцингун пришли вновь назначенный "старшим опекуном" Чэнь Баошэнь и прибывший незадолго до этого в Запретный город Лян Динфэнь. Не успев сесть, наставник Чэнь раскрыл рот:

— Сегодня ваше величество не будет заниматься. К вашему величеству на аудиенцию прибудет высокий чиновник.

— Кто он?

— Генерал-губернатор провинций Цзянси, Цзянсу и Аньхой и губернатор провинции Цзянсу Чжан Сюнь.

— Чжан Сюнь? Тот самый Чжан Сюнь, который не срезал косу?

— Именно он, именно он, — закивал в знак согласия Лян Динфэнь. — У вашего величества великолепная память.

На самом деле память у меня была самой обычной. Просто-напросто об истории с Чжан Сюнем некоторое время назад мне рассказывали сами наставники. В год образования республики он и личный состав его армии сохранили косы. Во второй год республики Юань Шикай подавил "вторую революцию" именно с помощью его длиннокосых солдат, которые заставили сдаться Нанкин. Во время грабежей и поджогов в Нанкине солдаты с косами по ошибке ранили сотрудника японского консульства, что вызвало протест со стороны японцев. Чжан Сюнь лично поспешил принести извинения консулу, обещав возместить все убытки. После смерти императрицы Лун Юй он прислал телеграмму с соболезнованием по случаю "национального траура", повторяя, что "все чиновники республики являются подданными великой династии Цин". В дни траура по Юань Шикаю в газетах была опубликована еще одна телеграмма Чжан Сюня, в которой выражалось отношение Совета губернаторов Сюйчжоу к политической власти в стране после смерти Юань Шикая. В самом начале ее провозглашалось уважение каждого пункта "Условий благосклонного отношения к цинскому двору". Короче говоря, я верил, что Чжан Сюнь — верный и преданный чиновник, и хотел посмотреть, как он выглядит.

По обычаям цинского двора на аудиенцию императора с высокопоставленным лицом лишние люди не допускались. Поэтому каждый раз, когда предстояло принять человека, редко приходившего на аудиенцию, наставники давали мне бесконечные советы, как мне держаться и что говорить. В этот раз учитель Чэнь особенно серьезно подчеркнул, что следует похвалить Чжан Сюня за верность. Он просил меня запомнить, что Чжан Сюнь теперь главный инспектор бассейна реки Янцзы и располагает шестьюдесятью батальонами солдат в районе Сюйчжоу и Яньчжоу Поэтому мне следовало спросить его о военной ситуации в этом районе, дав тем самым понять, что император интересуется им. В заключение наставник Чэнь несколько раз повторил:

— Несомненно, Чжан Сюнь будет хвалить ваше величество. Император должен запомнить, что ответить нужно обязательно скромно, проявив тем свою мудрую добродетель.

— Чем больше скромности, тем больше мудрости, — поспешил добавить учитель Лян. — Лу Жунтин после своего визита до сих пор пишет письма и не забывает превозносить вашу высочайшую добродетель.

Лу Жунтин был военным губернатором провинций Гуандун и Гуанси и первым в истории республиканским лидером, получившим право въезда верхом во дворец. За два месяца до этого он приехал в Пекин встретиться с Дуань Цижуем и совершенно неожиданно для меня вдруг прибыл во дворец, чтобы засвидетельствовать мне свое почтение, а также пожертвовать 10 тысяч юаней на посадку деревьев на могилах императоров. Настроение и поведение моих учителей, их постоянные наставления очень напоминали мне организацию встречи с Лу Жунтином, явившуюся чрезвычайным событием в Запретном городе. Департамент двора и наставники подготовили тогда необычные подарки: так называемые иероглифы счастья и долголетия, написанные рукой императора, парные надписи, бесценного золотого Будду долголетия, яшмовый скипетр с трехслойными инкрустациями, две яшмовые вещицы и четыре штуки ткани. Потом Лу Жунтин прислал письмо, в котором просил Ши Сюя "отбить земные поклоны в знак благодарности за небесную милость". С тех пор о "Лу на Юге и Чжане на Севере" не переставая говорили все — от наставников до евнухов. Чжан Цзяньхэ сказал мне как-то: "С появлением двух верноподданных, Лу на Юге и Чжана на Севере, у великой Цинской династии появилась надежда".

Вскоре после моего прибытия в дворцовый зал Янсиньдянь появился и Чжан Сюнь. Я сидел на троне, а он стоял передо мной на коленях и отбивал земные поклоны.

Указав на стоящий сбоку стул, я велел ему сесть (в это время во дворце уже не действовало правило, по которому чиновники должны были говорить стоя на коленях). В знак благодарности Чжан Сюнь отбил еще один поклон, а затем сел на стул. Помня о советах наставников, я расспросил его о военных делах в Сюйчжоу и Яньчжоу, но не вслушивался, что он отвечал. Меня несколько разочаровала внешность этого "верного слуги". На нем были надеты куртка и халат из тонкого шелка, лицо его было румяным и красным, и вообще он казался весьма полным. Я обратил внимание на его косу. Он действительно носил ее.

Затем Чжан Сюнь стал, как и предсказывал наставник Чэнь, восхвалять меня.

— Ваше величество поистине мудр! — сказал он.

— Мне еще до этого далеко, — ответил я. — Я молод и знаю еще очень мало.

— Император Шэнцзу (Канси) вступил на престол, когда ему было только шесть лет.

Аудиенция длилась не дольше обычной. Пробыв пять-шесть минут, Чжан Сюнь удалился. Я не был им особенно восхищен, так как мне показалось, что говорил он грубовато и, вероятно, не мог бы сравниться с Цзэн Гофанем. Однако, придя на следующий день, Чэнь Баошэнь и Лян Динфэнь, сияя улыбками, сказали, что Чжан Сюнь похвалил меня за ум и скромность, и я был польщен. Я даже не задумался над тем, почему Чжан Сюнь прибыл на аудиенцию и почему встрече с ним наставники радовались больше, чем встрече с Лу Жунтином, а Департамент двора одарил его более богатыми подарками, чем Лу Жунтина, и с какой целью императорские наложницы организовывали банкет. Мне и в голову не пришло подумать обо всем этом.

Спустя полмесяца во дворце Юйцингун появились вместе три моих наставника: Чэнь Баошэнь, Лян Динфэнь и Чжу Ифань. Вид их был очень серьезен. Как всегда, первым заговорил наставник Чэнь:

— Чжан Сюнь пришел с утра…

— Он вновь пришел засвидетельствовать свое почтение?..

— Нет. Все приготовления закончены, все улажено. Он пришел, чтобы возвратить вашему величеству власть и реставрировать великую Цинскую династию!

Увидев, что я оторопел, Чэнь Баошэнь поспешил сказать:

— Ваше величество должны дать согласие Чжан Сюню. Это нужно народу. Небо последовало желанию народа…

Эти внезапные добрые вести ошеломили меня, и я уставился на него, надеясь, что он еще что-нибудь скажет. Ведь я совершенно не знал, как мне следует вести себя, когда мне предложат вновь стать настоящим императором.

— Много говорить с Чжан Сюнем не стоит. Дайте согласие, и все, — сказал наставник Чэнь. — Однако не соглашайтесь сразу. Сначала откажитесь, а потом скажите: раз так, то я постараюсь это сделать.

Я вернулся в палату Янсиньдянь и снова принял Чжан Сюня. На этот раз все, что говорил Чжан Сюнь, почти совпадало с тем, что было написано на прошении о реставрации монархии:

— Императрица Лун Юн, будучи не в состоянии ради благополучия одной семьи нанести ущерб народу, отдала приказ установить республику. Кто же мог знать, что получится так плохо для народа… Республика не подходит для нашей страны. Лишь реставрация вашего величества сможет спасти народ…

Когда он кончил, я сказал, что еще слишком молод, у меня нет ни таланта, ни добродетели и потому я не могу принять такую ответственность. Он похвалил меня и вновь повторил историю о том, как император Канси в шестилетнем возрасте стал императором. Его бормотание я внезапно прервал вопросом:

— А как же быть с президентом? Дать ему льготы или как?

— Ли Юаньхун уже просил об отставке. Достаточно удовлетворить его просьбу.

Хотя всего я еще не понимал, но про себя решил, что мои наставники уже все обсудили. Пора было заканчивать аудиенцию, и я сказал:

— Раз дело обстоит так, то постараюсь выполнить то, о чем вы говорите.

И вот я снова стал императором "великой Цинской империи".

После ухода Чжан Сюня ко мне стали приходить одна за другой группы людей. Отбивая земные поклоны, одни выражали мне свое почтение, другие — благодарность за милости, а некоторые — и то и другое одновременно. Затем чиновники из административного отдела принесли кучу уже написанных указов. В первый же день было издано девять указов.

Как вспоминают старые пекинцы, утром того дня полиция приказала вывесить флаги с драконами. Жители могли выполнить это распоряжение, лишь сделав флаги из бумаги; затем на улицах появилась цинская одежда, которую уже несколько лет никто не видел. Редакции газет выпустили экстренные номера с сообщением о реставрации, которые продавались дороже обычных, ежедневных.

В пошивочных мастерских срочно стали шить и продавать флаги с драконами, в магазинах антикварной одежды цинская одежда стала самым ходовым товаром, который расхватывали сторонники монархии, только что назначенные на чиновничьи должности. Бойкая торговля шла также в магазинах театральной бутафории. Сюда обращались с просьбой сделать из конского волоса косы. Я еще помню, как в те дни по всему Запретному городу мелькали куртки, халаты, украшения на шапках и у всех на затылке висели косы. Позднее, когда в Пекин с боями вошла армия защиты республики, можно было подобрать брошенные повсюду настоящие косы. Говорят, что их срезали и бросали спасавшиеся бегством солдаты Чжан Сюня.

Если бы люди, посещавшие Запретный город, были хотя бы чуть-чуть дальновидней и, как продавцы газет, могли предвидеть судьбу и кос, и указа, они не стали бы так радоваться в первый же день.

Крайне недовольны были князья, чьи политические надежды не оправдались. На второй день после объявления реставрации Чжан Сюнь издал указ, запрещавший маньчжурским князьям и знати вмешиваться в государственные дела, что также усилило их недовольство. Князья во главе с моим отцом выражали желание поспорить с Чжан Сюнем и просили меня быть в этом деле их судьей. Услыхав об этом, Чэнь Баошэнь поспешил с советом:

— Отречение династии в 1912 году произошло именно из-за вмешательства в государственные дела этой группы князей и знати. Теперь они опять чего-то хотят. Истинные глупцы! Ваше величество ни в коем случае не должно соглашаться с ними.

Разумеется, я последовал его совету. Однако князья не перестали думать о своем и целыми днями искали лучший план действий. Он еще не был составлен, когда войска уже вошли в город. И это помогло князьям снять с себя всякую ответственность за реставрацию.

Наставник Чэнь был уравновешенным и разумным человеком. И такого мнения о нем я придерживался до одного события. Как-то Лао Найсюань тайно привез из Циндао письмо. Имени автора письма я уже не помню, знаю только, что это был немец, который от имени германского императора выразил желание поддержать реставрацию цинской монархии. Лао Найсюань решил воспользоваться этим случаем, рассчитывая на то, что сближение германского и цинского дворов несколько укрепит шаткое положение последнего. Наставник Чэнь воспротивился этому намерению, говоря, что Лао Найсюань действует опрометчиво, как человек, у которого значительно больше неудач, чем удач. Кто мог знать, что этот уравновешенный человек так изменится со дня реставрации.

Уже на следующий день после возвращения на трон я был атакован поздравлениями со стороны многочисленных групп чиновников и сановников. Во дворце Юйцингун я услышал те же слова поздравления от наставника Чэня.

Однако больше всего меня удивили не его восторг и не его оппозиция к князьям, выступавшим за "вмешательство князей и знати в государственные дела" (хотя непосредственным вдохновителем всего этого был мой отец), а бурное поведение при решении вопроса о Ли Юаньхуне. Сначала повидать Ли Юаньхуна отправился Лян Динфэнь, по собственной инициативе решивший уговорить его отречься от власти, но получил отказ. Вернувшись, он поспешил рассказать обо всем Чэнь Баошэню и Чжу Ифаню, после чего все трое пришли во дворец Юйцингун. Чэнь Баошэнь был бледен, с лица его исчезла прежняя улыбка; не сдержав гнева, он сказал:

— Ли Юаньхун посмел отказаться и не выполнить приказ! Пусть ваше величество немедленно велит ему покончить с собой!

Я ужаснулся, подумав, что это уж слишком.

— Я только что вновь вступил на престол и сразу велю Ли Юаньхуну умереть. Куда же это годится? Ведь республика была снисходительна ко мне.

Впервые Чэнь Баошэнь натолкнулся на мое открытое несогласие, однако из-за охватившей его злости забыл обо всем. Он сказал гневно:

— Ли Юаньхун не только не отрекается, а еще и не желает покидать президентскую резиденцию. Этот разбойник — бунтовщик и предатель. Как вы, ваше величество, можете сравнивать его с собой?

Однако видя, что я тверд и решителен, он не смел настаивать й согласился с тем, что Лян Динфэнь еще раз пойдет в резиденцию президента и найдет способ уговорить своего родственника отойти от дел. Не успел Лян Динфэнь уйти, как Ли Юаньхун с президентской печатью сбежал в японскую миссию.

Когда армия защиты республики подошла к Пекину, а надежд на реставрацию монархии почти не осталось, Чэнь Баошэнь, Ван Шичжэнь и Чжан Сюнь воспользовались последним шансом, решив учредить указ о назначении Чжан Цзолиня генерал-губернатором трех восточных провинций, и приказали ему немедленно войти в Пекин. В то время Чжан Цзолинь губернаторствовал в Фэнтяне и был весьма не удовлетворен постом, на который его назначил Чжан Сюнь. Наставник Чэнь возлагал теперь большие надежды на Чжан Цзолиня. Указ был написан, но нужна была "императорская печать". Оказалось, что ключи от коробочки с печатью находятся у отца. Чтобы не тратить драгоценное время на посылку за ключами, Чэнь тут же принял решение сбить замок и достать печать (этот указ до Чжан Цзолиня не дошел, так как везший его Чжан Хайпэн был схвачен армией защиты республики, успев только выехать за город). То, что наставник Чэнь вдруг стал действовать так решительно и смело, произвело на меня глубокое впечатление. В первые дни реставрации каждое утро я находился во дворце Юйцингун. Мои занятия прекратились, однако наставников нужно было видеть, так как в каждом деле требовались их советы. Во второй половине дня я просматривал императорские указы, которые ожидали своего издания, читал официальные бумаги кабинета и принимал свидетельства почтения. Иногда, как и раньше, наблюдал за переселением муравьев или глядел на верблюдов, которых по моему приказу выводили евнухи императорской конюшни. Такая жизнь продолжалась не более четырех-пяти дней, пока однажды во дворце не упала бомба, сброшенная с самолета армии защиты республики. Картина сразу резко изменилась. Челобитчики перестали приходить, указы исчезли, большинства советчиков и след простыл — убежали в панике кто куда. Остались лишь Ван Шичжэнь и Чэнь Баошэнь. В тот день, когда прилетел самолет, я сидел в классе и разговаривал с наставниками. Услышав приближение самолета и взрыв бомбы, я затрясся от страха. На наставниках тоже лица не было. В страшной панике евнухи заставляли меня скорее возвратиться в дворцовую палату Янсиньдянь, как будто только место, предназначенное для сна, является наиболее безопасным. Императорские наложницы от страха растерялись еще больше: одни забились в угол спальни, другие залезли под стол. Повсюду стоял страшный гвалт и царил ужасный беспорядок. В истории Китая это была первая воздушная тревога, а в истории гражданских войн — первое действие военно-воздушных сил Китая. Каждый спрятался у себя в спальне, были опущены бамбуковые пологи в коридорах: по военным познаниям евнухов, это считалось наиболее разумным средством защиты от бомб. К счастью, в тот раз аэроплан армии защиты республики действовал не по-настоящему, а лишь решил попугать, сбросив три маленькие бомбы размером в один чи. Одна из них разорвалась за воротами Лунцзун, ранив одного из носильщиков; другая упала в пруд в императорском саду и разворотила угол водоема. Третья попала в свисающий черепичный карниз ворот Лунфу на Сичанцзе, но не взорвалась, насмерть перепугав собравшихся там евнухов, которые играли в какую-то азартную игру.

На другой день после отправления указа Чжан Цзолиню в Запретном городе были слышны приближающиеся винтовочные и орудийные выстрелы. Ван Шичжэнь и Чэнь Баошэнь не приходили, вся связь с внешним миром оказалась прерванной. Потом выстрелы стали постепенно затихать. Один из евнухов принес ложную весть: "Докладываю, что войска Чжан Сюня добились победы, Дуань Цижуй потерпел полное поражение!" Когда это известие достигло и императорских наложниц, выстрелы совсем стихли. Теперь все успокоились, на лицах появились улыбки, евнухи стали рассказывать всякие небылицы, вроде того, что на скульптуре лошади, на которой изображен бог войны, выступил пот, а это значит, что божество защитило нас и поэтому Чжан Сюнь нанес поражение Дуань Цижую. Услыхав об этом, я поспешил в молельню, потрогал деревянное изваяние, но оно было совершенно сухим. Другой евнух сказал, что сегодня утром он слышал за дворцом Янсиньдянь звон доспехов и оружия. Несомненно, это бог войны отправился за Мечом черного дракона и изогнутого месяца. Тогда наложницы и я пошли в палату Циньаньдянь отбивать поклоны. Эту ночь все проспали спокойно. На следующий день рано утром из Департамента двора пришло известие: Чжан Сюнь сбежал в голландскую миссию!..

Тут же появились мой отец и наставник Чэнь. Лица их были расстроены. Я прочел составленный ими манифест об отречении. На душе стало горько и страшно, и я невольно разревелся. Привожу текст этого отречения:

"В двадцатый день пятого месяца девятого года правления Сюаньтуна Государственная канцелярия принимает этот императорский указ.

Мы следовали петиции Чжан Сюня и других, которые, ссылаясь на то, что страна находится в состоянии полного беспорядка и народ мечтает о прежнем правлении, советовали нам вернуться к прежнему правительству. Так как мы еще молоды и живем в глубине Запретного города, мы ничего не знали о благосостоянии народа и делах нации. Вспоминая с благоговением милосердие и заветы августейшей императрицы Сяо Динцзин (Лун Юй), которая отреклась от власти, заботясь о народе, мы не имели ни малейшего намерения управлять миром как своей вотчиной. Нас попросили спасти нацию и народ, и мы вынудили себя согласиться на предъявленные к нам требования и приняли власть. Вчера Чжан Сюнь доложил о вооруженных восстаниях в каждой провинции, которые могут привести к милитаристской войне. Наш народ страдал много лет, государство пребывает в отчаянном положении, словно после пожарища и наводнения. Как бы мы могли тогда вынести войну и лишения? Думы об этом не давали нам покоя. И тогда мы приняли решение отказаться от политической власти, которая была в наших руках, чтобы не омрачить душу августейшей императрицы Сяо Динцзин и ее великой добродетели. Пусть Ван Шичжэнь и Сюй Шичан немедленно сообщат Дуань Цижую, что передача власти может быть организована, и настоящим беспорядкам придет конец, что успокоит сердца людей и поможет избежать бедствий войны. Велением императора!"

Главари бэйянской клики

Манифест об отречении так и не увидел света. Был опубликован приказ президента, содержавший лишь следующие выдержки из заявления Департамента двора:

"Министерство внутренних дел заявляет, что оно получило от Департамента цинского двора следующее сообщение: "Департамент двора сего числа получил высочайший эдикт: "Двадцать пятого дня двенадцатого месяца третьего года правления Сюаньтуна августейшая вдовствующая императрица Лун Юй издала декрет, в котором она и император, учитывая стремление народа к республике, передали власть всей стране. Вдовствующая императрица распорядилась установить республику и сохранить цинскому двору навечно "Льготные условия". В течение прошедших шести лет к цинскому двору относились благожелательно, у него никогда не было желания использовать политическую власть для своих выгод. Какие причины могли вызвать отказ от этих слов?

Вопреки ожиданиям, Чжан Сюнь ввел своих солдат, чтобы 1 июня захватить дворец. Он стал мошеннически издавать указы и декреты, изменил государственный строй, проявляя тем самым неуважение к решению вдовствующей императрицы. Я, еще ребенок, живя в глубине Запретного города, сделать ничего не мог. Департамент двора получил инструкции обратиться к правительству республики с просьбой сделать это сообщение достоянием всех как внутри страны, так и за ее пределами".

Министерство внутренних дел считает необходимым сообщить об этом полученном им документе.

Поскольку известно, что Чжан Сюнь — предатель и узурпатор — явился главным виновником всех беспорядков, приказываю немедленно объявить о содержании данного документа и довести до сведения народа.

17 июля шестого года правления

Китайской республики

Премьер-министр

Дуань Цижуй"-

Подобное превращение манифеста об отречении, в котором речь щда о моем решении взять власть в свои руки, в заявление Департамента двора, где говорилось, что Чжан Сюнь укрепился во дворце и "ребенок" ничего не мог поделать, явилось результатом сговора трех главарей бэйянской клики и Запретного города. Придумал этот хитроумный план мой старший наставник Сюй Шичан, а осуществили президент Фэн Гочжан и премьер Дуань Цижуй.

Деятельность Запретного города в период реставрации была словно забыта, а новые действия, предпринятые сразу после поражения, уже мало кого интересовали.

Запретный город смог завуалировать свою роль в реставрации и избежать внимания общественности. Мишенью для нападок и разоблачений стали те, кто, потерпев поражение, оказались за его пределами. Из газет и разговоров моих наставников я очень быстро выудил необходимые сведения, и мне стала ясна истинная картина реставрации.

Идея реставрации монархии вынашивалась давно, еще со времени падения императорского режима. В тот период бэйянская клика Юань Шикая была окружена недругами. Сюй Шичан, уйдя с поста государственного секретаря в знак протеста против "превышения власти" Юань Шикаем, назвавшим себя императором, послал секретные телеграммы Чжан Сюню и Ни Цычуну. В них речь шла о том, что "республиканская партия выдохлась, поэтому политическую власть лучше возвратить цинскому двору. Юань Шикай по-прежнему занимает пост премьера, и вся военная власть находится в его руках". Чжан Сюнь и Ни Цычун одобрили предложение Сюй Шичана, так как давно уже придерживались того же мнения. Однако в дальнейшем, не получив поддержки иностранных держав, они не решились начать какие-либо Действия. После смерти Юань Шикая по инициативе этих людей сначала в Сюйчжоу, а затем в Нанкине были проведены совещания главарей бэйянской клики. А когда тело Юань Шикая было перенесено в Чжандэ, на церемонии похоронных жертвоприношений, где присутствовали все главари и генералы клики, под руководством Сюй Шичана единодушно было принято решение о реставрации.

После этого движение за реставрацию началось в двух местах — в Сюйчжоу, где действовал Чжан Сюнь, и в Тяньцзине, где действовал Сюй Шичан. Вернувшись из Чжандэ в Сюйчжоу, Чжан Сюнь собрал всех военачальников и провел конференцию (известную как вторая сюйчжоуская конференция), на которой было реще. но заручиться сначала поддержкой иностранцев, и в первую очередь японцев. Чжан Сюнь связался через Чжу Цзябао из Тяньцзиня (губернатора провинции Чжили) с генерал-майором, командующим японским гарнизоном, расквартированным в Тяньцзине. С согласия и одобрения японцев через того же японского генерала была установлена связь с действовавшими в Маньчжурии и Монголии Шань Ци, главарем монгольских разбойников Бабучжабом, Чжан Сюнем и Ни Цычунем из Сюйбэна, Лэй Чжэньчунем и Чжу Цзябао из Тяньцзиня и другими. Согласно выработанному плану действий, с приходом армии Бабучжаба к Чжанцзякоу (Калгану) Лэй Чжэньчунь "организует" оборону города, а Чжан Сюнь и Ни Цычунь под предлогом защиты Пекина двинут войска на север и, таким образом, одним духом выполнят "великую миссию" реставрации. Этот план впоследствии потерпел неудачу, так как армия Бабучжаба была задержана фэнтяньскими войсками, а сам Бабучжаб убит одним из своих подчиненных. После возвращения в Тяньцзинь Сюй Шичан послал Лу Цзуньюя в Японию с целью выяснить настроение политических кругов. Японский кабинет и военное министерство не были едины. Кабинет не выражал особой радости по поводу действий командующего тяньцзинским гарнизоном. В районах Тяньцзиня и Шанхая неудача Лу Цзуньюя вызвала нападки со стороны приверженцев монархии, обвинявших Сюй Шичана в неумении использовать людей. Лу Цзуньюй не только не достиг никаких успехов во внешней политике, но и во внутренней политике успел проявить себя не с лучшей стороны. Перед отъездом в Японию он посетил Чжан Сюня в Сюйчжоу и показал ему условия взаимного соглашения Сюй Шичана с Японией, рассчитывая прежде всего на одобрение. Чжан Сюнь согласился со всеми пунктами, кроме одного, в котором Сюй Шичан просил японцев в силу сложившихся обстоятельств поддержать его кандидатуру на пост князя-регента. Это задело Чжан Сюня за живое. Обращаясь к Лу, он сказал: "Оказывается, реставрация совершается только для того, чтобы помочь осуществить надежды некоего Сюя? А разве я, Чжан, не достоин стать князем-регентом?" С тех пор Чжан Сюнь и Сюй Шичан стали относиться друг к другу с недоверием.

Вскоре союзные государства начали предлагать кабинету Дуань Цижуя принять участие в длившейся уже три года мировой войне. Сюй Шичан решил сделать ход конем и в обмен за участие в войне получить поддержку союзных государств, что сильно укрепило бы позицию бэйянской клики. И он стал подбивать на это Дуань Цижуя.

Последний всячески стремился с помощью оружия объединить государство, а участие в войне давало ему возможность получить кредит у Японии и тем самым покрыть все затраты на гражданскую войну. Поэтому он вынес этот вопрос на обсуждение в Государственный совет. Однако большинство членов совета выступило против участия в войне. Президент Ли Юаньхун, рассчитывая захватить фактическую власть, согласился с мнением Государственного совета. Обстановка так называемых дебатов совета постепенно накалилась до крайности. Премьер Дуань Цижуй был смещен со своего поста и бежал в Тяньцзинь, где начал тайно подстрекать военачальников бэйянской клики выступить с требованиями своей независимости от центрального правительства Ли Юаньхуна, роспуска Государственного совета и посылки войск для устрашения Пекина. Чжан Сюнь, улучив удобный момент, на четвертой сюйчжоуской конференции снова получил единодушную поддержку генерал-губернаторов провинций и представителей бэйянской клики Фэн Гочжана и Дуань Цижуя. Он считал, что в самом деле стал главой союза военачальников и вождем реставрации, обманул Ли Юаньхуна так, что тот назначил его посредником и пригласил в Пекин уладить разногласия. В конце июня Чжан Сюнь повел войска на север. В Тяньцзине, действуя вместе с бэйянской кликой, он вынудил Ли Юаньхуна согласиться на условия роспуска Государственного совета. Затем он вошел в Пекин, где 1 июля и был разыгран спектакль с реставрацией.

Многие газеты объясняли поражение Чжан Сюня стремлением монополизировать власть и двумя крупными ошибками, которые привели его к изоляции. Первая ошибка заключалась в том, что Сюй Шичану был пожалован лишь ничего не значащий титул помощника президента императорской Академии наук. Это и предопределило поражение. Другая ошибка сводилась к тому, что Чжан Сюнь пренебрег алчным и злонамеренным Дуань Цижуем. Еще раньше, на конференции в Сюйчжоу, представители Фэн Гочжана и Дуань Цижуя согласились с планом реставрации Дуань Цижуй не выразил неодобрения и позднее, когда Чжан Сюнь встретился с ним в Тяньцзине по пути в Пекин. Поэтому в душе Чжан Сюнь считал, что Сюй Шичан, Фэн Гочжан и Дуань Цижуй достаточно надежны. Неясна была лишь позиция Ван Шичжэня. В конце концов в Пекине он прибрал к рукам и Ван Шичжэня. Казалось, никаких препятствий больше нет. Но, вопреки ожиданиям, не успел Чжан Сюнь предпринять шаги к реставрации, как в Тяньцзине Дуань Цижуй дал клятву перед войсками покарать предателей. Военачальники разных районов пошли на попятную и из сторонников реставрации мгновенно превратились в "защитников республики". В результате эта реставрация помогла осуществить надежды Дуань Цижуя и Фэн Гочжана: один снова стал премьером, другой — президентом, а Чжан Сюнь — главным злодеем и преступником.

Чжан Сюнь был вне себя от гнева. Он предупредил Дуань Цижуя и этих военачальников, заявив: "Вам не стоит преследовать меня и все сваливать на меня одного. В нужный момент я предам гласности письма, телеграммы и стенограммы совещаний, имеющие к этому отношение" [42]. Ход Чжан Сюня был весьма эффективен. Фэн Гочжан и Дуань Цижуй, зная цену его угрозам, не посмели преследовать его. В день опубликования приказа правительства Фэн Гочжана и Дуань Цижуя об оправдании цинского двора одновременно был издан циркуляр об аресте Кан Ювэя, Вань Шэньши и еще трех участников реставрации. Однако схваченные отрядами Фэн Юсяна главные вдохновители реставрации Чжан Чженьфан, Лэй Чженьчунь и другие были затребованы Дуань Цижуем и немедленно выпущены на свободу. Через полгода президент приказал прекратить преследование всех преступников монархического режима. Хотя это не относилось к Чжан Сюню, он уже вышел из голландской миссии и совершенно свободно жил во вновь купленном роскошном особняке. На следующий год, спустя две недели после вступления Сюй Шичана на пост президента, был издан приказ о прекращении преследования Чжан Сюня. Позднее, когда его назначили военным губернатором провинции Гирин (Цзилинь), он счел эту должность слишком незначительной и отказался ее занять.

Все эти новости вызывали у меня большой интерес. Крупные деятели республики, особенно лидеры правящей тогда бэйянской клики, все в прошлом были горячими сторонниками реставрации. Теперь же они постоянно нападали на Чжан Сюня, однако среди них не было ни одного, кто бы не защищал меня.

Дуань Цижуй прислал телеграмму, в которой говорилось: "Предатель Чжан Сюнь собрал вокруг себя преступников и около тридцати с лишним армейских офицеров… Цинский император еще мал, что он мог предпринять против такого насилия?!" Фэн Гочжан в телеграмме также писал, что Чжан Сюнь "играл малолетним императором, создавая угрозу цинскому двору", и далее: "Фэн Гочжан в эпоху Цинской династии вовсе не был сторонником революции, однако революция 1911 года сильно повлияла на события, и была создана республика". Почему они так стремились отвести удар от Запретного города? Почему без умолку твердили о своих верноподданнических чувствах? Вывод напрашивался один: все эти люди вовсе не были против реставрации. Вопрос сводился всего лишь к тому, кто будет лидером.

С точки зрения Запретного города и пестрая кошка, и белая кошка — все хороши, лишь бы умели ловить мышей. Неважно — Чжан Сюнь или Дуань Цижуй; если может осуществить реставрацию, значит, нужный человек.

Поэтому все взоры монархистов обратились теперь к двум новым властителям — Фэн Гочжану и Дуань Цижую. Ху Сыюань, один из членов кабинета Чжан Сюня, в свое время был в лагере Фэн Гочжана и оказал на него определенное влияние в период реставрации 1917 года, возобновив с ним прежние отношения. Позднее у Дуань Цижуя были установлены связи с Ши Сюем. Однако в год назначений Фэн Гочжана и Дуань Цижуя ничего не произошло. С приходом к власти между ними возникли трения, Длившиеся целый год, из-за чего бэйянская клика начала раскалываться на чжилийскую группу (Фэн Гочжан) и аньхойскую группу (Дуань Цижуй). Постепенно Фэн Гочжан сошел со сцены, так и не добившись ничего от Ху Сыюаня. Хотя Дуань Цижуй при встрече с начальником Департамента двора Ши Сюем и дал понять, что реставрация еще вполне возможна, однако Ши Сюй не смог разгадать до конца мыслей нового премьера, который пришел к власти, преследуя сторонников реставрации.

Положение изменилось, когда вместо Фэн Гочжана президентом стал Сюй Шичан. Сразу же после поражения реставрации газета "Шанхай синьвэнь бао" опубликовала критическую статью, отрывок из которой произвел сильное впечатление на обитателей Запретного города:

"Будь реставрация организована Сюй Шичаном, она, конечно, не закончилась бы так бесславно. И если бы не действия Чжан Сюня, лидеры бэйянской клики вскоре признали бы себя подданными императора…"

Не только я — человек, насладившийся несколькими днями императорской власти, — был тронут этими словами. Сторонники монархии в Запретном городе и за его пределами в целом придерживались того же мнения. Во всяком случае, так было в первый период президентства Сюй Шичана.

Один шестидесятилетний маньчжур, житель Пекина, сказал мне: "Когда на седьмом году республики Сюй Шичан стал президентом, на улицах Пекина снова появились маньчжурского типа повозки и маньчжурские прически. В домах знати шумно отмечались дни рождения, шли театральные представления, проводились пирушки. Повсюду стали появляться любительские театральные кружки и клубы". Другой почтенный старец, китаец, рассказывал: "Со времени образования республики на улицах Пекина трижды появлялись люди в цинских придворных одеждах. Первый раз это было после смерти императрицы Лун Юй, во второй раз — в дни реставрации и в последний раз — с начала президентства Сюй Шичана и до "великой свадьбы". Можно считать, что в третий раз события достигли кульминации…"

Сюй Шичан, большой друг Юань Шикая, стал после его возвышения военным наставником, с которым Юань Шикай согласовывал почти все важнейшие действия. Говорят, что перед тем как заставить императрицу Лун Юй "отказаться от власти", Юань Шикай и Сюй Шичан пригласили Фэн Гочжана, Дуань Цижуя и других и провели совещание. Было решено в отношении республиканской армии действовать хитростью, а не силой: сначала согласиться на ее условия, создать республику, дождаться, когда республиканская армия распадется, и тогда вновь захватить трон, от которого император "добровольно отказался". Позднее Юань Щикай объявил себя императором, что вызвало большое недовольство Сюй Шичана. Один мой родственник слышал, как племянник Сюй Шичана рассказывал о встрече Сюй Шичана с Юань Шикаем в семье Сюй в тот самый день, когда монархия Юаня была упразднена. Когда Юань Шикай вошел в гостиную, племянник Сюй Шичана находился в курительной комнате рядом с гостиной и не осмелился выйти. До него доносились лишь отрывки разговора. Сюй Шичан уговаривал Юань Шикая "придерживаться прежней договоренности". Что в конце концов ответил на это Юань Шикай, он не расслышал. Дальнейшие события показали, что Юань Шикай поступил не так, как предлагал Сюй Шичан, или, возможно, хотел поступить так, но смерть помешала ему. Сам же Сюй Шичан никогда не оставлял мечты о возможности реставрации — это было общеизвестно.

В сентябре седьмого года республики Сюй Шичан вступил на пост президента. Он объявил, что не может находиться в дворцовом парке Чжуннаньхай, резиденции своих предшественников, и до завершения строительства официальной резиденции президента будет работать у себя дома. Немедленно после своего назначения он амнистировал Чжан Сюня, стал совершать жертвоприношения Небу и проповедовать изучение конфуцианских классиков и почитание Конфуция. По его указаниям некоторые князья маньчжурского императорского двора (Юй Лан) стали членами Государственного совета, некоторые (Цзай Тао) были назначены генералами. В официальной и неофициальной обстановке он называл Цинов "нынешней династией", а меня — "высочайшим".

В то время Департамент двора в Запретном городе и Сюй Шичан втайне от всех действовали заодно. Когда Фэн Гочжан был президентом, начальник Департамента двора Ши Сюй позволил Сюй Шичану присвоить билеты государственного займа номинальной стоимостью 3 миллиона 600 тысяч юаней. (Во времена своего президентства Юань Шикай вручил их Департаменту двора после того, как выудил у императрицы Лун Юй все ее личные сбережения; по подсчетам Департамента двора, реальная сумма превышала номинальную.) Эта сумма сыграла определенную роль в том, что Сюй Шичан стал президентом. Когда он утвердился на этом посту, три бывших начальника Департамента двора — Ши Сюй, Шао Ин и Ци Лин как хозяева и двое бывших сановников — Цзэн Чун и Цзи Лу в качестве компаньонов пригласили Сюй Шичана на банкет. После изрядного количества выпитого вина Ши Сюй спросил: "Старший брат, какие у вас устремления при "нынешнем восхождении в горы"?" Сюй Шичан с пафосом ответил: "Юань Шикай прежде всего не должен был упустить момент в год гуйчоу (имеется в виду подавление Юань Шикаем на втором году республики "второй революции"), а затем ему не следовало затевать дело с установлением правления Хунсянь". Подняв бокал, он скромно добавил: "Цель моего нынешнего президентства заключается только в том, чтобы действовать в качестве регента от имени юного монарха".

Люди, окружавшие меня, не хотели рассказывать мне обо всем этом. Я лишь замечал, что как только речь заходила о Сюй Шичане, на лицах говорящих всегда появлялась надежда. Я помню, что с момента прихода к власти Сюй Шичана в Запретном городе вновь воцарилось оживление. Посыпались всякие посмертные титулы и разрешения въезжать во дворец верхом. Ко двору со всех сторон хлынули как истинные приверженцы монархии, так и люди, только называвшие себя таковыми. Что же касается хода переговоров с Сюй Шичаном, то мои наставники никогда об этом не говорили. Помню только, что однажды Чэнь Баошэнь с презрением сказал: "Сюй Шичан по-прежнему хочет стать князем-регентом. Это уж слишком! Достаточно с него титула гуна". В другой раз он сказал: "В прошлом он предлагал в императрицы дочь ханьского сановника. Что он при этом имел в виду? Что собой представляет Сюй Шичан, можно судить по тому, что он служит республике, начав карьеру старшим наставником при цинском дворе!"

Теперь в Запретном городе уже стали говорить о Сюй Шичане без прежней горячей доброжелательности. Спустя год после прихода к власти его собственное положение было далеко не блестящим. С расколом бэйянской клики на две группировки Сюй Шичан уже не мог диктовать свои условия как бэйянский лидер. И неудивительно, что у него начались трения с Дуань Цижуем. На следующий год произошло "всколыхнувшее весь Китай студенческое Движение 4 мая" [43], и Сюй Шичану пришлось приложить все силы, чтобы удержаться у власти. Как ни велико было желание Сюй Шичана осуществить реставрацию, как ни надеялись при дворе на его верность цинскому двору, он был теперь бессилен.

И хотя разговоры о Сюй Шичане прекратились, малый двор в Запретном городе все же не терял надежды…

Неугасающая надежда

В то время я часто слышал от наставников и евнухов, что люди в деревнях обычно спрашивали: "Что с императором Сюаньтуном? Кто сейчас сидит на троне? Если на троне настоящий дракон, наступят ли в Поднебесной мир и спокойствие?" Мой английский наставник, ссылаясь на какую-то статью из журнала, говорил, что даже самые ярые противники монархии разочаровались в республике. Казалось, что и они изменили свои взгляды. На самом же деле люди твердили о "прежней Цин" лишь потому, что люто ненавидели милитаристов, принесших им одни беды и несчастья. Мои же наставники считали все эти проявления недовольства достаточным доказательством того, что в стране мечтают о старых порядках. Это недовольство пытались использовать и в отношении моей особы.

Однако и в последний период "эры" Сюй Шичана можно было частенько увидеть людей, "заболевших" монархией. Некий торговец Ван Цзючэн, разбогатев на доставках военной амуниции чжилийской группировке, загорелся желанием получить титул, разрешающий носить желтую куртку. Это стоило ему немало времени и денег. Евнухи за глаза дразнили его "мотом". В канун Нового года он каким-то образом умудрялся пристроиться к сановникам, подносил мне подарки и отбивал поклоны. Евнухи особенно любили его, так как в каждый свой приход этот торговец приносил с собой много денег, и тут уж перепадало всем: и тому, кто показывал ему дорогу или докладывал о нем, и тому, кто приподнимал полог на дверях, наливал чай или просто от нечего делать подходил к нему поговорить. А уж о деньгах, истраченных именно там, где надо, нечего было и говорить. В конце концов этот Ван Цзючэн действительно достиг своей цели и получил почетное звание, разрешавшее носить желтую куртку.

В те дни многие ежедневно прибегали в Запретный город или присылали прошения все с той же целью получить желтую куртку, чтобы при составлении в будущем родословной семьи написать чиновничий титул Цинской династии, а после смерти иметь посмертный титул. Некий Лян Цзюйчуань, по прозвищу Сумасшедший Лян, даже бросился в пруд, променяв таким образом свою жизнь и намокшее от воды прошение на посмертный титул "честный и прямой". Позднее просителей стало слишком много, и, чтобы не подорвать престиж малого двора, было решено ограничить число награждаемых. Еще строже были ограничения для желавших получить разрешение въезжать во дворец верхом, на носилках и на распределение написанных мной новогодних парных надписей и свитков. Не только князья и сановники, но и республиканские генералы в те времена считали за высокую честь получить одно из почетных званий, тем более что добиться их стало действительно трудно. Сравнительно низкие чины или те, кто не имел "особых перспектив" в ближайшем будущем или таких денег, как Ван Цзючэн, хотя и не могли войти в Запретный город, например купцы и шэньши [44], но тоже не оставляли своих намерений. Они просили людей, служивших в прошлом во дворце, сделать надгробную надпись или надпись на табличках духов на могилах умерших предков или быть почетным гостем на свадьбе дочери или сына. В то время некоторые так называемые новые литераторы, такие как Ху Ши, Цзян Канху и другие, нередко поступали так же. О докторе наук Ху Ши, проповедовавшем распространение байхуа [45], я узнал в пятнадцать лет из разговоров с Джонстоном. У меня появилось желание посмотреть на этого человека. Как-то из простого любопытства я позвонил ему по телефону и пригласил к себе. Вопреки моему ожиданию он пришел. Об этой встрече я расскажу немного позже. Здесь же я хочу только подчеркнуть, что, как явствует из письма Ху Ши к Джонстону, после этой короткой и незначительной встречи у этого "иностранного" доктора, оказывается, были те же мысли, что и у приверженцев монархии. Вот отрывок из этого письма:

"Не могу не признаться, что был глубоко тронут встречей. Я видел последнего императора своей страны, последнего представителя великих монархов".

Куда более важной для Запретного города была моральная поддержка иностранцев. О ней в свое время немало рассказывал мне Джонстон. По его словам, очень многие иностранцы считали, что реставрация монархии — мечта рядовых китайцев. Джонстон тогда приносил мне иностранные газеты и рассказывал, о чем они пишут. Таким же образом я узнал и о передовой, озаглавленной "Происходит ли еще одна реставрация?", опубликованной 19 сентября 1919 года в тяньцзиньской газете на английском языке "Норз чайна дейли ньюс".

"История республики была печальной, а сегодня мы видим, что Север и Юг снова обнажили свои мечи. Напрашивается единственный вывод: республиканская система в Китае после проверки обнаружила ряд недостатков. Купцам и шэньши — основной опоре страны — надоели эти междоусобные войны, и мы твердо верим, что они всем сердцем поддержали бы любую форму правительства, которое гарантирует мир восемнадцати провинциям.

Не следует забывать, что существует сильная фаланга монархически настроенных людей, которые никогда не примирялись с республиканской формой правления, но по вполне понятным причинам в течение последних лет хранили молчание. Совершенно очевидно, что их симпатии на стороне нынешнего милитаристского движения, и то, что некоторые из них, наиболее известные, активно посещают различные места, где обычно собираются официальные лица, не лишено смысла.

Рассуждения тех, кто втайне согласен и надеется на успешную реставрацию бывшего императора, сводятся к тому, что республиканцы уничтожают страну, а это означает необходимость возродить прежнее процветание и мирные условия, какие бы крутые меры ни пришлось для этого применить.

Возвращение к монархии, конечно, ни в коей мере не встретит одобрения во всех кругах. Наоборот, оно вызовет значительное противодействие многих иностранных миссий. Однако даже подобная оппозиция обречена на поражение в случае успешного переворота, а известно, что успех порождает успех".

Хотя в иностранных газетах и появлялось довольно много вдохновляющих слов, благополучие и будущее малого двора все же непосредственно решали солдаты с винтовками. Я помню, что во второй половине 1919 года малый двор в Запретном городе установил довольно тесные отношения с военными чинами вне бэйянской клики, и прежде всего с генерал-инспектором Чжан Цзолинем, главарем фэнтяньской клики в Маньчжурии.

Началось с того, что Запретный город в лице моего отца получил из Фэнтяня деньги за продажу императорских земельных угодий. Отец послал благодарственное письмо, а в Департаменте двора выбрали антикварные вещицы — картину и две фарфоровые вазы с надписями императора Цяньлуна — и от имени моего отца преподнесли Чжан Цзолиню. Подарки отвез непосредственно в Фэнтянь посыльный Тан Миншэн. Чжан Цзолинь в свою очередь отблагодарил отца, направив в Пекин вместе с Тан Миншэном своего названого брата — заместителя главнокомандующего Чжан Цзинхуэя (впоследствии премьер-министра Маньчжоу-Го). С тех пор связи между резиденцией князя Чуня, представляющей малый двор, и фэнтяньскими войсками стали более тесными. В реставрации, осуществляемой Чжан Сюнем, лично участвовали три фэнтяньских генерала: Чжан Хайпэн, Фэнь Дэлинь, Тан Юйлинь. Теперь же Чжан Цзинхуэю и Чжан Цзунчану было пожаловано разрешение ездить по территории дворца верхом. Чжан Цзунчан в то время был командиром дивизии. Когда в Пекине отмечалось восьмидесятилетие его отца, мой отец лично поздравил его. В девятый год республики, в разгар войны между чжилийской и аньхойской группировками, чжилийская группировка объединилась с фэнтяньской и нанесла поражение аньхойской группировке. Глава чжилийской группировки Цао Кунь (Фэн Гочжан к тому времени уже умер) и глава фэнтяньской группировки Чжан Цзолинь, войдя в Пекин, были тепло встречены представителем малого двора Шао Ином. В резиденции великого князя Чуня шли спешные приготовления. Услыхав о том, что Чжан Цзолинь хочет нанести дворцу визит вежливости, сановники специально отправились в резиденцию великого князя Чуня посоветоваться о подарках. Вместе с традиционными подарками предполагалось поднести ему еще древний меч. Я помню, что тогда Чжан Цзолинь во дворец не явился, а вернулся в Фэнтянь. Спустя два месяца самый молодой князь из окружения великого князя Чуня получил пост советника Чжан Цзолиня и сразу же выехал в Фэнтянь. После поражения аньхойской клики, когда чжилийская и фэнтяньская группировки стали действовать совместно, пекинский Фэнтяньский клуб превратился в место встреч фэнтяньских лидеров. Здесь же появлялись и некоторые маньчжурские князья. Даже главнозаведующий резиденцией великого князя Чуня Чжан Вэньчжи стал там постоянным гостем и побратался с Чжан Цзинхуэем.

Эти два года несколько напоминали обстановку перед реставрацией, предпринятой Чжан Сюнем. Сплетни о реставрации ходили по всему городу. Ниже приведено сообщение из Фэнтяня, опубликованное в английской газете "Пекин лидер" 27 декабря 1919 года (то есть спустя два месяца после того, как от великого князя Чуня в Фэнтянь был послан человек с подарками, а Чжан Цзинхуэй приехал в Пекин):

"В течение последних нескольких дней среди всех слоев населения, особенно среди милитаристов под командованием генерала Чжан Цзолиня, распространился слух о предстоящем восстановлении маньчжурской монархии в Пекине вместо существующего республиканского правительства. Как утверждают, на этот раз восстановление монархии предпримет генерал Чжан Цзолинь при содействии определенных монархических и милитаристских лидеров Северо-Западного Китая. Бывший генерал Чжан Сюнь… будет играть при этом очень важную роль… так как налицо существование в стране внешней опасности и неустойчивой политической ситуации, даже президент Сюй Шичан и бывший президент Фэн Гочжан склонны принять восстановление монархии. Что же касается Цао Куня, Ли Чуня и других менее значительных лидеров милитаристов, то говорят, что эти люди будут удовлетворены, если им не только присвоят титулы князей разных степеней, но и разрешат также сохранить свои прежние должности в различных провинциях".

Я узнал обо всем этом несколько позже от Джонстона. Помню, что тогда же он рассказал довольно много других историй о действиях Чжан Цзолиня в поддержку реставрации. Вероятно, подобные известия распространялись вплоть до одиннадцатого года республики (1922 года), когда Чжан Цзолинь после поражения возвратился на северо-восток. На меня эти сообщения производили особенно глубокое впечатление. Они приносили мне радость: я понимал, почему руководители фэнтяньской группировки были так преданы Запретному городу, почему в день рождения императорской наложницы Дуань Кан Чжан Цзинхуэй отбивал земные поклоны среди маньчжурских князей и министров, почему люди говорили, что в Фэнтяньском клубе особенно оживленно и отчего некоторые князья так беспредельно радуются. Однако наша радость длилась недолго — пришли удручающие известия: неожиданно было объявлено о разрыве между фэнтяньской и чжилийской группировками, начались военные действия, в результате которых фэнтяньская группировка потерпела поражение и отступила за Шаньхайгуань.

Тревожные вести поступали одна за другой: Сюй Шичан внезапно ушел в отставку; войска чжилийской группировки захватили Пекин; Ли Юаньхун, изгнанный с поста президента в период реставрации, вторично стал президентом. В Запретном городе вновь заволновались, а маньчжурские князья и сановники стали просить Джонстона укрыть меня в английской миссии. Джонстон, посоветовавшись с английским посланником сэром Бэлби Алстоном, объявил, что английская миссия выделит ряд помещений, так что в случае необходимости я смогу жить там в качестве частного гостя Джонстона. Одновременно с португальской и голландской миссиями была достигнута договоренность о том, что там укроются остальные члены императорского дома. Я же считал, что надежнее всего уехать за границу, и убеждал Джонстона немедленно отправить меня за океан. Эта просьба была настолько неожиданной, что мой английский наставник растерялся. Не успев как следует подумать, он ответил: "Это было бы несколько несвоевременно. Ваше величество должно спокойно рассудить: президент Сюй Шичан только что бежал из Пекина, и если вслед за этим исчезнет из Запретного города ваше величество, то это вызовет онределенные толки о тайном сговоре между Сюй Шичаном и дворцом. С другой стороны, обстоятельства сейчас таковы, что Англия вряд ли сможет принять ваше величество…"

В то время я не мог осознать связь между происходящими событиями, ибо просто не знал, что между Чжан Сюнем и Сюй Шичаном, а также между ними и малым двором тайно вершатся какие-то дела. И конечно, я не мог и подумать, что разрыв между чжилийской и фэнтяньской группировками, а также победы и поражения в этой войне связаны с Посольским кварталом. Поэтому, услышав, что мое предложение неосуществимо, я принял это как должное. Позднее, когда положение стабилизировалось, никто уже не говорил о поездке за океан и о том, чтобы скрываться.

Это происходило весной и летом одиннадцатого года республики. На следующий год (1923) глава чжилийской группировки Цао Кунь купил голоса членов парламента (по пяти тысяч юаней за каждый голос) и был избран президентом. Не успел малый двор натерпеться страха от главы чжилийской группировки, как тут же стал проявлять интерес к другому многообещающему руководителю этой же группировки — У Пэйфу. Чжэн Сяосюй (позднее он стал моим советником), излагая мне свои планы, подчеркнул, что У Пэйфу — военный, на которого можно надеяться. Он намерен защитить великую династию Цин, и можно будет уговорить его поддержать нас. В этот год У Пэйфу отмечал в Лояне свое пятидесятилетие. С моего согласия Чжэн Сяосюй отвез туда вместе с поздравлениями дорогие подарки. Однако поведение У Пэйфу было неопределенным. Затем к нему с уговорами отправился Кан Ювэй и тоже не получил ясного положительного ответа. В действительности успех У Пэйфу был кратковременным. Спустя год после его пятидесятилетия возникла война между чжилийской и фэнтяньской группировками. Фэн Юйсян, бывший под началом У Пэйфу, перешел на сторону противника и объявил перемирие, а У Пэйфу потерпел полное поражение. Я тоже не удержался на своем месте в Запретном городе и был изгнан республиканскими войсками того же Фэн Юйсяна.

В эти несколько сумбурных лет до моей женитьбы настроение князей и придворных малого двора менялось по-разному. Наибольшим пессимистом был начальник Департамента двора Ши Сюй. С начала реставрации 1917 года он постепенно утратил веру в ее успех, повторяя, что если она и удастся, то мне ничего хорошего не принесет, так как молодые князья, не знающие, что такое добро и зло, способны на еще большие беспорядки, чем Синьхайская революция. Он говорил: "Даже если князья и не натворят бед, сам император не гарантирован от опасности, и неизвестно, какой исход он сам себе готовит". Его идея заключалась в том, чтобы породнить меня с монгольским князем, — в нужный момент я мог бы найти убежище в семье тестя. Ши Сюй умер примерно за год до моей женитьбы. Последние месяцы до своей смерти он из-за болезни уже не занимался делами, их вел Шао Ин. Далеко не столь дальновидный и мудрый, как его предшественник, Шао Ин был крайне осторожен и труслив. Его страшила малейшая инициатива, и у него не было иных мыслей, кроме как о защите и отступлении. Он говорил, что хочет защитить меня, императора, хотя думал он прежде всего о защите "Льготных условий", которые гарантировали ему все: и богатую жизнь, и высокий пост. Защиту он видел прежде всего в Джонстоне. Свой пустой дом он готов был бесплатно предложить любому иностранцу и прилагал для этого немало усилий — вплоть до того, что отказывал китайцам, которые могли заплатить большую арендную плату. Сам Джонстон не пожелал воспользоваться этой "любезностью", но помог ему найти иностранца в качестве соседа. На крыше дома вывесили иностранный флаг, и Шао Ин был бесконечно благодарен за все Джонстону.

Чэнь Баошэнь не являлся таким пессимистом, как Ши Сюй, не думал, как Шао Ин, только о сохранении "Льготных условий", но и не проявлял должного интереса к военным, как это делали молодые князья. Он вовсе не был против того, чтобы держать связь с военными, даже лично выезжал на коне к Фэн Юйсяну; он был также одним из инициаторов подготовки подарков военным. Однако наставник Чэнь никогда не возлагал надежд на военных и мечтал лишь о том времени, когда республике придет конец и "все вернется на свои прежние места".

Чэнь Баошэнь занимал всю мою душу. Но с появлением Джонстона мое отношение к нему несколько изменилось.

Р.Джонстон

Впервые я увидел иностранцев, когда императрица Лун Юй в последний раз принимала жен иностранных посланников. Меня поразил внешний облик этих иностранок, их одежда и особенно их глаза и волосы разных цветов и оттенков. Они казались мне уродливыми и страшными. Тогда я еще не видел иностранцев-мужчин. Первое представление о них сложилось у меня по иллюстрированным журналам: у всех над верхней губой были видны усики, на брюках — безукоризненно прямая складка, в руках — трость. Евнухи говорили, что усы у иностранцев настолько жесткие, что на концах их можно повесить фонарь, а их ноги настолько прямые, что в год восстания ихэтуаней один из сановников даже предложил императрице Цы Си новый способ ведения войны с ними: достаточно лишь свалить иностранцев бамбуковыми шестами, и они уже больше не смогут подняться. Трость в руке иностранца называли "палкой цивилизации", которая служила для того, чтобы бить людей. Мой наставник Чэнь Баошэнь бывал в Юго-Восточной Азии и повидал иностранцев. Его рассказы о поездках постепенно вытеснили из памяти легенды евнухов. Поэтому когда я узнал, что моим наставником будет иностранец, меня, четырнадцатилетнего мальчика, охватило любопытство и беспокойство.

Мистер Реджинальд Флеминг Джонстон был представлен мне 4 марта 1919 года во дворце Юйцингун моим отцом и китайскими наставниками. По этикету приема иностранных официальных лиц я сидел на троне; он поклонился мне. Я встал, поздоровался с ним за руку, после чего он снова поклонился и отступил назад. Когда он подошел опять, я ему поклонился — это предусматривала церемония поклонения ученика учителю. Затем в присутствии наставника Чжу Ифаня начался урок.

Наставник Джонстон не казался таким уж страшным. Его китайская речь была гладкой, и я понимал ее лучше, чем фуцзяньское произношение наставника Чэня и цзянсийский говор наставника Чжу. Джонстону тогда было лет сорок с небольшим, он казался старше моего отца, однако движения его были ловкими и быстрыми. Он держался настолько прямо, что я думал, не носит ли он под одеждой железный каркас, который поддерживает его. И хотя у Джонстона не было усов и трости, а ноги его могли свободно сгибаться, я всегда чувствовал некоторую скованность в его присутствии. Мне было особенно не по себе, когда я смотрел в его голубые глаза и на светлые, с проседью волосы.

После его появления прошел приблизительно месяц с лишним, когда однажды на занятиях, посмотрев на стоящего у стены евнуха, Джонстон с покрасневшим от злости лицом сказал мне по-китайски с сильным английским акцентом:

— Такое отношение ко мне Департамента двора непочтительно. Почему другие наставники ведут занятия без евнухов, а на моих занятиях они присутствуют? Мне это не нравится, и я скажу об этом президенту Сюю, ибо он меня сюда пригласил.

Джонстону незачем было идти к президенту. Цинский двор не смел его ничем обидеть, так как, приглашая стать моим наставником, двор прежде всего руководствовался соображением получить для меня надежного "телохранителя". Поэтому Джонстону достаточно было покраснеть, чтобы отец и сановники немедленно уступили. Мне казалось, что этот иностранец очень сердитый, и поначалу я прилежно занимался с ним английским языком, не смея поступать так же, как с китайскими наставниками, — начинал болтать, когда мне надоедало заниматься, а то и вовсе отпускал их.

Так продолжалось месяца два-три, а потом я стал замечать, что у Джонстона есть что-то общее с китайскими наставниками. На китайских наставников он походил не только тем, что почтительно называл меня "ваше величество". Когда мне надоедало заниматься, он, так же как и китайские наставники, отложив книгу в сторону, начинал о чем-либо рассказывать. По его предложению на уроках английского языка ко мне был приставлен соученик. И в этом Джонстон ничем не отличался от китайских наставников.

Это был типичный англичанин — магистр литературы Оксфордского университета. Во дворец он попал по рекомендации давнего сторонника иностранцев Ли Цзинмая (сына Ли Хунчжана). Официальное приглашение последовало после обращения Сюй Шичана в английскую миссию. Ранее Джонстон служил секретарем у английского генерал-губернатора в Гонконге, а до приглашения во дворец был административным главой английской концессии Вэйхайвэй. Как он сам говорил, за двадцать лет своего пребывания в Азии он объездил все провинции Китая, известные горы и реки, осмотрел все исторические памятники и достопримечательности. Он хорошо знал историю Китая, нравы и обычаи населения различных районов страны, изучал философию Конфуция, Мо-цзы, буддизм и даосизм и особенно любил древнюю китайскую поэзию. Я не знаю, сколько китайских классиков он прочел, но сам видел, что он читал танские стихи, покачивая головой, повышая и понижая голос и останавливаясь на цезурах, совсем как китайские наставники.

Как и мои китайские наставники, он считал за честь быть награжденным мною. Когда я ему пожаловал шарик первого класса, он специально сшил себе полный комплект придворной одежды цинского двора. В этой одежде он позировал перед фотокамерой, стоя у входа в свою загородную дачу в горах Сишань возле сделанной моей рукой надписи: "Кабинет, где наслаждаюсь безмолвными горами", а потом раздаривал эти фотографии родственникам и друзьям. Департамент двора снимал для этого холостяка в районе ворот Дианьмэнь дом в китайском стиле с четырьмя соединяющимися двориками, который Джонстон обставил строго, как жилище сановника Цинской династии. При входе, в нише ворот, можно было увидеть четыре надписи черными иероглифами по красному фону — так называемые надписи на воротах. По одну сторону было написано: "Компаньон дворца Юйцингун" и "Удостоен разрешения ездить на носилках с двумя носильщиками". На другой стороне надписи гласили: "Награжден шариком первого класса" и "Разрешено носить соболью куртку". Всякий раз, получая большую награду, он обязательно писал мне благодарственное письмо.

Джонстон придумал себе литературный псевдоним — Чжи Дао, использовав фразу из "Лунь Юй": "Ученик оттачивает свою волю в Дао". Вернувшись в Англию, в своем доме он в специальной комнате выставил подаренные мной вещи, свою дворцовую одежду, шапки и прочее. А на купленном для себя маленьком острове вывесил государственный флаг Маньчжоу-Го, стремясь выразить тем самым свою преданность китайскому императору. Однако сблизило нас, учителя и ученика, прежде всего его терпение. Этому вспыльчивому шотландцу, конечно, нелегко было с таким учеником, как я. Однажды Джонстон принес мне иностранный иллюстрированный журнал, содержащий фотографии, посвященные Первой мировой войне, в основном фотографии самолетов, танков и орудий союзных государств. Меня захватили эти новые "игрушки". Он увидел мою заинтересованность и, показывая фотографии, разъяснял мне, каково назначение танков, чьи самолеты лучше, как храбры солдаты союзных армий. Сначала я слушал с большим удовольствием, но, как всегда, через некоторое время мне это надоело. Я взял коробку для нюхательного табака, высыпал табак на стол и пальцем начал рисовать на нем цветочки. Ни слова не говоря, Джонстон убрал журналы и стал ждать, когда я закончу. Так он прождал до конца урока. В другой раз он принес мне заграничные конфеты. Красивая и легкая железная коробочка, серебряная бумажная обертка, фруктовый аромат конфет привели меня в восторг. Джонстон стал объяснять, как химическим способом получают этот аромат, рассказывал о том, как машины делают ровные квадратики конфет. Я ничего не понимал и не хотел понимать. Съев две конфеты, я вспомнил о муравьях и побежал во двор. Мне захотелось, чтобы и они отведали вкус химии и машин. Почтенный шотландец убрал конфеты и коробку и остался ждать меня.

Со временем поняв, как трудно Джонстону заниматься со мной, я стал проявлять интерес к учебе: мне не хотелось его огорчать. Джонстон обучал меня не только английскому языку, вернее, английский язык был не главным. Мой английский наставник больше внимания обращал на то, чтобы воспитать меня похожим на английского джентльмена. В тот год, когда мне было пятнадцать лет, я решил одеваться точно так, как он, и попросил евнуха купить мне в городе европейскую одежду. Я надел странный костюм, который был мне необычайно велик, а галстук, как веревку, повязал поверх воротника. Когда в таком виде я появился во дворце Юйцингун, Джонстон велел мне немедленно вернуться и переодеться. На следующий день он привел с собой портного, который снял с меня мерку и сшил английский костюм. Позднее Джонстон говорил мне:

— Чем надевать костюм не по фигуре, уж лучше носить традиционный халат. А в одежде, купленной в магазине, ходят не джентльмены, а… — но кто именно, он не досказал.

— Если ваше величество когда-либо появится в Лондоне, — говорил он мне, — вас будут постоянно приглашать на чай. Это довольно важные светские встречи, и проводятся они в большинстве случаев в среду. Там можно встретить членов палаты лордов, ученых, знаменитостей, а также различных людей, которых вашему величеству необходимо видеть. Одежда не должна быть слишком строгой, чрезвычайно важны манеры. Нельзя пить кофе как кипяток и есть печенье как простой хлеб; нельзя звенеть вилками и ложками — все это считается неприличным. В Англии кофе и печенье — нечто освежающее, а не только еда…

Но я не мог запомнить все наставления Джонстона. Часто, кушая печенье, я начисто забывал его предостережения, однако самолеты и пушки в иллюстрированных журналах, заграничные конфеты и западная цивилизация, отложившая отпечаток на церемонию чайных приемов, все же оставили в моей душе глубокий след. Именно с рассматривания иллюстрированных журналов, рассказывавших о Первой мировой войне, возникла у меня страсть к чтению иностранных журналов. Прежде всего меня поражали помещенные в них объявления. По журнальным образцам Департамент двора купил для меня иностранную мебель. Во дворце Янсиньдянь был сделан деревянный пол, а столик из красного сандалового дерева с медными украшениями на кане я велел сменить на столик, покрытый масляной краской, с белыми фарфоровыми ручками. Комната после этого приобрела весьма странный вид. Подражая Джонстону, я накупил себе всякой мелочи: карманные часы, цепочку для часов, перстни, английские булавки, запонки, галстуки и т. п. Я попросил его придумать для меня, моих братьев и сестер, императрицы и наложницы иностранные имена. Меня звали Генри, а Вань Жун — Элизабет. Целыми днями, подражая Джонстону, я вел разговоры с моими со-учениками на смешанном китайско-английском языке.

— Вильям (имя Пу Цзе), отточи мне скорее pencil (карандаш)!.. Хорошо, положи на table (стол)!

— Артур (имя Пу Цзя), today (сегодня) после обеда пусть Лили (имя младшей сестры) и другие приходят hear (слушать) иностранную военную музыку!

Мне доставляло удовольствие говорить так. А слушавший это наставник Чэнь Баошэнь хмурил брови и закрывал глаза, словно у него болели зубы.

Короче говоря, все в Джонстоне казалось мне лучше, чем у других. Даже запах нафталина от его одежды казался мне душистым. Джонстон заставил меня поверить в то, что самые умные и самые цивилизованные люди живут на Западе и самый образованный среди них — он. Боюсь, он и сам не ожидал, что сможет оказать на меня такое огромное влияние. Его шерстяная одежда поколебала в моих глазах достоинства любого китайского шелка и сатина, а при виде автоматической ручки в его кармане я стыдился того, что китайцы пишут кистью на бумаге ручной выделки. С тех пор как он однажды привел во дворец английский военный оркестр и устроил концерт, китайские струнные инструменты перестали ласкать мой слух, и даже древняя церемониальная музыка почти утратила для меня свою величественность. Косу я остриг только потому, что Джонстон смеялся над косами китайцев, называя их свиными хвостиками.

Со второго года республики Министерство внутренних дел несколько раз в письменном виде обращалось в Департамент двора с просьбой содействовать тому, чтобы маньчжуры остригли косы. Выражалась надежда, что их состригут и в Запретном городе. Тон писем был чрезвычайно мягким, и вообще ни я, ни сановники в них не упоминались. А Департамент двора находил немало доводов, чтобы не согласиться с предложением республиканцев. Утверждали, например, что косы служат хорошим отличительным признаком тех, кому разрешается входить и выходить из дворца. Шли годы, а внутри Запретного города по-прежнему все носили косу. Теперь же стоило Джонстону произнести несколько иронических фраз, и я первый срезал косу. За каких-то несколько дней их исчезли сразу тысячи, и только три моих китайских наставника и несколько сановников двора сохранили их.

Мое добровольное расставание с косой императорские наложницы принимались оплакивать несколько раз, а наставники много дней ходили с хмурыми лицами. Потом Пу Цзе и Юй Чун, сославшись на "высочайшее повеление", тоже остригли косы. В тот день наставник Чэнь в бешенстве тряс своими стрижеными усиками и наконец с холодной усмешкой сказал Юй Чуну:

— Ты можешь за неплохие деньги продать свою косу какой-нибудь иностранке!

Больше всего не любили Джонстона в Департаменте двора. В то время затраты во дворце по-прежнему были высокими, а средства, определенные "Льготными условиями", с каждым годом уменьшались. Чтобы покрыть свои расходы, Департамент двора ежегодно продавал и закладывал антикварные картины, каллиграфические надписи, золотые, серебряные и фарфоровые сосуды. Благодаря Джонстону я начал постепенно понимать, что не все здесь ладно. Однажды в Департаменте двора хотели продать золотую пагоду размером в человеческий рост. Я вспомнил слова Джонстона, что золотые и серебряные вещи можно продать по более высоким ценам, если их продавать как произведения искусства. Продавать же их на вес невыгодно, так как терпишь громадный убыток. По словам Джонстона, поступать так могут только глупцы. Я позвал к себе чиновников из Департамента двора и спросил, как будет продаваться эта золотая пагода. Услышав, что она будет продаваться на вес, я вспылил:

— Только дураки могут так поступать! Разве среди вас нет ни одного умного?

В Департаменте двора решили, что это козни Джонстона, и придумали следующее: отнесли золотую пагоду к Джонстону домой, сказав, что император просил его продать ее. Джонстон тотчас разгадал их трюк.

— Если вы не унесете, я немедленно доложу его величеству! — гневно заявил он.

Золотую пагоду пришлось послушно унести. Джонстону трудно было чем-нибудь досадить, так как он был и "телохранителем" Цинского двора, и пользовался моим полным доверием.

В последний год занятий во дворце Юйцингун Джонстон безраздельно владел моей душой. Наши разговоры на различные внеклассные темы все больше занимали время основного урока, а широта и круг тем постепенно увеличивались. Он мне рассказывал о жизни английского королевского двора, о политическом устройстве различных государств, о силе держав после Первой мировой войны, о природе и обычаях в странах мира, о "великой Британской империи, в которой никогда не заходит солнце", о гражданской войне в Китае, о движении за литературу на языке байхуа и его связях с западной цивилизацией. Говорил он и о возможности реставрации Цинской династии, и о ненадежности милитаристов…

Однажды Джонстон сказал:

— В каждой газете можно вычитать, что китайский народ мечтает о великой Цинской династии, что все устали от республики. Я думаю, пока нет необходимости беспокоиться по поводу поведения этих милитаристов. Вашему величеству также нет необходимости тратить столько времени, чтобы в газетах выискивать сведения об их позиции. Сейчас не стоит выяснять, чего они в конце концов хотят добиться, поддерживая реставрацию или спасая республику. Короче говоря, слова наставника Чэня совершенно справедливы: самое важное для вашего величества — это повышать свою мудрую добродетель. Однако это не может происходить только в Запретном городе. В Европе, особенно на земле его величества английского короля, в Оксфордском университете, где учился принц Уэльский, ваше величество сможет получить множество различных знаний и расширить свой кругозор…

Еще до того, как у меня появилась мысль поехать учиться в Англию, Джонстон уже немало расширил мой "кругозор". Благодаря его рекомендациям в Запретном городе побывали начальник главного штаба английских военно-морских сил и английский генерал-губернатор города Гонконга. Каждый из них с необычайной вежливостью выражал мне свое почтение, называя меня "ваше величество".

Мое преклонение перед европейским образом жизни и подражание во всем Джонстону не вызывали особого восторга у него самого. Например, в отношении одежды у него были весьма строгие взгляды. В день своей свадьбы я появился на банкете перед приглашенными иностранными гостями, провозгласил тост и удалился в палату Янсиньдянь. Сняв с себя халат с драконами, я надел поверх брюк обычный длинный халат, а на голову нацепил островерхий охотничий картуз. В это время пришел Джонстон со своими друзьями. Я стоял около веранды. Одна иностранка, заметив меня, тут же спросила у него:

— Кто этот молодой человек?

Когда Джонстон увидел меня в таком одеянии, лицо его побагровело, и я даже испугался. На лицах иностранцев я прочел разочарование, и это привело меня в недоумение. После того как они ушли, Джонстон зло сказал:

— Что за вид, ваше величество? Китайский император с охотничьим картузом на голове!..

Женитьба

Когда князья и сановники, выполняя волю императорских наложниц, напомнили мне, что я уже достиг возраста "великой свадьбы", если я к этому и проявил какой-то интерес, то только потому, что женитьба — символ того, что человек стал взрослым. После нее уже никто не мог обращаться со мной как с ребенком.

Больше всего эти вопросы беспокоили моих старых тетушек. В начале десятого года республики, то есть когда мне только-только исполнилось пятнадцать лет, императорские наложницы несколько раз приглашали на консультации моего отца, а затем созвали десять князей для обсуждения вопроса о женитьбе. После этого до свадьбы прошло почти два года. Сначала смерть наложницы Чжуан Хэ, а затем моей матери задержали приготовления. Кроме того, политическая обстановка в стране была крайне неясной; к тому же существовали серьезные разногласия в выборе невесты. В связи с этим моя женитьба несколько раз откладывалась.

Наложница Жун Хуэй не имела каких-либо конкретных предложений, а у двух других в отношении выбора будущей императрицы возникли распри: каждая хотела видеть императрицей свою избранницу. Это было связано не только с пристрастным отношением старших женщин к своим любимицам, но и особенно с тем положением, которое они сами готовились занять. Цзин И была наложницей императора Тунчжи. Она не забывала завещания Цы Си, в котором я был назначен наследником императоров Тунчжи и Гуансюя. Вдовствующая императрица Лун Юй при жизни не обращала на это никакого внимания и не только не проявляла к Цзин И какого-либо почтения в связи с этой фразой в завещании, но даже держала ее в страхе перед собой. После смерти Лун Юй я называл всех императорских наложниц матушками. И когда Юань Шикай вновь решил вмешаться во внутренние дела Запретного города, дав указания императорской наложнице Дуань Кан управлять всеми делами во дворце, Цзин И по-прежнему оставалась в тени. Ее желаниям в прошлом никак не суждено было сбыться, поэтому она на сей раз ни за что не хотела уступать наложнице Дуань Кан. Обе наложницы выдвигали свои кандидатуры и не уступали друг другу.

Самым любопытным было то, что и оба мои дядюшки, как и раньше, когда один из них подчеркивал важность военно-морского флота, а другой — сухопутных войск, на этот раз также не уступали друг другу: каждый поддерживал одну из наложниц. "Военно-морской" ратовал за дочь Дуань Гуна, а "сухопутный" — за дочь Жун Юаня. Чтобы сватовство оказалось удачным, эти два бывших цинских военачальника целыми днями вздымали пыль на дороге Пекин — Тяньцзинь или то и дело сновали между дворцом Юнхэгун и палатой Танцзиндянь.

Кого выбрать себе в жены, в конце концов, разумеется, решал император, который затем объявлял свое высочайшее повеление. При императорах Тунчжи и Гуансюе девушек-кандидаток выстраивали в ряд, и жених тут же выбирал себе невесту. Избранницу на месте отмечали, вручая ей яшмовый скипетр либо привязывая к пуговице кисет. В мое же время князья после проведенного совещания посчитали, что выстраивать напоказ любимых дочерей почтенных особ не совсем удобно, и решили выбирать невесту по фотографиям. На фотографии приглянувшейся мне девушки я должен был сделать пометку карандашом.

В дворцовую палату Янсиньдянь были доставлены четыре фотографии. Мне показалось, что все четыре девушки были одинаковы: их фигуры походили на ведра, склеенные из бумаги. Лица на фотографиях были очень мелкими, и трудно было различить, красивы они или уродливы. Можно было сравнивать лишь цвет и узоры на халатах — у кого более необычный. В то время мне не приходило в голову, что наступает одно из важнейших событий в моей жизни. У меня не было какого-либо идеала, поэтому, недолго думая, я взял и поставил карандашом кружочек на одной из фотографий, которая почему-то вдруг мне пришлась более по душе.

Это была дочь Дуань Гуна, маньчжура по национальности. Ее звали Вэнь Сю (второе имя Хуэйсинь), и она была на три года моложе меня — ей было всего двенадцать лет. Это была избранница Цзин И. Когда мой выбор стал известен наложницам, Дуань Кан была очень недовольна. Не обращая внимания на протесты Цзин И, она настаивала на том, чтобы князья уговорили меня заново сделать выбор, причем той невесты, которая нравилась ей. Она считала семью Вэнь Сю бедной, а девушку некрасивой, тогда как ее протеже была из богатой семьи и хороша собой. Это была дочь Жун Юаня, маньчжура из корпуса белого знамени. Звали ее Вань Жун (второе имя Мухун). Она была на год старше меня — ей было шестнадцать лет. Слушая уговоры князей, я подумал, почему же они не сказали мне об этом раньше, тем более что мне ничего не стоило поставить карандашом кружочек. И вот теперь я поставил его на фотографии Вань Жун.

Однако недовольными на этот раз оказались наложницы Цзин И и Жун Хуэй. Не знаю, о чем спорили наложницы и князья, но Жун Хуэй предложила следующее:

— Поскольку его величество сделал отметку на фотографии Вэнь Сю, она теперь уже не может выйти замуж за простого смертного, поэтому ее можно взять в качестве наложницы.

Я подумал, что и в одной-то жене не вижу особой необходимости, а тут вдруг сразу две! Мне не очень хотелось соглашаться с таким предложением, однако возразить против доводов князей я не мог. Согласно традициям предков, император должен иметь и императрицу, и наложницу. Я подумал, что раз это дозволено только императору, то я, конечно, должен быть к этому готов, и согласился.

На процесс избрания императрицы и наложницы, описанный здесь очень упрощенно, на самом деле ушло больше года. Внезапно разразилась война между чжилийской и фэнтяньской группировками милитаристов, и свадьба была отложена до 1 декабря одиннадцатого года республики (1922 года). К этому времени Сюй Шичан сошел со сцены. Но грандиозные приготовления к свадьбе приостановить уже было нельзя. Князья доверяли Ли Юаньхуну, вторично ставшему президентом, меньше, чем Сюй Шичану, и всячески боялись, как бы он не расстроил свадьбу. Однако все обошлось как нельзя лучше — правительство Ли Юаньхуна дало согласие. Будь на прежнем месте Сюй Шичан, было бы то же самое. Министерство финансов республики прислало Департаменту двора письмо с извинениями, где, ссылаясь на финансовые трудности, сообщало, что не может полностью выплатить сумму, полагающуюся по "Льготным условиям". Однако специально для свадебной церемонии из суммы таможенных налогов было выделено сто тысяч юаней, из которых двадцать тысяч считались свадебным подарком республики. Одновременно правительственные войска республики, жандармские и полицейские управления решили прислать своих офицеров и солдат для обеспечения охраны церемонии.

Свадебная церемония длилась целых пять дней. После свадьбы в течение трех дней непрерывно шли театральные представления. Перед свадебной церемонией необходимо было сделать ряд дел, в частности пожаловать четырем императорским наложницам титулы (только с этого дня их стали называть императорскими наложницами первого ранга). После этого следовало награждение почетными титулами князей и сановников.

Наибольшую реакцию в обществе вызвал тот факт, что после неудачной попытки реставрации в 1917 году малый двор снова открыто щеголял за пределами Запретного города. В то время как большое число солдат и полицейских республики стояли на посту и обеспечивали охрану, церемониальные отряды цинского двора, бряцая оружием, расхаживали по улицам Пекина. В день официальной свадебной церемонии позади двух военных оркестров республики ехали на конях в дворцовом одеянии великий князь Цин и великий князь Чжэн, держа в руках знаки полномочий. За ними следовали военные оркестры, войсковая и полицейская кавалерия, конные отряды службы внутренней безопасности. Далее шествовали знаменосцы с семьюдесятью двумя знаменами и зонтами с изображениями драконов и фениксов, затем несли четыре желтые беседки (в которых были драгоценности новой императрицы и ее свадебный наряд) и тридцать пар дворцовых фонарей. Вся эта торжественная процессия не спеша двигалась к резиденции императрицы. У ярко освещенных и украшенных ворот резиденции ждал огромный отряд военных и полиции, который охранял отца Бань Жун и ее братьев, встречавших принесенный императорский указ стоя на коленях.

Богатые подарки высокопоставленных особ республики не остались без внимания общественности. Президент, написав на красной карточке тушью: "Великому императору Сюаньтуну в дар от президента Китайской республики Ли Юаньхуна", преподнес восемь подарков: четыре сосуда с художественной эмалью, две штуки шелка и сатина, один занавес и свитки с парными надписями пожелания долголетия и счастливой судьбы. Его предшественник Сюй Шичан прислал в подарок двадцать тысяч юаней и множество дорогих вещей, включая двадцать восемь предметов из фарфора и роскошный китайский ковер с изображениями драконов и фениксов. Чжан Цзолинь, У Пэйфу, Чжан Сюнь, Цао Кунь и другие милитаристы и политические деятели также преподнесли деньги и подарки.

На церемонии бракосочетания представитель республики Инь Чан, главный адъютант резиденции президента, официально принес мне поздравления, как иностранному монарху. Поклонившись, он вдруг воскликнул: "Это было от имени республики, а теперь ваш раб лично приветствует ваше величество!" — и, пав на колени, стал отбивать земные поклоны.

В те годы многие газеты выступали с серьезной критикой происходящего. Однако она не могла помешать необычайной радости князей и сановников и сдержать сторонников монархии, которые со всех концов страны стаями слетались в Пекин, привозя с собой свои и чужие деньги, антикварные изделия и прочие подарки. Однако главным были не эти подарки, а реакция общества. Даже для устроителей свадьбы она явилась несколько неожиданной, и они увидели в этом для себя весьма обнадеживающие перспективы.

Самым радостным событием, вдохновлявшим князей, сановников, старых и молодых приверженцев монархии, а также императорских наложниц, явился приход гостей из Посольского квартала. Впервые после Синьхайской революции в Запретном городе появились иностранные официальные лица, хотя они и прибыли в частном порядке.

В знак нашего внимания и благодарности иностранным гостям по предложению Джонстона во дворце Цяньцингун для них был специально организован банкет. Мне был подготовлен текст благодарственной речи на английском языке, и я по бумажке зачитал его гостям.

С первого же дня всех этих приготовлений я все время думал об одном: "У меня теперь есть императрица и наложница, есть семья. А что же изменилось?" И всякий раз отвечал себе: "Я повзрослел. И если бы не революция, уже наступило бы время моего собственного правления".

О жене, о семье я даже и не думал. Лишь когда императрица, закрытая большим куском красного сатина с вышитыми на нем драконами и фениксами, попадала в поле моего зрения, у меня появлялось любопытство и хотелось узнать, как она выглядит.

По традиции наша первая брачная ночь должна была проходить во дворце Куньнингун, в свадебной комнате размером не более десяти квадратных метров; в ней находился только кан, занимавший четверть комнаты. Кроме пола, все было красного цвета. Испив брачный бокал и съев так называемые "пампушки, приносящие детей и внуков", я вошел в эту темную красную комнату, и мне стало как-то не по себе. Императрица сидела на кане, опустив голову. Я огляделся и почувствовал, что перед глазами все красно: красный полог, красные подушки, красная одежда, красная юбка, красные цветы, красное лицо… все словно масса расплавленного красного воска. Я не знал, сесть мне или стоять. "Все-таки в палате Янсиньдянь лучше", — подумал я, открыл дверь и вышел.

Вернувшись в палату Янсиньдянь, я увидел вывешенный на стене список фамилий чиновников всех районов страны годов правления Сюаньтуна и снова подумал: "У меня теперь есть императрица и наложница. У меня есть семья. А что же изменилось?"

Какое настроение было у одиноко брошенной Вань Жун? О чем думает Вэнь Сю, которой нет еще и четырнадцати лет? Такие вопросы мне и в голову не приходили. Меня сверлила лишь одна мысль: "Если бы не революция, я начал бы править сам… Я должен возродить наследие предков"..

Внутренние столкновения

С тех пор как во дворце появился Джонстон, я становился все более трудным — так считали князья и сановники, которым приходилось вести со мной дела. Ко времени женитьбы мои мысли и поступки все более удивляли их, а поэтому беспокоили и пугали. Сегодня я приказывал Департаменту двора купить мне бриллиант стоимостью в 30 тысяч юаней, а назавтра устраивал разнос тому же Департаменту двора за неумение вести дела, казнокрадство и расточительство. Утром я мог просить сановников проверить все антикварные предметы, надписи, картины и в тот же день доложить о результатах проверки, а после обеда, потребовав машину, отправлялся на загородную прогулку в Сяншань. Мне страшно надоели все эти придворные церемонии, надоели настолько, что я даже стал с неудовольствием ездить в желтом паланкине с золотым верхом. Я мог наказать евнухов за любую мелочь, малейшее непочтение ко мне, когда вздумается, отправлял их в административное бюро, приказывая избить палками, выгнать. Князей больше всего беспокоило непостоянство моих решений: то я твердо намеревался произвести реформу во дворце и упорядочить финансы, то объявлял, что покидаю Запретный город и отправляюсь учиться за границу. Целые дни они проводили в страхе и неведении.

О моей поездке за границу некоторые князья начали думать еще раньше меня, пригласив иностранного учителя. После свадьбы я получил немало памяток и советов от сторонников монархии, в которых также высказывалась мысль о поездке за океан. Однако когда я сам заговаривал об этом, почти все были против. Среди доводов противников поездки чаще всего можно было услышать такой:

— Отъезд вашего величества из Запретного города будет равносилен отказу от "Льготных условий" республики. А стоит ли отказываться от них, если сама республика признает эти "Льготные условия"?

Будь то сторонники или противники моей поездки за океан, будь то совершенно утратившие надежду на возрождение наследия предков или по-прежнему ждущие этого — всем им не хотелось расставаться с "Льготными условиями". И хотя упоминавшаяся в них четырехмиллионная субсидия в год оказалась пустыми словами, сохранялась еще статья о незыблемости императорских титулов. Мое пребывание во дворце и сохранение малого двора, несомненно, имели важное значение для тех, кто еще верил в возрождение наследия предков, а для потерявших эту веру сохраняли чашку риса и хоть какое-то положение. Кроме почетных посмертных титулов, при жизни они могли освящать таблицы предков, писать эпитафии, и уже этого было достаточно.

Я же думал совсем иначе. С самого начала я не верил в вечное существование этих "Льготных условий". Я лучше, чем кто-либо другой, мог почувствовать всю шаткость своего положения. После того как началась новая гражданская война, когда Чжан Цзолинь потерпел поражение и отступил за Шаньхайгуань, Сюй Шичан сошел со сцены, а Ли Юаньхун вновь стал президентом, я почувствовал, что опасность резко усилилась. Меня беспокоило только одно — останусь ли я в живых при новой власти; судьба "Льготных условий" меня мало волновала. Но тут появилось сообщение о том, что некоторые члены Государственного совета предлагают аннулировать "Льготные условия". Даже если бы сложившееся положение и оставалось неизменным, кто осмелился бы предугадать в той политической чехарде и взаимной борьбе, какой милитарист окажется завтра на сцене, какой политический деятель будет формировать правительство. Теперь я уже понимал — особенно благодаря наставлениям Джонстона, — что все изменения политической власти страны обусловлены закулисными действиями великих держав. И естественно возникал вопрос: почему бы прямо не обратиться к иностранцам, вместо того чтобы ожидать соблюдения "Льготных условий" новыми властями республики? Будет ли время подумать, когда появится явно враждебная мне сила? Споря с князьями и сановниками, я обычно говорил:

— Мне не нужны никакие "Льготные условия". Я хочу, чтобы люди во всех странах знали, что у меня нет желания получать какие-либо привилегии от республики. Во всяком случае, это лучше, чем если сама республика аннулирует эти привилегии.

— Но ведь "Льготные условия" существуют и признаны всеми странами. Если республика откажется от них, европейские государства выступят в нашу защиту,

— Раз иностранцы помогут нам, так почему же вы не даете мне уехать за океан? Разве тогда они не будут помогать еще больше?

Хотя доводы мои были весьма убедительны, со мной по-прежнему не соглашались. Мои неоднократные разговоры с отцом, наставниками и князьями привели лишь к одному: они стали торопиться с подготовкой свадьбы.

Я спешил за океан еще по одной причине, о которой я вообще никому не говорил и особенно боялся сказать отцу: все окружающее, да и он сам становились мне все более и более неприятными.

Я это почувствовал еще до того, как у меня возникло желание уехать за океан. С появлением Джонстона, который начал знакомить меня с западной цивилизацией, а также просто в силу юношеской любознательности меня с каждым днем все меньше удовлетворяло мое окружение, хотя я сознавал, что сам неразрывно связан с ним. Я был совершенно согласен с моим английским наставником, что главное зло заключается в консерватизме князей и сановников.

С их точки зрения, все новое было страшным. Обнаружив у меня в пятнадцать лет признаки близорукости, Джонстон предложил пригласить иностранного окулиста проверить зрение и в случае необходимости подобрать мне очки. Кто бы мог подумать, что это предложение вызовет столь бурную реакцию. Запретный город прямо-таки закипел, словно вода, вылитая на раскаленную сковороду. Разве можно позволить иностранцу осматривать глаза его императорского величества?! Его величество еще совсем юн. И чтобы он, как старик, надевал эти "стекляшки"?! Все, включая императорских наложниц, были против. Джонстону позднее пришлось потратить немало сил, да и я настаивал. Лишь тогда вопрос с очками был решен.

Князья и сановники всегда возражали против любого моего желания приобрести какую-то вещь, хотя сами давно уже ее имели. Это меня особенно злило. Так, например, было с установкой телефона.

Как-то, когда мне было лет пятнадцать, Джонстон рассказал о назначении телефона. Я заинтересовался и, услышав затем от Пу Цзе, что телефон появился в северной резиденции Бэйфу (в то время там жил мой отец), приказал Департаменту двора установить один аппарат во дворце Янсиньдянь. Начальник Департамента двора Шао Ин изменился в лице, выслушав мой приказ, однако в моем присутствии он никогда не возражал. Сказав лишь: "Слушаюсь", Шао Ин ушел. Однако на следующий день все наставники в один голос стали меня уговаривать:

— Такого никогда не было в законах предков. Если поставить телефон, любой человек сможет разговаривать с вашим величеством. Предки никогда так не поступали… Всеми этими заморскими штучками они никогда не пользовались…

У меня же были свои доводы:

— А часы с боем, пианино, электрический свет тоже ведь заморские штучки, которых нет в законах предков, а вот мои предки ими пользовались.

— Если посторонние захотят звонить по телефону когда вздумается, это будет оскорблением вашей божественной личности! Ведь это умалит императорское достоинство.

Возможно, что даже мои наставники не понимали тогда, с какой целью в Департаменте двора так настойчиво просили их уговорить меня. Департамент двора больше всего страшило не оскорбление "божественной личности", а возможность установить по телефону многочисленные связи с внешним миром. Что там происходит, я узнавал от любившего поговорить Джонстона и особенно из двадцати с лишним газет, которые я получал. В пекинских газетах почти каждый месяц появлялись заявления Департамента цинского двора с опровержением различных сплетен. То опровергались связи цинского двора с властями какой-нибудь провинции или важной персоной, то отрицалось, что цинский двор недавно снова заложил или продал какие-либо старинные вещи. Из десяти опровергаемых слухов девять имели место в действительности, и по крайней мере о половине из них они не хотели, чтобы я знал. С появлением Джонстона и газет они и так сбились с ног. Телефон же мог стать третьим мостом между мною и внешним миром, поэтому против него столь бурно и возражали. Видя, что им меня не уговорить, наставники обратились к моему отцу.

Мой отец к этому времени уже окончательно стал сторонником поддержания существовавшего положения. Жить бы мне тихо и спокойно в Запретном городе, а ему ежегодно получать свои обычные 42 480 лянов серебра, и он был бы доволен. Поэтому он так легко поддался нажиму Департамента двора. Однако отец вовсе не обладал тем искусством убеждения, на которое так надеялись в Департаменте. Повторяя слова наставников, он не мог какими-либо новыми доводами убедить меня, и я одной фразой поставил его в тупик:

— Ведь в резиденции вашего высочества давно уже установлен телефон!

— Это… это… но… Но это не одно и то же, что у вашего величества. Лучше об этом поговорить дня… дня через два.

Я вспомнил, что косу он перестал носить раньше меня, телефон установил раньше, не разрешил мне купить автомобиль, а сам купил, и в душе был очень доволен.

— Как это, император не одно и то же? Что, у меня даже и такой свободы нет?! Не согласен! Установить, и все! — Я обернулся к евнуху: — Передать Департаменту двора — чтоб сегодня же был телефон!

— Хорошо, хорошо, — закивал отец, — хорошо, хорошо, установить…

Вместе с телефоном прислали телефонную книгу. Листая ее, я решил поразвлечься. Наткнувшись на фамилию известного певца Пекинской оперы Ян Сяолоу, я снял трубку и назвал номер. Когда мне ответили, я, подражая интонациям актеров Пекинской оперы, продекламировал:

— На сцену вышел Ян Сяолоу?

В трубке я услышал смех и вопрос:

— А кто вы? Ха-ха!..

Не дождавшись конца фразы, я повесил трубку. Тут же я сыграл такую же шутку с известным клоуном Сюй Гоуцза. Потом позвонил в ресторан "Дунсинлоу" и велел привезти роскошный ужин по ложному адресу. Позабавившись так некоторое время, я вдруг вспомнил о докторе Ху Ши, о котором только что упоминал Джонстон. Мне захотелось послушать, каким голосом разговаривает этот автор "Пикника на берегу реки", и я назвал его номер. Так получилось, что подошел к телефону он сам. Я спросил:

— Вы доктор Ху Ши? Прекрасно. Угадайте, кто я?

— Кто вы? Что-то я не могу узнать…

— Ха-ха! Можете не отгадывать. Я скажу. Я — Сюаньтун!

— Сюаньтун?.. Это ваше величество?

— Верно. Я император. Теперь я услышал ваш голос, но я еще не знаю, как вы выглядите. Будет свободное время — заходите во дворец, чтобы я имел возможность посмотреть на вас.

Эта случайная шутка действительно привела его во дворец. Джонстон рассказывал мне, что Ху Ши специально навестил его, чтобы убедиться в подлинности телефонного звонка, ибо он не смел и надеяться, что "его величество" позвонит ему по телефону. Он тут же узнал у Джонстона процедуру посещения дворца, понял, что я не заставлю его отбивать земные поклоны и что характер у меня неплохой.

Наша встреча, происшедшая по воле прихоти, длилась всего около двадцати минут. Я спросил его о назначении байхуа и о том, где он бывал за границей и т. д. Когда Ху Ши ушел, я просто перестал думать о нем. Меня мало беспокоило, как восприняли эту личную встречу с "новым человеком" князья и особенно наставники, которые теперь стали чувствовать себя со мной все более неспокойно, а мне они становились еще более неприятными. К этому времени я уже несколько раз бывал за пределами Запретного города. Началось с того, что я выразил желание лично совершить обряд жертвоприношений на могиле моей матери. Преодолев неимоверное сопротивление, я добился этой частички свободы, но она лишь разожгла аппетит. Мне стали противны эти трусливые, придурковатые чиновники, и летом 1922 года моя решимость уехать за границу возросла. Мои разногласия с князьями достигли продела, когда я официально высказал идею поехать на учебу в Англию. Это было не то, что установка телефона. Князья не уступали ни на йоту. В конце концов даже больше всех сочувствующий мне дядюшка Цзай Тао разрешил мне только приготовить дом в Тяньцзине на территории английской концессии, где я мог бы, укрыться в случае крайней необходимости. Не имея возможности выходить открыто из Запретного города, я стал просить помощи у Джонстона. Как я уже писал выше, последний был против моей поездки за границу, считая, что время для нее недостаточно подходящее. Поэтому, набравшись терпения, я стал выжидать удобного момента и одновременно готовился к побегу. У меня появился верный друг, искренне желавший помочь мне, — мой младший брат Пу Цзе.

В то время я и Пу Цзе действительно были настоящими, близкими друг другу братьями. Наши настроения и помыслы были еще более схожи, чем наша внешность. Пу Цзе тоже всей душой стремился вырваться из своего семейного круга и найти свой путь. Все мечты и надежды он связывал с заграницей. Его и мое окружение мало чем отличались одно от другого.

Пу Цзе был моложе меня на год, но о жизни знал больше меня. Главное — он мог свободно бывать в городе, для чего ему достаточно было дома сослаться на визит во дворец. Прежде всего нам необходимо было запастись деньгами. Мы решили самые дорогие надписи, картины и антикварные изделия, якобы подаренные мною Пу Цзе, вынести за пределы дворца и собрать в моем доме на английской концессии в Тяньцзине. В течение полугода, уходя после занятий домой, Пу Цзе ежедневно уносил с собой большой сверток с надписями, картинами, старинными предметами, причем лучшими из лучших. В то время Департамент двора и наставники вели учет каллиграфических произведений и картин, и я по составленным ими спискам выбирал самые ценные. Редкие книги, изданные в Сунскую и Минскую эпохи и находившиеся в зале Сичжаожэнь дворца Цяньцингун, также были похищены нами и перевезены в Тяньцзинь. Общее количество вывезенного составляло свыше 1000 настольных свитков с иероглифами и картинами, свыше 200 различных стенных свитков и отдельных листов из альбома, свыше 200 редких ксилографов Сунской эпохи. Когда в тринадцатый год республики я покинул дворец, Комитет по восстановлению цинского двора при проверке дворцового хозяйства обнаружил список подарков для Пу Цзе. Список был перепечатан и опубликован. И выяснилось, что среди подарков было много редчайших книг, дорогих шелков и драгоценностей, которые в большинстве своем оказались вывезенными за границу. Из вещей, перевезенных в Тяньцзинь, несколько десятков были позднее проданы. После образования марионеточного государства Маньчжоу-Го советник Квантунской армии японец Ёсиока перевез все эти ценности на Северо-Восток. Что с ними было после капитуляции Японии, я не знаю.

Следующий этап нашего плана предполагал тайный побег из Запретного города. Достаточно мне было выйти за пределы дворца и прибыть на территорию Посольского квартала, как ни князья, ни республиканские власти уже ничего не смогли бы поделать. Джонстон посоветовал нам установить сначала связь с дуайеном дипломатического корпуса голландским посланником Удендайком, с тем чтобы тот мог заранее подготовиться принять нас. Этот совет я получил от Джонстона в марте 1923 года — двенадцатого года республики. А еще за девять месяцев до этого он был противником моей поездки за океан. Я не знал ни того, почему он изменил свое мнение, ни того, о чем он договаривался с дипломатами из Посольского квартала. Благодаря его советам я обрел большую уверенность, и это меня вполне удовлетворяло. После того как Джонстон по моей просьбе познакомил дипломатов с моим намерением, я сам поговорил с Удендайком по телефону, а затем послал Пу Цзе посетить голландскую миссию, Удендайк в разговоре по телефону обещал мне помочь и лично договорился обо всем с Пу Цзе. Он не мог послать автомобиль непосредственно во дворец, машина должна была ждать у ворот Шэньумэнь. Самым трудным для меня было проскользнуть через ворота, все же остальное не представляло проблемы. Удендайк брал на себя ответственность за все — от пищи и крова в первый день до того момента, когда моя нога ступит на английскую землю и я войду в ворота английской школы. Мы наметили конкретный день и час моего выезда из дворца.

К 25 февраля оставался нерешенным лишь один вопрос: как выйти из ворот Шэньумэнь? В Запретном городе меня повсюду сопровождали мои личные евнухи, у входов во дворцы дежурили другие евнухи, вокруг дворцовых залов на часах стояла стража, а за воротами Шэньумэнь нес охрану дворца патруль республиканской армии. Я считал, что все проблемы можно было решить, поладив с личными евнухами и евнухами, дежурившими у входа во дворец. Однако планы мои были весьма несовершенны, а способ завоевать доверие евнухов сводился всего лишь к затрате некоторой суммы денег. Получив их, евнухи несказанно обрадовались и благодарили меня за милость, и я не мог и предположить, что за час до условленного времени один из них доложит обо всем Департаменту двора. Мы еще не успели выйти из палаты Янсиньдянь, как узнали, что отец отдал строжайшее распоряжение никого не впускать и не выпускать из ворот дворца. Так и остались мы с Пу Цзе, одураченные, в дворцовой палате Янсиньдянь.

Через некоторое время пришел мой отец, возбужденный и рассерженный.

— Я… Я… слышал, что ваше… ваше величество со… собирается уехать…

У него был такой панический вид, словно он во всем виноват.

Я не удержался и рассмеялся.

— Ничего подобного, — ответил я.

— Это нехорошо. Как же так…

— Не было ничего такого!

Мой отец с подозрением посмотрел на Пу Цзе, тот со страху опустил голову.

— Я не собираюсь уезжать! — твердил я.

Пробормотав еще несколько фраз, отец ушел, уведя с собой моего сообщника. Я позвал одного из близких мне евнухов и стал допытываться, кто проболтался. Мне страшно хотелось избить этого болтуна до полусмерти, однако я ничего не смог узнать.

С тех пор я стал ненавидеть высокие стены Запретного города.

— Тюрьма! Тюрьма! Тюрьма! — часто повторял я, стоя на горе Дуйсюшань и глядя на дворцовую стену. — Что республика со мной не в ладах, это еще понятно. Но совершенно непонятно, почему князья, сановники и Департамент двора тоже не могут поладить со мной. Я хотел убежать, чтобы возродить наследие моих предков. А ради чего вы держите меня здесь?..

На следующий день, увидев Джонстона, я излил ему свое недовольство. Он постарался успокоить меня, посоветовав временно обо всем этом не думать, смотреть на вещи более реально и сначала провести реорганизацию Запретного города.

— Вновь прибывший Чжэн Сяосюй — человек очень энергичный, — сказал он. — Чжэн — человек многообещающий по своим намерениям; неплохо бы послушать, что он думает по поводу реформы.

У меня вновь затеплилась надежда. Раз нельзя возродить наследие предков за пределами Запретного города, придется начать с наведения порядка внутри дворца. Я был весьма доволен предложением Джонстона. Тогда я не мог и подумать, что позднее, упоминая в своей книге об этом побеге, Джонстон писал, что не имел к нему никакого отношения и даже был его противником.

Роспуск евнухов

Внешне в Запретном городе царило полное спокойствие. Но внутри его творилось что-то невообразимое. С детских лет я постоянно слышал, что во дворце происходят кражи, пожары и даже убийства, не говоря уж об азартных играх и курении опиума. Воровство достигло такой степени, что, например, не успела еще закончиться церемония моей свадьбы, как все жемчужины и яшмовые украшения короны императрицы были подменены фальшивыми.

От наставников я узнал, что сокровища цинского двора пользовались мировой известностью. Одни только антикварные изделия, каллиграфические надписи и картины изумляли своим количеством и стоимостью. Драгоценности, которые сотни лет собирались императорами и князьями двух династий — Мин и Цин, большей частью хранились во дворце, кроме тех, что дважды, в 1860 и 1900 годах, были вывезены иностранными солдатами. Большинство этих вещей не было описано и никем не проверялось; поэтому, сколько их утрачено, никто не знал. Этим воспользовались различные проходимцы. Фактически происходил самый настоящий грабеж. Грабили все без исключения. Каждый, кто имел возможность стащить, тащил без зазрения совести. Крали по-разному. Одни взламывали замки и крали потихоньку, другие пользовались легальными методами и крали средь бела дня. Евнухи больше использовали первый способ, в то время как служащие Департамента двора и сановники прибегали к последнему. Они закладывали вещи, продавали их открыто, брали "для оценки" или выпрашивали себе в качестве подарка. Способ же, которым действовали я и Пу Цзе, когда один дарил, а другой принимал подарки, был наиболее совершенным. Конечно, тогда у меня таких мыслей не было. Я был лишь обеспокоен тем, что меня обкрадывают другие.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, однажды из простого любопытства я попросил евнуха открыть хранилище возле дворца Цзяньфугун. Ворота хранилища были опечатаны и по крайней мере несколько десятков лет не открывались. Я увидел, что помещение до потолка сплошь заставлено большими ящиками, на которых были наклеены ярлыки, датированные годами правления Цзяцина. Что находилось внутри, сказать никто не мог. Я велел евнухам открыть один из них. В ящике оказались свитки надписей и картин и необычайно изящные антикварные изделия из нефрита. Позднее выяснилось, что это были драгоценности, которые больше всего любил сам император Цяньлун. После его смерти император Цзяцин приказал опечатать все эти драгоценности и заполнил ими множество хранилищ, расположенных вдоль дворца Цзяньфугун. В одних хранилищах находилась исключительно ритуальная утварь, в других — только фарфор, в третьих — знаменитые картины. В хранилище за палатой Янсиньдянь я обнаружил множество очень интересных коробочек со ста драгоценностями. Говорят, что они тоже принадлежали императору Цяньлуну. Эти коробочки из сандалового дерева напоминали обычный ящик стола. В открытом виде они походили на маленькую лестницу, каждая ступень которой состояла из нескольких десятков ячеек. В каждой ячейке находилась какая-нибудь драгоценность. Например, маленькая вазочка из сунского фаянса; Четверокнижие размером в полтора вершка, написанное рукой известного каллиграфа-переписчика; великолепно выгравированный шар из слоновой кости; грецкий орех с вырезанным на нем текстом древней сказки; несколько арбузных семечек со стихами и рисунками на них; древняя египетская монета и т. д. Другая коробочка хранила в себе картины, золото, яшмовые, бронзовые и фарфоровые изделия, а также изделия из слоновой кости и т. д. Одних только малых коробочек насчитывалось несколько сот видов, а больших — не одна тысяча. Еще имелся специально сделанный из сандалового дерева маленький столик для кана со множеством секретных ящичков, в каждом из которых лежала драгоценность. Его я не видел, однако все обнаруженные мною коробочки (около 40 — 50 штук) перенес в палату Янсиньдянь. Какими же богатствами я в конечном счете располагал? Я взял то, что увидел, а сколько еще не видел? Как поступить с теми драгоценностями, которые заполнили целые хранилища, целые дворы? Сколько их украдено? Что сделать, чтобы приостановить грабежи?

Джонстон как-то сказал мне, что на улице Дианьмэнь, где он живет, открылось много новых антикварных магазинов. Часть их принадлежит евнухам, часть — чиновникам Департамента двора или их родственникам. Позднее другие наставники также высказались за необходимость принять меры ограждения и пресечения воровства. В конце концов я решил устроить инвентаризацию, что привело к еще большим беспокойствам.

Прежде всего кражи участились. Кто-то сорвал замок с дверей хранилища возле дворца Юйцингун, кто-то открыл заднее окно дворца Цяньцингун. Словом, чем дальше, тем хуже. Исчез только что купленный мною большой бриллиант. Императорские наложницы приказали допросить евнухов, ответственных за эти хранилища, а если понадобится, подвергнуть пытке. Однако ни пытки, ни обещания щедрых наград не возымели действия. Более того, едва началась инвентаризация хранилища дворца Цзяньфугун, как в ночь на 27 июня внезапный пожар уничтожил все дотла.

Говорят, что первыми пожар обнаружили пожарные команды итальянской миссии. Когда пожарные подъехали к воротам Запретного города и стали звонить, стража у ворот еще ничего не знала. Пожар тушили всю ночь. Тем не менее большой участок около дворца Цзяньфугун, включавший множество дворцовых помещений, превратился в груды пепла. Именно в этих помещениях хранилось больше всего драгоценностей. Сколько вещей погибло во время этого пожара, остается загадкой и по сей день. В наспех составленном списке, который потом опубликовал Департамент двора, было сказано, что сгорело и испорчено 2665 золотых Будд, 1157 свитков надписей и картин, 435 антикварных изделий, несколько десятков тысяч древних книг. Кто знает, чем руководствовался Департамент двора, составляя подобный список.

Во время тушения пожара по всему дворцу сновали китайцы, иностранцы, служащие Запретного города и просто городские жители. С какой целью, кроме тушения огня, нужно было спешить, догадаться нетрудно. Тем не менее Запретный город всем выразил благодарность. Помимо чая и сладостей, которыми угостили тушивших пожар, Департамент двора выдал полицейским и пожарным отрядам 60 тысяч юаней "наградных".

Чтобы иметь представление о размерах причиненного пожаром убытка, стоит рассказать о том, что было сделано с кучей мусора, оставшегося после пожара и его "тушения". В то время я подыскивал место для строительства теннисного корта. В теннис меня научил играть Джонстон, утверждавший, что вся английская знать играет в эту игру. Пожар как раз и сделал такую площадку. Я приказал Департаменту двора быстро расчистить ее. В кучах золы нельзя было найти оставшейся картины, древнего фарфора, однако расплавленного золота, серебра, меди, олова осталось немало. Департамент двора пригласил представителей всех ювелирных магазинов Пекина, и один из этих магазинов за 500 тысяч юаней купил право на вывоз этой золы, из которой впоследствии было получено свыше 17 тысяч лянов золота. Остатки золы Департамент двора велел собрать в льняные мешки и раздать своим служащим. Позднее один чиновник рассказывал мне, что его дядя преподнес ламаистскому монастырю Юнхэгун и храму Болиньсы по два золотых алтаря, имевших в диаметре и в высоте около одного чи, они были сделаны из металла, сохранившегося в этих мешках с золой.

Истинную причину пожара, как и реальный ущерб от него, выяснить не удалось. Я подозревал, что был совершен поджог. Через несколько дней в одном из помещений Восточного двора, около палаты Янсиньдянь, загорелось окно. К счастью, пожар был обнаружен сразу и смоченный керосином комок ваты не успел разгореться. Мои подозрения усилились. Я решил, что существуют люди, которые не только устраивают пожары, чтобы скрыть свои преступления, но и замышляют убить меня.

Кражи и поджоги были реальностью, и мои наставники не скрывали их от меня. Что же касается предполагаемого моего убийства, то, возможно, это явилось просто результатом большого нервного перенапряжения. Стала проявляться моя чрезмерная подозрительность. По законам цинского двора ежедневно император, как бы он ни спешил, должен был прочесть страницу из "Наставлений предков" (они весь год лежали в спальне императора). Тогда я особенно восхищался "Предписаниями, эдиктами и декретами императора Юнчжэна". Императоры Юнчжэн и Канси советовали своим потомкам никому не доверять, особенно евнухам.

Я решил действовать согласно советам Юнчжэна и путем расследования выяснить дело, применяя два способа: один — опрашивать молодых евнухов, находившихся возле меня, второй — самому подслушивать разговоры евнухов. Однажды под окном дома, где жили евнухи, я услышал, как они сплетничали обо мне, сетуя, что характер мой день ото дня портится. Подслушанный разговор вызвал у меня еще большую подозрительность. В тот вечер, когда в дворцовом кабинете Тяньичжай возник пожар, я снова отправился подслушивать под окно и неожиданно услышал, что теперь евнухи утверждали, будто поджог устроил я сам. Мне стало ясно, что на них уже положиться нельзя и что если я первый не приму мер, позднее не оберешься хлопот.

Во дворце только что было совершено новое злодеяние. Один из евнухов по доносу был наказан главноуправляющим за какой-то проступок. Однажды утром, воспользовавшись тем, что доносчик еще спал, евнух проник к нему в комнату, насыпал в глаза негашеную известь, а затем исполосовал лицо ножом. Покушавшийся был вскоре пойман, а пострадавший доставлен в больницу. Я вспомнил, что многие евнухи страдали от моих побоев; не нападут ли они на меня? Постоянно думая об этом, я боялся даже заснуть. Начиная с комнаты рядом с моей спальней вплоть до выхода из дворца — всюду дежурили евнухи, постелив для сна на пол циновки. Если кто-нибудь из них таил на меня злобу и хотел свести со мной счеты, то сделать это было проще простого. Для охраны я решил выбрать самого надежного человека. После долгих раздумий мой выбор остановился на Вань Жун. Я велел ей всю ночь охранять меня и будить, как только послышатся какие-либо шорохи. На всякий случай я приготовил палку, положив ее рядом с кроватью. Несколько ночей подряд Вань Жун не спала, и я понял, что метод этот не из лучших. Чтобы покончить с возникшей проблемой, я в конце концов решил распустить всех евнухов за ненадобностью.

Я знал, что это вызовет бурю. Однако предварительно нужно было обработать отца. Составив план действий, я отправился к нему. Оказавшись внезапно в положении, когда нельзя было посоветоваться ни с Департаментом двора, ни с наставниками, он затруднялся что-либо сказать и стал заикаться еще больше, чем обычно. Чтобы отговорить меня, отец с большим трудом привел некоторые маловразумительные доводы вроде того, что мои предки всегда имели евнухов, что, прослужив столько лет, евнухи не могут совершить предательства и т. п. В конце он сказал:

— Об этом нужно не… не спеша подумать. Пусть ваше величество сейчас возвращается во дворец, а дня через два…

— Если вы не согласитесь, я больше не вернусь во дворец! — твердил я одну и ту же фразу, не слушая его.

Увидев, что я настроен решительно, он в растерянности не знал, как ему быть. Почесывая то затылок, то подбородок, он ходил кругами по комнате, пока не задел рукавом бутылку лимонада, стоявшую на столе. Она упала на пол и разбилась вдребезги. Глядя на его беспомощный вид, я не мог удержаться от улыбки. Раскрыв какую-то книгу на столе, я "углубился" в чтение, давая понять, что твердо решил не покидать это место.

Отец сдался. Было решено, что кроме тех евнухов, которые не могут оставить императорских наложниц, все остальные будут распущены.

Реорганизация Департамента двора

Мои действия по роспуску евнухов были с воодушевлением встречены и одобрены общественностью. В соответствии с указаниями Джонстона для подтверждения своей решимости улучшить правление свой следующий удар я направил по Департаменту двора. Мой друг, бывший чиновник этого Департамента, рассказывал, как маньчжуры, испытывавшие отвращение к знаниям и учению, смотрели на продажность и коррупцию как на занятие, которому можно было предаваться чуть ли не с позволения императора.

Этот почтенный господин в юности подвергался оскорблениям и издевательствам только за то, что хотел учиться и углублять свои знания. Его до глубины души возмущали те люди в Департаменте двора, которые не желали учиться. Мое же недовольство Департаментом, захваченным почти сплошь семьями и родственниками трех наиболее привилегированных маньчжурских знамен, было вызвано не столько невежеством его служащих, сколько их пресыщенностью и злоупотреблениями.

Приведу лишь два примера. Первый пример — баснословные расходы. Даже если бы все четыре миллиона юаней выплачивались по "Льготным условиям" полностью, Департамент двора все равно не смог бы ими покрыть все свои расходы. В тринадцатый год республики, когда меня уже не было во дворце, Комитет по восстановлению цинского двора на страницах пекинской газеты "Цзин бао" предал гласности тот факт, что полученная Департаментом двора сумма за заклад золотых, серебряных и антикварных вещей превысила пять миллионов юаней; причем в тот же год вся она была израсходована без остатка. По словам моего друга, ежегодные расходы Департамента двора составляли около трех миллионов шестисот тысяч юаней, что примерно совпадает с данными, опубликованными в газете.

Второй пример связан с закладом вещей. Тут руку приложил мой тесть — Жун Юань. Свои подписи под соглашением от 31 мая тринадцатого года республики поставили члены Департамента двора Шао Ин, Ци Лин, Жун Юань и директор Пекинского банка соляной промышленности Юэ Цяньчжай. В течение одного года были заложены золотые часы, золотые папки, драгоценности и прочие золотые вещи на сумму восемьсот тысяч юаней при одном проценте месячных. В соглашении устанавливалось, что залогом за четыреста тысяч юаней служили шестнадцать золотых часов (общий вес — 111,439 ляна); залогом же за другие четыреста тысяч были десять золотых украшений императриц, тринадцать золотых папок, а также драгоценные ларцы, золотые пагоды, тарелки, чайники и т. п. (общим весом 10,969 ляна) и тридцать шесть предметов из низкопробного золота (общим весом 883 ляна). Кроме этого, сюда еще входило 1952 жемчужины с инкрустациями, 184 драгоценных камня и 45 чаш из агата и т. п. Фактически для залога за вторые четыреста тысяч юаней достаточно было драгоценных украшений и золотых папок. Все же остальное фактически было отдано бесплатно. Подобные заклады и "реализации" происходили несколько раз в год, особенно в канун Нового года и больших праздников, когда требовались большие расходы. В газетах в этих случаях каждый раз появлялись сообщения и обязательные опровержения или разъяснения на этот счет, сделанные Департаментом двора. Так было и в только что описанном случае заклада вещей. Департамент двора и лично Жун Юань заявили, что продаются только ненужные вещи и среди них, конечно, нет фамильных драгоценностей Цы Си. До того как я покинул дворец, у меня не было подробных доказательств продажности и злоупотреблений Департамента двора, но цифры говорили мне об одном: ежегодные расходы последнего уже превысили максимальные затраты, существовавшие при императрице Цы Си. Департамент двора в соответствии с моим указом об упорядочении финансовой системы дворца представил документ под названием "Сравнение расходов в седьмой год правления Сюаньтуна с последними тремя годами". По представленным материалам, исключая жалованье князьям и сановникам, которое в счет не шло, расходы Департамента двора в четвертый год республики составили два миллиона шестьсот сорок тысяч лянов, а в восьмой, девятый и десятый годы соответственно два миллиона триста восемьдесят тысяч, один миллион восемьсот девяносто тысяч и один миллион семьсот десять тысяч лянов. При императрице Цы Си первоначально расходы Департамента двора не превышали трехсот тысяч лянов в год и лишь ко времени празднования ее семидесятилетия увеличились до семисот тысяч лянов. Не умей я считать, и то такая сумма вызвала бы удивление. Мое внимание привлекали и газеты, в которых приводились случаи морального падения семей маньчжурской знати и сановников, живших в бедности и лишениях. Многих из них потом находили мертвыми у городских ворот, а княжны и знатные дамы становились проститутками. Между тем служащие Департамента двора открывали антикварные магазины, меняльные лавки, ломбарды, мебельные фабрики и другие крупные торговые предприятия. И мои наставники, в свое время помогавшие Департаменту двора бороться против того, чтобы я покупал автомобиль и устанавливал телефон, теперь воспринимали все его деяния без добрых чувств. Незадолго до своей смерти наставник И Кэтань обвинил Чэнь Баошэня в том, что последний скрывал от меня злоупотребления Департамента двора; он заявил, что Чэнь Баошэнь "виновен в обмане монарха" и не достоин быть старшим наставником. О Джонстоне нечего было и говорить. В его представлении Департамент двора был подлинным кровопийцей. Его отношение к Департаменту двора способствовало моей решимости реорганизовать его.

— Все, начиная со служащих Департамента двора и кончая управляющими в резиденциях князей, богатейшие люди, — сказал он однажды. — Сам хозяин не знает, сколько у него богатств, и спрашивает об этом у своего управляющего. Иногда хозяину приходится даже просить у него деньги, иначе сам он будет сидеть без гроша. Утраченных вещей не вернуть, но если не поставить таких управляющих на место, боюсь, что не сохранить и того небольшого количества драгоценностей, которые уцелели.

В другой раз он сказал:

— У Департамента двора есть девиз: любыми средствами поддерживать существующее положение. Будь то незначительное изменение или грандиозные планы реорганизации, все они натолкнутся на этот девиз — и тогда стоп!

Наставники давно заправили мою "машину" горючим, а мотор уже был "запущен". И если раньше можно было говорить о том, что кто-то другой управлял вместо меня, то теперь я сам сидел на месте водителя и ехал навстречу моей мечте. Я только что успешно миновал "перекресток" роспуска евнухов, и теперь, кто бы ни велел мне остановиться, сделать это было невозможно.

Я принял твердое решение. И я нашел силы.

Первое, что я сделал после свадьбы, — это воспользовался своей властью и выбрал из приверженцев монархии, принимавших участие в свадебной церемонии, самых преданных и талантливых, с моей точки зрения, людей в качестве своих ближайших доверенных помощников. Избранные же в свою очередь рекомендовали мне своих лучших друзей. Таким образом, в Запретном городе количество кос увеличилось на 12 — 13 штук. Этими преданными людьми были Чжэн Сяосюй, Ло Чжэньюй, Цзин Фанчан, Вэнь Су, Кэ Шаоминь, Ян Чжунси, Чжу Жучжэнь, Ван Говэй, Шан Иин и другие. Я пожаловал им почетные титулы членов Южного кабинета (учебная комната императора) и членов палаты Маоциньдянь (палата, ведавшая канцелярскими принадлежностями императора). Кроме этого, я назначил министрами двора двух маньчжуров — бывшего наставника Чжан Сюэляна, выходца из красного знамени с каймою, вице-губернатора Монголии Цзинь Ляна и моего тестя Жун Юаня.

Эти люди давали мне советы в устной и письменной форме. К сожалению, их записи почти не сохранились. Приведу лишь отрывок из оказавшейся у меня под рукой докладной записки Цзинь Ляна, датированной январем шестнадцатого года правления Сюаньтуна (1924 год):

"…По мнению Вашего подданного, самым важным сейчас является тайная подготовка к реставрации. Для выполнения этой великой миссии преобразования мира существует множество задач, требующих решения. Главная задача — укрепить сплоченность, защищая императорский двор. Вторая, не менее важная, задача — привести в порядок дворцовое имущество, с тем чтобы надежно хранить наши финансы. Важно иметь все то, чем мы будем поддерживать и защищать себя. Только тогда можно намечать реставрацию…"

Цзинь Лян далее предлагал конкретные способы реализации поставленных задач. Я был полностью согласен с ним в том, что реорганизацию необходимо начинать с Департамента двора.

Кроме самых рьяных сторонников тайной реставрации, даже пессимистически настроенные приверженцы монархии в большинстве своем не возражали против "защиты двора, упорядочения финансов и ликвидации злоупотреблений". Среди них находилась лишь небольшая группка людей, которые при упоминании о реорганизации Департамента двора только покачивали головой. К ним относился и мой наставник Чэнь. Эти люди считали, что злоупотребления — болезнь застарелая, возникшая не в один день. Условия для ее появления создавались день за днем начиная еще со времен императора Цяньлуна. Ведь оказались же безуспешными попытки произвести реорганизацию во времена правления Цзяцина и Даогуана. А разве сейчас это сделать легче? Наставник Чэнь считал, что Департамент двора лучше не трогать, реорганизация только ухудшит положение. Чтобы не будоражить малый двор, надо отложить решение этого вопроса до более подходящего момента. Люди, подобные наставнику Чэню, старались держать нейтралитет — они и не одобряли реорганизацию, и не защищали Департамент двора.

Как-то незадолго до моей женитьбы я устроил неразумную затею с упорядочением финансов, решив по предложению Джонстона учредить орган, который специально занялся бы этими вопросами. Я пригласил лучшего друга Джонстона — Ли Цзинмая, с тем чтобы он возглавил этот специальный орган. Ли не согласился и порекомендовал вместо себя своего родственника по фамилии Лю. Департамент двора, прямо не выражая своего несогласия, вновь прибег к помощи отца. Я не принял во внимание его уговоры и твердо настаивал на назначении родственника Ли Цзинмая на этот пост. Вскоре Лю занял свое место. Однако прослужив всего лишь три месяца, он попросил отпуск и вернулся в Шанхай.

Неудачу я объяснил выбором неподходящего человека и тем, что не умел еще править лично. К тому времени политическая обстановка в стране резко обострилась, и мне чуть было не пришлось бежать в английскую миссию. Было не до реорганизации. Однако изменилось и мое положение. Во-первых, я стал взрослым человеком и никто уже не мог помешать мне осуществить задуманное. Во-вторых, возле меня находилась группа верных мне людей и силы наши увеличились. Я с большим удовлетворением выбрал из этой группы Чжэн Сяосюя, которому и поручил ответственную задачу реорганизации.

Чжэн Сяосюй был земляком Чэнь Баошэня. При Цинах он служил консулом в Японии, в городе Кобэ, был пограничным комиссаром в провинции Гуанси. Его рекомендовали мне Чэнь Баошэнь и Джонстон. Особенно нахваливал его Джонстон, подчеркивая, что Чжэн Сяосюй — самый уважаемый им человек за двадцать лет его пребывания в Китае и что второго такого таланта не сыскать. Чжэн Сяосюй был человеком энергичным и обладал незаурядными организаторскими способностями. Чэнь Баошэнь говорил, что в прошлом он неоднократно отказывался от предложения президента республики стать республиканским чиновником и получать от республики жалованье. Его хвалили и в газетах. Поговаривали, что Чжэн Сяосюй более десяти лет писал прекрасные стихи. Я еще раньше видел его каллиграфические надписи. Говорили, что он зарабатывал на жизнь продажей этих образцов каллиграфии. И этого человека, отказавшегося от славы и денег и пришедшего служить во дворец, я считал на редкость верным и преданным.

Впервые я встретился с Чжэн Сяосюем летом двенадцатого года республики. Он говорил со мной обстоятельно и долго.

В минуты воодушевления его брови подергивались и он захлебывался от восторга; в печальных местах голос его затихал и на глаза навертывались слезы. Все это произвело на меня огромное впечатление. Я тотчас же решил оставить Чжэн Сяосюя во дворце и выразил надежду, что он хорошо проявит себя на новом поприще. Что я тогда ему сказал, точно не помню, помню лишь, что он был очень растроган моими словами и тут же очень быстро сочинил "Стихи о милости императора".

С тех пор как Чжэн Сяосюй стал членом палаты Маоциньдянь, он не раз говорил мне, что для достижения великих целей сначала необходимо реорганизовать Департамент двора, предложив еще более конкретный план реорганизации, чем Цзинь Лян. Согласно этому плану, в Департаменте двора следовало оставить только четыре отдела и значительно уменьшить число чиновников. Предлагалось снизить и многочисленные расходы, что не только приостановило бы утечку денег, но и послужило источником для накоплений. Другими словами, при осуществлении этого плана идея реставрации прежде всего обретала финансовую основу. Поэтому, нарушая все нормы, я назначил этого ханьского сановника начальником дворцового управления, главенствующим среди прочих придворных, и главным хранителем печати. Получив такое необычное повышение, Чжэн Сяосюй снова в знак благодарности сочинил стихи.

Однако думать, что невежественный Департамент двора мог потерпеть поражение от Чжэн Сяосюя, — значит слишком преуменьшать способности управляющих канцелярией и императорским двором, насчитывавшим более чем двухсотлетнюю историю. И хотя Чжэн Сяосюй видел все в радужном свете и ощущал мою поддержку и доверие, его судьба оказалась такой же, как и у родственника Ли Цзинмая, — он тоже продержался всего лишь три месяца.

Кто же из этих простых и необразованных служащих Департамента двора выжил Чжэн Сяосюя, я так до конца и не выяснил. Может быть, это дело рук Шао Ина? Но он был известный трус. Ци Лин? Этот вообще мало разговаривал, да и в делах Департамента двора был полным профаном. Что же касается Бао Си, то он прибыл во дворец совсем недавно и вряд ли имел такие необыкновенные способности. Трудно предположить, что это было сделано по инициативе низших чиновников Департамента, ибо вряд ли они осмелились вступить в единоборство с Чжэн Сяосюем. Первое, с чем последний столкнулся после своего вступления на пост, было скопище неразобранных дел, относившихся еще к периоду Синьхайской революции. Чжэн Сяосюй снял с должности предыдущего начальника отдела и поставил на этот важный пост Дун Цзисюня, которому лично доверял. Однако после этого Департамент двора словно разбил паралич. Нужны были деньги — их не было, действительно не было, и это ясно подтверждали записи в книге счетов. Требовались вещи — их вечно нельзя было найти…

Стараясь привлечь людей на свою сторону, Чжэн Сяосюй держался скромно и всегда прислушивался к мнению своих подчиненных. Он решил каждую неделю встречаться с ними для обмена мнениями, попросив их заранее подготовить свои предложения по предстоящей реорганизации. Один из подчиненных заметил, что во дворце в качестве жертвоприношений используется большое количество фруктов и сладостей, на что уходит много денег. На самом деле вещи эти символические и значимость их не уменьшится, если заменить их глиняными или деревянными изображениями. Чжэн Сяосюй одобрил эту идею, велев немедленно приступить к ее осуществлению и повысив чиновника, предложившего это, на одну ступень по должности. Однако все те евнухи (а их во дворце оставалось еще около сотни), которые превращали жертвоприношения в легальный источник своих доходов, возненавидели Чжэн Сяосюя. Буквально через несколько дней после его назначения он стал самым непопулярным человеком в Запретном городе.

Отступать Чжэн Сяосюй не хотел, и вскоре он получил письмо, содержащее угрозу. В письме говорилось: "Ты лишаешь людей средств к существованию, береги свою голову". Джонстон, которого я направил для проведения реорганизации в Ихэюань, тоже получил анонимное письмо. "Если ты осмелишься поехать, — было написано в нем, — то в пути тебя убьют".

Позднее Джонстон самодовольно рассказывал: "Я не сел в автомобиль, а нарочно поехал верхом, чтобы посмотреть, посмеют ли они напасть на меня. В итоге я живехонький добрался до места. Я давно всех их вижу насквозь!" Он имел в виду членов Департамента двора. Джонстон и Чжэн Сяосюй отнеслись к этим угрозам с полным безразличием.

Последнее действие разыгравшихся событий произошло с моим участием.

Не успел я назначить Чжэн Сяосюя на должность, как получил весьма неприятное известие: в парламенте республики вновь образовалась группировка, предложившая аннулировать "Льготные условия" и передать Запретный город республике. Такое предложение уже выдвигалось два года назад. Тогда основным аргументом группы членов парламента послужила попытка к реставрации монархии на шестом году республики. Теперь же тайные планы реставрации парламентарии видели в награждении цин-ским двором республиканских чиновников различными посмертными титулами. Старое предложение было выдвинуто вновь, причем говорилось, что я не только дал посмертное имя виновнику реставрации преступнику Чжан Сюню, но и незаконно пожаловал Чжэн Сяосюю — ханьцу по происхождению — право въезда в Запретный город верхом и должность начальника дворцового управления.

Опубликованное в газетах сообщение об этом послужило сигналом для ряда атак на Департамент двора. Так, например, продажа антикварных изделий японским торговцам, заклад императорских драгоценностей четырем крупным банкам, осуществленных Жун Юанем, другие факты, в прошлом никого не удивлявшие, теперь вызывали разные толки и пересуды.

Приближенные мною чиновники, в особенности Ло Чжэньюй, также подверглись ожесточенным нападкам. По прибытии во дворец у этих людей первоначально не было иных дел, как писать докладные записки и секретные донесения. Помимо этого, они производили инвентаризацию и по моему приказанию на зарегистрированных ими картинах и каллиграфических полотнах ставили штамп: "Драгоценность императора Сюаньгуна". Я и не предполагал, что инвентаризация вызовет такую бурю негодования. Положение только ухудшилось — ценных вещей становилось все меньше и меньше, а богатства сановников тем временем увеличивались. Древняя посуда Ло Чжэньюя, бронза Мао Гундина, собрание картин Дун Цзисюя были проданы за большую сумму. Эта весть получила многочисленные отклики. Но самым неприятным оказалось то, что Министерство внутренних дел республики внезапно издало законопроект об охране древних книг, антикварных изделий и реликвий, который был направлен против вывоза и продажи дворцовых драгоценностей.

Вскоре первое мероприятие Чжэн Сяосюя — отправка в Шанхай энциклопедии "Сы ку цюань шу" для ее издания в издательстве "Шанъу иньшугуань" — встретило противодействие со стороны властей. Книги были конфискованы.

Навестивший меня отец долго юлил, но потом, заикаясь, сказал, что методы Чжэн Сяосюя оставляют желать лучшего. Если он вызовет недовольство республиканских властей, положение еще больше осложнится.

Бывшие сановники Департамента двора — Шао Ин, Ци Лин, Бао Си — по-прежнему были учтивы и не говорили ничего плохого о Чжэн Сяосюе, Цзинь Ляне и Жун Юане. Последний, нарвавшись на неприятность в связи с продажей драгоценностей, вообще перестал показываться. После того как мой отец отругал Цзинь Ляна за докладную записку, в которой тот советовал мне дать великому князю Чуню отставку, Цзинь Лян тоже куда-то исчез.

Однажды передо мной с трусливым видом появился Шао Ин, бывший начальник Департамента двора. Он сказал, что командир республиканских войск Ван Хуайцин, будучи весьма недоволен действиями Чжэн Сяосюя, заявил, что если так будет продолжаться и дальше, он уже не сможет чем-либо помочь мне. Это известие привело меня в ужас. К счастью, Чжэн Сяосюй подал прошение об освобождении от обязанностей. Кончилось тем, что он снова стал лишь членом палаты Маоциньдянь, а Шао Ин вновь стал ведать Департаментом двора.

Последние дни в Запретном городе

Неудача с реорганизацией Департамента двора не заставила меня остановить машину. Она не остановилась, а сделала лишь поворот. С тех пор как я сел в эту машину, все время кто-нибудь да подливал горючее, накачивал шины, указывал направление и расставлял дорожные знаки.

Примером тому могли служить секретные донесения приверженцев монархии по поводу возрождения "великих планов". Верные мне люди были повсюду. Например, Кан Ювэй и его ученики — отец и сын Сюй Цзинь и Сюй Лян — под вывеской Конституционно-монархической партии китайской империи развернули свою деятельность по всей стране и за ее пределами. Известия об их действиях изредка достигали дворца через Джонстона. Сюй Цзинь в своем докладе императору хвастливо заявлял, что эту партию за рубежом поддерживают сто тысяч ее членов и пять газет. За два года до того, как я покинул дворец, Сюй Лян отправился в провинцию Гуанси к милитаристу Линь Цзюньтину для подготовки реставрации. В письме к Джонстону он писал, что лидеры трех группировок милитаристов в провинции Гуанси — Лу Жунтин, Линь Цзюньтин и Шэнь Хунин — "выдвинули девиз, общий с девизом нашей партии, и в случае необходимости можно рассчитывать на их поддержку…" [46] После китайского Нового года весной тринадцатого года республики (1924 год) Кан Ювэй писал Джонстону, что в провинциях Шэньси, Хубэй, Хунань, Цзянсу, Аньхой, Цзянси, Гуйчжоу и Юньнань либо уже достигнута договоренность, либо достаточно в нужный момент подать только сигнал. Больше всего надежд Кан Ювэй возлагал на У Пэйфу, говоря, что Ло (имелся в виду город Лоян, где находился У Пэйфу) предан Мэн Дэ (имелся в виду Цао Кунь). Как выяснилось позже, в письме Кан Ювэя было немало фантазии и даже просто саморекламы. Однако в то время я и Джонстон не только не относились к его словам с недоверием, но были чрезвычайно рады и воодушевлены этими сообщениями. Мы даже посылали подарки ко дню его рождения. Так я стал понимать, как использовать свои богатства для достижения мечты.

Аналогичным примером могут служить и благотворительные пожертвования. Я забыл, кто из наставников посоветовал это делать, но отчетливо помню повод, толкнувший меня на это, ибо уже тогда я знал цену общественному мнению. В те дни в пекинских газетах почти ежедневно под рубрикой "Общественная жизнь" встречались информации о пожертвованиях императора Сюаньтуна. Помощь моя была двоякого рода: в связи с опубликованными в газетах сообщениями о бедняках в редакцию посылалась сумма денег с просьбой передать их по назначению либо мои люди непосредственно посещали семьи нуждающихся. Любой шаг в этом направлении через день-два всегда находил свое отражение в газетах примерно в следующей форме: "Наша газета такого-то числа сообщила, что такой-то просит о помощи. В связи с этим цинский император направил своего человека, который вручил просителям столько-то юаней". Прославляя меня, газета одновременно создавала себе рекламу. Не было почти ни одной газеты, которая, стремясь привлечь мое внимание, не печатала бы сообщения о бедняках. Я же был удовлетворен тем, что различные газеты наперебой расхваливают меня.

Для меня это было значительно ценнее, чем пожертвования по восемь — десять юаней.

Наибольшую сумму я пожертвовал в связи с землетрясением в Японии в сентябре двенадцатого года республики (1923 год) — катастрофой, потрясшей весь мир. Я хотел, чтобы повсюду узнали о благородстве императора Сюаньтуна, и решил пожертвовать в помощь пострадавшим большую сумму денег. Мой наставник Чэнь смотрел еще дальше. Похвалив за "широту милости императора, гуманность и благородство небесного сердца", он сказал мне: "Отклики на этот поступок наверняка еще последуют". Позднее из-за затруднений с наличными деньгами были посланы антикварные изделия, картины и драгоценности на сумму 300 тысяч американских долларов. Японский посланник Ёсидзава явился с делегацией от японского парламента, чтобы выразить мне свою благодарность. Атмосфера возбуждения, царившая во дворце, напоминала посещение иностранными посланниками моей свадебной церемонии.

Мое поведение в то время стало еще более неуравновешенным, и я натворил немало глупостей. С одной стороны, например, я осуждал Департамент двора за слишком большие расходы, с другой — сам транжирил деньги, не зная границ. Однажды в одном из западных иллюстрированных журналов я увидел фотографию европейской овчарки и велел Департаменту двора выписать мне такую же из-за границы. Там же была заказана даже пища для собаки. Когда она болела, я приглашал ветеринара, и денег на это шло гораздо больше, чем на лечение больного человека. В Пекинской полицейской школе служил ветеринар по фамилии Цян. Он всячески пытался понравиться мне, давая советы, как следует выращивать собак; он сразу получил в награду браслет из зеленой яшмы, золотое кольцо, табакерку — всего десять драгоценных предметов. Иногда, когда я вычитывал из газет что-нибудь любопытное, например, что четырехлетний мальчик может читать Мэн-цзы или что кто-то обнаружил диковинного паука, я тотчас же приглашал этих людей во дворец и, конечно, награждал их деньгами. Однажды мне очень понравились маленькие красивые камушки, и кто-то немедленно купил и прислал мне точно такие же. Я щедро отблагодарил этого человека.

Я велел Департаменту двора уменьшить количество служащих. Число работников различных отделов было сокращено с семисот до трехсот человек. Из двухсот поваров императорской кухни осталось лишь тридцать семь. В то же время я приказал организовать специальную кухню для приготовления европейской пищи. Расходы обеих кухонь составляли свыше 1 300 юаней в месяц. Мои ежегодные расходы, по явно заниженным данным Департамента двора, за год до моей женитьбы (десятый год республики) составляли 870 597 лянов серебра. В эту сумму входили и затраты на "милостивые награды". Деньги на пищу и одежду, а также расходы различных отделов Департамента двора сюда не включались.

Такая жизнь продолжалась до 5 ноября тринадцатого года республики (1924 год), когда национальная армия Фэн Юйсяна изгнала меня из Запретного города.

В сентябре того года битвой при Чаояне началась вторая война между чжилийской и фэнтяньской группировками. Вначале чжилийская армия У Пэйфу одерживала верх. В октябре, когда отряды У Пэйфу начали генеральное наступление на Шаньхайгуань против фэнтяньской армии Чжан Цзолиня, Фэн Юйсян, находившийся в подчинении У Пэйфу, внезапно предал его и вернулся со своими войсками в Пекин, послав телеграмму о прекращении военных действий. При совместных действиях Фэн Юйсяна и Чжан Цзолиня войска У Пэйфу на Шаньхайгуаньском фронте были разбиты, а сам он бежал в Лоян. Позднее У Пэйфу не смог удержаться в Хэнани, отступил с остатками войск к Юэчжоу и вернулся лишь два года спустя, объединившись с Сунь Чуаньфаном. До того как пришли известия о поражении войск У Пэйфу под Шаньхайгуанем, захватившая Пекин национальная армия Фэн Юйсяна посадила Цао Куня (президента республики, купившего на выборах голоса) под домашний арест, а вслед за этим распустила продажный парламент; кабинет Янь Хуэйцина подал в отставку. Хуан Фу при поддержке национальной армии образовал временный кабинет [47].

Когда весть о перевороте достигла дворца, я сразу же почувствовал всю опасность ситуации. Дворцовая охрана была обезоружена национальной армией Фэн Юйсяна и выведена из Пекина. Солдаты национальной армии заняли их казармы и посты около ворот Шэньумэнь. Из императорского сада я наблюдал в бинокль за горой Цзиншань рядом с дворцом и видел, что она кишела солдатами, одетыми в форму, отличную от одежды дворцовой охраны. Департамент двора послал людей с подношением чая и кушаний, и их приняли. В поведении солдат не находили ничего необычного, однако никто в Запретном городе не был спокоен. Мы все еще помнили, как Фэн Юйсян присоединился к армии защиты республики, когда Чжан Сюнь пытался реставрировать монархию. Если бы не Дуань Цижуй, который срочно вывел его отряды из Пекина, Фэн Юйсян наверняка ворвался бы в Запретный город. После прихода Дуань Цижуя к власти Фэн Юйсян и некоторые другие генералы посылали телеграммы с требованием изгнать малый двор из Запретного города. Памятуя о прошлых событиях, мы восприняли переворот и перемещение дворцовой охраны как дурное предзнаменование. Затем мы узнали, что из тюрем выпущены политические заключенные. Стали поговаривать об активизации какой-то партии экстремистов. Наука, которую мне преподали Чэнь Баошэнь и Джонстон относительно экстремистов и террористов, возымела действие — ведь они жаждали убийства каждого представителя знати. Я просил Джонстона пойти в Посольский квартал, узнать последние новости, а также похлопотать о месте, где бы я мог найти себе убежище.

Князья были в ужасе. Некоторые из них уже забронировали комнаты в гостинице, находившейся в Посольском квартале, однако услышав, что я хочу покинуть дворец, все как один заявили, что в настоящее время в этом нет необходимости. Довод был все тот же: раз все иностранные государства признают "Льготные условия", ничего страшного произойти не может.

Однако то, что должно было случиться, в конце концов случилось.

Около девяти часов утра 5 ноября мы сидели с Вань Жун во дворце Чусюгун, ели фрукты и о чем-то болтали. Вдруг в комнату, запыхавшись, ворвались старшие сановники Департамента двора. Шао Ин держал в руке какую-то бумагу.

— Ваше величество, ваше величество… — сказал он, задыхаясь, — Фэн Юйсян прислал войска! Еще пришел Ли Шицэн — преемник Ли Хунцзао, говорит, что республика намерена аннулировать "Льготные условия". Они хотят получить вашу подпись на этом…

Я вскочил. Надкусанное яблоко полетело на пол. Выхватив бумагу из его рук, я прочел:

"По указу президента Лу Чжунлинь и Чжан Би посланы для согласования с цинским двором вопросы о пересмотре "Льготных условий".

5 ноября, тринадцатый год Китайской республики

Исполняющий обязанности премьер-министра

ХуанФу.

Пересмотр "Льготныхусловий для цинского двора".

Поскольку император великой Цинской династии желает глубоко проникнуться духом республики пяти национальностей и не намерен поддерживать какую-либо систему, не совместимую с республикой, "Льготные условия для цинского двора" пересмотрены следующим образом:

1. Императорский титул императора великих Цинов Сюаньтуна отныне упраздняется навечно. Отныне император пользуется теми же законными правами, что и все граждане Китайской республики.

2. С момента пересмотра "Льготных условий" правительство республики будет ежегодно выплачивать на нужды цинского дома 500 тысяч юаней и специально выделит 2 миллиона юаней на организацию Пекинской фабрики для бедных, куда будут приниматься преимущественно маньчжуры.

3. Согласно третьему пункту "Льготных условий", цинский двор сегодня покинет дворец. Он свободен выбрать себе место резиденции, и правительство республики будет продолжать нести ответственность за ее охрану.

4. Жертвоприношения в храмах предков и гробницах цинского дома будут сохранены навечно, и республика выделит стражу для их охраны.

5. Цинский дом сохранит свое частное имущество, которое станет пользоваться специальной охраной правительства республики. Вся общественная собственность будет принадлежать республике".

Откровенно говоря, эти новые, пересмотренные "Льготные условия" были не так уж страшны. Однако Шао Ин сказал фразу, заставившую меня вздрогнуть:

— Они приказали нам выселиться из дворца в течение трех часов.

— Это невозможно! А как же быть с моим имуществом? Как быть с императорскими наложницами? — От волнения я метался по комнате. — Позвоните Джонстону!

— Телефонные провода перерезаны! — ответил Жун Юань.

— Пошлите за его высочеством! Я давно говорил, что что-нибудь случится! А вы ни за что меня не выпускали! Позовите его высочество!

— Мы не можем выйти, — сказал Бао Си. — Ворота охраняются, и никого не выпускают.

Императорская наложница Дуань Кан умерла всего лишь несколько дней назад, и во дворце остались только две императорские наложницы — Цзин И и Жун Хуэй. Эти две старушки никак не соглашались уходить. Воспользовавшись этим как предлогом, Шао Ин отправился на переговоры с Лу Чжунлинем и получил отсрочку до трех часов дня. После полудня удалось добиться разрешения войти отцу во дворец. Вместе с ним впустили и моих наставников Чжу Ифаня и Чэнь Баошэня. Не пропустили только Джонстона, и он оставался ждать снаружи.

— Ваше высочество, как же быть?! — воскликнул я, когда отец входил в ворота дворца.

Услышав мой голос, он остановился точно завороженный. Губы его долго шевелились, и наконец он с трудом выдавил из себя:

— Я… я подчиняюсь указу.

Взволнованный и разозленный, я повернулся и вошел в комнату. Позднее, как мне рассказывали евнухи, услышав о том, что я подписал пересмотренные "Льготные условия", отец тут же стянул с себя шапку с павлиньим пером и бросил ее на землю, бормоча: "Конец! Конец! Теперь это уже ни к чему!"

Вскоре вслед за мной пришел Шао Ин. Лицо его было еще ужасней, чем раньше. Его буквально трясло, когда он сказал:

— Лу Чжунлинь торопит, говорит, что дает еще двадцать минут. Иначе с горы Цзиншань начнется артиллерийский обстрел.

На самом деле Лу Чжунлинь пришел в сопровождении всего лишь двадцати человек, вооруженных пистолетами, но его устрашающая фраза возымела действие. Мой тесть Жун Юань со страху убежал в императорский сад; он бегал по всему саду, пока не нашел место, где можно было укрыться от снарядов, и больше не хотел оттуда вылезать. Увидев, что князья и сановники перепуганы настолько, что потеряли человеческий облик, я решил согласиться с требованиями Лу Чжунлиня и отправиться сначала в резиденцию отца.

Когда мы подъехали к главному входу Северной резиденции и я вышел из автомобиля, ко мне подошел Лу Чжунлинь. Это была моя первая с ним встреча. Он пожал мне руку и спросил:

— Господин Пу И, вы намерены оставаться императором или хотите стать обыкновенным гражданином?

— Отныне я хочу стать обыкновенным гражданином.

— Хорошо! — засмеялся Лу Чжунлинь. — Тогда я буду охранять вас.

Он добавил, что, поскольку существует Китайская республика, бессмысленно сохранять титул императора и мне, как гражданину, следует хорошенько служить стране.

— Вы теперь гражданин, — значит, у вас будет право избирать и быть избранным, — добавил Чжан Би. — Вы даже сможете в будущем стать президентом!

При слове "президент" мне стало не по себе. Я прекрасно понимал, что должен отойти от общественной жизни и ждать удобного случая. Поэтому я сказал:

— Я давно уже думал отказаться от "Льготных условий", и их аннулирование совпадает с моим желанием. Я полностью одобряю ваши слова. Будучи императором, я был лишен свободы, теперь я ее получил.

Когда я закончил, солдаты национальной армии, стоявшие вокруг, зааплодировали.

Моя последняя фраза в какой-то степени соответствовала истине. Мне действительно были противны ограничения и преграды, которыми окружали меня князья к сановники. Я хотел свободы, хотел свободно, по своему разумению, осуществить свою мечту — вновь сесть на потерянный трон.

В Северной резиденции

Я поспешил в Северную резиденцию, у ворот которой стояли часовые национальной армии. В кабинете отца я подумал, что нахожусь скорее в пасти тигра, чем в резиденции князя. Прежде всего я должен был выяснить, насколько опасно мое положение. До выезда из Запретного города я попросил людей отправить письма ближайшим доверенным помощникам за пределами дворца с просьбой немедленно что-нибудь предпринять, чтобы вызволить меня из рук национальной армии. Однако от них никаких сообщений не поступало, да и вообще нельзя было ничего узнать о том, что происходит в мире. Мне очень хотелось с кем-нибудь посоветоваться, услышать несколько утешительных слов. Поведение же отца в создавшейся ситуации только разочаровало меня. Он был напуган еще больше, чем я. С того момента, как я вошел в Северную резиденцию, он не мог даже постоять спокойно, не то чтобы сидеть. Он или ходил взад и вперед, что-то бурча себе под нос, или беспокойно выбегал из комнаты, вбегал обратно, усугубляя и без того напряженную обстановку. Наконец, не в силах больше сдерживаться, я стал просить его:

— Ваше высочество, сядьте, нужно посоветоваться! Надо что-то придумать!

— Что-нибудь придумать? Хорошо, хорошо! — Он сел, не прошло и двух минут, как снова вскочил. — И Цзай Сюнь не показывается! — Сказав невпопад еще несколько фраз, он заходил взад и вперед по комнате.

— Надо выяснить обстановку!

— Вы… выяснить обстановку? Да, да!

Он вышел, через мгновение вернулся.

— Не… Не разрешают выходить! У ворот солдаты!

— Позвоните тогда по телефону!

— Позвонить по телефону. Хорошо, хорошо. — Сделав несколько шагов, отец вернулся и спросил: — А кому звонить?

Видя, что помощник из него плохой, я велел евнухам пригласить старших сановников двора. В то время Жун Юань лечился в иностранном госпитале (он вышел из госпиталя лишь два месяца спустя), Ци Лин был занят перевозкой моих вещей, улаживая вопрос о дворцовых евнухах и служанках, Бао Си заботился о двух императорских наложницах, которые остались во дворце. Лишь Шао Ин находился около меня, но его состояние было ненамного лучше, чем у отца, который так никуда и не смог позвонить. К счастью, вскоре один за другим стали появляться остальные князья, сановники, наставники. И если бы не они, не знаю, к чему бы привела паника, охватившая великокняжескую резиденцию. Самые приятные новости к вечеру принес Джонстон. Благодаря его быстрым и энергичным действиям дуайен дипломатического корпуса голландский посланник Удендайк, английский посланник Маклей и японский посланник Ёсидзава уже выразили протест Ван Чжэнтину — новому министру иностранных дел временного кабинета. Ван Чжэнтин гарантировал им безопасность моей жизни и имущества. Это известие несколько успокоило людей, собравшихся в Северной резиденции, однако для моего отца такое успокоение вроде было недостаточным. Джонстон впоследствии так описывал события того вечера в своей книге:

"Он встретил меня в большой приемной, где было полно маньчжурской знати и чиновников Департамента двора… Прежде всего я должен был доложить о результатах посещения Министерства иностранных дел тремя посланниками. Они уже знали от Цзай Тао, что утром мы вели переговоры в голландской миссии, и, естественно, спешили узнать, как проходила встреча с доктором Ваном. Все внимательно слушали меня, кроме великого князя Чуня, который, пока я говорил, бесцельно слонялся по комнате. Несколько раз он внезапно ускорял шаги, подбегал ко мне и бормотал что-то невнятное, заикаясь больше обычного. Смысл его слов каждый раз сводился к следующему: "Попросите императора не бояться!" — замечание совершенно излишнее, ибо сам он был перепуган значительно больше императора. Наконец мне это надоело, и я сказал ему: "Его величество стоит рядом со мной, почему вы сами ему это не скажете?" Но он был слишком взволнован, чтобы заметить мою резкость, и продолжал бесцельно кружить по комнате…"

В тот вечер я был особенно недоволен еще одним поступком отца.

Вскоре после Джонстона пришел Чжэн Сяосюй с двумя японцами. С тех пор как я пожертвовал деньги в помощь пострадавшим от землетрясения в Токио, между японской миссией и моими "преданными" чиновниками установилась связь. После прихода на службу во дворец Ло Чжэньюй и Чжэн Сяосюй установили контакт с японскими казармами. На этот раз Чжэн Сяосюй вместе с полковником Такэмото из Посольского квартала выработали план моего побега из Северной резиденции. По этому плану подчиненный Такэмото капитан Накахира Цунэмура, переодевшись в гражданскую одежду, должен был прийти ко мне вместе с доктором и под предлогом отправки в госпиталь перевезти меня в японские казармы. Однако когда Чжэн Сяосюй вместе с капитаном и доктором приехали в Северную резиденцию и рассказали о своем плане, они встретили единодушное возражение князей и чиновников. Последние считали, что таким способом очень трудно проскользнуть мимо стоящих у ворот солдат, а на улице легко наскочить на патруль национальной армии. Если побег обнаружится, всем станет только хуже. Больше всех возражал мой отец, приводя такие доводы: "Даже если вы и убежите в Посольский квартал, придет Фэн Юйсян и спросит. Что я ему отвечу?" В итоге Чжэн Сяосюя и японцев проводили до ворот.

На следующий день ограничения усилились: из ворот Северной резиденции никого не выпускали, разрешалось только входить. Затем последовало некоторое послабление — разрешили входить и выходить только наставникам Чэнь Баошэню и Чжу Ифаню, а также сановникам. Иностранцев вообще не впускали. В связи с этим в Северной резиденции вновь началась паника: если уж национальная армия не считается с иностранцами, значит, никаких гарантий больше чет. Позднее оба моих наставника, поразмыслив, решили, что до сих пор не было властей, которые не боялись бы иностранцев, и раз Ван Чжэнтин дал гарантию посланникам трех государств, вряд ли он станет отказываться от своих слов. Их слова всем показались разумными, но я все же испытывал беспокойство. Все верно, однако кто мог знать, что думают по этому поводу солдаты у ворот. В те годы в ходу была такая поговорка: "Когда встречаются обладатель ученой степени и солдат, правым всегда оказывается последний". Какие бы гарантии ни давали Хуан Фу и Ван Чжэнтин, моя жизнь зависела прежде всего от солдат, с оружием в руках стоявших у ворот. И если бы они вдруг решили что-либо предпринять, боюсь, что тогда не помогли бы никакие гарантии. Чем больше я об этом думал, тем больше жалел, что не постарался выйти вместе с Чжэн Сяосюем и приведенными им японцами. И отца я винил за то, что он, заботясь только о себе, не беспокоился о моей безопасности.

Как раз в это время из Тяньцзиня вернулся Ло Чжэньюй. Когда армия Фэн Юйсяна устанавливала свою охрану вокруг императорского дворца, он в международном вагоне поезда Пекин — Тяньцзинь [48] отправился за помощью к японцам. Прибыв в штаб японского гарнизона города Тяньцзиня, от офицера штаба Канэко Ло Чжэньюй узнал, что Лу Чжунлинь уже вошел в Запретный город. Тот же офицер передал, что начальник японского штаба просит его пойти к Дуань Цижую, который к тому времени получил от Чжэн Сяосюя телеграмму о помощи. Телеграмма была прислана из Пекина от имени полковника Такэмото. Дуань Цижуй тоже ответил телеграммой, в которой выражал протест против давления на дворец со стороны Фэн Юйсяна. Прочитав телеграмму, Ло Чжэньюй понял, что Дуань Цижуй намеревается вновь вернуться к общественной жизни, и решил, что ситуация не столь уж серьезна. Однако он по-прежнему настойчиво просил японское командование в Тяньцзине открыто выразить мне свою поддержку, и его заверили, что в Пекине меня будет охранять полковник Такэмото. Вернувшись в Пекин, Ло Чжэньюй отправился к полковнику Такэмото, с которым договорился, что вблизи Северной резиденции начнет патрулировать японская кавалерия и что если национальная армия предпримет какие-либо действия против Северной резиденции, японский гарнизон немедленно прибегнет к решительным мерам. По словам Чэнь Баошэня, японцы даже намеревались прислать в Северную резиденцию военных почтовых голубей на случай внезапной тревоги (позднее, опасаясь, что об этом узнает национальная армия, от этой идеи отказались); я же проникся еще большей благодарностью к японцам. Ло Чжэньюй занял в моей душе такое же место, что и Чжэн Сяосюй, а отец совсем отошел на задний план.

Когда я прочел телеграмму Дуань Цижуя, в которой он протестовал против давления Фэн Юйсяна на дворец, и услышал новость о намерении фэнтяньской армии дать бой армии Фэн Юйсяна, у меня появились новые надежды. К тому же Чэнь Баошэнь принес мне присланную через японский гарнизон секретную телеграмму от Дуань Цижуя, в которой говорилось: "Я буду всеми силами поддерживать императорский двор и защищать его имущество". Вслед за этим контроль за воротами Северной резиденции стал слабее. Входить разрешалось еще большему числу князей, сановников и служащих. Даже Ху Ши, который не имел ни дворцового головного убора, ни высоких титулов, не был остановлен. И только Джонстона по-прежнему не впускали.

Вскоре отношения между Чжан Цзолинем и Фэн Юйсяном вновь изменились, и это вызвало самый большой интерес Северной резиденции. Пришли известия о том, что Фэн Юйсян задержан в Тяньцзине войсками Чжан Цзолиня. Поступившие за этим новости еще больше всколыхнули обитателей Северной резиденции: на приглашение временного кабинета Хуан Фу, которого поддерживала национальная армия, пожаловать на банкет посланники иностранных миссий ответили отказом. В Северной резиденции уже оптимистически подсчитывали дни временного правительства, с которым я не мог сосуществовать. На пост главы временного правительства уже прочили Дуань Цижуя, к которому благоволили в Посольском квартале (по крайней мере японцы). Действительно, известия следующих дней подтвердили сообщения Ло Чжэньюя: Фэн Юйсян не мог не согласиться с решением Чжан Цзолиня и разрешил Дуань Цижую вернуться к общественной жизни. Через несколько дней Чжан Цзолинь и Дуань Цижуй прибыли в Пекин.

Как только стало известно об их сотрудничестве, обстановка в Северной резиденции изменилась. Князья прежде всего написали секретное письмо Чжан Цзолиню с просьбой о защите. Не успели Чжан Цзолинь и Дуань Цижуй прибыть в Пекин, как их приветствовали Чжэн Сяосюй и представитель маньчжурских князей. Затем они стали действовать порознь. Чжэн Сяосюй отправился к Дуань Цижую, а главноуправляющий Северной резиденцией Чжан Вэньчжи — к своему названому брату Чжан Цзолиню. Больше всего обрадовало нас то, что Чжан Цзолинь просил Чжан Вэньчжи специально пригласить к нему Джонстона. Джонстон посещал Чжан Цзолиня дважды. Цель этих визитов сводилась только к тому, чтобы выяснить через этого иностранца настроения Посольского квартала. В Северной же резиденции надеялись через Джонстона узнать отношение Чжан Цзолиня ко мне. С Джонстоном я послал подписанную моей рукой фотографию и большой бриллиантовый перстень. Чжан Цзолинь принял фотографию, отказался от кольца и выразил мне свои симпатии. Одновременно Дуань Цижуй дал понять Чжэн Сяосюю, что он может рассчитывать на восстановление "Льготных условий". Полагаясь на симпатии Посольского квартала и поддержку этих двоих людей, в Северной резиденции осмелились на контратаку, несмотря на то что национальная армия Фэн Юйсяна все еще оставалась в Пекине.

28 ноября солдаты у ворот были сняты, и Фэн Юйсян телеграммой заявил о своей отставке. Северная резиденция от имени Департамента двора обратилась со следующим официальным письмом к Министерству внутренних дел республики:

"…Согласно основным положениям уголовного кодекса, все кто прибегает к силе, вынуждая других совершить проступки, могут быть обвинены в применении насилия; согласно гражданскому кодексу, все, что получено путем вымогательства, не имеет действительной силы. Мы хотим этим письмом довести до вашего сведения, что цинский двор не может признать действительными пять пересмотренных статей, предложенных временным правительством…"

Вместе с этим были направлены официальные письма посланникам иностранных держав с апелляцией о поддержке. Северная резиденция отказалась также признать образованный еще при временном правительстве Комитет по реорганизации цинского двора, хотя представитель цинского двора уже несколько раз принимал участие в его заседаниях.

В тот же день меня посетил корреспондент издававшейся японцами газеты "Шуньтянь шибао". Я дал ему интервью, которое явилось полной противоположностью тому, что я говорил в день выезда из дворца: "Разумеется, я без особой радости подписал документ, который меня вынудили подписать солдаты национальной армии, лицемерно выступающие от имени народа".

Газета "Шуньтянь шибао" была ежедневной коммерческой газетой, контролируемой японской дипломатической миссией. И, говоря о горячих симпатиях, которые в те дни проявляли ко мне японцы, нельзя не упомянуть и о ней. Газета не действовала, как полковник Такэмото, втайне от всех. Пользуясь особыми полномочиями, она выступала открыто, распуская самые невероятные слухи. Например, на следующий день после моего приезда в Северную резиденцию в ней один за другим были опубликованы целые обзоры о безграничном "сочувствии императорскому двору" и столь же безграничной "ненависти к временному правительству и национальной армии". Используя в изобилии такие слова, как "притеснение двора", "бедственное положение", а также такие сравнения, как "гора Тайшань придавила яйцо", "вдовы и сирота", "бандиты-похитители", газета сочиняла и усиленно раздувала истории о "массовых самоубийствах маньчжуров, волнениях среди монголов и тибетцев" и т. д. Печатались даже такие небылицы, будто "такая-то наложница пожертвовала жизнью в знак преданности династии Цин", "наложница Шу отрезала себе палец и кровью написала, что хочет собственным телом охранять ворота дворца", и "наложница Шу распустила волосы, сплела их с колесами, чтобы остановить колесницу". Другие иностранные газеты тоже публиковали подобные материалы, однако угнаться за "Шуньтянь шибао" им было явно не под силу.

Решение, принятое на распутье

У людей, находившихся в Северной резиденции, была общая радость, но отсутствовала единая точка зрения. Позднее Цзинь Лян писал в своем "Дневнике переворота":

"Войдя в столицу, Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь отнеслись к нам очень дружественно, однако их дружба была лишь на словах. Все были введены в заблуждение, поверив, что возвращение во дворец неизбежно, и когда этого не произошло, начались разные толки. Одни говорили, что мне не следовало разрешать менять ни одного слова в "Льготных условиях"; другие считали, что император должен вернуться во дворец с восстановленным титулом; третьи — что ему нужно изменить свой титул на "уединившийся император"; четвертые предлагали сократить ежегодные ассигнования, сохранив, однако, иностранные гарантии; пятые — переехать в загородный летний дворец Ихэюань; шестые — купить дом в восточной части города. Но поскольку реальная власть находилась в руках других людей, все эти планы оставались лишь пустой мечтой".

Вихрь событий 5 ноября 1924 года выхватил меня из Запретного города и бросил на распутье. Передо мной было три пути: первый диктовался новыми "Льготными условиями" и заключался в утрате императорского титула и прежних почестей. Я мог стать обыкновенным человеком, обладающим огромными богатствами и земельными владениями. Второй путь требовал заручиться поддержкой сочувствующих, аннулировать новые "Льготные условия" национальной армии и возвратиться к старым временам Юань Шикая, то есть вернуть себе титул и дворец. Третий путь был самым долгим и извилистым. Он вел за океан, а затем возвращался к Запретному городу, который тогда должен был стать таким Запретным городом, каким он был до Синьхайской революции. В те времена это называлось "планировать реставрацию в расчете на внешние силы".

Я находился на распутье, окруженный разными людьми и слушая их бесконечные споры. О первом пути не могло быть и речи, а в выборе двух других возникли разногласия. Даже у единомышленников имелись свои конкретные предложения и подробные планы действий. Каждый высказывал мне собственные идеи, предлагая себя в провожатые.

Когда я только что появился в Северной резиденции, центральным вопросом был вопрос о безопасности моего местопребывания. Спорили без конца о том, оставаться ли мне в Северной резиденции или искать способ выскользнуть и укрыться в Посольском квартале. Ранее я уже упоминал, что за это высказывался Чжэн Сяосюй, находившийся в изоляции, и Джонстон, не выражавший своего мнения открыто. Противоположной точки зрения придерживались князья и императорские наставники во главе с моим отцом. Спор закончился поражением Чжэн Сяосюя. После того как были отменены ограничения на право входа в резиденцию, вновь возник вопрос о возможном выезде за границу и о восстановлении "Льготных условий". За "медленный выезд были Цзинь Лян и Ло Чжэньюй (Джонстон по-прежнему не высказывал своего мнения), против выступали мои наставники во главе с отцом. Их стрелы, направленные в передовой авангард — в Цзинь Ляна, достигли цели. Но это была лишь кажущаяся победа. Наконец Чжэн Сяосюй, Ло Чжэньюй и Джонстон объединились и заставили Чэнь Баошэня пойти на уступки. Когда же снова встал вопрос, опасно ли мое местонахождение и необходимо ли сначала укрыться в Посольском квартале, князья и сановники вынуждены были отступить.

Последние, возглавляемые моим отцом, всем сердцем мечтали о восстановлении прежнего порядка и боролись за возвращение императорского титула и дворца, которых лишила меня национальная армия. Они затаили к ней ненависть и надеялись на мое терпение, считая, что дома я еще смогу стать императором; во всяком случае, для них мой императорский титул продолжал существовать. Стоило господству национальной армии пошатнуться (Чжан Цзолинь и Фэн Юйсян не поладили между собой, иностранные посланники отказались от приглашения на банкет), как сановники и князья вновь обрели надежду. С одной стороны, они уговаривали меня спокойно ждать благоприятных сведений, а с другой — вели беспощадную атаку на всех, кто предлагал уехать за границу или оставить Северную резиденцию. В первом столкновении они добились победы, сделав так, что я не смог отправиться в Посольский квартал; во второй раз они заставили в панике отступить Цзинь Ляна. Последний явился ко мне, как только были ослаблены ограничения на вход в резиденцию. Он предложил объявить всем, что я от всего отказываюсь и требую предоставления полной свободы, о которой давно мечтаю. Цзинь Лян хотел, чтобы я отказался от своего императорского титула и от "Льготных условий" и использовал свои деньги на организацию библиотек и школ, дабы завоевать сердца людей и опровергнуть общественное мнение. Одновременно мне следовало возложить внутренние дела на верных и преданных людей и выехать за границу учиться. У меня большое будущее, повторял Цзинь Лян, мне нужно трудиться, ожидая свою судьбу, уготованную Небом, ибо настанет день, когда я смогу вернуться на родину. Чем быть пока ненастоящим императором, считал он, лучше все оставить и не терять надежду стать подлинным императором в будущем. Эти его высказывания меня тронули; отец же, узнав о них, назвал Цзинь Ляна сумасшедшим и велел ему больше не появляться.

На самом деле Цзинь Лян вовсе не был таким уж убежденным сторонником выезда за границу. Тогда я еще не мог понять его предложения. С приходом к власти Дуань Цижуя, когда шум и крики по поводу возврата к прежнему достигли накала, Цзинь Лян просил передать мне послание, где уже не упоминал о ненужности всего и отказе от "Льготных условий" и императорского титула. Он лишь советовал мне не пренебрегать возможностью вернуть императорский титул, если только таковая существует. Одновременно он писал Чжан Цзолиню: ""Льготные условия" затрагивают честь государства, по своей значимости они приравнены к государственному договору, поэтому их нельзя так легко изменять". Другим он объяснял, что и раньше вовсе не предлагал отказываться от императорского титула; просто за титул мне не следовало бороться самому, и только. Его разъяснения не нашли у моего отца ни понимания, ни извинения. Я же отнесся к ним равнодушно.

Прогнав Цзинь Ляна, отец начал всячески ограждать меня от постороннего влияния. Всякий раз, когда ему казалось, что ко мне пришел ненадежный человек, он либо просто преграждал ему путь, либо при нашем разговоре стоял рядом и прислушивался. Поэтому другой сторонник моего отъезда — Ло Чжэньюй — просто не имел возможности поговорить со мной. Лишь против Джонстона отец не осмеливался использовать власть "его высочества". Однако ему помогли солдаты у ворот, не впустившие Джонстона в резиденцию. Отец и на этот раз одержал победу над сторонниками поездки за океан.

Две последовательно одержанные победы радовали группировку моего отца недолго. Сначала такая блокада вызвала у меня протест. И хотя я еще неясно представлял себе свое будущее за пределами Северной резиденции, я твердо знал, что должен во что бы то ни стало оставить это место. Я не мог выбраться из большого Запретного города, а теперь влез в маленький, где к тому же было и небезопасно.

Позже я выразил отцу свое недовольство по поводу предпринятой им блокады: меня возмущало его постоянное присутствие при моих встречах с людьми, вызывали протест препятствия, которые он чинил тем, кого я хотел видеть. Отец уступил, и ситуация вновь изменилась — появились новые провожатые с самыми блестящими идеями. В это же время образовалась новая группа сторонников моего отъезда. Пришел и мой старый друг доктор Ху Ши.

Незадолго до этого я прочел в газете открытое письмо Ху Ши, адресованное Ван Чжэнтину, где он обрушил свой гнев на национальную армию и выражал сожаление по поводу вооруженного метода изменения "Льготных условий". И хотя Чэнь Баошэнь по-прежнему презирал Ху Ши, Чжэн Сяосюй уже с ним подружился. Некоторые приверженцы монархии тоже считали, что, в конце концов, он лучше, чем партия Гоминьдан и национальная армия. Ху Ши без всяких преград пришел ко мне в Северную резиденцию. Я встретил его и после приветствия с одобрением и похвалой отозвался о его статье в газете. Он снова накинулся на национальную армию, говоря:

— В Европе и Америке называют подобное поведение восточным варварством!

Ху Ши пришел в этот раз не только просто навестить меня, он решил проявить обо мне заботу и поинтересовался моими дальнейшими планами. Я выложил все: что князья и сановники действуют с целью восстановить прежнее положение, что меня это нисколько не интересует и я хочу лишь быть независимым и получить нужные знания.

— У вашего величества есть большая устремленность! — похвалил он. — В прошлый раз, возвратившись из дворца, я так и сказал своим друзьям, что ваше величество имеет высокие устремления.

— Я думаю выехать за границу учиться, но это очень трудно сделать.

— И трудно, и не очень трудно. Если в Англию, то господин Джонстон смог бы что-нибудь для вас сделать. Если же в Америку, тоже не так трудно найти помощника.

— Князья и сановники не пускают меня, особенно мой отец.

— В прошлый раз во дворце ваше величество тоже так говорили. Я думаю, что все же надо действовать решительно.

— Власти республики могут меня не выпустить.

— Все можно сделать. Важно, чтобы ваше величество сами решились!

Чисто интуитивно я не доверял Ху Ши, но его слова в какой-то степени меня воодушевили. Из разговора с ним я понял, что мое намерение выехать за границу обязательно встретит у многих сочувствие. Поэтому князья и чиновники, выступавшие против моего отъезда, стали вызывать у меня отвращение.

Я понимал, что все ратовавшие за восстановление прежнего режима поступали так с единственной целью сохранить свои собственные титулы и должности. Одежду и пищу им и их родным давал не император, а "Льготные условия". Сохранятся "Льготные условия" — и Шао Ин не потеряет свою должность главного хранителя ключей и печати Департамента двора, Жун Юань сможет продолжать закладывать и распродавать дворцовое имущество, а резиденция великого князя Чуня — ежегодно получать по счету 42 480 лянов серебра на расходы. Будет республиканское правительство затягивать выплату денег или нет, Департамент двора так или иначе получит свое сполна! Кроме этих людей, различные приспешники непрерывно подавали рапорты, докладные записки: у каждого из них были свои мелкие расчеты. Прихлебатель моего шестого дядюшки Цзай Сюня, по имени У Сибао, предложил великий план реорганизации. Не успел он его выдвинуть, как стал с обидой говорить, что давно предлагал пригласить юристов различных стран и подготовить закон против действий республики, нарушающих принятые соглашения и договоры. Он утверждал, что такая неразбериха и бессилие в протестах проистекают только потому, что в свое время к его предложениям никто не прислушался. Тот же У Сибао предложил пять грандиозных планов, связанных с применением закона и участием юристов. Причина подобного рвения заключалась в том, что сам он являлся юристом. Был еще маньчжур по имени До Цзи, являвшийся номинально помощником начальника отдела Департамента двора. Он был твердо убежден в том, что ни в коем случае нельзя отказываться от императорского титула. Более того, когда у меня появится сын, его следует величать Сюаньтун II. До Цзи предлагал заменить всех окружающих меня людей маньчжурами. Вероятно, он рассчитывал, что его сын станет До Цзи II и унаследует титул помощника начальника отдела.

После встречи с Ху Ши ко мне пришел Джонстон и передал от Чжан Цзолиня добрые пожелания. Мне показалось, что Ху Ши был прав: вопрос о выезде за границу вряд ли бы встретил возражение со стороны властей. Вместе с Джонстоном мы обсуждали вопрос о подготовке к отъезду, а Чжан Цзолинь предложил мне переехать на Северо-Восток. Это предложение мне понравилось. Поселиться на Северо-Востоке, а там в любое время можно будет уехать за границу. Не успел я принять решение, как возникли новые затруднения.

После того как у ворот резиденции были сняты часовые национальной армии, атмосфера политической жизни изменилась настолько, что я уже осмеливался в интервью с корреспондентами осуждать действия национальной армии. И вдруг однажды передо мной появился Чжэн Сяосюй. Он спросил меня, читал ли я газету.

— Читал, ничего особенного там нет!

— Ваше величество, почитайте газету "Шуньтянь шибао".

Он вынул газету и указал на заголовок статьи "Песня о самоуправлении народа в устах участников движения красных".

В этой статье говорилось, что приходом войск Фэн Юйсяна в Пекин воспользовались красные и в городе появились десятки тысяч листовок с призывами: "Долой правительство! Требуем настоящее самоуправление. Долой законы! Даешь свободу!" Раньше от Чжэн Сяосюя, Чэнь Баошэня и Джонстона я часто слышал, а также читал в газете "Шуньтянь шибао" о том, что, мол, коммунисты и есть экстремисты, красные и радикализм — это потоп, обобществление имущества и жен, что войска Фэн Юйсяна связаны с красными радикалами, и другие небылицы. По словам Чжэн Сяосюя, теперь должно было начаться светопреставление и нет никакого сомнения в том, что красные убьют меня.

Пока я после слов Чжэн Сяосюя пребывал в полной растерянности, появился озабоченный чем-то Ло Чжэньюй. Я всегда серьезно относился к известиям, которые Ло Чжэньюй узнавал у японцев. На этот же раз он сообщил, что, по полученному японцами донесению, Фэн Юйсян и радикалы что-то готовят против меня.

— Сейчас войска Фэн Юйсяна заняли загородный летний дворец Ихэюань, — сказал он. — События, возможно, произойдут в ближайшие дни. Вашему величеству лучше как можно раньше покинуть резиденцию и укрыться в Посольском квартале.

Пришел Джонстон. Из иностранных газет он узнал о намерении Фэн Юйсяна в третий раз двинуться на Пекин.

Теперь я уже не мог скрыть своей тревоги; заволновался и Чэнь Баошэнь. Он согласился с тем, что, пока нет войск Фэн Юйсяна, следует воспользоваться моментом и укрыться в Посольском квартале, в немецком госпитале, где меня знал один немецкий доктор. Я, Чэнь Баошэнь и Джонстон наметили план, как обмануть бдительность не только властей республики, но и моего отца, и затем стали действовать. Сначала я и Джонстон отправились навестить двух императорских наложниц — Цзин И и Жуй Хуэй, также покинувших дворец и живших в переулке Цилиньбэй. После этого мы возвратились в Северную резиденцию и тем самым завоевали их доверие. Первый шаг был сделан. На следующий день мы предприняли второй шаг. Желая якобы посмотреть в переулке Бяобэйхутун сдающийся внаем дом, мы намеревались, сделав круг, попасть оттуда в Посольский квартал, и прежде всего в немецкий госпиталь, а затем уж в иностранную миссию. Достаточно было попасть в Посольский квартал, как все остальное, связанное с переездом Вань Жун, не вызывало затруднений. Однако произошло непредвиденное. Только мы сели в машину, как отец прислал своего главноуправляющего Чжан Вэньчжи, который непременно хотел нас сопровождать. Я и Джонстон ехали в первой машине, а Чжан Вэньчжи ехал следом.

— Положение несколько затрудняется, — сказал Джонстон по-английски.

— Не обращайте на него внимания! — Я был очень зол. Мы выехали из Северной резиденции с намерением никогда больше сюда не возвращаться.

Джонстон все думал о том, как бы отделаться от этого Чжан Вэньчжи. В пути он предложил следующее: мы должны были остановиться у магазина "Уливэнь" якобы для того, чтобы сделать покупки, а Чжан Вэньчжи отослать обратно.

Иностранный магазин Уливэнь находился в самом начале Посольского квартала, в его западной части. В нем продавались часы и фотокамеры. Подъехав к нему, мы с Джонстоном вошли в магазин. Я долго рассматривал выставленные товары и наконец выбрал себе французские золотые карманные часы, еще потянул время, но Чжан Вэньчжи терпеливо ждал на улице и не собирался уезжать. Джонстону пришлось прибегнуть к хитрости — сказать Чжан Вэньчжи, что я плохо себя чувствую и хочу съездить в немецкий госпиталь к доктору. Чжан Вэньчжи с недоверием последовал за нами. Приехав в госпиталь, мы объяснили доктору Дипнеру цель нашего визита, и мне предоставили отдельную палату для отдыха. Чжан Вэньчжи, сообразив, что дело неладно, поспешно исчез. Зная, что он наверняка отправится обратно, в Северную резиденцию, и доложит обо всем моему отцу, Джонстон решил немедленно связаться с английской миссией. Время шло, а Джонстон не возвращался. Я был сильно встревожен и боялся, что Чжан Вэньчжи может привезти отца. В это время приехал Чэнь Баошэнь, а за ним и Чжэн Сяосюй.

В дневнике Чжэн Сяосюя так описаны последующие события:

"Я посоветовал его величеству поехать в японскую миссию, и он приказал мне переговорить об этом с японцами. Я посетил полковника Такэмото и сказал ему о прибытии императора. Он поставил об этом в известность господина Ёсидзаву. Такэмото просил меня немедленно пригласить императора в миссию. В тот день дул сильный ветер, воздух был наполнен желтой пылью, и в двух шагах уже ничего не было видно. Вернувшись в госпиталь, я посоветовал его величеству пересесть в мою коляску, боясь, что его шофер может не подчиниться приказу. Меня обеспокоила толпа людей, стоявшая у главного входа в госпиталь; поэтому доктор Дипнер и сестра вывели нас черным ходом, и там нас ждала коляска. Император сел в нее вместе со мной и слугой. Расстояние между немецким госпиталем и японской миссией равно примерно одному ли, и ехать туда можно было двумя путями. Первый путь пролегал через Посольский квартал с востока на запад, затем следовало свернуть на север; второй путь вдоль улицы Чанъаньцзе с последующим поворотом на юг. Второй путь был несколько короче, и мы избрали его. Его величество встревоженно воскликнул: "Почему мы едем здесь? На улице полицейские". Коляска ехала быстро, и я сказал: "Мы будем на месте в одно мгновение. Никто не знает, что в коляске император. Пожалуйста, не волнуйтесь, ваше величество".

Когда мы повернули на юг и поехали вдоль берега ручья, я смог доложить, что мы снова находимся в Посольском квартале. Мы приехали в японскую миссию. Императора встретил Такэмото и проводил в казармы, где к нам присоединился Чэнь Баошэнь".

В своем дневнике Чжэн Сяосюй лишь однажды вскользь упоминает о Джонстоне. Это объясняется тем, что в немецком госпитале он не видел Джонстона. А Джонстон в это время, гневный и рассерженный, уже отправился в японскую миссию. Я был крайне удивлен, встретив там Джонстона, который так и не вернулся в госпиталь. Он мне объяснил: "Я был в английской миссии. Однако Маклей сказал, что там очень мало места и принимать императора неудобно… Раз ваше величество получили прием у господина японского посланника, очень хорошо. Одним словом, сейчас уже все уладилось". В этой спешке я не стал расспрашивать о подробностях, я находился в безопасности, и у меня не было желания узнавать, что произошло. Позднее я понял, чем был вызван его гнев. Джонстона рассердили вовсе не слова Маклея и тем более не то, что японская миссия хотела оказать мне эффективную защиту. (Может быть, в английской миссии и была такая точка зрения — во всяком случае, он писал о ней позднее в своей книге "Сумерки Запретного города".) Гнев Джонстона был вызван тем, что он оказался в этой борьбе побежденным.

Чжэн Сяосюй был необычайно доволен своей ролью в моем побеге и даже разразился по этому поводу стихами.

Доволен он был еще и потому, что в этой борьбе победил своего соперника Ло Чжэньюя, который не только не сумел что-либо извлечь из моего побега, но даже позволил Чжэн Сяосюю установить весьма ценные связи с полковником Такэмото. Тайные распри между Чжэн Сяосюем и Ло Чжэньюем первоначально прикрывались их борьбой против князей. А с этого момента они начали открыто враждовать друг с другом.

Что касается Джонстона, то в изданной в 1932 году книге он, соглашаясь с записями в дневнике Чжэн Сяосюя, отмечал: "Однако есть одно исключение, а именно: Чжэн Сяосюй ошибочно считал, что Такэмото, прежде чем согласиться предоставить свое собственное жилье для приема императора, уже обсуждал этот вопрос с японским посланником. В японской миссии отношения между гражданскими и военными чиновниками были вовсе не такими близкими и дружескими, как в других миссиях. Весьма сомнительно, чтобы Такэмото выслушал указания японского посланника. Скорее он считал, что совсем не обязательно господину посланнику знать содержание его беседы с Чжэн Сяосюем. И действительно, Такэмото спешил сам принять императора и меньше всего хотел, чтобы посланник отнял у него такого почетного гостя…" Позднее меня все-таки "отобрали" от Такэмото. Начавшаяся борьба развернулась не только между маньчжурскими князьями, с одной стороны, и Чжэн Сяосюем и Ло Чжэньюем — с другой, а также не только между двумя последними. Оказывается, она шла и среди японцев. Истинный победитель в этой борьбе выступил на страницах газеты "Шуньтянь шибао" со следующим сообщением:

"Беседа японского посланника относительно предоставления убежища бывшему императору.

Посланник Японии Ёсидзава, выступив вчера перед корреспондентами газет, рассказал о том, как бывший император Пу И переехал в японскую миссию. Вот что он сообщил:

"В прошлую субботу, после трех часов дня, неожиданно пришел человек (посланник предпочитает не объявлять его имени), который хотел встретиться со мной. Он сказал, что бывший император в настоящий момент находится в немецком госпитале, однако долго там ему находиться нельзя. Учитывая различные обстоятельства, ему лучше было бы переехать в японскую миссию. Именно поэтому бывший император направил этого человека для переговоров. В целом я не имел каких-либо возражений, однако все это случилось столь неожиданно, что я обещал подумать и дать ответ. Через двадцать минут после ухода этого человека мне сообщили, что бывший император уже прибыл в японские казармы и просит встретиться со мной. Я велел приготовить помещение и лично отправился в казармы. В пять часов, после того как бывший император был приглашен в миссию, я послал секретаря миссии Икэбэ в Министерство иностранных дел к заместителю министра, чтобы сообщить о случившемся и просить передать об этом временному правительству Дуань Цижуя во избежание неверных толкований…""

Из Посольского квартала на концессию

В те времена двери Посольского квартала и иностранных концессий были всегда широко раскрыты для гостей. Оказалось, что в японской миссии я не единственный гость. Там же жил некий Ван Юйчжи — верный сатрап Цао Куня в деле покупки голосов при выборах президентов. Сам Цао Кунь не успел сбежать в Посольский квартал, был схвачен и заключен под домашний арест. А Ван Юйчжи, у которого ноги оказались побыстрее, стал здешним гостем. Я вспоминаю, что за семь лет до того, как я вторично стал императором, там же проживал изгнанный Чжан Сюнем Ли Юаньхун. После моего второго отречения сам Чжан Сюнь, которого прогнал Дуань Цижуй, оказался гостем уже голландской миссии. Всякий раз, когда миссии готовились к встрече новых гостей, в гостиницах и в больницах Посольского квартала начинались горячие деньки, ибо туда сразу же устремлялось множество людей, среди которых было немало слабонервных, по своему положению не имевших возможности попасть в миссии. В гостиницах платили даже за место под лестницей. В период Синьхайской революции, реставрации 1917 года и моего изгнания из Запретного города в Посольский квартал потоком хлынула маньчжурская знать.

В японской миссии я встретил чрезвычайно теплое и дружеское к себе отношение, которого мне не приходилось встречать прежде. Выше я не упомянул о том, что со мной, когда я выехал на автомобиле из Северной резиденции, были еще двое полицейских. Согласно церемонии сопровождения важной персоны, на всем пути до немецкого госпиталя они стояли на подножках по обеим сторонам моего автомобиля. Узнав, что я уехал навсегда, они стали просить убежища, так как не смели вернуться обратно без меня. Им разрешили находиться при японской миссии в качестве моих телохранителей. В Северной резиденции оставались еще Вань Жун и Вэнь Сю, и сначала их не хотели отпускать. Миссия специально послала своего секретаря для переговоров, но тот ничего не добился. Пришлось японскому посланнику Ёсидзаве лично обратиться к временному правительству Дуань Цижуя, и лишь после этого Вань Жуй и Вэнь Сю вместе со своими евнухами и служанками выехали из резиденции.

Увидев, что моему столь многочисленному окружению не разместиться в трех комнатах, сотрудники миссии выделили специальное здание, в котором поселились члены Южного кабинета, сановники двора, а также несколько десятков телохранителей, евнухов, дворцовых слуг, служанок, поваров и т. п. Вновь стали функционировать и канцелярия по принятию докладов на высочайшее имя, и прочие служебные отделы императора великой династии Цин.

Весьма большое значение имело то, что посланник Ёсидзава добился для меня снисхождения со стороны временного правительства, которое не только выразило посланнику свое понимание сложившихся обстоятельств, но и направило в японские казармы к полковнику Такэмото генерал-лейтенанта Цю Тунфэна для подтверждения того, что правительство уважает и приветствует свободную волю императора и в пределах возможного будет охранять его жизнь и имущество, а также безопасность его подданных.

Ко мне в миссию приходили князья во главе с моим отцом и уговаривали меня вернуться. По их словам, в Северной резиденции теперь было безопасно: раз у власти Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь, национальная армия не решится предпринять какие-либо действия. Однако я верил тому, что говорили Ло Чжэньюй и другие: Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь подтверждают гарантию моей безопасности только потому, что я уже в миссии. Будь я еще в Северной резиденции, а национальная армия в Пекине, любая гарантия ничего бы не стоила. Я отказал князьям, однако они сами в это же время подыскивали себе жилье в Посольском квартале. Позднее одни оказались в немецких казармах, другие поселились в гостинице. Отец, убеждая меня вернуться, тем временем снял складское помещение при одном из соборов, где спрятал свои драгоценности и имущество. А вскоре мои братья и сестры тоже перебрались из Северной резиденции в этот собор.

Участие и забота ко мне со стороны японской миссии воодушевили даже малоизвестных сторонников монархии. Правительство Дуань Цижуя отовсюду получало телеграммы с просьбой восстановить "Льготные условия" в первоначальном виде. Бывшие сановники присылали деньги на мои нужды, некоторые приезжали издалека, чтобы поклониться мне и изложить свои грандиозные планы. Монгольские князья в телеграммах спрашивали временное правительство, каково положение с их собственными "условиями". Правительство поспешило дать ответ, что они по-прежнему сохраняют силу. Подняли головы князья и сановники, отказавшиеся принимать участие в заседаниях Комитета по восстановлению цинского двора. Комитет намеревался произвести учет и разделение имущества дворца. Он состоял из представителей республики: Ли Шицзэна (председатель комитета), И Пэйцзи (представитель от Ван Цзинвэя), Юй Тункуя, Шэнь Цзяньши, Фань Юаньляня, Лу Чжунлиня, Чжан Би — и представителей цинского двора: Шло Ина, Цзай Жуня, Ци Лина, Бао Си и других. Ло Чжэньюя пригласили присутствовать на заседаниях. Шао Ин и другие не только не приняли участия в работе, но и неоднократно заявляли властям о непризнании этой организации. Когда Бао Си позднее вывез из дворца в японскую миссию десять с лишним ящиков добра, Ло Чжэньюй вспылил: "Ведь это все равно что принимать пожертвования из рук разбойников. Если брать, то брать все, а если нет — то ничего!" В действительности у него были свои расчеты: он хотел, чтобы вещи из дворца оказались в таком месте, где он мог бы ими распоряжаться. Тогда я не знал всей подоплеки этого дела и считал, что его упрек справедлив. Что из всего этого получилось дальше, я так и не знаю.

Число появлявшихся в японской миссии старых и молодых приверженцев Цинской династии, которые были почтительны и настойчивы, подавали докладные записки, предлагали секретные донесения с "великими планами расцвета" и разговаривали весьма решительно с правительством, увеличивалось с каждым днем. На китайский Новый год моя маленькая гостиная внезапно оказалась заполненной людьми с косами. Европейское кресло заменяло мне трон. Я сидел лицом к югу, как подобает императору, и принимал поздравления.

Многие приверженцы монархии относились к хозяину миссии с чувством глубокого уважения. В его доброжелательном отношении ко мне они видели надежду или, по крайней мере, получали какое-то моральное удовлетворение. Ван Говэй писал в своем послании: "Японский посланник… не только учитывает прошлую славу Вашего величества, он видит в Вас будущего правителя Китая. Как же могут подданные не радоваться?"

Вскоре после китайского Нового года наступил день моего рождения — мне исполнилось двадцать лет. Я не хотел отмечать эту дату у чужих людей, но хозяин миссии неожиданно для меня настоял на пышном торжестве и предоставил для приема гостей парадный зал, который в день торжества был украшен и устлан великолепными коврами. На кресло, служившее троном, постелили желтую ситцевую подстилку; ширму за креслом оклеили желтой бумагой; слуги надели цинские шапки с красными кистями. Число бывших сановников, приехавших отовсюду — из Тяньцзиня, Шанхая, Гуандуна, Фуцзяни и других мест, перевалило за сотню. Присутствовали также гости из различных миссий. Вместе с князьями и сановниками собралось 500 — 600 человек. Пришлось, как и раньше, писать распорядок празднества и приема поздравлений.

В тот день я надел синий шелковый халат с узорами и куртку из черного сатина. Князья и сановники были одеты так же. В остальном сама церемония мало чем отличалась от дворцовой. Блестящий желтый цвет, косы, троекратное коленопреклонение с девятью земными поклонами причиняли мне большие страдания и вызывали щемящую сердце тоску. После окончания церемонии под впечатлением происходившего я обратился к присутствующим с речью. Она была опубликована — правда, с искажениями — в одной из шанхайских газет. Привожу отрывок из нее, который в целом точен:

"Так как мне всего лишь двадцать лет, было бы неверным отмечать мое долголетие, и я, будучи гостем под чужой крышей, при нынешних трудностях не намеревался отмечать эту дату. Но поскольку вы прибыли сюда, проделав большой путь, я хотел воспользоваться случаем повидать вас и поговорить с вами. Мне хорошо известно, что в современном мире императоры не могут больше существовать, и я решил не рисковать и не быть исключением. Моя жизнь в самом дворце мало отличалась от жизни заключенного, и я постоянно ощущал, что мне недостает свободы. Я долго надеялся, что поеду учиться за границу, усердно изучал для этого английский язык, но на моем пути оказалось слишком много препятствий.

Сохранение или упразднение "Льготных условий" не имело для меня большого значения. Я мог отказаться от них добровольно, но не потерпел бы насилия. "Льготные условия", являясь двухсторонним соглашением, не могут быть изменены указом одной из сторон, так как приравнены к международному договору. Посылка Фэн Юйсяном солдат во дворец — акт насилия, недостойный человека, в то время как все можно было легко уладить путем переговоров. Я всегда искренне мечтал не пользоваться пустым титулом, но то, что это было сделано с помощью вооруженных сил, огорчает меня больше всего. Подобные варварские действия причиняют большой ущерб авторитету республики и ее репутации.

Не буду говорить о причинах, побудивших меня покинуть дворец: они, по-видимому, уже известны вам. Я был совершенно бессилен, и то, как действовал против меня Фэн Юйсян, не делает ему чести. Трудно передать чувство унижения, с которым я покидал дворец. Даже если Фэн Юйсян и имел основания изгнать меня из дворца, почему он конфисковал одежду, старинные вазы, каллиграфические надписи и книги, оставленные моими предками? Почему он не разрешил нам взять с собой чашки для риса, чайные чашки и кухонные принадлежности, так необходимые в повседневной жизни? Делалось ли это для сохранения антикварных вещей? Много ли они стоили? Не думаю, чтобы он поступил так грубо даже при дележе добычи между бандитами.

Когда Фэн Юйсян говорил, что реставрация 1917 года лишила законной силы "Льготные условия", ему следовало бы помнить, что мне тогда было всего лишь двенадцать лет и сам я не мог организовать реставрацию. Если даже оставить это в стороне, разве так называемая ежегодная субсидия когда-либо выплачивалась вовремя с тех пор, как были подписаны "Льготные условия"? Когда выплачивались дотации князьям и знати, о которых записано в различных соглашениях? Разве маньчжурам выплачивались средства на существование, предусмотренные "Льготными условиями"? Ответственность за нарушения "Условий" лежит прежде всего на республике: игнорирование этого и ссылка на реставрацию 1917 года лишены всяких оснований.

Не хочу жаловаться, но не могу упустить случая, чтобы не излить печаль, охватившую мою душу. Поэтому, если правительство республики услышит о ней, оно поймет, что все должно быть улажено справедливо, и я бы согласился с подобным урегулированием без колебаний.

Я хочу также сделать одно важное заявление. Я никогда не соглашусь ни на какие предложения прибегнуть ради собственных интересов к помощи иностранной интервенции. Я никогда бы не использовал иностранную силу для вмешательства во внутреннюю политику Китая".

Примерно в те же дни, когда я отмечал день своего рождения, во многих газетах появились полные негодования и возмущения материалы, направленные против меня и моих людей. Это, несомненно, было вызвано тем, что я переметнулся к японцам, а малый двор, стремясь при существовавшей власти к праздности, действовал заносчиво, опираясь на поддержку иностранцев. В это время Комитет по реорганизации цинского двора, проводя инвентаризацию дворцового имущества, обнаружил ряд материалов, вроде резолюции на "Льготных условиях", написанной рукой Юань Шикая, документов о закладе, продаже и вывозе за границу антикварных изделий и т. п. Материалы были опубликованы и получили большой резонанс в обществе. Наибольшее возмущение вызвала связь малого двора с японцами и начатое сторонниками монархии движение за восстановление "Льготных условий" (ко дню моего рождения в газетах уже было опубликовано тринадцать петиций за подписями более трехсот человек из пятнадцати провинций). В противовес этому в Пекине появилась и развернула активную деятельность организация под названием Лига борьбы против благосклонного отношения к цинскому дому. Среди многочисленных газетных материалов, отражавших общественное мнение, были и фельетоны, и прямые гневные обвинения; встречались добрые советы, попадались и предупреждения японской миссии и республиканским властям. Прими я тогда какой-либо из этих советов, моя жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Я отыскал несколько статей, которые, насколько помнится, разоблачали тайные замыслы японцев. Сообщения были опубликованы в газете "Цзин бао". Одна из статей, разоблачавшая тайные замыслы японцев, потрясла меня, настолько все написанное в ней соответствовало тому, что произошло в дальнейшем.

"Самая мрачная цель заговора заключается в том, чтобы держать его до тех пор, пока в одной из провинций не произойдет какой-нибудь инцидент, и определенная держава не пошлет его туда и не восстановит при вооруженной поддержке титул его далеких предков. Провинция будет отделена от республики и защищена этой державой. Затем с ней станут поступать так, как поступают с уже аннексированной страной…

Побег Пу И — результат преднамеренного запугивания и постепенного вовлечения его в сети далекоидущих планов. Заинтересованные лица согласны ради его обеспечения идти на любые расходы. Страна купила дружбу всех его последователей: сами того не подозревая, они попали под ее контроль и в будущем будут служить для нее орудием".

Эти справедливые слова тогда казались мне клеветой, предательством. Я считал, что таким путем меня хотят вернуть и подвергнуть гонениям; поэтому подобные статьи в газетах вызывали во мне только ненависть.

Несколько раз глубокой ночью я ради любопытства в сопровождении одного-двух слуг выезжал покататься на велосипеде (позже ворота миссии стали запирать). Однажды я доехал до речушки Тунцзыхэ, что возле стен Запретного города, и, глядя на очертания угловых башен и зубцов стены, вспомнил об оставленных мной совсем недавно палате Янсиньдянь и дворце Цяньцингун, о желтом троне, и внезапно нахлынувшие чувства вызвали в моей душе жажду мести. Со слезами на глазах я поклялся себе, что вернусь сюда в будущем, но уже монархом, как это сделали представители первого поколения цинских императоров.

В течение трех месяцев я ежедневно встречал подчеркнутое внимание со стороны японских хозяев, видел верность и преданность бывших сановников и сталкивался с оппозицией общества. Все это только усиливало мою ненависть и жажду мести. Ясно сознавая, что ради своего будущего необходимо что-то предпринимать, я решил уехать в Японию.

Посланник официально никак не выразил своего мнения, но секретарь Икэбэ открыто выражал свой восторг.

Хотелось бы сказать несколько слов о Чжэн Сяосюе и Ло Чжэньюе — этих двух почитаемых сановниках. Во время моего проживания в японской миссии их борьба вступила в новую фазу и закончилась поражением Чжэн Сяосюя.

Чжэн Сяосюй в прошлом бил себя кулаком в грудь и говорил, что, поскольку у него хорошие отношения с Дуань Цижуем, "Льготные условия" будут обязательно восстановлены. Доверенные люди Дуань Цижуя — Цзэн Юйцзянь, Лян Хунчжи — были его земляками, а с Ван Итаном и другими у него существовали дружеские отношения. Поддержка их не позволяла сомневаться в успехе. Однако обещания Дуань Цижуя оказались пустым звуком, что повергло Чжэн Сяосюя в ужас. До моего слуха стали доходить недоброжелательные реплики в его адрес. Старый сановник Шэн Юнь, приехав из Тяньцзиня, прежде всего выразил свое недовольство Чжэн Сяосюем. Он обвинял его в обмане государства, безрассудных поступках, злонамерениях, самовольстве. Тогда я не знал, какое отношение ко всем этим толкам имеет Ло Чжэньюй, потерпевший поражение в предыдущем раунде. Я стал охладевать к Чжэн Сяосюю, а авторитет Ло Чжэньюя в моих глазах вырос.

В моем присутствии Ло Чжэньюй нападал на Чжэн Сяосюя не очень резко. Он предпочитал рассказывать о самом себе, и такой метод был эффективней, чем изобличения других. Благодаря его откровениям у меня сложилось мнение, что Ло Чжэньюю принадлежат немалые заслуги в этих бурных событиях, а Чжэн Сяосюй просто маленький человек, хвастун и авантюрист. По словам самого Ло Чжэньюя, телеграмма, присланная из Тяньцзиня, в которой Дуань Цижуй выражал протест Фэн Юйсяну против моего изгнания из дворца, также была одним из результатов его действий. Вернувшись в Пекин, он нашел своего хорошего друга Такэмото, и лишь тогда последовало приглашение меня в японский гарнизон. Позднее снятие часовых у ворот Северной резиденции, по его словам, произошло после его разговоров с членами временного правительства. Даже идея выходить из дворца просто так, чтобы люди к этому привыкли, была подсказана Чэнь Баошэню тоже им.

Позднее Ло Чжэньюй, описывая в своем дневнике мой приезд в японскую миссию, ни словом не упомянул о Чжэн Сяосюе. Лишь в описании последовавших за этим событий у него есть фраза: "Чжэн Сяосюй говорил, что может заставить Дуань Цижуя восстановить "Льготные условия", однако не сумел сдержать своего слова и, не простившись, уехал на Юг". В действительности, в то время как я всем сердцем стремился за границу и Джонстон уже приглашал меня в Лондон, Чжэн Сяосюй не поддержал меня. Ло Чжэньюй же, предлагавший уехать в Японию, еще больше возвысился в моих глазах. Поэтому я перестал проявлять какой-либо интерес к Чжэн Сяосюю. Тот в конце концов попросил однажды у меня отпуск, сославшись на свои частные дела, которые должен был уладить в Шанхае. Тогда, не понимая его намерений, я не стал удерживать Чжэн Сяосюя. И он сразу же уехал.

Спустя несколько дней после дня моего рождения Ло Чжэньюй сказал мне, что он уже договорился обо всем с Икэбэ. Выезд за границу должен подготавливаться в Тяньцзине, так как здесь оставаться было крайне неудобно. В Тяньцзине хорошо бы найти помещение на территории японской концессии; ранее купленный дом находился на английской концессии, и его местоположение было не совсем подходящим. Слова Ло Чжэньюя показались мне убедительными, к тому же очень хотелось посмотреть Тяньцзинь, этот большой город, и я сразу согласился. Вскоре после того, как Чжу Жучжэнь в Тяньцзине нашел для меня дом на японской концессии, Ло Чжэньюй сообщил, что все готово и можно выезжать. Момент был выбран удачно, так как национальная армия как раз меняла свои гарнизоны и вдоль железной дороги оставалось лишь небольшое количество солдат фэнтяньской группировки. Я поговорил с Ёсидзавой, и он дал согласие на мой переезд в Тяньцзинь. Не возражал и Дуань Цижуй, когда ему сообщили о моем намерении, и предложил послать своих солдат для охраны. Посланник отказался от его добрых услуг. Было решено, что в Пекин прибудут начальник полиции при японском генеральном консульстве в Тяньцзине и переодетые полицейские; они и будут меня охранять. Следом за мной приедут Вань Жун и другие.

В семь часов вечера 28 февраля четырнадцатого года республики (1925 год) я распрощался с японским посланником и его супругой. Мы вместе сфотографировались, я выразил ему свою благодарность, а он пожелал мне счастливого пути. Затем в сопровождении секретаря Икэбэ и переодетых японских полицейских мы вышли через черный ход японской миссии и пешком дошли до пекинского железнодорожного вокзала. В поезде я встретил Ло Чжэньюя с сыном. В пути на каждой остановке в поезд садилось несколько японских жандармов и агентов секретной службы, одетых в черные костюмы. Когда поезд прибыл в Тяньцзинь, почти половина пассажиров состояла из подобных лиц. Меня встречали аккредитованный в Тяньцзине генеральный консул Ёсида Сигэру и несколько десятков офицеров и солдат японского гарнизона.

Через три дня в газете "Шуньтянь шибао" появилось заявление японской миссии, в котором говорилось, что мое намерение выехать из Пекина давно было известно временному правительству и последнее никогда этому не препятствовало и что мой внезапный отъезд вызван неустойчивой обстановкой в Пекине.

Глава четвертая. В Тяньцзине

Ло Чжэньюй

Только в Тяньцзине я обнаружил, что далеко не все уже приготовлено, как уверял Ло Чжэньюй. Поэтому мне пришлось на один день остановиться в гостинице "Ямато". На следующий день прибыли Вань Жун, Вэнь Сю и все те, кто находился со мной в японской миссии, и мы перебрались в наскоро приготовленный для нас Чжанюань.

Чжанюань (или "сад Чжана") представлял собой огромный сад площадью около двадцати му [49], посреди которого стояло большое здание. Здесь обычно развлекался Чжан Бяо — бывший цинский наместник и командующий войсками в городе Учане.

Во время Учанского восстания Чжан Бяо, захватив свои драгоценности и имущество, вместе с семьей бежал в Тяньцзинь, где подыскал себе особняк на территории японской концессии. В нем я и устроился. Этот в прошлом знаменитый цинский полководец решительно не хотел брать с меня денег за квартиру; каждый день рано утром он приходил с метлой и подметал двор, выражая этим свою преданность мне. Впоследствии кто-то отговорил его это делать. В его доме я прожил пять лет. Когда Чжан Бяо умер, его сын стал требовать с меня арендную плату. Поскольку к тому же квартира эта мне не очень подходила, я переехал в Цзинюань (Тихий сад) к Лу Цзуюю.

Первоначальная цель моего переезда в Тяньцзинь состояла в том, чтобы уехать за границу, но получилось так, что я прожил здесь целых семь лет. Все это время я метался между представителями самых различных группировок. Помощь и поддержка, которую я получил от маньчжурских князей, значительно уменьшилась. Отец вначале редко приезжал в Тяньцзинь, и хотя позднее он стал наведываться чаще (он жил на английской концессии, в доме, который был сначала куплен для меня), роли это уже не играло. К тому времени меня покинул и мой наставник Джонстон: он получил новую должность и уехал в Вэйхайвэй.

В 1926 году, после того как Вэйхайвэй отошел к китайскому правительству, он как-то приезжал в Тяньцзинь. Джонстон пытался добиться для меня помощи от У Пэйфу и других, но безуспешно. Затем он уехал в Англию, где получил титул сэра и стал профессором китайской филологии Лондонского университета и советником Министерства иностранных дел Англии. В течение этих семи лет вокруг меня боролись всевозможные фракции. Их можно было разделить на следующие: некоторую часть старых сановников во главе с Чэнь Баошэнем, которая сначала надеялась на восстановление "Льготных условий", а потом согласилась на сохранение существовавшего положения, можно было назвать группой "назад во дворец"; во главе группы, которая возлагала надежды на мой выезд за границу и иностранную помощь (главным образом Японии) и состояла из сторонников восстановления монархии всех возрастов, а также отдельных князей, вроде Пу Вэя, находился Ло Чжэньюй. Ее можно было назвать группой "контактов с Японией" или "выезда за границу". Группу, считавшую, что лучший метод — это контакты с милитаристами и их подкуп, можно было назвать группой "использования военных". Состав ее был весьма неоднороден. В нее входили и бывшие цинские ветераны, и республиканские политики. Ведущей фигурой в этой группе был я сам. Вернувшийся потом снова ко мне Чжэн Сяосюй первоначально не примыкал ни к одной из групп. Получилось так, что со всеми группами он вроде бы в какое-то время соглашался, в какое-то время выступал против них, а его собственная, никем ранее не выдвигавшаяся политика "открытых дверей" (связь с любым государством, которое хотело бы помочь реставрации) и так называемое использование иностранцев вызвали возражение других группировок. Когда же он стал твердо проводить линию опоры на Японию, его соперники потерпели поражение. Он не только победил, но и присвоил себе результат многолетней борьбы руководителя группы "контактов с Японией" Ло Чжэньюя. Однако об этом несколько позже, сейчас же речь пойдет о самом Ло Чжэньюе. Когда Ло Чжэньюй пришел во дворец, ему было чуть больше пятидесяти лет; он был среднего роста, носил очки в золотой оправе (которые снимал в моем присутствии), козлиную бородку и седую косу. Когда я жил во дворце, он всегда носил цинскую дворцовую одежду. После того как я покинул дворец, он стал носить длиннополую верхнюю куртку с широкими и короткими рукавами, из-под которых виднелись узкие манжеты. Говорил он медленно, с шаосинским акцентом, ходил не спеша. К концу правления династии Цин Ло Чжэньюй занимал должность помощника секретаря в Министерстве народного просвещения, и у меня не могло быть с ним никаких дел. После моей свадьбы по рекомендации Шэн Юня, зная о способностях Ло Чжэньюя в области археологии, я принял предложение Чэнь Баошэня и сделал его членом Южного кабинета, пригласив принять участие в установлении подлинности древней ритуальной утвари из бронзы, имевшейся во дворце. Среди известных ученых, пришедших почти одновременно, находился его родственник Ван Говэй и известный специалист по юаньской истории Кэ Шаоминь. Чэнь Баошэнь считал, что присутствие в Южном кабинете таких людей только украсит цинский двор. Конечно, деятельность Ло Чжэньюя в деле реставрации монархии привлекала мое внимание больше, чем его талант ученого.

Во время Синьхайской революции Ло Чжэньюй уехал в Японию и прожил там десять лет, занимаясь археологией и научной деятельностью. Когда Шэн Юнь и Шань Ци действовали в Японии в интересах реставрации, они встретились и установили друг с другом связь. Позднее Шэн Юнь отошел от дел, прожил некоторое время в Циндао, а затем приехал в Тяньцзинь, где поселился на территории японской концессии. Шань Ци избрал своим местожительством Люйшунь и Далянь, находясь на содержании японцев. Но Ло Чжэньюй оказался активнее их всех. В 1919 году, по возвращении на родину, он, живя сначала в Тяньцзине, установил связи с японцами. Потом переехал в Далянь, где в порту открыл антикварную лавку, перепродавая контрабандой антикварные вещи. Одновременно он продолжал поддерживать контакты с японцами и в широких масштабах вел поиски сочувствующих реставрации.

Ло Чжэньюй уже имел многолетний опыт в накоплении богатств путем продажи антикварных изделий, старинных картин, каллиграфических надписей, драгоценных камней и черепашьих панцирей.

Он родился в уезде Шаосин провинции Чжэцзян в семье книготорговца старого типа. В молодые годы в провинции Цзянси служил учителем в семье одного знатного сановника, который был книголюбом и имел большую библиотеку.

Когда хозяин внезапно умер, Ло Чжэньюй решил воспользоваться невежеством хозяйки и, притворившись, что опечален смертью сановника, отказался от вознаграждения за целый год, чтобы таким путем выразить свое соболезнование. Он только попросил разрешения оставить себе на память о покойном несколько старых книг, картин и каллиграфических надписей. Хозяйка, тронутая его благородством, предложила самому выбрать в библиотеке покойного мужа любые книги и картины. Таким образом, этот потомственный книжник смог отобрать "на память" несколько корзин книг, среди которых находилось свыше сотни текстов Танской династии и более пятисот картин и свитков с каллиграфическими надписями династий Тан, Сун, Юань и Мин. Нагрузившись "подарками", он вернулся домой. Вскоре его маленькая книжная лавка превратилась в солидный антикварный магазин. Торговля расширялась, росла его известность как крупного специалиста по антикварным предметам. Постепенно именно это и помогло ему установить связь с японцами. В те годы, когда Ло Чжэньюй жил в Японии, благодаря книготорговцам он завязал дружбу со многими известными японцами; многие из них, считая Ло Чжэньюя авторитетом в области древних китайских памятников культуры, часто просили его определить достоверность и оценить картины и каллиграфические надписи. Ло Чжэньюй наделал себе множество печатей с надписями: "Определено Ло Чжэньюем", "Оценено Ло Чжэньюем". За один отпечаток такой печати японские антиквары платили ему три японские иены. В конце концов Ло Чжэньюй дошел до того, что стал вырезать поддельные печати знаменитых людей древности и ставить их на безымянные картины; рядом с такими печатями он ставил свою печать и продавал картины по высокой цене. Когда его просили оценить редкие бронзовые сосуды, он часто, ссылаясь на занятость, задерживал их у себя, стремясь снять с них как можно больше отпечатков, а затем продать их. Говорят, что все проданные им книги Сунской эпохи оказались искусной подделкой. Некоторые считали, что хотя человек он и не совсем порядочный, но все же талантливый и эрудированный. По-моему, в этом можно было усомниться. Однажды, уже во время Маньчжоу-Го, он принес мне показать несколько вещей из ханьского нефрита. Я не был большим специалистом по нефриту, однако имел кое-какие коллекции. Так называемый ханьский нефрит — всего лишь название и вовсе не должен обязательно относиться к эпохе Хань. Разглядев то, что принес Ло Чжэньюй, я невольно разочаровался в его "таланте и эрудиции", ибо все это оказалось чистой подделкой.

Ло Чжэньюй не часто ходил во дворец. Вместо него "на службу" являлся его родственник Ван Говэй, который всегда ему рассказывал, что произошло во дворце в его отсутствие. Ван Говэй во всем слушался Ло Чжэньюя — главным образом потому, что всегда чувствовал себя чем-то ему обязанным.

Ло Чжэньюй знал это и помыкал им как хотел. Лишь позднее я узнал, что известность Ло Чжэньюя во многом была связана с его особыми родственными отношениями с Ван Говэем. Когда Ван Говэй начал учиться, он был очень бедным человеком, и Ло Чжэньюй оказывал ему большую помощь, полностью оплачивая его расходы во время учебы в Японии. В знак глубокой признательности свои первые несколько произведений Ван Говэй издал под именем Ло Чжэньюя. Изданный впоследствии в Японии нашумевший трактат о древних гадательных надписях эпохи Инь фактически явился плагиатом большой исследовательской работы Ван Говэя. Семьи Ло и Ван позднее породнились. Казалось, положение изменится, но не тут-то было. Ло Чжэньюй по-прежнему оставался строг и требователен, поэтому Ван Говэй во всем слушался его. Когда я приехал в Тяньцзинь, уже после того как Ван Говэй стал профессором китайского языка в университете Цинхуа, не знаю из-за чего, но вдруг Ло Чжэньюй стал требовать у Ван Говэя уплаты долгов, неоднократно угрожая ему. Доведенный до отчаяния Ван Говэй, который и так жил в нищете, не вынес унижений и 2 июня 1927 года покончил с собой, утопившись в озере Куньминху в парке летнего дворца Ихэюань.

После смерти Ван Говэя в общественных кругах прошли слухи, что он погиб за династию Цин, сохранив ей верность до самой смерти.

В действительности все это сочинил Ло Чжэньюй, а я невольно стал его соучастником. Дело было так. Ло Чжэньюй тайно прислал мне в Тяньцзинь "предсмертное послание" Ван Говэя. Преданность и верность Ван Говэя глубоко взволновали меня. Я посоветовался с наставниками и издал указ, в котором жаловал Ван Говэю посмертный титул "верный", послав вместе с Пу Синем, который должен был принять участие в обряде похоронных жертвоприношений, подарки и две тысячи юаней. Ло Чжэньюй устроил поминки по Ван Говэю, пригласив на них многих китайских и японских ученых. Ло Чжэньюй говорил, что никогда не было такого честного и преданного человека, как Ван Говэй. Во время обряда жертвоприношений он уверял, что скоро встретится с Ван Говэем у "девяти источников". Однако, как оказалось, предсмертное послание было фальшивым, и его автором явился сам Ло Чжэньюй.

В то время меня окружали несколько больших любителей интриг, пытавшихся всеми правдами и неправдами разузнать о действиях своих соперников. Подкуп слуг противников был одним из методов их действий, и некоторые слуги в связи с этим стали наживать капитал. Именно таким способом Чжэн Сяосюй узнал о подделке Ло Чжэньюем "предсмертного послания" Ван Говэя, и весть об этом быстро распространилась среди ветеранов-монархистов. Тогда я всего этого не знал. Дело замяли, и лишь после смерти Ло Чжэньюя мне рассказали, что же произошло в действительности. Недавно я снова просматривал это "предсмертное послание". Иероглифы в нем, написанные рукой мастера-каллиграфа, не были похожи на почерк Ван Говэя. Тогда мне не пришло в голову, что вряд ли человек, замышляющий самоубийство, будет просить другого писать за него предсмертное послание.

Речь Ло Чжэньюя о Ван Говэе по меньшей мере ввела меня в заблуждение. В ней он говорил, что не знаком с содержанием предсмертного послания, выражая тем самым мне свою верность и преданность. Далее он подчеркнул, что трижды хотел умереть, но не умер. Дважды — когда я покинул дворец и когда переехал в японскую миссию — он хотел покончить с собой. В третий раз это было совсем недавно, он решил завершить все неоконченные дела и умереть. Но неожиданно "покойный опередил меня…". Ло Чжэньюй в своей речи также всячески пытался показать, что Ван Говэй только ему был обязан своими моральными качествами и творческими успехами. Именно такое впечатление оставила у меня тогда эта речь.

Хотя я долго не мог понять истинного характера Ло Чжэньюя, его желаниям, связанным со мною, никогда не суждено было сбыться.

Под конец он проиграл Чжэн Сяосюю, но и до этого времени также не мог оказывать сопротивления борьбе Чэнь Баошэня и Ху Сыюаня. В этих вопросах я сам не имел твердого мнения и действовал нерешительно.

Спор между Ло Чжэньюем и Чжэн Сяосюем касался главным образом моего выезда за границу. После того как я переехал из японской миссии в Пекине в Тяньцзинь, на меня обрушилась новая волна общественной критики. В Тяньцзине возникла Анти-цинская лига, выступавшая против меня. Ло Чжэньюй и его сторонники воспользовались этим, чтобы еще раз убедить меня в том, что единственный выход в создавшейся обстановке — мой выезд за границу. Влияние этих людей в то время было очень велико. Некий Чэнь Ботао из провинции Гуандун прислал мне письмо-меморандум, в котором говорил, что "невыезд за границу не обеспечивает безопасности и тем более не способствует реставрации".

По его мнению, после путешествия по Европе и Америке мне можно будет остановиться в Японии и там выждать, пока изменится ситуация. А Чэнь Баошэнь и его сторонники считали выезд за границу делом опрометчивым. Во-первых, говорили они, вряд ли Фэн Юйсян долго продержится у власти и потому опасность не так уж велика. Во-вторых, где гарантия, что в Японии меня встретят достойно?

Если же я не смогу жить ни в Японии, ни в самом Китае, тем более нет оснований думать, что Дуань Цижуй, Чжан Цзолинь и им подобные дадут мне возможность вернуться в Запретный город и восстановить прежние порядки. Меня не привлекали предложения Чэнь Баошэня, однако его предостережения заставили усомниться в доводах Ло Чжэньюя.

В 1926 году политическое положение в стране изменилось так, как того желала группа Чэнь Баошэня. Чжан Цзолинь неожиданно объединился с У Пэйфу и выступил против своего бывшего союзника Фэн Юйсяна. Армия Фэн Юйсяна была остановлена фэнтяньскими войсками Чжан Цзолиня, и Фэн Юйсяну пришлось вывести свои войска из Тяньцзиня. В Пекине его войска оказались в окружении. Когда Фэн Юйсян обнаружил, что между Дуань Цижуем и Чжан Цзолинем существует сговор, Дуань Цижуй бежал. Сам Фэн Юйсян не мог удержаться в Пекине и со своими войсками отступил на юг. В столицу вошла фэнтяньская армия под командованием Чжан Цзунчана. В июле оба маршала — Чжан Цзолинь и У Пэйфу — встретились в Пекине, вызвав тем самым беспредельную радость у так называемой группы "назад во дворец".

Чэнь Баошэнь лично отправился в Пекин установить связь со своим старым другом, ныне вновь назначенным премьером Ду Сигуем. Кан Ювэй в это время слал телеграммы У Пэйфу, Чжан Цзолиню, Чжан Цзунчану и другим, призывая восстановить "Льготные условия". Кан Ювэй написал большое письмо У Пэйфу, в котором перечислял "заслуги" Цинской династии. Используя в качестве аргумента тот факт, что Китай стал республикой с добровольного согласия Цинской династии, а не благодаря собственным усилиям, он просил У Пэйфу, пользуясь моментом, реставрировать монархию, подчеркивая, что со стороны Чжан Цзолиня и других препятствий быть не может, что в дипломатических кругах тоже имеются единомышленники. Даже среди "гоминьдановцев нет таких, которые не хотели бы реставрации, — писал Кан Ювэй. — Среди образованных людей страны нет таких, кто бы не сомневался в республике и не приветствовал реставрацию". Поэтому "ныне все ждут Вашего мудрого решения"!

Однако это уже были последние дни бэйянских милитаристов. Хотя неожиданно северные милитаристы вновь стали сотрудничать друг с другом, а кандидатура Чжан Цзолиня даже была предложена на пост главнокомандующего армией установления мира в стране, уже в 1924 году впервые было осуществлено сотрудничество коммунистов с Гоминьданом, а в 1925 году начался Северный поход национально-революционной армии.

К 1926 году передовые позиции северных милитаристов были смяты. Войска Сунь Чуаньфана, У Пэйфу, Чжан Цзолиня без конца терпели крупные поражения. В это время им было не до "Льготных условий". Усилия Чэнь Баошэня и Кан Ювэя оказались напрасными. Сам Кан Ювэй, так и не осуществив своей мечты, спустя год умер в Циндао.

Надежды группы "назад во дворец" были уничтожены. Чэнь Баошэнь пал духом, а Ло Чжэньюй оживился вновь. В марте 1926 года, в то время когда приближение армии Северного похода стало меня сильно тревожить, Пу Вэй прислал из Люйшуня человека с докладом для меня и письмом для Ло Чжэньюя. Он сообщал, что с японцами достигнута полная договоренность, и выражал надежду, что я приеду в Люйшунь. "Необходимо сначала покинуть опасное место, а потом уж составлять далекоидущие планы… Перед выездом за границу следует сначала обосноваться", — писал Пу Вэй. Я был наслышан о Ло Чжэньюе, и это меня несколько тревожило. Пу Вэй же произвел очень хорошее впечатление. Когда я только приехал в Тяньцзинь, он специально прибыл из Люйшуня повидать меня. Этот великий князь Гун, которого я видел впервые, при встрече произнес фразу, тронувшую меня. Он сказал: "Пока есть я — Пу Вэй, династия Цин не погибнет". Письмо Пу Вэя, естественно, взволновало меня. Так как все эти советы были переданы мне через Ло Чжэньюя, я стал менее подозрителен к нему, чем раньше. Армия Северного похода в то время заняла Учан. Позиции Северной армии на всех фронтах пошатнулись. Ло Чжэньюй уверял меня, что революционная армия подобна бурному паводку и лютым зверям. Она предает все огню и мечу. Попасть в ее руки — значит наверняка погибнуть. Услышав это, я собрался уехать с ним в Далянь, но мне отсоветовал Чэнь Баошэнь, и я решил повременить. Чэнь Баошэнь узнал в японской миссии, что дела не так уж плохи, как это казалось. Вскоре гоминьдановцы начали проводить чистку партии. Чан Кайши совершал бесчисленные массовые убийства коммунистов. В это время одна новость поступала за другой: английские корабли обстреляли Нанкин; в провинции Шаньдун происходило передвижение японских войск, чтобы задержать продвижение на север Южной армии. Эти новости убеждали меня в том, что группа Чэнь Баошэня более уравновешенна и что события не столь серьезны, как утверждал Ло Чжэньюй. Поскольку Чан Кайши так же боялся иностранцев, как Юань Шикай, Дуань Цижуй и Чжан Цзолинь, то, пока я жил на территории иностранной концессии, я находился в безопасности, как и прежде.

И сторонники возвращения во дворец, и сторонники выезда за границу в конечном счете мечтали об одном — о реставрации. После того как надежды вернуться во дворец потерпели крах Чэнь Баошэнь и его сторонники взялись за старую песенку — спокойно выжидать и наблюдать за переменами. В вопросе о союзе с Японией они фактически не были против группировки Ло Чжэньюя. Сам Чэнь Баошэнь допускал, что если все же мне придется выехать за границу, то основная проблема будет связана с выбором сопровождающего. Сейчас я могу вспомнить лишь нескольких цинских ветеранов, которые были принципиально против моего выезда за границу, однако их было очень мало. Один из них говорил, что Япония заинтересована лишь в собственной выгоде и не сможет оказать помощь реставрации. Такие люди, как этот, верили, что реставрация может быть достигнута только благодаря цинским ветеранам, поэтому они хотели исключить из своих рядов Ло Чжэньюя.

Поскольку борьба шла не за убеждения и не за методы, а за господствующее положение отдельных лиц, то, кроме открытых дискуссий, велась и закулисная война. К каким уловкам ни прибегал Ло Чжэньюй, все же он потерпел поражение.

Однажды Ло Чжэньюй вошел в мою маленькую приемную, держа в руках небольшой сверток.

— Ваш покорный слуга заслуживает десяти тысяч смертей за то, что осмелился побеспокоить вас. Однако если бы я стал скрывать проступки человека ради личной дружбы, я был бы неверным и несправедливым.

— О чем ты говоришь? — Я посмотрел на него с недоумением и стал наблюдать, как он медленно, не спеша начал развязывать свой узелок. В нем находились два свитка. Ло Чжэньюй стал их постепенно раскручивать, и я сразу узнал в них парные надписи, написанные мною специально для Чэнь Баошэня.

— Ваш покорный слуга нашел эти произведения императорской кисти на рынке. Благодаря счастливой случайности я смог получить их обратно.

Я тогда не знал, что Ло Чжэньюй и его друзья занимаются подкупом слуг своих противников, и искренне поверил, что Чэнь Баошэнь настолько неучтив к "милостивому дару" императора, что разрешил продать его на базарном лотке. Разгневанный, я не знал, что сказать Ло Чжэньюю, и только приказал ему удалиться.

Сам Чэнь Баошэнь в это время находился в Пекине. Когда об этом поступке прослышал его друг Ху Сыюань, он стал уверять меня, что Чэнь Баошэнь невиновен. Не верил он и тому, что его слуги посмели украсть свитки для того, чтобы продать их на рынке. Украсть и продать частным образом они могли. Но кому? Каким образом эти свитки попали в руки Ло Чжэньюя? На это Ху Сыюань ответить не мог. Когда же я стал настаивать, он рассказал историю об одном сановнике, служившем при моих предках, который не хотел открыто сказать императору об угрожавшей тому опасности:

— В годы правления императора Цзяцина (1796 — 1820) жил при дворе ученый по имени Сун Юнь. Император знал, что это очень преданный ему человек. На двадцать четвертом году своего правления (1810) император Цзяцин задумал объехать свои владения. Сун Юнь, узнав об этом, забеспокоился. Во-первых, он знал, что император не совсем здоров и утомительная поездка будет ему не под силу. Во-вторых, вокруг было неспокойно, и Сун Юнь боялся, что поездка императора навлечет несчастье. Однако он не мог открыто высказать императору свои опасения. Тогда Сун Юнь составил доклад, в котором дал императору понять, что поездку лучше отложить.

Император, прочитав доклад, страшно разгневался и сказал: "С давних пор небо поощряет тех, кто правит Поднебесной, соблюдая сыновнюю почтительность. Может ли быть моя поездка неблагоприятной, если я еду поклониться могилам своих предков?"

И он направил Сун Юня в армию в качестве одного из нижних чинов.

Во время поездки император Цзяцин (посмертное храмовое имя Жэньцзун) был убит в своем загородном дворце в провинции Жэхэ. На престол вступил его сын Даогуан (храмовое имя Сюаньцзун). Вернувшись в столицу, у ворот Сичжимэнь Даогуан Увидел Сун Юня, подметавшего вместе с группой солдат улицу. Он вспомнил, как Сун Юнь убеждал его отца не предпринимать поездку, и догадался, что означали его намеки. Он понял, какого преданного сановника имеет династия в лице Сун Юня, и немедленно вернул ему прежнюю должность… — Ху Сыюань замолчал.

— Что же дальше? — нетерпеливо спросил я. — Какое это все имеет отношение к Чэнь Баошэню?

— Я говорю, что Чэнь Баошэнь, как и Сун Юнь, боится прямо сказать то, что думает…

— Кто же в таком случае я — Жэньцзун или Сюаньцзун?

— Нет, нет… — От страха Ху Сыюань не мог вымолвить ни слова.

Я нетерпеливо продолжал:

— Вы человек прямой, нечего ходить вокруг да около, говорите прямо!

— Я хочу сказать, что Чэнь Баошэнь вам искренне предан, но он избегает давать советы вышестоящим. Вы, мудрый император, можете его понять.

Хотя я по-прежнему не понимал подтекста рассказанной истории, добрые слова, сказанные в адрес Чэнь Баошэня, стерли неприятный осадок от истории со свитками.

После ряда неудач Ло Чжэньюй совсем потерял мое доверие и в конце концов в 1928 году переехал в Люйшунь, где занялся другими делами.

Теперь, оставив в стороне распри между цинскими ветеранами, рассмотрим другую причину, из-за которой я остался в Тяньцзине и не уехал за границу. Эта причина была связана с моими надеждами на милитаристов.

Моя связь с главарями фэнтяньской группировки

"5 августа. Встал в семь часов. Пришел Сяо Бинянь проверить пульс. В восемь часов Чжэн Сяосюй пояснил мне трактат "Тунцзянь". В девять часов прогуливался по саду, принял Кан Ювэя. После десяти часов он ушел. Пришли Чжан Сянь и Чжан Цинчан. Я оставил их позавтракать и подарил каждому по каллиграфической надписи в виде иероглифов "богатство" и "долголетие". Сфотографировались вместе в саду. Чжан Сянь — командир частей Ли Цзинлиня, а Чжан Цинчан — из частей Сунь Чуаньфана. В двенадцать часов они распрощались и ушли. Дал короткую аудиенцию Цзи Сюню. Когда я ел фрукты и пил чай, пришла англичанка — преподавательница английского языка. Побеседовал с ней. Затем пришла художница, которую пригласила императрица. Я вернулся в спальню, чтобы отдохнуть. После этого катался в саду на велосипеде. Под вечер на автомобиле съездил в недавно купленный новый дом. В восемь часов ужинал, отдыхал, затем принял доктора Цзе Баочуаня. В одиннадцать лег спать.

6 августа. Встал в восемь часов. В десять принял Юань Личжуня. В одиннадцать часов завтракал и принял Цзе Баочуаня. В двенадцать принял Кан Ювэя. В час он ушел. Затем пришел наставник Чэнь Баошэнъ. В три часа отдыхал. Пришли на прием командир корпуса шаньдунской армии Би Шудэн и старший брат его жены — командир бригады Чан Чжиин. Они вскоре ушли. Прибыл У Чжанцай. Я спросил его, когда он едет на юг, и передал привет У Пэйфу. В шесть часов пришел Би Ханьчжан, вскоре ушел. Во время прогулки по саду встретил Жун Юаня, немного поговорил с ним. Затем пошел в помещение отдыхать".

По этому единственному сохранившемуся листку моего дневника за 1927 год можно судить, как обычно проходил мой день и с кем я тогда встречался. С 1926 по 1928 год Би Шудэн, Чжан Цзунчан и другие были постоянными гостями в моей резиденции. Кроме них, мне приходилось принимать Чжан Сюэляна, Чу Юйлу, Сюй Юаньцзаня, Ли Цзинлиня и других лидеров фэнтяньской группировки милитаристов. Первый, кто встретился со мной, был Ли Цзинлинь. Когда я приехал в Тяньцзинь, город только что заняли солдаты фэнтяньской армии, разбившей У Пэйфу. Генерал-губернатор провинции Чжили — ставленник фэнтяньской группировки. Ли Цзинлинь немедленно посетил меня как представитель местной власти и предложил свою защиту. Однако действие их военных приказов и правительственных декретов не распространялось на иностранные концессии.

В течение семилетнего пребывания в Тяньцзине я пробовал привлечь на свою сторону всех тех милитаристов, которых мне хотелось использовать. Каждый из них в той или иной степени давал мне повод надеяться. У Пэйфу называл себя моим подданным, Чжан Цзолинь бил мне челом, а Дуань Цижуй по собственной инициативе просил у меня аудиенцию. Больше всего надежд я возлагал на лидеров фэнтяньской группировки. Чтобы привлечь их на свою сторону, мне пришлось потратить немало сил и времени.

Однажды — это было в июне того года, когда я прибыл в Тяньцзинь, — Жун Юань радостно сообщил мне, что Чжан Цзолинь прислал мне через свое доверенное лицо, Ян Цзепу, 100 тысяч юаней и передал, что хотел бы встретиться со мной у себя. Узнав об этом, Чэнь Баошэнь немедленно заявил, что император ни в коем случае не должен посещать республиканского генерала, тем более что место встречи находилось за пределами концессии. Мне тоже казалось, что это будет унизительным и опасным, и я отказался. К моему удивлению, на следующую ночь Жун Юань привел Ян Цзепу, который сказал, что Чжан Цзолинь ждет меня у себя, и заверил, что на китайской территории мне гарантирована полная безопасность. Поскольку самому Чжан Цзолиню прибыть на территорию концессии неудобно, он просит меня пожаловать к нему. Жун Юань не раз говорил мне о преданности Чжан Цзолиня, к тому же я сам вспомнил, что совсем недавно он проявлял обо мне заботу. Еще раньше, во дворце, я слышал, что после Чжан Сюня Чжан Цзолинь больше всех других питал добрые чувства к Цинской династии. Поэтому, никому ничего не сказав, я сел в автомобиль и уехал.

Был ранний летний вечер. Я впервые выехал за пределы территории японской концессии. Подъехав к саду семейства Цао, где в то время жил Чжан Цзолинь, я увидел странный почетный караул у ворот: солдаты в серой форме держали в руках древние мечи, копья и современные винтовки. Мой автомобиль проехал между двумя рядами этого почетного караула и въехал в сад.

Когда я вышел из машины, меня провели в залитый огнями большой зал. Там меня встретил невысокого роста человек с усами, в штатской одежде. Я сразу узнал в нем Чжан Цзолиня. Это была моя первая встреча с видным республиканским деятелем. Я медлил, не зная, как себя держать, так как Жун Юань заранее не подсказал мне, что делать в таких случаях. Неожиданно Чжан Цзолинь быстро подошел ко мне, упал на колени и отбил поклон, сказав:

— Здравствуйте, ваше величество.

— Здравствуйте, генерал! — Я с трудом поднял его, и мы вместе направились к гостиной. У меня приподнялось настроение, и в какой-то степени я был благодарен ему за его поступок. Чувство неловкости исчезло. Теперь больше всего я радовался тому, что этот важный для меня человек не забыл прошлое.

Гостиная была обставлена очень богато, однако мебель в ней стояла самая разностильная: столы и стулья из красного дерева, европейские диваны, стеклянная декоративная ширма и т. п. Мы сели за круглый стол друг против друга. Чжан Цзолинь курил одну сигарету за другой и без конца говорил. Начал он с резкого осуждения Фэн Юйсяна за преследование двора, объясняя это желанием последнего захватить дворцовые драгоценности. Сам же он с огромным вниманием следит за сохранностью памятников древней культуры и драгоценностей, и поэтому не только сохранил в прекрасном состоянии императорский дворец в Фэнтяне, но хочет также для большей гарантии вывезти из Пекина уникальную рукописную энциклопедию "Сы ку цюань шу". Затем он сказал с укоризной, что мне не следовало после прихода его войск в Пекин искать убежище в японской миссии, ибо у него было достаточно сил, чтобы защитить меня. Он расспрашивал меня о моей жизни в последнее время и просил сообщать ему, если мне что-нибудь будет нужно.

Я сказал, что хорошо знаю, как он беспокоится за меня, но, поскольку войска Фэн Юйсяна тогда еще находились в Пекине, я был просто вынужден бежать в японскую миссию.

— Мне хорошо известно, — сказал я затем, — как охраняются могилы предков императора и дворец в Фэнтяне, и добрые чувства генерала Чжана мне понятны.

— Может быть, вашему величеству будет угодно поехать в Фэнтянь и жить там во дворце? Со мной вы будете вне опасности, — предложил Чжан Цзолинь.

— Благодарю вас, генерал Чжан…

Однако генерал Чжан Цзолинь не стал продолжать разговор на эту тему и заговорил о моей повседневной жизни:

— Если вам что-либо понадобится, напишите мне.

Чего мне не хватало? Только трона. Но в тот вечер по вполне понятным причинам я не мог об этом сказать.

Мы разговаривали с глазу на глаз, и свидетелями нашего разговора была лишь комната, полная мух. Я сразу же про себя отметил, что мухи, да еще ночью, были бы совершенно невероятным явлением на территории концессии.

Через некоторое время вошел офицер и доложил, что начальник штаба Ян Юйтин просит принять его.

— Не к спеху, пусть подождет! — ответил Чжан Цзолинь.

Я торопливо встал:

— У генерала дела, позвольте откланяться.

— He к спеху, не к спеху, — повторил Чжан Цзолинь.

В этот момент за ширмой промелькнуло женское лицо (как я узнал позже, это была пятая наложница Чжан Цзолиня). Мне стало ясно, что он действительно занят, и я снова стал прощаться. На этот раз он меня не удерживал.

Всегда, когда я выезжал из своей резиденции, за мной следовал японский полицейский в штатском. Не явилась исключением и эта поездка. Не знаю, заметил ли Чжан Цзолинь японца в европейском костюме, стоявшего около автомобиля, но, провожая меня, он громко сказал:

— Если японские черти будут вас обижать, скажите мне. Я их проучу!

Автомобиль снова проехал мимо удивившего меня почетного караула, выехал из сада семьи Цао и возвратился на территорию концессии. На следующий день меня посетил японский генеральный консул и сделал мне предупреждение:

— Если ваше величество еще раз самовольно выедет на китайскую территорию, японское правительство не сможет больше гарантировать вашу безопасность!

Несмотря на то, что Чжан Цзолинь обещал, если потребуется, проучить японцев, а японский генеральный консул даже заявил протест против моего посещения китайской территории, между японцами и Чжан Цзолинем существовала тесная связь. И это знали все. Если бы японцы не снабжали Чжан Цзолиня оружием, вряд ли бы он имел такую огромную армию. Эта встреча возродила в моей душе надежду, и я не обратил внимания на протест консула и тем более на недовольство Чэнь Баошэня и его группы.

В 1927 году, когда в Японии к власти пришел кабинет Танаки, мои надежды на реставрацию усилились еще больше [50]. Приведу отрывок из приговора Международного военного трибунала для Дальнего Востока, опубликованного в 1948 году. В нем говорилось следующее:

"Проводимый премьер-министром Танакой "активный политический курс" заключался в сотрудничестве с властями Маньчжоу-Го, особенно с командующим северо-восточными пограничными войсками и административным главой Маньчжурии и Жэхэ Чжан Цзолинем, с целью расширения тех особых привилегий, которые уже были получены Японией в Маньчжурии. Премьер-министр Танака некогда сделал такое заявление: несмотря на то, что Япония уважает суверенные права Китая по отношению к Маньчжурии и желает по мере возможности осуществить политику "открытых дверей" во всем Китае, Япония полна решимости ни в коем случае не допустить возникновения таких событий, которые нарушили бы спокойствие в данном районе и нанесли ущерб важнейшим правам и привилегиям Японии. Кабинет Танаки настаивал на том, что необходимо рассматривать Маньчжурию как область, совершенно отличную от других составных частей Китая, и заявлял, что в случае, если беспорядки, которые происходят в других частях Китая, затронут Маньчжурию и Монголию, Япония готова силой оружия защитить свои права и преимущества в данном районе".

Тот самый Чжан Цзолинь, который бил мне челом, получив поддержку от кабинета Танаки, стал лидером милитаристов всего Северного Китая и командующим армией умиротворения. Позднее он стал маршалом. Когда войска Чан Кайши двигались на север, японские солдаты, защищавшие "законные" интересы Японии на Северо-Востоке и во Внутренней Монголии, достигли города Цзинань (провинция Шаньдун), в сотнях километров от "защищаемого" ими района, где организовали чудовищные кровавые события. Командующий японской армией Окамура издал указ, в котором сделал предупреждение Чан Кайши (стремясь подчеркнуть свое внимание ко мне, офицер штаба японского гарнизона, расквартированного в Тяньцзине, лично переписал для меня один экземпляр этого указа). Заискивая перед империалистами, Чан Кайши только что перед этим казнил коммунистов, рабочих, студентов, однако, увидев этот указ, он почтительно ретировался из Цзинани и запретил какие-либо выступления против японцев.

К этому времени мои связи с лидерами фэнтяньской группировки были тесными, как никогда.

Эти связи стали совершенно открытыми после моей встречи с Чжан Цзолинем. Чжан Вэньчжи, управляющий делами отца, имел немало близких друзей среди милитаристов фэнтяньской клики. В то время он стал названым братом Чжан Цзунчана и был одним из тех, кто представил мне фэнтяньских генералов. Бывший капельмейстер военного оркестра дворцовой охраны Ли Шикуй теперь тоже стал играть заметную роль в фэнтяньской армии. Именно он представил мне Чу Юйпу и Би Шудэна. Ху Жоюй привел ко мне Чжан Сюэляна. Всем этим генералам, посещавшим меня, не нужно было кланяться до земли и бить челом, как они делали раньше в Запретном городе. Я не жаловал им права приезжать на аудиенцию верхом или в паланкине; они делали лишь легкий поклон или здоровались со мной за руку, после чего держались как равные. В письмах к ним я старался не подчеркивать, что я император. Такая близость к ним объяснялась их отношением к моей реставрации. Прежде всего на меня произвел хорошее впечатление Би Шудэн, ибо он более, чем кто-либо другой, принимал близко к сердцу все мои дела. Его слова: "Люди мечтают о прошлом", "В будущем только монархия может спасти Китай, а ныне дракон не имеет головы" — мало отличались от того, что говорили цинские ветераны. Би Шудэн был командиром корпуса у Чжан Цзунчана и командующим эскадрой в Бохайском заливе. Я возлагал на него довольно большие надежды и поэтому очень переживал, узнав, что его расстрелял Гу Юйпу. После его смерти я связал свои надежды с Чжан Цзунчаном.

Чжан Цзунчан (второе имя Сяо Кунь) был уроженцем уезда Есянь провинции Шаньдун. Когда я встретил его в Тяньцзине, ему было за сорок. На первый взгляд он производил впечатление крепкого мужчины. Однако при близком рассмотрении в глаза бросалась мертвенная бледность лица — это был результат курения опиума. В пятнадцать лет он бродяжничал в Инкоу, был слугой в игорном притоне. Целыми днями водился с босяками, мошенниками, ворами и картежниками. Некоторое время спустя на Северо-Востоке он стал возглавлять мелкую банду разбойников, а позднее перебрался во Владивосток, где служил частным сыщиком при корпорации китайских купцов. Он сорил деньгами направо и налево. Умел быстро установить связи с нужными людьми, содержал публичные дома, игорные притоны, опиумокурильни и благодаря тесному сотрудничеству с русской жандармерией и полицией стал признанным авторитетом среди преступного мира во Владивостоке.

После Учанского восстания революционная армия Юга послала своих эмиссаров к китайско-русской границе, с тем чтобы уговорить главаря местных бандитов по кличке Люпуль (Лю Юйшуана) присоединиться со своими людьми к ним.

После усиленных переговоров бандиты Лю вошли в состав кавалерийского полка, а сам Лю стал его командиром. Так как Чжан Цзунчан выступал во всем этом посредником, он сопровождал их до Шанхая, и уж не знаю каким образом, но сам он стал командиром полка революционной армии, а Лю, назначенный командиром дивизиона, оказался под его началом. Когда вспыхнула "вторая революция", он перешел на сторону контрреволюции и, совершив массовые убийства революционеров, завоевал расположение Фэн Гочжана, став командиром батальона его охраны. Он быстро продвигался по службе, и вскоре его назначили командиром 11-й дивизии. Потерпев поражение в провинциях Цзянсу и Аньхой, он бежал из Центрального Китая и нашел прибежище у Чжан Цзолиня, став у него командиром бригады. Благодаря поддержке фэнтяньской армии он постепенно поднимался от должности командира дивизии до командира корпуса, от поста военного комиссара провинции Шаньдун до главнокомандующего по истреблению бандитов в провинциях Цзянсу, Аньхой и Шаньдун. Наконец он стал командующим объединенной армии в провинциях Чжили и Шаньдун, где фактически был местным императором.

За его темное прошлое газеты на Юге называли его "собачьим генералом", а затем перекрестили в "длинноногого генерала", так как он всегда позорно бежал, когда терпел поражение.

2 апреля 1928 года войска Чжан Цзунчана были разбиты, попав у реки Ланьхэ в клещи двух армий — Чан Кайши и Чжан Сюэляна. Сам Чжан Цзунчан бежал в Люйшунь, а потом переправился в Японию. В 1932 году под предлогом приведения в порядок могилы своих предков Чжан Цзунчан вернулся в Шаньдун. Здесь он тайно уговорил Лю Чжэняня поднять восстание, надеясь с помощью его войск захватить пост председателя Шаньдунской провинции, который занимал Хань Фуцзюй, и вернуть себе былое господство. 3 сентября 1932 года он был убит на вокзале в городе Цзинань. Убийца признался, что мстил за смерть своего дядюшки (его дядюшка Чжэн Цзиншэн — командир корпуса в армии Фэн Юйсяна — был расстрелян Чжан Цзунчаном). Фактически же это убийство было организовано председателем провинции Шаньдун Хань Фуцзюем. Говорят, что труп Чжан Цзунчана долго валялся под открытым небом, так как начальник его секретариата даже за деньги не мог нанять людей, которые согласились бы перенести его тело, а гробовщики не хотели продать для него гроб. В конце концов местные власти провинции, подстроившие убийство, все же велели убрать труп. Этот злейший враг народа был частым гостем в моей резиденции в Тяньцзине, и на него я возлагал большие надежды.

Когда я жил в Северной резиденции отца, меня однажды навестил Чжан Цзунчан; он был переодет и загримирован. После моего переезда в Тяньцзинь он навещал меня всякий раз, когда бывал в городе. Появлялся он всегда глубокой ночью, так как днем обычно спал. По вечерам он курил опиум, поэтому был всегда сильно возбужден. Мы говорили на разные темы и подолгу.

В 1926 году войска Чжан Цзолиня и У Пэйфу объединились против Фэн Юйсяна и разбили его армию под Нанькоу. Армия Фэн Юйсяна отступила, и первыми, кто вошел в Нанькоу, были отряды Чжан Цзунчана. Услышав эту добрую для меня весть, я немедленно написал ему письмо — императорский эдикт, поздравляя его с победой над красными и со спасением Китая от коммунизма.

"13 июля 1926 года

Пишу письмо с пожеланиями всего наилучшего Сяо Куню. Мы давно не обменивались письмами, и я скучаю по Вас. Боевые действия у Нанькоу уже закончились, и Вы добились почти полной победы.

Теперь, командуя войском численностью свыше 10 тысяч человек, Вы ведете бои между Шаньдуном и Чжили, одерживая над сильным противником одну победу за другой. В летний зной, в трудных и опасных условиях, Вы, отражая натиск врага, в течение нескольких дней разгромили старое логово мятежников, совершили великий подвиг, спасли Китай от грозящего ему кризиса, добились успеха в ликвидации коммунистов. Сейчас коммунисты уже отброшены далеко, но если это зло не уничтожить с корнем, боюсь, что в дальнейшем нас ждет неминуемая беда.

Надеюсь, что Вы, руководствуясь принципом искоренения зла, доведете дело до конца и сметете их с лица земли. Только тогда Китай и китайский народ обретут счастье.

Посылаю Со Юйшаня [51], чтобы он преподнес Вам две серебряные вазы в честь победы под Нанькоу. Прошу принять их. Передайте приветы Ханьцину [Чжан Сюэляну], Фанчэню [Ли Цзин-линю] и Юньшаню [Чу Юйпу]".

Известие о победе Чжан Цзунчана я получил раньше, чем сообщили газеты, так как имел свою собственную разведку. Меня очень обрадовала победа Чжан Цзунчана, и я надеялся, что он одержит полную победу, которая поможет осуществить реставрацию. Однако этот "собачий генерал" в период своего взлета не желал откровенно говорить на эту тему. Он вспомнил о реставрации лишь тогда, когда стал "длинноногим генералом".

В 1928 году Чан Кайши, Фэн Юйсян, Янь Сишань и другие объявили о своем сотрудничестве и предприняли совместное наступление на Север. Обойдя японские войска, помогавшие Чжан Цзунчану в районе железной дороги Тяньцзинь — Пукоу, они захватили опорную базу Чжан Цзунчана — провинцию Шаньдун. Войска Чжан Цзунчана были наголову разбиты, а сам он бежал в Шаньхайгуань. В это время Чжан Цзолинь погиб при взрыве бомбы, подложенной японцами, а его сын, молодой маршал Чжан Сюэлян, отказал Чжан Цзунчану во въезде на Северо-Восток. Войска Чжан Цзунчана находились в тяжелом положении в районе Лутай — Ланьчжоу, сдерживая натиск противника с двух сторон; катастрофа была неминуема. В это время ко мне прибыл Цзинь советник Чжан Цзунчана, и передал от него письмо, в котором тот хвастал, что в его распоряжении имеется еще много солдат, оружия и что вернуть Пекин и Тяньцзинь не представляет большой труд, ности. Он писал также, что обучает армию, на содержание которой ежемесячно уходит 2500 тысяч юаней. "Рассчитывая на Вашу мудрость, я покорно прошу пожаловать мне некоторую сумму денег, чтобы преданный Вам солдат был уверен в том, что он может на что-либо рассчитывать". Цзинь Чжо несколько раз подчеркнул, что Чжан Цзунчан вот-вот одержит победу и единственное, что ему нужно, — это моя денежная помощь. Узнав, что я опять намерен тратить деньги, Чэнь Баошэнь и Ху Сыюань начали меня отговаривать. В конце концов дело кончилось тем, что я послал Чжан Цзунчану лишь подбадривающее его письмо. Вскоре Чжан Цзунчан потерпел полный крах и бежал в Японию. Чем дальше он от меня находился, тем больше людей передавали мне от него письма и сообщения. В них Чжан Цзунчан, выражая все большую преданность цинскому двору, просил у меня денег. Кроме Цзинь Чжо (в период Маньчжоу-Го он был моим адъютантом), письма мне передавали Се Цзеши, ставший впоследствии министром иностранных дел; Ван Цзисин, начальник уезда Дэчжоу; Чжу Яо, начальник железной дороги Тяньцзинь — Пукоу; Лю Сяне, племянник Чэнь Баошэня; Фэй Юйкай, политикан аньфуской группировки, и называвший себя начальником секретаря Чжан Цзунчана Сюй Гуанчжэн. От них я получал различные известия о Чжан Цзунчане и уже не помню, сколько денег они у меня взяли.

Привожу здесь два письма из тех, что были тогда написаны.

"…После того как я узнал о Вашем поражении при Ланьхэ, я никаких известий больше от Вас не получал, и это меня очень беспокоит. Тревога не покидает меня ни днем, ни ночью. Вчера получил докладную записку от посланного мною в Далянь министра иностранных дел Се Цзеши, из которой узнал, что Вы находитесь в Люйшуне, а также о том, что Вы договорились с бывшим русским генералом Семеновым бороться против красных до полной победы. Это сообщение меня очень обрадовало. Победа и поражение на войне обычные явления. Прежде чем Вы начнете новые бои, нужно хорошо к ним подготовиться, нельзя действовать опрометчиво.

Поддерживая друг друга, Вы с Семеновым непременно добьетесь успехов. В настоящее время Вы находитесь в трудном положении, Вам необходима поддержка. Каждый раз, вспоминая об этом, я не могу ни спать, ни есть спокойно. Надеюсь, что Вы будете беречь себя для блага нашей страны!.. Я возлагаю на Вас самые большие надежды!"

"Ваше императорское величество, примите почтительный поклон от Цзунчана. В прошлом месяце, будучи в Токио, я встретил Лю Сяне, и он вручил мне письмо императора. Я был очень тронут и немедленно написал ответное письмо. Прошел уже год, как я расстался с императором. Дни и ночи думаю я о бедствии моего народа, о смутах в нашей стране. Наш император так печется о судьбах страны, так любит народ, что я, конечно, должен все тщательно спланировать, не допуская ни малейшей небрежности. Однако когда делаешь большое дело, испытывая при этом финансовые затруднения, трудно добиться цели. Любое дело нелегко осуществить силами одного человека, но с любым делом можно справиться, если взяться за него всем вместе. Император, конечно, хорошо понимает это. Осенью прошлого года была заказана партия оружия стоимостью 2 миллиона 100 тысяч юаней. Из этой суммы вначале полагалось выплатить половину. Неожиданно цена японской иены повысилась, и на китайские деньги это составляет теперь 3 миллиона юаней.

В настоящее время проведена полная военная подготовка. Вопрос стоит так: или не начинать боевых действий, или же, начав их, непременно добиться успеха. Все упирается только в оружие, для покупки которого требуется весьма крупная сумма денег. Я испробовал все способы, но помощь, обещанная в дальнейшем, не удовлетворит насущную потребность. После длительных размышлений я пришел к выводу, что единственный способ — это прибегнуть к Вашему императорскому величеству и просить Вас сначала выделить один миллион юаней.

Если полностью получить данную сумму сейчас невозможно, то для начала нужны хотя бы 300 — 500 тысяч юаней для того, чтобы успешно вести дела. Мы будем благодарны императору за бесконечную доброту. Посылаем бывшего начальника уезда Дэчжоу Ван Цзисина, чтобы он лично изложил императору суть дела. Это весьма надежный человек, к тому же мой близкий родственник. Если император согласен, он может привезти деньги. Как только деньги окажутся у нас в руках, мы сразу же начнем действовать. Эти деньги через два месяца после моего возвращения на родину я с почтением возвращу Вашему императорскому величеству.

Жду и надеюсь, что все закончится успешно. Глубокой ночью заканчиваю это письмо. Ожидаю Ваших указаний относительно всех этих вопросов.

Желаю Вашему императорскому величеству здоровья!"

Все знали, что смерть Чжан Цзолиня была делом рук японцев. Позднее я слышал, что они расправились с ним потому, что он все меньше им повиновался; его неповиновение было вызвано влиянием молодого маршала Чжан Сюэляна, намеревавшегося порвать отношения с японцами и установить новый союз с американцами. Именно поэтому японцы называли его неблагодарным и считали, что он поступил не по-дружески. Тем не менее тогда я был напуган убийством Чжан Цзолиня. Некоторые ветераны пытались предостеречь меня, но все было безуспешно, так как я относил себя к совершенно иному классу людей. В конце концов, Чжан Цзолинь был всего лишь военным командиром, и таких людей можно было найти еще. Я же был император. Второго такого среди китайцев японцы выбрать не могли.

В то время люди, окружавшие меня, рассуждали так: "Народ на Северо-Востоке всей душой ненавидит японцев, а японцы пытаются помешать объединению сил Чжан Сюэляна с Гоминьданом. Японцы достаточно сильны, чтобы захватить Северо-Восток силой, но даже если они и смогут это сделать, им вряд ли удастся управлять самим; без вашего величества на троне им будет весьма трудно достигнуть своей цели". Я был глубоко уверен в том, что и сами японцы понимают это. "Если я хочу опереться на силу Японии, я прежде всего должен завоевать сердца населения Северо-Востока". Для меня подобная политика была совершенно очевидной, поэтому я разыскал бывших военачальников Чжан Цзолиня, которых мог бы использовать в деле реставрации монархии. Человека, выступавшего от моего имени среди военачальников фэнтяньской клики, звали Шан Яньин. Цинский ветеран, он происходил из маньчжурской семьи, жившей в провинции Гуандун. В прошлом он был членом академии Ханьлинь, а теперь являлся членом Общества красной свастики на Северо-Востоке. Поскольку Чжан Сюэлян дал ясно понять, что намерен сотрудничать с Чан Кайши, Шан Яньину приходилось работать в большой тайне. Короче говоря, его попытки ни к чему не привели. У меня сохранился черновик письма, которое в ту пору я ему написал.

"Несколько дней подряд чувствую себя нездоровым — температура, по вечерам головная боль, головокружение, страшная усталость, поэтому не могу принять Вас. Ваша поездка в Фэнтянь внешне выглядит как деловая поездка по денежным расчетам за землю, но главная ее цель связана с одним важным вопросом. Вы понимаете, что я имею в виду.

…Если у Вас в дальнейшем возникнут какие-либо вопросы, связанные с финансовыми делами, можете немедленно связаться с канцелярией. Когда будете писать о важном для нас деле, не забудьте сохранять все это в тайне".

Ниже идет доклад Шан Яньина:

"Ваше императорское величество, Вы плохо себя чувствуете, Вам нужно спокойно отдыхать и лечиться.

Очевидно, изменения в обстановке произойдут не позднее чем через три месяца. Сейчас Ваше императорское величество испытывает трудности, но, может быть, это предвестие будущего счастья?

Надеюсь, что Вы не будете слишком расстраиваться и переутомляться. Нужно ждать благоприятного момента. Относительно всего, что Вы мне написали, я непременно буду придерживаться Ваших указаний.

Шлю Вам, Ваше императорское величество, свои наилучшие пожелания".

На этот доклад я наложил резолюцию:

"Ваша поездка весьма необходима, но нужно придумать такой предлог, который не вызовет подозрений у Чжан Сюэляна. Ваша преданность и энергия служат большим утешением в наших надеждах. В это смутное время легко навлечь на себя подозрение, поэтому строго храните тайну. Берегите свое здоровье!"

Семенов и "маленький Чжугэ Лян" [52]

Сейчас уже и не помню, сколько денег и драгоценностей я тогда истратил, пытаясь подкупить и привлечь на свою сторону военных. Помню только, что больше всего денег получил от меня белоэмигрант Семенов.

Семенов был царским генералом, которого Красная армия разгромила на Дальнем Востоке. С остатками войск он бежал в пограничные районы Китая и Внутренней Монголии, где грабил, жег, насиловал, убивал местное население. Его бандитские отряды пытались проникнуть в Монгольскую Народную Республику, но были разбиты. После этого они было обосновались на китайско-монгольской границе, но оттуда их изгнали местные китайские войска. К 1927 году от всех отрядов осталась лишь шайка бандитов. Сам Семенов к этому времени побывал в Пекине, Тяньцзине, Шанхае, Люйшуне, а также в Гонконге, посетил Японию, пытаясь найти хозяина среди китайских милитаристов и иностранных политиканов. Увидев в конце концов, что его "товар" никому не нужен, он превратился в типичного интригана и мошенника. После Второй мировой войны он был взят в плен советскими войсками и повешен. В течение своего семилетнего пребывания в Тяньцзине я был непрерывно связан с этим палачом, обагрившим свои руки кровью народов Китая, Советского Союза и Монголии. Я тратил на Семенова массу денег и очень на него надеялся.

Первоначально Семенова мне рекомендовали Шэн Юнь и Ло Чжэньюй, однако из-за того, что Чэнь Баошэнь был против, встреча с ним не состоялась. Позже через Ло Чжэньюя с Семеновым встретился Чжэн Сяосюй, который решил, что его как иностранного офицера в нужный момент можно будет использовать. Чжэн Сяосюй, всячески расхваливая Семенова, рекомендовал прежде всего заставить его сотрудничать с Чжан Цзунчаном. В тот период я возлагал на последнего большие надежды и потому согласился с предложением Чжэн Сяосюя. Таким образом, благодаря усилиям Чжэн Сяосюя Чжан Цзунчан получил от Семенова иностранных наемников, а армия русских белогвардейцев увеличилась. Позднее Чжан Цзунчан и Семенов подписали китайско-русскую антибольшевистскую военную конвенцию.

В октябре 1925 года я наконец встретился с Семеновым у себя в резиденции. На встрече присутствовал и Чжэн Сяосюй. В качестве переводчика выступал приехавший с Семеновым монгол Добудуань (китайское имя Бао Вэньюань). Я тогда был очень рад состоявшемуся разговору и, поверив в возможность осуществления его планов "совершить великие подвиги, несмотря на трудности, свергнуть коммунизм и восстановить династию", немедленно выдал ему 50 тысяч юаней. Чжэн Сяосюй, Семенов, Би Ханьчжан, Лю Фэнчи вместе сфотографировались и объявили себя клятвенными братьями, стремясь показать свою преданность цинскому двору.

После поражения интервенции четырнадцати государств в Советскую Россию началась новая волна наступления против СССР и коммунизма. Помню, как Семенов и Чжэн Сяосюй говорили мне, что Англия, Америка и Япония решили использовать людей Семенова в качестве ударных антисоветских отрядов, обещая им как военную, так и финансовую помощь. Царская родня возлагала на Семенова большие надежды. Ее представитель даже встречался с Чжэн Сяосюем, однако подробности этой встречи я уже не помню. Хорошо помню лишь план Семенова и Добудуаня, ибо он имел непосредственное отношение ко мне. Семенов и Добудуань предполагали использовать своих сторонников и военные отряды на Северо-Востоке и во Внутренней Монголии для того, чтобы создать там антикоммунистическую базу и сделать меня ее правителем. Чтобы обеспечить расходы по осуществлению этого плана, я открыл специальный счет в банке на имя Семенова, который через Чжэн Сяосюя мог в любое время брать деньги. Насколько помнится, сумма первого вклада составляла 10 тысяч юаней. Семенов однажды сказал мне, что на самом деле он не нуждается в моих деньгах, поскольку должен получить от русских эмигрантов пожертвования на сумму 180 миллионов рублей (позднее он уверял, что должен получить до 300 миллионов рублей). Кроме того, он рассчитывал на финансовую помощь Англии, Америки и Японии. Но поскольку этих денег он еще не получил, то вынужден взять небольшую сумму у меня. В дальнейшем Семенов неоднократно обращался к Чжэн Сяосюю за деньгами, ссылаясь на то, что пока не получил денег от иностранных держав. И каждый раз они нужны были ему для осуществления новых удивительных планов. Я помню, однажды он сказал, что командир японского гарнизона в Тяньцзине Токата связал его с Чжан Цзолинем и он должен срочно ехать в Фэнтянь для обсуждения важных планов, но что у него нет денег на дорожные расходы. Сколько денег в конечном итоге взял у меня Семенов, я уже не в состоянии подсчитать, но помню только, что за два-три месяца до событий 18 сентября он выпросил 800 юаней.

Между Семеновым и мной появилось немало посредников. Среди них был некий Ван Ши, утверждавший, что не только Семенов оказывает ему чрезвычайное доверие, но и японские важные лица и китайские милитаристы поддерживают с ним прочные контакты. Чаще всего я слышал от него следующее: "Это самый критический момент", "Последняя возможность", "Это поворотный момент в истории, и нельзя терять случая", "Такого момента больше не будет" и т. п. Подобные высказывания волновали меня.

Привожу текст двух его докладов.

"Сообщаю Вашему величеству, что дипломатические и военные дела начинают налаживаться. 12 мая я получил Ваше указание написать письмо генералу Семенову и осведомиться о его делах за последнее время. По приезде в Шанхай я сразу же отправил ему в Токио письмо, в котором написал о необходимости послать человека в Германию, а также о делах объединенной армии. Очень скоро я получил ответное письмо, в котором он сообщил, что немедленно возвращается в Китай и нет необходимости ехать к нему в Японию. Вслед за этим я получил от него телеграмму, в которой он назначил мне встречу в Даляне, поэтому я немедленно выехал туда.

Семенов говорит, что благодарен императору за то, что император принял его и пожертвовал большую сумму денег, он надеется отблагодарить императора за оказанные ему милости.

Затем мы встретились с ним в Шанхае. Беседа наша носила очень дружественный характер, и мы устно договорились с ним о взаимопомощи. Мы намерены твердо придерживаться нашего договора. По приезде в Японию он наладил связи в высших сферах японского общества, постепенно сблизился с лицами из правительства и с японской аристократией.

Семенов много беседовал с японцами и убеждал их наладить сотрудничество и помочь в деле реставрации, но не сразу добился в этом вопросе ощутимых результатов…Японцы выразили поддержку идее Семенова и оказали ему помощь, мобилизовав 8 тысяч корейских солдат, для которых, по имеющимся сведениям, уже заготовлен провиант, вещевое довольствие и военное снаряжение. Вместе с тем японцы намерены помочь Семенову рекрутировать еще более 10 тысяч русских белоэмигрантов, которые в настоящее время проживают на территории Маньчжурии и Монголии. Продовольствие и военное снаряжение для них также заготовлено. Англичане полностью одобрили эти действия. Они прежде всего прервали отношения с Советской Россией…

Франция и Италия также сочувствуют планам Семенова и хотят принять участие в их осуществлении. Америка со своей стороны выразила желание оказать помощь, выделив 5 миллионов американских долларов, а в дальнейшем намерена продолжать оказание помощи в организации в Маньчжурии и Монголии международной добровольческой армии для борьбы с красной Россией. Америка рекомендует Семенову возглавить этот союз по совместному уничтожению красной России. Мне стало известно, что Чжан Цзунчан уже перешел на службу к императору, и я также направился в Далянь к Цзинь Чжо, чтобы лично посоветоваться по вопросу о вступлении в добровольческую армию. Организация этой армии закончится не позже чем через 2 месяца; после этого армия займет территорию трех северо-восточных провинций и будет приветствовать вступление Вашего величества на трон, или же Ваше вступление на трон произойдет после того, как будет уничтожена красная Россия. По всем этим вопросам Семенов не может сам принять решение и просил меня довести это до Вашего сведения. Он будет действовать в соответствии с Вашими указаниями.

Как мне сообщил японец Тано, японское правительство обеспокоено тем, что красная опасность может распространяться по всему Китаю; японцы говорят, что с тех пор как Китай стал республикой, с каждым днем усиливаются беспорядки; они понимают, что Китай не может обойтись без императора. Чжан Сюэлян, находящийся в сговоре с нанкинским марионеточным правительством, не может обеспечить общественный порядок в трех северо-восточных провинциях, он не может стать хозяином Китая; поэтому японцы неизменно поддерживают Семенова, с тем чтобы он помог восстановлению императора на престоле. Тогда будет покончено со смутой в Китае и все получат возможность жить в мире. Когда я услышал все это, весь гнев, скопившийся в моей душе за 17 лет, разом исчез. Перед отъездом из Даляня я встретился с неким Шэнь Сянжуном, который был командующим корпусом в 30-й армии Чжан Цзунчана. Он сказал мне, что ему уже удалось собрать более десятка командующих корпусами, служивших ранее в Южной и Северной армиях. Под их командованием находится несколько сот тысяч солдат, которые полностью обеспечены огнестрельным оружием. В настоящее время эти солдаты размещены в 7 провинциях и готовы послужить во славу императора. Когда я вернусь в Далянь, мы снова встретимся с ним, чтобы обсудить все подробно. Они выражают желание находиться под моим началом. Это действительно редкая возможность, которая представляется раз в тысячу лет, и ее ни в коем случае нельзя упустить. Пусть наш император, подобно его предку — основателю династии, выдвинет семь причин, вызывающих наш гнев, и перед храмом предков даст клятву в присутствии народа и объявит Китаю и всему миру, что мы общими усилиями сметем коммунистов с лица земли.

Такое почитание предков тронет Небо, так как Небо также ненавидит смуты. Оно специально ниспослало такой удобный случай, чтобы император мог вернуться во дворец и возродить моральные устои, существовавшие в течение многих тысяч лет. Такой случай упускать нельзя, ибо это вызовет разочарование в сердцах людей…

Если император сможет принять меня, я подробно изложу содержание секретных бесед с Семеновым и Чжоу Шаньпэем, а также сообщу о решении, которое мы приняли с Чжэн Сяосюем, Ло Чжэньюем и Жун Юанем по вопросу покрытия расходов. Прошу Вас издать указ и решить этот вопрос по Вашему усмотрению".

"Докладываю Вашему императорскому величеству, что сейчас представляется удобный случай осуществить план реставрации, который никак нельзя упустить. Я уже сообщил императору письмом от первого числа сего месяца о планах, выработанных в Даляне Семеновым и Тано, а также о контакте с Шэнь Сянжу-ном. Но Семенов в связи с тем, что его уже давно ждут в Фэнтяне англичане, не может отложить туда поездку, а для этого срочно нужны деньги.

Сейчас император в Тяньцзине стеснен в расходах, поэтому я не осмеливаюсь назойливо просить об этом Ваше величество. Мы посоветовались с Ло Чжэньюем, и последний согласился заложить свой дом в Тяньцзине. Таким образом, очевидно, можно будет получить 40 тысяч юаней, которые мы используем на наши расходы. О недостающей сумме я доложу Вашему величеству при личной аудиенции, тогда же мы сможем побеседовать обо всем, о чем не успели переговорить, а также о самых секретных делах. После того как император решит все эти дела по своему усмотрению, я отправлюсь в Далянь и Шанхай, с тем чтобы там все подготовить… В противном случае, по словам Тано, если Япония несколько изменит свои первоначальные намерения, Семенов будет обречен на бездействие, а другие иностранные державы лишатся возможности выполнить свои обязательства и, естественно, Чжан Цзунчан тоже не сможет оказать поддержку.

Даже если Семенов впоследствии и соберется с силами, он может отказаться с нами сотрудничать, и тогда обижаться будет не на кого.

Таким образом, наш великий план может полностью провалиться. Помимо этого, есть еще некоторые требования, которые выдвинули японцы, планы Семенова и ряд других мелких вопросов. Все это я оставлю для решения при личной встрече с Вашим величеством. Жду Ваших указаний.

В двадцатый год правления императора Сюаньтуна,

9 августа".

В те дни, когда Ван Ши писал эти петиции, Чжэн Сяосюя не было в моей резиденции — он находился в отъезде. Чэнь Баошэнь и Ху Сыюань не пускали ко мне Ван Ши, он не мог попасть на территорию "сада Чжана" — моей резиденции и постоянно подвергался с их стороны яростным нападкам.

Больше всего на Ван Ши нападал Ху Сыюань. В конце Цин-ской династии он был академиком. Во время реставрации монархии Чжан Сюном Ху Сыюань вместе с Вань Шэнши служил в Государственной канцелярии. После моего переезда в Тяньцзинь его прозвали "государственным советником", так как каждый, кто хотел меня видеть или что-либо мне передать, должен был получить его разрешение. Я верил в его честность, поэтому назначил его на эту должность, которая официально называлась "управляющий канцелярией в Тяньцзине". Ху Сыюань больше кого бы то ни было возражал против моих контактов с Чжэн Сяосюем, Ло Чжэньюем и другими. Увидев письмо Ван Ши, он тут же написал мне сопроводительное послание, где разбирал до мельчайших подробностей слова и поступки Ван Ши и Се Цзеши, обнажая их противоречивость. Все их действия он называл чистейшим обманом. Чэнь Баошэнь тоже качал головой и вздыхал, недовольный частыми посещениями Чжэн Сяосюя и ему подобных.

Тогда они сумели меня уговорить, и я решил не принимать никаких представителей Ван Ши и Семенова, но стоило Чжэн Сяосюю вернуться в Тяньцзинь, как после двух-трех встреч я снова поверил его словам и снова дал денег на расходы его агентам-иностранцам. Помню, в последнее время Чжэн Сяосюй рекомендовал мне двух иностранцев — австрийца Аккерти и англичанина Реуза. Первый из них был выходцем из знатной семьи и служил в рабочем отделе австрийской концессии в Тяньцзине. По его словам, он имел связи в Европе и мог развернуть там деятельность в помощь моей реставрации. Я назначил его своим советником и послал в Европу, снабдив полугодовым жалованьем в размере 1800 юаней. Реуз был журналистом. Он говорил, что дело реставрации монархии должна поддерживать газета, и просил у меня 20 тысяч юаней для ее издания. Я дал ему 3 тысячи юаней; спустя некоторое время такая газета вышла, она называлась "Чэн бао", но через несколько дней была закрыта.

Хотя "государственный советник" Ху контролировал всех приходящих, все же было немало людей, которые проникали ко мне, имея своим пропуском желание помочь реставрации и наладить связь с военными кругами. Начиная с 1926 года на территории концессии начали появляться одна за другой группы недобитых генералов и неудачливых политиканов, и, таким образом, прихлебателей у меня стало еще больше.

Среди них стоит упомянуть "маленького Чжугэ Ляна" — Лю Фэнчи. Меня с ним познакомил старый фэнтяньский милитарист Сюй Ланьчжоу, который находился в подчинении у Чжан Сюня. По словам Сюй Ланьчжоу, Лю Фэнчи был современным Чжугэ Ляном. "Иметь такого человека для дела реставрации — это девяносто процентов успеха", — говорил он. Лю Фэнчи тогда было около сорока лет. При первой нашей встрече он сначала расхваливал свои способности, а потом перешел прямо к делу, попросив антикварные изделия, каллиграфические надписи, картины и несколько пар золотых часов для установления контактов с людьми, стоящими у власти.

— Свитки и парные надписи, написанные вашей рукой, не годятся для этих людей. — Я впервые слышал такие слова из чьих-либо уст, и, хотя мне стало несколько не по себе, я был восхищен его откровенностью. Если он осмеливается говорить то, о чем другие говорить боятся, значит, его словам можно верить. И я щедро раздавал имеющиеся у меня ценности. В дальнейшем он просто говорил, что ему нужно. Например, однажды он запросил для Чжоу Цзохуа, одного из подчиненных Чжан Цзолиня, драгоценности общей стоимостью в 10 тысяч юаней. Чтобы привлечь на свою сторону фэнтяньских генералов Жун Чжэня, Ма Чжаньшаня и Чжан Цзосяна, он потребовал подарить каждому из них по десять жемчужин; чтобы заручиться поддержкой человека по фамилии My, он попросил у меня жемчужину с шапки императора. Письма с такими требованиями приходили почти каждую неделю.

В них часто встречались такие фразы: "За настоящий талант надо платить много денег. В большом деле не стоит мелочиться"; "Следует дарить изящные тушечницы, тонкий фарфор, то есть то, что может иметь далеко не каждый".

Если верить тому, что он докладывал, то почти все офицеры фэнтяньской клики, начиная от командира бригады и выше (и даже некоторые командиры полка), а также главари тайного общества "Хунцянхуэй", под контролем которых находилось 400 тысяч человек, главари бандитских шаек в горах и лесах, получили от меня жемчужины, древний фарфор, бриллианты, были восхищены моею щедростью и только ждали моего приказа, чтобы начать действовать. И хотя Лю Фэнчи выманил у меня бесчисленное количество драгоценностей, я не видел никаких признаков действия. С течением времени активные возражения Чэнь Баошэня возымели действие, я заколебался и денег стал давать меньше. Тогда "маленький Чжугэ Лян" в личных беседах и в письмах начал прибегать к следующим аргументам: "Я уже истратил такую-то сумму, сюда не входят стоимость дороги и расходы на приемы. Положение критическое, все решается именно сейчас. Во что бы то ни стало высылайте 20 тысяч юаней".

В дальнейшем я понял, что здесь что-то не то, и перестал посылать деньги. Но вскоре я опять получил от него письмо: "Если Ваше величество не изучит тщательно реальное положение вещей, вряд ли можно будет одержать победу. Если не действовать решительно и не надеяться на победу, стоит ли думать о реставрации?.. Из истории известно, что император, устанавливающий свое господство, не может быть таким равнодушным…"

Не помню, как я с ним расстался, но только он приходил как-то ко мне и со слезами на глазах жаловался на свою бедность и просил у меня 10 юаней. Я слышал потом, что он занялся аферами в Северо-Восточном Китае и был расстрелян Вань Фулинем, сторонником фэнтяньской клики.

Я могу привести целый список людей, подобных Лю Фэнчи. Так, например, Би Ханьчжан и ему подобные действовали примерно теми же методами, выманивая у меня деньги и драгоценности. Расставался я с ними по-разному: одни уходили не прощаясь, других не пускал ко мне "государственный советник" Ху, третьих я сам не велел пускать. Среди них был мелкий политикан аньфуской группы Фэй Юйкай, по прозвищу Толстяк Фэй. Он как-то мне докладывал, что установил связь с японцем Кавамато Оса, который убил Чжан Цзолиня, подговорил охрану Чжан Сюэляна, готов к действиям, чтобы реставрировать вооруженным путем монархию, и приглашает меня занять трон. Об этом узнал Чэнь Баошэнь и, естественно, стал предостерегать меня. И даже мой тесть Жун Юань был против того, чтобы я с ним встречался. Однако Толстяк Фэй покинул мою резиденцию не так, как все. Получив запрет появляться в моей резиденции, он пришел в ярость и закричал не пускавшему его Жун Юаню:

— Я потратил столько сил, а вы теперь не хотите со мной знаться! Хорошо же, я дойду до правительства республики и обвиню императора в подрывной деятельности против республики!

Жун Юань рассмеялся ему в лицо:

— Я советую тебе, брось это дело. Ведь все, что ты писал, по-прежнему хранится у императора!

Толстяку Фэю не оставалось ничего другого, как ретироваться.

Последние из этих людей исчезли в канун событий 18 сентября, то есть чуть позже признания северными милитаристами гоминьдановского правительства. Я перестал питать иллюзии в отношении их, и мои надежды были теперь связаны с другими.

Ограбление Дунлинских гробниц

1928 год явился для меня годом потрясений, он был полон и радостей, и печалей. В том году японский кабинет Танаки, заявив, что китайские войска не будут допущены на территорию Маньчжурии или Монголии, двинул войска в Цзинань, чтобы преградить путь армии Юга. Армии Чжан Цзолиня, У Пэйфу и Чжан Цзунчана — милитаристов, с которыми я был тесно связан, — терпели одно поражение за другим.

Не успевал я выслушать добрые вести от людей, связывающих меня с милитаристами, как тут же читал сообщения о дезертирстве и расстрелах тех, кто принес мне присягу. Я слышал, что и Южное, и Северное правительства Китая разорвали отношения с Советским Союзом, как это сделала Англия; гоминьдановцы в больших масштабах осуществляют чистку партии: "бурные паводки и дикие звери", о которых мне говорили Чжэн Сяосюй, Чэнь Баошэнь и японцы, не представляли уже для меня такой опасности. Но эти же люди утверждали, что опасность рядом, что повсюду действуют люди, ненавидящие меня; из газет я узнал о волнениях в провинции Гуандун. В это время Фэн Юйсян, которого я всегда считал экстремистом и красным, уже выступал в союзе с Чан Кайши и их армии двигались на Север вдоль Пекин-Ханькоуской железной дороги. Во второй половине 1928 года печальных известий стало еще больше: был убит Чжан Цзолинь, американский посланник способствовал установлению связей между Чжан Сю-эляном и Чан Кайши. Кроме всего этого, в том же году произошло потрясшее меня событие — ограбление Дунлинских императорских гробниц Сунь Дяньином.

Дунлинские гробницы находились в долине Малань уезда Цзуньхуа провинции Хэбэй. Это были усыпальницы императора Цяньлуна и императрицы Цы Си. Сунь Дяньин, бывший аферист и торговец опиумом, служил у Чжан Цзунчана сначала командиром дивизии, а затем корпуса. В 1927 году он стал командиром корпуса 41-й армии у Чан Кайши. В 1928 году Сунь Дяньин повел свои войска в долину Малань, где по заранее намеченному плану совершил ограбление гробниц. Предварительно объявив, что в этом районе будут проведены военные маневры, он блокировал ближайшие пути сообщения. Командир саперной дивизии Сун Цзыюй вместе с солдатами в течение трех дней и ночей очистил гробницы, захватив все находившиеся там драгоценности.

Цяньлун и Цы Си были самыми расточительными монархами Цинской династии. Как-то мне попалось описание их гробниц.

Тоннель, который вел к их гробницам, был облицован белым мрамором. К усыпальнице, построенной в форме восьмигранника, можно было пройти через четыре мраморные двери. На куполообразном потолке сверкали девять золотых драконов. Усыпальница занимала такую же площадь, что и дворцовая палата Чжунхэдянь в бывшем императорском дворце. Гроб и саркофаг императора Цяньлуна, сделанные из особой породы дерева, располагались над восьмигранным колодцем. Кроме слитков золота и серебра, а также золотой и серебряной похоронной утвари, все в гробницах было сделано из редчайших драгоценных камней. Все предметы, положенные в гробницу вместе с телом Цы Си, состояли из жемчуга, изумрудов и бриллиантов, а корона была сделана из тонких золотых нитей, украшенных крупными жемчужинами. Большие пионы на покрывале были вышиты жемчугом. На руке Цы Си находился браслет из сверкающих бриллиантов в виде большой хризантемы и шести маленьких цветов сливы, а в руке — изумрудный жезл в три дюйма, отгоняющий злых духов. Туфли на ногах были отделаны жемчугом. Кроме этого, в гробу лежало еще семнадцать связок бус из жемчуга в виде четок и несколько изумрудных браслетов. В гробнице Цяньлуна лежали каллиграфические надписи, картины, книги, мечи, орнаменты из яшмы, слоновой кости и кораллов, золотые статуи Будды и т. п. Предметы из шелка уже все истлели, так что ничего нельзя было разобрать.

Известие об ограблении Дунлинских гробниц потрясло меня больше, чем собственное изгнание из дворца. Это событие взволновало также членов императорской семьи и цинских ветеранов. Чэнь Баошэнь, Чжу Ифань, Чжэн Сяосюй, Ло Чжэньюй, Ху Сыюань, Вань Шэньши, Цзинь Фанчан, Юань Личжунь, Ян Чжунси, Те Лян, Юань Дахуа, Шэн Юнь и другие, к какой бы группировке они ни относились, — все поспешили выразить мне свое возмущение поведением солдат Чан Кайши. Из разных районов цинские ветераны присылали деньги на восстановление гробниц предков. В моей резиденции по их совету и распоряжению были установлены таблички духов Цяньлуна и Цы Си, а также столы для курительных свечей и перед ними постелены циновки, как это бывает на похоронах. Трижды в день совершались обряды. Вереницей шли ветераны; они кланялись, били челом и рыдали. Цинский дом и ветераны двора послали телеграммы Чан Кайши и Янь Сишаню — начальнику гарнизона Пекин-Тяньцзиньского района, а также в различные редакции газет с требованием наказать Сунь Дяньина и восстановить гробницы за счет властей. Поминальные таблички духов в моей резиденции было решено сохранить до тех пор, пока гробницы не будут восстановлены. Вначале правительство Чан Кайши с должным вниманием отнеслось к случившемуся и приказало Янь Сишаню произвести расследование. Янь Сишань задержал одного командира дивизии, которого прислал в Пекин Сунь Дяньин. Вскоре пришло сообщение, что он освобожден и Чан Кайши решил его больше не преследовать. Говорили еще, что Сунь Дяньин послал в подарок молодой жене Чан Кайши драгоценности и жемчужины с короны императрицы Цы Си, которые теперь стали украшать туфли Сун Мэйлин. Моя душа была полна гнева и ненависти. Стоя в мрачном траурном зале, я поклялся перед заплаканными членами моего рода:

— Не я буду потомком рода Айсинь Гиоро, если не отомщу!

В этот момент мне вспомнились слова, сказанные Пу Вэй, когда он впервые навестил меня в Тяньцзине: "Пока жив Пу Вэй, династия Цин не погибнет!" Я тогда тоже поклялся: "Пока я жив, династия Цин не погибнет!"

Желание осуществить реставрацию и отомстить усилилось еще больше. В те дни Чжэн Сяосюй и Ло Чжэньюй были самыми близкими мне людьми. Каждый исторический факт и каждое событие современности, о которых они рассказывали, вызывали у меня бурю негодования и укрепляли мою решимость мстить и реставрировать монархию. Однако обстановка с каждым днем ухудшалась. Виновных в грабеже преследовать перестали, ситуация в районе Пекина и Тяньцзиня полностью изменилась, а у новой власти уже не было таких старых друзей, как Дуань Цижуй и Ван Хуайцин. Мой отец не осмеливался дольше оставаться в Пекине, и вся наша семья переехала в Тяньцзинь, на территорию концессии. Брак между Сун Мэйлин — дочерью компрадора, служившего Англии и Америке, и Чан Кайши, бывшим биржевым маклером, показал всем, что за спиной Чан Кайши стояли более влиятельные силы, чем потерпевшие крах Дуань Цижуй, Чжан Цзолинь, Сунь Чуаньфан и У Пэйфу. Национальное правительство Чан Кайши было признано всеми странами, включая Японию; его сила и влияние были больше, чем у любого милитариста в прошлом. Я понял, что у меня весьма мрачные перспективы. При господстве такого честолюбца нечего было и думать о реставрации.

В душе я проклинал всех и вся. Меня охватила глубокая тоска, и я постоянно гадал, желая узнать судьбу правительства Чан Кайши и свою собственную судьбу. У меня получилось, что правительство Чан Кайши в 1932 году падет в результате измен. Конечно, если бы правительство Чан Кайши потерпело крах, возможно, это уменьшило бы мой гнев, однако я больше беспокоился за свою собственную судьбу и часто просил Жун Юаня составлять для меня гороскопы.

Маньчжурская династия Цин правила в Китае более двух с половиной столетий. В ХХ век страна вступила, живя по законам средневековья

В 1898 году императрица Цы Си (в центре) свергла с престола своего мужа, склонявшегося к проведению реформ

Антимонархические выступления подавлялись с исключительной жестокостью

Пу И исполнилось два года, когда по велению своей бабушки Цы Си он был возведен на трон. Регентом при государе-младенце стал его отец, князь Чунь

Запретный город — резиденция китайских императоров, где Пу И провел свое детство

Синьхайская революция 1911 — 1913 гг. свергла Цинскую династию, однако император и его свита продолжали жить в Запретном городе

Борьба за власть в новой республике развернулась между генералом Юань Шикаем, лидером милитаристов (слева), и Сунь Ятсеном, стоявшим на демократических позициях

В 1924 году Пу и был изгнан из запретного города и нашел себе пристанище в японской дипломатической миссии в Тяньцзине

Наставник Пу И — англичанин Джонстон. Благодаря ему Пу И в совершенстве овладел английским, научился играть в гольф и теннис и даже взял себе новое имя — Генри

В Тяньцзине Пу И с немногочисленной свитой отпраздновал свое двадцатилетие

С братьями и сестрами

Молодожены — Пу И и Вань Жун

Вэнь Сю, любимая наложница императора

Новая революция. Начавшаяся в 1925 году, переросла в гражданскую войну

Партия Гоминьдан во главе с Чан Кайши (слева) захватила власть почти во всем Китае. Но на севере страны крепло сопротивление коммунистов, среди которых все большим влиянием пользовался молодой Мао Цзэдун

Пу Цзе, брат Пу И, служил в армии Гоминьдана. После войны он разделил судьбу императора — провел долгие годы в тюрьме

В 1931 Году японцы оккупировали часть Китая. а спустя три года создали марионеточное государство Маньчжоу-го. императором (без власти) они сделали Пу и

Коронация Пу И. 1934 "Дворец" в Чанчуне

Визит в Японию. Встреча с императором Хирохито

Любой свой шаг новоиспеченный император должен был согласовывать с японскими военными. В центре, рядом с Пу И — командующий Квантунской армией Муто Нобуёси

Японская оккупация Китая длилась четырнадцать лет и завершилась только с разгаром Квантунской армии советскими войсками

Подписание Акта о безоговорочной капитуляции Японии. 1945

17 августа 1945 года Пу И был взят в плен советскими десантниками Ему предстояло провести в СССР пять лет

"Я, бывший император Маньчжоу-Го, всегда питал чувство восхищения перед народом Советского Союза", — так начиналось обращение Пу И к Сталину

Свидетель обвинения в Международном военном трибунале в Токио. 1946

В 1950 ГОДУ СССР ВЫДАЛ ПУ И КИТАЙСКИМ КОММУНИСТИЧЕСКИМ ВЛАСТЯМ

Тюрьма для военных преступников в Фушуне

Бывший император учится работать

Когда Пу И перевели из тюрьмы на "спецпоселение", он охотно занялся выращиванием цветов и овощей

4 декабря 1959 года Пу И получил амнистию от правительства КНР

"Перевоспитавшийся" император празднует день Международной солидарности трудящихся с новыми друзьями. 1 мая 1962

Для работы над мемуарами Пу И получил доступ в архивы. Каждая написанная им строка была объектом пристального внимания идеологов КПК

Женитьба на Ли Сю скрасила последние пять лет жизни Пу И

Бывший император — садовник в Пекинском институте ботаники

Любой человек, охваченный каким-либо сильным желанием и жаждущий мести, не может уповать только на деяния Неба и забывать о собственных возможностях. Опыт последних лет и быстрый взлет Чан Кайши глубоко убедили меня в том, что для достижения успеха нужна прежде всего военная власть. Лишь тогда иностранцы будут тебе помогать. И если бы у меня, настоящего великого цинского императора, были войска, иностранцы считались бы со мной больше, чем с генералами, начавшими свою карьеру в бандитских шайках и среди подонков общества. Поэтому я решил послать нескольких близких родственников, которым доверял, в военные училища в Японию, считая, что это важнее, чем мой собственный отъезд за границу. Еще одна причина укрепила во мне эту мысль. Пу Цзе во что бы то ни стало хотел стать военным. Он объяснил это завещанием матери и твердым желанием бороться за реставрацию Цинской династии. На самом деле правильнее было бы сказать, что он просто завидовал молодым генералам и ему самому хотелось скорее стать офицером. Чжан Сюэлян после смерти Чжан Цзолиня как-то сказал Пу Цзе перед возвращением в Фэнтянь:

— Если вы хотите стать офицером, я могу вас устроить в Цзяньутан (фэнтяньское офицерское училище).

Пу Цзе вместе с семейством Чжан Сюэляна выехал на пароходе из Тяньцзиня. Мой отец был очень взволнован, когда прочел оставленное им письмо, и просил меня любыми средствами вернуть его обратно. Японский генеральный консул в Тяньцзине внял моей просьбе и послал телеграмму в Люйшунь. Там японская полиция задержала Пу Цзе, когда он сходил с парохода, и препроводила его вместе с моим посыльным в Тяньцзинь. Пу Цзе сразу же заговорил со мной о своей мечте и желании бороться за реставрацию дела предков.

Его слова тронули меня, и я решил послать его в Японию изучать военное дело.

Я выбрал для поездки в Японию Пу Цзе и мужа моей младшей сестры Жунь Ци и попросил японского консула подыскать им домашнего учителя японского языка. Им оказался Тояма Такэо, который, как я узнал об этом позже, был членом японского Общества черного дракона и хорошо знал многих японских политиканов. Этот человек позднее ездил по моему поручению в Японию по делам, связанным с реставрацией монархии. После моего приезда в Северо-Восточный Китай он отошел от меня, так как не принадлежал к военной клике. Поучив некоторое время японскому языку Пу Цзе и Жунь Ци, он выехал в Японию, чтобы устроить их переезд туда. В марте 1929 года, спустя семь месяцев после дунлинских событий, два моих будущих генерала отправились в Японию.

Консульство, штаб и Общество черного дракона

К 1928 году большинство людей из моей резиденции считали, что надежду на реставрацию следовало теперь связывать только с Японией, которой я мог пригодиться в Северо-Восточном Китае. И я постепенно с этим согласился.

Я начал доверять японцам с тех пор, как выехал в Северную резиденцию и стал пользоваться их особым "вниманием". В течение нескольких дней, которые я жил в японской миссии, а затем после переезда в Тяньцзинь я все больше убеждался в том, что японцы послужат главной опорой в осуществлении реставрации.

В первый год по приезде в Тяньцзинь японский генеральный консул пригласил меня осмотреть начальную школу для японских детей. По пути туда и обратно меня приветствовали японские школьники, стоявшие с бумажными флажками по краям дороги и радостно кричавшие мне: "Банзай!". Когда война, которую вели милитаристы, приблизилась к Тяньцзиню, гарнизоны иностранных концессий были слиты в одну объединенную армию, чтобы оказать сопротивление национальным войскам, если они осмелятся приблизиться к территории концессий. Командующий японским гарнизоном в Тяньцзине генерал-лейтенант Кодзисуми Рокуити специально навестил меня и заявил, что "мы ни за что не допустим китайских солдат на территорию концессии". Я был очень рад это услышать.

В Новый год и в день моего рождения меня обязательно приходили поздравлять японский консул и высшие офицеры японского гарнизона. В день рождения японского императора я получал приглашение присутствовать на церемонии торжественного парада.

Из японского штаба ко мне постоянно приходил один из старших офицеров и докладывал о текущих событиях. Офицеры относились к этому поручению очень серьезно, иногда они даже специально приносили с собой различные диаграммы и таблицы. Одним из них был Ёсиока, который впоследствии, в период Маньчжоу-Го, стал атташе императорского дома.

Рассказывая о текущих событиях, японские офицеры касались главным образом гражданской войны. События они анализировали примерно так: "Причина беспорядков в Китае кроется в том, что народные массы не имеют правителя, императора". Они расхваливали императорский режим Японии, утверждая, что сердца людей может завоевать только император Сюаньгун. Гнилость и бессилие китайской армии — такова была их любимая тема, и, естественно, здесь не обходилось без сравнения с императорской армией в Японии. Все эти разговоры, а также мои впечатления от японских военных парадов заставили меня поверить в могущество японской армии и в то, что она поддержит реставрацию. Потерпев неудачу в попытках привлечь на свою сторону милитаристов, подкупить политиканов и даже использовать на службе иностранных должностных лиц, я все свои надежды связал с японцами, которые заняли в моей душе самое большое место.

Под словом "японцы" я подразумевал тех, кто находился в японской дипломатической миссии в Пекине, генеральном консульстве Японии в Тяньцзине, в штабе японского гарнизона, а также тех японцев, которые постоянно встречались с Ло Чжэньюем и Шан Юнем и не были ни военными, ни гражданскими. Все они относились ко мне как к императору, "защищали" меня, одинаково презирали республику и восхваляли династию Цин. Когда я впервые высказал желание выехать в Японию, они одобрили это и обещали свою помощь. В 1927 году, боясь приближения северных милитаристов, я принял совет Ло Чжэньюя и решил ехать в Японию. После согласования этого вопроса с генеральным консулом японское консульство обратилось с ходатайством к правительству, и кабинет Танака дал согласие, решив принять меня как иностранного монарха. Однако поездка не состоялась, так как обстановка в стране стала менее напряженной, к тому же Чэнь Баошэнь и Чжэн Сяосюй всячески отговаривали меня. Потом в Нанкине образовалось гоминьдановское правительство, исчезли лозунги вроде: "Долой империализм! Аннулировать неравноправные договоры!" и т. д. Постепенно я обнаружил, что, хотя "почтение" и "защита" японцев остались неизменными, в вопросе о моем выезде за границу у них возникли разногласия, которые достигли такой остроты, что стали меня возмущать.

Как-то во второй половине 1927 года Ло Чжэньюй сказал мне:

— На территории японской концессии сравнительно безопасно, однако здесь много всякого народу. Как говорят в японском штабе, сюда проникло немало штатских "тэу" (так называли секретных сотрудников, носивших при себе оружие) из революционной партии (так в моей резиденции называли го-миньдановцев и коммунистов). В связи с этим безопасность вашего величества вызывает сомнения, я бы советовал не рисковать и поехать в Японию. Есть смысл сначала поехать в Люйшунь.

К этому времени я был уже достаточно напуган слухами о штатских агентах революционных партий, а услышав слова Ло Чжэньюя, снова твердо решил уехать. Несмотря на протесты Чэнь Баошэня и Чжэн Сяосюя, я приказал последнему пригласить японского генерального консула для личной беседы.

Генеральный консул Като явился вместе с двумя своими заместителями. Выслушав меня, он ответил:

— Я не могу дать немедленный ответ вашему величеству: для этого мне необходимо связаться с Токио.

"Вопрос этот японский штаб давно уже согласовал с Ло Чжэньюем, — подумал я про себя. — К тому же я не собираюсь ехать сразу в Японию, зачем же для этого запрашивать Токио? В Тяньцзине многие высокопоставленные лица, уезжая в отпуск в Люйшунь, даже не ставили в известность японское консульство.

Почему же, когда речь идет обо мне, дело обстоит так сложно?"

Мои мысли перебил Като.

— Это собственная идея вашего величества? — спросил он.

— Да, — ответил я недовольно и добавил, что, поскольку поступающие новости очень плохи, я не могу быть спокойным, оставаясь здесь. — Согласно сообщениям японского штаба, революционная партия заслала сюда немало агентов. Генеральному консульству, вероятно, известно об этом?

— Это сплетни! Ваше величество не должно этому верить! — Лицо Като выражало недовольство.

Я очень удивился, что он назвал информацию штаба сплетнями. В соответствии с этой информацией я просил его увеличить мою охрану. Верит ли он сам этим сообщениям? Я не удержался и спросил:

— Как же может быть информация штаба сплетнями?

— Ваше величество может быть уверено, что ему не угрожает опасность, — после некоторого молчания ответил Като. — Конечно, я доложу о вашем намерении поехать в Люйшунь.

Во время этого разговора я впервые почувствовал, что между японским генеральным консульством и штабом существуют разногласия; это меня крайне удивило и разозлило. Я позвал к себе Ло Чжэньюя и Се Цзеши.

— Информация штаба абсолютно достоверна, — сказали они. — В штабе знают каждый шаг революционной партии. Даже если слухи о покушении всего лишь сплетня, все же следует принять меры предосторожности.

Через несколько дней мой тесть Жун Юань сказал мне, что некоторые его друзья, жившие в китайской части города, сообщили ему о появлении на территории английской и французской концессий агентов-террористов, посланных Фэн Юйсяном. По их словам, положение тревожное. Мой адъютант Ци Цзичжун обнаружил вблизи ворот несколько подозрительных личностей, пытавшихся заглядывать в сад. Услышав это, я тут же вызвал к себе Тун Цзисюня, управляющего моими делами, и Со Юйшаня, командующего охраной резиденции, и велел им просить японскую полицию усилить охрану ворот, а также приказать охране следить за подозрительными лицами на улице и ночью никого не пропускать.

Однажды я проснулся от выстрела. Вскоре за окном раздался второй. Я вскочил с постели и велел охране собраться, думая, что это наверняка Фэн Юйсян подослал своих агентов. Все в резиденции всполошились, охрана была расставлена по местам, а японские полицейские (китайцы) усилили охрану ворот. Начались поиски, и стрелявший был схвачен. К моему удивлению, им оказался японец по имени Кисида; он был членом Общества черного дракона. Японские полицейские забрали Кисиду в управление, а японский штаб немедленно затребовал его к себе. Теперь я стал понимать, как все обстояло в действительности.

В прошлом мне приходилось сталкиваться с членами Общества черного дракона. Зимой 1925 года я встретил одного из деятелей этого общества — Цукуду Нобуо. И здесь не обошлось без Ло Чжэньюя. Он сказал мне, что многие влиятельные лица Японии, включая некоторых представителей армии, сочувствуют мне и намерены помочь реставрации. Они прислали своего представителя Цукуду для личных переговоров со мной, и его следует немедленно принять. Что представлял собой Цукуда, я не знаю. В Департаменте двора кто-то говорил, что после Синьхайской революции его часто видели в резиденциях князей и он был в хороших отношениях с членами императорского дома. Ло Чжэньюй убедил меня, однако мне казалось, что генеральный консул должен присутствовать при нашем разговоре, поскольку он являлся официальным представителем Японии и моим защитником. Увидев консула, Цукуда тут же повернулся и ушел, оставив в замешательстве Чэнь Баошэня, Чжэн Сяосюя и других. Когда потом Чжэн Сяосюй доискивался у него, как он осмелился быть таким бесцеремонным в присутствии императора, Цукуда ответил:

— Зачем же вы специально пригласили консула? Раз уж так, поговорим об этом в следующий раз.

Теперь я понимаю, что действия Ло Чжэньюя и атмосфера страха, созданная выстрелами Кисиды, явились лишь продолжением действий Цукуды. И совершенно очевидно, за всем этим стоял японский штаб.

Я послал за Чэнь Баошэнем и Чжэн Сяосюем, чтобы узнать их мнение. Чжэн Сяосюй сказал:

— На мой взгляд, и армия, и правительство Японии хотят, чтобы ваше величество находилось под их защитой и контролем. И то, что между ними существуют разногласия, не причиняет нам никакого вреда. Однако действия Ло Чжэньюя весьма опрометчивы и к хорошему не приведут. Ему нельзя доверять важных дел.

Чэнь Баошэнь заметил:

— И японский штаб, и Общество черного дракона действуют безответственно. Не слушайте никого, кроме японского посланника и генерального консула!

Их слова показались мне справедливыми, и я больше не стал просить у консульства разрешения на выезд из Тяньцзиня. С тех пор я потерял всякий интерес к Ло Чжэньюю. На следующий год он продал свой дом в Тяньцзине и переехал в Люйшунь.

Как ни странно, но с отъездом Ло Чжэньюя сплетен стало меньше. Даже Жун Юань и Ци Цзичжун перестали приносить тревожные вести. Лишь много времени спустя я начал понимать, чем это объяснялось.

Об этом мне рассказал мой английский переводчик. Он приходился Жун Юаню свояком. По этой причине, а также благодаря своим деловым связям с переводчиками японского штаба он кое-что узнал о закулисной стороне всего происшедшего и позднее рассказал обо всем мне. Оказывается, японский штаб специально создал секретную организацию, которая длительное время действовала в моей резиденции в "саду Чжана". По крайней мере трое — Ло Чжэньюй, Се Цзеши и Жун Юань — были связаны с ней.

В тот день, когда я встречался с Като, они задержали моего переводчика, выспрашивали у него о нашей беседе и были недовольны, когда узнали, что Като не проявил должного внимания к моей просьбе. Из их разговора переводчик понял, что кто-то из штаба высказывал Ло Чжэньюю и другим совсем иную точку зрения, что была уже достигнута договоренность о моей поездке в Люйшунь. Чтобы доложить о состоявшейся встрече с Като тому человеку из штаба, Ло Чжэньюй и остальные препроводили английского переводчика в "резиденцию" Мино (так назывался особняк, занимаемый их секретной организацией). Человека этого так и не нашли, зато переводчик обнаружил эту секретную резиденцию. Впоследствии оказалось, что это был просто притон.

Я был знаком с Мино Томоеси — майором из японского штаба. Вместе с другими офицерами он часто приходил в "сад Чжана". Мне тогда и в голову не приходило, что этот человек через свою "резиденцию" установил тайные связи с некоторыми людьми из моего окружения и до мелочей знал обо всем, что делалось в моей резиденции. Через Жун Юаня и ему подобных он доводил до меня все сплетни, так что я несколько раз порывался бежать в Люйшунь. Узнав от моего переводчика кое-что о "резиденции" Мино, я понял, что японский штаб потому так старался привлечь на свою сторону Жун Юаня и других, что боролся за меня с консульством. Эта борьба, по словам Чжэн Сяосюя, была мне только на пользу.

Что же касается Общества черного дракона, то о нем я узнал позже от Чжэн Сяосюя. Эта самая крупная японская организация, объединявшая людей без определенных занятий, первоначально называлась Ассоциацией черного океана и была учреждена японским бродячим самураем по имени Хираока Котаро после Франко-китайской войны 1884 — 1885 годов. Это была одна из самых ранних шпионских организаций, которая осуществляла разведывательные действия в Китае. Вначале ее отделения находились в Яньтае (Чифу), Фучжоу, Шанхае, где они скрывались под вывеской консульств, школ, фотостудий и т. д. Название Общество черного дракона содержало намек на реку Амур (река черного дракона) и появилось в 1901 году. Во время Русско-японской войны эта организация играла весьма важную роль. Говорят, что в то время общество насчитывало несколько сот тысяч человек и располагало громадным капиталом. Самым видным руководителем его был Тояма Мицуру, под руководством которого агенты проникли во все слои китайского общества. Они действовали повсюду среди цинских князей и сановников, подобных Шэн Юню, а также среди слуг и посетителей "сада Чжана". Чжэн Сяосюй рассказывал, что Тояма был буддистом, носил длинную серебристую бороду, что у него было доброе лицо. Он очень любил розы и не хотел расстаться со своим садом. И такой человек замышлял чудовищные заговоры и организовывал злодейские убийства.

В том, что Чжэн Сяосюй мог впоследствии убедиться в силе Общества черного дракона и японской армии, была большая заслуга Ло Чжэньюя. Чжэн Сяосюй, Ло Чжэньюй и Чэнь Баошэнь придерживались трех различных точек зрения. Ло Чжэньюй считал, что самыми надежными являются обещания представителей японского штаба и Общества черного дракона (он доверял Семенову именно потому, что тот был связан с этим обществом). Чэнь Баошэнь считал, что кроме генерального консульства, представляющего японское правительство, другим японцам доверять нельзя. Чжэн Сяосюй открыто примыкал к Чэнь Баошэню и выступал против Ло Чжэньюя. Вначале он тоже недоверчиво относился к штабу и Обществу черного дракона. Потом он постепенно разгадал хвастливые заявления Ло Чжэньюя и подлинную деятельность Общества черного дракона. Он понял, какую роль во всем этом играет Токио, понял настоящие намерения японских властей, понял, наконец, что это именно та сила, на которую можно опереться. Поэтому он решил временно отложить свой план установления объединенной администрации в Китае и специально отправился в Японию, чтобы связаться с Обществом черного дракона и с японским Генеральным штабом.

Чжэн Сяосюй

После ссоры с Ло Чжэньюем Чжэн Сяосюй уехал из Пекина, но весной следующего года вновь вернулся ко мне. Многие к тому времени стали охладевать к нему и относиться с недоверием, число его врагов росло, но Чжэн Сяосюй с каждым днем все больше завоевывал мое расположение. К нему также неплохо относились Чэнь Баошэнь и Ху Сыюань. В 1925 году я назначил его главным управляющим внутренними делами, а в 1928 году поручил вести иностранные дела. Его сын Чжэн Чуй тоже служил в отделе по иностранным делам и вместе с отцом был моим представителем по внешним сношениям.

Чжэн Сяосюй чаще соглашался со мной, чем Чэнь Баошэнь. Он постоянно спорил с Ху Сыюанем, который говорил очень складно, приводя множество цитат и примеров из древности, в то время как Чжэн Сяосюй упирал на свои "заморские" знания: рассказывал, например, что в Италии возник фашизм, в Японии проводятся такие-то реформы или какую оценку нынешней ситуации в Китае дает английская газета "Таймс" и т. п. Этого Ху Сыюань не знал. Чэнь Баошэня я считал самым преданным мне человеком, но когда речь заходила о планах на будущее, он сильно уступал Чжэн Сяосюю, который был полон энтузиазма и энергии и в то же время слыл чувствительным человеком. Однажды Мы случайно разговорились о моей будущей "империи".

— Территория и население империи намного увеличатся по сравнению с прежними династиями, — говорил Чжэн Сяосюй. — Столиц будет три: одна в Пекине, другая в Нанкине, а третья на Памире…

Чжэн Сяосюй и Ло Чжэныой были активными поборниками реставрации, но предложения первого приходились мне больше по душе, хотя он тоже каждый раз возражал против моего выезда в Японию и переезда в Люйшунь и Далянь.

В течение всех семи лет Чжэн Сяосюй был против моего отъезда из Тяньцзиня. Даже после событий 18 сентября, когда Ло Чжэньюй пришел ко мне с планами Квантунской армии, Чжэн Сяосюй не одобрял моего намерения уехать. Это объяснялось не только тем, что он в какой-то степени противопоставлял себя Ло Чжэньюю. Причина была более существенной: Чжэн Сяосюй не считал Японию моей единственной опорой, он был за общее управление великих держав.

Если проанализировать историю взаимоотношений Чжэн Сяосюя и Ло Чжэньюя с японцами, она будет выглядеть примерно следующим образом: Чжэн Сяосюй занимал должность секретаря китайского посольства в Японии в 1891 году, а Ло Чжэньюй начал продавать антикварные вещи и издавать шанхайскую газету "Нун бао", где познакомился с японцем Фудзита, на пять лет позже, в 1896 году. После знакомства с японцами Ло Чжэньюй, кроме них, никого больше не видел, а после Синьхайской революции все надежды на реставрацию возложил на японцев. А Чжэн Сяосюй увидел в Японии великую державу и с тех пор стал считать, что китайцы ничего не умеют, поэтому в целях развития страны и учреждения торговых фирм следует пригласить великие державы. Он пошел дальше, чем Чжан Чжидун со своей теорией "использования китайской формы и западного содержания", считая, что нужны не только европейская техника и капиталовложения, но и иностранные чиновники. Даже охрану императорского дома должны были, по его мнению, обучать иностранные специалисты. Иначе в Китае вечно будет царить хаос, а полезные ископаемые так и останутся лежать в недрах земли. После Синьхайской революции он считал, что при реставрации не обойтись без помощи великих держав. Конкретную помощь, по его мнению, должно было оказывать общее управление.

9 июня 1927 года в японской газете "Тяньцзинь нициници синбун" была опубликована статья под заголовком "Англичане предлагают совместное управление Китаем".

"По мнению некоторых важных политических деятелей, ситуация в Китае с каждым днем становится все сложнее и запутаннее.

Иностранные обозреватели, находящиеся в Китае и пристально наблюдающие за всем происходящим, считают, что китайскому народу потребуется сравнительно длительное время, чтобы избавиться от внутренних неурядиц. Решить китайский вопрос путем военного или дипломатического вмешательства абсолютно невозможно. Единственно приемлемым путем является создание международного комитета по совместному управлению Китаем; в его состав могли бы войти по одному представителю от Англии, Америки, Франции, Японии, Германии и Италии. Комитет возьмет на себя руководство военными действиями внутри Китая. Срок полномочий каждого члена комитета не должен превышать трех лет.

В течение этого срока каждый член комитета полностью выполняет возложенные на него обязанности. Прежде всего страны-участники выделяют 250 миллионов юаней на административные расходы.

Дипломаты и политики не должны быть членами этого комитета. Членами комитета, возможно, могут быть лишь лица, подобные американскому министру торговли… Кроме этого, следует организовать совместный комитет из представителей иностранных государств и Китая, подчиняющийся первому комитету (международному комитету по совместному управлению Китаем), с тем чтобы китайцы в этом комитете получали необходимую подготовку".

Чжэн Сяосюй считал, что, если подобные планы осуществятся, это будет лишь благоприятствовать реставрации. Летом того года по совету Ло Чжэньюя я намеревался поехать в Японию. Чжэн Сяосюй, находясь под впечатлением этой статьи, выдвинул план оставаться в Тяньузине, не предпринимать никаких действий, спокойно выжидать и наблюдать.

Со временем взгляды Чжэн Сяосюя стали оформляться в стройную систему. Однажды он сказал:

— Железные дороги в империи протянутся по всей стране, повсюду станут разрабатываться полезные ископаемые, школьное воспитание будет основываться на учении Конфуция…

— А великие державы будут вкладывать свой капитал? — спросил я.

— Да, если они захотят заработать, они обязательно это сделают. Когда ваш покорный слуга отвечал за строительство Айгуньской железной дороги, дело обстояло именно так. Но, к сожалению, во дворце этого не поняли; некоторые консервативные сановники не видели, какие выгоды сулит это дело.

Тогда я еще не знал, что идея национализации железных дорог, послужившая фитилем к взрыву Синьхайской революции, принадлежала Чжэн Сяосюю. Знай я об этом тогда, я бы не стал так доверять ему. Когда я спросил, захотят ли иностранцы служить у нас, он ответил:

— Если к ним относиться как к высоким гостям, давать им льготы и особые права, у них не будет причин отказываться.

— А что если многие иностранцы станут вкладывать свои капиталы, а потом начнут драчку между собой? — снова спросил я.

Он ответил очень уверенно:

— Именно поэтому они еще больше будут уважать ваше величество.

В этом и заключалась политика "общего управления", которую Чжэн Сяосюй возвел в стройную систему. Я одобрил эту политику, ибо вместе с Чжэн Сяосюем считал, что только таким путем можно возвратить трон и продолжить дело Цинской династии, дело рода Айсинь Гиоро.

После того как я покинул дворец, Чжэн Сяосюй требовал от Дуань Цижуя моего возвращения, а после моего переезда в Тяньцзинь всячески помогал мне в привлечении на свою сторону различных милитаристов и политиканов. Однако он не оставил своей сокровенной мечты, особенно когда увидел несостоятельность всех других попыток. Это было хорошо видно по его отношению к Семенову.

Когда я заявил о своем намерении встретиться с Семеновым, Чэнь Баошэнь забеспокоился больше всего: как бы эта встреча не доставила неприятностей; а Чжэн Сяосюй нервничал и боялся, что я буду действовать с Ло Чжэньюем втайне от него. В конце концов именно Чжэн Сяосюй стал осуществлять связь с Семеновым.

Больше всего Чжэн Сяосюя интересовали связи Семенова с великими державами. Когда Семенов хвастал тем, что ему помогают великие державы, и когда вмешательство иностранных держав во внутренние дела Китая приняло широкие масштабы, Чжэн Сяосюй решил, что нужный момент настал, и с большой радостью свел Семенова с Чжан Цзунчаном.

От ожидания, что Семенову окажут помощь иностранные державы, Чжэн Сяосюй постепенно перешел к надеждам на усиление вмешательства Японии во внутренние дела Китая. Изменив свои позиции, он, тем не менее, смотрел дальше, чем Ло Чжэньюй. Ему не было дела до "резиденции" Мино и японского штаба в Тяньцзине, его целью был Токио. Однако Чжэн Сяосюй не считал Японию единственным потенциальным помощником, он лишь полагал, что она является первым помощником, первым "гостем открытых дверей". С моего согласия и разрешения японского посланника Ёсидзавы он отправился в Японию, где установил связь с армией и с Обществом черного дракона. Вернувшись, Чжэн Сяосюй с большим удовлетворением докладывал мне о том, что большинство влиятельных лиц выражает сочувствие моей реставрации, а также проявляет интерес к моим планам на будущее. По его словам, оставалось ждать момента и просить помощи.

Среди японцев, с которыми встречался Чжэн Сяосюй и которые с большим интересом относились к плану реставрации, было немало моих старых друзей: военные и гражданские чиновники, знакомые со мной по Пекину и Тяньцзиню; один из руководителей Общества черного дракона — Цукуда, бежавший при встрече с японским консулом в Тяньцзине, Кисида и многие другие. Кроме этих людей, которые в прошлом действовали открыто и были известны, Чжэн Сяосюй встретил ряд важных лиц, находившихся сначала в тени, а позднее ставших премьер-министрами, военными министрами или занявших другие важные посты. Среди них были Коноэ Фумимаро, Угаки Кадзусигэ, Ёнаи Мицумаса, Хиранума Киичиро, Судзуки Кантаро, Минами Дзиро, Ёсида Сигэру и другие известные политические деятели и финансовые магнаты. Возможно, когда Чжэн Сяосюй вел переговоры в Японии, реакция, вызванная его планом "открыть страну для всех", вскружила ему голову; поэтому после образования Маньчжоу-Го, когда первые "гости" уже вошли через раскрытые "двери", он, не забывая своей мечты об "общем управлении", при каждом удобном случае пропагандировал политику "открытых дверей и равных возможностей". Чжэн Сяосюй был похож на слугу, который помог кучке разбойников открыть ворота хозяйского дома, а затем собрался разослать приглашения другим бандам. Естественно, что те, кого он впустил первыми, вышвырнули его за это вон.

Жизнь во Временном дворце

Прожив некоторое время в "саду Чжана", я почувствовал, что обстановка здесь намного лучше, чем в Запретном городе. Мне казалось, что это наиболее удобное место пребывания до тех пор, пока не появятся условия для реставрации или не возникнут какие-либо внешние причины, которые заставят меня покинуть его. Именно поэтому я отказался от своего решения уехать в Японию.

Здесь отсутствовало то, что раздражало меня в Запретном городе, и в то же время имелось все необходимое. В Запретном городе мне прежде всего не нравились строгие порядки, запрещавшие свободно ездить на автомобиле и ходить по улицам, и, кроме того, я был недоволен Департаментом двора. Здесь же я был волен поступать так, как хочу, и другие могли мне только возражать, но не препятствовать. Мой авторитет (я считал это очень важным моментом) был сохранен и здесь. И хотя я уже не носил длинный императорский халат с драконами, а надевал простой халат и куртку или, еще чаще, европейский костюм, люди по-прежнему кланялись мне и били челом. Дом, в котором я жил, в прошлом служил местом для развлечений; здесь не было глазурованных черепиц или резных и разрисованных балок, но некоторые называли его по-старому Временным дворцом. Я находил, что дом европейского типа с канализацией и отоплением был намного удобнее, чем дворцовая палата Янсиньдянь. Из Пекина постоянно приезжали родственники прислуживать мне. Меня по-прежнему величали императором, и девиз правления оставался прежний. Все это казалось естественным и необходимым.

Единственным сановником Департамента двора, который оставался со мной, был Жун Юань; другие либо смотрели за моим имуществом в Пекине, либо ушли на покой, сославшись на старость. Чэнь Баошэнь, Ло Чжэньюй, Чжэн Сяосюй относились к приближенным, которых я видел ежедневно. Каждое утро они приходили вместе с другими советниками и сидели в одноэтажном домике в ожидании аудиенции. Около ворот была небольшая комната, где пришедшие на аудиенцию ждали вызова. В прошлом здесь побывали военные, политиканы, старые цинские ветераны, "новые" люди всех мастей, поэты, писатели, доктора, гадальщики, астрологи, физиономисты. Японские полицейские, расквартированные в "саду Чжана", жили в доме, расположенном напротив главного здания. Они фиксировали каждого приходящего и уходящего, и всякий раз, когда я выходил, за мной следовал японский полицейский в штатском.

В материальном отношении жизнь в "саду Чжана", естественно, не могла сравниться с жизнью в Запретном городе, однако у меня все еще оставалась внушительная сумма денег. Значительная часть имущества, вывезенная мною из дворца, была частично обращена в деньги, которые хранились в иностранных банках и с которых я получал проценты; остальные средства были использованы на приобретение доходных домов, с которых ежемесячно собиралась арендная плата. Кроме того, мне принадлежали обширные земельные угодья во всей стране. Точными цифрами я теперь не располагаю, но, насколько мне известно, в одной лишь провинции Чжили земельные богатства императора равнялись примерно восьмидесяти тысячам гектаров. Число это, даже если оно и преувеличено, остается внушительным. Республиканские власти и цинский дом создали специальное управление, ведавшее арендой и продажей этих земель. И это тоже являлось источником наших доходов. Выше уже говорилось, что я и Пу Цзе потратили более полугода, чтобы вывезти большое количество драгоценнейших свитков с иероглифическими надписями и картинами, а также различные антикварные предметы. Все это находилось в моих руках.

После переезда в Тяншзинь мне предстояло ежемесячно посылать во многие места деньги. С этой целью было образовано несколько канцелярий. Наибольшую расходную статью бюджета составляли средства, шедшие на привлечение на свою сторону милитаристов. Различного рода покупки, за исключением таких вещей, как автомобили, бриллианты и т. п., составляли примерно две трети средних ежемесячных расходов. В Тяньцзине я тратил значительно больше денег на всякие вещи, чем в Пекине, причем сумма эта увеличивалась с каждым месяцем. Я не уставал покупать пианино, часы, радиоприемники, костюмы, ботинки, очки и т. д. Вань Жун выросла в Тяньцзине и знала еще больше способов тратить деньги на бесполезные вещи, чем я. Что бы она себе ни покупала, Вэнь Сю требовала того же. И наоборот, если я покупал что-нибудь Вэнь Сю, Вань Жун тут же приобретала и себе новые вещи, на которые тратилось еще больше денег. В свою очередь Вэнь Сю тоже не хотела уступать. Такое соревнование в покупках вынудило меня в конце концов ограничить их месячные расходы. Естественно, сумма, предназначавшаяся для Вань Жун, несколько превышала ту, которую получала Вэнь Сю. Помню, вначале Вань Жун имела тысячу, а Вэнь Сю — восемьсот юаней, однако позднее в связи с материальными затруднениями эти суммы были соответственно снижены до трехсот и двухсот юаней. Разумеется, для моих личных расходов никаких ограничений не существовало.

В результате такого безрассудного расточительства "сад Чжана" столкнулся с тяжелыми материальными затруднениями, как это в прошлом случилось с Запретным городом, и бывали моменты, когда я не мог заплатить по счетам, внести арендную плату и даже выплатить жалованье своим приближенным министрам и советникам.

Я тратил огромные суммы, покупая ненужные вещи. Вместе с тем я пришел к выводу, что любые иностранные вещи хороши, а все китайское, кроме императорского режима, никуда не годится.

Пачки жевательной резинки и коробочки аспирина было достаточно, чтобы я начал сокрушаться по поводу тупости китайцев и гениальности европейцев. В число этих китайцев я, разумеется, себя не включал, ибо считал, что стою выше своих подданных. Я полагал, что иностранцы смотрят на меня так же.

Находясь на территории иностранной концессии, я встречал такое внимание, на какое не мог рассчитывать ни один рядовой китаец. Помимо японцев, консулы и старшие военные чины дмерики, Великобритании, Франции, Италии и других государств, а также директора иностранных фирм относились ко мне с величайшим почтением, называя "ваше императорское величество". В дни их национальных праздников я присутствовал на военных парадах, меня часто приглашали осматривать казармы, новые самолеты и корабли, а в Новый год и в день моего рождения все они лично поздравляли меня.

Вскоре после моего приезда в Тяньцзинь Джонстон (это было незадолго до его отъезда) представил мне английского консула и командующего английским гарнизоном, которые в свою очередь познакомили меня со своими преемниками, те — со своими, так что мои связи с английским военным командованием не прерывались. Когда третий сын английского короля Георга V, герцог Глоустерский, приехал в Тяньцзинь, он посетил меня и увез с собой мою фотографию, которую я подарил его отцу. В ответ на это Георг V прислал мне благодарственное письмо и свою фотографию, которую передал через английского генерального консула. Через генерального консула Италии я обменялся фотографиями с королем Италии.

Стремясь походить на иностранца, я старался как можно чаще пользоваться одеждой и бриллиантами, купленными в иностранных магазинах. На улицу я выходил одетый обычно в изысканный костюм английского покроя, галстук скрепляла бриллиантовая брошь, на манжетах были бриллиантовые запонки, на руке — бриллиантовый перстень; в руках я держал трость, на мне были очки немецкой фирмы "Цейсс", и сам я благоухал разными кремами и одеколоном. Меня сопровождали две или три немецкие овчарки и странно одетые жена и наложница…

Такая жизнь вызывала немало толков со стороны Чэнь Бао-Шэня, Ху Сыюаня и других старых придворных.

Они никогда не возражали против того, что я тратил деньги на покупку вещей. Не возражали они и против моих встреч с иностранцами. Но стоило мне побывать в парикмахерской или иногда сходить в театр или кино в европейском костюме, как они начинали увещевать меня и обвинять в потере императорского достоинства.

Однажды я и Вань Жун были в театре "Каймин" и смотрели выступление знаменитого актера Мэй Ланьфана. Увидев нас в театре, Ху Сыюань решил, что я утратил свой авторитет, и на следующий день подал доклад об отставке. Я настойчиво просил его остаться, подарил ему две лисьи шкуры, выразил свою твердую решимость прислушаться к его замечаниям, и только тогда его печаль сменилась радостью. Он называл меня "гениальным правителем", который прислушивается к советам, и, к удовлетворению обеих сторон, все были счастливы. В год моего приезда в Тяньцзинь Вань Жун отмечала свое двадцатилетие. Мой тесть Жун Юань хотел пригласить иностранный оркестр, но один старый цинский ветеран, узнав об этом, начал возражать, поскольку, как он считал, "в иностранной музыке есть скорбные звуки", которые ни в коем случае нельзя слушать в день рождения императрицы. В итоге от оркестра отказались, а этот ветеран получил награду в двести юаней. Вероятно, именно с этого раза я стал награждать сановников, критиковавших меня.

С тех пор вплоть до моего заключения я ни разу не был в театре или в парикмахерской. Я послушался Ху Сыюаня, но не потому, что боялся его недовольства, — я действительно согласился с его доводами. Когда приехавший в Тяньцзинь шведский принц захотел встретиться со мной, я отказал ему, так как видел в газете фотографию, на которой он был изображен вместе с Мэй Ланьфаном; этим самым я осудил его.

Ху Сыюань и другие придворные ветераны из группы Чэнь Баошэня со временем почти потеряли всякую надежду на реставрацию и не решались предпринимать какие-либо рискованные действия. Этим они отличались от Чжэн Сяосюя и Ло Чжэньюя. Однако они больше, чем Чжэн Сяосюй и другие, придавали значение достоинству императора, и это тоже заставляло меня по-прежнему доверять им. Считая многие их идеи отсталыми, я, однако, всегда принимал те, которые выражали их преданность и верность. Поэтому, ведя необычный образ жизни на территории иностранной концессии, я никогда не забывал своего положения и помнил, что император должен сохранять свой высокий титул.

В 1927 году умер Кан Ювэй. Его последователь Сюй Лян просил меня пожаловать его учителю посмертный титул. Первоначально я так и хотел сделать. За год до своей смерти Кан Ювэй часто приходил ко мне. Он много ездил по стране в поисках сторонников реставрации и, в частности, велел своим ученикам вести широкую агитацию среди китайского населения за границей. Незадолго до своей смерти он призывал У Пэйфу и других влиятельных лиц осуществить реставрацию. За все это я собирался пожаловать ему посмертный титул. Однако Чэнь Баошэнь выступил против, и его поддержали Ху Сыюань и Чжэн Сяосюй. Они обвинили Кан Ювэя в отсутствии принципиальности, считая, что он был недостаточно предан Цинам. Чжэн Сяосюй считал также, что в свое время император Гуансюй пострадал по вине Кан Ювэя. Таким образом, получив урок, как нужно различать "верных от предателей", я отказал Сюй Ляну.

В 1931 году Вэнь Сю неожиданно потребовала развод и получила его. Старые цинские придворные не забыли мне напомнить издать высочайший указ, в соответствии с которым она из ранга наложницы понижалась до звания простого человека. Естественно, я так и сделал.

Развод с Вэнь Сю напомнил мне о наших ненормальных отношениях в семье. И дело здесь было не столько во взаимных чувствах, сколько в ужасной пустоте нашей жизни. Даже если бы у меня была одна жена, она бы не нашла в такой жизни удовлетворения, так как единственное, к чему я проявлял интерес, была реставрация, и только реставрация. Откровенно говоря, я не понимал, что такое любовь, и если в других семьях муж и жена были равны, то в моей жена и наложница являлись рабынями своего хозяина.

Привожу коротенькое сочинение, которое написала Вэнь Сю во дворце; в какой-то степени оно отражает ее настроения в то время:

"Все залито весенним светом, вокруг цветущий сад. Попала я случайно в этот сад, брожу, гуляю, и все здесь радует мой глаз, волнует грудь — ведь здесь так хорошо. Прислонилась к дереву я, чтобы немного отдохнуть, вдруг услыхала крик жалобный оленя, попавшего в неволю. Взглянула я туда: его уж смерть подстерегает, как жалок вид его! И я, как тот олень, попала в императорский дворец. Меня здесь окружили почестями и дарами, и жизни здесь моей ничто не угрожает. И это может счастьем называться. Но зверя дикого ты не приучишь к дому. Как и в саду олень уж не увидит больше волю, так узник не покинет свод темницы, пока не милует его указ великодушный".

Вэнь Сю с детства воспитывалась в духе старых феодальных традиций. Не достигнув четырнадцати лет, она начала жизнь дворцовой наложницы и глубоко осознавала свой долг служения господину и мужу. И то, что она решилась потребовать развод, говорило о ее большой смелости. Вэнь Сю преодолела множество трудностей и добилась своего. После развода на ее долю выпало немало невзгод. Поговаривали, что потребовать развод ее настроили члены семьи, стремясь получить солидную сумму на свое существование. В семье же Вэнь Сю морально угнетали еще больше. Говорят, что от 50 тысяч юаней, которые она получила, после уплаты за услуги юристов и посредников, а также после того, что взяли члены семьи, у нее мало что осталось. Однако моральный ущерб ей был нанесен большой. Ее старший брат в тяньцзиньской газете "Шан бао" опубликовал открытое письмо, в котором обвинял ее в неблагодарности цинскому дому. Он писал: "…Наша семья уже 200 лет пользуется щедрыми милостями императоров Цинской династии. Наши предки в течение четырех поколений были самыми высокопоставленными сановниками. Император никогда не обращался с тобой жестоко, но даже если бы это было так, ты должна была терпеливо сносить все, вплоть до смерти… Став супругой императора, ты одеваешься в парчу и шелка, питаешься изысканными кушаньями, окружена слугами и служанками, жалованье которым выплачивается из дворцовой кассы, оттуда же оплачиваются все твои покупки и траты; кроме того, ты ежемесячно получаешь 200 юаней на личные расходы.

Чего же тебе еще не хватает? Возможно, императрица несколько строга к тебе, но ты являешься младшей женой императора. Такова уж твоя судьба, и ты не должна роптать…"

Это письмо было встречено с похвалой цинскими ветеранами-сановниками. Подробных сведений о дальнейшей жизни Вэнь Сю я не имею, слышал только, что она работала учительницей в одной из начальных школ Тяньцзиня. Умерла она в 1950 году, так и не выйдя больше замуж.

С первого взгляда может показаться, что главная императрица выжила Вэнь Сю. Отчасти это так и было, но каково в это время было настроение главной императрицы Вэнь Жун, можно в какой-то степени понять по предсказанию, сделанному ей во время гадания:

"Я, божественный дух, говорю Вэнь Жун: пусть следует моим советам. Император всей душой привязан к Вэнь Жун, и в сердце у него нет других намерений. Вэнь Жун не должна сомневаться. Я, божественный дух, охраняю императора. У Вэнь Жун будет потомство, императора ждет большое будущее. Вэнь Жун, слушай мои слова — слова священного божества. Я забочусь о твоем здоровье, император не питает никаких чувств к Вэнь Сю. Ты можешь быть спокойна".

Подобного рода прорицания, гадания, астрология, физиогномика и тому подобное были самым обычным явлением в обществе того времени, а в "саду Чжана" тем более без них не обходилось ни дня.

В Тихом саду, где я впоследствии поселился, была отведена специальная комната для гаданий.

Можно смело сказать, что в то время гадания и предсказания о том, что в таком-то году я вступлю в счастливую полосу, что такой-то год будет годом моей славы и т. п., придавали мне такую же силу и энергию, как и советы моего наставника и самых близких придворных.

Глава пятая. Переезд на северо-восток

Беспокойный Тихий сад

В июле 1929 года из "сада Чжана" я переехал в Тихий сад, расположенный в переулке Сечан. Этот дом принадлежал Лу Цзунъюю, политикану аньфуской группировки, и раньше назывался иначе. Я дал ему название Цзинюань (Тихий сад), так как в этом был свой особый смысл.

После Северного похода влияние Гоминьдана распространилось и на Север Китая. Связанные со мной милитаристы один за другим сходили со сцены. Три северо-восточные провинции, на которые я возлагал надежды, капитулировали. В моей резиденции царили уныние и разочарование. Часть цинских ветеранов и прихлебателей всех мастей разбежалась. Рядом со мной, кроме Чжэнь Сяосюя, Ло Чжэньюя и некоторых других, уже почти не оставалось тех, кто бы говорил еще о реставрации. Даже такие, как Чэнь Баошэнь, когда-то часто повторявшие, что "все возвратится к прежнему", теперь уже больше не вспоминали об этом. Их волновал единственный вопрос: как будет относиться новая власть ко мне — последнему императору? Сам я тоже погрузился в печальные размышления, но ненадолго. Не успели снять пятицветный республиканский флаг, как люди снова принялись истреблять друг друга, теперь уже под новым — гоминьдановским — знаменем. Сегодня А и Б объединились против В, а завтра Б и В шли войной на А; все оставалось как прежде. "Единство", достигнутое Чан Кайши, было весьма призрачным, а его власть вопреки ожиданиям оказалась не такой уж прочной. Потерявшие было всякую надежду на возврат к старому люди из моей резиденции вновь предались мечтам о будущем "единстве". Постепенно возродились прежние иллюзии. Всем казалось, что без меня великие дела не могут совершиться. Цинские ветераны и прихлебатели всех мастей снова стали этому вторить, и даже японские советники, каждую неделю докладывавшие мне о политической обстановке, придерживались той же точки зрения. Я назвал свое новое местожительство Тихим садом не потому, что мне хотелось тишины и покоя. Отсюда я мог тихо и спокойно наблюдать за происходящим и выжидать.

Так день за днем, месяц за месяцем я жил в ожидании известий, и они пришли летом 1931 года.

За два месяца до событий 18 сентября мой брат Пу Цзе, который учился в Японии и собирался приехать в Китай на каникулы, вдруг получил письмо из Кагосимы от Ёсиоки — начальника одного из воинских соединений. Ёсиока раньше был офицером японского штаба в Тяньцзине и еженедельно приходил ко мне в резиденцию с докладом о текущих событиях. Он был знаком и с Пу Цзе. В своем письме Ёсиока приглашал Пу Цзе заехать к нему на несколько дней в гости, а потом уже ехать домой, в Китай. Пу Цзе принял приглашение и приехал в Кагосиму, где его радушно приняли майор Ёсиока и его супруга. Перед отъездом Ёсиока имел с Пу Цзе конфиденциальный разговор, во время которого сказал:

— Когда прибудете в Тяньцзинь, сообщите вашему почтенному брату, что Чжан Сюэлян в последнее время ведет себя совершенно неподобающим образом и что, возможно, в скором времени в Маньчжурии что-нибудь произойдет… Прошу императора Сюаньгуна беречь себя, ему предстоят большие дела!

10 июля Пу Цзе приехал в Тяньцзинь и передал мне содержание этого разговора. 29 июля меня посетил один японский аристократ — виконт Мидзуно Кацукуни. На приеме присутствовали Чжэн Сяосюй и Пу Цзе. Гость сделал мне несколько необычный подарок — японский веер, на котором были написаны две строки: "Небо услышит молитвы Гоу Цзяня, всегда найдутся люди, подобные Фань Ли" [53].

Перед отъездом Пу Цзе в Китай Мидзуно был у него и говорил с ним об этом подарке, поэтому Пу Цзе знал происхождение этих строк и сразу же написал мне об этом. Это произошло в Японии во времена внутренних междоусобиц Южных и Северных династий. Император Годайго, находившийся под контролем сегуната Камакура, пытался свергнуть власть сегуната, но потерпел поражение. Его поймали и сослали в Оки. Во время ссылки один самурай вырезал эти строки на стволе вишневого дерева как тайный намек императору. В дальнейшем этому японскому Гоу Цзяню удалось с помощью группы японских Фань Ли свергнуть сегунат и вернуться в Киото. Это было началом "реставрации Кэмму". Мидзуно рассказал не все. Через неполных три года после возвращения Годайго в столицу появился новый правитель — самурай Асакага Такауци, который вновь изгнал его. Я, конечно, не имел в то время желания изучать японскую историю. Важно, что это был тайный намек от японца. В то время уже стало ясно, что за сильным порывом ветра, ворвавшимся в терем, последует гроза. Обстановка на Северо-Востоке осложнялась с каждым днем. Все последние дни я думал о том, что скоро снова стану императором. В такой момент этот тайный намек — независимо от того, выражал ли он просто личную заботу или был подсказан кем-либо из официальных кругов, — служил для меня сигналом к действию.

В период событий 18 сентября Чжэн Сяосюй сделал некоторые записи в своем дневнике:

"17 сентября. Издан указ направить Лю Сянъе и Чжэн Чуя в Далянь…

18 сентября. Был приглашен к императору. Беседовали с ним о поездке на Северо-Восток…

19 сентября. Японская газета "Нициници синбун" опубликовала сообщение: "В 3 часа 23 минуты фэнтяньское радио сообщило о начале войны между Китаем и Японией". Император вызвал Лю Сянъе и Чжэн Чуя. Велел Лю Сянъе сначала самому поехать в Далянь. Затем с Чэнь Баошэнем говорили о том, что, возможно, начнется война между Японией и Россией. Пришел Лю Сянъе и попросил меня написать два письма — главному управляющему железной дорогой в Маньчжурии Учиде Ясуде и главнокомандующему японскими войсками Хондзё Сигэру. Направил Чжэн Чуя в японское посольство. Там он узнал, что японские войска еще вчера заняли Фэнтянь, а в Чанчуне идут бои…

20 сентября. Японцы передали информацию: "Японские войска заняли Фэнтянь, Чанчунь, Инкоу, Аньдун и Ляоян". В газете "Минь бао", выходящей на Северо-Востоке, до 18 сентября включительно не было опубликовано никаких известий о событиях, происшедших на Северо-Востоке.

21 сентября. Чан Кайши возвратился в Нанкин и заявил Японии протест. Чжан Сюэлян приказал армии не сопротивляться. Тун Цзисюнь просил разрешения заняться в Фэнтяне делами реставрации. Я сказал: "Нужна поддержка около ста человек военных и торговцев, которые бы выступили против Чжана и основали в трех провинциях Северо-Востока и во Внутренней Монголии независимое государство, а потом подали бы петицию Японии. Это нужно сделать вовремя"…"

Услышав о начале событий, я каждую минуту думал о том, как бы уехать на Северо-Восток, однако я понимал, что без согласия японцев сделать это было невозможно. Чжэн Сяосюй сказал мне, что в Фэнтяне положение еще не вполне ясное и не стоит слишком торопиться. Японцы сами рано или поздно пригласят меня. "Лучше сначала наладить со всеми хорошие связи", — посоветовал он. Поэтому я решил послать Лю Сянъе на Северо-Восток к Учиде Ясуде и Хондзё Сигэру. Одновременно я направил на Северо-Восток и Тун Цзисюня, чтобы разузнать положение у цинских ветеранов. В это время Шан Яньин тоже решил наладить отношения с высшим японским командованием на Северо-Востоке, с которым он раньше поддерживал связь. Вскоре после того, как они уехали, сбылись слова Чжэн Сяосюя: ко мне прибыл представитель Квантунской армии.

30 сентября, во второй половине дня, из японского гарнизона в Тяньцзине приехал переводчик Ёсида и сообщил, что генерал-лейтенант Касии Кохэй приглашает меня в штаб для обсуждения одного важного дела и просит приехать без сопровождающих. В предчувствии большой радости отправился я в японские казармы. Касии уже ждал меня у ворот своего дома. Войдя в гостиную, я увидел двоих почтительно склонившихся мужчин. Один из них был Ло Чжэньюй. Второго я не знал; он был в европейском костюме, но по его манере кланяться чувствовалось, что он японец. Это был Каеисуми Тосиити, его прислал полковник Итагаки из Штаба Квантунской армии. Познакомив нас, Касии вышел.

Мы остались втроем. Ло Чжэньюй почтительно приветствовал меня и подал мне большой конверт, в котором находилось письмо от моего дальнего родственника Си Ся. Он был начальником штаба у заместителя главнокомандующего Севере-Вое-точной армией Чжан Цзесяна, являвшегося одновременно и губернатором провинции Гирин (Цзилинь). Воспользовавшись его отсутствием, Си Ся приказал открыть город, чтобы приветствовать японские войска.

Таким образом, город Гирин был занят без единого выстрела. В своем письме Си Ся писал, что наступил наконец момент, которого он ждал двадцать лет, и просил меня, не теряя времени, немедленно вернуться в "колыбель своих предков". Далее он писал, что с помощью японцев мы сначала получим Маньчжурию, а потом и Центральный Китай; как только я вернусь в Шэньян, Гирин сразу объявит о восстановлении цинской монархии.

Ло Чжэньюй подождал, пока я прочту письмо, а затем еще раз устно повторил его содержание. Он долго рассказывал о своих действиях и заслугах и о "бескорыстной помощи" Квантунской армии. По его словам, реставрация — дело нескольких дней, ибо тридцать миллионов подданных мечтают о моем возвращении, Квантунская армия поддерживает реставрацию и специально прислала за мной Каеисуми. Одним словом, все уже подготовлено, мне остается только собраться, и японский военный корабль доставит меня в Далянь.

Лицо Ло Чжэньюя раскраснелось, он трясся всем телом, и казалось, глаза его вот-вот выпрыгнут из орбит. Подобное возбуждение имело свои причины. Его надежды совпадали с желаниями Си Ся.

Теперь он верил, что скоро сможет осуществить свои надежды и надеть халат императорского сановника, что доходы его при этом намного превзойдут доходы от продажи антикварных предметов в художественном салоне.

О своих так называемых "заслугах" впоследствии он писал в автобиографии следующее:

"После Синьхайской революции я уехал в Японию, ибо полагал, что Китай и Япония — кровные братья и что там найдутся люди, способные оказать нам поддержку и помощь, — люди, которые в дальнейшем могут нам пригодиться. Я прожил в Японии 8 лет, однако этих людей так и не встретил. Разочарованный, я решил вернуться на родину и в 1919 году приехал в Китай. В течение десяти лет, живя в Тяньцзине, я своими глазами видел, как не утихала междоусобная борьба между военными группировками, видел их бесчинства. Видеть все это было нестерпимо, и я на три года уехал в Ляодун. В душе зрела потребность принять участие в наведении порядка в стране. Я рассуждал так: во Внутреннем Китае царит беспорядок и нет силы, способной покончить с ним. Единственно, где еще существовал порядок, — это северо-восточные провинции. Хорошо, если император согласится спасти тридцатимиллионный народ Маньчжурии и Внутренней Монголии, а затем уже, используя три северо-восточные провинции в качестве базы, наведет порядок и во Внутреннем Китае. Но без участия в этом видных и авторитетных деятелей трех северо-восточных провинций не было никакой надежды на успех данного замысла. Поэтому весной 1931 года я поехал в Гирин, где имел секретную беседу с Си Ся, который тоже дни и ночи мечтал о восстановлении монархии; мы сразу нашли с ним общий язык и договорились терпеливо ожидать благоприятного момента. Конечно, мы понимали, что, поскольку Северо-Восток тесно связан с Японией, без поддержки этой дружественной державы невозможно осуществить задуманный нами план. Поэтому по возвращении в Ляодун я сразу же связался с командующим японской Квантунской армией и по мере возможности старался внушить ему, что попытка добиться мира в Азии не может увенчаться успехом, если Япония и Китай не наладят сотрудничество и не начнут совместные действия на Северо-Востоке.

Северо-Восток возможно удержать лишь в том случае, если император будет возведен на престол, только таким путем можно будет осуществить надежды нашего народа. Представители дружественной державы полностью поддержали меня".

Ло Чжэньюй как-то писал мне о своей деятельности после переезда в Люйшунь и Далянь в конце 1928 года. Не без участия Чжэн Сяосюя, Чэнь Баошэня и других я составил о нем не слишком лестное мнение и не возлагал особых надежд на этого человека, слова которого расходились с делом, а поступки были омерзительны. За несколько месяцев до этого он снова оставил о себе память: как-то он вдруг, крайне возбужденный, примчался ко мне из Даляня и привез письмо от японца Танотоё, человека без определенных занятий, заявив, что этот Танотоё имеет много хороших знакомых в японских военных кругах. Несколько последних месяцев он вместе с одним уважаемым японским военным, Такаямой, по поручению военного ведомства составил план. По этому плану под предлогом так называемого "восстания красных" намечалось при поддержке японских войск послать белогвардейскую армию Семенова и захватить Фэнтянь. В это же время предполагалось связаться с местными чиновниками, после чего "Северо-Восток встречает меня, вернувшегося в Маньчжурию, а я объявляю императорский указ о восстановлении цинской монархии". Для осуществления этого плана он просил меня оказать ему финансовую поддержку. План не внушал мне доверия. Через два дня к Чжэн Сяосюю внезапно приехал японский военный чин из Пекина и сообщил, что верить Танотоё ни в коем случае нельзя. Чжэн Сяосюй немедленно сообщил об этом мне и опять очень резко критиковал Ло Чжэньюя. И вот прошло совсем немного времени, а Ло Чжэньюй снова заговорил о моем переезде на Северо-Восток, и я не мог не отнестись к этому с опаской.

Я посмотрел на Ло Чжэньюя, на не знакомого мне Каеисуми, и на душе у меня стало очень неспокойно. Конечно, в этот раз Ло Чжэньюй появился не так, как раньше. Во-первых, разговор происходил в японском штабе и вместе с ним присутствовал представитель полковника Квантунской армии Итагаки. Во-вторых, в руке он держал личное послание Си Ся; к тому же два дня назад в одной из газет я прочел сообщение о том, что все население Шэньяна готовится встретить бывшего пинского императора. Тяньцзиньские газеты непрерывно сообщали об отступлении китайских войск, о том, что Англия поддерживает Японию в Лиге Наций. Казалось, что японская армия имеет возможность осуществить господство на Северо-Востоке, и все это внушало мне надежду. Но я считал, что обо всем этом лучше посоветоваться с Чэнь Баошэнем и Чжэн Сяосюем.

Я заявил Ло Чжэньюю и Каеисуми, что должен подумать, прежде чем дать ответ. Не знаю откуда, в комнате вновь появился генерал-лейтенант Касии. Заметив, что в Тяньцзине оставаться небезопасно, он посоветовал принять предложение полковника Итагаки и перебраться на Северо-Восток. Когда я уже в автомобиле вспоминал его слова, мне все больше казалось, что он прав. Радость затмила все сомнения. Однако стоило мне вернуться домой, как мой пыл сразу же охладили.

Первым начал возражать Чэнь Баошэнь, за ним Ху Сыюань и Чэнь Цзэншоу (наставник Вань Жун). Выслушав мой рассказ, они сразу же заявили, что Ло Чжэньюй опять принялся за старое, что не стоит слишком доверять представителю обыкновенного полковника Квантунской армии. Ситуация в Северо-Восточном Китае и позиция великих держав еще недостаточно ясны, говорили они. Следует по меньшей мере дождаться возвращения Лю Сянъе, прежде чем что-либо предпринимать. На все это я нетерпеливо возразил:

— Письмо Си Ся не может быть обманом.

Восьмидесятичетырехлетний Чэнь Баошэнь был явно смущен. Он с грустью сказал:

— Разве ваш покорный слуга не мечтал, чтобы старые порядки были восстановлены? Поспешность в данной ситуации лишь повредит делу; уехать легко — вернуться трудно!

Увидев, что мне не уговорить стариков, я немедленно послал за Чжэн Сяосюем, который в свой семьдесят один год был еще полон энергии. От всевозможных его теорий у меня уже голова шла кругом. Еще недавно по совету Чжэн Сяосюя я подарил Муссолини, которого он очень почитал, свиток с каллиграфической надписью, где восхвалял его как исключительного государственного деятеля.

Чжэн Сяосюй любил повторять: "Италия обязательно станет гегемоном на Западе, а великая Цинская империя будет процветать на Востоке". Чтобы наградить его, моего будущего премьер-министра, я предложил отцу породнить мою младшую сестру со старшим внуком Чжэн Сяосюя, оказав ему тем самым "императорскую" честь. Я предполагал, что, узнав о приглашении Си Ся и представителя Квантунской армии, он, в противоположность Чэнь Баошэню, необычайно обрадуется. Но совершенно неожиданно для меня он воспринял это совсем не так, как я думал.

— После бурных потрясений вновь забрезжил рассвет. Реставрация, безусловно, начнется в Маньчжурии, и этого нельзя предотвратить, даже если бы японцы не приветствовали ваше величество. — Он помолчал и добавил: — Было бы все же безопасней дождаться возвращения Тун Цзисюня.

Как и Чэнь Баошэнь, он считал, что момент еще не наступил На самом деле Чжэн Сяосюй думал вовсе не о подходящем моменте; это хорошо видно из записей в дневнике, которые он сделал за несколько дней до этого:

"В американской газете в Лос-Анджелесе опубликована телеграмма агентства Юнайтед Пресс от 4 октября. Издатель лос-анджелесской газеты Питерс поместил в ней статью под названием "Для избавления от мирового кризиса надо искать силы в Китае". Питерс говорит, что этот план не что иное, как фантазия, которую нельзя осуществить, но тем не менее советует американскому правительству обдумать крайние меры для выхода из нынешнего положения. Считая, что первым шагом должна быть организация мировой финансовой банковской группы под руководством Америки, единственной целью которой будет вкладывать капиталы для развития Китая, он настаивал на том, чтобы американское правительство как можно быстрее составило план развития Китая. Обеспечив нужды китайской промышленности и транспорта, можно будет создать самый крупный мировой рынок. Капиталовложения Америки оправдаются. С концентрацией всего внимания на Китае усовершенствуется американская общественно-экономическая система, возродится ее былая слава и все человечество сможет пользоваться плодами цивилизации.

В этом году, 10 октября, исполняется ровно 20 лет Китайской республике… Настал благоприятный момент, должно исполниться веление Неба: республика погибнет. Гоминьдан будет уничтожен, пришло время "открыть политические двери"! Но кто будет хозяином? Ведь в Азии годятся для этой роли только японский микадо и император Сюаньгун. Что будет, если японский император предложит политику "открытых дверей"? Как на это станут реагировать представители различных стран? Отнесутся ли они к этому спокойно? Да и будет ли спокоен сам японский император, выдвигая такое предложение? Что касается императора Сюаньтуна, то он уже двадцать лет находится не у дел; именно поэтому он и должен стать первым, кто провозгласит принцип "открытых дверей", и его предложение не вызовет возражений со стороны представителей различных рас и государств, никто не скажет, что сильный обижает слабого…"

Итак, Чжэн Сяосюй думал не только о Маньчжурии, но и обо всем Китае. Если настал момент "открыть двери" всего Китая, стоит ли говорить о Северо-Востоке! Самый главный вопрос, который занимал в то время Чжэн Сяосюя, был вопрос не о благоприятном моменте для поездки на Северо-Восток, а о том, какие принять меры, чтобы выиграть бой у Ло Чжэньюя.

Бой начался за несколько дней до моей поездки в японский штаб. В этот день я получил два письма с Северо-Востока: одно — от Ло Чжэньюя, другое — от Чжоу Шаньпэя, который был секретарем Пу Вэя. Оба они просили дать им официальные полномочия действовать от моего имени. По их словам, момент уже настал, связь со всеми установлена и остается лишь получить от меня подтверждение их полномочий. Я сообщил об этом Чжэн Сяосюю. Он сразу же стал убеждать меня:

— Ни в коем случае нельзя назначать таких людей: они только стремятся сделать карьеру и могут нанести вред вашему авторитету.

Чжэн Сяосюй, очевидно, боялся, что я полностью попаду под влияние Ло Чжэньюя. Но в тот момент я, разумеется, не понимал этого. Интуиция подсказывала, что раз все они советуют подождать посланцев на Северо-Восток (к тому же они должны были очень скоро вернуться), то торопиться мне не следует.

Чэнь Цзяншоу, опасаясь, что я передумаю, поспешил подать мне доклад. Этот доклад прекрасно отражает мысли и стремления, которых придерживались в то время Чэнь Баошэнь и его группа:

"Докладываю Вашему императорскому величеству об обстановке, сложившейся за последнее время, а также предупреждаю о необходимости действовать осторожно при наступлении благоприятного момента, чтобы не нанести ущерб нашему первоначальному плану. Всякое дело можно испортить, если поступить неосмотрительно. Нужно действовать тайно, не обнаруживая своих чувств, чтобы вокруг никто ничего не подозревал, а когда настанет удобный момент, действовать без промедления.

Говоря иными словами, нужно или не предпринимать никаких действий, или действовать наверняка.

Сейчас, Ваше величество, Вы спокойно живете в Тяньцзине устранившись от всякого участия в делах. Это известно всем.

Если же Вы предпримете поездку в Далянь, то в Китае и за границей поднимут по этому поводу шум, последуют критика и порицания в Ваш адрес, и тогда даже Япония, которая намерена сотрудничать с Вами, вынуждена будет изменить свои первоначальные планы. Мы окажемся в тупике, и трудно представить связанные с этим опасности. Между тем успех дела зависит от человека, а не от места. Если действительно представится случай, то он представится и в Тяньцзине, если же нет — то и в Даляне все может сорваться. К тому же в Тяньцзине можно действовать тайно и избежать подозрений со стороны масс.

Ваша поездка в Далянь, напротив, вызовет всеобщую панику и лишь навредит делу. Обстановка в Тяньцзине складывается не совсем благоприятно, однако Вы пользуетесь здесь определенным влиянием. Если же, отправившись в Далянь, Вы не добьетесь там успеха, Вам уже трудно будет вернуться обратно. Поэтому нужно лишь ждать благоприятного момента, а он непременно представится. Сейчас, судя по сообщениям, положение еще не вполне стабилизировалось и следует спокойно наблюдать и выжидать.

Если в дальнейшем Вас поддержат Северо-Восточные провинции, а Япония предпримет действия в защиту реставрации то тогда следует сначала выяснить, кто направлен для переговоров. Если люди, ведущие переговоры, будут выражать лишь мне ние группы военных, а не представлять японское правительств то это весьма сомнительное дело и трудно представить все его последствия.

А что если правительство не даст согласия и планы военных изменятся на полпути? Что предпринять тогда? Ни в коем случае нельзя рисковать делом из-за экспериментов, которые предпринимают военные группировки в области политики. Если же приедут делегаты от японского правительства, то и тогда прежде всего нужно выяснить их подлинные намерения. Если они действительно хотят оказать поддержку и помощь в интересах справедливости, то, без сомнения, нельзя упустить такой удобный случай, но если они хотят завлечь Вас путем обмана, то это все равно что идти по пути Кореи. Неужели, зная, что это ловушка и западня, Вы захотите попасть в нее? Сначала нужно заручиться согласием, получить полную гарантию и только тогда выехать из Тяньцзиня. Можно пойти на уступки японцам, когда речь идет о железных дорогах, шахтах и торговле, но административные права и право использовать людей на службе необходимо целиком сохранить за собой.

В области внешней политики можно заключить с ними военный союз, но в области внутренней политики мы не должны допускать ни малейшего вмешательства в наши дела. Это наше непреклонное мнение и единственно правильный способ действий в сложившейся обстановке.

В нынешней ситуации прежде всего необходимо воспользоваться поддержкой шэньши и командного состава Северо-Восточной армии, а потом уже помощью со стороны Японии. Но, по-видимому, этот момент еще не настал. Сейчас шэньши и военные группировки северо-восточных провинций пока наблюдают и выжидают. Когда же они увидят, что переговоры Японии с республиканским правительством срываются, их настроения могут внезапно измениться.

Министры иностранных дел великих держав сейчас как раз собрались в Женеве, пытаясь с помощью авторитета Лиги Наций урегулировать создавшееся положение. Япония боится обидеть великие державы; поэтому, по дошедшим до нас сведениям, она уже выдвинула проект своих требований. Если республиканское правительство согласится их удовлетворить, японцы, возможно, отведут свои войска. Республиканское правительство сейчас громогласно заявляет о том, что оно ни в коем случае не пойдет на уступки, однако это лишь одна видимость. Зная о его внутренней слабости, следует ожидать, что оно в конце концов вынуждено будет уступить, и тогда, возможно, японцы, требования которых будут удовлетворены, на этом закончат дело. Если же переговоры сорвутся, то Япония, вероятно, предпримет другие действия. Мы в данный момент находимся на перепутье.

Что касается внутреннего положения республиканского правительства, то Нанкин и Гуандун, хотя и пошли на союз, глубоко ненавидят друг друга, полны взаимного недоверия и зависти. Их союз не может быть слишком продолжительным и в случае раскола с Японией сразу же распадется. Если же республиканское правительство согласится удовлетворить требования японцев, оно скомпрометирует себя, так как это будет совершенно обратно тому, что оно сейчас провозглашает, вызовет недовольство внутри страны, и тогда гоминьдановскому правительству не удержаться у власти. Даже если Япония и выведет на время свои войска, то при первом удобном случае она введет их вновь. Поэтому, по моему мнению, сейчас не стоит спешить, так как в дальнейшем представится много удобных случаев.

Без учета реального положения вещей и в результате неосторожных действий можно потерпеть фиаско и навсегда потерять надежду осуществить свои планы".

Из-за этих разногласий в Тихом саду стало еще неспокойнее. К тому же в это время произошло одно непредвиденное событие, о котором я расскажу ниже.

Разногласия среди японцев

Не дожидаясь, когда в Тихом саду придут к единому мнению, вице-консул японского генерального консульства в Тяньцзине посетил меня на другой же день. В консульстве уже знали, что я был в японских казармах. Вице-консул, заметив, что он понимает мое настроение и сложившиеся обстоятельства, советовал действовать осмотрительно и пока не покидать Тяньцзинь. Он сказал, что, поскольку консульство отвечает за мою безопасность, он не может не дать такого совета.

С этого дня вице-консул либо сам уговаривал меня не ехать, либо действовал через Чэнь Баошэня и его племянника или через Чжэн Сяосюя и его сына.

С другой стороны, переводчик японского гарнизона Ёсида не раз говорил мне, что японские военные круги решительно поддерживают меня на пути к власти, и советовал мне немедленно отправляться в путь.

Моя новая точка зрения на японскую армию и правительство отличалась от мнения Чэнь Баошэня и его окружения. Чэнь Баошень всегда считал, что политику вершат люди штатские, поэтому поддерживал связи только с японским посланником Ёсидзавой; он настаивал, чтобы я не слушал военных, пока нет указаний из Токио. Я же придерживался другого мнения и считал, что судьбу мою решают не политические деятели Японии, а военные, у меня не было никаких доводов и полной информации на этот счет, я исходил лишь из известных мне фактов. С одной стороны, японцы были готовы установить дипломатические отношения с Нанкином и мирным путем решить конфликт между Китаем и Японией, с другой стороны, Квантунская армия непрерывно атаковала отступающие китайские войска. Хотя для меня в то время было еще не ясно, что Чан Кайши и Ван Цзинвэй, кричавшие о сопротивлении и в то же время отдававшие врагу территорию страны, использовали этот двурушнический прием для обмана общественного мнения, я понимал, что вопрос все же решают японские солдаты. Чэнь Баошэнь отмечал безразличие великих держав, я же думал иначе. Вскоре после моего визита в японские казармы меня внезапно посетил командующий английскими войсками в Тяньцзине бригадный генерал Бэркэл-Ньюджент. Он принес мне свои личные поздравления в связи с наступлением благоприятного момента, возникшего в связи с событиями 18 сентября, и сказал:

— Если ваше величество сможет в великой Маньчжурии вновь вступить на престол, я ваш покорный слуга и охотно буду простым солдатом под вашим императорским знаменем с изображением дракона.

Эти слова заставили меня еще больше поверить в то, что говорил Чжэн Сяосюй об английском покровительстве Японии. Внезапно после долгой разлуки я встретился с Джонстоном. Он приехал по делам Министерства иностранных дел Англии, чтобы уладить некоторые вопросы, связанные с "боксерской" контрибуцией и передачей Вэйхайвэя. Джонстон порадовался моим планам и попросил написать предисловие к его книге "Сумерки Запретного города", сказав, что добавит в этой книге еще одну главу, которая будет называться "Дракон возвращается в свою обитель".

Один за другим Лю Сянъе и Тун Цзисюнь привезли с Северо-Востока вести, которые меня воодушевили. Тун Цзисюнь, придавший первым, сказал, что в Шэньяне он встретился с Юань Дзинькаем и другими цинскими ветеранами. Все они считали что момент уже настал и незачем откладывать. Следом за ним вернулся и Лю Сянъе. Хотя ему не удалось встретиться с Учидой или Хондзё, что немного разочаровало меня, однако он виделся с Итагаки и Цзинь Ляном и убедился, что Ло Чжэньюй и Каеисуми не обманывают. Цзинь Лян был настроен особенно оптимистически. Он просил передать, что в Фэнтяне все готово и только ждут приезда императора. Лю Сянъе также заехал в Гирин и удостоверился, что Ло Чжэньюй говорил правду. Японская армия действительно уже управляла всей провинцией, Си Ся и другие были готовы поддержать реставрацию в любой момент.

Кроме этого, появилось множество слухов, которые побуждали меня поспешить с отъездом. Тяньцзиньская пресса действовала очень оперативно. Известие о том, что я был в японских казармах, вскоре стало достоянием общественности. Некоторые газеты даже опубликовали сообщение, что на пароходе я уже прибыл на Северо-Восток. Одновременно, не знаю откуда, распространились слухи, будто китайцы предпримут против меня диверсию. Я почувствовал, что в Тяньцзине оставаться мне больше нельзя.

Я послал Чжэн Чуя к японскому генеральному консулу в Тяньцзине Кувадзиме, с тем чтобы он передал ему мое желание в целях безопасности временно переехать в Люйшунь, поскольку условий для поездки в Фэнтянь еще нет. Однако Кувадзима сразу же отсоветовал мне ехать в Люйшунь. Он попросил Чжэн Чуя передать мне, что Учида Ясуда тоже так думает. Учида был одним из заслуженных политических деятелей старшего поколения и пользовался большим уважением в армии, поэтому лучше было послушаться его совета, тем более что за мою безопасность полностью отвечал сам консул. В конце он сказал, что должен еще посоветоваться с командующим местным военным гарнизоном Касии. На второй день Чжэн Чуя посетил вице-консул и сообщил ему, что накануне состоялась беседа Кувадзима и Касии, где было решено, что мне пока не следует покидать Тяньцзинь.

Я совершенно был сбит с толку этим сообщением и, чтобы выяснить, в чем дело, пригласил переводчика из штаба Ёсиду. К моему удивлению, он сказал, что генеральный консул вообще не совещался с командующим японскими войсками. Наоборот, командующий Касии за то, чтобы я немедленно уехал вместе с Каеисуми. Ёсида посоветовал мне написать письмо в штаб и выразить свое твердое желание уехать из Тяньцзиня. Я написал такое письмо, но о нем снова каким-то образом узнал японский консул, который немедленно приехал к Чэнь Баошэню и Чжэн Сяосюю узнать, действительно ли это сделал я.

Из-за трений между японскими военными и политическими кругами я не знал, как поступить. Тем временем пришло письмо от Лю Сянъе, который вторично поехал на Северо-Восток. Он писал, что выяснил истинное мнение командующего Квантунской армией Хондзё. Сейчас японцы еще не полностью удерживают в своих руках северо-восточные провинции; "нужно подождать, пока положение в этих провинциях стабилизируется. Тогда Учида пригласит Ваше величество пожаловать в Шэньян". Поскольку эти слова принадлежали самому высокому авторитету, который мог решить мою судьбу, мне оставалось только выполнять приказание и спокойно ждать.

Теперь я в какой-то степени понял, что не только между консульством и войсками существуют разногласия, но что даже внутри Квантунской армии нет единства. Некоторые вещи невольно внушали мне опасение. Например, то, что великий князь Пу Вэй под охраной японцев совершил обряд жертвоприношений на Бэйлинских гробницах в Шэньяне; что в провинции Ляонин появилась организация, так называемый Местный союз сохранения на Северо-Востоке; что бывшее влиятельное лицо северо-восточной группировки Цзан Шии получил особые льготы от японской Квантунской армии; что имя бывшего правителя республики Дуань Цижуя снова появилось на страницах газет и что будто бы японцы намерены использовать его для организации политической власти на Севере. Если бы я знал тогда, что японцы одно время намеревались использовать Дуань Цижуя или учредить исполнительный комитет Северо-Востока, а в другое время они планировали использовать Пу Вэя для создания империи, то я, наверное, волновался бы еще больше.

После того как я ответил Ло Чжэньюю и Каеисуми, что временно остаюсь на месте, потекли долгие дни ожидания известий. Я издал несколько "высочайших эдиктов", согласно которым Двое моих племянников — Сянь Юань и Сянь Цзи, только что окончившие японское военное училище, — должны были отправиться на Северо-Восток с целью привлечь на мою сторону некоторых монгольских князей и вручить награды и подарки Чжан Хайпэну и Гун Фу, которые одними из первых сдались японским оккупационным властям. Кроме того, по просьбе японского военного атташе Мори я написал письма Ма Чжаньшаню и нескольким монгольским князьям, уговаривая их сдаться. Я назначил Чжан Хайнэня командующим независимой армией Маньчжурии и Монголии, Ма Чжаньшаня — главным командующим Северной армией, а Гун Фу — главным командующим Западной армией и присвоил Сянь Юаню и Сянь Цзи звание полковников. Я заготовил много пустых бланков с указами о присвоении различных званий, чтобы в любое время — по мере надобности — вносить туда имена и фамилии.

Особенно заслуживает упоминания тот факт, что я по совету Чжэн Сяосюя посылал людей действовать непосредственно в Японию. Когда, получив мой отказ, недовольный Ло Чжэньюй уехал, Чжэн Сяосюй сразу же изменил поведение. Он отказался от проводимой им ранее политики выжидания и начал убеждать меня перейти к активным действиям, считая, что уже настала пора осуществить то, о чем он договаривался во время своего пребывания в Японии с Судзуки, Минами и лицами из Общества черного дракона. Он, вероятно, тоже заметил, что есть люди, которые могут оказаться моими соперниками, поэтому и предложил послать своих людей в Токио. Меня не только не пугали эти внезапные перемены, напротив, я им очень радовался. Скрыв это от Чэнь Баошэня, я принял совет Чжэн Сяосюя и послал японца Тояма в Японию встретиться с только что занявшим должность министра сухопутных войск Минами Дзиро и лидером Общества черного дракона Тоямой Мицуру. По черновику Чжэн Сяосюя я собственной рукой на желтом шелке написал этим двум важным лицам письма.

В 1946 году в Токио во время заседания Международного военного трибунала Минами предъявил это письмо в качестве вещественного доказательства для своей защиты. Тогда, боясь, что по возвращении на родину меня будут судить, я не признался, что эти письма написаны мною. Оригиналы писем, к сожалению, не сохранились, поэтому привожу их с текста, опубликованного в японской книге:

"После событий, происшедших на Северо-Востоке, республиканское правительство не приняло надлежащих мер, обидело дружественное нам соседнее государство и тем самым нанесло огромный вред народу. Я очень удручен бедствиями, которые терпит наш народ. Сейчас мы направляем нашего учителя Тояму в Японию, с тем чтобы он нанес визит министру сухопутных войск генералу армии Минами и передал ему наши намерения. Мы не можем спокойно взирать на бедствия нашего народа и отдать власть в руки ханьцев. Обстановка с каждым днем ухудшается, что не соответствует желаниям нашего императорского дома. Мы сейчас стремимся укрепить Восточную Азию, а это может быть достигнуто лишь путем союза между Китаем и Японией. Если не преодолеть все преграды, стоящие на нашем пути, повсюду будет царить глубокая скорбь и нам никогда не добиться мира. И тогда красные начнут повсюду бесчинствовать, и бедствиям нашим не будет конца".

Таким образом, я не только выжидал, но и действовал. Через три недели после того, как Тояма уехал с письмом, я наконец дождался дня, о котором Чжэн Сяосюй так написал в своем дневнике:

"2 ноября в Тяньцзине во время аудиенции император сказал мне: "Шэн Яньин приехал с Северо-Востока и говорит, что Фэнтянь и Гирин с нетерпением ждут приезда императора. Ёсида приходил с известием, что Доихара приехал в Тяньцзинь, тайно совещался со штабом и считает, что мне надо быстрее уезжать". Я ответил императору: "Доихара является советником Хондзё и важным лицом Квантунской армии; если он приехал встречать вас, вы не должны задерживаться". На следующий день император сообщил обо всем консульству. Ночью у императора состоялась встреча с Доихарой…"

Ночной визит Доихары

"…Находящийся в настоящее время под судом Военного трибунала Доихара раньше был полковником пехотных войск японской армии. Затем, в апреле 1941 года, он получил звание генерала. До событий 18 сентября около 18 лет прожил в Китае. В военном министерстве его считали знатоком Китая. С его именем связано начало и развитие агрессивной войны против Китая и Маньчжурии, а также создание в дальнейшем марионеточного государства Маньчжоу-Го, находящегося под контролем Японии. В то время, когда группировка военного ведомства Японии разрабатывала агрессивную политику, направленную на аннексию других районов Китая, он играл важную роль в ускорении развития этих событий, используя при этом политические заговоры и угрозу оружием.

Доихара поддерживал тесный контакт с другими руководителями военного ведомства, планировавшими, подготавливавшими и осуществлявшими японское господство в Восточной и Юго-Восточной Азии.

После того как нужда в его специальных знаниях о Китае и заговорах, проводившихся в стране, отпала, Доихара появился на сцене в звании генерала и стал осуществлять те коварные цели, которые некогда замышлял. Он не только участвовал в проведении агрессивной войны в Китае, но и участвовал в осуществлении войны против СССР и других стран, то есть в развязывании агрессии против всех стран, с которыми Япония воевала в период 1941 — 1945 годов, исключая Францию". (Из "Приговора Международного военного трибунала для Дальнего Востока".)

Из двадцати пяти военных преступников, осужденных Международным военным трибуналом для Дальнего Востока, Доихара и Итагаки совершили наибольшее количество преступлений. Главным среди них было преступление против человечности. Международный дальневосточный военный трибунал вынес приговор этой группе военных преступников лишь в ноябре 1948 года. Доихара, Итагаки и еще пять военных преступников были приговорены к повешению.

Доихара принадлежал к числу тех японских военных, которые сделали карьеру на агрессии против Китая. Окончив стрелковое отделение военного училища и военную академию, он служил в японском главном штабе и был командиром 13-го стрелкового полка. Впервые он приехал в Китай в 1913 году и служил в Квантунской армии. Свыше десяти лет он был адъютантом генерал-лейтенанта Саканиси Хатиро, советника северо-восточных милитаристов. Особенно тесные связи существовали у него с Чжан Цзолинем. В 1924 году, когда началась междоусобная война между милитаристами чжилийской и фэнтяньской группировок, он подстрекал Квантунскую армию помогать Чжан Цзолиню. Однако в 1928 году, когда Квантунская армия решила убрать Чжан Цзолиня, Доихара тоже принимал участие в заговоре. Вскоре он был произведен в ранг полковника и назначен начальником разведки в Шэньяне. С этого момента начинается список его преступлений, отмеченных в приговоре. Однако многие из его "художеств" не были названы в приговоре. Так, например, тяньцзиньские события в ноябре 1931 года, начало войны в провинции Жэхэ в 1932 году, фэнтайские события в мае 1935 года, создание марионеточной прояпонской организации в Восточном Хэбэе, ноябрьский бунт босяцких элементов в Сянхэ… — все это было неразрывно связано с деятельностью Доихары. Можно сказать, что повсюду, где бывал Доихара, он нес несчастье. Лишь один раз его постигла неудача: предатель родины Ма Чжаньшань, которого Доихара привлек на свою сторону, в дальнейшем выступил против Японии. Однако это не повлияло на его дальнейшее продвижение по службе. Его назначили командиром полка и командиром бригады, а вскоре вновь перевели на должность начальника разведки Квантунской армии. После событий 7 июля 1937 года Доихара вернулся к военной деятельности, став командиром дивизии. И наконец он занял пост главнокомандующего японской армией в Китае и Юго-Восточной Азии.

В то время о Доихаре ходило много разных легенд, преисполненных таинственности. Китайские газеты писали, что он привык носить китайскую одежду и свободно говорил на нескольких китайских диалектах. В тот раз, во время ночной встречи со мной, он не был одет в китайскую одежду; на нем был японский костюм европейского покроя, и его китайский язык тоже не казался столь уж безукоризненным. Чтобы во время беседы не возникло никаких недоразумений, он пригласил переводчика Ёсиду.

В тот год ему минуло 48 лет, под глазами уже набухли мешки, под носом торчали маленькие усики, а с лица не сходила учтивая и добрая улыбка. Эта улыбка внушала собеседнику уверенность, что каждое его слово надежно.

Спросив меня о здоровье, Доихара перешел к делу. Сначала он объяснил мне действия японской армии. По его словам, армия выступала лишь против одного Чжан Сюэляна, который довел народ Маньчжурии до бедственного положения. Японская армия выступила лишь потому, что никак не были гарантированы права японских граждан и их безопасность. Он заверил меня, что Квантунская армия не имеет в Маньчжурии никаких территориальных притязаний, а лишь чистосердечно стремится помочь маньчжурскому народу установить свое новое государство и надеется, что я не упущу этого случая, вернусь в "колыбель своих предков" и буду руководить государством. Япония подпишет с новым государством военный договор, по которому его суверенные права и территория будут целиком охраняться Японией. Я, как глава государства, стану там полным хозяином.

Его искренний тон, учтивая улыбка, его репутация и положение — все это не позволяло мне относиться к нему так же, как к Ло Чжэньюю и Каеисуми. Беспокойство Чэнь Баошэня относительно того, что Ло Чжэньюй и Каеисуми не могут представлять Квантунскую армию, а Квантунская армия — японское правительство, теперь отпадали, так как Доихара сам являлся важным лицом Квантунской армии. К тому же он недвусмысленно заявил:

— Его величество император Японии доверяет Квантунской армии!

Меня тревожил еще один вопрос, и я спросил:

— Каким будет это новое государство?

— Я уже сказал, что это будет независимое, суверенное государство, в котором хозяином станет император Сюаньтун.

— Я спрашиваю не об этом. Я хочу знать, будет ли это республика или монархия?

— Этот вопрос можно решить по приезде в Шэньян.

— Нет! — решительно возразил я. — Если реставрация осуществится, то я поеду; если же нет — остаюсь здесь.

Он улыбнулся и, не меняя тона, сказал:

— Конечно, монархия. Никаких сомнений на этот счет быть не может.

— Если монархия, то поеду!

— Тогда прошу, ваше величество, выехать как можно скорее и во что бы то ни стало до 16-го числа прибыть в Маньчжурию. После приезда в Шэньян мы подробно обсудим все планы. Что же касается подготовки к отъезду, то это устроит Ёсиду.

Так же учтиво, как и в начале визита, он пожелал мне счастливого пути, поклонился и ушел. После его ухода я принял Цзинь Ляна, приехавшего вместе с Доихарой. Он привез известия от руководителя северо-восточных ветеранов-монархистов Юань Цзинкая и сообщил мне, что они могут мобилизовать всех прежних подчиненных Северо-Восточной армии. Одним словом, мне казалось, что все было в порядке.

После отъезда Доихары Ёсида сказал мне, что о его визите не обязательно ставить в известность генеральное консульство. Что касается поездки в Далянь, он все устроит сам. Про себя я решил, что, кроме Чжэн Сяосюя, ни с кем я этот вопрос обсуждать не буду.

Однако на следующий день в газетах уже было опубликовано сообщение о моей встрече с Доихарой и раскрывались цели этого визита. Чэнь Баошэня в те дни не было в Тяньцзине, однако, узнав о моем намерении, он немедленно вернулся из Пекина и прямо с вокзала приехал к Чжэн Сяосюю, чтобы разузнать все подробно. От него он примчался в Тихий сад. Как раз в это время я получил телеграмму из Токио от Лю Сянъе, в которой он сообщал, что японское военное ведомство считает мой отъезд из Тяньцзиня преждевременным. После получения телеграммы мне ничего не оставалось делать, как обо всем рассказать Чжэн Сяосюю и обещать, что я посоветуюсь со всеми. 5 ноября в моей резиденции "в присутствии императора" было проведено совещание в узком кругу. Кроме Чэнь Баошэня, Чжэн Сяосюя и Ху Сы-юаня, на нем присутствовали видные деятели Тяньцзиня Юань Дахуа и Те Лян (Шэи Юнь только что умер). На совещании между Чэнь Баошэнем и Чжэн Сяосюем разгорелся ожесточенный спор.

— Общая политическая обстановка в данный момент еще не ясна, не в наших интересах поступать легкомысленно. Если действия Ло Чжэньюя, когда он приглашал императора, были безрассудны, то разве не меньшее безрассудство сейчас убеждать императора уехать? — Чэнь Баошэнь злыми глазами смотрел на Чжэн Сяосюя.

— То тогда, а то сейчас. Если теперь упустить момент, то мы Можем потерять расположение дружественной державы, а внутри Китая — поддержку своего народа. Не учитывать сложившуюся обстановку несерьезно, — так же зло отвечал ему Чжэн Сяосюй.

— Пусть японское военное ведомство полно энтузиазма, однако кабинет министров его не разделяет. Дело это нешуточное и императору нужно трижды подумать, прежде чем принять решение.

— Японский кабинет министров ничего не решает. В данном случае все вопросы решает военное ведомство. От того, что мы трижды подумаем, ничего не изменится!

— Я прошу подумать трижды императора, а не тебя!

— Трижды подумать, трижды подумать! Дождемся, когда японцы посадят на трон Пу Вэя. Что тогда мы, сановники, предложим нашему императору?

— Выйдет что-нибудь с Пу Вэем или не выйдет, Пу Вэй в конце концов останется Пу Вэем, а поездка императора может состояться только в том случае, если будет полная гарантия успеха. Куда император сможет вернуться в случае неудачи, как он искупит свою вину перед предками?

Юань Дахуа, который за все время не произнес ни одного слова, Те Лян, опустивший голову и упорно молчавший, Ху Сыюань, который по своему положению не мог вмешиваться в спор и лишь тяжело вздыхал, почувствовали, что молчать дальше невозможно, нужно как-то закончить дискуссию. Те Лян предложил не торопясь, хорошенько все обдумать. Судя по всему, он поддерживал Чэнь Баошэня; Юань Дахуа тоже проворчал себе под нос несколько слов, но их никто не расслышал. Ху Сыюань хотел, очевидно, поддержать Чэнь Баошэня, но тоже высказался очень неясно. На собрании я никак не выразил своего отношения к происходящему, но в душе считал, что честность Чэнь Баошэня заслуживает поощрения, хотя его взгляды слишком устарели. Мне казалось, что лучше всего высказать свою точку зрения и не открывать своих намерений. Здесь я хочу попутно рассказать о том, как на третий день после визита Доихара я принял Гао Ютана.

В те дни ко мне на прием просилось чрезвычайно много людей, и я решил, что если всем отказывать, то это только подтвердит, что газеты правы, а это было для меня очень невыгодно. Тем более следовало принять такого человека, как Гао Ютан. Раньше в "саду Чжана" он был у меня частым гостем. Мы относились к нему как к стороннику реставрации, потому что в свое время он был цинским чиновником. Потом он стал издателем нескольких газет. Будучи членом Контрольной палаты Гоминьдана, просил для меня "у Нанкина средств на расходы", но безрезультатно. Понимая, что у него можно что-нибудь разузнать, я решил принять его. Неожиданно он явился с поручением от Чан Кайши, сказав, что гоминьдановское правительство прислало ему телеграмму, в которой просило передать мне, что оно хотело бы восстановить "Льготные условия" и ежегодно выплачивать мне соответствующую сумму. Гоминьдановское правительство было готово выплатить, если я того захочу, всю сумму целиком и просило меня назвать ее. Что же касается моего местопребывания, то оно предлагало выбрать Шанхай. Правительство не будет также возражать, продолжал Гао Ютан, если я пожелаю уехать за границу или в любое другое место, кроме Северо-Востока и Японии.

Услышав все это, я усмехнулся:

— А о чем же думало ваше правительство раньше? "Льготные условия" не существуют уже несколько лет. Когда Сунь Дяньин осквернил гробницы моих предков, правительство даже не вмешалось. Теперь же оно намерено удалить меня от японцев и вспомнило о "Льготных условиях". Мне льготы не нужны, и я не собираюсь куда-нибудь уезжать. Вы же старый цинский советник. Зачем вам выступать от их имени?

Гао Ютан говорил со мной как старый придворный и человек, всецело думавший о моих интересах. Он утверждал, что условия правительства для меня очень выгодны. Конечно, оно часто бросает слова на ветер, но, если я посчитаю необходимым, можно получить гарантии иностранных банков.

— Если будет поручительство иностранцев, Чан Кайши обманывать не осмелится, — сказал он, будто зная, что у меня на душе.

Но я не верил его словам, ибо давно знал коварные приемы Чан Кайши. Говорили, что ради сближения с Англией и Америкой он женился на Сун Мэйлин и бросил свою предыдущую жену. Он человек вероломный, а такие люди всегда обижают слабых и боятся смелых. Он боялся японцев и, увидев теперь мое сближение с ними, готов был обещать любые условия. Даже если бы он не обманывал и действительно собирался возвратить мне императорский титул, разве могло это идти в сравнение с тем, что обещал Доихара! Разве мог я променять весь Северо-Восток на его деньги? Как бы хорошо ни относился ко мне Чан Кайши, разве может он уступить мне всю страну? Я решил закончить разговор и сказал:

— Хорошо, я вас понял.

Гао Ютан, видя, что я произнес эту фразу после некоторого размышления, подумал, что не все потеряно, и поспешно сказал:

— Хорошо, хорошо, вы еще подумайте, а я приду еще раз через несколько дней.

Он ушел от меня полный надежд. Однако когда он пришел вторично, меня уже не было в Тяньцзине.

Ко мне в те дни постоянно приходили люди, рассчитывавшие узнать какие-либо новости или подать дружеские советы. Я получал также множество писем с советами и предостережениями. Было даже письмо от одного представителя моего рода Айсинь Гиоро, который советовал мне "не принимать бандита за отца и дорожить моей репутацией в глазах китайцев". Но я уже весь был в мечтах о реставрации и на все советы не обращал никакого внимания. Я твердо решил не открывать своих намерений и в интервью тяньцзиньскому журналисту упорно отрицал какое-либо намерение уехать на Северо-Восток. Мог ли он знать, что в день выхода газеты с моим интервью я уже находился на японском пароходе, направлявшемся в Инкоу!

Не могу не упомянуть о событии, которое произошло за два дня до моего отъезда. В мою комнату вбежал запыхавшийся Ци Цзичжун, мой приближенный, со словами: "Беда! Бомбы! Две бомбы!"

Я сидел на диване и с испуга даже не мог подняться. С трудом я понял, что только что приходил незнакомец, который принес подарок с визитной карточкой бывшего советника главного штаба по охране общественного порядка Ухао Синьбо.

Незнакомец оставил подарок и ушел. Ци Цзичжун, как всегда, осмотрел его и в корзине с фруктами обнаружил две бомбы.

Не успела утихнуть возникшая паника, как прибыли японские полицейские и офицеры из штаба и забрали бомбы. На следующий день переводчик Ёсида доложил мне, что в штабе уже проверили обе бомбы и установили, что они изготовлены на военном заводе Чжан Сюэляна.

— Императору Сюаньтуну не следует больше принимать посторонних людей, — посоветовал мне Ёсида. — Лучше уехать как можно скорее.

В те дни я получил и немало писем с угрозами. Так, в одном из них говорилось: "Если ты не уедешь отсюда, береги свою голову!"

Особенно напугал меня один телефонный звонок. Ци Цзичжун сказал мне, что звонил официант из ресторана "Виктория", который предупреждал меня не ходить в эти дни туда обедать, так как мной интересовались несколько "подозрительных личностей". Официант, проявивший такую заботу обо мне, сказал также, что у этих подозрительных лиц под одеждой, вероятно, было спрятано оружие. Самым удивительным было то, что он смог распознать в них посланцев Чжан Сюэляна.

Не могу сказать, что за человек был этот официант, но Ци Цзичжуна я не забуду никогда. Он был моим слугой, я привез его с собой из Пекина. Он появился во дворце после роспуска евнухов. Тогда это был молодой человек, которому я очень доверял. Во время Маньчжоу-Го я послал его учиться в военную академию в Японию. Впоследствии он стал офицером в марионеточных войсках Северного Китая. После освобождения Китая он был репрессирован за контрреволюционную деятельность. Когда я выехал из Тяньцзиня на Северо-Восток, он был одним из троих моих сопровождающих и знал каждый мой шаг.

Только много лет спустя я понял, почему японцы и Чжэн Сяосюй так хорошо были осведомлены обо всех моих делах, почему они знали буквально о каждом моем шаге и разыгрываемый мной спектакль (хотя артисты играли довольно плохо) имел такой эффект. Все это было неразрывно связано с именем Ци Цзичжуна.

Вслед за бомбами, анонимными письмами, телефонными звонками произошел тяньцзиньский инцидент. Японцы с помощью предателей и переодетых сыщиков организовали волнения в китайской части города (это тоже было одним из "художеств" Доихары). На территории японской концессии был введен комендантский час, и всякое сообщение с китайской частью города прервано. Около ворот Тихого сада для охраны появились броневики, и он оказался отрезанным от внешнего мира. Пропуск имели только Чжэн Сяосюй и его сын Чжэн Чуй.

Впоследствии, вспоминая об этом, я думал, зачем Доихаре понадобилось так срочно перевести меня на Северо-Восток. Если это произошло не потому, что представители группировки молодых офицеров Квантунской армии хотели отделаться от тех, кто выступал против них, и не по каким-либо другим причинам, а только потому, что боялись, как бы я снова не изменил своих намерений, то нужно сказать, что они слишком переоценивали влияние на меня окружающих. Фактически к этому времени не только я принял твердое решение, даже Ху Сыюань, Чэнь Цзэншоу и другие люди, находившиеся под влиянием Чэнь Баошэня, изменили свои позиции. Они отказались от прежней позиции "наблюдателей" и начали активно налаживать связи с японцами. Однако они по-прежнему боялись положиться на военных и считали, что лучше поддерживать связь с японским правительством. Все эти перемены, как и перемены, происшедшие со мной лично, были обусловлены лишь одним: все мы боялись упустить удобный случай, боялись, что нам не достанется тот лакомый кусок, который нам уже поднесли ко рту. Во время переговоров с японцами окружавших меня людей прежде всего беспокоил вопрос о том, смогут ли они в будущем занять высокие посты. Поэтому они предлагали, чтобы "право использовать людей" принадлежало мне. А что же касается экономических интересов страны и т. д., то ими, по их мнению, можно было поступиться, лишь бы получить это "право". Сразу же после моей встречи с Доихарой Чэнь Цзэншоу подал мне доклад, в котором, в частности, говорилось: "…можно подписать с Японией соглашение, уступив ей право использовать дороги, шахты, торговлю, но право использовать людей должно полностью остаться в наших руках. Лишь в этом случае Вы можете согласиться выехать на Северо-Восток".

Тайная переправа через реку Байхэ

На Северо-Восток я собирался выехать 10 ноября 1931 года. Согласно намеченному плану, в этот день, под вечер, я должен был незаметно выйти из ворот Тихого сада. Этот вопрос меня очень сильно беспокоил. Сначала я решил, что будет лучше, если я выберусь не через центральный выход, а машиной через ворота гаража. Я приказал Да Ли, моему верному приближенному, посмотреть, можно ли выехать через эти ворота. Однако оказалось, что ими уже давно не пользовались и со стороны улицы ворота гаража оклеены многочисленными рекламами и афишами. Выход нашел Ци Цзичжун, предложив мне спрятаться в багажнике гоночной машины. Из моих приближенных выбрали одного мало-мальски умеющего водить машину. Ци Цзичжун сел рядом с шофером, и в этой "пустой" машине мы выехали из Тихого сада.

Недалеко от ворот в другом автомобиле нас уже поджидал Ёсида. Как только мы выехали из ворот, его автомобиль пристроился нам в хвост.

Это как раз был третий день тяньцзиньских событий. Все улицы на территории японской концессии и в прилегающих китайских кварталах были перекрыты. Возникли ли беспорядки случайно, или их организовали преднамеренно, сказать не берусь, но все это создало благоприятную обстановку для моего побега. В то время ни одна китайская машина не могла проехать по улице без того, чтобы ее не остановили на перекрестке перед проволочными заграждениями. Японские солдаты задерживали и нашу машину, но достаточно было сказать Ёсиде несколько слов, чтобы нас немедленно пропускали. И хотя наш шофер оказался ужасным (выехав из ворот, мы тут же врезались в телеграфный столб, отчего я сильно ударился головой о крышку багажника, да и в пути меня здорово трясло), мы все же в конце концов благополучно добрались до условленного места — японского ресторана.

Когда машина остановилась, Ци Цзичжун сразу же отослал водителя. К машине подошел Ёсида, поднял крышку багажника, помог мне выбраться, и мы вместе вошли в ресторан, где меня уже ожидал японский офицер — капитан Магата. Он вытащил японскую военную шинель и фуражку и помог мне быстро переодеться. Магата сел вместе со мной, а Ёсида — в японскую военную машину, которая беспрепятственно помчалась по набережной реки Байхэ прямо в порт. Когда машина остановилась, Ёси-Да и капитан Магата помогли мне выйти.

— Не бойтесь, это английская концессия, — сказал мне тихо Ёсида.

Мы быстро прошли несколько десятков метров по асфальтированному причалу и вдруг увидели пароходик с погашенными огнями. Я вошел в каюту, где сидели в ожидании меня, как это было условлено, Чжэн Сяосюй и Чжэн Чуй. На душе сразу же стало немного спокойней. Здесь же находились еше три японца — Каеисуми, Кудо Тэцусабуро, служивший раньше у монгольского князя Шэн Юня, и Отани, происхождение которого я забыл От капитана парохода я узнал, что на борту находилось еще около десятка японских солдат, на которых была возложена охрана. Пароход назывался "Хидзияма мару", он принадлежал транспортному отделу японского штаба. На этот раз — ввиду необходимости особой "перевозки" — на палубе были навалены мешки с песком и установлены стальные листы брони. Через двадцать лет в японском журнале "Бунгэй сюндзю" я прочел воспоминания Кудо Тэцусабуро, который писал, что на пароходе была спрятана большая бочка с бензином. Предполагалось, что если побег не удастся и нас начнут преследовать китайские войска, японские солдаты подожгут пароход, чтобы уничтожить и нас, свидетелей, и сам пароход. В то время я сидел примерно в трех метрах от этой бочки и считал, что с каждой минутой приближаюсь к счастью!

Ёсида и Магата сошли на берег, и пароход отошел от причала. Зажгли электричество. В окне виднелась ночная панорама реки Байхэ. Меня охватило волнение. Раньше я несколько раз днем бывал на реке Байхэ; еще тогда я мечтал, что она станет тем путем, по которому я отправлюсь за океан в поисках помощи для реставрации. И вот теперь я в самом деле плыл по этой реке и, забыв обо всем на свете, не находил слов, чтобы выразить свой восторг.

Но моя радость оказалась слишком преждевременной. Когда Чжэн Чуй сказал: "Территорию иностранных концессий мы прошли, впереди китайские воды. Возможно, встретим китайскую охрану", сердце мое ушло в пятки. Я взглянул на Чжэн Сяосюя, его сына и японцев. Лица их были напряжены, они молчали. Так в молчании мы плыли часа два. Вдруг с берега донесся крик: "Стоп!"

От страха я словно прирос к месту. Японские солдаты высыпали на палубу. Послышался топот ботинок и отрывистые слова команды. Я посмотрел в окно и увидел, что за каждым мешком лежал японский солдат с винтовкой на изготовку. Пароход замедлил ход и как будто стал приближаться к берегу. Но не успел я понять, что произошло, как внезапно погас свет и с берега раздались выстрелы. Почти одновременно загрохотали двигатели, и пароход стал быстро набирать скорость. Крики и выстрелы на берегу постепенно отдалялись. Оказывается, японцы заранее были готовы к такому обороту дел. Сначала они сделали вид, что подчинились приказу, а затем, воспользовавшись тем, что на берегу не ожидали от них такого маневра, внезапно исчезли.

Через некоторое время загорелся свет, и в каюте снова стало оживленно. В полночь мы добрались до устья реки Дагу. В ожидании торгового судна "Авадзи мару", которое должно было встретить нас, японские солдаты достали сало, соленую капусту и японскую водку — сакэ. Чжэн Сяосюй оживился и принялся рассуждать о том, что у Китая и Японии одинаковая письменность, что они люди одной расы и т. д. Наши "приключения" он представил как часть "героической миссии". Он чокался с японскими солдатами, ему хотелось говорить стихами, и он принялся скандировать:

— Два императора на одном материке хотят уважать друг друга. Семь спутников на одном корабле вместе обсуждают важные дела. Воля людей сильнее Неба. Это не пустые слова. Факты у нас перед глазами.

Радость Чжэн Сяосюя можно объяснить не только тем, что он в этот вечер оказался победителем, но и другими причинами. А именно тем, что он, невзирая на внешние трения и разногласия между японскими военными и политическими кругами, раньше, чем кто-либо другой, смог понять, что они действуют заодно. 13 ноября, на следующий день после моей встречи с Доихарой, в его дневнике появилась такая запись: "Чжэн Чуй был у японского консула, который сказал ему: "Доихара в этот раз приехал специально пригласить императора в Фэнтянь"". После Второй мировой войны в архиве Министерства иностранных дел Японии был обнаружен черновик секретной телеграммы, которую 6 ноября японский министр иностранных дел посылал в Тяньцзинь генеральному консулу Кувадзиме. Эта телеграмма проливает свет на историю переправы через Байхэ.

"Относительно движения в поддержку императора Сюаньтуна. Мы считали, что изменение ограничения свободы императоpa может неблагоприятно сказаться на нашей внутренней и внешней политике. По этому вопросу в Министерстве иностранных дел состоялся обмен мнениями. Поскольку в Маньчжурии началось всеобщее движение в поддержку императора, все это может затруднить проведение нашей государственной политики. Кроме того, императору необходима охрана, и на этот счет мы уже дали соответствующие распоряжения. Министерство иностранных дел считает, что политическая ситуация в Маньчжурии несколько стабилизировалась и что наблюдается общее стремление жителей трех северо-восточных провинций оказать поддержку императору. Если это не отразится отрицательно на проведении нашей политики, то нужно все предоставить естественному ходу событий".

В изоляции

На борту "Авадзи мару" Чжэн Сяосюй целый день разглагольствовал о своем горячем желании управлять государством и всем миром. Утром 13 ноября наш пароход причалил к порту города Инкоу провинции Ляонин.

Я совсем не задумывался над тем, почему, следуя в Шэньян, нужно высаживаться в Инкоу. В моем воображении рисовались лишь картины того, как население Дунбэя будет встречать меня в Инкоу. Я представлял себе радостную толпу, людей с флажками, — точно так, как это было в японской школе в Тяньцзине, — которые станут провозглашать в мою честь здравицы. Но чем ближе пароход подходил к берегу, тем яснее становилось, что действительность не соответствует моим мечтам: не было ни толпы, ни тем более флажков. Сойдя на берег, я увидел среди немногочисленных встречающих одних только японцев.

От Каеисуми я узнал, что всех этих людей во главе с Амакасу Масахико прислал Итагаки.

Амакасу мало знали в Китае, хотя в Японии он был широко известен. В прошлом он служил капитаном японской жандармерии.

В 1923 году во время землетрясения в Японии японское военное ведомство, воспользовавшись паникой среди населения, совершило убийства многих прогрессивных деятелей. Когда после землетрясения этот кровавый инцидент был раскрыт, военное ведомство под давлением общественного мнения вынуждено было в качестве козла отпущения привлечь Амакасу к суду, и Военный трибунал приговорил его тогда к пожизненной каторге, но вскоре он получил освобождение и был послан во Францию учиться. Во Франции Амакасу изучал живопись и музыку. Через несколько лет этот "художник" вернулся в Японию, и его сразу же направили на службу в разведку Квантунской армии. В одной книге, изданной в Японии после Второй мировой войны, говорится, что взрыв на железной дороге Лютяогоу, послуживший сигналом к событиям 18 сентября, был делом рук Амакасу. В порту Инкоу я никак не мог представить, что этот вежливый близорукий человек в очках с тонкой оправой имеет такую необыкновенную биографию. Возможно, без его "художеств" я не смог бы прибыть в Северо-Восточный Китай.

Амакасу предложил мне, Чжэн Сяосюю и Чжэн Чую сесть в ожидавший нас экипаж, который и отвез нас на станцию. После часа езды в поезде мы пересели в другой экипаж без каких-либо объяснений. Незаметно, в полном неведении мы добрались наконец до курортного района горячих источников Танганцзы. Охваченный сомнениями, я вошел в отель "Дуйнуйгэ".

Этот великолепно меблированный отель, принадлежащий японской компании Южно-Маньчжурской железной дороги "Мантэцу", был построен в японском стиле; в нем могли останавливаться лишь японские офицеры, высшие служащие компании и китайские чиновники. Меня проводили на второй этаж, в самую лучшую комнату, где я встретил Ло Чжэньюя; он приветствовал меня и сразу же сказал, что в данное время обсуждает с Квантунской армией вопрос о реставрации и создании государства, и прибавил, что до завершения переговоров желательно, чтобы весть о моем прибытии не распространялась. Настоящего смысла его слов я не понял, но мне стало ясно, почему не было торжественной встречи. Оказывается, люди просто не знали, что я приехал. Я верил, что с Квантунской армией будет легко договориться и скоро сообщат о том, что я, император династии Цин, вернулся на трон во дворце в Шэньяне. И тогда уж мне устроят торжественную встречу. Я был так доволен, что не обратил внимания на взволнованные лица Чжэн Сяосюя и его сына. С большим аппетитом съел я японский обед, который отличался своеобразным вкусом, полюбовался видом вечернего города и в отличном расположении духа лег спать.

Только утром следующего дня я понял, что и на этот раз радость моя была преждевременной.

После утреннего туалета я вызвал к себе Ци Цзичжуна и сказал, что хотел бы немного пройтись и осмотреть окрестности.

- Это невозможно, не выпускают! — сказал Ци Цзичжун, нахмурив брови.

— Почему? — удивился я. — Кто сказал? Пойди вниз, узнай!

— Даже вниз нельзя!

Только теперь я понял, что отель изолирован. В него не только никого не пускали, но и тем, кто в нем жил, не разрешалось подниматься на второй этаж (где находился только я и мое окружение). Особенно было непонятно, почему даже нам не разрешалось спускаться вниз. Я послал за Ло Чжэньюем, но никто не знал, где он. Чжэн Сяосюй и Чжэн Чуй были разгневаны и просили меня потребовать от японцев объяснения. Главными среди японцев здесь были Каеисуми и Амакасу. Когда Ци Цзичжун привел Каеисуми, тот, мило улыбаясь, сказал по-китайски с акцентом:

— Это для безопасности императора Сюаньтуна.

— До каких пор мы будем здесь находиться? — спросил Чжэн Сяосюй.

— Это следует спросить у полковника Итагаки.

— А где же Си Ся? Ло Чжэньюй говорил, что нас встретит Си Ся и будет сопровождать до Фэнтяня.

— Это тоже нужно спросить у полковника Итагаки.

— А где Ло Чжэньюй? — спросил Чжэн Чуй.

— Он поехал в Шэньян к полковнику Итагаки, чтобы обсудить вопрос о новом государстве. Когда будет достигнута договоренность, они сразу же пригласят императора Сюаньтуна.

Это было весьма странно. Ведь в Тяньцзине Доихара и Си Ся уверяли меня, что все уже решено и лишь ждут моего приезда, а сейчас Каеисуми говорит, что вопрос только еще обсуждается. Как объяснить все это? Я задал ему этот вопрос, и Каеисуми ответил очень сбивчиво:

— Разве можно легко решить важное дело? Пусть император Сюаньтун не волнуется. Придет время, и, конечно, ваше величество пригласят.

— Но куда? — спросил Чжэн Чуй. — В Фэнтянь?

— Это нужно спросить у полковника Итагаки.

Пригласив в другую комнату Тун Цзисюня, я стал расспрашивать его, что означали слова "все готово" в телеграмме, присланной им из Шэньяна. Тун Цзисюнь сказал, что так ему велел написать Юань Цзинкай и сам он ровно ничего не знает. Тогда я спросил, что думает по этому поводу Шан Яньин. Он также не смог мне ответить ничего вразумительного и лишь сетовал на то, что у него под рукой нет гадательных табличек, иначе он смог бы получить ответ от духов.

В то время я еще не знал, что японцы были весьма обеспокоены сложившимся положением. На международной арене Япония оказалась в изоляции, а внутри страны еще не существовало единого мнения, какую форму правления избрать для новой колонии. В связи с этим Квантунская армия, конечно, не могла разрешить мне сразу выйти на сцену. Я только почувствовал, что японцы относятся ко мне уже не с таким уважением, как в Тяньцзине. Да и Каеисуми уже был не тот, что раньше. Так в ожидании неприятностей я провел целую неделю. Вдруг мне позвонил Итагаки и пригласил в Люйшунь.

Почему не в Шэньян? Каеисуми снова с улыбкой объяснил, что нужно для этого лично поговорить с Итагаки. А почему в Люйшунь? По словам Каеисуми, в районе Танганцзы много "бандитов" и очень неспокойно, уж лучше жить в Люйшуне. Это большой город, где имеются все удобства. Я согласился с ним, в тот же вечер сел в поезд и на следующий день утром уже был в Люйшуне, где остановился в гостинице "Ямато". Все повторилось сначала. Нас снова поместили на второй этаж и не разрешили спускаться. Каеисуми и Амакасу твердили мне одно и то же: вопрос о новом государстве еще не решен, не нужно торопиться, придет время — и меня пригласят в Шэньян. Прошло несколько Дней, и Чжэн Сяосюй и его сын Чжэн Чуй получили такую же свободу, как Ло Чжэньюй. Теперь они могли даже поехать в Да-Лянь. Грусть исчезла с лица Чжэн Сяосюя, и он начал рассуждать также, как и Ло Чжэньюй, повторяя, что я император и действовать мне самому неудобно. Всеми делами должны заниматься они, и когда все будет готово, естественно, я благополучно займу свое место и, встав лицом к югу, стану принимать поздравления А сейчас, пока дело еще не прояснилось, лучше ничего не разглашать и никого не принимать. Хозяин здесь — Квантунская армия, и я, пока не взошел на престол, пребываю здесь в качестве гостя, а гости должны подчиняться хозяину. Я очень разволновался, услышав его слова, однако мне не оставалось ничего дру. того, как терпеливо ждать.

Фактически для этих людей, которые упрямо называли меня императором, день и ночь ломали из-за меня голову, я был не больше чем карточный король. Роль такого "короля" сводится к тому, что он может "побить" карты других партнеров и выиграть то, что поставлено на кон. Японцы хотели пойти "королем", чтобы урегулировать спорные вопросы с Западом и успокоить общественное мнение в самой Японии и за ее пределами; естественно, что до поры до времени они держали свой козырь в строгом секрете.

А Чжэн Сяосюй и Чжэн Чуй и их сторонники, стремясь отделаться от других претендентов и самим получить награду от японцев, намеревались единолично завладеть этим "королем"; они думали лишь о том, как удержать меня в своих руках. В этом и была причина моей изоляции, именно поэтому я был отрезан от внешнего мира. В Танганцзы Ло Чжэньюй хотел воспользоваться мерами ограничения, которые мне поставили японцы, чтобы помешать общаться с другими людьми, преградить возможные контакты с Чжэн Сяосюем и представителями Квантунской армии. Но когда, приехав в Люйшунь, Чжэн Сяосюй завязал отношения с японцами и стал играть такую же роль, как и он, Ло Чжэньюю оставалось только с запоздалым благоразумием предпринимать меры, чтобы не допустить третьего.

Поэтому, ограждая меня от других, Ло Чжэньюй и Чжэн Сяосюй действовали заодно, но вели ожесточенную борьбу между собой, когда речь шла о заигрывании с японцами.

Закулисную сторону всего этого я в то время, конечно, не понимал, но чувствовал, что Ло Чжэньюй и Чжэн Сяосюй вместе с японцами хотят изолировать меня от других людей. Они не обращали большого внимания на Тун Цзисюня и Шан Яньина, который только интересовался гаданиями и молился Богу, а предпринимали строгие меры предосторожности по отношению тем, кто приезжал ко мне из Тяньцзиня. Они не церемонились даже с Вань Жун.

Покидая Тихий сад, я оставил распоряжение, в котором велел Ху Сыюаню следовать за мной на Северо-Восток, а Чэнь Цзэншоу — сопровождать ко мне Вань Жун. Узнав, что я в Люйшуне, все трое немедленно приехали в Далянь. Ло Чжэньюй направил человека, который нашел для них жилье, чтобы передать приказ Квантунской армии, запрещающий им приезжать в Люйшунь. Вань Жун усомнилась в существовании такого приказа и, решив, что со мной что-то стряслось, закатила истерику. Она заявила, что непременно поедет в Люйшунь, и только после этого ей дали разрешение приехать туда, чтобы повидать меня. Приблизительно через месяц Квантунская армия переселила меня в дом Сян Чжана, сына Шан Ци. Только тогда Вань Жун и двум моим сестрам разрешили поселиться вместе со мной.

Я хотел вызвать к себе Ху Сыюаня и Чэнь Цзэншоу, но Чжэн Сяосюй сказал мне, что по решению Квантунской армии никто, кроме него, его сына, Ло Чжэньюя и Вань Шэньши, не может встречаться со мной. Я попросил его пойти к Каеисуми и Амакасу и попросить их разрешения, но в результате лишь Ху Сыюаню разрешили повидаться со мной один раз, да и то при условии, что он в тот же день вернется в Далянь. Ху Сыюань, увидев, в каком я положении, заплакал. Он сказал, что много лет был рядом со мной, а теперь ему не разрешают даже повидать меня. Его слова оставили в моей душе горький осадок. Я почувствовал, что страх одиночества и беззащитности угнетает меня. Двумя-тремя словами я постарался успокоить Ху Сыюаня, сказав ему, что как только буду иметь права, сразу же прикажу ему и Чэнь Цзэншоу вернуться ко мне. Услышав это, Ху Сыюань перестал плакать. Он воспользовался тем, что никого не было в комнате, и подробно Рассказал мне, как Чжэн Сяосюй и Ло Чжэньюй чинили ему всяческие препятствия. Он называл их бессовестными обманщиками, которые запугивают и обижают подчиненных, а себя изображают преданными людьми.

Ху Сыюань и Чэнь Цзэншоу продолжали жить в Даляне. При каждом удобном случае они передавали мне свои доклады, в которых на все лады бранили Чжэн Сяосюя и Ло Чжэньюя.

Спустя два месяца после моего приезда в Люйшунь туда приехал и Чэнь Баошэнь. Чжэн Сяосюй к этому времени стал уже важным человеком в Квантунской армии, и чувствовалось, Ло Чжэньюй скоро отойдет на второй план.

И вот, когда уже приближался час полной победы, когда связи с Квантунской армией почти достигли желаемого апогея, в Даляне появляется наставник императора, авторитет которого намного превышает его собственный. Разумеется, это сразу его насторожило. Боясь, что его земляк может вызвать большой интерес у японцев, он срочно придумывает меры, как отделаться от Чэнь Баошэня. Поэтому последний пробыл в Люйшуне только двое суток и встретился со мною два раза. Чжэн Сяосюй под предлогом того, что японцы собираются проводить в гостинице совещание, отправил Чэнь Баошэня обратно.

В то же время тяньцзиньские и пекинские сторонники монархии, которые хотели стать чиновниками, приехали ко мне, но их всех задержали Чжэн Сяосюй и Амакасу. Даже великий князь Гун — Пу Вэй — не мог встретиться со мной. Не найдя в день моего рождения причин для отказа, они вынуждены были разрешить некоторым людям встретиться и поздравить меня. Среди них были Бао Си, Шан Яньин, Шэнь Цзисянь, Цзинь Чжо, Ван Цзиле, Чэнь Цзэншоу Юй Шань и другие. Впоследствии, после создания Маньчжоу-Го, все они стали большой и малой новой знатью.

В то время грызня и склоки были характерны не только для старых китайских сановников, подобную картину можно было наблюдать и в японской разведке.

Самой серьезной была борьба между Чжэн Сяосюем и Ло Чжэньюем, это был самый последний смертельный бой соперников, когда они пустили в ход все свои силы. Ло Чжэньюй использовал свои связи с Итагаки и Каеисуми и, когда Чжэн Сяосюй приехал на Северо-Восток, изолировал его. Это был его первый прием. Он хвастал своими заслугами в том, что первым предложил встречать императора на Северо-Востоке. Он был уверен, что если приберет меня к рукам и использует мое присутствие при переговорах с японцами, то обязательно добьется своей цели и получит главную должность. Но он с самого начала переговоров слишком настаивал на реставрации Цинской династии. Японию это не очень интересовало. Он, так же как и я, не понял, что планы реставрации не совпадают с японским планом, по которому народ Маньчжурии требует независимости и автономии. В это время Япония на международной арене находилась в полной изоляции. Она еще не могла устроить спектакль с марионетками, поэтому Квантунская армия не торопилась со своим решением. Ло Чжэньюй считал, что он уже изолировал Чжэн Сяосюя (что же касается остальных, то они тем более не имели возможности приблизиться ко мне, и никто из них не мог выступить в качестве моего делегата на переговорах с японцами), что он имеет полную возможность воспользоваться своим положением и стать единственным распорядителем и не спеша вести переговоры с японцами. Когда вопрос о том, восстанавливать ли великую династию Цин или создать новое государство, еще висел в воздухе, мы с Чжэн Сяосюем прибыли в Люйшунь. Такого Ло Чжэньюй не ожидал, так как это нарушило его план изоляции Чжэн Сяосюя. Квантунская армия пригласила на совещание Чжэн Сяосюя; Ло Чжэньюй ничего не знал о связях Чжэн Сяосюя с военным ведомством в Токио, а также не предполагал, что перед отъездом из Тяньцзиня Чжэн Сяосюй уже познакомился с Каеисуми.

Точно так же, как и в тот год, когда я покинул двор, Чжэн Сяосюй, который тогда быстро наладил с полковником Такэмото такие же тесные связи, какие были у Ло Чжэньюя, — Чжэн Сяосюй на этот раз быстро превратился в хорошего друга, привезенного Ло Чжэньюем Каеисуми. Каеисуми стал посредником между Чжэн Сяосюем и Квантунской армией.

Чжэн Сяосюй и его сын Чжэн Чуй после приезда в Инкоу и Далянь несколько раз вели доверительные беседы с Амакасу. Представители Квантунской армии поняли, что Чжэн Сяосюй и Чжэн Чуй намного энергичнее Ло Чжэньюя, которого мог удовлетворить лишь "халат высшего императорского сановника и ритуал земных поклонов перед императором".

Офицеры Квантунской армии были рады вести переговоры Через Чжэн Сяосюя. После того как последний в первый раз встретился с Итагаки в Люйшуне, он услышал, что Итагаки намечает сделать меня президентом Маньчжурско-Монгольской республики. Сначала он был удивлен таким оборотом дела, а затем, поняв, что японские военные круги решили не давать мне императорскую корону, сразу же изменил свое мнение. Он направил своего сына Чжэн Чуя связаться с Камаи, который был выбран из японских военных главным управляющим этой новой колонией. Чжэн Сяосюй просил передать Камаи свое мнение: о том, что если Япония считает название "императорское государство" не подходящим к новому государству и если его назначат главой будущего кабинета министров, он все уладит, уговорит императора дать согласие на звание главы и т. д. Упомяну вскользь, что захватить кресло премьера стремился не только Ло Чжэньюй, но и многие другие, в том числе Чжан Цзинхуэй, Цзан Шии, Си Ся. Последний несколько раз посылал ко мне человека с деньгами; всего он передал мне более 100 тысяч юаней, щрося при этом назначить его в будущем премьер-министром. Чжэн Сяосюй, конечно, очень волновался, поэтому он первый посшешил направить Чжэн Чуя к Камаи, чтобы сообщить тому свопо "цену". Камаи передал это предложение Хондзё и Итагаки. Затем Чжэн Сяосюй стал гостем генералитета Квантунской армии в Шэньяне. Так Чжэн Сяосюй заменил Ло Чжэньюя в переговорах с японцами.

Находясь в изоляции, я, разумеется, не имел возможности понять действительное положение вещей и видел совсем другое…

Наблюдения и разочарования

После приезда в город Люйшунь меня не покидало смутное беспокойство, вызванное не изоляцией и не блокадой, а тем, что я услышал от Каеисуми и других, а именно: что Квантунская армия даже не приступала к решению вопроса о строе нового государства.

Это волновало меня значительно больше, чем отсутствие торжественной встречи в порту. Последнее можно бьшо объяснить тем, что не успели подготовиться или еще не сообщили о моем прибытии, но что означали слова "государственный строй еще не определен"? Раз государственный строй еще не определен, зачем тогда Доихара пригласил меня на Северо-Восток?

Чжэн Сяосюй и Каеисуми разъяснили мне, что Доихара не обманывал. Квантунская армия действительно поддерживает реставрацию и хочет, чтобы я руководил великим планом. Однако поскольку дело прежде всего касается Маньчжурии, его следует согласовать с маньчжурами. Пока полной договоренности еще нет, поэтому они говорят, что вопрос не решен.

Теперь я уже не так легко, как в Танганцзы, верил этим людям. Но я не мог найти других, с кем бы можно было посоветоваться. Впервые я оказался один, без моего наставника и его советов, поэтому мне оставалось лишь прибегнуть к способу Шан Яньина — просить помощи у духов. Взяв книжку "Искусство предвидеть будущее", привезенную из Тяньцзиня, я начал гадать на монетах. Получилось не так уж плохо, и я терпеливо стал ждать своей судьбы, поддавшись советам Чжэнь Сяосюя и Ло Чжэньюя.

Так я прождал три месяца. Наконец на второй день после моего дня рождения, то есть 9 февраля 1932 года, пришло сообщение: Административный совет Северо-Востока принял решение учредить в Маньчжурии республику. Так называемый Административный совет Северо-Востока вновь начал свою деятельность 18 февраля. Руководителями этого совета стали капитулировавший Чжан Цзинхуэй, бывший начальник особого Харбинского района, председатель провинции Ляонин (к тому времени Фэн-тяньская провинция) Цзан Шии, представитель Хэйлунцзянской провинции Ма Чжаньшань и только что признанный новым членом этого комитета председатель провинции Гирин Си Ся. Председателем комитета был Чжан Цзинхуэй. 19 февраля этот член комитета по указке Итагаки принял решение о создании республики, а затем опубликовал "декларацию независимости".

Сообщение об этом напугало и возмутило не только Чжэн Сяосюя и Чжэн Чуя, но и всех остальных находившихся рядом со мной людей, в том числе и Ло Чжэньюя.

В то время я не думал о том, сколько гибло народу на Северо-Востоке и каким способом японцы станут осуществлять свое господство в этой колонии. Меня также не интересовало, сколько они направят солдат и какие полезные ископаемые будут добывать. Важнее всего для меня была реставрация и признание императором. Разве не для этого прибыл я сюда более чем за тысячу ли? Восьмидесятилетний Чэнь Баошэнь, приехавший на склоне своих лет в Люйшунь, много раз повторял мне:

— Не восстановив наследственный императорский трон, разве можно не чувствовать себя виноватым перед душами предков?

Я возненавидел Доихару и Итагаки всем сердцем. В тот день словно сумасшедший, я, бросив книгу "Искусство предвидеть будущее" на ковер, метался по гостиной бывшего великого князя Су и курил одну сигарету за другой. Я вспомнил Тихий сад и вдруг подумал, что если не стану императором, то уж лучше бы мне просто жить спокойной жизнью человека, устранившегося от дел. Продав часть драгоценностей и картин, я мог бы выехать за границу и жить там в свое удовольствие.

Я решил высказать эти внезапно пришедшие в голову мысли командованию Квантунской армии и, если оно не поддержит меня, сразу же возвратиться в Тяньцзинь. Ло Чжэньюй и Чжэн Сяосюй, с которыми я поделился своим планом, не имели ничего против. Ло Чжэньюй посоветовал мне сначала послать немного подарков Итагаки. Я выбрал несколько драгоценностей, которые привез из Тяньцзиня, и попросил Ло Чжэньюя переслать их Итагаки. Как раз в это время Итагаки позвонил Чжэн Сяосюю и пригласил его на совещание. Тогда я попросил Чэнь Цзэншоу записать мои доводы, объясняющие необходимость восстановления наследственной императорской власти, и вручил их Чжэн Сяосюю и Ло Чжэньюю, чтобы они передали их Итагаки. Я велел им решительно и четко объяснить мои намерения, изложенные в двенадцати пунктах (последние четыре пункта добавил Чэнь Цзэншоу):

"1. Мы не можем отказаться от наследственной императорской власти из уважения к пятитысячелетним моральным устоям Восточной Азии.

2. Поддерживая высокую нравственность, прежде всего необходимо подумать об основах взаимоотношений между людьми, а для этого необходима наследственная императорская власть.

3. При управлении государством необходимо, чтобы народ был полон веры и уважения, а для этого необходима наследственная императорская власть.

4. Китай и Япония являются дружественными братскими державами. Если мы хотим жить в мире и добиться общей славы, то должны уважать прочно сложившиеся нравственные устой, с тем чтобы народы наших стран воспитывались в духе равноправия, а для этого необходима наследственная императорская власть.

5. Китай уже более 20 лет терпит вред, причиняемый ему демократической системой правления. За исключением ничтожной кучки эгоистов, огромное большинство народа ненавидит республику и полно любви к нашей династии, поэтому необходима наследственная императорская власть.

6. Маньчжуры и монголы издавна привыкли сохранять свои обычаи, и чтобы добиться их доверия и уважения, необходима наследственная императорская власть.

7. Республиканская система с каждым днем приходит все в больший упадок, к этому нужно добавить растущую с каждым днем безработицу — все это причиняет японской империи огромные тревоги: если Китай добьется восстановления императорской системы правления, то это будет огромным благодеянием для наших народов как в умственном, так и в моральном отношениях, а для этого необходима наследственная императорская власть.

8. Великая династия Цин существовала в Китае более 200 лет, до этого она более 100 лет правила в Маньчжурии; в целях сохранения обычаев народа, успокоения людских сердец, умиротворения нашей земли, сохранения духа жителей Востока, восстановления императорской власти, укрепления императорских традиций как Вашей, так и нашей страны необходима наследственная императорская власть.

9. Расцвет Вашей страны приходится на царствование императора Мэйдзи. Его наставления и указы, обращенные к народу, направлены на воспитание у народа нравственности и преданности. Император Мэйдзи стоял за то, чтобы в науке использовались достижения Европы и Америки, а в качестве реальных устоев брал за образец Конфуция и Мэнцзы; он сохранял дух древнейших времен, царивший на Востоке, чтобы избежать тлетворного влияния европейских пороков; поэтому он добился того, что весь народ полюбил и стал уважать своих наставников и старших, которых они охраняют как зеницу ока. Все это заслуживает огромного уважения. Чтобы следовать по пути императора Мэйдзи, необходима наследственная императорская власть.

10. Все монгольские князья наследуют старые титулы, при введении же республиканской системы их титулы придется отменить, что вызовет среди них брожение, и не будет никакой возможности управлять ими. Поэтому нельзя обойтись без наследственной императорской власти.

11. Ваше государство оказывает поддержку и помощь трем северо-восточным провинциям, оно заботится о счастье тридцатимиллионного народа, что заслуживает благодарности и уважения. Мы хотим лишь, чтобы Ваше внимание распространялось не только на население трех северо-восточных провинций; нашим искренним желанием является, чтобы Вы использовали северо-восточные провинции как основу к завоеванию сердец народа всей нашей страны и тем самым спасению его от бедствий и лишений. Что же касается общей судьбы, общего расцвета Восточной Азии, то с этим полностью связаны интересы девяностомиллионного народа Вашей империи. У нас не может быть различия и в формах правления. В целях развития обеих стран необходима наследственная императорская власть.

12. После событий года синьхай, когда я удалился от власти и стал жить среди народа, прошло уже двадцать лет. Я совершенно не думаю о личном почете и уважении, все мои помыслы направлены на спасение народа. Если появится кто-то, кто возьмет на себя эту миссию и справедливым путем изменит нашу несчастную судьбу, я, как простой человек, выражаю на это свое полное желание и согласие. Если же мне самому придется взяться за осуществление этой миссии, то уже невозможно будет восполнить урон, нанесенный двадцатилетним республиканским правлением. Если я не получу законного звания императора, то фактически не смогу пользоваться правом распоряжаться людьми, и поэтому независимое государство не будет создано. Один титул без реальной власти вызовет лишь множество затруднений, не окажет никакой помощи народу и лишь увеличит его страдания, что совершенно расходится с моими намерениями. Тогда моя вина еще более усугубится, с чем я ни в коем случае не могу согласиться. Двадцать лет, в течение которых я не находился у власти, прервали мои связи с обществом, и если в один прекрасный день я снова начну управлять страной и народом, то кем бы я ни стал — президентом или императором, — я буду целиком и полностью удовлетворен, все мои намерения направлены лишь на благо народа, на благо страны, на благо наших обеих держав, на благо общего положения в Восточной Азии. В этом нет никаких эгоистических, корыстных интересов, поэтому необходима наследственная императорская власть".

Чжэн Сяосюй понимал, что поездка в Шэньян на совещание с Йтагаки сыграет большую роль в его судьбе, ибо перед тем, как Квантунская армия через Административный совет Северо-Востока решит вопрос о государственном строе, должно было состояться назначение на важнейшие государственные должности. Поэтому перед отъездом Чжэн Сяосюй выражал мне свое полное подчинение, стремясь не возбудить у меня подозрений. Когда же, достигнув своей цели, он вернулся из Шэньяна, поведение его изменилось. Он убеждал меня не вступать в споры с Квантунской армией, принять республиканскую систему и взять на себя обязанности верховного правителя.

— Какого правителя? Быть правителем республики? — воскликнул я.

— Это уже решено. Я неоднократно спорил с военными, но безрезультатно. Военные считают, что правитель — это и есть глава…

Я повернулся к Ло Чжэньюю и спросил, в чем дело. Ло Чжэньюй ответил:

— Я только один раз встретился с Итагаки. Обо всем договаривался с ним Чжэн Сяосюй.

В дальнейшем от Чэнь Цзэншоу я узнал, что Чжэн Сяосюй даже не передал Итагаки составленные мной двенадцать пунктов о наследственной императорской власти. И к тому же еще заверял его: "Императора я беру на себя. Император как лист белой бумаги. Ваши военные могут на этом листе рисовать все, что захотят". В то время я не знал этого и думал, что они не умеют вести дела и японцы обманывают их.

— Вы все ни на что не годитесь! — закричал я. — Почему вы не сказали, что я сразу вернусь в Тяньцзинь, если они не удовлетворят мои требования?

— Пусть ваше величество лучше еще несколько раз обдумает все как следует, — сказал Чжэн Сяосюй. — При реставрации обязательно потребуется помощь японцев. Если между нами сейчас произойдет разлад, то потом вовсе не на кого будет надеяться. А в будущем осуществление реставрации совсем не безопасно.

Рассказав еще несколько эпизодов из истории и убеждая меня согласиться, Чжэн Сяосюй наконец сказал:

— После обеда Итагаки придет на аудиенцию. Тогда, ваше величество, пожалуйста, поговорите с Итагаки сами!

Встреча с Итагаки

В 1929 году Итагаки был переведен в Квантунскую армию на должность советника. По материалам Международного военного трибунала для Дальнего Востока, он уже в 1930 году, в мае, заявлял, что имеет "ясную и определенную идею", как решить маньчжурский вопрос. Итагаки считал, что решить вопрос между Японией и Китаем необходимо с помощью военной силы. По крайней мере за год до событий 18 сентября он уже настаивал на том, чтобы прогнать Чжан Сюэляна и создать на Северо-Востоке новое государство. В приговоре Военного трибунала записано: "Начиная с 1931 года, будучи полковником в штабе Квантунской армии, он непосредственно участвовал в заговоре, который ставил своей непосредственной задачей захват Маньчжурии с помощью военной силы. Он проводил провокационную деятельность, направленную на осуществление этой цели, Итагаки помогал найти предлог, вызвавший так называемые "маньчжурские события", подавлял всякие попытки помешать военным действиям. Он одобрял эти военные действия и руководил ими. И наконец, Итагаки играл важную роль в развертывании движения за так называемую "независимость Маньчжурии" и в заговоре, имевшем целью создание марионеточного государства Маньчжоу-Го".

В 1934 году он занял должность заместителя начальника штаба Квантунской армии. В 1937 году, после событий 7 июля, Итагаки стал командующим дивизией, в 1938 году — министром сухопутных войск, а в 1939 году его назначили начальником штаба посланной в Китай армии. Потом он был командующим в Корее, командующим войсками в Сингапуре. Он играл важную роль в установлении марионеточного правления на Севере Китая и во Внутренней Монголии, в наступлении на внутренние районы Китая, в установлении марионеточного режима Ван Цзинвэя, в нападении Японии на СССР у озера Хасан и в других важнейших событиях.

23 февраля 1932 года, во второй половине дня, у меня состоялось свидание с Итагаки. В качестве переводчика присутствовал Накадзима — драгоман Квантунской армии.

Итагаки был небольшого роста, лысый; на его до синевы выбритом лице особенно выделялись черные усы и брови. Среди всех японских офицеров, которых я встречал, Итагаки выглядел самым подтянутым и аккуратным. Белоснежные манжеты рубашки слепили глаза, складки на брюках были идеально заглажены. Все это, в том числе его привычка тихонько потирать руки, создало у меня о нем впечатление как о человеке изящном, с хорошими манерами. Прежде всего Итагаки поблагодарил за подарки, а затем пояснил, что по приказу командующего Квантунской армией Хондзё он приехал ко мне с докладом по вопросу о создании нового государства в Маньчжурии.

Он неторопливо начал с того, что "народ в Маньчжурии не поддерживает жесткий режим Чжан Сюэляна, японские права и привилегии не имеют никаких гарантий", и затем долго разглагольствовал о "справедливости" действий японской армии, "искренне помогающей маньчжурам установить добродетельное правление и создать рай". Я слушал его, все время кивая, а в душе молил, чтобы он быстрее перешел к вопросу, интересовавшему меня больше всего. Наконец он заговорил о главном:

— Это новое государство получит название Маньчжоу-Го. Столица его — город Чанчунь, который с этих пор будет называться Синьцзин — новая столица. В состав государства войдут пять главных национальностей: маньчжуры, монголы, ханьцы, японцы и корейцы. Японцы, живущие в Маньчжурии в течение многих десятилетий, отдают свои силы и способности; поэтому их юридическое и политическое положение, естественно, должно быть такое же, как и других национальностей. Например, гости могут, как и другие, служить чиновниками в новом государстве.

Накадзима еще не успел все перевести, как Итагаки достал из портфеля Декларацию маньчжурского и монгольского народов, пятицветный флаг Маньчжоу-Го и положил все это прямо передо мной на стол. Меня душил гнев, дрожащей рукой я отодвинул все в сторону и спросил:

— Что это за государство? Разве это великая цинская монархия?

Мой голос изменился до неузнаваемости, но Итагаки все так же неторопливо продолжал:

— Конечно, это не реставрация великой династии Цин. Появится новое государство. Административный совет принял решение и поддерживает вашу кандидатуру, ваше превосходительство, на пост главы нового государства, то есть верховного правителя.

Услышав слова "ваше превосходительство", я почувствовал, что вся кровь у меня хлынула к лицу. Впервые я услышал, что японцы называют меня так. Оказывается, "император Сюаньтун" и "ваше величество" они уже аннулировали! Как же это можно было терпеть? Для меня слова "ваше величество" были дороже тридцатимиллионного народа Северо-Востока и двух миллионов квадратных километров земли. От волнения я почти не мог усидеть на месте и воскликнул:

— Когда обращение не соответствует содержанию, трудно добиться успеха! Что же касается маньчжуров, то они поддерживают не только меня лично, а императора великой династии Цин. Отменить эту форму обращения — значит потерять доверие маньчжуров. Прошу командование Квантунской армии обдумать еще раз этот вопрос.

Итагаки тихонько потер руки и, улыбаясь, сказал:

— Маньчжуры поддерживают ваше превосходительство на пост главы нового государства; это и есть доверие, на это согласна и Квантунская армия.

— Но ведь в самой Японии тоже императорская власть. Почему же Квантунская армия решила установить республику?

— Если ваше превосходительство считает, что название "республика" неприемлемо, можно назвать иначе. Пусть это будет не республика, а режим верховного правителя.

— Я очень благодарен за большую помощь вашего государства; по всем другим вопросам мы можем договориться, но режим верховного правителя я принять не могу. Императорский титул достался мне от предков; если я отменю его, то поступлю нечестно и непочтительно по отношению к ним.

— Так называемый режим верховного правителя — это лишь переходный период. Я уверен, что когда будет образован парламент, он обязательно примет конституцию о восстановлении императорской системы. Поэтому в настоящее время такой "режим" можно рассматривать только как переходный период.

Слово "парламент" жгло меня, как раскаленное железо, и я отрицательно покачал головой:

— Парламентов хороших не бывает. Да и сам титул императоров был получен Цинами не от парламента!

Мы долго спорили, но никак не находили общего языка. Итагаки вел себя очень спокойно, ничуть не волнуясь. А я уже трижды повторил свои двенадцать пунктов о необходимости наследственной императорской власти и всячески доказывал, что отказаться от нее не могу. Мы разговаривали больше трех часов. Наконец Итагаки начал собирать свой портфель, давая понять, что намерен закончить нашу беседу. Голос его не изменился, однако он уже перестал улыбаться, а лицо его еще больше побледнело и посинело. Если в какой-то момент он обращался ко мне как к императору Сюаньтуну, то в конце беседы он снова перешел на "ваше превосходительство".

— Ваше превосходительство, как следует подумайте, а завтра мы еще поговорим, — холодно проговорил он, попрощался и ушел.

В тот же день вечером по совету Чжэн Сяосюя и Каеисуми я устроил в гостинице "Ямато" банкет в честь Итагаки. По их словам, это называлось "завязать отношения".

То, что я посмел отказаться от звания правителя, в какой-то степени объяснялось влиянием Ху Сыюаня, Чэнь Цзэншоу и других. Я считал, что при создавшейся на Северо-Востоке обстановке японцам без меня не обойтись, поэтому если я твердо буду стоять на своем, они пойдут на уступки.

После того как я отказал Итагаки, Чжэн Сяосюй сразу пришел напомнить мне, что никак нельзя портить отношения с японской армией. Это грозит многими неприятностями, примером тому судьба Чжан Цзолиня. Услышав это от Чжэн Сяосюя, я испугался. Раньше я считал, что Чжан Цзолинь бандит и его нельзя сравнивать со мной — настоящим членом "племени дракона", отличающимся от остальных людей. Теперь я понял, что японцы рассматривают меня не как представителя "племени дракона", и поэтому все время следил за настроением Итагаки. Его лицо было совершенно бесстрастным. Итагаки много пил. Он с радостью присоединялся к каждому тосту и ни разу не напомнил на банкете о нашем сегодняшнем споре.

В тот день вечером, как будто сговорившись, все беседовали на самые общие и обыденные темы. Банкет закончился часов в десять, но я ничего не заметил на лице Итагаки. Однако мне не пришлось долго гадать, так как на следующее утро Итагаки вызвал к себе Чжэн Сяосюя, Ло Чжэньюя, Вань Шэньши и Чжэн Чуя в гостиницу "Ямато" и просил их передать мне, что требования японского военного ведомства не изменились. Если я их не приму, мое поведение сочтут враждебным и по отношению ко мне будут приняты меры, как к врагу.

У меня подкосились ноги, когда я это услышал. Упав на диван, я долго не мог выговорить ни слова.

Ло Чжэньюй удрученно молчал. Встревоженный Вань Шэньши стоял в стороне, остальные молчали.

Через некоторое время я услышал голос Чжэн Сяосюя:

— Я давно говорил, что нельзя портить отношения с японцами… Но и сейчас еще не поздно. По мере возможности я убеждал Итагаки, что император может принять единоличное решение.

Я молчал.

— Не войдя в логово тигра, не добудешь тигренка, — сказал Чжэн Чуй и подошел ко мне с приветливым выражением лица. — Герой тот, кто разбирается в обстановке. Мы с вами находимся теперь в руках японцев, не стоит нарываться на неприятности, и ни в коем случае нельзя сейчас с ними порывать. Лучше использовать замысел противника, действовать гибко в зависимости от обстоятельств, чтобы обдумать дальнейшие дела.

Накануне на банкете Чжэн Чуй был очень оживлен и много раз пил с Итагаки "до дна". А теперь с таким же воодушевлением говорил об "использовании замыслов противника" и о "действиях в зависимости от обстоятельств". Но я как-то не связал его слова с поведением на банкете. Я только удивился, что еще до отъезда в Шэньян он и его отец твердо отстаивали необходимость реставрации Цинской династии. Теперь же он говорил другое.

Чжэн Сяосюй, видя, что я молчу, взволнованно сказал:

— Раз японцы так говорят, они так и поступят. Сейчас нельзя порывать с ними, к тому же они с добрыми намерениями приглашают ваше величество стать главой, а это равносильно императору. Вместе с вашим величеством я долгие годы ожидал этого дня, и если вы решительно отказываетесь, то прошу дать мне отставку.

Слова Чжэн Сяосюя привели меня в страшное волнение. Его сын продолжал:

— В данный момент следует согласиться с японским военным ведомством, потом соберем реальные силы и будем действовать по-своему.

Ло Чжэньюй удрученно сказал:

— Теперь уже не вернешь того, что сделано, но можно дать согласие временно, сроком на один год. Если по окончании его императорская власть не будет восстановлена, можно отказаться от звания правителя. Выдвинем такое условие и посмотрим, что на это скажет Итагаки.

Мне ничего не оставалось, как послать Чжэн Сяосюя на переговоры с Итагаки.

Вскоре Чжэн Сяосюй радостный вернулся назад. Он сказал, что Итагаки согласен и сегодня вечером устроит маленький банкет в честь будущего правителя.

Таким образом, я из-за своей бесхарактерности, а также потому, что мечтал о реставрации трона, открыто вступил на этот подлый и низменный путь, стал главным предателем своей страны, фиговым листком для кровавых правителей. Под прикрытием этого фигового листка с 23 февраля 1932 года Северо-Восток нашей родины полностью превратился в колонию, и для тридцати миллионов соотечественников началась жизнь, полная бедствий и страданий.

Одновременно я упрочил уверенность Хондзё, Итагаки и их сторонников и способствовал их обогащению. В своем дневнике Чжэн Сяосюй так пишет о Хондзё и Итагаки: "Император уже принял решение и приказал Вань Шэньши поехать к Итагаки и сообщить ему о том, что он "временно согласен". Только тогда Итагаки перестал сердиться и очень обрадовался. Если бы это решение не было принято, то, возможно, Итагаки и Хондзё должны были бы уйти в отставку. Тем самым потерпела бы поражение политика японского ведомства относительно помощи [Китаю] в создании [государства]".

Глава шестая. Четырнадцать лет Маньчжоу-го

Театр марионеток ставит спектакль

На банкете у Итагаки мысли мои были путаны и противоречивы. Я не знал, радоваться ли своей судьбе или печалиться. В тот вечер Итагаки пригласил для гостей японских проституток, все пили вино и веселились. Сам он поминутно прикладывался к рюмке и громко смеялся, нисколько не скрывая своего удовольствия. Вначале, когда Итагаки еще держался, он был очень почтителен ко мне, угощал вином и, многозначительно улыбаясь, желал мне "успешного будущего и исполнения всех моих желаний". Все это было очень приятно слышать. Но Итагаки пил все больше и больше, и дальше все выглядело уже не так весело. Ко мне подошла одна проститутка и спросила на ломаном китайском языке:

— Твоя работает торговцем? — Услышав это, Итагаки дико захохотал. Мне же стало ясно, что радоваться совершенно нечему.

Я чувствовал себя неспокойно до тех пор, пока Ху Сыюань, Чэнь Цзэншоу и другие вновь не оказались возле меня. Получив на это разрешение Квантунской армии, старики обрадовались. Радость их объяснялась не столько встречей со своим повелителем, сколько их горячим стремлением иметь чиновничьи звания и деньги. Они всячески выражали свою печаль по поводу понижения моего звания до "верховного правителя" и приводили мне множество случаев из истории о величии дел императоров. Кроме того, Чжан Яньин принес наставления предков, и я постепенно успокоился. 26 июня я поклонялся предкам и произнес при жертвоприношении такую молитву:

"Тяжело в течение 20 лет взирать на бедствия, испытываемые народом, и быть бессильным ему помочь. Сейчас, когда народ трех северо-восточных провинций оказывает мне поддержку и дружественная держава помогает мне, обстановка в стране вынуждает меня принять на себя ответственность и выступить на защиту государства. Приступая к какому-либо делу, нельзя заранее знать, будет ли оно удачным.

Но я помню примеры государей, которым в прошлом приходилось восстанавливать свой трон. Например, цзиньский князь Вэньгун нанес поражение циньскому князю Мугуну, ханьский император Гуан Уди сверг императора Гэнши, основатель государства Шу одержал победу над Лю Бяо и Юанынао, основатель Минской династии разбил Хань Линьэра. Всем им, чтобы выполнить свою великую миссию, приходилось прибегать к внешней помощи. Сейчас я, покрытый позором, желаю взять на себя большую ответственность и продолжить великое дело, с какими бы трудностями оно ни было связано. Я хочу отдать все свои силы тому, чтобы непременно спасти народ, и буду действовать весьма осторожно.

Перед могилами предков я искренне говорю о своих желаниях и прошу у них защиты и помощи".

В последний день февраля в Шэньяне по указанию четвертого отдела Квантунской армии так называемая Всеманьчжурская ассамблея приняла резолюцию, в которой провозглашалась независимость Северо-Востока, а я назначался верховным правителем нового государства. Каеисуми и Чжэн Сяосюй сообщили, что делегаты ассамблеи прибудут в Люйшунь просить меня вступить на должность, и предупредили, чтобы я подготовил ответную речь. Таких речей должно было быть две. Первая содержала отказ, а вторая — согласие, которое я должен был дать, когда делегаты обратятся со своей просьбой вторично. 1 марта Чжан Яньцин, Се Цзеши и еще девять человек прибыли в Люйшунь. Чжэн Сяосюй принял их от моего лица и передал первый ответ, после чего я встретился с ними сам. Обе стороны произнесли краткие речи, заранее для них написанные. Делегаты усиленно "уговаривали" меня, а я всячески "отказывался". Через двадцать минут наша встреча закончилась. 5 марта, согласно плану четвертого отдела Квантунской армии, делегаты, число которых достигало уже Двадцати девяти, прибыли, чтобы вторично обратиться ко мне с "просьбой".

На этот раз они выполнили свою миссию. Мой ответ был таков:

— Не смею отказаться от большой ответственности, которую налагает на меня ваше доверие. После глубокого размышления я понял, что не должен разочаровывать надежды народа… Постараюсь приложить все свои способности и буду выполнять функции верховного правителя в течение одного года. Если недостатков будет слишком много, то через год удалюсь от дел. Если же в течение года будет выработана конституция и установлена форма управления государством в соответствии с тем, как я это себе представляю, я снова подумаю, взвешу свои силы и буду решать, как поступать дальше.

На следующий день после этой интермедии вместе с Вань Жун, Чжэн Сяосюем и другими я вернулся в Танганцзы, где нас уже ждали "поздравившие" меня Чжан Цзинхуэй, Чжао Синьбо и другие. Здесь мы провели ночь и на другой день отбыли в Чанчунь.

8 марта поезд еще не успел подойти к платформе в Чанчуне, как на перроне раздались звуки военного оркестра и ликующие возгласы толпы. В окружении Чжан Цзинхуэя, Си Ся, Амакасу, Каеисуми и других я вышел из вагона. Повсюду виднелись отряды японских жандармов и пестрые толпы встречающих. Среди последних находились люди в длинных халатах, в куртках, в европейских костюмах и в японской одежде. В руках у них были флажки. Все это очень меня тронуло. Наконец я увидел то, о чем мечтал еще на пристани в Инкоу. Си Ся, указав на флаг с желтым драконом, видневшийся среди множества других флагов с изображением восходящего солнца, сказал:

— Это все маньчжуры, они ждали ваше величество двадцать лет.

На глаза мои навернулись слезы, и я понял, что мне есть на что надеяться.

Сев в машину, я сразу вспомнил о Запретном городе, о том, как был изгнан из него национальными войсками Фэн Юйсяна. Вспомнил я и о том, что произошло с Дунлинскими гробницами, и о своей клятве. В душе моей вновь появилась ненависть. Я настолько был занят своими мыслями, что не обратил внимания на толпы горожан, стоявших на улицах, по которым мы проезжали, и молча, с ненавистью смотревших на меня. Через некоторое время машина въехала во двор и остановилась у старинного здания. Это и была моя "резиденция верховного правителя".

Раньше здесь помещалось правление округа. Здание, отданное под резиденцию, было далеко не лучшим в Чанчуне, довольно ветхое и давно не ремонтированное. Однако на первое время оно вполне подходило. На следующий день в наскоро подготовленном приемном зале была проведена церемония моего вступления в должность, на которой присутствовали директор Южно-Маньчжурской железной дороги Утида, командующий Кван-тунской армией Хондзё, начальник штаба Квантунской армии Миякэ, государственный советник Итагаки и другие важные лица. Кроме Чжэн Сяосюя, Ло Чжэньюя, Ху Сыюаня и Чэнь Цзэншоу, на церемонию прибыли старые цинские чиновники и некоторые монгольские князья. Присутствовали бывшие деятели фэнтяньской группировки милитаристов — Чжан Цзинхуэй, Си Ся, Чжан Хайпэн, а также юрист Линь Тиншэнь, оформлявший мой развод в Тяньцзине, и Линь Ци. Прибежал даже бывший офицер штаба Чжан Цзунчана Цзинь Чжо.

В тот день я был одет в европейский парадный костюм. Под взглядом высоких японских должностных лиц "основатели нации" трижды поклонились мне, и я ответил им одним поклоном. Цзан Шии и Чжан Цзинхуэй "от имени народа Маньчжурии" преподнесли мне печать верховного правителя, завернутую в желтый шелк. Чжэн Сяосюй прочел вместо меня заявление верховного правителя, в котором говорилось:

"Человечество должно уважать мораль. Но поскольку существует расизм, люди начинают угнетать других, чтобы возвеличить самих себя и тем самым ослабить мораль. Люди обязаны быть гуманными и справедливыми, но из-за борьбы между государствами некоторые стараются нанести удары другим, чтобы продвинуться самим, забывая при этом о гуманности и справедливости. Мораль и гуманность — вот принципы, на которых зиждется наше государство. С уничтожением расовой дискриминации и международной борьбы на земле возникнет рай. Это и будет путем праведного правителя. Я выражаю надежду, что весь мой народ будет следовать этому".

После торжества состоялся прием иностранных гостей, на котором Утида выступил с приветствием. Ло Чжэньюй зачитал вместо меня ответное слово, затем все вышли во двор на подъем флага и сфотографировались. Под конец состоялся торжественный банкет.

В тот же день, после обеда, в кабинете верховного правителя Чжэн Сяосюй официально обратился ко мне по делу:

— Командующий Хондзё уже выдвинул меня на пост премьер-министра и поручил сформировать кабинет министров. — Он поклонился, покачал лысой головой и продолжал: — Вот список специальных назначений и членов кабинета [54]. Прошу ваше величество подписать его.

Обо всем этом я в свое время говорил с Амакасу еще в Люйшуне. Взяв кисть, я подписал первый документ после моего вступления в должность.

Выйдя из кабинета, я встретился с Ху Сыюанем и Чэнь Цзэншоу. Оба старика были бледны, так как уже узнали, что в списке их нет. Я сказал, что назначу Ху Сыюаня начальником моего секретариата, а Чэнь Цзэншоу — секретарем. Ху Сыюань, вздохнув, поблагодарил меня, а Чэнь Цзэншоу, сославшись на домашние дела, решительно попросил отпустить его домой в Тяньцзинь.

На следующий день пришел Ло Чжэньюй. Он был назначен советником. Такая должность его не удовлетворяла, и потому он решил от нее отказаться. В дальнейшем он некоторое время был президентом контрольного совета, а затем вернулся в Далянь, где до самой смерти продолжал продавать антикварные изделия.

флаг с изображением дракона и оркестр на Чанчуньском вокзале, церемония торжества по случаю вступления в должность и приветственные речи — все это произвело на меня глубокое впечатление. Я даже стал вести себя несколько легкомысленно. В то же время я открыто вступил в игру, вышел на сцену, и путей к отступлению у меня уже не было. Даже если бы теперь Итагаки сказал, что в случае несогласия я могу поступать как хочу, мне все равно некуда было деваться. В этих условиях следовало забыть о каких-либо возможных перемещениях. "Если сработаться с японцами, то, возможно, они поддержат меня и восстановят мой императорский титул, — думал я. — Раз я теперь глава государства, мне легче будет разговаривать с японцами, когда у меня появится капитал". Надеясь на благоприятный исход, я не чувствовал больше неприязни к слову "правитель", более того, я рассматривал эту должность как ступень к переходу на императорский трон.

Итак, меня захватила новая мысль — успешно преодолеть эту ступень и благополучно занять трон. Я думал об этом несколько дней и наконец однажды вечером поделился с Ху Сыюанем и Чэнь Цзэншоу:

— У меня есть два клятвенных обещания и одно желание. Первое — я постараюсь исправить все свои прежние недостатки. Чэнь Баошэнь свыше десяти лет тому назад говорил мне, что я ленив и легкомыслен. Я клянусь, что изживу этот недостаток. Второе — я готов мириться со всеми невзгодами и клятвенно обещаю, что не остановлюсь, пока не восстановлю великие деяния предков. Третье — прошу Небесного Владыку ниспослать мне сына, чтобы продолжать род и дела великой династии Цин. Если эти три моих желания осуществятся, я смогу спокойно умереть.

Спустя примерно месяц после торжества резиденция "верховного правителя" переехала в заново переоборудованное помещение — бывшее здание управления Гирин-Хэйлунцзянской соляной компании. Я дал названия некоторым помещениям. Так, например, свой кабинет я назвал "кабинетом служения народу" Я вставал рано утром и направлялся в этот кабинет "на работу" оставаясь там до самого вечера. Чтобы выполнить свои обещания и осуществить реставрацию, я выполнял инструкции командования Квантунской армии, а втайне надеялся использовать свою власть "верховного правителя".

Но такое положение продолжалось недолго. Сначала я не мог ничего предпринять, а потом оказалось, что права "верховного правителя" существуют только на бумаге.

Величие без власти

Первая глава "Организационного статуса Маньчжоу-Го", озаглавленная "Верховный правитель", состояла из тринадцати статей, каждая из которых утверждала мои права. Первая статья гласила: "Верховный правитель правит Маньчжоу-Го". Вторая, третья и четвертая статьи определяли мою законодательную, исполнительную и судебную власти. Согласно остальным статьям, я имел право "издавать экстренные приказы, имеющие силу закона", "устанавливать систему чиновничьих званий и их назначение", "возглавлять сухопутные, морские и воздушные силы", а также обладал правом "амнистии, смягчения наказания и восстановления в правах" и т. д. На самом же деле я даже не имел права выйти за пределы своей резиденции.

Однажды вместе с Вань Жун и двумя сестрами я отправился в парк Датун, названный по девизу годов моего правления. Не успели мы погулять по парку, как появились автомашины японской жандармерии и управления охраны резиденции и нас попросили вернуться. Оказывается, обнаружив мое отсутствие, охрана немедленно доложила об этом в японскую жандармерию, и та направила отряды на поиски, поставив на ноги весь город. После этого случая мой советник Каеисуми сказал, что в интересах моей безопасности и престижа отныне мне не следует самовольно появляться на улице. С тех пор, помимо специальных выездов, которые организовывала Квантунская армия, я ни разу не выходил из ворот своей резиденции.

Меня уверяли, что все это делается ради моей безопасности, и я был с этим согласен. Однако "проработав" несколько дней в "кабинете служения народу", я стал сомневаться.

Ежедневно утром, в определенное время, я приходил в свой кабинет, и посторонним казалось, что я был очень занят. С утра до вечера кто-нибудь да просил у меня аудиенцию. Кроме нескольких старых сановников и родственников, приходивших выразить мне свое почтение, это были главным образом представители новой знати: министры, советники с особыми полномочиями и т. п. Все эти люди говорили мне о своей преданности, преподносили подарки, но не обсуждали со мной служебные дела. Каждый раз, когда я спрашивал их о делах, они отвечали, что либо "это уже делает вице-министр", либо об этом "предстоит посоветоваться с вице-министром". Вице-министрами были японцы, а они ко мне никогда не приходили.

Ху Сыюань первым высказал по этому поводу свое недовольство. Свое возмущение он излил Чжан Сяосюю, говоря, что суверенными правами в министерствах должны обладать сами министры; важнейшие государственные дела следует решать верховному правителю, а министерствам — принимать их к исполнению. А тут что скажет вице-министр, то и делай?! На это Чжэн Сяосюй ответил ему:

— Мы осуществляем систему подотчетности кабинету министров. Государственные дела должен решать Государственный совет. Кабинет министров ответствен перед верховным правителем, и премьер-министр должен раз в неделю докладывать ему о решениях, принятых Государственным советом, и просить их ратификации. Такая система существует в Японии.

Что же до суверенных прав министров, то Чжэн Сяосюй был того же мнения, что и Ху Сыюань. Он сказал, что этот вопрос он намерен выяснить в штабе японской Квантунской армии. Оказывается, у самого Чжэн Сяосюя были точно такие же проблемы во взаимоотношениях с начальником общей канцелярии Государственного совета.

Не знаю, какой разговор состоялся между Чжэн Сяосюем и представителями Квантунской армии. Однако Ху Сыюань рассказывал мне после о том, как проходило одно из заседаний Государственного совета, и из его слов я понял, что представляет собой так называемая "система подотчетности кабинету министров" и каковы взаимоотношения между министрами и вице-министрами.

На этом заседании Государственного совета обсуждался вопрос об окладах должностных лиц. Как всегда, проект был заранее подготовлен общей канцелярией, напечатан и роздан министрам. Обычно последние всегда одобряли проект, шла ли речь о принятии под свой контроль имущества бывшего правительства Северо-Востока, подготовке провианта и фуража для японской армии или о конфискации четырех крупных банков Северо-Востока и образовании Центрального банка и т. д. Однако на сей раз вопрос касался их собственных интересов. Внимательно ознакомившись с проектом, министры сразу же стали высказывать свое недовольство. Оказывается, согласно проекту, оклад японских чиновников превышал оклад маньчжурских на 40 процентов. Министр финансов Си Ся, с трудом сдерживая гнев, выступил первым:

— Этот проект никуда не годится. Поскольку наше государство федеральное, все национальности должны быть равны. Почему японцы должны иметь особые привилегии? Если это народ дружественной нам страны, то он и должен относиться к нам по-дружески. Почему же японцы должны получать более высокие оклады?

Его поддержал министр промышленности и торговли Чжан Яньцин:

— Командующий Хондзё говорил, что японцы и маньчжуры — друзья, что сердца их едины и они должны делить радости и горести. Не будет ли такое неравенство противоречить его словам?

Об этом же говорили и другие выступавшие министры, в том числе министр информации Дин Цзяньсю. Тогда начальник общей канцелярии Камаи Токудзо, смекнув, что так легко проект не пройдет, сразу же прекратил прения и попросил начальника управления кадрами Коуми, одного из авторов проекта, сделать необходимые разъяснения. Последний не спеша стал приводить различные доводы, смысл которых сводился к следующему: прежде чем говорить о равенстве, нужно иметь равные способности. Японцы имеют большие способности и потому должны иметь более высокий оклад. К тому же уровень жизни у японцев выше. Они c рождения едят рис, тогда как маньчжуры довольствуются лишь гаоляном.

— Дружба в том и заключается, чтобы предложить японцам более высокий оклад, — сказал он в заключение.

Услышав все это, министры вновь начали негодовать. И Камаи вынужден был объявить перерыв до следующего дня.

На второй день он сообщил, что обсуждал этот вопрос с вице-министрами и с согласия Квантунской армии было решено повысить оклад министров до уровня вице-министров.

— Но, — добавил Камаи, — японцы оставили свою родину и приехали сюда, чтобы создать маньчжурам райское общество пути праведного правителя. За это их следует отблагодарить, и потому они будут получать дополнительную дотацию. Это решение окончательное, и говорить об этом больше не следует.

Многие министры и так уже поняли, что спорить бесполезно. К тому же оклады им повысили, и никто из них не стал больше высказываться. Однако Си Ся, считая, что у него неплохие отношения с Хондзё и он может не считаться с Камаи, сказал:

— Я спорю не из-за денег, я хочу лишь спросить, где еще японцы могут создавать райское общество пути праведного правителя, как не в Маньчжурии? И могут ли они это делать без маньчжуров?

Услышав это, Камаи пришел в ярость. Стукнув кулаком по столу, он закричал:

— Вы знаете историю Маньчжурии? Японцы пролили много крови в Маньчжурии, чтобы вырвать ее из рук России! Это вы понимаете?

Си Ся побледнел.

— Не кричите! Даже командующий Хондзё не разговаривал со мной таким тоном!

— Я хочу, чтобы вы поняли, что таково решение военного ведомства! — продолжал кричать Камаи.

Его последние слова произвели большой эффект. Си Ся замолчал, и все притихли.

Теперь уже никто не сомневался в истинном лице так называемого кабинета министров и Государственного совета.

Всем стало ясно, что настоящим премьер-министром Государственного совета был не Чжэн Сяосюй, а начальник общей канцелярии Камаи. Впрочем, японцы этого и не скрывали В то время один японский журнал прямо назвал его "премьер-министром Маньчжоу-Го". Раньше Камаи служил в управлении Южно-Маньчжурской железной дороги. Говорят, что вскоре после приезда в Маньчжурию он опубликовал статью, которая получила высокую оценку в военных и финансовых кругах Токио. Его стали считать знатоком Китая и назначили главным управляющим колонией, где он и стал фактическим премьер-министром. Его начальством являлся командующий Квантунской армией, а не я — верховный правитель лишь по названию.

Я и Чжэн Сяосюй были номинальными верховным правителем и премьер-министром, а министры лишь назывались министрами. Да и так называемый Государственный совет существовал лишь для формы. На его заседаниях рассматривались лишь те проекты, которые уже обсуждались на совете вице-министров, созываемом каждый вторник. При этом на них обязательно присутствовал кто-нибудь от Квантунской армии, ибо авторами многих проектов были именно представители командования этой армии.

И все же я считал, что я не Си Ся и японцы не могут не уважать меня. Так, например, я думал, когда шла речь об учреждении Союза сотрудничества.

Однажды, спустя примерно месяц после моего назначения, Чжэн Сяосюй сообщил мне, что Квантунская армия решила создать политическую партию под названием "партия сотрудничества", в задачи которой входило "мобилизовать народные массы для сотрудничества в деле строительства государства", воспитать народные массы в духе "уважения к этикету и послушания". Каждый раз при слове "партия" мне становилось не по себе. Поэтому, услышав это, я очень взволновался, перебил Чжэн Сяосюя и сказал:

— Какая партия? Чего в ней хорошего? Ведь Синьхайскую революцию тоже "партия" начала! Еще Конфуций говорил, что благородный человек полагается на судьбу, а народ не объединяется в группировки. Разве вы все это забыли?

Чжэн Сяосюй, опустив лицо, сказал:

— Ваше величество говорит верно, но таково решение военного ведомства.

Он думал, что я сразу же замолчу, однако на сей раз я решил биться до конца и не соглашался. Я уже привык к его словам "так решило военное ведомство", и они надоели мне. Разозленный, я сказал ему:

— Если вы не можете отказать японцам, позовите их ко мне!

Когда Чжэн Сяосюй ушел, я рассказал обо всем начальнику секретариата Ху Сыюаню, и он одобрил мое намерение.

— Я тоже думаю, что не все дела решает военное ведомство. Ло Чжэньюй говорил как-то, что Чжэн Сяосюй зависит от военного ведомства и не уважает вас. Если ваше величество выступит с обоснованным протестом, вряд ли военное ведомство осмелится встать поперек. К тому же такая партия не принесет пользы ни нам, ни японцам. Разве они этого не понимают?

Я считал, что Ху Сыюань прав, и принял твердое решение. Через два дня ко мне один за другим пришли советник четвертого отделения штаба Квантунской армии Катасура, начальник штаба Хасики и другие, но я оставался непреклонен.

Через три месяца я поверил, что одержал победу. Было решено не образовывать партии, а учредить лишь Ассоциацию содействия в качестве организации, пропагандирующей правительство. Ассоциация должна была включать в себя все население, а вернее, всех мужчин, которым исполнилось двадцать лет. Женщины объединялись в Организацию женщин, а молодежь от 15 до 20 лет считалась членами Союза молодежи. Подростки от 10 до 15 лет входили в состав Детской организации.

Командование Квантунской армии, изменив "партию" на "ассоциацию", фактически ни в чем мне не уступило. Оно считало, что так будет удобней воздействовать на народ. Так было легче пропагандировать рабство и покорность в народе. Я же ничего этого не видел и думал, что все-таки японцы со мной считаются.

Неудивительно, что позднее я снова нарвался на неприятность. Это случилось после заключения японо-маньчжоугоского секретного договора.

После подписания секретного договора

Еще в Люйшуне Чжэн Сяосюй договорился с Хондзё о том, что я стану верховным правителем, а он займет должность премьер-министра. Об этом я узнал от Чжэн Сяосюя лишь накануне отставки самого Хондзё.

18 августа 1932 года Чжэн Сяосюй пришел ко мне в кабинет вынул пачку документов и сказал:

— Вот соглашение, которое мы оформили с командующим Хондзё. Прошу ваше величество ознакомиться.

Просмотрев соглашение, я пришел в ярость:

— Кто разрешил вам подписывать это?

— Все это было оговорено с Итагаки еще в Люйшуне, — спокойно ответил Чжэн Сяосюй. — Итагаки говорил об этом с вашим величеством еще раньше.

— Что-то я этого не помню. Да если бы и говорил, перед тем как подписывать, следовало сказать мне об этом!

— Так мне велел Хондзё. Он боялся, что Ху Сыюань и другие, не поняв сложившегося положения, только осложнят все дело.

— Кто же все-таки здесь хозяин? Вы или я?

— Виноват. Это соглашение лишь временная мера. Если вайи величество рассчитывает на помощь японцев, как же можно отказать им в правах, которые они фактически уже имеют? В будущем можно будет подписать другое соглашение, по которому эти права будут иметь силу лишь определенный срок.

Он был прав. Права, которые японцы просили в соглашении, фактически давно уже принадлежали им. Соглашение имело 12 пунктов и множество всяких приложений. Основное содержание его было таково: охрана государственной безопасности и общественного порядка в Маньчжоу-Го полностью возлагается на Японию; она будет контролировать железные дороги, порты, водные и воздушные пути, а также в нужном случае создавай новые; за материальные ресурсы и оборудование, необходимое японской армии, отвечает Маньчжоу-Го; Япония имеет право проводить разведку недр и строить шахты; японцы могут назначаться на должности в Маньчжоу-Го; Япония имеет право переселять в Маньчжоу-Го японцев и т. п. В соглашении оговаривалось, что в дальнейшем оно ляжет в основу официального двухстороннего договора. Слова Чжэн Сяосюя были не лишены смысла. Раз я рассчитывал на помощь, полагалось платить вознаграждение. И хотя все уже было предельно ясно, я все же не мог не сердиться.

Меня раздражало, что Чжэн Сяосюй был слишком инициативен и распоряжался "моей" страной в переговорах с японцами. Я сердился также на японцев, ибо они слишком уж обманывали меня; императорского трона мне не дали, а сами требовали себе слишком многого.

Однако оставалось только смириться с тем, что уже произошло. Чжэн Сяосюй взял подписанный мной секретный договор и ушел. Вслед за ним, как всегда, вошел Ху Сыюань. Когда я ему обо всем рассказал, он закричал:

— Чжэн Сяосюй ведет себя безобразно! Чэнь Баошэнь давно говорил, что он щедр, когда речь идет о чужой собственности. Теперь же он осмелился сам все решать!

— Уже поздно что-либо предпринимать, — сказал я упавшим голосом.

— А может быть, и нет. Посмотрим, какие новости придут из Токио.

За некоторое время до этого мы узнали, что Хондзё, командующий Квантунской армией, будет смещен и что Япония намерена признать Маньчжоу-Го. Ху Сыюань придавал этому очень большое значение. По его мнению, сменив командующего, Япония, возможно, несколько изменит свое отношение к Северо-Востоку. Нужно воспользоваться моментом и направить в Японию своего представителя.

— Японии нельзя не уступить, — говорил он. — Пусть железными дорогами, шахтами, естественными богатствами, государственной безопасностью управляют японцы. Но право назначения и смещения должностных лиц обязательно должно быть У нас.

Я согласился с Ху Сыюанем и по его предложению послал Линь Тиншэня и Цай Фалина в Токио, где они через своего старого друга Сюй Бина должны были действовать в военном ведомстве. В Токио они встретились с начальником главного штаба сухопутных войск Иадзаки и бывшим командующим японским гарнизоном в Тяньцзине Касии, а также с будущим командующим Квантунской армией Муто Нобуёси и предъявили им мои требования:

"Верховный правитель по организационному статуту имеет право:

1. Назначать на должности.

2. Реорганизовать Государственный совет. Членов Совета назначает верховный правитель.

3. Реорганизовать систему должностных лиц в министерстве; суверенные права должны принадлежать министру. Ликвидировать должность начальника главной канцелярии.

4. Обучать новые войска, увеличить их численность и создать регулярную армию.

5. Законодательный совет в определенный срок должен созвать заседание Совета и определить систему государственного строя".

Это тоже за меня написал Ху Сыюань, считавший, что Япония вряд ли примет все наши требования. Достаточно было, чтобы она согласилась с первым и пятым пунктами. И тогда можно будет считать, что наша цель достигнута.

Спустя два дня пришел радостный Ху Сыюань и сказал, чт есть хорошие известия из Токио. Линь Тиншэнь и Дай Фапий прислали письмо, в котором сообщали, что некоторые японские политические деятели старшего поколения и военные недовольны отношением ко мне Хондзё и выражают желание поддержать мои требования. Ху Сыюань усматривал в этом возможные изменения, которые произойдут после назначения нового командующего Квантунской армией, и считал, что я смогу выполнять свои служебные функции и управлять государством. Однако для успешного правления государством нужен послушный премьер-министр, сказал он. Я согласился с ним и решил сместить Чжэн Сяосюя. Посоветовавшись, мы остановились на кандидатуре Цзан Шии, которая показалась мне наиболее подходящей. "Если его назначить премьер-министром, — подумал я, — он будет благодарен мне и станет послушно исполнять мой приказы". И я послал Ху Сыюаня и Сюй Баошэна поговорить с ним.

Цзан Шии еще не принял никакого решения, когда ко мне пришел сын Чжэн Сяосюя — Чжэн Чуй.

— Говорят, вы послали людей в Токио к Муто Нобуёси, — произнес он с места в карьер и уставился на меня, ожидая ответа на свои слова. Видя, что я готов согласиться, он продолжал: — Токио говорят, что вы намерены реорганизовать Государственный совет. Услышав об этом, я не мог не прийти к вам. Надеюсь, что это сплетня?

— Почему вы так думаете?

— Потому что ваши намерения невыполнимы. Даже если произойдет реорганизация и все вопросы будут решать маньчжуры, все равно министры не смогут справиться со своими обязанностями, будь то Цзан Шии или кто-нибудь другой.

— И это все, что вы хотели сказать?

— Ваш слуга говорит правду…

— Сказали — и уходите!

— Слушаюсь!

Чжэн Чуй ушел. Вскоре ко мне прибежал взволнованный Ху Сыюань.

— Чжэн Сяосюй и его сын — это волк и шакал, — начал он. — Особенную ненависть вызывает Чжэн Чуй. В прошлый раз Си Ся прислал мебель из красного дерева, так он уговаривал вас не принимать ее. Это все из зависти. А теперь ему не нравится Цзан Шии.

— Негодяй! — Я слушал Ху Сыюаня, и решимость моя крепла. Я спросил, что ответил Цзан Шии.

— Он не согласен.

На самом деле Цзан Шии понимал лучше меня и Ху Сыюаня, что без санкции Квантунской армии его согласие занять пост премьер-министра вызовет только лишние осложнения.

Узнав, что Цзан Шии не согласился, Чжэн Сяосюй прибегнул к новому методу. Он решил поступить так, как в свое время поступил И Куань с моим отцом, — сослался на болезнь и попросил отпуск. Однако он не ожидал, что, имея добрые вести из Токио, я не буду его удерживать.

— Я не удерживаю вас. Вам пора отдохнуть. Назначьте своего преемника.

Он побледнел.

— Ваш слуга хотел только полечиться несколько дней.

— Ну что же, хорошо.

Как только Чжэн Сяосюй ушел, я тут же велел Ху Сыюаню послать за Цзан Шии и просить его временно исполнять обязанности премьер-министра, рассчитывая при удобном случае избавиться от Чжэн Сяосюя. Однако через пять дней, не дожидаясь что решит Цзан Шии, Чжэн Сяосюй вернулся из отпуска.

Я решил дождаться прибытия нового командующего Квантунской армией и лично предъявить пять пунктов своих требований. Ху Сыюань поддерживал меня и напомнил попросить японцев сместить Чжэн Сяосюя. С тех пор как Чжэн Сяосюй стал премьер-министром, эта мысль не покидала Ху Сыюаня.

Все это происходило в начале сентября. А в середине месяца в Чанчунь прибыл Муто Нобуёси, новый командующий Квантунской армией и первый посол в Маньчжоу-Го. 15 сентября Муто Нобуёси и Чжэн Сяосюй подписали японо-маньчжоугоский протокол, в основе которого лежало подписанное ранее секретное соглашение. В дальнейшем на этой основе снова было подписано открытое соглашение:

"В связи с признанием Японией того факта, что Маньчжоу-Го создано в соответствии с волей его народа, возникло как свободное и независимое государство, в связи с тем, что Маньчжоу-Го заявило, что все международные договоры Китайской республики должны остаться в силе и неукоснительно соблюдаться в Маньчжоу-Го, в целях укрепления вечной дружбы между маньчжурским и японским народами в духе взаимного уважения к территориальным правам, а также исходя из интересов мира в Азии, правительства Маньчжоу-Го и Японии пришли к следующему соглашению:

1. До того времени, пока между Маньчжоу-Го и Японией не будет заключено другое соглашение, Маньчжоу-Го признает, что на его территории должны признаваться и соблюдаться все права и интересы Японии, а также японских чиновников и гражданских лиц, обусловленные ранее существовавшими между Японией и Китаем договорами и соглашениями, а также государственными и личными контактами.

2. Маньчжоу-Го и Япония признают, что всякая угроза территориальным интересам или общественному порядку одной из договаривающихся сторон будет рассматриваться как одновременная угроза территориальным интересам и общественному порядку другой договаривающейся стороны.

Две договаривающиеся стороны пришли к соглашению, что в целях обеспечения обороны и защиты страны необходимо, чтобы союзные войска японской армии находились на территории Маньчжурии" [55].

После того как церемония подписания была завершена и мы выпили шампанского, я с нетерпением ждал конфиденциального разговора с Муто Нобуёси. На этот раз я был необычайно уверен в себе. Линь Тиншэнь и Цай Фапин, лишь недавно приехавшие из Японии, уверили меня, что в Токио Муто Нобуёси не только согласился с моими требованиями, но и обещал подумать о восстановлении моего императорского титула.

Муто Нобуёси, генерал-полковник в прошлом, занимал должности заместителя начальника штаба, главного инспектора по военной подготовке и военного советника. В Первую мировую войну он командовал японской армией, которая оккупировала Сибирь. На этот раз он приехал на Северо-Восток, совмещая три должности: командующего Квантунской армией (ранее на эту должность назначались генерал-лейтенанты), генерал-губернатора Квантунской арендованной территории (до событий 18 сентября Япония учредила на Ляодунском полуострове генерал-губернаторство колоний) и посла в Маньчжоу-Го. Вскоре после приезда на Северо-Восток он получил звание маршала. Именно он стал настоящим правителем этой территории, истинным императором Маньчжоу-Го. Японские газеты называли его "духом-хранителем Маньчжоу-Го". На мой взгляд, этот шестидесятипятилетний седой человек действительно обладал величием и властью божества. Когда он почтительно кланялся, мне казалось, будто я получаю благословение самого Неба. Выслушав меня, он вежливо сказал:

— Я обязательно внимательно ознакомлюсь с требованиями вашего величества, — и взял с собой пять пунктов требований, которые написал Ху Сыюань. Но шли дни, а ответа все не было.

По установившемуся порядку три раза в месяц я встречался с командующим Квантунской армией и послом. Когда через десять дней я встретился с ним во второй раз и спросил его, изучил ли он мои требования, он ответил:

— Изучаю, изучаю.

Каждый раз при встречах со мной Муто Нобуёси был необычайно почтителен, низко кланялся, улыбался, называл меня "ваше величество" и с каким-то особым уважением говорил о каждом моем предке, однако никогда не касался моих требований. Когда же я пытался перевести разговор на эту тему, он немедленно уходил от нее. Дважды мне не удалось получить ответ, а на третий раз мне уже не хватило смелости спросить его.

Вплоть до его смерти в июле 1933 года мы говорили с ним только о буддизме, о конфуцианстве и дружбе. За это время моя власть ничуть не увеличилась, однако авторитет рос день ото дня.

Доклад комиссии Лиги Наций по обследованию маньчжурского вопроса

В мае 1932 года на Северо-Восток прибыла комиссия Лиги Наций по обследованию так называемого маньчжурского вопроса, а в октябре был опубликован ее доклад. Чжэн Сяосюй и Чжэн Чуй возлагали на эту комиссию большие надежды. После опубликования доклада они были почти уверены, что их мечта о международном совместном управлении вот-вот осуществится. Впоследствии оба они попали в немилость к японцам и оказались не у дел. Немалую роль в этом сыграло их горячее желание совместного управления. В то время я не разделял их оптимизма, но из бесед с ними немало узнал о политике в международных делах. Деятельность комиссии мы также воспринимали по-разному. У них она порождала надежду на совместное управление, а во мне укрепляла уверенность в могуществе Японии.

Что касается европейских держав и их отношения к маньчжурскому вопросу, то я не раз слышал от Чжэн Сяосюя, Чжэн Чуя и других следующее:

— Не обращайте внимания на бурные дебаты в Женеве и Париже. Ни одно из этих государств не намерено сталкиваться с Японией, даже Америка не собирается проводить в отношении ее жесткую политику.

Чжэн Чуй, свободно владея английским и японским языками, нередко сообщал мне о том, что пишет иностранная пресса. От него я узнал, что в Америке издавалось немало прояпонских газет. Однажды он сказал мне, что между Америкой и Японией существует секретное соглашение, по которому Америка будет поддерживать действия Японии на Северо-Востоке. Он подробно рассказал, что еще задолго до событий 18 сентября одно важное американское лицо посоветовало Чан Кайши продать Маньчжурию Японии, чтобы столкнуть ее с Советским Союзом, а самим получить от этого выгоду [56].

О прибытии комиссии по обследованию мне сказал Чжэн Сяосюй. Ее пригласил Гоминьдан, рассчитывая на то, что она окажет давление на японцев. Однако Гоминьдан был разочарован, так как комиссия больше заботилась, во-первых, о политике открытых дверей и равных возможностей, а во-вторых, о противодействии Советской России. Вот что обсуждали члены комиссии и Утида — бывший директор ЮМЖД (теперь он был министром иностранных дел Японии) в Токио: не стоит беспокоиться, в ный момент вам достаточно будет сказать лишь несколько слов. Как кажется вашему покорному слуге, Гоминьдан сам понимает, что от комиссии ничего не добьется. Не исключено, что он увидел положительные стороны совместного управления Маньчжурией.

Дальнейшие события показали, что он был недалек от истины.

После начала шэньянских событий Чан Кайши неоднократно посылал телеграммы Чжан Сюэляну, требуя отдать приказ войскам: "Во избежание расширения конфликта ни в коем случае не сопротивляться". Через четыре дня, то есть 22 сентября 1931 года, в Нанкине на общегородском митинге гоминьдановцев Чан Кайши объявил, что Китай должен "справедливостью встречать насилие, миром встречать варварство, без гнева терпеть унижения, временно всему покориться и ждать приговора международно: правосудия". В то же время, забывая о мире и справедливости, лично он самыми варварскими методами вел гражданскую войну. 30 сентября Гоминьдан обратился в Лигу Наций с просьбой прислать в Маньчжурию комиссию для обследования. После длительных дискуссий 10 декабря Япония согласилась, и было принято решение об организации такой комиссии. Она состояла из представителей пяти государств. Англию представлял лорд Литтон (глава делегации), США — генерал-майор Франк Росс Маккой, Францию — дивизионный генерал Анри Клодель. От Италии был граф Альдровани и от Германии — доктор Генрих Шнее. 3 февраля 1932 года комиссия приступила к работе. Сначала она побывала в Японии, Шанхае, Нанкине, Ханькоу, Цзюцзяне, Ича-не, Чунцине и других местах, а затем десять дней работала в Пекине. Лишь в мае комиссия прибыла на Северо-Восток. Пока нанкинское правительство ожидало приговора правосудия, японская армия захватила Цзинчжоу, начала военные действия в районе Шанхая и образовала Маньчжоу-Го. Результатом подобных ожиданий явилось соглашение о перемирии в Усуне, подписанное после вмешательства ряда государств. По соглашению войска нанкинского правительства с этого времени не имели права вступать в Усун (район Шанхая).

3 мая произошла моя встреча с членами комиссии по обследованию, длившаяся не более четверти часа. На ней мне задали два вопроса — как я прибыл на Северо-Восток и как было основано Маньчжоу-Го. Прежде чем ответить, я вспомнил, как Джонстон когда-то говорил, что двери Лондона всегда открыты для меня. "Я скажу Литтону, что стал верховным правителем Маньчжоу-Го в результате обмана Доихары и угрозы Итагаки, и попрошу их взять меня в Лондон, — подумал я. — Согласятся они или нет?" Однако я тут же вспомнил, что рядом со мной сидели начальник штаба Квантунской армии Хасимото и сам Итагаки. Взглянув на бледное лицо Итагаки, я послушно стал говорить то, что мне было велено:

— Я прибыл в Манчьжурию после того, как был избран маньчжурским народом. Мое государство совершенно независимо…

Члены комиссии кивали, улыбались и больше ни о чем не спрашивали. Затем вместе сфотографировались, выпили шампанского и пожелали друг другу здоровья. Комиссия по обследованию удалилась, на бледном лице Итагаки появилась улыбка, и он не переставая нахваливал меня:

— Поведение вашего превосходительства было прекрасным, говорили вы превосходно!

Чжэн Сяосюй потом сказал мне:

— Эти иностранцы со мной тоже беседовали. Они интересовались равными возможностями и правами иностранных государств. Я этого ожидал.

В октябре того же года японский журнал "Тюо коорон" опубликовал статью Камаи, и вскоре Чжэн Чуй принес мне ее перевод. Мне в руки попал также и доклад комиссии Лиги Наций по обследованию. Оба документа оставили у меня одинаковое впечатление и подтвердили мнение Чжэн Сяосюя и Чжэн Чуя, которые считали, что комиссию по обследованию интересовали вопросы "равных возможностей" и политики "открытых дверей".

Статья Камаи под названием "Маньчжоу-Го обращается ко всему миру" содержала отчет о беседах автора с лордом Литтоном и другими членами комиссии. В статье Камаи писал, что первый вопрос, который ему задал Литтон, был следующий: "Не преждевременно ли создано Маньчжоу-Го?" На это Камаи ответил, что оно создано не преждевременно, а даже с опозданием. Далее их беседа протекала так:

— Тогда генерал Маккой спросил меня: "Осуществляется лина самом деле провозглашенный Маньчжоу-Го принцип "открытых дверей"?" Я немедленно ответил, что политика "открытых дверей" и "равных возможностей" — два краеугольных камня политики государства. Инициатором провозглашения принципа "открытых дверей" была Америка — одно из тех государств, которые ранее были тесно связаны с Китаем. Но теперь, когда этот принцип начинают признавать все страны, сам Китай закрыл двери. Действительно, где в Китае можно увидеть, что он осуществляет такую политику? Открывая сейчас самым могущественным ключом двери Маньчжоу-Го, мы заслуживаем только вашей благодарности, джентльмены, а не ваших протестов… Я должен лишь добавить, что политика "открытых дверей" неосуществима, когда речь идет о национальной обороне, впрочем, так же, как и в любой другой стране мира. Литтон снова спросил: "Осуществляют ли в Маньчжоу-Го принцип "равных возможностей"?" Я, ничуть не колеблясь, отвечал: "Ваша страна уже знает примеры осуществления этого принципа в Китае. В конце правления династии Цин, когда внутренние дела пришли в полный упадок и стране угрожала потеря единства, Роберт Харт предостерег цинский двор, что последний рискует полностью утратить какую бы то ни было роль в международных делах, если положение и дальше будет оставаться прежним. Он советовал опираться на европейцев, а также учредить императорские таможни. Вслед за этим цинский двор немедленно назначил Роберта Харта главным инспектором таможен, тогда же была учреждена и таможенная администрация. На службу в таможни было принято много англичан, французов, японцев и других иностранцев, и в Китае эти учреждения считаются самыми надежными. Великие державы предоставляют стране займы, оказывая тем самым финансовую помощь. Англичане считают таможни учреждениями, осуществляющими принцип "равных возможностей", но если японцы захотели бы служить в них, от этого принципа пришлось бы отказаться в силу крайне трудного экзамена по английскому языку. Маньчжоу-Го — государство, основанное на сотрудничестве маньчжуров и японцев, поэтому официальные документы нового государства публикуются как на маньчжурском, так и на японском языке. Мы тепло приветствуем людей любой национальности, которые свободно владеют маньчжурским и японским языками. Они будут удовлетворены отношением к себе Маньчжоу-Го. Это я и называю равными возможностями". Далее я спросил их- "Есть ли у вас другие вопросы ко мне?" Все ответили, что в них нет необходимости, ибо они хорошо поняли позицию Маньчжоу-Го и выражают по этому поводу свое удовлетворение. Когда я провожал членов комиссии на вокзале в Синьцзине (Чанчунь), Литтон крепко пожал мне руку и тихо сказал: "Желаю успехов в развитии нового государства Маньчжоу-Го!"

Эта беседа весьма воодушевила Чжэн Сяосюя и Чжэн Чуя. Последний даже предположил, что Лига Наций, возможно, примет резолюцию о совместном управлении Маньчжоу-Го. После опубликования доклада комиссии по обследованию их уверенность усилилась еще больше. В этом документе совершенно определенно и открыто говорилось, что Китай должен признать международный контроль. В нем также подчеркивалось, что желание Японии создать "устойчивое правительство" не лишено оснований, но при этом отмечалось, что лишь в атмосфере внешнего доверия и внутреннего мира может появиться капитал, который необходим для быстрого экономического развития Маньчжурии. Похоже было, что отец и сын Чжэн были правы, ожидая со стороны комиссии поддержки международного управления с учетом интересов всех европейских держав.

Оправдались и предсказания Чжэн Сяосюя относительно антисоветской направленности документа. Комиссия заявила о том, что она понимает, почему Япония считает Маньчжурию жизненно важной линией; кроме того, ей понятна и "заинтересованность Японии в предотвращении использования территории Маньчжурии как базы для военных действий, направленных против ее территории, а также ее желание принять все надлежащие меры, если границы Маньчжурии будут нарушены иностранной державой". Комиссия отмечала дальше, что "может возникнуть вопрос, действительно ли военная оккупация Маньчжурии на неопределенный период, влекущая за собой громадные финансовые затраты, является самым эффективным способом предотвращения угрозы опасности и действительно ли японские войска не станут испытывать серьезных затруднений, если будут окружены своенравным и мятежным населением с неприятельским Китаем в тылу. Япония может найти возможность при симпатии и доброжелательстве других стран и без затрат для себя получить большие гарантии своей безопасности, если будет стремиться к соглашениям, аналогичным достигнутым другими великими державами в разных частях мира". Комиссия выступила против восстановления старого режима в Маньчжурии, отметив, что "удовлетворительный режим в будущем может получить свое развитие на основе настоящего (то есть режима Маньчжоу-Го) без существенных изменений". Такому государству можно было бы придать высокую степень автономности и иметь в нем иностранных советников из разных стран. В силу большей заинтересованности Японии в Северо-Востоке удельный вес японцев там должен быть выше, хотя какую-то часть следует выделить и для других стран. Чтобы новая форма правления стала более эффективной, комиссия предложила в качестве первого шага созвать консультативную конференцию, состоящую из представителей китайского и японского правительств и нейтральных наблюдателей. Конференция обратится к Совету Лиги Наций в случае, если не будет достигнуто соглашение. Комиссия считала, что метод "международного управления" подходит как для Маньчжурии, так и для остального Китая. Причина была все та же (ее постоянно приводили Чжэны): в Китае есть только рабочая сила, и если он не будет иметь капитала, техники и иностранных специалистов, он не сможет развиваться.

В тот день, когда я впервые увидел доклад комиссии, Чжэн Сяосюй радостно сообщил мне, что "дела весьма обнадеживают" и что Ху Ши опубликовал статью, в которой называет доклад "общественным мнением мира". Но реакция японской стороны заставила Чжэн Сяосюя и его сына впасть в глубокий пессимизм. И хотя комиссия не раз подчеркивала, что уважает интересы и права Японии на Северо-Востоке и даже рассматривала события 18 сентября 1931 года как акт самозащиты со стороны Японии, представитель Министерства иностранных дел Японии соглашался с комиссией только в одном: "Предложения комиссии в отношении Маньчжурии могли, вероятно, принести пользу отношениям Китая с великими державами. Примером тому может служить план совместного управления". Год назад Япония была не менее заинтересована в планах международной администрации на Северо-Востоке. Как я говорил выше, энтузиазм Чжэн Сяосюя по поводу политики "открытых дверей" и "равных возможностей" явился причиной того, что впоследствии он потерял расположение японцев и в конце концов отошел в сторону.

До опубликования доклада комиссии Лиги Наций я думал, что если Чжэн говорит правду, то мое положение, возможно, будет лучше, чем при единоличном захвате Японией Маньчжурии. В это время меня беспокоили два вопроса. Во-первых, я боялся осуществления совместного управления, в котором участвовало бы нанкинское правительство. В этом случае я оказался бы в очень трудном положении. Во-вторых, если бы нанкинское правительство и не добралось до меня, вряд ли совместное управление позволило бы мне стать императором. О какой монархии могла идти речь при "автономном правительстве"? Больше всего на меня действовали варварские методы Японии, которые, как ни странно, не встречали осуждения в международных решениях. Поэтому, вспомнив о тех мыслях, которые появились у меня на встрече с комиссией, я подумал про себя: "Хорошо, что я не свалял дурака, а то бы давно распрощался с жизнью. Сейчас самое главное — не раздражать японцев. И если я надеюсь снова взойти на трон, я не смогу обойтись без них!"

Я в третий раз становлюсь "императором"

"Старые сановники Пекина и Тяньцзиня, узнав о том, что император стал верховным правителем, преисполнились гнева и печали, ибо считали, что титул императора отныне упраздняется. Все, вплоть до чиновников бывшей республики, таких как Цао Жулинь, Ван Жунбао и другие, придавали титулу очень большое значение. Лишь после того, как я подробно рассказал им о том, что император много раз решительно отказывался и вынужден был согласиться, они в какой-то степени поняли истинное положение вещей, но я не смог полностью рассеять их сомнения".

Это отрывок из доклада, который прислал мне уехавший в Тяньцзинь Чэнь Цзэншоу спустя месяц после моего вступления в должность "верховного правителя". Немало таких докладов пришло из Пекина и Тяньцзиня. Все они оставляли на душе неприятный осадок.

По договору с японцами я согласился быть правителем сроком на один год и, если Квантунская армия не восстановит монархический строй, мог подать в отставку. Но я не поступил так, ибо на это у меня не хватило смелости. Если бы Квантунская армия и согласилась на мою отставку, куда бы я делся?

В первые дни после годовщины моего пребывания на посту "верховного правителя" командующий Муто на одном из совещаний сам затронул этот вопрос, сказав, что Япония как раз изучает вопрос, каким должен быть государственный строй Маньчжоу-Го. Когда создадутся подходящие условия, этот вопрос, естественно, будет решен.

Спустя некоторое время Япония, чтобы развязать себе руки, вышла из Лиги Наций. Одновременно с этим японская армия начала военные действия и через проходы в Великой Китайской стене ворвалась в Центральный Китай, создав тем самым кольцо блокады вокруг Пекина и Тяньцзиня. В конце мая раздираемое внутренними распрями нанкинское правительство снова капитулировало перед Японией и подписало с ней соглашение в Тангу, по которому территория к югу от Великой Китайской стены, то есть восточная часть провинции Хэбэй, объявлялась демилитаризованной зоной; отсюда были отозваны китайские войска, и Япония в еще большей степени установила свое господство на Севере Китая. Такая обстановка весьма воодушевляюще подействовала на людей, горячо заинтересованных в реставрации цинской монархии. Они решили, что наступил подходящий случай, и начали активные действия. Си Ся еще в марте посылал близкого к нему человека, Линь Хэгао, с поручением пригласить маньчжурских ветеранов-монархистов и бывших членов парламента трех восточных провинций на совещание в Чанчунь. Они хотели просить меня вступить на престол, но японская жандармерия тогда запретила им это. Теперь они снова начали действовать. Некоторые лица из чжилийской группировки, а также шпионы и некоторые японцы готовы были поддержать У Пэйфу, если бы он вышел на сцену. Это вызвало волнение среди старых цинских монархистов Пекина и Тяньцзиня, и они немедленно послали человека к Чжэн Сяосюю для изучения вопроса реставрации монархии на Севере и Северо-Востоке Китая. В июле начальник общей канцелярии Государственного совета Маньчжоу-Го японец Камаи ушел в отставку. Ему дали выходное пособие в размере одного миллиона юаней, кроме того, он получил большой куш за то что обещал хранить молчание. После этого он отправился к Хуан Фу и начал тайную борьбу за получение "независимости" Северным Китаем. Перед отъездом Камаи говорил с Чжэн Сяосюем о том, что отправится в Шанхай действовать во имя будущей реставрации монархии на территории всего Китая. Одним словом, в то время можно было часто слышать о реставрации монархического строя. Подобные разговоры воодушевили меня и всех подобных мне честолюбцев.

Итак, снова начались мои "императорские сны". Меня интересовала любая информация. Я еще возлагал надежду на японскую армию, беспощадно расправлявшуюся с моими соотечественниками. Когда японская армия полностью заняла провинцию Жэхэ, я поздравил японских генералов и пожелал им дальнейших военных успехов, пожелал, чтобы они "приложили новые усилия и добились новых побед". Затем японская армия заняла местечко Миюнь в 50 км от Пекина, но дальше не двинулась. Это меня очень разочаровало. Чжэн Сяосюй объяснил, что японская армия рано или поздно займет Север и Юг Китая, дело только во времени. Теперь же важно решить вопрос о государственном устройстве Маньчжоу-Го. Он сказал также, что эти дела решает не японская армия, а Токио. Чжэн Сяосюй слышал, что многие из старых государственных деятелей в Токио поддерживают реставрацию. После разговоров с ним я решил, что нужно направить кого-нибудь в Токио, чтобы косвенными путями выяснить там обстановку и собрать некоторую информацию.

Сделать это я поручил моему телохранителю Кудо Тэцусабуро. Кудо приехал со мной на Северо-Восток из Тяньцзиня. В конце правления династии Цин он служил у Шэн Юня и оказывал последнему активную поддержку в его действиях, относящихся к реставрации. Когда я находился в Люйшуне, он не выступал с позиций военного ведомства, как Амакасу и Каеисуми, а явно стоял на моей стороне, иногда даже выражая скрытое недовольство действиями Квантунской армии. Однажды мне показалось, что чай в стакане имел какой-то подозрительный цвет. Боясь, что кто-то подсыпал яд, я приказал унести его и проверить. Кудо тут же взял стакан с чаем и отпил глоток. Когда же я стал "верховным правителем", то он единственный из всех японцев называл меня императором и часто выражал свое недовольство Квантунской армией, высказывая уверенность, что я непременно смогу восстановить престол цинских императоров. Его честность и преданность мне были нисколько не меньше, чем у цинских ветеранов; поэтому я дал ему китайское имя Чжун (верный) и смотрел на него как на своего человека. И он, взволнованный до слез, поклялся жизнью быть всегда преданным мне. Выполнив мою миссию, Кудо вскоре возвратился. В Японии он встретился с Минами и важными лицами из Общества черного дракона и узнал, что руководители японского военного ведомства согласны восстановить монархический строй. После его сообщения я проникся уверенностью, что скоро наступит благоприятный случай.

В октябре 1933 года слова Кудо подтвердились. Хисикари Такаси, новый главнокомандующий Квантунской армией, официально сообщил мне, что японское правительство готово признать меня императором Маньчжоу-Го.

Трудно описать мою радость, когда я узнал об этом. Прежде всего я подумал о том, что необходимо приготовить императорское одеяние.

Императорский халат с драконами прислала из Пекина вдовствующая императорская наложница. Но командование Квантунской армией заявило, что Япония признает меня императором Маньчжоу-Го, а не цинским императором, поэтому мне следует надеть не халат с драконами, а парадную форму генералиссимуса морских, воздушных и сухопутных войск Маньчжоу-Го.

— Как же это можно? Я потомок Айсинь Гиоро, разве можно не соблюдать установления предков? К тому же приедут все члены рода Айсинь Гиоро. И я при них взойду на престол в заморской форме?

— Вы правы, ваше величество, — кивал Чжэн Сяосюй, глядя на брошенный на столе императорский халат. Этот человек, мечтавший о том, чтобы стать премьер-министром поздней Цин, очевидно, в этот момент как раз размышлял о коралловом украшении и павлиньих перьях на головном уборе, который могли носить сановники высшего ранга. В последнее время он стал немного почтительнее по отношению ко мне. — Вы правы, ваше величество, но только как на это посмотрит Квантунская армия?

— Переговорите с ними.

После ухода Чжэн Сяосюя я принялся любоваться императорским платьем, которое хранила императорская наложница Жун Хуэй вот уже двадцать два года. Этот императорский халат носил еще император Гуансюй, об этом халате с вышитыми драконами я думал двадцать два года. Я обязательно надену его на торжественную церемонию, и это будет началом восстановления династии Цин…

Чжэн Сяосюй вскоре вернулся Он сказал, что Квантунская армия решительно требует, чтобы на торжественной церемонии я был одет в мундир генералиссимуса.

— Вы с ними переговорили или нет?

— Как же я мог вас ослушаться! Так мне сказал сам Итагаки.

— Как же это можно? — Я вскочил с места. — Во время церемонии надо приносить жертву Небу. Что же, я буду в мундире становиться на колени и отбивать земные поклоны?

— Я еще раз пойду и переговорю с Итагаки.

Чжэн Сяосюй ушел. В это время пришел Ху Сыюань, который напомнил мне, что одежда — это еще не самое важное. Главное — договориться с военным ведомством по вопросу о праве назначения и смещения чиновников. Если решить этот вопрос, то все остальное не важно. Ведь носил же князь Улиньван из княжества Чжао одежду варваров, ездил, как они, на коне и стрелял из лука.

В действительности Ху Сыюань, как и я, не понимал, что японцы поддерживают монархический строй для того, чтобы превратить меня в еще большую марионетку, чтобы им еще проще было осуществлять свое господство в этой колонии. Разве титул императора мог дать мне какие-либо права? Разве мог такой человек, как я, "научиться управлять конем и стрелять из лука"? Я мог лишь находиться под сапогом у Квантунской армии, ничего другого я не умел, ни о чем другом не думал. Поэтому когда Квантунская армия согласилась, чтобы во время торжественной церемонии я был одет в императорский халат, то ничего больше я уже не требовал.

1 марта 1934 года, ранним утром, в пригороде Чанчуня Синхуацунь на искусственно насыпанном холме, изображавшем "храм неба", я в императорском халате принес жертвы предкам и север шил древний ритуал вступления на престол. Потом, вернувшись в город, я переоделся в форму генералиссимуса и провел торжест, венную церемонию восшествия на престол. С этого времени "кабинет верховного правителя" был переименован в "дворцовый кабинет". Место моего пребывания, в отличие от дворца японского императора, называвшегося "хуангун", стало называться "дигун". В этом дворце, кроме вновь построенного зала Тундэцянь, остальные покои были лишь отремонтированы и покрашены, названия же помещений остались прежними. Торжественная церемония вступления на престол состоялась в дворцовом помещении Циньшянь.

В этот день в зале Цинминьлоу постелили огромный красный ковер. Около северной стены с помощью шелковых занавесок было изображено подобие алтаря, в середине которого поставили специально изготовленный трон; на его спинке вырезали орхидеи — эмблему императора. Я стоял перед троном. Рядом со мной с правой и левой стороны находились министр внутренних дел Бао Си и военный атташе Чжан Хайпэн, Исимару и Цзинь Чжо, мои телохранители Кудо и Си Луньхуан (сын Си Ся), Жунь Лян (брат Вань Жун) и другие. Все гражданские и военные чиновники, возглавляемые премьер-министром Чжэн Сяосюем, трижды низко поклонились мне, и я тоже ответил им легким поклоном. Затем командующий Квантунской армией (он же японский посол) Хисикари вручил мне свои верительные грамоты и поздравил меня. После этого прибывшие из Пекина члены императорского рода Айсинь Гиоро (приехали почти все представители) и бывшие придворные трижды преклонили колени и отбили девять поклонов. Разумеется, в это время я сидел на троне.

Многие старые цинские придворные, проживавшие в Центральном Китае, например Чэньгань, Чжу Жучжэнь, Сяо Бинянь, Чжан Цин, Ли Каньчжи, Вэньсу, Ван Чжаоюн и другие, прислали свои поздравления. Глава шанхайских гангстеров Чан Юйцин тоже прислал мне поздравления и объявил себя моим верноподданным. 6 июня прибыл брат японского императора Титибу-но-Мия Ясухито, который поздравил меня от имени японского императора и вручил мне орден Хризантемы I степени, а Вань Жун — орден Короны.

Ху Сыюань много раз напоминал мне о правах, которых я еще не получил, но я был как во сне. В июле мой отец с братьями и сестрами приехали ко мне в Чанчунь. Прием, который я им оказал, дишний раз свидетельствовал о той степени опьянения, в которой я находился.

В день их приезда в Чанчунь я послал на вокзал группу чиновников во главе с Бао Си и отряд охраны во главе с Тун Цзисюнем. Я и Вань Жун ждали их у входа в императорский дворец. Вань Жун надела дворцовый наряд, а я был в военном мундире, увешанном орденами. У меня было три набора разных орденов. Один из них я получил от японцев, второй составляли ордена Маньчжоу-Го, и третий был тайно изготовлен для меня в Центральном Китае и состоял из цинских орденов, которые, конечно, нельзя было носить при японцах. Их можно было приурочить только к такому случаю.

Подъехала машина, в которой сидел мой отец. Я стоял по стойке "смирно" и ждал, пока он выйдет из машины. Тогда я по-военному отдал ему честь, а Вань Жун опустилась на колени. Затем мы вошли в гостиную. В это время там находились только свои люди, поэтому я прямо в военной форме встал на колени и отбил ему земной поклон.

Вечером того же дня состоялся семейный банкет, на котором подавались европейские блюда и гости были рассажены, как на званом ужине — по-европейски. Я и Вань Жун сидели на разных концах стола, как подобает хозяевам. В начале банкета, как только я вошел в зал, заиграл придворный оркестр. Все это я подготовил заранее. Что именно он играл, я теперь уже не помню: это, собственно говоря, не имело значения. Во всяком случае, я был страшно доволен.

Пу Цзе по заранее намеченному мною плану поднял бокал с шампанским и провозгласил:

— Да здравствует его величество император! Ура! Ура! Ура!

Все члены нашей семьи, в том числе и отец, повторили это вслед за Пу Цзе. Тост этот буквально пьянил меня без вина.

На следующий день министр внутренних дел Бао Си сказал Мне, что штаб Квантунской армии прислал человека, который от имени посольства заявил протест в связи с тем, что во время встречи моего отца на вокзале присутствовала вооруженная охрана, что является нарушением соглашения, подписанного Японией и бывшими властями Северо-Востока и признанного Маньчжоугоской империей. В соглашении было сказано, что в определенной зоне — на землях, примыкающих с обеих сторон к Южно-Маньчжурской железной дороге, — не могут находиться иные вооруженные лица, кроме японских. И командование Квантунской армией — вернее, посольство Японии — требует, чтобы впредь подобные случаи не повторялись.

Такое заявление, конечно, должно было отрезвить меня. Но на этот раз японцы позаботились о моем авторитете. Во-первых, это был не открытый протест; во-вторых, они больше не выставляли никаких требований после того, как я послал к ним человека с гарантиями и извинениями. А самое главное — они устроили массу всяких торжеств, которые могли удовлетворить мое честолюбие, и я снова погрузился в сладкие мечты.

Мне было особенно приятно, когда производились "императорские визиты" и "императорский объезд владений". По распоряжению Квантунской армии я должен был один-два раза в год выезжать из столицы, чтобы совершить так называемый "объезд императорских владений". В Синьцзине (новой столице, как теперь назывался Чанчунь) я четыре раза в год участвовал в установленных церемониях: один раз в церемонии, проводимой у памятника Чжунлин ("преданных душ"), в честь японских солдат и офицеров, которые погибли в агрессивной войне; второй раз — в церемонии, проводившейся в храме Цзяньго в честь погибших солдат и офицеров марионеточной маньчжоугоской армии; третий раз — когда в штабе Квантунской армии отмечался день рождения японского императора. Праздник этот назывался "Тяньчан". И наконец, четвертый раз — во время годового собрания в Ассоциации содействия. Чтобы представить себе эти торжественные церемонии, опишу одну из них — участие в годовом собрании Ассоциации содействия. Сначала расскажу о выездах, то есть о так называемой процедуре "порядка следования машин во время выезда Сына Неба". Она происходила следующим образом: возглавляла процессию полицейская машина для особых целей, на некотором расстоянии от нее шла открытая машина красного цвета с маленьким флажком, в которой сидел главный инспектор полиции. Только потом следовала моя машина яркокрасного цвета в сопровождении двух мотоциклистов с каждой стороны. Замыкало процессию множество машин, сопровождавших меня, и лиц моей личной охраны. Это был так называемый "малый императорский выезд".

Накануне моего выезда из дворца жандармерия и чанчуньская полиция сначала под этим предлогом производила аресты "подозрительных элементов и бродяг", мешающих императорскому осмотру. Уже по одному этому признаку население узнавало, что я собираюсь выезжать из дворца. На второй день вдоль дороги располагались полиция и войска. Они стояли спиной к процессии с двух сторон улицы и следили, чтобы люди не ходили по улице, не выходили из домов и магазинов, не смотрели в окна. Дорогу перед зданием Ассоциации содействия и его двор посыпали желтым лессом. Перед моим выездом из дворца радиостанция на китайском и японском языках передавала по всему городу: "Его императорское величество выезжает из дворца". В это время служащие Ассоциации содействия покидали свои места и выходили на улицу. Премьер-министр со всеми чиновниками первого ранга выстраивались у выхода для встречи императора. Когда я проезжал, все сгибались в низком поклоне. Оркестр играл "государственный гимн". Я входил в зал, немного отдыхал, затем принимал министров. Рядом со мной с двух сторон стояли министр внутренних дел, военный атташе, начальник охраны, церемониймейстер и другие. Потом еще добавился личный секретарь императора Ёсиока. Столы и стулья, скатерти и все остальное привозилось заранее из дворца, на всем стоял особый императорский герб в виде орхидеи. Премьер-министр со всеми чиновниками высокого ранга по очереди отдавали мне честь и отходили. После этой процедуры под громкую музыку я выходил из зала для отдыха, входил в актовый зал и проходил прямо на сцену. В это время все присутствующие в зале склонялись в низком поклоне. Командующий Квантунской армией, стоя в углу сцены, кланялся мне; в ответ я кивал. Поднявшись на сцену, я делал поклон в сторону зала, и только тогда все выпрямлялись. Затем я читал преподнесенный министром внутренних дел "указ". При этом все находящиеся в зале должны были стоять опустив голову, не поднимая глаз. Зачитав указ, я выходил из зала, сопровождаемый музыкой и низкими поклонами, затем возвращался в комнату отдыха, а в это время чиновники по особым поручениям выстраивались у выхода, готовясь провожать императора. Когда я уезжал, громкоговорители на улицах на двух языках передавали: "Его императорское величество возвращается во дворец". После моего возвращения радиостанция передавала еще раз: "Его императорское величество благополучно прибыл во дворец".

Говорили, что это делается так же, как в японском императорском доме.

Точно по такому же японскому образцу оформлялись уголки с моим портретом. Мою фотокарточку называли "императорское изображение", затем это название заменили более благозвучным, привычным для японцев, средним между японским и китайским словом "правдивый портрет императора". Мой портрет, согласно распоряжению, висел в каждом учреждении, школе, военных и прочих организациях на определенном месте. В учреждениях — в зале для заседаний, в школах — в кабинете директора, где устраивалось некое подобие алтаря, которое отгораживалось занавеской, за которой висел мой портрет и манифест. Каждый, кто входил в эту комнату, должен был обязательно поклониться в сторону моего портрета. В частных домах хотя и не было особого распоряжения о том, что следует вешать портрет императора, но Ассоциация содействия в обязательном порядке распространяла фотографию, на которой я был снят с Вань Жун. Это идолопоклонство воспитывалось главным образом в армии и школах, здесь каждое утро на линейке два раза отбивали "поклон издалека": один поклон — в сторону Востока, где находилось "жилище императора" (то есть в Токио); другой — в направлении города Чанчунь, где был дворец "императора Маньчжоу-Го". Кроме того, в день провозглашения императорского указа должны были еще зачитывать этот указ. Относительно указов я еще скажу несколько слов ниже.

Существовали и другие церемонии, например упомянутый выше торжественный "выезд императора на осмотр своих владений", но о них я распространяться не буду. В общем, японские милитаристы очень серьезно относились к такого рода спектаклям. Насколько я понимаю, это делалось не только для того, чтобы воспитать в китайцах привычку к слепому повиновению и феодально-религиозную идеологию, но и для того, чтобы воспитать в таком же духе низшие слои японцев. Японская Квантунская армия несколько раз использовала меня, чтобы воодушевить своих чиновников и народ. Однажды, когда я был на угольных копях в фусине, японцы прислали своего десятника и попросили, чтобы я сказал ему несколько слов одобрения. Десятник был растроган до слез выпавшей на его долю "особой честью". Я же при всем этом ощущал свое императорское достоинство.

Самое ошибочное представление сложилось у меня в результате посещения Японии в апреле 1935 года, когда мне показалось, что я пользуюсь наибольшим авторитетом.

Фактически моя поездка в Японию была полностью устроена Квантунской армией, командование которой предложило мне нанести ответный визит японскому императору в знак благодарности за то, что он прислал брата с поздравлениями по случаю моего вступления на престол. К тому же мне следовало подать личный пример в деле укрепления "дружбы между Японией и Маньчжоу-Го".

Японское правительство организовало специальный комитет, состоявший из четырнадцати человек, во главе с государственным советником бароном Хаяси Гонсукэ и выслало для встречи линкор "Хие мару" и три военных судна. Для моей охраны были направлены три военных конвойных судна: "Байюнь" ("Белое облако"), "Цуньюнь" ("Густое облако") и "Боюнь" ("Легкое облако"). Во время моего отъезда из Даляня я инспектировал японские миноносцы "Тамама" 12-й и 15-й. В мою честь в Иокогаме состоялся воздушный парад, в котором приняло участие сто самолетов. Головокружительная встреча, благосклонный прием, который оказывали мне во время этой поездки, заставили меня написать следующие угоднические стихи:

Море — огромное зеркало.

Я далеко уезжаю.

Два государства навечно

Дружбой Восток укрепляют.

На четвертый день своего путешествия я наблюдал военные учения семидесяти кораблей и в промежутках между приступами морской болезни сочинял стихи:

В путь тысячеверстный корабли плывут,

Волны зеленые с небом смыкаются,

Горы высокие за морем встают,

Реки глубокие к морю текут.

Но не пленяться природы красотами,

Путь мой предпринят иными заботами —

Чтоб меж двумя государствами нашими

Дружба осталась навек непогашенной.

Одним словом, еще не приехав в Японию, я уже в пути получил массу почестей. Меня глубоко потрясло могущество Японии, и я решил, что это — выражение искреннего уважения и искренней помощи мне и что все прошлые неприятности лишь недоразумение.

Я прибыл в Токио. Император Хирохито сам приехал на вокзал встречать меня и устроил банкет в мою честь. После моего посещения императора он нанес мне ответный визит. Я принял старых политических деятелей Японии и влиятельных чиновников, выслушал их поздравления. Вместе с Хирохито присутствовал на военном параде. Я посетил храм императора Мэйдзи, навестил в госпитале сухопутных войск раненых солдат и офицеров, получивших ранение в агрессивной войне с Китаем. Я побывал с визитом у матери императора Хирохито и льстиво заверил ее в своем уважении. Японские газеты рассказывали о том, как во время прогулки, когда мы поднимались на холм, я поддерживал японскую императрицу и якобы делал это с таким же чувством, как тогда в Чанчуне, когда помогал моему отцу подниматься по лестнице. В действительности я никогда не помогал своему отцу; если спросить меня, с каким чувством я помогал матери Хирохито, то, откровенно говоря, делал это только из лести. В день отъезда брат Хирохито провожал меня на вокзал. В своей прощальной речи он сказал:

— Ваше величество, ваша поездка в Японию — большой вклад в дело укрепления дружбы между Японией и Маньчжоу-Го. Император выражает большое удовлетворение этим. Прошу ваше величество, возвращаясь на родину, увезти с собой твердую уверенность, что дружба Японии и Маньчжоу-Го станет еще крепче. Я верю в это!

Я льстиво ответил:

— Я очень благодарен семье японского императора и вашему народу за торжественный прием и горячую встречу. Я решил посвятить все свои силы укреплению вечной дружбы между Японией и Маньчжоу-Го и полностью уверен в том, что эта цель будет достигнута.

Перед посадкой на корабль я попросил государственного советника барона Хаяси передать мою благодарность императору и его матери. При этом глаза мои наполнились слезами. Хаяси тоже прослезился. Вспоминая об этом, я чувствую, что в тот момент нисколько не походил на китайца.

Прием, оказанный японским императором, еще больше вскружил мне голову; мне казалось, что с тех пор, как меня сделали императором, даже воздух стал иным. "Я и японский император равны, — думал я. — Положение императора в Японии такое же, как у меня в Маньчжоу-Го, и японцы смотрят на меня так же, как на своего императора".

В самом радужном настроении я вернулся в Чанчунь и сразу же опубликовал угоднический "Манифест к народу". Пригласил к себе нового командующего Квантунской армией Минами и выразил ему свои чувства. На следующий день, 29 апреля, я с радостью участвовал в торжестве, посвященном дню рождения японского императора Хирохито, а еще через день экстренным указом созвал всех чанчуньских чиновников, китайцев и японцев, занимавших должности выше второго класса, и поделился с ними своими впечатлениями от поездки в Японию. Я не согласовывал этот вопрос с японцами и не имел даже черновика своего выступления. Говорил я без всякой бумажки и восторженно расписал, как встречал меня японский император, как японские министры и чиновники с большим уважением ко мне отнеслись. Закончил я свое выступление словами:

— Если какой-нибудь японец будет действовать не в пользу Маньчжоу-Го, это явится неуважением к его величеству японскому императору. Если маньчжуры поступят не в пользу Японии, это явится неуважением к императору Маньчжоу-Го. Если кто-нибудь непочтительно относится к императору Маньчжоу-Го, тем самым он непочтительно относится к императору Японии, и наоборот.

Я был слишком наивен.

Не прошло и месяца со дня моего возвращения в Чанчунь, как командующий Квантунской армией Минами во время официального приема сказал мне, что премьер-министр Чжэн Сяосюй устал и должен уйти на пенсию. Его нужно заменить новым премьер-министром. До меня доходили слухи, что японцы были недовольны Чжэн Сяосюем и ждали случая, чтобы отправить его в отставку. Поэтому я сразу же, не раздумывая, сказал Минами, что полностью согласен с этим, и предложил на его место Цзан Шии. Я думал, что Минами, который дважды слышал мои выступления о дружбе между Японией и Маньчжоу-Го, конечно, выполнит мое распоряжение. Я не ждал отказа, но Минами сказал:

— Нет. Квантунская армия уже подобрала на эту должность более подходящего человека. Вам, ваше величество, не стоит беспокоиться, премьер-министром будет Чжан Цзинхуэй.

Незадолго до этого Чжэн Сяосюй в институте "Вандао" ("Пути справедливого правителя") вызвал недовольство одним своим выступлением. Беседуя со слушателями, он сказал:

— Маньчжоу-Го уже не ребенок. Оно должно уже быть самостоятельным. Не стоит его все время водить на помочах.

Эти слова Чжэн Сяосюя вызвали гнев японских хозяев, поэтому они вышвырнули его за дверь. В дальнейшем ему не удалось даже взять из банка свои наградные за участие в создании государства. Чжэн Сяосюй хотел уехать из Чанчуня, но ему не разрешили. Под надзором жандармов он только мог писать стихи, заниматься каллиграфией и т. п. Этот "поэт и каллиграф", до мозга костей пропитанный идеей "совместного управления", через три года погиб в Чанчуне насильственной смертью, так и не дождавшись осуществления своей мечты. Его сын Чжэн Чуй умер тоже насильственной смертью за три года до смерти своего отца. По слухам, отец и сын были тайно убиты японцами. Но даже если бы слухи были недостоверными, их смерть должна была показать мне, что мои мечты восстановить дело предков несбыточны. Я же начал понимать это лишь позднее, накануне того, как японцы оккупировали весь Китай.

Крушение иллюзий

С начала 1933 года, после выхода из Лиги Наций, Япония начала еше более открыто увеличивать свою армию и расширять подготовку к войне. Особенно усилились ее приготовления к захвату всей территории Китая и укрепление тыла. Накануне событий 7 июля 1937 года на Севере Китая Япония непрерывно пускала в ход оружие и провоцировала различного рода инциденты. Нанкинское гоминьдановское правительство раз за разом шло на уступки. Оно подписало соглашение "Хэ Ин-цин-Умэдзу", по которому расширялось право контроля Японии над Северным Китаем, договор "Цинь — Доихара" (тайный договор Цинь Дэчуня с Доихарой) и ряд других и признало существование и деятельность марионеточных организаций, таких как "Автономное правительство по защите от коммунистов Восточной части провинции Хэбэй", "Автономное правительство Внутренней Монголии" и т. д. Гоминьдановское правительство вновь и вновь заверяло Японию в том, что "не только не предпримет действий, причиняющих ей вред, но что у него совершенно нет причин быть настроенным против Японии". Народу объявили декрет "О доброжелательном отношении к приказам дружественной державы", по которому строго наказывались люди, оказывающие сопротивление Японии. Таким образом, могущество Японии в Центральном Китае сильно укрепилось. Каждому было очевидно, что в определенный момент пять провинций полностью капитулируют. Как я уже писал в начале, это было время, когда приверженцы реставрации во Внутреннем Китае и Маньчжурии жаждали применить свои силы; время, когда я в третий раз "взошел на престол" и не помнил себя от радости. Однако японцы, протягивая лапы к Внутреннему Китаю, не забывали шаг за шагом принимать экстренные меры внутри Маньчжоу-Го, и все эти меры в конце концов свалились на мою "императорскую" голову. Следует сказать, что в процессе превращения Северо-Востока в колонию предатели получили немало выгод. Так, например, во время превращения Маньчжоу-Го в монархию сторонники реставрации получили не только моральное удовлетворение, но и значительно обогатились. Все крупные предатели, начиная с Чжэн Сяосюя, получили большую сумму "наград за заслуги по созданию государства" — от 50 тысяч до 600 тысяч юаней. Общая сумма этих наград составила 8600 тысяч юаней. В дальнейшем каждый раз во время больших грабительских мероприятий (например, во время сборов продовольственного налога зерном, "сбора средств в пользу государства") выдавались награды всем, начиная с премьера и кончая участковыми и квартальными. Не буду подробно рассказывать о японских политических мероприятиях, скажу только о крушении моих иллюзий, касающихся реставрации дела предков, и о том страхе, в котором я пребывал. Казалось, я должен был бы понять всю ложность своего положения, поскольку командование Квантунской армии официально заявило, что восстановление монархического режима вовсе не означает реставрации Цинской династии; оно не разрешило мне во время торжественной церемонии надеть императорское одеяние, а при назначении премьер-министра совершенно не посчиталось с моим мнением. Но я был слишком опьянен, чтобы трезво оценить все происходившее. Я начал понимать всю призрачность своих иллюзий в связи с "делом Лин Шэна".

Лин Шэн — сын Гуй Фу, который в конце Цинской династии являлся монгольским дутуном (военным губернатором Внутренней Монголии). Раньше он был советником в штабе Чжан Цзолиня по обеспечению безопасности трех восточных провинций и советником при канцелярии губернатора Внутренней Монголии. Он был одним из делегатов, по собственному желанию посетивших меня в Люйшуне и по этой причине включенный в число "заслуженных чиновников". Затем он занимал пост губернатора маньчжоугоской провинции Синань. Весной 1936 года он был внезапно арестован Квантунской армией. Причиной ареста, по объяснению представителя Квантунской армии Ёсиоки — "атташе при императорском дворе", — было то, что он якобы выступал против Маньчжоу-Го и оказывал сопротивление японцам. По сведениям же, полученным Тун Цзисюнем, Лин Шэн на последнем объединенном заседании губернаторов выразил недовольство тем, что слова Квантунской армии расходятся с делами, ибо в Люйшуне он собственными ушами слышал от Итагаки, что Япония признает Маньчжоу-Го как независимое государство. Теперь же фактически во все вмешивается Квантунская армия. У себя в провинции Синань он не имеет никакой власти, все решают японцы. Когда после этого совещания Лин Шэн вернулся в Синань, его сразу же арестовали. Узнав об этом, я очень разволновался, тем более что только полгода назад мы стали родственниками. Моя четвертая сестра была помолвлена с его сыном. Некоторое время я колебался, не просить ли мне за него перед Квантунской армией. В это время ко мне пришел новый командующий Квантунской армией Уэда Кинкичи, который исполнял также обязанности четвертого по счету японского посла в Маньчжоу-Го. Он сказал:

— Совсем недавно раскрыто одно преступление. Ваше величество знает преступника. Это губернатор Синаньской провинции Лин Шэн. Он был в сговоре с иностранными державами, замышлял измену, выступал против Японии. Военный суд уже расследовал его действия, направленные против Маньчжоу-Го и Японии, и приговорил его к смертной казни.

— К смертной казни? — испуганно спросил я.

— Да. К смертной казни. — Он кивнул переводчику, чтобы тот еще раз повторил его слова и чтобы я точно понял их смысл. Затем продолжал, обращаясь ко мне: — Нужно казнить одного, чтобы припугнуть остальных!

После его ухода Ёсиока сказал мне, что надо сразу же расторгнуть брачный договор его сына с моей сестрой. Я выполнил это требование.

Лин Шэн был обезглавлен, а вместе с ним казнили еще нескольких его родственников. Он был первым из крупных чиновников, казненных яронцами, который был мне лично знаком и к тому же совсем недавно стал моим родственником. Судя по его поведению во время помолвки, Лин Шэн преклонялся передо мной и был самым преданным мне человеком. Квантунская армия, однако, судила о человеке только по его отношению к Японии. Безусловно, точно такой же меркой они мерили и меня. Я почувствовал страх, ибо понял коварный смысл слов Уэды: "Казнить одного, чтобы припугнуть остальных".

Эти события напомнили мне недавний эпизод. В конце 1935 года некоторые сторонники реставрации, в том числе Жэнь Цзуань (последователь Кан Ювэя), мой бывший секретарь У Тяньпэй и другие, часто ездили по делам реставрации из Центрального Китая на Северо-Восток и обратно, и это вызвало подозрение у японцев. В связи с этим Квантунская армия устроила проверку и мне. События с Лин Шэном напомнили, что с японцами нужно держать ухо востро.

Что им нравится? Я невольно вспомнил о человеке, судьба которого так резко отличалась от судьбы Лин Шэна. Этим человеком был Чжан Цзинхуэй. То, что он заслужил одобрение японцев и сменил Чжэн Сяосюя, произошло не случайно. Почему поведение этого премьер-министра, бывшего разбойника, одобряла Япония, можно понять по его высказываниям, неоднократно использовавшимся японцами. Однажды на заседании Государственного совета начальник главной канцелярии говорил, что японцы и маньчжуры единодушны в своих мнениях о том, что японцы выкачивают из Северо-Востока материальные ресурсы. В конце своего выступления он попросил сказать несколько слов премьер-министра Чжан Цзинхуэя. Тот заявил:

— Я человек неграмотный и могу сказать попросту: Япония и Маньчжурия — это две стрекозы, связанные одной бечевкой.

Затем "эти две стрекозы, связанные одной бечевкой", получили одобрение японцев и стали угрозой для других маньчжоугоских чиновников. В то время, когда японцы на Северо-Востоке осуществляли политику "перемещения населения" и на Государственном совете надо было принять новый проект закона, по которому устанавливалось, что в виде компенсации за землю будет выплачиваться 1/4 или 1/5 ее стоимости, то сначала некоторые министры, являющиеся крупными землевладельцами, как, например, Хань Юньцзе, высказались против, не желая нести убытки и боясь народного бунта. В это время опять заговорил Чжан Цзинхуэй:

— Маньчжоу-Го имеет бесчисленное множество земель. Жители Маньчжурии люди грубые, невежественные. Пусть японцы поднимут целину и научат нас обращаться с новой техникой. Обеим сторонам будет выгодно.

Эти слова японцы тоже стали повторять. Так, во время взимания "продовольственного налога" зерном у крестьян каждый год реквизировалось все зерно без остатка. Некоторые министры из-за очень низких закупочных цен, что непосредственно наносило ущерб их интересам, потребовали на Государственном совете под тем предлогом, что крестьяне голодают, повысить закупочные цены на зерно. Японцы, конечно, не могли на это согласиться. Лопять выступил Чжан Цзинхуэй:

— Японцы в Квантунской армии жертвуют своей жизнью; так неужели мы, жители Маньчжурии, не можем отдать зерно? Голод не так уж страшен, пусть голодающие потуже затянут ремни.

Слова "затянуть потуже ремень" стали любимым выражением японцев. Конечно, этот совет к ним самим не относился. Командующий Квантунской армией все время расхваливал мне Чжан Цзинхуэя за то, что тот "хороший канцлер" и "образец японо-маньчжоугоской дружбы". В то время я не задумывался над тем, какое это имеет отношение ко мне. Теперь же, сравнив поведение Лин Шэна и Чжан Цзинхуэя, я все понял.

Пожалуй, больше, чем "дело Лин Шэна", меня взволновало то, что произошло после моей встречи с Дэ Ваном.

Дэ Ван, или князь Дэ, он же Демцуклор, который по указке Японии создал Автономное военное правительство Внутренней Монголии, был монгольским князем. Когда я жил в Тяньцзине, он часто приносил мне деньги, подарил Пу Цзе породистого монгольского скакуна и всячески старался выразить мне свою преданность. На этот раз он приехал в Квантунскую армию по делам и, воспользовавшись случаем, получил разрешение от Квантунской армии приехать ко мне с визитом. Он рассказал о своих делах за прошедшие несколько лет и о том, как было образовано Автономное военное правительство, и при этом невольно высказал свое недовольство тем, что японцы во Внутренней Монголии его не уважают. Дэ Ван говорил, что Квантунская армия сначала много ему обещала, а теперь не выполняет своего обещания. Особенно он был недоволен тем, что не может быть хозяином в каждом деле. Его слова растрогали меня, ведь мы были друзья по несчастью. Я успокоил его. На другой день советник Квантунской армии Ёсиока, атташе при императорском дворе, пришел ко мне с недовольным лицом и спросил:

— Ваше величество, о чем вы вчера разговаривали с Дэ Ваном? — Я почувствовал, что здесь что-то неладно, и сказал, что мы беседовали о самых незначительных вещах.

Ёсиока продолжал допытываться:

— В вашей вчерашней беседе вы выражали свое недовольство японцами?

У меня тревожно забилось сердце. Я знал, что единственный способ — ни в чем не признаваться, а еще лучше от обороны перейти в наступление, и потому сказал:

— Я ничего не говорил о японцах. Вероятно, Дэ Ван все выдумал!

Больше Ёсиока меня не расспрашивал, но я несколько дней не мог прийти в себя от страха. Предположив, что японцы в моей комнате установили аппарат для подслушивания, я потратил много времени, чтобы найти его, однако ничего не обнаружил. "Значит, Дэ Ван выдал меня", — решил я, но для этого тоже не было оснований. Итак, снова появился повод для беспокойства.

Этот случай послужил для меня большим уроком, чем казнь Лин Шэна. Я перестал откровенничать с посторонними, к каждому гостю начал относиться настороженно. Фактически же после моего визита в Японию и моих выступлений, касавшихся этой поездки, количество визитеров, приезжавших ко мне, постепенно уменьшилось, а после посещения Дэ Вана и вовсе свелось к нулю. В 1937 году Квантунская армия установила новый порядок, по которому на моих приемах рядом со мной обязательно должен был стоять императорский секретарь-атташе. После этого я стал чувствовать себя все более скованно.

В первой половине 1937 года, до событий 7 июля, Япония усилила подготовку к войне и в целях укрепления тыла начала подавлять любые проявления патриотизма и антияпонские выступления на Северо-Востоке. 4 января 1937 года по "указу императора Маньчжоу-Го" был опубликован Уголовный кодекс Маньчжоу-Го. После этого начались проверочные кампании, карательные экспедиции, объединения кварталов и участков, укрепление Ассоциации содействия, началось строительство стратегических дорог и укрепленных баз, производилось слияние и укрепление поселков и деревень. На этот раз Япония двинула против 45 тысяч человек объединенной антияпонской армии громадные силы — свыше 20 дивизий. Одновременно повсюду шли аресты членов Общества сопротивления Японии за спасение Родины и всех, кто казался японцам "неблагонадежным". Командующий Квантунской армией расхваливал мне могущество японской армий и ее потрясающие военные успехи. Но их проверочные кампании и карательные экспедиции не достигли успеха, поэтому через год, теперь уже в большем масштабе, начались новые действия против бойцов сопротивления (позднее я узнал, что в них участвовало 700 тысяч японских солдат и 300 тысяч маньчжоугоских солдат). По словам Тун Цзисюня, люди часто пропадали без вести, а аресты не прекращались.

От командующего Квантунской армией или от премьер-министра я не мог получить какой-либо точной информации о происходящем. Лишь Тун Цзисюнь мог кое-что рассказать мне. Он говорил, что "успехи", о которых сообщает мне командующий Квантунской армией, сомнительны. Трудно сказать, кто те бандиты, которых они уничтожают. У Тун Цзисюня был родственник, направленный после своего ареста на строительство какого-то секретного объекта. После окончания строительства почти все рабочие были уничтожены. Лишь несколько человек спаслись. Родственник Тун Цзисюня считал, что упомянутые в газете "бандиты", которых уничтожили японцы, вероятно, и были этими самыми рабочими.

Через несколько дней после того, как Тун Цзисюнь рассказал мне эту историю, внезапно исчез мой бывший английский переводчик У Канъе. Пу Цзе сказал мне, что У Канъе был взят за то, что, будучи в посольстве в Токио, имел связь с американцами. Перед смертью У Канъе просил передать мне письмо с просьбой замолвить за него словечко, но в то время Пу Цзе не осмелился передать мне его. Услышав такие новости, я попросил его не продолжать.

Многие планы и законы, на которые я давал свое согласие в те Дни, были связаны с военными приготовлениями Японии и с усилением ее управления своей северо-восточной колонией. Они включали Первый пятилетний план развития производства, Закон о контроле имущества, реорганизацию правительства, направленные на укрепление японского господства. Сюда же входило внедрение японского языка в качестве государственного. Но самое сильное впечатление произвела на меня женитьба брата Пу Цзе.

Пу Цзе окончил в Японии императорский лицей и поступил в военное училище. Зимой 1935 года он вернулся в Чанчунь и был назначен в дворцовую охрану. С этого времени его знакомые из Квантунской армии часто обсуждали с ним вопрос о женитьбе и постоянно твердили, что мужчина обязательно должен иметь женщину, которая ухаживала бы за ним, что японки самые идеальные жены на свете и т. п. Сначала я не принимал эти разговоры всерьез. Но неожиданно Ёсиока проговорился, сказав, что женитьба необходима для укрепления дружбы между Японией и Маньчжоу-Го и командование надеется, что Пу Цзе женится на японке. Все это меня сильно встревожило. Я посоветовался с моей второй сестрой, и мы решили, что это заговор, что японцы хотят по рукам и ногам связать Пу Цзе, получить ребенка японской крови, который в случае необходимости смог бы заменить меня. Мы решили действовать быстро и женить Пу Цзе. Я вызвал его к себе и предупредил, что появление в доме жены-японки будет означать полный контроль со стороны японцев. Я сказал Пу Цзе, что найду для него хорошую пару, а он должен слушаться меня и не жениться на японке. Пу Цзе согласился, и я послал человека в Пекин, чтобы сосватать ему невесту. Скоро невеста была выбрана, и Пу Цзе она понравилась. Но вдруг появился Ёсиока и грубо заметил:

— Командование надеется, что брат императора женится на японке и докажет этим свои дружеские чувства. Такая женитьба послужит делу укрепления дружбы между Японией и Маньчжоу-Го.

Ёсиока сообщил, что сватом будет сам генерал Хондзё, поэтому следует ждать вестей из Токио. В конце концов Пу Цзе пришлось подчиниться. 3 апреля 1937 года он женился в Токио на Сага Хиро — дочери знатного вельможи, маркиза Сага. Менее чем через месяц по предложению командования Квантунской армии Государственный совет принял Закон о наследовании престола, гласивший:

"После смерти императора престол переходит к его сыну; если сына нет, то к внуку; если нет сына и внука, то престол наследует младший брат. Если брат умрет, наследником назначается его сын".

После возвращения Пу Цзе с женой на Северо-Восток я решительно отказывался говорить с ним о чем-либо откровенно и совершенно не пробовал того, что присылала мне в дар его жена. Если Пу Цзе ел вместе со мной и на столе лежала еда, приготовленная его женой, я ждал, когда Пу Цзе первым ее попробует, и лишь тогда ел немного сам.

В дальнейшем, когда Пу Цзе должен был стать отцом, я с тревогой думал о своей судьбе и даже гадал. Не меньше беспокоился я и о брате: только последний пункт Закона о наследовании престола, в котором говорилось, что наследником назначается сын брата, имел под собой почву. Японскому командованию нужен был император японской крови, поэтому мы, братья, могли стать жертвой. Я облегченно вздохнул лишь тогда, когда узнал, что у Пу Цзе родилась дочь.

Чувствовал бы я себя спокойнее, если бы у меня самого родился сын? Вряд ли, ибо я давно уже подписал документ, в котором обязался послать сына учиться и воспитываться в Японию, когда ему исполнится пять лет.

28 июня, за девять дней до событий 7 июля, я снова был серьезно напуган, на этот раз инцидентом с дворцовой охраной.

Так называемая дворцовая охрана состояла из отрядов, которые я содержал на личные средства. Ее возникновение было связано не только с желанием иметь личную охрану, но и преследовало ту же цель, что и посылка Пу Цзе в Японию, в военное училище: я стремился создать свой костяк армии. В дворцовой охране было 300 человек, и все они проходили офицерскую подготовку. Тун Цзисюнь, ведавший их обучением, давно говорил мне, что командование Квантунской армии недовольно этим. Я не обращал внимания на его замечания до тех пор, пока не произошло следующее. 28 июня часть охранников отправилась погулять в парк и поспорила там с несколькими японцами в штатском из-за проката лодок. В это время откуда-то набежало множество японцев, и они начали драку. Разозленная охрана оказала сопротивление, применив приемы китайской борьбы. Японцы, видя, что с охранниками справиться трудно, натравили на них овчарок. Охранники убили собак, прорвали окружение и вернулись в свои казармы. Спустя некоторое время к Тун Цзисюню явились японские жандармы и потребовали выдать им тех, кто находился в парке. Со страху Тун Цзисюнь назвал охранников, и их увели жандармы. Японцы заставляли их сознаться в антиманьчжоугоской и антияпонской деятельности, те не признавали себя виновными, и их жестоко пытали. Стало ясно, что все это заранее подстроили японцы: в штатском были военные, среди пострадавших находилось двое советников Квантунской армии, собаки тоже принадлежали японской армии. Услышав, что японцы арестовали моих охранников, я подумал, что это случайность, и просил Ёсиоку поговорить с командованием. Вернувшись, он передал мне три следующих условия начальника штаба Квантунской армии Тодзе:

1. Ответственный за дворцовую охрану Тун Цзисюнь должен извиниться перед ранеными советниками Квантунской армии.

2. Виновники инцидента должны быть высланы за пределы страны.

3. В дальнейшем не допускать повторения подобных случаев.

Я обещал выполнить все условия. Вслед за этим меня заставили освободить Тун Цзисюня от обязанностей начальника дворцовой охраны и передать эту должность японцу Нагао.

Я должен был сократить численность своей охраны и заменить находившиеся у нее на вооружении винтовки на пистолеты.

Еще раньше для создания своих собственных сил я посылал в Японию несколько групп молодежи учиться военному делу. Неожиданно после их возвращения все они, в том числе и Пу Цзе, были назначены на должности в военном ведомстве, и я вообще не имел к ним никакого отношения. И вот теперь моя личная охрана попала под полный контроль японцев. Так рассеялись все мои иллюзии.

Когда 7 июля 1937 года началась война между Японией и Китаем и японская армия захватила Пекин, у некоторых маньчжурских князей и цинских ветеранов в Пекине появилась надежда на восстановление прежних порядков. Но для меня уже стало ясно, что это теперь невозможно. Я думал лишь об одном: как в этих условиях сохранить свою безопасность и как приспособиться к Ёсиоке — этому олицетворению Квантунской армии?

Ёсиока Ясунори

Квантунская армия была подобна сильному источнику тока высокого напряжения. Я был точным и послушным электродвигателем, а Ёсиока Ясунори — электропроводом с прекрасной проводимостью.

Это был небольшого роста японец из Кагосимы, с выступающими скулами и усиками. С 1935 года и вплоть до капитуляции Японии в 1945 году он находился рядом со мной и вместе со мной был взят в плен Советской армией. В течение последних десяти лет он от подполковника сухопутных войск постепенно поднялся до генерал-лейтенанта. Ёсиока занимал две должности: он был старшим советником Квантунской армии и атташе при императорском доме Маньчжоу-Го. Последнее было японским названием. Собственно говоря, как переводится это название, не так уж важно, так как оно все равно не отражало самой деятельности Ёсиоки. Фактически он был как бы одушевленным электропроводом. Каждая мысль Квантунской армии передавалась мне через него. Куда ехать на прием, кому отдавать честь, каких принимать гостей, как инструктировать чиновников и народ, когда поднять рюмку с тостом, даже как улыбаться и кивать — все это я делал по указанию Ёсиоки. С какими людьми я мог встречаться и с какими нет, на каких собраниях присутствовать и что говорить — во всем я слушался его. Текст моего выступления он заранее писал мне на бумаге на своем японизированном китайском языке.

Когда Япония начала агрессивную войну в Китае и потребовала у марионеточного правительства продовольствие, рабочую силу и материальные ресурсы, я велел Чжан Цзинхуэю на совещании губернаторов провинций зачитать призыв к губернаторам, написанный Ёсиокой. В нем он призывал губернаторов приложить все свои усилия для поддержания священной войны. Япония начала войну на Тихом океане, и у нее недоставало военной силы. Было решено заменить японских солдат солдатами армии Маньчжоу-Го, которые воевали на фронтах Китая, а теперь были переведены на Тихоокеанский фронт. И я на банкете для командного состава военного округа по бумажке читал: "Мы хотим жить и Умереть вместе с Японией. У нас единая воля и решимость разгромить сю Америки и Англии".

Кроме того, всякий раз, когда японская армия оккупировала в Центральном Китае какой-нибудь относительно крупный город, Ёсиока рассказывал о результатах боев, а затем велел встать вместе с ним и сделать поклон в сторону фронта, выражая тем самым соболезнование погибшим. После нескольких таких "уроков", когда пал город Ухань, я уже сам, без чьего-либо напоминания, выслушал до конца сообщение, встал, сделал поклон и почтил погибших японцев минутой молчания.

Тогда же, после падения города Ухань, он посоветовал мне лично написать поздравления палачу Окамуре, оккупировавшему город, а также послать поздравительную телеграмму японскому императору.

В дальнейшем, когда были понастроены "храмы укрепления основ нации", я ежемесячно молился в них за победу японской армии. И эту мысль мне подсказал все тот же Ёсиока.

До событий 7 июля 1937 года мои личные и семейные дела не очень интересовали Квантунскую армию, но после начала военных действий положение изменилось.

До 7 июля мои родственники, жившие в Центральном Китае, обычно каждый год приезжали поздравить меня с днем рождения, а то и просто так. А после 7 июля командование Квантунской армии утвердило поименный список лиц, которым в установленное время разрешалось приехать в Чанчунь. К тому же, кроме моих близких родственников, остальные могли только отдавать мне честь, но не имели права со мной беседовать.

Вся получаемая мною корреспонденция проходила сначала через руки японцев — служащих Департамента двора, и уже только после этого Ёсиока разрешал или запрещал передавать ее мне.

Конечно, Квантунская армия знала, что я не мог выступать против Маньчжоу-Го, против Японии, но она все еще боялась, что я установлю связь и вступлю в сговор с Центральным Китаем в целях восстановления Цинской династии, что, конечно, было не в ее интересах.

В те дни было совершенно невозможно с кем-нибудь встретиться или получить письмо так, чтобы об этом не знал Ёсиока. Во дворце существовало жандармское управление. Никто из выходящих и входящих во дворец не выпадал из поля зрения жандармов. Они знали буквально все, что происходит во дворце, и я находился под строжайшим контролем.

То, что Ёсиока смог стать олицетворением Квантунской армии и проработал на своей должности десять лет, явилось результатом его очень больших способностей.

Авторы некоторых книг утверждают, что в Тяньцзине Ёсиока был моим хорошим другом, а потом стал советником Квантунской армии. Поэтому, когда Квантунской армии понадобился человек для "связи" со мной, выбрали его. На самом деле в Тяньцзине Ёсиока одно время вел беседы по текущим событиям, однако говорить, что он был моим хорошим другом, нельзя. Но если сказать, что он был другом моего брата Пу Цзе, то в этом есть доля правды. После создания Маньчжоу-Го Пу Цзе поступил в японское военное училище, в котором Ёсиока в то время преподавал военную историю. Почти каждое воскресенье он приглашал Пу Цзе к себе в гости и оказывал ему радушный прием. После того как они стали хорошими друзьями, Ёсиока сообщил Пу Цзе, что Квантунская армия хочет пригласить его в Маньчжурию, чтобы использовать для связи со мной.

— Такое предложение делает мне честь, — сказал Ёсиока, — но если я не получу звание старшего советника Квантунской армии, то не приму эту должность, потому что мои предшественники Накасима и Исимару не устояли в Маньчжурии именно потому, что не пустили достаточно глубокие корни.

Впоследствии, не знаю каким образом, но он добился желаемого. Квантунская армия назначила Ёсиоку старшим советником и поручила ему задачу связаться со мной. Перед отъездом в Маньчжурию он попросил Пу Цзе сообщить мне об этом и сказал:

— Если ваш брат сможет заранее приготовить мне кабинет для работы, то это будет для меня большой честью.

Я оказал ему эту "честь". Прошло много времени, прежде чем я понял, что он делал это, стремясь пустить пыль в глаза Квантунской армии, которая считала, что у него со мной были необычные отношения; передо мной же он бравировал формой старшего советника Квантунской армии. Таким образом, он изображал себя в выгодном свете перед той и другой стороной и извлекал из этого пользу.

Ёсиока очень любил рисовать тушью. Однажды он нарисовал картину, изображающую бамбук, и попросил Чжэн Сяосюя написать стихи к ней, а меня — сделать надпись (какую именно, я теперь уже не помню). Затем он подарил свою картину матери японского императора Хирохито — вдовствующей императрице, репродукция картины была опубликована в газете. Не знаю, с этого ли пошла слава о нем как о художнике, но но определенно сказать, что Ёсиока рассчитывал с помощью картины добиться не звания художника, а какого-либо другого более стоящего звания. После того как я побывал с визитом в Японии, вдовствующая императрица стала поддерживать со мной постоянную связь. Мы непрерывно дарили друг другу подарки, и все это делалось через Ёсиоку. После того как он подарил императрице свою картину, общение между Токио и Чанчунем стало еще более регулярным.

Конечно, то, что Ёсиока ежегодно ездил в Японию и поддерживал связь между императорскими семьями Японии и Маньчжоу-Го, он делал не по собственной инициативе. Но каждая такая поездка, как мне казалось, имела для него глубокий смысл. Однажды он увидел у меня приемник с магнитофоном. Словно увидев что-то необыкновенное, он спросил меня:

— На нем можно делать запись?

— Да, — сказал я и достал ленту, чтобы продемонстрировать ему. Когда я установил пленку, он сказал:

— Я научу ваше величество нескольким японским фразам! Хм! — И он произнес по-японски: — Я желаю японскому императору доброго здоровья!

Я повторил за ним:

— Я желаю японскому императору доброго здоровья!

Это сразу было записано на магнитофон. Ёсиока дважды прослушал запись и, очень довольный, взял ее себе.

— Когда я поеду в Токио, то преподнесу эту запись его величеству императору! — заявил он.

В разговоре Ёсиока часто употреблял междометие "хм! хм!", при этом брови его взлетали ввысь. Эта привычка вызывала у меня с каждым днем все более неприятное ощущение. Постепенно в наших отношениях произошли перемены.

В 1934 году я посетил Японию. Вдовствующая императрица подарила мне несколько сочиненных ею стихотворений. В это время мне приятнее всего было слышать слова Ёсиоки:

— Вдовствующая императрица как мать вашему величеству, и поскольку я почти являюсь родственником вашего величества это тоже делает мне честь.

В то время он говорил Пу Цзе:

- Вы и я связаны, как рука и нога, я не могу говорить о таких отношениях с императором, но считаю, чувствую себя по отношению к нему как палец ноги к пальцу руки. Мы почти родственники.

К 1936 году его речи изменились:

— Япония подобна отцу вашего величества. Хм! Квантунская армия представляет Японию. Поэтому командующий Квантунской армией тоже как отец вашему величеству. Хм!

А потом он дошел до того, что стал говорить:

— Квантунская армия является вашим отцом, а я — представитель Квантунской армии. Хм!

В дальнейшем Ёсиока стал постоянно приходить во дворец. Иногда, пробыв не более десяти минут, он уходил, а через пять минут возвращался снова. Для этого у него не было никаких серьезных причин. Например, то он забыл что-то сказать или забыл спросить меня, есть ли какие-нибудь дела на завтра, которые он должен сделать, и т. п. Мне всегда казалось, что такими внезапными приходами он просто проверял меня.

Чтобы он не сомневался во мне, я сразу же принимал его, как только узнавал о его приходе, стараясь, чтобы он меньше ждал в приемной. Я принимал его даже во время обеда.

Императорские манифесты

Все учащиеся маньчжурских школ были обязаны учить наизусть мои манифесты. В годовщину обнародования тех или иных манифестов во всех школах, учреждениях, воинских подразделениях устраивались митинги, на которых зачитывался текст манифеста. Мне рассказывали, что в школах это происходило так. Все учителя и школьники торжественно выстраивались перед трибуной: учителя впереди, а школьники — позади них. Затем из здания выходил в белых перчатках заведующий учебной и воспитательной работой, высоко держа над головой манифест, обернутый куском желтой материи. Присутствующие застывали в почтительном поклоне. Заведующий поднимался на трибуну, клал верток на стол, затем разворачивал его, открывал желтый деревянный ларец, извлекал свиток с манифестом и вручал его директору школы. Последний, тоже в белых перчатках, принимал сверток и, обращаясь ко всем, начинал читать. Так, например, 2 мая зачитывался Манифест наставления народу по случаю возвращения императора, изданный в 1935 году, после моего возвращения из первой поездки в Японию. Его текст гласил:

"С тех пор как мы взошли на трон, мы всегда стремились нанести личный визит императорскому дому Японии, развивать и укреплять нашу дружбу и тесные контакты, чтобы тем самым выразить ему наше искреннее восхищение. Благодаря нашей поездке на Восток мы смогли выполнить наше заветное желание. Японский императорский дом встретил нас с исключительным радушием и гостеприимством, его подданные отнеслись к нам с искренним энтузиазмом, с большим почтением и учтивостью. Эти встречи оставили в наших сердцах неизгладимый след, и мы никогда их не забудем.

Мы глубоко сознаем, что с момента основания нашего государства до настоящего времени мы целиком полагались на преданность, справедливость и великие усилия этой дружественной страны в укреплении великой основы; и эта поездка являлась для нас счастливой возможностью выразить нашу глубокую сердечную благодарность. Более того, наши внимательные наблюдения убедили нас в том, что правление в этой стране зиждется на милосердии и любви, а в воспитании главным являются преданность и сыновнее благочестие; народ почитает своего императора и любит своих наставников, как небо и землю; каждый из них верен, храбр, служит обществу и безгранично предан своей родине. Вот почему народ сможет наслаждаться мирной жизнью в стране, противостоять иностранным державам и заботиться о своих соседях, чтобы продолжать императорское правление в течение тысяч поколений. Мы лично встречались с представителями всех слоев населения в этой стране, и все они объединены большой искренностью в своем едином порыве и личной нравственности; их общая уверенность непоколебима.

Мы и его величество император Японии едины по духу. Поэтому вы, наши подданные, должны всегда помнить это и быть едиными по своему духу и добродетели с нашими союзниками, чтобы заложить прочный и вечный фундамент наших двух государств и проявить истинное знание восточной морали. Только тогда будет возможен мир на земле и человечество будет счастливо.

Пусть наши подданные прилагают все усилия, чтобы соблюдать этот манифест на вечные времена.

По повелению императора".

Всего таких манифестов было шесть: Манифест вступления на престол от 1 марта 1934 года; Манифест наставления народу по случаю возвращения императора от 2 мая 1935 года; Манифест об укреплении основ наций от 15 июля 1940 года; Манифест о современном положении от 8 декабря 1941 года; Манифест по случаю десятой годовщины основания государства от 1 марта 1942 года; Манифест отречения от 15 августа 1945 года.

Позднее Манифест вступления на престол был заменен Манифестом по случаю десятой годовщины основания государства. А Манифест отречения от 15 августа 1945 года никогда никому вслух не читался. Таким образом, главными были четыре манифеста. Школьники, студенты, солдаты должны были знать их наизусть, и если они забывали текст или ошибались, их наказывали. Манифесты не только служили материалом для пропаганды рабской покорности среди населения, но и основанием для судебного преследования и подавления оппозиции. Если жители Северо-Востока проявляли хоть малейшее недовольство колониальным господством, их можно было обвинить в нарушении какой-либо фразы этих манифестов и судить.

По происхождению каждого из манифестов можно судить, насколько низко может опуститься человек. О первых двух я уже говорил, расскажу здесь о том, как появился третий — Манифест об укреплении основ нации.

Однажды я сидел вместе с Ёсиокой в моей комнате. Мы уже обо всем поговорили, но он все не уходил. "Видимо, у него есть еще какое-нибудь дело ко мне", — подумал я. Внезапно Ёсиока встал, подошел к изображению Будды в моей комнате и, обернувшись ко мне, сказал:

— Буддизм к нам пришел из-за границы. Хм! Иностранная Религия! Япония и Маньчжурия едины по духу, и вера у них должна быть одна!

По своему опыту я знал, что Квантунская армия снова начинает подавать ток через провод высокого напряжения. Однако вместе с подачей тока прекратились и высказывания Ёсиоки. Несколько дней я безуспешно пытался понять, что он хотел этим сказать.

В действительности Квантунская армия задумала одно дело и рассчитывала, что я его выполню. Однако командующему Квантунской армией Уэде, огорченному поражениями своих войск в пограничных конфликтах, спровоцированных им против Советского Союза и Монгольской Народной Республики, было не до этого. В конце концов его сняли с должности, и он возвратился в Японию. Перед отъездом, вспомнив, вероятно, о деле, он сказал мне, что во имя японо-маньчжурской дружбы, их духовного единства религия двух стран должна быть единой. Он надеялся, что я обдумаю этот вопрос.

До этого, когда верховный император велел мне что-нибудь сделать, я всегда покорно исполнял его просьбу; однако на сей раз просто не знал, как поступить. К этому времени Ху Сыюань был отстранен от дел, Чэнь Цзэншоу вышел в отставку и вернулся домой, Вань Шэньши умер, Тун Цзисюнь с некоторых пор стал всего бояться, а другие ничем не могли мне помочь. Единственными, кто был мне близок и имел право видеться со мной, были мужья моих сестер и несколько племянников, которые учились во дворце. Около меня теперь не было людей, которые могли бы составить для меня план или посоветовать мне что-либо, а племянники были еще молоды и неопытны. Не успел я прийти к какому-либо окончательному решению, как прибыл новый командующий Квантунской армией и пятый посол в Маньчжоу-Го Умэдзу Ёсидзира. Через Ёсиоку он передал, что японская религия — это и есть религия Маньчжоу-Го и что я должен воспринять веру в божество Небесного Сияния — божественного предка японской императорской семьи — и сделать этот культ официальной религией Маньчжоу-Го, тем более что в Японии как раз отмечается 2600-я годовщина императора Цзимму. Мне нужно поехать в Японию с поздравлениями и заодно решить этот вопрос.

Только позднее я узнал, что этот вопрос давно уже обсуждался в военном ведомстве Японии, но из-за разногласий никакого решения принято не было. Говорят, некоторые японцы, сравнительно хорошо понимавшие психологию китайцев, считали, что подобные действия вызовут бурную реакцию населения Северо-Востока и усилят изоляцию Японии. Потом было решено, что с течением времени синтоистская религия пустит корни среди молодежи, в то время как старшее поколение постепенно привыкнет к ней. В конечном итоге решение было принято. Оно вызвало сильный гнев не только народа — даже предателям родины было как-то не по себе, в том числе и мне. Я рассматривал это как осквернение веры моих предков и чувствовал себя еще более подавленным, чем после случая с ограблением гробниц.

С тех пор как в Люйшуне я поддался влиянию Итагаки, каждый мой поступок фактически был предательством по отношению к моей нации и моим предкам. Однако у меня были свои теория и оправдывающая меня философия: я считал, что все, что я делаю, делается только ради реставрации дела моих предков. Я надеялся, что духи моих предков на небе поймут и защитят меня. Теперь же японцы вынуждали меня обменять моих предков на новых. Конечно, мои предки никогда не простили бы мне этого.

Но я помнил, что должен согласиться, если хочу сохранить свою жизнь и безопасность. Разумеется, я и тут нашел себе оправдание: я буду продолжать приносить жертвы моим собственным предкам у себя дома, а публично — признавать новых. Приняв такое решение, я совершил моление перед табличками моих предков и отправился в Японию.

Мое второе посещение Японии состоялось в мае 1940 года и длилось всего восемь дней.

При встрече с императором Хирохито я достал речь, заранее написанную для меня Ёсиокой, и прочел ее. В этой речи я выражал надежду, что во имя "неразрывного единства души и добродетелей между нашими двумя странами" мне будет разрешено признать божество Небесного Сияния в Маньчжоу-Го. Ответ императора был весьма краток:

— Поскольку таково желание вашего величества, я должен выполнить его.

Затем он встал и, указывая на лежавшие на столе меч, бронзовое зеркало и изогнутую пластину из нефрита — три божественных предмета, олицетворяющих божество Небесного Сияния, богиню солнца Аматерасу Омиками, — сделал мне необходимые пояснения. Слушая его, я подумал, что в антикварных лавках на Люличане в Пекине таких побрякушек сколько хочешь. Любая из мелочей, которые стянули евнухи из Запретного города, стоила больше, чем все это, вместе взятое. Разве эти вещи и есть великий Бог? И это предки?

На обратном пути из императорского дворца в Токио я внезапно разрыдался.

Вернувшись в Чанчунь, я построил возле дворца из белого дерева Храм укрепления основ нации, специально основал Палату поклонения во главе с бывшим начальником штаба Квантунской армии Хасимото Тораносукэ. Первого и пятнадцатого числа каждого месяца командующий Квантунской армией, а также чиновники марионеточного правительства во главе со мной совершали там жертвоприношения. Впоследствии во всех уголках Северо-Востока были построены такие храмы, и в них в определенные дни совершался обряд жертвоприношения. Каждый проходящий мимо такого храма должен был отвешивать низкий поклон, в противном случае его ждала суровая кара за непочтение. Население ненавидело эти храмы, не хотело им кланяться и обходило их стороной.

Квантунская армия велела Палате поклонения сшить мне ритуальную одежду, весьма странную на вид. Мне она казалась ужасно нелепой, и я под предлогом того, что время было военное, стал носить военную форму, тем более что полученные мною японские награды свидетельствовали о моей твердой решимости помогать нашему союзнику — Японии. Каждый раз перед тем, как отправиться в храм Аматерасу Омиками, я отбивал у себя земные поклоны перед табличками моих предков. И, кланяясь алтарю божества Небесного Сияния, я говорил себе: "Это я не ей кланяюсь, а дворцу Куньнингун в Пекине".

В атмосфере злых насмешек и тайной ругани среди населения Северо-Востока я издал Манифест об укреплении основ нации. На этот раз текст писал не Чжэн Сяосюй (он умер два года назад), а один японский синолог, по имени Сато Томоясу, который действовал по поручению канцелярии по общим делам при Государственном совете. Вот текст манифеста:

"Принимая во внимание, что мы с почтением создали Храм укрепления основ нации, с тем чтобы укреплять основу нации вечности и распространять принципы нации в безграничности, мы обращаемся к вам, нашим подданным, с этим манифестом.

С момента возникновения нашего государства основа его стала прочной и судьба великолепной. Оно обладает надежным правлением, которое совершенствуется с каждым днем. Когда мы стали размышлять об этом великом достижении и искать его источники, то увидели, что все это достигнуто благодаря дивным благодеяниям божества Небесного Сияния и покровительству его величества императора Японии. Поэтому, лично посетив японский императорский дом и выражая нашу сердечную и глубокую благодарность, мы издаем манифест, указывая нашим подданным на их долг — быть едиными с Японией в мыслях и добродетели. Глубок смысл этого.

Целью нашей поездки на Восток было отметить 2600-ю годовщину императора Цзимму и лично поклониться августейшему божеству. По случаю счастливого возвращения в нашу страну мы почтительно воздвигли Храм укрепления основ нации, чтобы в нем приносить свои подношения божеству Небесного Сияния. Мы будем возносить молитвы за процветание нации и покажем пример, которому будут следовать наши сыновья и внуки в течение десяти тысяч поколений. Именно так может быть укреплена основа нации — благодаря почитанию пути богов, и ее принципы основываются на воспитании преданности и сыновнего благочестия. Умиротворенная почитанием и любовью, развивающаяся в согласии, земля эта будет чистой и прославленной и получит божественное благословение.

Пусть все подданные внемлют нашему обращению. Укрепим нашу основу и распространим наши принципы; приложим все наши усилия, чтобы сделать нашу страну сильной.

По повелению императора".

Фраза "Благодаря деяниям божества Небесного Сияния и покровительству его величества императора Японии" в дальнейшем обязательно входила в текст любого моего манифеста.

Квантунская армия приложила немало усилий, стремясь подготовить меня и марионеточных министров к восприятию японской Религии пути богов (синто), приставив к нам для этого известного специалиста по синтоизму. Учебные материалы, которыми он пользовался, казались поистине странными. На одном из свитков было изображено дерево. Он объяснил, что корни этого дерева и есть синто, а ветви — другие религии земного шара; другими словами все религии восходят к синто. Мне и многим другим трудно было удержаться от смеха, некоторые же на этих лекциях просто спали. Когда 8 декабря 1941 года Япония начала войну против США и Великобритании, по указанию командования Квантунской армии правительство Маньчжоу-Го издало Манифест о современном положении, в котором я объявил о моей поддержке Японии и призвал своих подданных всеми усилиями помогать ей в этой войне. Предыдущие манифесты издавались Государственным советом, однако на этот раз вечером 8 декабря был созван специальный Императорский совет, на котором Ёсиока попросил меня самого прочитать манифест. Текст манифеста был следующий:

"Император великой империи Маньчжоу-Го объявляет свой манифест народу.

Его величество император союзной нам великой Японии сегодня объявил войну Великобритании и Америке. Его источающий свет манифест, как яркое светило, озаряет небо и землю. Мы и его величество император Японии едины по духу. Добродетели и желания нашего народа полностью совпадают с желаниями японского народа.

Между нами существует нерушимая кровная связь. Мы непреклонно будем соблюдать свой союзнический долг по совместной защите страны, будем вместе стоять не на жизнь, а на смерть! Нас нельзя разделить! Китайский народ должен хорошо понять наше намерение: чиновники и народ должны быть едины в своих стремлениях и иметь единую волю. Народ всей страны должен до конка выполнить свой долг по отношению к обществу. Наша страна должна всеми силами поддержать войну союзной державы, помочь сбором вещей и пожертвований во имя мира во всем мире.

По повелению императора".

Слова этих льстивых, угоднических указов с тех пор превратились для меня в устную молитву, как и фраза: "Благодаря деяниям божества Небесного Сияния и покровительству его величества императора Японии".

Когда бы меня ни посещал командующий Квантунской армией, я раскрывал рот и начинал:

— Япония и Маньчжоу-Го едины и неразделимы; они живут и умрут вместе. Я мобилизую все силы нации и буду бороться до конца во имя окончательной победы в священной войне в великой Восточной Азии, во имя процветания великой Восточной Азии во главе с Японией.

В 1942 году Маньчжоу-Го с кратковременным визитом посетил Тодзио Хидэмити — премьер-министр Японии и бывший начальник штаба Квантунской армии. Встретив его, я сразу начал:

— Ваше превосходительство может не беспокоиться. Я мобилизую все силы Маньчжоу-Го, чтобы помочь в священной войне нашей родительской стране Японии.

К моменту визита Тодзио Япония уже превратилась из "союзницы" в "страну-родителя". Это новое унижение было отражено в Манифесте по случаю 10-й годовщины образования государства. В канун годовщины (в марте 1942 года) Ёсиока сказал мне:

— Без Японии не было бы и Маньчжоу-Го, а потому Японию можно считать отцом Маньчжоу-Го. Хм… Маньчжоу-Го поэтому не может, как другие страны [57], называть Японию союзником или другом, а должна называть ее "страной-родителем".

В то же время последний начальник канцелярии при Государственном совете японец Такэбе собрал у себя в кабинете Чжан Цзинхуэя и марионеточных министров и сделал для них в связи с этим разъяснение. Отныне слова "страна-родитель" стали синонимом "Японии".

Затем, в 10-ю годовщину Маньчжоу-Го, вышел следующий манифест:

"Прошло 10 лет с момента возрождения нашей страны. Благодаря деяниям божества Небесного Сияния и покровительству его величества императора Японии основы нашей государственности зиждутся на священных устоях. Мы проводим политическое просвещение всего нашего народа, учим его, как от начала до конца свято соблюдать государственные основы и сохранять их* в полной неприкосновенности.

Велением Неба и дарованной нам Небом прекрасной судьбой поколение за поколением не оскудевает. Япония относится к Маньчжоу-Го как к самому близкому союзнику, любит, как своего родного сына. Ни днем, ни ночью мы не забываем благодарить за это, это постоянно вдохновляет нас, предостерегает от праздности и лени.

Наш народ полностью разделяет наши взгляды, преданно трудится и выполняет свой долг. Высшие и низшие слои общества взаимно помогают друг другу и живут в мире и согласии. С момента создания нашего государства вплоть до настоящего времени они неуклонно выполняют свой долг перед обществом, что заслуживает всяческого поощрения. Сейчас нужно напрячь всю волю, отдать свои жизни во имя священной войны в великой Восточной Азии.

Поддержать великое дело родительской державы, чтобы как можно полнее отблагодарить ее за искреннее расположение к нашей стране, упорно воспитывать преданность по отношению к государству, приложить все старания для воспитания чувства государственности, развивать принцип единства Всевышнего и людей и тем самым отблагодарить за указ о создании государства (Маньчжоу-Го).

По повелению императора".

В 1944 году становилось все более очевидным, что Япония проигрывает войну, и даже я понимал, что она скоро потерпит крах. Однажды ко мне прибежал Ёсиока и стал просить подать пример другим и сдать металл государству.

На этот раз Ёсиока обходился без своих излюбленных "э" и "хм": видимо, он был очень обеспокоен. А у меня не было ни малейшего самолюбия, и я сразу же отдал распоряжение собрать всю медную и железную утварь во дворце, в том числе даже медные дверные и оконные ручки, крючки и т. д., и передать все это Ёсиоке в поддержку священной войны союзной державы. Через несколько дней по своей собственной инициативе я передал через Ёсиоку в дар Квантунской армии множество украшений из платины и бриллиантов, изделий из серебра и т. д. Вскоре Ёсиока вернулся из штаба Квантунской армии и сказал, что там отдали в фонд помощи даже ковры. Я немедленно отдал распоряжение передать Ёсиоке все дворцовые ковры. Однако, приехав через некоторое время в штаб Квантунской армии, я увидел, что пол там по-прежнему устлан коврами. Не знаю, зачем понадобились Ёсиоке мои ковры. Разумеется, я не решился спросить его об этом. Затем по своей инициативе я отобрал несколько сотен комплектов одежды и передал через Ёсиоку Такаде — последнему командующему штаба Квантунской армии.

Мои поступки, широко разрекламированные газетами, давали удобную лазейку для японских чиновников, и они чинили разнузданные грабежи. Я слышал, что под нажимом со всех сторон школьники в своих домах собирали все, что только можно было пожертвовать в фонд помощи.

Позднее Ёсиока говорил Пу Цзе и мужьям моих сестер:

— Его величество император — самый высокий образец кровной родственной связи между японским и маньчжоугоским народами.

Однако "самый высокий образец" тоже кое в чем обманывал его. Например, мне было жалко отдавать всю платину в фонд помощи, и я сделал следующее: спрятал свои платиновые часы, купил дешевые и надел их на руку. Однажды умышленно при Ёсиоке я посмотрел на них и воскликнул:

— Опять отстали на минуту! Ёсиока удивленно спросил:

— Вы поменяли часы, ваше императорское величество? Это плохие часы…

— Да, поменял, — ответил я, — потому что те, которые я носил раньше, были платиновые и я их передал в дар.

В 1945 году, когда в результате продолжавшихся в течение 14 лет грабежей народ страдал от нищеты и голода, добавились еще новые поборы в виде налога на зерно и продовольствие, пожертвования в ответ за оказанные благодеяния и т. д., доведшие крестьян до того, что они молили о смерти. В это же время в целях оказания помощи японскому империализму объявили один грабительский сбор пожертвований, в результате которого было собрано и отправлено в Японию 180 тонн соли и 300 тонн риса.

Предполагалось, что на этот раз я сам возглавлю делегацию которая должна будет везти эти "подарки". Но на Японию уже стали производиться воздушные налеты, и я, боясь попасть под бомбежку, постарался отказаться от поездки под тем предлогом, что в создавшейся обстановке очень важно сохранить общественный порядок на севере страны, поэтому могу ли я в такой момент покинуть ее? Не знаю, как все это воспринял штаб Квантунской армии, но вскоре было решено направить вместо меня Чжан Цзиньхуэя. Ну а угрожало ли это его жизни, мне было совершенно безразлично.

Домашняя жизнь

Мне не разрешалось интересоваться политикой или просто выйти погулять; не разрешалось послать за министром, чтобы поговорить с ним. Поэтому, когда от Квантунской армии не поступал "электрический ток", мне совершенно нечего было делать. Я привык поздно ложиться и поздно вставать. Питался я ежедневно два раза: завтракал с 12 часов до часу и ужинал с 9 до 11 вечера, иногда даже в 12 часов. Днем я спал. В остальное же время ругался, гадал, принимал лекарства и испытывал страх.

Все это было взаимосвязано. Все яснее становились признаки неминуемого краха Японии, и я боялся, как бы японцы перед своим поражением не покончили со мной. Я стал внимательно следить за настроением японцев и заискивать перед ними. А в отношениях со своими домашними характер мой портился день ото дня. Я нередко устраивал скандалы и наказывал людей. У меня появилось множество предрассудков: ел только вегетарианское, читал молитвы, гадал, просил защиты у духов и Будды. При таком ненормальном состоянии духа и неспокойной жизни мое здоровье, которое и так было неважным, заметно ухудшилось.

Жестокость и подозрительность появились у меня еще в Запретном городе. В Тяньцзине они усилились еще больше. Именно там я установил для своих слуг следующие правила домашнего распорядка:

1) запрещаются любые безответственные беседы, дабы предотвратить установление тайных связей;

2) запрещается защищать и покрывать друг друга;

3) запрещается спекуляция, присвоение чужих денег и вещей;

4) следует немедленно докладывать о проступке любого из сослуживцев;

5) подданные высшего ранга должны наказывать низших подданных немедленно после обнаружения их вины. Ослабление власти ведет к увеличению преступлений.

Приехав на Северо-Восток, я принял от моих слуг клятву, гласившую: "Если я нарушу эти правила, пусть меня накажет Небо и поразит удар грома".

Я стал настолько жесток, что начал бить людей и даже прибегать к пыткам. Я мог приказать избить провинившегося любому человеку из моего окружения. Он должен был бить очень сильно, чтобы я не заподозрил его в сговоре с осужденным. Если же я сомневался в нем, он сам подвергался порке.

Моими жертвами были почти все окружавшие меня люди, кроме жены, братьев, мужей сестер. В то время во дворце учились несколько моих племянников. Они часто беседовали со мной, прислуживали мне. Я воспитывал их как родственников, которым доверял, однако и это не спасало их от брани и побоев. В то время они страшились услышать одно мое слово: "Вниз его!" — ибо оно означало, что их отправляют для порки.

Все эти поступки свидетельствовали о том, каким я был жестоким, сумасшедшим, неуравновешенным человеком, но они не могли объяснить другое: сидя на "троне" в предчувствии беды, я не находил себе места.

Самыми несчастными жертвами были мальчики-слуги. Их насчитывалось больше дюжины. У большинства родителей убили японцы, которые, страшась их мести в будущем, приказали марионеточному правительству определить их в сиротский приют, где им изменили имена и приучали быть послушными рабами, изнуряя тяжелым трудом. Когда они услышали, что их переведут ко мне, у них появилась надежда, что у меня им будет лучше, а фактически стало еще хуже. Одевались они в тряпье, питались плохо, а работали по 15 — 16 часов в сутки. Зимой они мерзли от холода, голодали, не высыпались и потому часто во время уборки на ходу засыпали, опершись на батарею. Били их постоянно. За то, что заснули, не очень чисто прибрали, слишком громко что-нибудь сказали. На них постоянно срывали свою злость мои приближенные. Сироты, дожившие в таких условиях до семнадцати-восемнадцати лет, выглядели как десятилетние.

Одного мальчика-слугу, по имени Сунь Баоюань, замучили до смерти. Не желая терпеть жизнь во дворце, он несколько раз пытался бежать. После первого побега его поймали и жестоко избили. Во время второго побега он решил бежать через тоннели, вырытые под трубы центрального отопления. Он пробыл под земле двое суток, но так и не нашел выхода. Мальчик был голоден, его мучила жажда. В поисках воды он снова выбрался на поверхность, и тут его заметили. Услышав доклад одного из приближенных, я приказал: "Сначала дать ему поесть, а потом наказать!" Но его уже избили так, что он был почти при смерти. Испугавшись, что если он умрет, его душа будет преследовать меня всю жизнь, я приказал врачу спасти мальчика во что бы то ни стало, но было уже поздно. Он погиб.

Я не мучился угрызениями совести, а лишь боялся возмездия, поэтому в течение нескольких дней бормотал молитвы и бил челом в своей молельне, чтобы дух умершего благополучно достиг мира иного. Виновникам убийства я приказал в течение полугода каждый день бить себя по ладони бамбуковой палкой и каяться, как будто эти меры могли снять с меня вину за преступление.

Мое жестокое отношение к людям и подозрительность доходили до крайностей. Мне часто казалось, что повар обсчитывает меня, и я посылал человека следить за ним, когда он покупает продукты. Если то или иное блюдо, на мой взгляд, было приготовлено плохо или что-то в него попало, повара штрафовали. Конечно, когда блюдо было особенно вкусным, я награждал его. Во внешнем мире я не имел никакого права применять силу, но в своем доме поступал как хотел.

В последний период Маньчжоу-Го крах Японии уже не вызывал сомнений. Сообщение радио союзников или плохое настроение Ёсиоки Ясунори — все это создавало упадническое настроение и заставляло думать о приближающемся конце. Характер мой стал еще хуже, и дома я чинил настоящий произвол.

После приезда в Чанчунь я пристрастился к чтению книг о дьяволах и духах. Прочитав в них, что все живое происходит от Будды, я перестал есть мясо, так как думал, что оно — результат трансформации моих же предков или родственников. Поэтому, кроме молитв, которые я читал по утрам и вечерам, я стал молиться и перед едой. Я не позволял убивать мух, а разрешал их только выгонять. Я знал, что мухи распространяют инфекционные болезни, поэтому пищу, на которой они сидели, я уже не ел. Когда они садились мне на губы, протирал губы спиртом (в кармане у меня всегда была коробочка с ватой и спиртом). Обнаружив на блюде лапки от мух, я наказывал повара. И несмотря на это, я никому не разрешал убить ни одной мухи. Однажды я увидел, как кошка поймала мышь. Чтобы спасти ее, я приказал всем членам семьи догнать кошку.

Чем больше читал я буддистских книг, тем больше верил им. Однажды я вычитал, что если молиться в течение многих дней, может появиться Будда и захочет что-нибудь съесть. И я приготовил для него комнату и еду. После чтения молитв я объявил всем, что пришел Будда, и вполз в комнату на коленях. Разумеется, она была пуста, но так как я сам поверил в свои бредни, то принялся бить челом перед ничем.

Под моим влиянием все домочадцы стали фанатиками буддизма. В доме непрерывно стучали деревянные колотушки и бронзовый гонг, казалось, что дворец превратился в храм.

Я часто гадал, гадал без конца, пока не нагадывал себе что-нибудь хорошее. Боясь, что Квантунская армия убьет меня, я каждый раз перед приемом Ёсиоки обязательно гадал, стремясь узнать, что меня ждет. Я стал суеверен в каждой мелочи. Во всем стремился увидеть добрые и злые предзнаменования.

Вслед за мной и Вань Жун стала суеверной. Она сама себе внушила, что, встретив злое предзнаменование, нужно поморгать глазами и поплевать. Потом это вошло у нее в привычку, и она часто без причины моргала и плевалась, как сумасшедшая.

В такой обстановке мои племянники — группа двадцатилетней молодежи — жили как монахи. Одни из них впадали в созерцание, другие вешали над своими кроватями картины с изображением скелета, а третьи целыми днями читали заклинания, словно повстречались с настоящим дьяволом.

Я тоже каждый день впадал в созерцание. В эти моменты не разрешалось шуметь и даже громко вздыхать.

Боясь умереть, я больше всего опасался болезней. Принимать лекарства стало моей привычкой, и на покупку ненужных лекарств я выбрасывал несколько тысяч юаней или заказывал их за границей на десятки тысяч юаней.

Еще в Запретном городе я страдал от мнительности, но теперь действительно все время болел. Как-то во время императорского осмотра в городе Аньдуне выстроенной японцами гидростанции я чуть было не потерял от слабости сознание. Племянники и доктор, которые были со мной, тут же сделали мне укол и вливание глюкозы.

Слабое здоровье и постоянное нервное напряжение заставляли меня постоянно думать о смерти.

Однажды, играя в теннис, я увидел во дворе сделанную мелом на стене надпись: "Ты что, мало натерпелся от японцев?" Я тут же приказал стереть все со стены и торопливо возвратился в спальню. Сердце мое учащенно билось, во всем теле чувствовалась ужасная слабость.

Я боялся, что японцы узнают о надписи и, не вдаваясь в детали, учинят в моем дворце расследования, которые неизвестно к чему приведут. Но еще больше меня встревожило то, что во дворце появился человек с антиманьчжурскими и антияпонскими настроениями. И раз уж он осмелился сделать на дворе такую надпись, ему ничего не стоило меня убить. Я был настолько запуган, что семейные дела меня интересовали меньше, чем когда-либо раньше. В разное время у меня было четыре жены, которые официально назывались императрицей, наложницей и двумя младшими наложницами. Однако, по сути дела, никто из них не являлся моей женой. Они были лишь для видимости, и, хотя относился я к каждой из них по-разному, все они оказались моими жертвами.

Долгое время я был равнодушен к Вань Жун. Историю ее жизни современной молодежи понять трудно. Ее судьба не была определена во время рождения, но и такая ей не предназначалась. Конец ее был предопределен тогда, когда она вышла за меня замуж. Впоследствии я часто думал, что если бы она в Тяньцзине, как Вэнь Сю, развелась со мной, вряд ли бы у нее все так сложилось. Они не были похожи друг на друга. Для Вэнь Сю существовали понятия более дорогие, чем феодальная мораль и высокое положение, она хотела обыкновенной семейной жизни. А Вань Жун очень высоко ценила свое положение императрицы и готова была быть женой только ради этого.

С тех пор как она вытеснила Вэнь Сю, я почувствовал к ней неприязнь, редко с ней разговаривал и мало интересовался ее делами. Поэтому она никогда не говорила о своих чувствах, желаниях и обидах. Позднее она пристрастилась к курению опиума и вела себя так, что я этого стерпеть дальше не мог.

Когда мы с ней расстались, после капитуляции Японии, она тяжело заболела и на следующий год умерла в Гирине.

В 1937 году я избрал себе еще одну жертву — Тань Юйлин. Я это сделал для того, чтобы наказать Вань Жун. Кроме того, наложница полагалась мне по законам предков. По рекомендации одного из моих родственников в Пекине она стала моей младшей наложницей. Тань Юйлин происходила из старинного маньчжурского рода Татала и училась в одной из пекинских средних школ. Ей было семнадцать лет, когда мы поженились. Она тоже лишь называлась моей женой, я держал ее во дворце, как птицу, пока она не умерла в 1942 году.

Смерть ее и по сей день остается для меня загадкой. Как определил китайский доктор, она заболела тифом, но положение не было критическим. Потом мой личный доктор Хуан Цзычжэнь рекомендовал японского доктора из городской больницы. Ёсиока сказал, что лично будет ухаживать за ней, и добился того, что ее перевезли во дворец. Японский доктор стал лечить Тань Юйлин под наблюдением Ёсиоки. Но она внезапно умерла на следующий же день.

Мне казалось странным, что японский доктор, который сначала принял большое участие в ее лечении (по его указаниям ей делали уколы и переливание крови), после того как Ёсиока вызвал его в другую комнату и долго разговаривал с ним за закрытой дверью, перестал спешить с уколами, стал тихим и замкнутым. Живший во дворце Ёсиока приказал японским жандармам круглые сутки звонить по телефону дежурной сестре и справляться о здоровье больной. Так прошла ночь, а на следующее утро Тань Юйлин скончалась.

Сразу же после того, как мне сообщили о ее смерти, явился Ёсиока и от имени командования Квантунской армии выразил мне соболезнование. Он принес венок из цветов. В душе я удивился. Когда его успели приготовить?

Мне невольно вспомнилась жизнь Тань Юйлин. Раньше она часто говорила со мной о японцах. Учась в Пекине, она слышала немало случаев о жестокости японцев в Центральном Китае. После случая с князем Дэ Ваном я подозревал, что он разболтал обо всем, а иногда думал, что японцы подслушали наш разговор. Смерть Тань Юйлин невольно напомнила мне об этом.

Поведение Ёсиоки вскоре после смерти Тань Юйлин натолкнуло меня на мысль, что если не он, то, во всяком случае, Квантунская армия имела отношение к ее смерти. Не успела Тань Юйлин умереть, как Ёсиока принес мне большое количество фотографий японских девушек и предложил выбрать любую из них.

Я отказался, заявив, что тело Тань Юйлин еще не остыло и у меня нет желания говорить на эту тему. Тогда Ёсиока сказал, что именно для того, чтобы развеять мою печаль, нужно как можно раньше решить это дело. Мне оставалось напомнить, что это важное решение, оно должно соответствовать моему желанию и потому не следует торопиться. К тому же существенны различия в языке.

— Вы договоритесь! Хм! Вот эта умеет говорить по-маньчжурски! — сказал Ёсиока.

Я боялся, что он разгадает мои мысли, и поспешил ответить:

— Дело не в национальности. Надо, чтобы привычки и интересы совпадали.

Я решительно отказался иметь жену-японку, так как это было равносильно тому, чтобы иметь в своей кровати чужие глаза и уши. Но сказать об этом прямо я не мог, поэтому мне пришлось всячески увиливать и находить разные причины для отказа.

Ёсиока же словно прилип ко мне, и отвязаться от него не было сил. Боясь обидеть его, я не давал категорического отказа. Потом он, может быть, понял, что я решительно против жены-японки, а возможно, Квантунская армия имела и другой вариант. Вскоре он принес мне несколько фотографий китайских учениц из японской школы в Люйшуне. Моя вторая сестра предупреждала меня, что эти китайские девушки обучены японцами и их можно приравнять к японкам. Но я подумал, что все время отказываться — не самый лучший способ. Рано или поздно мне все равно пришлось бы согласиться с той, на которую указала бы Квантунская армия. В конце концов я выбрал весьма молодую девушку с более низким культурным уровнем. Мне показалось, что, хотя девушка и получила японское воспитание, с ней можно было поладить.

Итак, пятнадцатилетняя девушка стала моей четвертой жертвой. Через два года после ее появления во дворце, то есть еще до ее совершеннолетия, государство Маньчжоу-Го потерпело крах, после чего я превратился в пленного, а ее отправили домой в Чанчунь.

Крах

Впоследствии, в лагере для военных преступников, один бывший командир бригады маньчжоугоских войск рассказал мне такую историю. Зимой того года, когда разразилась война на Тихом океане, он, выполняя указания Квантунской армии, повел марионеточные войска против антияпонских соединений. Однажды они захватили одного больного солдата, прятавшегося в маленьком погребе. Одежда на нем была рваная, волосы и борода спутаны. Увидев его, командир бригады невольно засмеялся и сказал:

— Какой у тебя несчастный вид! Куда ты годишься? Известно ли тебе, что императорская японская армия заняла Сингапур и Гонконг?

Пленный засмеялся. Тогда маньчжоугоский генерал-майор, стукнув по столу, закричал:

— Что смеешься? Ты понимаешь, что тебя сейчас судят?

В ответ на это солдат сказал:

— Кто кого судит? Ваш конец не за горами! Скоро всех вас будет судить народ!

Маньчжоугоские чиновники знали, что население Северо-Востока враждебно относится к японским разбойникам и предателям, но не понимали, откуда у него такая смелость и уверенность в своих силах, почему оно так уверено в поражении могущественных правителей. Что касается меня, то я всегда считал, что могущество японского империализма вечно и непоколебимо. С моей точки зрения, даже великая империя Цинов, бэйянское правительство, гоминьдановский Китай и те не могли сравниться с Японией — что же говорить о простых людях. Их я вообще не принимал во внимание.

Кто же все-таки был сильнее, а кто слабее? Многочисленные факты отвечали на этот вопрос, однако я ничего не замечал, пока однажды Ёсиока не проговорился мне. Но даже тогда я понял не все.

Как-то командование Квантунской армии направило меня "провести инспекцию" (такое бывало раз в год) в районе Яньцзи, где в основном жили корейцы. Когда мой поезд прибыл туда, я увидел, что окружен громадным количеством японских жандармов и шестью полками маньчжоугоских солдат. На мой вопрос, что это значит, Ёсиока ответил, что они необходимы для охраны. "Здесь действует армия коммунистов!"

— Как? — удивился я. — В Маньчжоу-Го тоже есть коммунистические войска? Они ведь в Центральном Китае!

— Есть, есть, немного, но есть… — ответил мне Ёсиока и сменил тему разговора.

В другой раз офицер штаба Квантунской армии, докладывая о военном положении, особо отметил одну "победу". В одном из боев был убит вождь антияпонской объединенной армии генерал Ян Цзинъюй. Офицер с радостью говорил, что смерть генерала Яна означает ликвидацию большого бедствия в Маньчжоу-Го. Услышав слова "большое бедствие", я спросил:

— Сколько же таких бандитов в Маньчжоу-Го?

Его ответ был таким же, как у Ёсиоки:

— Есть, есть, немного, но есть.

В 1942 году японские войска решили провести карательные экспедиции в Северном и Центральном Китае. Осуществляя свою политику "трех уничтожений" — все сжечь, всех убить и все захватить, — они опустошили многие районы. Однажды Ёсиока рассказал мне о различных тактиках, например о тактике "железного кольца", "густого гребешка" и т. п., которые применяют японцы в борьбе против коммунистов. Услышав его хвастливые заявления, я спросил:

— Если коммунистов немного, зачем нужна новая тактика?

К моему удивлению, он поднял меня на смех:

— Если бы ваше величество имели военный опыт, они бы этого не сказали.

— Разрешите спросить, почему?

— Коммунистическая армия отличается от гоминьдановской. В ней нет разницы между солдатом и простым человеком.

Затем он сказал, что, воюя с 8-й и Новой 4-й армиями, японские солдаты часто попадали в тяжелое положение, ибо повсюду вокруг них был враг.

— Народ не боится коммунистов, — продолжал Ёсиока, — солдаты не бегут из армии; наоборот, с каждым боем бойцов в ней становится все больше и больше, и в дальнейшем это будет большая сила! Это поистине жутко!

Увидев, как офицер императорской японской армии отзывается о малочисленном враге, я от страха не знал, что сказать, и наконец выпалил:

— Они убивают и сжигают все на своем пути, они обобществляют имущество и жен. Это действительно страшно!

— Только идиот может этому поверить! — грубо перебил Ёсиока. Спустя некоторое время он сказал с усмешкой:

— Это были неофициальные комментарии; я попрошу ваше величество выслушать доклад начальника штаба Квантунской армии!

Лишь постепенно я стал понимать, что неофициальные комментарии Ёсиоки были ближе к истине, чем официальные заявления штаба армии.

Слушая сообщения по радио, я стал понимать тревогу, которую пытался скрыть Ёсиока. Поражения на всех фронтах подтверждались сообщениями в маньчжоугоских газетах о "разбитом нефрите" (героических жертвах).

Даже находясь в изоляции, я замечал большую нехватку материальных ресурсов. Из дворца исчезли медь и железо — все пошло на металлолом. Мои чиновники голодали и просили у меня помощи. Боясь, что я знаю, как скудна пища солдат, командование Квантунской армии пригласило меня на специальную выставку военных рационов. Чтобы нейтрализовать влияние иностранных радиопередач, мне стали показывать фильмы о победах японской армии. Однако ни я, ни мои племянники им не верили.

Наиболее глубокое впечатление произвел на меня страх, появившийся у японских военных.

Ямаента Тамоюки, гордившийся некогда тем, что его перевели в Квантунскую армию после падения Сингапура, был уже не тот, когда в 1945 году пришел попрощаться со мной перед своим отъездом в Юго-Восточную Азию. Он заплакал и сказал:

— Это наше последнее прощание, я никогда больше не вернусь!

Еще больше слез увидел я на церемонии прощания со смертниками камикадзе. Камикадзе выбирались из солдат японской армии, которые фанатически верили в "путь самураев" (бусидо) и были преданы японскому императору. Они должны были останавливать самолеты и танки. Ёсиока всегда говорил о них с большим уважением. Меня же они приводили в ужас. На этот раз командование Квантунской армии просило меня воодушевить тех, кто был выбран в качестве живых снарядов, и пожелать им счастья. День был пасмурный, ветер поднимал тучи пыли. Церемония проводилась во дворе дворца, где повсюду виднелись мешки с песком, отчего картина казалась еще более унылой. Камикадзе было более десяти человек. Выстроившись в ряд, они стояли передо мной. Я прочел поздравление, которое заранее написал мне Ёсиока, и затем поднял за них бокал. В этот момент я увидел, как по их щекам текли слезы.

Церемония закончилась. В полном смятении я поспешил вернуться в комнату вымыть лицо. Ёсиока неотступно следовал за мной. Зная, что он хочет мне что-то сказать, я подождал его. Он откашлялся и сказал:

— Ваше величество так хорошо говорили… хм… что они были очень растроганы… хм… и потому пролили свои мужские слезы…

Про себя я подумал: "Это ты боишься! Ты боишься, что я понял, какой страх испытывают камикадзе! Ты боишься, а я боюсь еще больше!"

В мае 1945 года, после капитуляции Германии, катастрофическое положение Японии стало еще более очевидным. Выступление советских войск было лишь делом времени. Какими бы ни казались мне раньше японцы, я понял, что они одиноки и положение их безнадежно.

И вот наступили последние дни перед крахом.

Утром 9 августа 1945 года ко мне пришли последний командующий Квантунской армией Ямата Отодзо и начальник его штаба и доложили, что Советский Союз объявил войну Японии.

Ямата, маленький худой старик, обычно говорил не торопясь и с достоинством. Теперь он был неузнаваем. Ямата стал торопливо рассказывать мне о том, как хорошо подготовлены японские войска и как они верят в свою победу. Его слова внезапно прервал сигнал воздушной тревоги. Мы укрылись в бомбоубежище и вскоре услышали разрывы бомб. Когда прозвучал отбой и мы с ним прощались, он уже не говорил ни о какой уверенности в победе.

С тех пор я стал спать одетым и в моем кармане все время лежал пистолет. Во дворце я ввел военное положение.

На следующий день Ямата и начальник штаба пришли снова и сказали, что японская армия намерена отступить и оборонять Южную Маньчжурию. Столица, по их словам, будет переведена в Тунхуа, и мне было велено немедленно собраться, чтобы отправиться в тот же день. Я подумал, что у меня имущества и людей так много, что в один день я никак не смогу собраться. После моих неоднократных просьб срок на сборы был увеличен до трех дней.

С этого дня для меня начались новые нервные потрясения — частично потому, что сильно изменилось отношение ко мне Ёсиоки, частично из-за моей болезненной подозрительности. Перемены в Ёсиоке я заметил по реплике, которую он со злостью бросил после отъезда Яматы:

— Если ваше величество не уедет, оно прежде всех пострадает от Советской армии.

Мне стало ясно, что японцы подозревают меня в том, что я хочу остаться и что-то замышляю.

"Они боятся, что такой свидетель, как я, может оказаться в плену у союзной армии. Не собираются ли они меня уничтожить в связи с этим?" Когда я подумал об этом, волосы мои встали дыбом.

Вспомнив уловку, к которой прибегнул десять с лишним лет назад, я пригласил к себе премьера Чжан Цзинхуэя и начальника канцелярии общих дел Государственного совета Такэбе Токудзо и сказал им:

— Нужно изо всех сил поддерживать священную войну, которую ведет наша родная держава, и до конца сопротивляться Советской армии…

Сказав это, я повернул голову, чтобы посмотреть на выражение лица Ёсиоки, но он, всегда как тень следовавший за мной неизвестно когда вышел из комнаты.

Это меня озадачило, и в предчувствии несчастья я стал ходить взад и вперед по комнате. Через некоторое время во дворе показалось несколько японских солдат; с винтовками в руках они направлялись к моему флигелю. Смертельно испугавшись, я подумал было, что наступил мой конец. Спрятаться было некуда, и мне оставалось выйти и встретить их. Однако, увидев меня, они повернулись и ушли.

Они пришли проверить, не сбежал ли я; чем больше я думал об этом, тем больше боялся. Я снял трубку, чтобы позвонить Ёсиоке, но не мог дозвониться. "Наверное, японцы бросили меня и уехали". От этой мысли мне тоже стало жутко.

Наконец я дозвонился до Ёсиоки. Слабым голосом он ответил мне, что заболел. Я поспешил выразить ему свое сочувствие, наговорил кучу хороших слов и, услыхав в трубке: "Спасибо, ваше величество", перевел дух. Мне вдруг сильно захотелось есть, и только тогда я вспомнил, что целый день ничего еще не ел.

11 августа, после 9 часов вечера, пришел Ёсиока. Мои братья и сестры, их мужья и мои племянники уже уехали на вокзал. Дома оставались только я и две мои жены. Ёсиока в категорическом тоне обратился ко мне и моим приближенным:

— Независимо от того, пойдем мы пешком или поедем, Хасимото Тораносукэ со священными предметами должен всегда находиться впереди. И каждый проходящий мимо них обязан отвесить им низкий поклон.

Я понял, что настало время отправляться. Хасимото с узлом, в котором хранились святые предметы, сел в первую машину. Я занял место во второй. Машины выехали из дворца. Обернувшись, я увидел в небе над Храмом укрепления основ нации языки пламени.

До Далицзыгоу поезд шел почти трое суток. Предполагалось сначала ехать через Шэньян, но, чтобы не попасть под воздушный обстрел, мы изменили маршрут и поехали через Гирин — Мэйхэкоу. За два дня пути мы ели только два раза. По дороге нам повсюду встречались обозы с японскими солдатами, которые скорее походили на беженцев… На станции Мэйхэкоу поезд остановился. Командующий Квантунской армией Ямата вошел в мой вагон и доложил об успехах японской армии. Однако на вокзале в Гирине я увидел совершенно противоположную картину. Группы японских женщин и детей с криком и плачем бежали к вагонам и жалобно умоляли жандармов разрешить им сесть в поезд…

В Далицзыгоу находилась угольная шахта, расположенная у подножия горы и отделявшаяся от Кореи лишь рекой. Я прибыл гуда 13 августа и поселился в квартире японского директора шахты, а еще через два тревожных дня Япония объявила о своей капитуляции. Ёсиока сказал мне:

— Его величество император Японии объявил капитуляцию. Американское правительство уже дало гарантию сохранения титула его величества и его безопасности.

Я сразу же упал на колени и, отбив несколько поклонов, проговорил:

— Благодарю Небо, которое охраняет покой его императорского величества.

Затем Ёсиока с грустью сказал, что командование связалось с Токио и мне предписано выехать в Японию.

— Но, — заметил он, — его величество император Японии не может дать вашему величеству полную гарантию безопасности. Это зависит от союзников.

Я считал, что смерть уже звала меня к себе.

Однако оставалось разыграть еще один спектакль. Ко мне пришли Чжан Цзинхуэй, Такэбе Токудзо, министры, советники и принесли Манифест отречения, составленный японским синологом Сато. Стоя перед группой теперь уже бывших министров и советников, я прочитал его. Точно уже не помню подробного содержания этого шестого своего манифеста, помню только, как Хасимото с горькой усмешкой вычеркнул из манифеста фразу, восхвалявшую японского императора и освященное покровительство богини солнца, — фразу, обязательно присутствовавшую во всех предыдущих манифестах.

Хасимото раньше был командующим дивизией японской дворцовой охраны, а затем президентом Палаты церемоний Маньчжоу-Го, ответственным за охрану священных предметов.

Если бы в то время я знал, что мое положение будет даже хуже, чем у Чжан Цзинхуэя и его группы, я переживал бы еще больше. Одновременно с решением отправить меня в Токио было намечено послать Чжан Цзинхуэя и Такэбе обратно в Чанчунь, чтобы сделать кое-какие приготовления. Когда Чжан Цзинхуэй вернулся в Чанчунь, он связался по радио с Чан Кайши, находившимся в Чунцине, объявил о создании Комитета по охране общественного порядка и приготовился встречать армию Чан Кайши. Они намеревались до прибытия Советской армии превратиться в представителей Китайской республики. Однако они не ожидали, что советские войска прибудут так скоро и что объединенная антияпонская армия под руководством Коммунистической партии Китая подойдет к городу, разбивая на своем пути остатки японских отрядов. Когда войска Советской армии прибыли в Чанчунь, командующий советскими войсками сказал им:

— Ждите приказа.

Чжан Цзинхуэй и его люди решили, что комитет их признан, и возложили теперь свои надежды на Советский Союз. На следующий день все марионеточные министры и чиновники явились по приглашению в штаб Советской армии, ожидая дальнейших поручений советского командования. Неожиданно для всех советский офицер сказал:

— Все пришли? Хорошо. Вас отправят самолетом в Советский Союз!

16 августа японцы узнали, что в Чанчуне произошло столкновение дворцовой охраны с японской армией, поэтому моя личная охрана была разоружена. В это время Ёсиока сообщил, что я должен ехать в Японию завтра. Я, конечно, закивал и попытался изобразить радость на лице.

Ёсиока предложил мне выбрать несколько сопровождающих, потому что самолет маленький и многих взять не сможет. Я выбрал Пу Цзе, мужей двух сестер, трех племянников, врача и приближенного слугу — "большого" Ли. Моя наложница, рыдая, спросила меня:

— А что же будет со мной?

Я сказал:

— Самолет слишком мал. Вы поедете поездом!

— А поездом можно доехать до Японии?

— Конечно, можно, — не колеблясь ответил я.

Я был слишком занят спасением своей собственной жизни, и мне некогда было думать, будет поезд или нет.

Первая посадка самолета намечалась в Шэньяне, где мы должны были пересесть на большой самолет. Из Тунхуа вместе со мной летели Ёсиока, Хасимото, Пу Цзе и один японец, отвечавший за "священные предметы". Остальные вместе с японскими жандармами летели в другом самолете. В одиннадцать часов утра мы приземлились на шэньянском аэродроме и направились в аэровокзал ждать другой самолет.

Вскоре до нас донесся мощный гул самолетов. Оказалось, что это приземлились советские самолеты. Из них быстро высадились отряды советских автоматчиков, которые немедленно разоружили японских солдат. Прошло немного времени, и весь аэродром был заполнен советскими войсками. Это были войска, которые прибыли принимать капитуляцию.

На следующий день на советском самолете меня отправили в Советский Союз.

Глава седьмая. В Советском Союзе

Мои подозрения, страх и иллюзии

Мы были первой партией военных преступников Маньчжоу-Го, прибывших в Советский Союз. Вместе со мной находились Пу Цзе, мужья двух младших сестер, трое племянников, доктор и слуга. Уже стемнело, когда наш самолет прилетел в Читу. Нас посадили в автомобили, и мы выехали с аэродрома. По обеим сторонам дороги, насколько хватало глаз, простирались бескрайние просторы. Вскоре показались перелески, машины переползли через несколько сопок; дорога стала уже и извилистей. Внезапно мы остановились, и я услышал китайскую речь.

Я невольно вздрогнул и тут же подумал, что это приехали китайцы, чтобы вернуть нас обратно. На самом деле говорившим оказался советский офицер — китаец по происхождению. Моя болезненная подозрительность изрядно попортила первую половину моей жизни. Ведь было совершенно ясно, что я только что на советском самолете прилетел из Китая в Советский Союз; зачем же здесь меня стали бы передавать китайцам? Этого я боялся больше всего. Попав к иностранцам, я еще мог надеяться на спасение, но оказаться в руках китайцев означало верную смерть.

После короткой остановки мы сели в машины и продолжали путь еще около двух часов. Въехав в горное ущелье, машины остановились у залитого яркими огнями красивого здания. Кто-то вполголоса сказал:

— Ведь это гостиница!

Все обрадовались.

В "гостинице" нас встретил человек лет сорока в штатском, его сопровождала группа советских офицеров. Официальным тоном он объявил нам:

— Именем Союза Советских Социалистических Республик вы арестованы.

Это был начальник военного гарнизона города Читы — советский генерал-майор. Затем он вежливо сказал нам, что мы можем спокойно здесь жить в ожидании дальнейших распоряжений. Указав на бутылки с водой, стоявшие на столе, он добавил:

— Это знаменитая минеральная вода, напиток, очень полезный для здоровья.

Сначала минеральная вода показалась мне не очень вкусной, но в дальнейшем она стала моим любимым напитком. В подобных "санаторных" условиях началась наша жизнь под арестом. Три раза в день нас кормили сытной русской пищей и один раз днем поили чаем. Доктора и медицинские сестры постоянно осматривали и лечили нас. В нашем распоряжении были радиоприемник, книги и газеты, настольные игры, а на прогулках нас постоянно кто-нибудь сопровождал.

Через некоторое время мной овладела несбыточная мечта. Я подумал, что коль скоро Советский Союз, Англия и Америка — союзники, то, может быть, я еще смогу отсюда перебраться в Англию или Америку и стать иммигрантом. У меня имелось еще немало драгоценностей и украшений, которых вполне хватило бы до конца жизни. Однако для этого прежде всего следовало выяснить, смогу ли я остаться в Советском Союзе. В течение пяти лет моего пребывания в СССР, кроме устных просьб, я трижды обращался к властям с письменными заявлениями, испрашивая разрешение остаться здесь навсегда. Один раз это было в Чите и дважды в Хабаровске. Все они остались без ответа.

Остальные арестованные с самого начала придерживались в этом вопросе совершенно противоположной точки зрения.

Через несколько дней после нашего приезда в Читу прибыла вторая партия чиновников Маньчжоу-Го, среди которых находились Чжан Цзинхуэй, Цзан Шии, Си Хэ и другие. Кажется, на второй день они пришли навестить меня и неожиданно обратились ко мне с просьбой. Первым заговорил Чжан Цзинхуэй:

— Мы слышали, что вы хотите остаться в Советском Союзе; У нас же у всех на Северо-Востоке живут семьи, заботиться о них некому. К тому же имеются и дела, которые нужно завершить. Мы просим вас, поговорите с русскими, пусть разрешат нам поскорей вернуться домой. Как вы считаете?

Что у них были за дела, требовавшие завершения, я не знаю. Да это меня и не интересовало. Получив отказ, все они наперебой стали слезно умолять:

— Вы поговорите, они вас послушают… Это общее мнение нас избрали представителями, чтобы просить господина Пу И… Кого же просить, как не вас, почтенного?

Они теперь не могли обращаться ко мне, как раньше: "ваше величество", "император", и потому каждый обращался ко мне по собственному усмотрению. Деваться было некуда, и мне пришлось пойти к подполковнику Волкову, который ведал нашими делами. Выслушав мое ходатайство, он сказал:

— Хорошо, я все передам.

Но, как и в моем случае, ответа не последовало. Однако ни чиновники, ни я не унимались. После того как нас перевели под Хабаровск, я снова подал заявление с просьбой остаться, а они — с просьбой возвратиться на Северо-Восток.

Я тогда еще не понимал, что бывшие чиновники лучше меня разбирались в закулисной политике Гоминьдана и знали, что Гоминьдан особенно нуждается в таких людях, как они.

Поэтому они верили, что возвращение не только безопасно, но и сулит им немалые выгоды. Возможно, соблазн был слишком велик, ибо те, кто хотел вернуться, чуть ли не лишились рассудка. Уже под Хабаровском с одним из пленных случился припадок; вдруг он повалился на пол и стал городить всякую чушь. Один весьма набожный чиновник решил, что произошло отделение души от тела, бросился на колени и стал отбивать земные поклоны, испрашивая у Неба, когда он сможет вернуться домой.

Кроме последних новостей, о которых нам регулярно рассказывали советские переводчики, мы имели возможность постоянно читать китайскую газету "Ши хуа бао", издававшуюся Советской армией в Люйшуне (Порт-Артуре); из нее мы узнавали о военных событиях в Китае. Я мало обращал на это внимания, ибо считал, что кто бы там ни победил, у меня все равно потребуют жизнь. Единственным моим желанием было никогда не возвращаться на родину. Бывших маньчжурских чиновников, однако, очень волновали события в стране. Свои надежды они возлагали на власть Чан Кайши, веря, что с помощью американцев он сможет нанести поражение Народно-освободительной армии. Однако позднее их надежды стали рушиться в связи с новыми победами Народно-освободительной армии. После образования Китайской Народной Республики один человек, вероятно считавший себя умудренным опытом, предложил послать поздравительную телеграмму. Его идея получила всеобщее одобрение.

Не могу отвыкнуть от прежнего образа жизни

За пять лет, прожитые в Советском Союзе, я так и не смог расстаться с прежними привычками. Когда мы были переведены в лагерь под Хабаровск, где не было обслуживающего персонала, за мной по-прежнему кто-нибудь да ухаживал. Домашние стелили мне постель, прибирали комнату, подносили еду, стирали одежду. Они не осмеливались открыто называть меня императором и поэтому говорили просто "высочайший". Каждый день утром они входили в мою комнату и, согласно этикету, кланялись мне в ноги, выражая этим свое почтение.

Однажды я решил погулять и стал спускаться с лестницы. Под лестницей на стуле сидел один из бывших "чинов". Увидев меня, он даже не пошевелился. Меня это очень задело, и с тех пор я перестал спускаться вниз. Целые дни просиживал я наверху и большую часть времени проводил в чтении молитв. Однако большинство чиновников по-прежнему относились ко мне с почтением. Например, в течение всех пяти лет нашего пребывания в Советском Союзе на китайский Новый год обычно готовили пельмени, и первая чашка всегда подносилась мне.

Я сам ничего не делал и не хотел, чтобы члены моей семьи что-нибудь делали для других. Однажды перед обедом мои младшие братья и сестры стали накрывать для всех на стол. Я тут же запретил им это делать. Мог ли я допустить, чтобы члены моей семьи кому-то прислуживали!

В 1947 — 1948 годах всех их перевели в другой лагерь, расположенный неподалеку. Впервые я разлучился со своими домочадцами и почувствовал от этого прежде всего большое неудобство. Советские власти разрешили мне питаться отдельно от всех. Но кто же будет подавать мне пищу? К счастью, мой тесть проявил в этом инициативу. Он не только подносил мне еду, но даже вызвался стирать для меня.

Чтобы занять нашу группу трутней хоть какой-нибудь полезной работой, нам выделили во дворе лагеря земельный участок для посадки овощей. Я и мои домочадцы, получив каждый по маленькому участку, посадили зеленый перец, помидоры, баклажаны, фасоль и т. п. Любопытно было наблюдать, как с каждым днем растут молодые побеги. Я с большим удовольствием поливал их из лейки. Все это было для меня ново. И хотя я очень люблю есть помидоры и зеленый перец, я постоянно думал, что все же было бы удобнее покупать их в овощной лавке.

Для занятий администрация лагеря выдала нам кое-какие книги на китайском языке. Одно время моему младшему брату и мужу сестры было велено читать для всех вслух "Вопросы ленинизма" и "Историю КПСС". Читавшие пожимали плечами, а слушавшие не понимали ни слова. Меня же просто одолевала скука — какое все это имело отношение ко мне? Если мне не разрешат остаться в Советском Союзе и захотят отправить обратно в Китай, какой толк от этих чтений?

"Учение" — в то время это слово для меня звучало не так конкретно, как зеленый перец и помидоры. Каждый раз во время занятий я сидел за столом на специально отведенном для меня месте и слушал, как "преподаватель", заикаясь, рассказывал о "меньшевиках" и "Государственной думе". Я ничего не понимал и не хотел понимать. В эти минуты мысли мои разбредались: "Вот если бы я мог жить в Москве или Лондоне, интересно, надолго бы хватило моих драгоценностей?" Или: "Русские не едят баклажаны. А что мне делать с теми баклажанами, которые я соберу с грядки?" Тем не менее я умел делать вид, что занимаюсь очень усердно. Некоторые же не выдерживали и начинали похрапывать.

По вечерам у нас обычно было свободное время, которое все проводили по-разному. В одном конце коридора за несколькими столами играли в мацзян, а в другом, стоя у окна, некоторые, сложив руки и обращаясь к Небу, громко причитали:

— Да поможет нам Будда!

Со второго этажа, где жили японские военные преступники, доносились мелодии из японских опер. Более странным было то, что когда некоторые раскладывали свои гадальные принадлежности, их тотчас же окружала толпа и все хотели узнать, когда можно будет вернуться домой и не случилось ли там чего. Некоторые гадали украдкой у себя в спальне. В первые дни советские часовые, стоявшие за дверью, были несколько обеспокоены царившим шумом и с немалым удивлением и любопытством взирали на эту толпу и только качали головой. Но потом и они привыкли.

Я же в это время обычно находился у себя, где пересчитывал драгоценности и шептал молитвы.

Не признаю себя виновным

Коль скоро я не мог отвыкнуть от прежнего образа жизни, в моем сознании вообще не происходило никаких изменений, а о признании своей вины не могло быть и речи.

Я знал, что перед законом я совершил преступление, именуемое государственной изменой. Однако я рассматривал это как случайную превратность судьбы. "Где крепкая власть, там и закон" и "Победивший — князь, а побежденный — раб" — так я считал в то время. Мне и в голову не приходило, что я должен нести какую-то ответственность. Тем более я не задумывался над тем, что толкнуло меня на совершение преступления. Мне никогда не приходило в голову, что какие-то там взгляды необходимо перевоспитывать.

Чтобы избежать наказания, я применил все тот же старый, испытанный метод. Поскольку мою судьбу решал Советский Союз, следовало снискать его расположение. И я под предлогом помощи послевоенному экономическому строительству передал Советскому Союзу мои драгоценности и украшения.

Однако я отдал не все драгоценности. Лучшую часть я оставил и велел своему племяннику запрятать под второе дно чемодана. Оно оказалось узким, и вместить туда все было невозможно. Поэтому драгоценности заталкивались куда попало, даже в мыло. И все же места не хватило, многое пришлось выкинуть.

Однажды в вестибюль вошли переводчик и офицер. Держа в руке что-то блестящее, офицер обратился ко всем:

— Чье это? Кто сунул это в испорченный радиатор машины, лежащий во дворе?

Все, кто был в вестибюле, обступили их и увидели в руке офицера дорогие украшения. Кто-то заметил:

— А тут даже есть печать пекинского ювелирного магазина Странно, кто же это мог положить?

Я тут же узнал их. Эти украшения по моей просьбе выбросили мои племянники. Теперь их перевели в другой лагерь, и я решил не признаваться. Качая головой, я сказал:

— Странно, странно, кто же это положил?

Вопреки моему ожиданию в руках у переводчика была еще одна вещь — старая деревянная гребенка. Он подошел ко мне и сказал:

— Эта гребенка лежала вместе с украшениями. По-моему, она ваша!

Я растерялся и поспешил отказаться:

— Нет, нет! Гребенка тоже не моя!

Офицер и переводчик не знали, как поступить. Постояв некоторое время, они ушли.

Я не только выбросил некоторое количество украшений, но и сжег в печке немало жемчуга. Перед самым отъездом из Советского Союза я велел моему слуге, "большому" Ли, забросить оставшийся жемчуг в трубу на крыше.

Японцев я ненавидел. Когда Советский Союз вел расследование злодеяний японских бандитов на Северо-Востоке, я с большой готовностью давал показания. Потом меня вызвали в Токио в качестве свидетеля на Международный военный трибунал для Дальнего Востока, где я с большим удовлетворением разоблачал японских военных преступников, всячески замалчивая свою вину и стараясь выгородить себя, ибо боялся, что меня самого будут судить.

В Токио я поехал в августе 1946 года и выступал на суде 8 дней. Говорят, что это были самые длинные свидетельские показания на всем процессе.

Как свидетелю мне предъявлялись требования показать истинное лицо японских агрессоров, рассказать, каким образом Япония использовала меня, цинского императора, в качестве марионетки для осуществления своих агрессивных планов в северо-восточных провинциях.

Ужасно стыдно вспоминать свои показания. Я боялся, что в будущем и мне придется держать ответ перед своим народом, и сердце мое учащенно билось. Чтобы оставить пути к отступлению, я скрывал свои преступления, умалчивал об исторических пактах, рассказывал лишь о части злодеяний, совершенных японскими захватчиками, не разоблачив до конца преступную политику японского империализма.

Секретная связь японских империалистов с кликой, которую я возглавлял, возникла еще до событий 18 сентября. То, что японцы откармливали и растили всю нашу компанию, вообще не являлось ни для кого секретом. После событий 18 сентября мой открытый переход на сторону врага был результатом длительных контактов с японцами. Чтобы выгородить себя, я скрыл это и говорил лишь о том, какое на меня было оказано давление и как я пострадал от этого.

Когда внутренняя реакция входит в сговор с иностранным империализмом, противоречия между ними неизбежны. Я же все это представил на суде как борьбу добра со злом.

На заседаниях суда я несколько раз выходил из себя. Когда зашла речь о моей встрече с "небесным императором" и введении в Маньчжоу-Го культа богини солнца Аматерасу Омиками, один из японских адвокатов сказал мне, что оскорбления предков японского императора совершенно не совместимы с восточной моралью. Я не сдержался и заорал:

— Но я же не заставлял их поклоняться моим предкам!

Это вызвало хохот в зале, а я долго не мог успокоиться. Говоря о смерти моей наложницы Тань Юйлин, я свои подозрения выдал за совершенно определенные факты, причем со скорбью в голосе сказал:

— Даже ее погубили японцы! — И хотя в это время я был действительно взволнован, мне все же очень хотелось, чтобы люди и во мне видели пострадавшего.

Защитники обвиняемых для смягчения вины своих подзащитных шли на всяческие уловки, чтобы снизить ценность моих показаний. Некоторые даже пытались поставить под сомнение мое право быть свидетелем. Конечно, их попытки окончились неудачей. Даже если бы они действительно опровергли все, что я сказал, они не сумели бы изменить судьбу обвиняемых. Однако если они рассчитывали сыграть на моем страхе за собственную шкуру и заставить меня говорить поменьше, то это им удалось. Помню, когда я перечислил злодеяния японских военных преступников, один американский адвокат крикнул мне:

— Вы валите всю вину на японцев, но вы сами преступник и в конечном итоге вас будет судить китайское правительство!

Его слова попали в самую цель. Этого я боялся больше всего. Именно страх вынуждал меня объяснять предательство и капитуляцию как результат насилия. Я полностью отрицал какую-либо связь с японцами. Даже когда на суде мне представили мое письмо, адресованное Минами Дзиро, я решительно отказался от него, заявив, что оно сфабриковано японцами. Я скрыл этот факт, а также и многие тайные интриги японского империализма, что во многом облегчило участь японских военных преступников.

Советский поезд, в котором препровождались под стражей военные преступники Маньчжоу-Го, 31 июля 1950 года прибыл на станцию Пограничная на китайско-советской границе. Начальник сообщил, что передача нас китайскому правительству состоится только на следующее утро, и пожелал спокойной ночи. В Хабаровске при посадке в поезд меня разлучили с семьей и поместили в вагон с советскими офицерами. Они угощали меня пивом, сладостями и рассказывали дорогой немало смешных историй. Тем не менее я по-прежнему чувствовал, что меня посылают на смерть. Я был уверен, что достаточно мне ступить на китайскую землю, как я распрощаюсь с жизнью.

С полки напротив доносилось ровное дыхание капитана Асниса. Я лежал с открытыми глазами, уставившись в одну точку; мучивший меня страх смерти не давал заснуть. Я сел, несколько раз прочел про себя молитву и только хотел было лечь, как с перрона послышались шаги; мне показалось, будто подходит отряд солдат. Я посмотрел в окно — никого не было. Мерный стук сапог постепенно затих, и лишь вдалеке зловеще мерцал свет лампы. Я вздохнул, снова забился в угол купе и уставился на пустые стаканы, стоявшие на столике у окна. Вспомнились слова, сказанные капитаном Денисом — начальником конвоя:

— Рассветет — и вы увидите свою родину. Возвращение на родину — всегда праздник! Вы не волнуйтесь. Власть коммунистов самая цивилизованная на земле. Партия и народ в Китае самые великодушные.

— Вранье! — Я зло посмотрел на лежащего напротив капитана, который уже храпел. — Ваши слова, пиво, сладости — сплошной обман! Моя жизнь подобна росе: выглянет солнце — и все исчезнет! А вы так крепко спите!

В то время я больше думал о предках, чем о родине, а коммунисты ассоциировались в моем сознании с "бурным паводком и лютыми зверями". Правда, в Советском Союзе, хотя он и коммунистическая страна, ко мне отнеслись гуманно. Но Советский Союз — одно из союзных государств, связанных международными соглашениями. В Китае же обстановка иная. Китайские коммунисты свергли Чан Кайши, не признают никаких "законных династий" и, естественно, могут поступить со мной так, как пожелают. Из всего того, что я десятилетиями слышал в Пекине, Тяньцзине, Чанчуне, у меня сложилось убеждение, что так называемые коммунисты являлись воплощением жестокости, бесчеловечности и т. п. К тому же они ненавидели меня во сто крат больше, чем Чан Кайши. И вот теперь меня должны передать в их руки. Есть ли еще надежда на спасение? "Красивая смерть хуже жалкого существования" — эта мысль не раз поддерживала меня в течение десяти с лишним лет. Теперь я считал, что "жалкое существование" по-прежнему остается иллюзией, ожидать же "красивой смерти" значило ожидать слишком многого.

Всю ночь меня мучили эти кошмарные мысли. Когда рассвело, советский капитан предложил мне пойти с ним к представителям китайского правительства. Я же думал только о том, хватит ли у меня мужества перед смертью крикнуть: "Да здравствует император Тайцзу!"

Плохо соображая, с распухшей головой, я вошел в купе, где сидели два китайца: один был одет во френч, другой — в военную форму цвета хаки без знаков отличия, только на груди имелась нашивка: "Народно-освободительная армия Китая".

Тот, кто был одет во френч, повернувшись, пристально посмотрел на меня и сказал:

— Я прибыл встретить вас по приказу премьер-министра Чжоу Эньлая. Теперь все вы вернулись на родину…

Опустив голову, я ждал, что сейчас военный наденет на меня наручники. Однако он не двигался с места.

"Знает, что мне не убежать", — подумал я, когда вместе с советским капитаном вышел из купе. На перроне выстроились две шеренги солдат с винтовками: с одной стороны советские солдаты, с другой — китайские с такими же нашивками, как у военного в купе. Мы прошли между шеренгами солдат и вошли в поезд, стоящий напротив. В эти короткие минуты я вспомнил, что восьмимиллионная армия Чан Кайши была уничтожена именно людьми с такими нашивками. Теперь же в их глазах я казался хуже червяка.

В вагоне я увидел бывших чиновников Маньчжоу-Го и моих родственников. Все они сидели смирно, и никто не был связан. Меня проводили к моему месту недалеко от конца вагона, и солдат положил мой чемодан на полку. Я сел и хотел было взглянуть в окно и только тогда увидел, что все стекла были заклеены бумагой; посмотрел в один конец вагона, в другой — в каждом стоял солдат с автоматом. Я похолодел от страха. Куда же нас везут с такой охраной, если не на казнь? Я взглянул на сидевших слева от меня. Лица их были мертвенно-бледны.

Вскоре в вагон вошел человек, по виду офицер, но без оружия.

— Ну, теперь вы вернулись на родину, — сказал он, оглядывая нас. — Центральное народное правительство все уже для вас приготовило. Вам не о чем беспокоиться. В поезде есть медицинский персонал; кто нездоров, может обратиться к врачу…

Что бы это могло значить? "Родину", "приготовлено", "не беспокоиться", "больные могут обратиться к врачу"?… "А, — подумал я, — это для того, чтобы успокоить нас и избежать в пути инцидента". Позже несколько солдат принесли большую корзинку с чашками и палочки для еды. Раздавая их нам, они говорили:

— Берегите их, не разбейте, в дороге негде будет взять новые.

Я думал: "Дорога на казнь, видимо, некоротка, иначе к чему все эти слова?"

На завтрак нам дали маринованные овощи, соленые яйца и рисовую кашу. Аромат домашней кухни возбудил у всех аппетит. В одно мгновение большое ведро с рисом опустело. Увидев это, солдаты уступили нам кашу, которую собирались есть сами. Я знал, что в поезде нет кухни. Солдаты могли вновь приготовить себе еду только на следующей станции, поэтому их поступок не укладывался у меня в голове. В конце концов, мне было ясно только одно: так или иначе, они не могут питать к нам добрых чувств.

После завтрака лица у многих оживились. Позднее, когда заговорили о поступке солдат, большинство отметили, что конвойные очень воспитанны, дисциплинированны и по крайней мере в пути жестоко обращаться с нами не будут. У меня в то время подобных мыслей не было, и все представлялось совсем в ином свете… Позавтракав, некоторые задремали, я же не находил себе места. Все хотелось с кем-нибудь поговорить, доказать, что я не заслуживаю смерти.

Напротив меня сидел очень молодой боец службы общественной безопасности. Я внимательно оглядел его и, заметив на груди значок, нашел тему для разговора.

— Вы — боец Народно-освободительной армии Китая. — Впервые в жизни я употребил слово "вы". — Освобождение! Какой прекрасный смысл в этом слове. Я буддист! А в буддийских сутрах тоже проповедуется эта идея. Наш Будда проявляет милосердие и тверд в желании освободить все души…

Молоденький боец вытаращил на меня глаза и, не произнося ни звука, слушал мою болтовню. Когда я начал говорить, что до сих пор не убивал животных и даже мухи не тронул, лицо его стало непроницаемым, и трудно было понять, о чем он в этот момент думал. Я невольно осекся и замолчал. Откуда же мне было знать, что этот молоденький солдат также не мог уловить хода моих мыслей.

Чувство безнадежности усилилось. Я слушал, как стучат колеса поезда, и мне казалось, что смерть моя все ближе и ближе. Встав с места, я начал бесцельно ходить по проходу. Вдруг мне послышалось, что мой племянник Сяо Сю шепчет кому-то слова, похожие на "монархия", "демократия". Я остановился и закричал:

— О какой монархии можно сейчас говорить! Кто посмеет плохо отзываться о демократии, с тем я буду биться до конца!

Все были озадачены моими словами. Я же истерично продолжал:

— Чего вы на меня уставились? Все равно расстреляют только меня. Вам-то чего бояться?

Солдат повел меня на место и говорил, успокаивая:

— Вам нужно как следует отдохнуть.

Я, словно заколдованный, держался за него и шептал:

— Это мой племянник, у него дурные мысли, и он против демократии. Есть тут еще один, по фамилии Чжао, бывший офицер. В Советском Союзе он говорил много плохого…

Я вернулся на место, продолжая что-то бормотать. Потом я заснул. Видимо, сказались несколько бессонных ночей.

Когда я проснулся, было раннее утро. Я вспомнил вчерашнее и захотел узнать, какова же судьба двоих изобличенных мною людей. Я поднялся, поискал глазами и увидел, что Сяо Сю и Чжао сидят на прежних местах. Выражение лица у Сяо Сю было обычным, а у Чжао как будто чуть изменилось. Я подошел поближе; лицо его казалось печальным: он внимательно разглядывал свои руки. "Видимо, он сам знает о надвигающейся смерти и жалеет себя", — подумал я и вспомнил истории о том, как души умерших мстят за обиды. Больше всего я боялся, что после смерти его душа будет искать меня, чтобы свести счеты. Я невольно подошел к нему, стал на колени и отвесил земной поклон. Совершив этот обряд "моления о предотвращении несчастья", я возвратился, бормоча "молитву, заклинающую души умерших".

Поезд замедлил ход и остановился. Кто-то тихо произнес:

— Чанчунь.

Меня словно пружиной подбросило. Я бросился к заклеенному бумагой окну. Однако ничего не увидел, только слышал, что где-то близко множество голосов поют песню. "Вот место моей смерти. Здесь, где я был императором, теперь уже собрался народ в ожидании суда надо мной", — решил я. В Советском Союзе из газеты "Правда" я имел представление, как борются против узурпаторов. Прежде всего в зал суда под конвоем вводят подсудимого. В этот момент в вагон вошли два солдата и направились ко мне. У меня все внутри оборвалось. Но оказалось, они принесли завтрак. Вскоре поезд тронулся снова.

Когда он прибыл в Шэньян, я подумал, что уж на этот раз мне не избежать смерти. Я ее найду там, где когда-то начался расцвет моих предков. Почти сразу же после остановки поезда в вагон вошел незнакомый человек. Он держал в руках какой-то список и, обращаясь ко всем, объявил:

- Погода сегодня слишком жаркая; кто постарше, сейчас проследует за мной, чтобы отдохнуть. — И стал читать список.

Когда я услышал не только свое имя, но и имя племянника Сяо Сю, я удивился. Мне было сорок четыре года. Если меня и можно было с большим трудом считать пожилым человеком, можно ли считать таковым Сяо Сю, которому всего тридцать с лишним лет? Я решил, что здесь какой-то обман. Я — император, остальные — министры, а Сяо Сю изобличен мной же. Вместе с другими вызванными по списку я сел в большой крытый грузовик, который сопровождали солдаты с автоматами. Я сказал Сяо Сю:

— Конец! Вместе отправимся к предкам!

Сяо Сю побледнел как полотно. Человек, принесший список, рассмеялся:

— Чего вы боитесь? Я ведь говорил, что вы поедете отдыхать!

Не слушая его, я твердил про себя: "Обман! Обман! Обман!"

Грузовик остановился перед большим зданием, у которого тоже стояли солдаты с автоматами. Нас встретил военный и повел наверх. Мне уже было все равно. Если суждено умереть, так поскорей! Убыстряя шаг, я чуть не обогнал нашего провожатого. Поднявшись наверх, он быстро подошел к одной из дверей и знаком пригласил меня войти в большую комнату. Посередине стояли длинный стол и стулья. На столе были фрукты, сигареты, пирожные. Я взял яблоко и откусил, решив, что это "предсмертный банкет". Затем стали входить те, кто шел позади меня. Вскоре комната заполнилась людьми.

Человек средних лет, во френче, стоя поодаль от меня, начал говорить. Я через силу старался проглотить то, что было во рту, и потому не расслышал ни одного его слова.

С трудом съев яблоко, я прервал его:

— Хватит разговаривать! Пошли скорей!

Люди во френчах засмеялись. Рассмеялся и говоривший:

— Вы слишком спешите. Не бойтесь! Приедете в Фушунь, отдохнете хорошенько, а потом за учебу…

Я был обескуражен этими словами. Разве меня не собираются убить? Что все это значит? Как раз в этот момент вошел наш провожатый, держа в руках злополучный список. Обращаясь к только что говорившему, он доложил, что, кроме Си Ся, который болен, все остальные, нуждающиеся в отдыхе, явились. Махнув на все рукой, я вышел вперед и выхватил список с фамилиями. Хотя этот поступок вызвал всеобщий смех, я убедился, что это действительно не смертный приговор. В это время в комнату вошел Сяо Чжан, сын Чжан Цзинхуэя, вернувшийся на родину раньше, с другой партией военных преступников. От него мы узнали, что все вернувшиеся до нас живы, что в семьях некоторых из нашей группы все благополучно, дети учатся или работают. Лица у всех посветлели, а из моих глаз непрерывно текли слезы…

Испытанное мной чувство облегчения было недолгим — всего лишь час, который необходим, чтобы доехать от Шэньяна до Фушуня. Все же оно спасло меня от сумасшествия, так как, сев в поезд в Хабаровске, в течение пяти дней я думал только о смерти.

Глава восьмая. От опасений и страха — к признанию вины

Прибытие в Фушунь

По пути в Фушунь строились самые радужные планы на будущее. Атмосфера в поезде изменилась, все оживленно беседовали и потягивали сигареты, которые везли с собой из Шэньяна. Одни говорили, что в свое время приходилось бывать в самом роскошном клубе в Фушуне, и не сомневались, что нас поместят именно туда. Другие считали, что в Фушуне мы не задержимся, отдохнем несколько дней, почитаем коммунистические книги и отправимся по домам. Третьи собирались по приезде в Фушунь прежде всего отправить своим семьям утешительные телеграммы, с тем чтобы там успели подготовиться к их встрече. Иные были не прочь сначала выкупаться в горячих источниках Фушуня, а потом уж отправляться дальше. Сколько было иллюзий! Когда вспоминали пережитые страхи, — оказывается, страха все натерпелись не меньше, чем я, — никто не мог удержаться от смеха. Однако когда мы, прибыв в Фушунь, сошли с поезда и увидели вокруг вооруженных часовых, улыбки с наших лиц исчезли.

Под охраной вооруженных солдат нас разместили по грузовикам. У меня снова потемнело в глазах. Не помню, сколько я находился в каком-то полузабытьи, помню только, что, когда грузовики остановились, вокруг меня возвышалась темная кирпичная стена. Снова стена! Да еще сверху опутана колючей проволокой; по углам вздымаются наблюдательные вышки. Я шел вместе со всеми, пока мы не остановились перед одноэтажным бараком. В каждом окне была железная решетка. Я понял, что это тюрьма.

Солдаты ввели нас в один из этих бараков. Пройдя по длинному узкому коридору, мы оказались в просторной комнате. Здесь нас обыскали, а затем разделили на группы и повели. Я и еще несколько человек долго шли за военным по коридору и наконец вошли в камеру. Не успел я опомниться, как услышал за собой лязг закрываемой на засов двери. В камере были нары, стояли длинный стол и две скамьи.

В камере со мной оказалось несколько не знакомых мне бывших офицеров Маньчжоу-Го. Понурившись, они молча стояли в стороне. Мне разговаривать с ними не хотелось, я не мог понять, скованы они страхом или моим присутствием. Неожиданно снова раздался скрежет железного засова. Вошел надзиратель и велел мне следовать за ним. Трудно было предположить, что я снова увижу трех своих племянников, младшего брата Пу Цзе и тестя Жун Юаня. Выяснилось, что нам позволили жить вместе. Им только что выдали новые одеяла, матрацы и умывальные принадлежности. Они взяли комплекты и для меня.

Исходя из собственного опыта, Жун Юань успокоил.

— Это военная тюрьма, — сказал он, трогая решетку в окне. — Ошибки быть не может! Все здесь ходят в военной форме. Вряд ли нам… грозит опасность. Иначе зачем же было выдавать зубные щетки и полотенца? При обыске золотые и серебряные вещи оставили, выдали квитанции. Так с обычными… обычными преступниками не поступают. Да и кормят неплохо.

— Кормят неплохо, вот только, может быть, это предсмертный банкет? — сказал племянник Сяо Гу без тени страха.

— Нет, там ставят вино, а здесь его и не видно, — сказал со знанием дела Жун Юань, — посмотрим, что нам дадут в следующий раз. Если будет так же вкусно, значит, все в порядке. Что-то мне не приходилось слышать, чтобы приговоренным к смерти устраивали банкет два раза подряд.

На следующий день я поверил словам тестя. И вовсе не потому, что еда была такой же, как накануне, а потому, что всех нас осмотрели военные врачи. Осмотр был очень тщательным. Спросили обо всем, даже о том, чем раньше болел, что ем обычно, а чего избегаю. Одновременно нам раздали новые черные куртки и штаны, белое белье и, что удивительнее всего, сигареты. Было очевидно, что с преступниками, приговоренными к смерти, так не обращаются.

Через несколько дней к нам в камеру зашел невысокий плотный человек лет сорока. Он спросил, как нас зовут, поинтересовался, что мы читали в Советском Союзе и хорошо ли спим. Выслушав наши ответы, он кивнул и сказал: "Хорошо, сейчас же раздадим вам литературу, чтобы вы как следует занимались!" Спустя несколько часов мы получили книги, газеты, а в придачу — настольные игры и игральные карты. С этого дня дважды в день мы слушали радиорепродуктор, установленный в коридоре, — один раз новости, другой — музыку и театральные постановки. Помимо всего, ежедневно после обеда мы по полчаса гуляли во дворе. Во время первой же прогулки Сяо Гу разузнал, что человек, призывавший нас "как следует заниматься", был начальником тюрьмы для военных преступников. А книги принес начальник отдела Ли.

Кроме начальника тюрьмы, всех остальных служащих мы называли "господами", так как других обращений тогда не знали. Господин Ли принес нам три книги: "О новой демократии", "Новая история Китая за последние сто лет" и "История новодемократической революции". Он сказал, что книг пока не хватает, поэтому их можно читать по очереди или вслух. Книги были напичканы множеством непонятных терминов, но удивляло то, что нас, преступников, заставляли читать книги.

Первым к ним проявил интерес Сяо Гу. Он читал быстрее других и любил задавать всем каверзные вопросы. Не получая на них ответа, он обращался к служащим тюрьмы. Жун Юань насмехался над ним:

— Не воображай, что это школа. Это тюрьма.

— Начальник ведь говорил, что мы должны учиться! — возражал Сяо Гу.

— Учиться! А все равно в тюрьме. Вчера во время проветривания я слышал, что здесь и раньше была тюрьма. Теперь и книги и газеты есть, а все равно тюрьма.

— Говорят, в Японии в тюрьмах тоже дают книги читать, — подхватил Пу Цзе. — Только я не слышал, чтобы такие "цивилизованные тюрьмы" были в Китае.

Жун Юань покачал головой:

Тюрьма остается тюрьмой, пусть даже цивилизованной. Вместо того чтобы читать эту ерунду, помолились бы лучше Будде.

Сяо Гу хотел продолжить спор, но Жун Юань закрыл глаза и стал тихо читать молитву.

В тот же день, когда мы вернулись с прогулки, Сяо Гу принес новость: Лао Гу, бывший заместитель начальника общей канцелярии управления делами во времена Маньчжоу-Го, подарил надзирателю часы и получил за это замечание (мы не знали тогда, как обращаться к надзирателям. В лицо мы говорили "господин", а за глаза — "надсмотрщик"). Эта новость вызвала пересуды среди некоторых молодых людей. Сяо Сю сказал, что горячая вода, которой он мылся в прошлый раз, была вовсе не из водопровода. Паровой котел еще не отремонтирован, и воду ведрами таскали "надсмотрщики". Носить воду преступникам, где это слыхано! Сяо Жуй тоже считал, что местные надзиратели вовсе не похожи на традиционных тюремных надсмотрщиков — не ругаются, не избивают. Жун Юань в этот момент готовился к ужину. Он только что помолился и холодно заметил:

— Вы, молодые люди, наивны. Всему удивляетесь. Просто часы он сунул не вовремя, и кто-то это увидел. Кто же их возьмет при свидетелях? Вы думаете, если нас не избивают и не ругаются, значит, нас любят? Погодите, наказание еще впереди!

— А с водой как же? — не уступал Сяо Гу.

— Что ни говорите, — голос Жун Юаня стал тише, — коммунистам такие люди, как мы, нравиться не могут!

Он пошарил по карманам и вдруг с досадой проговорил:

— Экая досада, забыл сигареты во дворе на подоконнике! Последние! — Он неохотно открыл пачку дешевых сигарет, полученных в тюрьме, и продолжал, бормоча: — Здешние надсмотрщики все курят. Теперь пиши пропало!

Дальше все произошло как в театре. Дверь в камеру отворилась, и вошел надзиратель Ван.

— Сигарет никто не терял? — И все увидели у него в руках сигареты Жун Юаня.

Жун Юань взял сигареты, непрерывно повторяя: "Спасибо, господин! Спасибо, господин!" Когда шаги надзирателя стихли, Сяо Гу не сдержался и рассмеялся; он спросил у Жун Юаня, что за молитву он читал, что вымолил обратно сигареты. Жун Юань закурил, сделал несколько затяжек и, словно прозрев, вдруг хлопнул себя по бедру:

— Эти "надсмотрщики" наверняка специально отобраны. Выбрали людей покультурней, чтобы нас перехитрить.

Сяо Гу перестал смеяться, Пу Цзе закивал, два других племянника тоже были сражены "эрудицией" Жун Юаня. Я, как и Пу Цзе, полностью согласился с его разъяснениями.

Через несколько дней произошло событие, перед которым разъяснения Жун Юаня сильно поблекли. Когда мы вернулись с прогулки, Пу Цзе стал с воодушевлением рассказывать о том, что он только что слышал в соседней комнате. Оказывается, там все обсуждали статью в сегодняшнем номере газеты, из которой становилось якобы понятным, почему нас заставляют учиться. Услыхав такое, все сразу же бросились к нему. Статью нашли. Я забыл ее название, помню только, что, когда Пу Цзе читал то место, где речь шла о крайней необходимости нового Китая в кадрах, о необходимости воспитания и выдвижения многочисленных работников; все, кроме Жун Юаня, сгрудились над газетой.

Как рассказывал Пу Цзе, по мнению большинства выходило, что молодая страна хочет привлечь к работе нас, именно поэтому правительство заставляет нас учиться и предоставляет нам для этого хорошие условия. Сегодня такое объяснение кажется не более чем смешным, однако в то время так думали многие из нас. Только Жун Юань по-прежнему высказывал свои сомнения.

Помню, что с того дня в камере произошли резкие перемены, все взялись всерьез за учение. Раньше, кроме Сяо Гу, никто не проявлял особого интереса к брошюрам, наполненным непонятными терминами. Ежедневные чтения устраивались только для того, чтобы заметил надзиратель в коридоре. Теперь же, был ли он или нет, учились все. Работники тюрьмы пока нам ничего не растолковывали, и все наше учение ограничивалось зубрежкой новых терминов. Разумеется, Жун Юань и не начинал учиться. Закрыв глаза, он продолжал читать свои молитвы.

Этот слепой оптимизм длился недолго. Когда местные власти решили провести реорганизацию камер и меня разлучили с семьей, он разлетелся, как лепестки увядшего цветка.

Меня разлучают с семьей

Почему они разлучили меня с семьей? Я не сразу понял, что в моем перевоспитании это действительно был крайне важный факт; однако в то время я расценивал это как непримиримую вражду ко мне со стороны коммунистов. Я считал, что, поступая так, они хотят разузнать у моих родственников мое прошлое, чтобы затем устроить надо мной суд.

После ареста я неустанно твердил, что был вынужден предать родину под грубым давлением и насилием. Свою встречу с Доихарой я представил как беседу под дулом автомата, полностью скрыв и сговор с японскими империалистами, и дальнейшие действия, совершенные вместе с вероломными врагами нации. Родственники, знавшие все в подробностях, помогали мне скрывать истинное положение вещей и обманывать советские власти.

Теперь, когда я вернулся в Китай, хранить тайну следовало еще строже. Особый глаз нужен был за Сяо Сю.

В день нашего приезда в Фушунь я заметил, что поведение Сяо Сю несколько изменилось. Оказавшись в камере, я вдруг почувствовал, что у меня что-то ползет по шее, и попросил Сяо Сю посмотреть. В прежние времена он давно бы уже подошел, а тут сделал вид, что не слышит, и не сдвинулся с места. Когда же Сяо Жуй подошел и снял с моей шеи маленькую мохнатую гусеницу и бросил ее на пол, стоявший рядом Сяо Сю хмыкнул: "Отпускаешь на волю, чтобы они гадили другим".

Прошло несколько дней. Сяо Жуй приводил в порядок мою постель и матрац. Я велел ему вытрясти одеяло. Это вызвало всеобщее недовольство, потому что в камере столбом стояла пыль. Пу Цзе, надув губы, отошел в сторонку; Сяо Гу, зажав нос, сказал Сяо Жую: "Может, хватит? Задохнуться можно!" Тогда Сяо Сюй схватил одеяла и бросил их на нары. "В комнате живете не только вы. Тут живут и другие! Почему вы не думаете о них? Не выйдет!" — возмутился он. Я нахмурился и спросил: "Что значит — вы и мы? Что за манера разговаривать?" Он ничего не ответил, отвернулся и молча сел около стола, опустив голову. Вскоре я заметил, что он склонился над листком бумаги и усердно что-то пишет. Я хотел было посмотреть, но не успел. Он схватил бумагу и разорвал ее. В какое-то мгновение я заметил несколько слов на обрывке: "Ну, мы еще посмотрим!"

Я вспомнил случай, происшедший в поезде, и почувствовал раскаяние от того, что натворил сам. С того дня я всячески старался показать свои добрые чувства к нему и был с ним приветлив. Улучив удобный момент, я объяснил ему наедине, что тогда в поезде не имел в мыслях ничего дурного и по-прежнему его люблю. С тех пор при всяком удобном случае я вел с тремя племянниками беседы о том, что нельзя забывать принципов гуманного отношения к людям, а перед лицом трудностей следует быть друг к другу лояльными и держаться вместе. Когда поблизости не было Сяо Сю, я напутствовал их: "Будьте осторожны с Сяо Сю и не позволяйте ему преступать рамки дозволенного! Постарайтесь его привлечь на свою сторону!"

Благодаря общим усилиям вопрос о Сяо Сю больше не возникал.

Сяо Жуй и Сяо Гу собрали мою постель, чемодан и помогли мне перебраться на новое место. Они оставили вещи и ушли. Я одиноко стоял перед группой не знакомых мне людей, чувствуя себя очень неловко и не зная, сесть мне или остаться стоять. В камере было восемь человек. Они встретили меня настороженно и сразу же замолчали.

Потом, вероятно с молчаливого согласия всех, кто-то взял мою постель и положил около стены. Позднее я понял, что зимой здесь тепло, а летом прохладно — место находилось возле отопления и около окна. В тот момент я не обратил внимания на это проявление добрых чувств и не заметил почтительные лица этих людей. В душе я думал лишь о том, что разлука таит для меня большую опасность. Я молча сел. Деревянные нары показались мне особенно жесткими. Поднявшись, я стал медленно ходить взад и вперед по камере.

Через некоторое время меня вдруг осенило. Я подошел к двери и несколько раз постучал.

— В чем дело? — спросил, открывая дверь, невысокий коренастый надзиратель.

— Позвольте спросить, можно ли мне поговорить об одном деле с начальником тюрьмы?

— О чем?

— Я хочу объяснить ему, что никогда прежде не разлучался с семьей. Мне без моих домочадцев очень непривычно.

Надзиратель кивнул и велел подождать. Вскоре он вернулся и сказал, что начальник разрешил мне переселиться обратно.

Несказанно обрадовавшись, я тут же подхватил свою постель, а надзиратель помог мне с чемоданом. В коридоре мы столкнулись с начальником.

— Для вас и людей пожилых норма питания будет несколько повышена, — сказал начальник. — Вот вы живете вместе, а питаться будете по-разному. Боюсь, что это будет им неприятно, вот мы и решили…

Я понял, что имел в виду начальник, и, не ожидая, когда он закончит, сказал:

— Ничего, я ручаюсь, что на них это не отразится. — А следом чуть не вылетело: "На самом деле так оно и должно быть!" Начальник улыбнулся:

— У вас все получается очень просто. Может, вам следовало бы приучаться самому заботиться о себе?

— Да, да, — согласился я. — Только мне нужно привыкнуть не спеша, постепенно…

— Хорошо. — Начальник кивнул. — Попробуйте.

Я вернулся в камеру, где жила семья, и почувствовал, будто отсутствовал здесь целый год. Все мне очень обрадовались.

Но "привыкать" мне не давали мои домашние, да я и сам не хотел этого. Не прошло и десяти дней, как снова появился надзиратель и велел мне отправиться обратно.

Пока Сяо Жуй собирал мои вещи, я решил дать некоторые распоряжения родственникам. Боясь, что меня услышит надзиратель, я написал записку. В нашей камере теперь появились еще двое, бывшие члены марионеточного правительства Ван Цзинвэя, поэтому в записке я осторожно намекал, чтобы мы все жили дружно, что по-прежнему следует быть сплоченными, что каждый из них мне очень дорог. Записку я передал Пу Цзе и велел ему потом прочесть ее всем. Я верил, что они непременно поймут, что "сплоченность" не означает болтать обо всем без разбора.

Племянники снова собрали постель, взяли чемодан и проводили меня в ту же камеру, что и в первый раз. Там снова приняли мою постель и положили ее на прежнее место. Я снова не смог усидеть на нарах, вскочил и, походив взад и вперед, подошел к двери и постучал.

Дверь открыл все тот же коренастый надзиратель. Я знал, что зовут его Лю, и испытывал к нему весьма добрые чувства. И вот почему: недавно мы впервые ели "баоцзы" — пампушки с мясной начинкой, и ели с большим аппетитом. В одно мгновение все было съедено. Подошел надзиратель Лю и, улыбаясь, спросил, хватило ли нам. Некоторые промолчали, кто-то пробормотал, что было достаточно. "Чего стесняться, ешьте на здоровье!" — сказал он, умчался куда-то, и вскоре у дверей появилось ведро с горячими "баоцзы", от которых шел пар. С тех пор я стал испытывать к нему самые добрые чувства. Теперь же я решил высказать ему новую мысль.

— Господин Лю, у меня дело…

— К начальнику? — опередил он меня.

— Я бы хотел сначала посоветоваться с вами. Я… Я…

— Никак не привыкнуть? — засмеялся он.

В этот момент я услышал за спиной смешок. Лицо мое залилось краской, и я поспешил объяснить:

— Нет, обратно я не прошусь. Я хотел узнать, можно ли мне каждый день видеть своих родственников. Я тогда чувствовал бы себя намного лучше.

— Ведь вы и так каждый день гуляете во дворе и можете видеться.

— Я бы хотел иметь возможность с ними разговаривать. Думаете, разрешат? — спросил я. Согласно правилам, заключенным из разных камер общаться друг с другом не разрешалось.

— Я спрошу.

Разрешение я получил. Теперь каждый день во время прогулки я мог встречаться с домочадцами и разговаривать с ними. Племянники теперь могли рассказывать о своих новостях. Во время таких встреч Сяо Гу по-прежнему ни на что не обращал внимания, Сяо Сю оставался таким же, как и раньше, а Сяо Жуй продолжал покорно стирать мне одежду и штопать носки.

Конечно, были и трудности. За сорок с лишним лет я ни разу не сложил одеяло, ни разу не постелил постель, не принес воды, чтобы вымыться. Я даже ноги не мыл себе сам, не завязывал шнурки на ботинках. Я ни разу не притрагивался к таким вещам, как ложка, ручка ножа, ножницы, иголка и нитка. Теперь я должен был делать все сам и оказался в крайне затруднительном положении. Утром, когда все уже успевали умыться, я еще только одевался; когда я готовился умываться, кто-то напоминал мне, что я должен сначала прибрать постель. Когда я полоскал рот, собираясь почистить зубы, выяснялось, что на щетке нет порошка. Когда я заканчивал все свои дела, остальные уже доедали свой завтрак. Я вечно отставал от других, от чего голова шла кругом.

Однако меня больше раздражало то, что мои соседи по камере втихомолку посмеивались надо мной. Их было восемь; все — бывшие офицеры Маньчжоу-Го. Раньше они не смели бы и головы поднять в моем присутствии. Обращаясь ко мне, они избегали слова "высочайший", как это украдкой делали мои домочадцы, но и не осмеливались переходить на "ты". То называли меня "господином", то просто опускали обращение. Они исподтишка подглядывали за мной, и это сильно меня удручало.

Трудности были не только в этом. С первого дня нашего пребывания в Фушуне в каждой камере были установлены дежурства. Ежедневно в порядке очереди подметали пол, вытирали столы и выносили парашу. Как быть, когда подойдет день моего дежурства? Что, я тоже буду выливать чужие горшки? В тайном сговоре с Квантунской армией я не видел ничего предосудительного, а теперь выливание горшков я посчитал оскорблением своих предков и унижением молодых представителей своего рода. К счастью, местные работники вывели меня из затруднительного положения. На следующий день пришел человек по фамилии Цзя и обращаясь ко всем, сказал: "Пу И болен и может не дежурить!" Когда я услыхал эти слова, я так обрадовался, словно был избавлен от неминуемой гибели. И впервые в моей душе возникло чувство искренней благодарности.

С дежурством было улажено. И вот новая оказия. Однажды, когда мы по два, по три гуляли во дворе, появился начальник тюрьмы. Он всегда появлялся тогда, когда мы гуляли. Каждый раз он с кем-нибудь из нас разговаривал. На этот раз взгляд его упал на меня. Он так внимательно оглядел меня с головы до ног, что у меня мороз пробежал по коже.

— Пу И! — позвал он. Было очень непривычно слышать, как меня называли по имени. Это резало слух, уж лучше бы просто называли по номеру. (Вначале надзиратели называли нас по номерам. Мой был 981.)

Я подошел.

— Одежда вам была выдана вместе со всеми. Посмотрите, как она сильно отличается от других. — Его голос звучал очень мягко.

Опустив голову, я оглядел собственную одежду, затем окружающих. У других она была аккуратной и чистой, а у меня — мятой и замаранной. Карман с одной стороны был разорван, не хватало пуговиц, на коленях виднелись чернильные пятна, и уж не знаю почему, но одна штанина была короче другой. Ботинки были более или менее в порядке, но на два ботинка приходилось всего полтора шнурка.

— Я мигом приведу себя в порядок, — сказал я тихо. — Я вернусь и зашью карман, пришью пуговицу.

— А почему одежда такая мятая? Нужно чаще присматриваться, как живут другие. Учитесь хорошему у других и сами будете лучше.

Мне было невыносимо стыдно. Впервые в жизни мне указали на мою беспомощность, впервые меня демонстрировали для всеобщего обозрения как "никчемное существо". Я стал чучелом для всех. С тяжестью на душе я отвернулся от взглядов "министров" и "офицеров", мечтая лишь о том, чтобы скорее стемнело.

Я провел в Фушуне два с лишним месяца. В конце октября нас всех перевели в Харбин.

Переезд в Харбин

В поезде, следовавшем в Харбин, лишь несколько человек, что были помоложе, еще проявляли хоть какой-то интерес к жизни — болтали, смеялись, не прочь были сразиться с надзирателями в карты. Остальные же в большинстве своем молчали, а если и говорили, то только вполголоса. В вагоне обычно было тихо. Многих мучила бессонница и отсутствие аппетита. Волновался я больше всех, хотя и не так, как при возвращении на родину. На корейском фронте американские войска подошли к тому времени к реке Ялуцзян. С ними вступили в борьбу пришедшие на помощь китайские народные добровольцы.

Однажды ночью, заметив, что и Пу Цзе не может заснуть, я тихонько спросил его, как он расценивает сложившуюся военную обстановку. Пу Цзе категорично заявил: "Лезть в войну — все равно что дразнить дьявола ароматными свечами. Скоро всему будет конец!" Я истолковал его последние слова по-своему: с одной стороны, Китай неминуемо потерпит поражение и, по крайней мере, Северо-Восток будет захвачен американскими войсками; с другой стороны, коммунисты, увидев, что власть ускользает из рук и трудно удержать завоеванное, прежде всего расправятся с нами; вряд ли мы попадем в руки к американцам. Позднее выяснилось, что так думали многие.

Увидев здание харбинской тюрьмы, я впал в отчаяние. "Вот и наступил час расплаты", — подумал я. Тюрьму построили японцы. Во времена Маньчжоу-Го она служила местом для заключения "антиманьчжурских и антияпонских преступников". Два двухэтажных корпуса располагались веерообразно вокруг караульной вышки. Железные решетки толщиной в вершок и цементные стены делили здание на небольшие камеры, вмещавшие по семь-восемь человек. В нашей камере находилось пять человек и было относительно просторно. Спать приходилось на японских матах. В ней я пробыл около двух лет. Тогда я еще не знал, что во времена Маньчжоу-Го мало кто выходил отсюда живым. Один только грохот железной двери бросал меня в дрожь и заставлял думать о пытках и расстрелах.

Обращались с нами так же, как в Фушуне. Надзиратели были все так же добры, пища не уступала прежней, газеты, радио, культурные развлечения — все было как раньше. У меня немного отлегло от сердца, но успокоиться я никак не мог.

Однажды среди ночи меня внезапно разбудил грохот открывающейся двери; я увидел, как несколько человек вывели одного заключенного из соседней камеры. Я решил, что, должно быть, американская армия подошла к Харбину и коммунисты готовы теперь с нами разделаться, и меня охватил озноб. Лишь с рассветом, услышав разговоры в соседних камерах, я понял, что чудовищно ошибался. Оказывается, посреди ночи у одного из заключенных случился приступ грыжи. Надзиратели сообщили об этом начальнику тюрьмы, а тот вызвал военного врача и санитаров, которые, осмотрев больного, отправили его в больницу.

Легче мне от этого не стало. Если ночью меня пугал грохот железных дверей, то днем это был шум машин. Всякий раз, когда я слышал приближающийся шум машины, я подозревал, что это приехали за мной, чтобы судить.

Когда, казалось, все предвещало близкий конец, в тюрьму прибыл начальник управления общественной безопасности, который провел с нами беседу.

Стоя на караульной вышке, он говорил с нами и от имени правительства совершенно определенно заявил, что народная власть вовсе не желает нашей смерти, а хочет, чтобы мы смогли перевоспитаться путем учебы и самоанализа; коммунистическая партия и народное правительство верят в перевоспитание преступников, верят в то, что при народной власти они смогут стать новыми людьми, так как мечта коммунизма — преобразовать мир, то есть преобразовать общество и человечество. Когда он закончил, несколько слов сказал начальник тюрьмы:

— Вы думаете только о смерти. Вам кажется, что все, что вы видите, делается для того, чтобы вас погубить. Подумайте, зачем народному правительству вас учить, если оно задумало с вами разделаться? Вы можете сказать: коль скоро нас не собираются убивать, неплохо бы тогда выпустить. Нет, плохо! Если вас выпустят, не перевоспитав, вы сможете снова совершить преступление, да и народ вас не простит.

Из того, что говорили оба начальника, я понял не все, да и не всему поверил. Тем не менее почувствовал справедливость сказанного. Действительно, если бы нас хотели казнить, стоило для этого расширять тюремные бани в Фушуне, спасать больного человека, которому грозила смерть, или заботиться о пище для меня и пожилых людей?

Впоследствии мы узнали, что такое отношение к заключенным не является чем-то из ряда вон выходящим в тюрьмах нового Китая. Каждый из нас принял во внимание все, что сказали начальник управления и начальник тюрьмы о перевоспитании и учении. Мне казалось, что нас заставляют читать книги и газеты только для того, чтобы заполнить время и оградить от ненужных мыслей. Прочесть несколько книг и сразу изменить образ мышления — для меня это было непостижимым.

В наших занятиях тоже произошли изменения. Прежде нас никто не проверял и каждый занимался тем, чем хотел. Теперь появился преподаватель — один из кадровых работников тюрьмы. Он прочел мне лекцию на тему "Что такое феодализм", после чего состоялась дискуссия.

Однажды этот лектор сказал нам:

— Я уже говорил, что идеологическое перевоспитание начинается с осознания своих прежних взглядов. Образ мысли каждого человека неотделим от его социального происхождения и того, как человек жил. Поэтому, чтобы осуществить идеологическое перевоспитание, следует объективно, откровенно проанализировать историю собственной жизни и написать автобиографию.

Я подумал про себя: "И это есть перевоспитание? Не способ ли это вытянуть у меня показания? Вероятно, коммунисты решили постепенно прибрать меня к рукам, раз военная обстановка стабилизировалась".

Пишу автобиографию и раздариваю "драгоценности"

Я полагал, что автобиография станет прелюдией будущего суда, на котором определится моя судьба. Пока же следует приложить все усилия к тому, чтобы выжить.

Я заранее продумал, какой линии мне следует придерживаться на суде. В день прибытия в Харбин, когда мы вышли из автомашин и направлялись к зданию тюрьмы, ко мне протиснулся племянник Сяо Гу и шепнул на ухо: "Начнут спрашивать — отвечаем так же, как в Советском Союзе". Я чуть заметно кивнул.

Отвечать как в Советском Союзе — означало скрыть мои капитулянтские действия и представить себя как ни в чем не повинного человека, любящего свою страну и народ. Я понимал, что обстановка здесь иная, чем в Советском Союзе, и мою версию следует продумать особенно тщательно, чтобы не попасть в расставленную ловушку.

Сяо Гу выразил тогда общее мнение моих племянников и Да Ли, которые жили вместе с ним. Я понял, что они преданы мне, как и прежде. Однако одной преданности явно было недостаточно, необходимо было дать еще и наставления, особенно для Да Ли, который был свидетелем главного звена в моей биографии — бегства из Тяньцзиня на Северо-Восток.

Именно он сложил мои вещи перед тем, как я ускользнул из Цзиньюаня, именно он захлопнул крышку, когда я влез в багажник автомобиля. Если бы в один прекрасный день все это раскрылось, кто бы стал верить в историю о похищении, которое якобы совершил Доихара?

Дать наставления я мог только во время прогулок, пользуясь единственной законной возможностью встречаться с родственниками. Часть сравнительно молодых заключенных к этому времени начала уже выполнять разную мелкую работу: носить воду, разносить пищу, помогать поварам и т. п. Кроме Жун Юаня, который умер, и врача Хуана, страдавшего ревматизмом, в этом участвовали все мои родственники. На прогулках увидеть всех сразу было непросто — кто-то всегда был занят на кухне или разносил кипяток… Эти люди могли сравнительно свободно перемещаться и выполнять мои поручения. Учитывая сей факт, я велел Сяо Жую прислать ко мне Да Ли. Тот почтительно приблизился ко мне, всем своим видом выражая готовность выслушать мои указания. Понизив голос, я спросил:

— Ты еще помнишь историю с отъездом из Тяньцзиня?

— На Северо-Восток? Как я складывал вещи, да?

— Если здесь начнут спрашивать, как я уехал из Тяньцзиня, говори, что ничего не знаешь. Ты складывал вещи после моего отъезда, понятно?

— После?

— Да, после! По распоряжению Ху Сыюаня ты отправил мой багаж в Порт-Артур.

Да Ли закивал, показывая, что все понял, и удалился.

На следующий день со слов Сяо Жуя я узнал, что Да Ли, оказывается, накануне беседовал со служащим тюрьмы Цзя и успел вставить несколько слов и обо мне: мол, на Северо-Востоке я был очень добр к подчиненным, никогда их не бил и не ругал, что в Порт-Артуре я целыми днями сидел взаперти и не встречался с японцами. Мне показалось, что Да Ли даже немного переборщил.

Преданность Да Ли меня обнадежила. Почувствовав уверенность в главном, я дал наставления своим племянникам и после этого взялся за автобиографию. В ней я написал о своих предках, о детстве, проведенном в Запретном городе, о том, как императрица Цы Си сделала меня императором, каким образом, "доведенный до отчаяния", я укрылся в японском посольстве, как жил, не враждуя с миром, в Тяньцзине, и наконец, придерживаясь известной всем версии, изложил все о "похищении" и "несчастных днях" в Чанчуне. Помню, закончил я так: "Увидев страдания и горе народа, я был крайне опечален тем, что не в силах облегчить его участь. Я надеялся, что китайские войска придут на Северо-Восток, и мечтал об изменениях в международной обстановке, которые принесли бы Маньчжурии освобождение. В 1945 году эта мечта наконец осуществилась".

После нескольких переделок и исправлений автобиография была переписана начисто и подана начальству. Я верил, что любой, прочитав ее, понял бы, что я глубоко раскаялся в своих поступках.

Написав автобиографию, я подумал, что одного этого сочинения явно недостаточно для того, чтобы правительство поверило в мою "честность" и "раскаяние". Как же быть? Надеяться на Да Ли и других, которые будут нахваливать меня? Этого мало! Я сам должен добиться практических успехов.

При мысли о собственных успехах мне невольно становилось стыдно. С тех пор как я вернулся на родину, если не считать времени в пути и пребывания в Фушуне, "успехи" мои сводились лишь к дежурствам, которые не могли удовлетворить даже меня, не говоря уж о начальстве.

Оказывается, после выступлений начальника управления общественной безопасности и начальника тюрьмы каждый из заключенных стремился доказать свою "сознательность", видя в этом путь к спасению. Смешно вспоминать сейчас, как упрощенно люди смотрели на вещи: словно достаточно было одного внешнего усилия, чтобы завоевать доверие властей. Больше всего меня печалило то, что я во всем уступал другим.

В то время люди всячески старались проявить себя в учебе, дежурстве, повседневной жизни и снискать расположение местного начальства. В нашей группе "успехами" в учении отличался староста группы Лао Ван. Прежде он был генерал-майором военного трибунала Маньчжоу-Го, несколько лет учился в Бэйпине. Его культурный уровень был достаточно высок, и все новые научные термины он запоминал сравнительно быстро. Три других "офицера", как и я, поначалу с трудом разбирались в понятиях "субъективный", "объективный", однако прогрессировали все же быстрее меня. После изучения темы "Что такое феодализм" каждый из нас должен был написать реферат, то есть своими словами изложить, как он понял тему и что думает о пройденном материале. Во время обсуждения я еще мог кое-как связать два-три слова и сказать ровно столько, сколько знал. Много труднее было написать реферат. По правде говоря, особого смысла в таком учении я не видел. Оно не только не давало мне каких-либо знаний, но, наоборот, вызывало страх перед книгами, раскрывающими суть феодализма. Например, утверждения, что феодальный монарх является первым и самым крупным помещиком, были равносильны вынесению приговора. Если я самый крупный помещик, то должен быть судим не только за измену родине, но и за капитуляцию перед врагом. От волнения рука просто перестала меня слушаться.

С трудом успокоившись, я все же написал это "сочинение", списывая откуда только можно. Полистав работы других, я почувствовал, что мои "успехи" никак не смогут удовлетворить начальство.

Обязанности дежурного сводились лишь к тому, чтобы трижды в день получать еду, приносить кипяток и подметать пол. Страх перед дежурством исчез. Когда впервые в жизни я попытался сделать что-то для других, произошел курьез: раздавая еду, я чуть не вылил кому-то на голову чашку супа. Теперь, всякий раз, лишь наступала моя очередь, кто-нибудь непременно спешил мне на помощь. С одной стороны, они это делали из добрых побуждений, а с другой — просто не хотели рисковать головой. Моя одежда по-прежнему была неопрятной и грязной, ее все так же чинил и стирал для меня Сяо Жуй. После того как начальник тюрьмы при всех указал мне на мою расхлябанность, меня не покидало смешанное чувство стыда и злости. Я было попробовал заботиться о себе сам, начал стирать свою одежду, но кончилось все тем, что я просто вымок с ног до головы; чувствуя, что по-прежнему не справляюсь с мылом и стиральной доской, я начинал злиться еще больше. Мне было стыдно, что все видели, как я с грязной одеждой и носками жду во дворе Сяо Жуя, который должен был все это выстирать. Через некоторое время я внезапно принял решение попробовать еще раз постирать свою одежду. Ценой неимоверных усилий, обливаясь потом, я выстирал рубашку, но, высохнув, она из белой быстро превратилась в пеструю, словно акварель кисти Чжу Да. Я стоял в растерянности, когда подошел Сяо Жуй, снял "акварель" с веревки, сунул под мышку и тихо сказал: "Это работа не для высочества! Уж лучше Жуй сделает!"

Однажды мое внимание привлек происходящий рядом разговор нескольких человек.

Они были из камеры, в которой находился Лао Ван — муж моей сестры. Речь шла о пожертвованиях со стороны различных слоев населения на самолеты и пушки для китайских добровольцев. Людям из разных камер, согласно установленному порядку разговаривать не разрешалось, однако слушать разговоры других не запрещалось. Среди них был человек по фамилии Чжан, бывший министр марионеточного правительства. В Фушуне он жил со мной в одной камере. Был у него сын, который отказался жить вместе с ним в Маньчжоу-Го. Он выступал против отца-изменника и даже отказался от его денег.

Теперь бывший министр предполагал, что его сын непременно участвует в войне против американского империализма в Корее. Каждый раз при упоминании сына он сильно волновался. Так было и сейчас.

— Если правительство еще не конфисковало мое имущество, я хотел бы все пожертвовать для войны в Корее. Раз сыну этого не нужно, мне остается поступить только так!

— Как же быть? — Лао Чжан говорил, озабоченно хмуря брови. — Может быть, мой сын там сражается не на жизнь, а на смерть!

— Вы хотите слишком многого, — возразили ему. — Вы думаете, что дети изменников могут служить в армии?

Очевидно, остальным этот разговор был небезынтересен, поэтому они на некоторое время притихли, а Лао Чжан продолжал:

— Ведь наше имущество правительство не конфисковало и даже хранит его. А что если я его пожертвую?

— Много ли там? — Кто-то снова засмеялся. — Кроме императора да бывшего премьера имущество остальных немного стоит…

Последняя фраза навела меня на мысль. Конечно, ведь у меня еще есть масса всяких драгоценностей и украшений, уж в этом-то никто не сравнится со мной. Кроме спрятанного в двойном дне чемодана, у меня было некоторое количество драгоценностей, которые я не утаил, и среди них — бесценный комплект из трех печатей, искусно вырезанный из трех взаимосвязанных друг с другом кусков драгоценного камня. Эти печати были сделаны для императора Цяньлуна после того, как он оставил трон, и я, чтобы показать собственную "сознательность", решил отдать эти драгоценные печати.

Решил и сразу стал действовать. Помню, однажды служащий тюрьмы объявил с караульной вышки о пятой победе добровольцев на корейском фронте. Кто-то из заключенных — не знаю, кто именно, — прослушав сообщение, сразу обратился с просьбой направить его добровольцем на корейский фронт. Вслед за ним с подобной просьбой обратились многие, а некоторые тут же вырывали листки из тетради и писали заявления. Разумеется, начальство не разрешило. Потом я невольно подумал с некоторой завистью: "Эти люди уже проявили "сознательность" без какого-либо риска для себя" — и решил не отставать, не давать опередить себя, чтобы никто не подумал, что я им подражаю. Как раз в этот день тюрьму приехал инспектировать ответственный работник правительства.

Сквозь решетку я узнал в нем того самого человека, который в Шэньяне советовал мне не волноваться. "Если принести свои драгоценности этому человеку, эффект будет значительно сильнее", — решил я. Когда он подошел к нашей камере, я низко поклонился и сказал:

— Господин начальник, позвольте сказать. У меня есть одна вещь, которую я хотел бы подарить народному правительству…

Я вынул драгоценные печати Цяньлуна, чтобы отдать ему. Он закивал, но не взял их.

Для меня непонятней всего было то, что, общаясь с работниками тюрьмы — начальником, служащими, надзирателями, поварами, врачами, санитарами, — заключенные остро ощущали, что их положение отличается от прежнего. Здесь они были заключенными, но не теряли чувства собственного достоинства; а в прошлом они хоть и считались знатными аристократами, людьми, стоящими над тысячами других, на самом деле были сущими рабами. И чем больше раздумывали мои племянники, тем отчетливей осознавали, что их молодость прошла бесславно. Когда, возвращаясь на родину, мы остановились в Шэньяне, с нашего поезда сошла одна работница. Охраняя государственное имущество, она получила увечье, а теперь на вокзале ее встречали представители всех слоев населения города. Мои племянники в поезд выслушали историю этой молодой женщины от бойцов государственной безопасности и впервые узнали, что в Китае, оказывается, такая необыкновенная молодежь. Они услышали также рассказы о героизме добровольцев, о подвигах в социалистическом строительстве, и это раскрыло им глаза. Непрерывные сравнения невольно заставили их задуматься над многими вопросами.

Все это постепенно привело к тому, что они изменились сами У них появилось серьезное отношение к занятиям, и мало-помалу они стали рассказывать служащим тюрьмы все о своем прошлом.

Я сидел, прислонившись к стене, и думал с тоской: "А коммунисты и в самом деле опасны. Каким образом они сумели их так изменить?" Меня немного успокаивало лишь то, что муж сестры и младшие братья еще оставались прежними. Однако это не уменьшало моей тревоги: донесет ли Сяо Жуй на меня властям? Кроме гнева и беспокойства, я ощутил всю трудность положения, в котором оказался. На дне чемодана я спрятал 468 специально отобранных украшений из платины, золота, бриллиантов, жемчуга. Я считал, что этого мне будет достаточно для дальнейшей жизни. Без них я просто не мог бы существовать, даже если бы меня освободили, так как у меня и мысли не было самому зарабатывать на существование. Отдать драгоценности? Я так долго их скрывал, а теперь взять и принести? Это лишь доказывало бы, что раньше я говорил неправду. Продолжать скрывать их? Но о них знал не только Сяо Жуй, знали и все остальные. "Если отдать все самому, то можно рассчитывать на снисхождение" — эти слова то всплывали у меня в памяти, то вновь исчезали.

В то время мне казалось, что "коммунисты" и "снисхождение" — понятия несовместимые. И хотя (с тех пор как мы находились в тюрьме) отношение к нам превосходило все ожидания и из газет мы постоянно узнавали о снисхождении к "пяти злам", я по-прежнему ничему не верил. Вскоре после начала "движения против трех и пяти зол" несколько преступников, совершивших ряд крупных хищений, были преданы смертной казни. На страницах газет разоблачалось казнокрадство многих капиталистов, появились сообщения о хищениях, контрабанде, взятках, а также присвоении казенных денег и других преступлениях. Эти сообщения я невольно сопоставлял с самим собой. У меня были свои суждения по поводу таких утверждений, как "зачинщик должен понести наказание", "совершивший преступление под угрозой заслуживает снисхождения", а "отличившийся достоин награды". Мне казалось, что эти примеры великодушия, даже если они абсолютно достоверны, ко мне неприменимы, так как я был "главным зачинщиком" и относился к тем, кого следовало наказывать.

Исповедь и снисхождение

"Я, Пу И, потерял совесть. Правительство относится ко мне столь гуманно, а я сокрыл эти вещи, нарушил распорядок тюрьмы, нет, нарушил закон государства. Эти вещи не мои, они народные. Только сегодня я понял это и решил больше ничего не утаивать".

Я стоял в приемной перед начальником тюрьмы, низко опустив голову. На столе, возле окна, сияли 468 драгоценностей. Если "моя откровенность по собственной инициативе" сможет меня спасти, если политика великодушия подтвердится по отношению ко мне, то пусть они сияют себе на здоровье.

Начальник тюрьмы внимательно посмотрел на меня и кивнул:

— Садитесь. — В его голосе я услышал нотку надежды. — Вы, наверное, испытываете угрызения совести? — спросил начальник.

Я сказал, что все это время не находил себе места. Я боялся признаться, боялся, что за откровенность не получу снисхождения.

— Почему же? — Начальник тюрьмы улыбнулся уголками губ. — Не потому ли, что вы император?

Я вздрогнул и признался:

— Да, начальник.

— Ничего удивительного в этом нет. Ваше прошлое не могло не повлиять на ваши взгляды. Я же, со своей стороны, могу лишь повторить: политика коммунистической партии и народного правительства — это политика дела. Коммунисты слов на ветер не бросают. Независимо от социального положения в прошлом, все, кто откровенно признают свои ошибки, могут рассчитывать на снисхождение. Тем, кто успешно проходит перевоспитание, срок наказания может быть снижен, а отличившиеся в работе могут быть удостоены награды. Все в человеке. Свыше года вы скрывали драгоценности, не передавали их властям и нарушали тем самым тюремные порядки. Но раз сегодня, признав свою ошибку, вы сами пришли и откровенно обо всем рассказали, значит, вы раскаялись, и я решил вас не наказывать.

Он велел стоявшему за дверью надзирателю разыскать работника камеры хранения и, когда тот пришел, приказал:

— Пересчитайте и примите все эти вещи. Выдайте Пу И расписку.

Этого я никак не ожидал. Я вскочил с места.

— Нет, расписки мне не надо. Если правительство не считает нужным их конфисковывать, я хочу преподнести их в дар.

— Все же мы их для вас сохраним. Будьте добры, проверьте опись.

Начальник встал, собираясь уходить.

— Я ведь давно вам говорил, что для нас более ценными являются люди.

С распиской на 468 драгоценных украшений я вернулся в тюремную камеру. Там в это время шел семинар: разбирали проблемы, поднятые в книге "Как Китай стал колонией и полуколонией", которую мы изучали на занятиях. Занятие прервалось, а присутствующие с одобрением отнеслись к моему поступку.

— Лао Пу, мы восхищаемся тобой!

Теперь они уже не называли меня господином Пу, а обращались, как и ко всем, "лао" — старина. Когда я впервые услышал это обращение, мне оно показалось еще более неблагоразумным, чем "господин". Но сегодня мне было приятно его слышать.

— Старина Пу, твой поступок раскрыл мне глаза!

— Старина Пу, никогда не думал, что ты такой храбрый.

— Старина Пу, спасибо тебе, что своим примером ты позволил мне еще больше увериться в великодушной политике правительства, — и т. д.

Замечу, что с тех пор, как я стал стирать и чинить свою одежду, мой внешний вид приобрел еще более неприглядный вид, и уважение ко мне в камере заметно уменьшилось. Некоторые даже за глаза называли меня "бацзаши" (место в Харбине, где раньше торговали всяким тряпьем). В учении я проявлял свое полное невежество, и это вызывало смех заключенных. Иными словами, я хорошо понимал, как выгляжу в их глазах. Теперь же они наперебой хвалили меня, и я был несказанно рад.

В тот же день во время отдыха я услышал, как бывший посол Маньчжоу-Го в Японии Лао Юань рассказывал кому-то о случившемся. Лао Юань был человеком крайне проницательным. В мгновение ока он успевал обдумать столько, сколько другим хватило бы на целый день. Его слова глубоко запали мне в душу:

— Старина Пу — человек умный. Он сумел сам, по своей инициативе, рассказать об этих украшениях и поступил правильно. На самом деле, такое сколько ни скрывай, все равно не скроешь: правительство легко узнало бы обо всем. У правительства значительно больше сведений о нас, чем мы думаем. Вспомните газетные материалы судебных дел по борьбе против "трех и пяти зол", и вы сразу поймете. Миллионы людей снабжают правительство информацией. Даже то, о чем вы давно забыли, превращается в материал и оказывается в руках правительства.

По его словам, мое вранье в автобиографии теперь вряд ли удастся скрыть.

Все это было так, но пока надо мной не висела угроза, я никак не мог на это решиться, Теперь, как только в газетах появлялось слово "снисхождение", я прочитывал весь материал с начала до конца.

Движение против "трех и пяти зол" приближалось к концу. Стали появляться многочисленные сообщения о прекращении судебных дел. Лао Ван в прошлом был судьей, и я нередко изучал с ним опубликованные в газетах судебные материалы. Позднее, когда мне велели написать о преступлениях японских захватчиков на Северо-Востоке, я стал думать по поводу всего этого еще больше.

Готовясь к рассмотрению дел японских военных преступников, китайское правительство приступило к необходимым расследованиям и призвало военных преступников Маньчжоу-Го представить сведения о злодеяниях японских бандитов на Северо-Востоке.

Кто-то задал служащему тюрьмы вопрос: "Можно ли писать не только о японских бандитах, но и о других?" Тот ответил: "Конечно, можно. Только главное — это все же преступления японских бандитов". Я невольно забеспокоился: о каких "других" он намерен написать? Другие, конечно, китайцы, а среди них самый большой преступник, конечно, я! Не захотят ли и мои родственники написать немного о "других"?

Военные преступники Маньчжоу-Го с энтузиазмом взялись за дело. В нашей группе в первый же день было написано свыше десяти обвинений. Староста Лао Ван собрал написанное и с удовлетворением отметил:

— Неплохо! Завтра напишем еще столько же.

— Жителей бы попросить, вот уж кто напишет, — вставил кто-то.

— Конечно, правительство и их опросит, — сказал Лао Ван. — А ты как думаешь, старина Пу?

— Я думаю, что непременно опросят. Не знаю только, будут ли собирать сведения и о других тоже.

— Если и не будут, все равно кто-нибудь напишет о нас. Население ненавидит таких, как мы, не меньше, чем японцев!

Ужин разносил Да Ли. Мне показалось, что он чем-то рассержен. Он не стал ждать, пока я возьму чашку с едой, поставил ее на пол и ушел. Я сразу же вспомнил, как он помогал мне влезать в багажник, когда я удирал из Тяньцзиня. Мы писали весь следующий день.

А на третий день, когда мы дописывали последние страницы, вдруг со стороны лестницы послышались голоса. Обернувшись, я увидел незнакомого человека средних лет, следовавшего за начальником тюрьмы. Я понял, что с инспекцией прибыло высокое начальство. Инспектор осматривал каждую камеру и с непроницаемым взглядом выслушивал надзирателя, который сообщал имена преступников. Он был в штатском, но подтянутая фигура, строгое лицо и скупые спокойные движения выдавали в нем военного. Ему было около пятидесяти.

— А чем вы занимаетесь? — спросил он, остановившись у нашей камеры и глядя прямо на меня. Голос его оказался неожиданно мягким, на лице появилась улыбка.

Я встал и сказал, что пишу о преступлениях японских бандитов. Он поинтересовался, о каких преступлениях мне известно.

Я рассказал историю, слышанную раньше от Гун Цзисюя, о массовом истреблении рабочих, строивших секретный объект.

Улыбка исчезла с его лица, а глаза стали необычайно строгими.

— Эта история меня потрясла, я не думал, что японцы так жестоки, — сказал я.

— А почему вы не заявили японцам протест? — Он пристально посмотрел мне в глаза.

Он был разгневан, и я, поспешно опустив голову, тихо произнес:

— Я… не смел.

— Не смели, боялись? — Не ожидая ответа, он продолжал: — Да, страх! Страх может сильно изменить человека! — Последнюю фразу он снова произнес ровным спокойным голосом.

— Я виноват и признаю свою вину перед народом, но мне ее не искупить, даже если бы я умер десять тысяч раз!

— Не сваливайте всю ответственность на себя. Вы отвечаете только за то, что совершили сами. Нужно придерживаться фактов, от своего не уйдешь, а чужое никто не припишет.

Я продолжал говорить о том, что моя вина очень велика, что я тронут тем, как относится ко мне правительство, что я уже осознал свою вину и твердо решил перевоспитаться. Я не знал, слушает ли он меня, но только видел, как он осмотрел каждый угол в нашей камере, да еще попросил одного из заключенных показать ему стакан для полоскания рта. Когда я закончил, он покачал головой и сказал:

— Нужно придерживаться фактов. Достаточно сейчас признать вину и раскаяться, чтобы в дальнейшем рассчитывать на снисхождение. Коммунисты не бросают слов на ветер и придают большое значение фактам. Народное правительство ответственно перед народом. Вы должны проявить себя делами.

Он пролистал все, что я написал, и направился к соседней камере.

Однажды я сушил во дворе выстиранную одежду и вдруг заметил приближающихся Да Ли, Сяо Жуя и еще кого-то из служащих тюрьмы. Постояв около клумбы, они распрощались друг с другом. Сяо Жуй пошел в моем направлении. Я хотел было поздороваться с ним, но он, даже не взглянув на меня, прошел мимо. У меня невольно возникли подозрения: в чем дело? Неужели они решились на разрыв?

Вернувшись в камеру, я отыскал старые газеты, специально выбрал те, где были сообщения и статьи о принципе снисхождения в борьбе против "трех и пяти зол", и заново просмотрел их. В это время подошел Лао Ван и спросил:

— Ты что делаешь? Изучаешь борьбу против "трех и пяти зол"?

— Нет, больше не изучаю! — Я отложил газеты и набрался решимости. — Я вспомнил кое-что из прошлого. Раньше я не понимал того, что делал, а теперь увидел, что это настоящее преступление. Что если я напишу об этом? Как ты считаешь?

— Напиши! Конечно, напиши! — Понизив голос, он добавил: — Опять же, в руках правительства достаточно сведений о нас. Все-таки лучше рассказать об этом самому.

И я написал все как было: и о моей деятельности в Тяньцзине, и о связях моей клики с японцами, а также описал истинную картину моей связи с Доихарой.

Через два дня староста Лао Ван сказал мне, что начальство читало мое "сочинение" и считает, что я сделал значительный шаг вперед и заслуживаю похвалы.

Склеиваю бумажные коробки

В конце 1952 года мы выбрались из дома с железными решетками и поселились в новом, просторном жилище. Здесь были новые постели, столы, скамейки, светлые окна. Я стал реально ощущать "перевоспитание", о котором говорил начальник. К тому же после моей исповеди я не только не был наказан, но получил даже благодарность. Я стал заниматься более добросовестно.

В то время я понимал процесс "перевоспитания" весьма упрощенно; мне казалось, что достаточно прочесть некоторые книги, понять их смысл — и процесс перевоспитания завершен. Позднее я понял, что это совсем не так. Например, книгу "Что такое феодальное общество?" я читал в конце 1950 года и начале 1951 года, однако, не начни я тогда приобщаться к труду (труду в жизни и на производстве), я бы до сих пор не смог понять, что реально представляет собой феодальная система. Лишь спустя более чем два года после чтения этой книги, а именно в 1953 году, я смог дать себе ответ на этот вопрос.

Весной 1953 года администрация тюрьмы установила связь с Харбинской фабрикой карандашей. Теперь часть бумажных коробок для карандашей мастерили заключенные. Четыре часа в день мы занимались и четыре — работали.

Раньше я не то что коробки, карандаша ни разу сам не очинил. Единственное, что я помнил, — это марки: "Венера" — с изображением безрукой женщины, немецкие карандаши с изображением петуха и т. д. Я никогда не обращал внимания на коробки, в которых они были, и тем более не знал, сколько нужно труда, чтобы склеить их. Чувство новизны скоро исчезло, и на душе стало так противно, словно вся она была измазана клеем. Пока я еле справлялся с одной коробкой, причем трудно было определить, коробка это или что-нибудь еще, другие успевали склеить несколько.

— Как ты умудрился склеить такое? — спросил бывший начальник военного госпиталя в Маньчжоу-Го Лао Сянь, разглядывая со всех сторон мое произведение. Он взял коробку в руки. — Почему она не открывается? Что это за штука?

Лао Сянь был сыном великого князя Су по имени Шань Пи. В детстве он со своими братьями и сестрами получил японское воспитание. Сам Лао Сянь вырос в Японии, где изучал медицину. Цзинь Бихуэй (японское имя Кавасима Ёсико) была его младшей сестрой, а Цзинь Бидуй — мэр Харбина во времена Маньчжоу-Го — младшим братом. В его доме постоянно толпились различные отщепенцы — сторонники сближения с Японией. Увидев меня впервые в Советском Союзе, он, рыдая, упал передо мной на колени и воскликнул: "Наконец раб увидел своего хозяина!" А теперь он жил вместе со мной и больше всего ему нравилось ко мне придираться. Объяснялось это тем, что он был жесток, легко ввязывался в споры, но переспорить никогда никого не мог. У меня же не хватало мужества вступать с ним в дискуссии, в работе я многим уступал, вот и превратился в объект, на который он изливал свою желчь.

Зависть, разочарование, обиды — все смешалось. А тут еще реплика вечно вмешивающегося не в свое дело Лао Сяня. Вокруг моего изделия собралась целая толпа, посыпались язвительные шуточки. Я подошел, вырвал коробку из рук Лао Сяня и бросил ее в кучу с отходами.

— Что?! Ты нарочно брак выдаешь? — Лао Сянь вытаращил на меня глаза.

— Как нарочно? Она не так уж плоха, чтобы ее нельзя было использовать, — пробормотал я, вытащил коробку из кучи и положил вместе с готовой продукцией, что еще больше подчеркнуло безобразие моего "произведения".

— Куда ни клади, а все равно брак!

От таких слов я чуть не затрясся от злости. Я не выдержал и грубо отпарировал:

— Ты больно храбр со мной. Сильных боишься, а слабых обижаешь!

Эта фраза задела его за живое. Он мгновенно покраснел и заорал:

— Кого я обижаю? Кого боюсь? Все еще воображаешь, что ты император и другие должны во всем тебе потакать?..

К счастью, никто не обращал на него внимания. Подошел староста группы, успокоил его, и только тогда он перестал орать.

К сожалению, дело на этом не кончилось. Лао Сянь был не из тех, кто легко шел на мировую.

На следующий день Лао Сянь выбрал себе место рядом со мной. Только мы начали клеить, как он стал придирчиво разглядывать мою работу. Я повернулся к нему спиной.

И хотя мои успехи в этот день нельзя было сравнить с работой других, все же прогресс был налицо. Вечером тюремное начальство купило нам сладостей на деньги, которые были заработаны накануне. Впервые я ощутил плоды своего труда (хотя мои успехи были самыми незначительными). Казалось, что моя доля сладостей была вкусней, чем все, что мне когда-либо приходилось есть раньше.

— Пу И, у тебя сегодня неплохие успехи, да? — спросил Лао Сянь.

— Ничего, обошлось без брака, — ответил я в тон.

— Гм… все-таки лучше быть поскромней, — сказал он с холодной усмешкой.

— Значит, если сказать, что нет брака, это нескромно? — Душа у меня пылала от гнева, сладости уже не казались такими вкусными. Наибольшее отвращение вызывала манера Лао Сяня придираться к человеку тогда, когда тот был в хорошем настроении.

— Если у меня хоть раз будет брак, можешь обзывать меня как хочешь!

Я думал остановить его этой фразой и больше не обращать на него внимания. Но неожиданно он подошел к моей кучке готовых изделий, вынул из нее одну коробку и, подняв над головой, обратился ко всем:

— Полюбуйтесь!

Я поднял голову и чуть не подавился — фабричный ярлык на коробке был приклеен вверх ногами.

Мне хотелось просто схватить эту коробку и швырнуть в его уродливую физиономию, но я сдержался и пробормотал:

— Думай что хочешь!

— Ого! Характерец! Все еще мнишь себя вонючим императором! — Он повысил голос. — Я критикую тебя, желая добра. Подумай об этом! — Он услышал за дверью шаги надзирателя, и голос его зазвучал еще громче: — Ты все еще мечтаешь в будущем стать императором?

— Ты просто городишь чепуху! — ответил я зло. — Я глупее тебя, уступаю тебе в работе, я от природы хуже тебя. Этого довольно?

Все уже повскакали со своих мест, чтобы разнять нас. В большой просторной комнате нас помещалось восемнадцать человек. Кроме меня в ней жили три бывших министра и четырнадцать офицеров. Старостой группы был бывший офицер Лао Вэй. Одним из трех бывших министров был Чжан Цзинхуэй. Это был уже дряхлый старик, который не мог ни учиться, ни работать. Разговаривать он не любил. В этот вечер все, кроме Чжан Цзинхуэя, приняли участие в обсуждении "дела о бумажных коробках". Некоторые говорили Лао Сяню, что если уж он взялся критиковать, руководствуясь добрыми побуждениями, незачем было так громко кричать, другие критиковали меня — испортил коробку, нужно признать свою вину, а не проявлять свой характер; Лао Го, монгол по национальности, считал, что поведение Лао Сяня с самого начала было неправильным и нет ничего удивительного, что Пу И рассердился. Бывший командир полка — друг Лао Сяня возразил, заметив, что Лао Го смотрит на людей сквозь розовые очки; кто-то предложил обсудить этот вопрос на субботнем собрании, посвященном критике нашего быта. Стоял галдеж, и никто друг другу не уступал. В самый разгар споров я увидел, как "командир полка" дернул за руку орущего с пеной у рта Лао Сяня. Другие тоже замолчали. Я оглянулся: оказывается, в комнату вошел служащий тюрьмы Ли, заведовавший нашей учебой. Прежде вопросами учебы заведовал начальник отделения Ли, который впоследствии перешел на другую работу. Вновь прибывший на эту должность был его однофамильцем, и так как все привыкли называть его предшественника "завучем", то и его стали называть "завучем". Он поинтересовался у старосты, почему стоял такой шум. Лао Вэй ответил:

— Разрешите доложить!.. Это все началось из-за испорченной коробки…

Сотрудник Ли взял мою коробку с наклеенной вверх ногами этикеткой, посмотрел на нее и сказал:

— И стоило об этом так шуметь? Этикетка приклеена вверх ногами, экая важность! Наклейте поверх нее еще одну, как следует, и дело с концом!

Все притихли, словно в рот воды набрали. Но этим дело не кончилось.

Прошло несколько дней. Ответственный за распределение материала для производства коробок Сяо Жуй сообщил нам, что другие группы хотят начать трудовое соревнование и спрашивают, примем ли мы участие. Мы выразили согласие. Сяо Жуй сообщил еще одну новость. Оказывается, Сяо Гу в своей группе придумал быстрый способ склеивания коробок. Дно и крышка у них составляли одно целое. В результате производительность увеличивалась более чем вдвое. Мы поняли, что нельзя участвовать в соревновании, не придумав способ повысить производительность труда.

В то время мы часто читали в газетах заметки о внедрении технических новшеств. Например, метод работы Хао Цзяньсю, поточный метод производства и т. д. Кто-то из нас предложил создать поточную линию. Каждый должен был заниматься только своей операцией — один намазывает клейстер, другие склеивают коробки, третьи обклеивают их бумагой, четвертые наклеивают этикетки, образуя таким образом непрерывную поточную линию. Все единодушно согласились попробовать. Я тоже очень обрадовался, так как при таком способе работать было несколько легче.

Прежде все процессы выполнялись одним человеком и легче было допустить брак. Однако новым методом мы проработали недолго. Как только коробки попадали ко мне, быстро образовывалась гора, и ни о каком потоке не могло быть и речи. И снова это обнаружил Лао Сянь.

— Из-за ошибки одного человека страдает коллектив. Как же быть? — Он нарочно принял озабоченный вид.

На этот раз я не сказал ему ни слова. Я сидел напротив груды изделий, которые следовало оклеить блестящей бумагой, с таким же тупым видом, с каким раньше стояли люди у входа в дворцовую палату Янсиньдянь в ожидании приказа войти. Когда я услышал от одного из заключенных, следовавших за мной по поточной линии, что моя работа не соответствует стандарту и что процент брака неминуемо возрастает, я понял — ни справедливый Лао Го, ни сотрудник Ли не захотят выступить против нападок Лао Сяня. В конце концов я вышел из "поточной линии" и стал выполнять другую работу.

С тех пор как меня разлучили с семьей, я еще раз испытал всю горечь одиночества. На этот раз мне было особенно тяжело. Словно раздетый донага, я стоял перед всеми, и это было невыносимо. Особенно радовался Лао Сянь. На его лице, похожем на корку апельсина, появилось выражение злорадства и мести. Проходя мимо меня, он еще нарочно кашлянул. Я готов был лопнуть от злости. Очень хотелось найти сочувствующего и поговорить с ним, но в группе все были заняты, и ни у кого не было желания заниматься со мной разговорами. Тут я еще простудился, и на душе у меня стало совсем тоскливо.

Ночью мне снился кошмар. Конопатое, как кожура апельсина, лицо всюду преследовало меня и злобно твердило: "Ни на что ты не годен! Ты можешь только ходить и просить милостыню". Потом я увидел себя сидящим на мосту на корточках, как "обезьяны, охраняющие мост", о которых мне в детстве рассказывали евнухи. Внезапно кто-то протянул руку и сильно надавил на голову. Я проснулся. В сумраке я увидел прямо перед собой человеческую фигуру в белом, которая потрогала рукой мой лоб и сказала: "У вас сильный жар. Не беспокойтесь. Дайте я вас осмотрю".

У меня кружилась голова, кровь стучала в висках. И лишь придя в себя, я понял, что случилось. Оказывается, надзиратель услышал, что я во сне разговаривал и стонал. Он хотел меня разбудить, но не сумел и сразу сообщил о моей болезни начальнику. Тот послал за доктором Вэнем. Доктор измерил мне температуру, а сестра сделала укол. Я быстро заснул и не слышал, как они ушли.

Я целых полмесяца болел; каждый день приходили врач и сестра, и я постепенно стал выздоравливать. В эти полмесяца большую часть времени я спал, не занимался, не работал и целыми днями думал о своих делах, передумав больше, чем за прошедшие несколько лет. Я перебрал в памяти все, начиная от бумажных коробок и кончая страшным лицом императрицы Цы Си, при виде которого я когда-то разревелся. Раньше смутные воспоминания о ней вызывали у меня только страх, теперь же я ее ненавидел. Почему она избрала императором именно меня? Я был невинным, неразумным ребенком; ничуть не более одаренным, чем Пу Цзе. Но, будучи избранным императором, я воспитывался словно в плотно закупоренном сосуде. Никто не дал мне даже элементарных знаний и жизненных навыков, и теперь я ничего не понимал, ничего не умел. По своим знаниям и способностям я не только не мог сравниться с Пу Цзе, но, боюсь, даже с ребенком. Люди надо мной смеялись, я терпел обиды от таких, как Лао Сянь, но если бы мне позволили жить самостоятельно, я просто не знаю, смог бы я существовать или нет. Разве не были виноваты Цы Си, князья и министры в том, что я стал таким? Прежде всякий раз, когда я слышал, как другие смеялись надо мной или указывали на мою беспомощность, я весь загорался ненавистью. Я ненавидел людей за их придирки, я ненавидел даже народное правительство за то, что оно держало меня взаперти. Теперь я понял, что был не прав. Жизнь доказала, что я был действительно смешон, беспомощен, невежествен. Раньше я ненавидел племянников за их слишком пренебрежительное отношение ко мне, за то, что они не признавали мой авторитет, однако теперь я стал понимать, что во мне действительно не было ничего достойного уважения. Например, однажды мы ели "баоцзы"; мне они показались очень вкусными. Надзиратель Ван спросил: "Вам нравится душистый лук?" Я ответил, что никогда его не ел, не знаю, что это такое. Все начали смеяться: "Ты ведь ешь душистый лук!"

Получилось, что я даже не знал, что ел, принимая изображение божества за собственного предка, — о какой "мудрости" могла идти речь! Как же люди могли не смеяться надо мной? Монгол Лао Чжан — сын Бабучжаба, поднявшего в первые годы республики мятеж в Монголии, как-то сказал мне, что вся его семья поклялась поддерживать меня в реставрации монархии, а его мать поклонялась мне как божеству. Он сказал: "Как жаль, что она умерла. А то я непременно рассказал бы ей, что за мусор этот Пу И!" И раз я на самом деле не был божеством и действительно ничего не умел и ничего не знал, стоило ли обижаться, что люди говорили подобное?

Я обвинял императрицу Цы Си и ее окружение, винил самого себя. У меня появилась новая ненависть — ненависть к Запретному городу, на фоне которого даже Лао Сянь и ему подобные не казались такими уж врагами.

Я почти выздоровел. Однажды меня вызвал к себе на беседу начальник тюрьмы. Он справился о моем здоровье и, возвращаясь к моему спору с Лао Сянем, спросил, сержусь ли я еще. Я коротко рассказал ему о происшедшем и в заключение добавил:

Тогда я действительно был раздражен, но теперь я не сержусь. Я просто ненавижу свою беспомощность. Я ненавижу тех, кто был в пекинских дворцах.

— Очень хорошо, что вы уже осознали собственные слабости. Это успех! Не стоит печалиться из-за этого. Достаточно захотеть — и беспомощность обернется умением. Очень важно, что вы нашли причину своей беспомощности. Подумайте над тем, почему все эти князья и сановники так вас воспитали?

— Они думали только о себе, — сказал я. — Не обращали на меня внимания, заботились о себе, и только!

— Боюсь, что это не совсем так, — улыбнулся начальник. — Разве вы можете сказать, что Чэнь Баошэнь и ваш отец желали вам зла и намеренно вредили вам?

Я не знал, что ответить.

— Вы можете не торопясь подумать над этим. И если поймете, то извлечете большой урок из случившегося.

Вопрос этот терзал меня еще долго после того, как я вернулся от начальника. К тому моменту, как я впервые после болезни принял участие в собрании по самокритике, я уже успел несколько раз переосмыслить свое прошлое. Я не мог получить ответа на мучивший меня вопрос и от этого злился еще больше.

На совещании некоторые критиковали Лао Сяня, говорили, что он недоброжелателен к людям и всегда нарочно нападает на меня. С этим согласились больше половины присутствующих. Некоторые даже причину моей болезни свалили на него; отмечалось к тому же, что он оказывает дурное влияние на всеобщее перевоспитание. Лао Сянь растерялся, лицо его стало пепельно-серым, и он, заикаясь, стал каяться в своих ошибках. Я не проронил ни слова, продолжая думать о своем. Кто-то предложил выслушать на этот счет мое мнение. Лицо его побледнело еще больше.

— Мне нечего сказать! — произнес я тихо. — Я только ненавижу собственную беспомощность.

Все были сильно удивлены. У Лао Сяня даже отвисла челюсть. Я же внезапно повысил голос и чуть ли не перешел на крик:

— Я ненавижу! Я ненавижу места, где я вырос! Я ненавижу эту дьявольскую систему! Что такое феодализм? Все, что с детства калечит человека, и есть феодализм!

Спазмы перехватили горло, и я больше не мог сказать ни слова. Все сразу о чем-то заговорили, но я уже ничего не слышал…

Приезд следователей

С конца 1953 года мы три месяца изучали работу "Об империализме" и лишь в марте 1954 года вновь вернулись в Фушунь. Вскоре в тюрьму прибыла рабочая группа следственных органов, и начался допрос военных преступников.

Позднее я узнал, что правительство провело тщательную подготовку и организовало большие силы для расследования злодеяний японских военных преступников и военных преступников Маньчжоу-Го. В Фушунь для допроса была переведена большая группа японских военных преступников. Правительство готовило материал в течение нескольких лет. Было собрано около двухсот следственных работников, которые перед начатом работы прошли политическое и специальное обучение.

Японские военные преступники находились в третьем, четвертом и седьмом бараках, и нам было неизвестно, что происходило там. Следствие по делу военных преступников Маньчжоу-Го началось в конце марта большим собранием. Это следствие — для преступников оно означало изобличение других и собственные признания — было в основном завершено к концу года.

На собрании выступил ответственный сотрудник рабочей группы. Он сказал: "Эти несколько лет вы занимались, анализировали свои поступки, и теперь наступил момент признания своей вины. Правительство считает необходимым расследовать до конца ваши преступления. Вы должны правильно оценить свое прошлое, чистосердечно рассказать о своих преступлениях, а также изобличить преступления японских военных преступников и китайских предателей. Независимо от того, рассказываете ли вы о своих преступлениях или изобличаете других, вы должны быть правдивы и откровенны, ничего не преувеличивая и не преуменьшая. Окончательное решение правительства по вашему делу будет зависеть от совершенных вами преступлений и от вашего поведения на суде. Правительство великодушно к чистосердечному признанию и сурово ко лжи и обману".

На этом же собрании начальник тюрьмы огласил новые тюремные правила: воспрещалось обмениваться информацией по делам следствия, воспрещалось передавать записки и письма из одной камеры в другую и т. п. С этого дня во время ежедневных прогулок каждая группа выходила во двор по очереди, встречаться с людьми из другой группы было практически невозможно.

После общего собрания все группы вернулись в свои камеры для проведения дискуссии. Каждый выразил желание быть до конца откровенным, изобличить других, признать свои преступления, чтобы заслужить снисхождение. Некоторые говорили, что давно мечтали об этом дне, только бы суд состоялся, тогда и срок наказания определится. Были и такие, например Лао Сянь, которые говорили, что верят в политику великодушия, но по их возбужденным лицам было видно, что говорят они неискренне.

Глядя на серое лицо Лао Сяня, я был далек от того, чтобы злорадствовать. Наоборот, его волнение передалось и мне. Ведь если обеспокоился такой, как Лао Сянь, бывший "начальник военного госпиталя", то каково же было мне — "императору"!

Однако, что бы там ни было, мое положение отличалось от положения Лао Сяня. Он еще решал, говорить ему или нет о своем прошлом. Я же о главном уже рассказал и размышлял над тем, как заставить следственных работников поверить, что я давно уже признал свою вину.

С этой целью я решил заново переписать свою автобиографию, систематизировав ее и дополнив подробностями, и одновременно, по мере возможности, написать все, что я знал о преступлениях японских военных преступников. На собрании группы я заверил всех, что сделаю это.

Однако полностью осуществить обещанное было вовсе не так просто.

Когда я стал писать о последних днях Маньчжоу-Го и объявлении Советским Союзом войны Японии, я вспомнил следующее обстоятельство. В те напряженные дни я очень боялся впасть в немилость к японцам и ломал голову над тем, как мне добиться полного доверия командования Квантунской армии. Получив известие об объявлении войны, я без чьих бы то ни было указаний в ту же ночь позвал к себе Чжан Цзиньхуэя и начальника главной канцелярии Такэбэ и отдал им "приказ" срочно провести мобилизацию и всеми силами поддержать японскую императорскую армию против наступления советских войск. Как мне быть? Ведь я действовал так вовсе "не по настоянию японцев" (тогда Ёсиока, сказавшись больным, не появился). Вообще ничего не писать — но едва ли другие не знают об этом. А если написать, не вызовет ли это подозрения у следователей? Поверят ли они, что я во всем всегда подчинялся распоряжениям Ёсиоки? В таком случае вся моя автобиография перестанет что-либо значить.

Наконец я решил, что не буду писать слишком много. Если я не упомяну что-нибудь, ничего не произойдет. Пусть и это будет на счету Ёсиоки.

Как оказалось, я мог написать очень немного, поэтому старался излагать все подробно. Покончив с собственными признаниями, я взялся за изобличение других преступников.

Отдав материалы, я ожидал известий от следователей и гадал, как будет проходить допрос. Похожи ли следователи на работников тюрьмы? Злые ли они? Будут ли применять пытки?

В моем представлении допрос преступника был невозможен без жестокостей. Во дворцах Запретного города, наказывая провинившихся евнухов и слуг, я неизменно применял пытки.

Я боялся смерти, но еще больше я боялся пыток. И дело тут было вовсе не в боли. Я готов был умереть даже от оплеухи, которые в прошлом сам раздавал своим подданным. Я считал, что в тюрьме у коммунистов невозможно не страдать от жестокого обращения, поэтому отношение к нам в тюрьме вызывало удивление и было для нас непостижимым.

Заключенных здесь не били, не оскорбляли, уважали человеческое достоинство каждого. Так было в течение всех трех с лишним лет, и поэтому у меня не должно было быть каких-либо опасений, но каждый раз стоило мне только подумать о допросе, как спокойствие мое куда-то исчезало. В моем представлении допрос есть допрос, преступник не может быть единодушен со следователем, а следователь не может верить преступнику. Когда положение станет критическим, следователь, пользуясь властью, естественно, применит силу, в чем можно было не сомневаться.

В таких мучительных раздумьях прошло более десяти дней. Я не мог спокойно ни спать, ни есть. Наконец этот день наступил. Пришел надзиратель и сообщил, что я вызываюсь на беседу.

Меня провели по главному коридору в одну из комнат. Она была метров десяти, с большим письменным столом посередине. Перед ним был маленький чайный столик. На нем стояли чашки, чайник и пепельница. За письменным столом сидели два человека средних лет и молодой человек. Они знаком предложили мне сесть на стул рядом со столиком.

— Ваше имя? — спросил человек средних лет. — Айсинь Цзюело Пу И.

Он спросил у меня возраст, происхождение и пол. Перо молодого человека со скрипом двигалось по бумаге вслед за моими словами.

— Мы прочли написанное вами признание, — сказал тот, который был старше, — и нам хотелось бы послушать, что вы скажете лично. Вы можете курить.

Итак, началось. Человек средних лет расспрашивал меня о моей жизни; его интересовало все — начиная с детства и заканчивая моим арестом. Когда я рассказал о себе, он кивнул, и, казалось, был удовлетворен.

— Хорошо, пока остановимся на этом. Потом у следователя Чжао, возможно, будут вопросы к вам.

В общем, атмосфера допроса оказалась для меня крайне неожиданной. Вопрос о предательстве меня больше не беспокоил.

На следующем допросе, увидев в комнате только одного следователя Чжао, я невольно был разочарован. Сидя перед следователем и внимательно глядя на его молодое лицо, я думал: "Сумеет ли он разобраться во всем до конца? Сможет ли поверить, что я говорю правду? Он в том возрасте, когда чувство справедливости незыблемо. Что у него за характер? Если кто-нибудь начнет наговаривать на меня, кому он поверит?"

— У меня есть вопрос, который я хотел бы вам задать, — прервал он ход моих мыслей и спросил о процедуре издания указов и манифестов в период Маньчжоу-Го.

Я рассказал, как это происходило. Расспрашивая меня об одном из манифестов, он спросил, за сколько дней до его опубликования я видел его. Я не мог вспомнить.

— Наверное, за день, за два, а могло быть за три, нет, за четыре…

— Не надо отвечать сразу, — сказал он. — Подумайте, вспомните, а потом скажете. Сейчас поговорим о другом…

По другому вопросу я тоже не мог что-то вспомнить, сбился и волей-неволей стал волноваться: "Я опять не сумел вспомнить; как будто я нарочно не хочу говорить. Сейчас он разозлится!"

Но он и не думал злиться.

— Оставим это пока. Вспомните — расскажете.

Потом я полностью доверился этому человеку.

Уже не помню, какой это был допрос по счету. Следователь Чжао вынул написанный мною изобличающий материал, положил передо мной и спросил:

— Вы здесь пишете, что в соответствии с планом японских военных преступников, и в частности, заместителя начальника главной канцелярии Маньчжоу-Го Фуруми Тадаюки, японские агрессоры за год награбили в Маньчжурии 16 миллионов тонн зерна. Это сказано не очень конкретно. Действительно ли за год? Какой год? Откуда вам известна эта цифра? Расскажите подробнее.

Откуда я мог знать? Я случайно услышал об этом из разговора двух бывших министров, находившихся со мной в одной камере. He мог же я ему это сказать. Я начал говорить, что японские бандиты грабили в Маньчжурии все, что могли, а зерна брали столько, сколько выращивалось. Здесь следователь меня прервал:

— Сколько, по-вашему, в Маньчжурии производилось зерна в год?

У меня словно отнялся язык, и я не мог выговорить ни слова.

— На чем основано ваше изобличение?

Я понял, что окончательно запутался, и рассказал об источнике своих сведений.

— В таком случае вы сами верите в то, что здесь написали?

— Я… Нет, не уверен.

— О! Вы даже сами не верите! — Следователь удивленно посмотрел на меня. — Зачем же тогда пишете?

Я не знал, что сказать. Тем временем он надел на авторучку колпачок, прибрал на столе бумаги и книги — толстые маньчжурские "Ежегодники" и "Правительственные сообщения". Было очевидно, что он не ждет от меня ответа. Допрос он закончил такими словами:

— И от себя, и от других нужно требовать только правду.

Я молча смотрел на этого человека, который был моложе меня на десять с лишним лет. В глубине души я согласился с ним, так как всегда боялся, что другие начнут распространять обо мне разные слухи, сильно преувеличивая.

Когда я вышел из комнаты, где проходил допрос, меня внезапно поразила одна мысль: "Все ли следователи так объективны, как этот? А если один из них не такой и именно он получит изобличающий меня материал, что тогда?"

На этот вопрос я получил ответ очень скоро. Несколько позднее сосед по койке Лао Юань рассказал нам аналогичную историю. Он как-то подсчитал сам, привел цифры по стали, разграбленной японцами на Северо-Востоке. Следователь не поверил, дал ему карандаш и велел подсчитать, сколько нужно руды на производство такого количества стали и сколько ежегодно добывается руды в каждом руднике Северо-Востока… "У него с собой были документы по природным ресурсам Маньчжурии", — сказал в заключение Лао Юань. Я теперь понял, зачем на столе у следователя Чжао лежали такие книги, как "Ежегодники", "Сводки" и т. д. Рабочая группа для проверки каждого сведения привлекла к работе сотни человек, которые более чем за год объездили многие селения, перевернули тонны архивных материалов. Это мне стало известно лишь тогда, когда я ставил свою подпись под заключениями следователей.

Мне было неловко перед молодым следователем за то, что я был так глуп и думал, что он мне не верит. Я написал ему письмо с извинениями.

"Ситуация не так уж опасна", — думал я, посылая письмо.

Страдания и ненависть жителей Северо-Востока

Я никогда прежде не слышал конкретных рассказов о бедствиях, причиненных населению Северо-Востока японскими агрессорами, да меня это и не интересовало. Я кое-что знал о ненависти народа, однако думал, что это больше касается населения Северо-Востока и японцев, а ко мне не имеет никакого отношения. Прошел десяток лет, и лишь теперь я словно пробуждаюсь ото сна и начинаю понимать подлинную серьезность случившегося.

Член рабочей группы как-то специально рассказал нам о результатах частичного расследования преступлений японских захватчиков Маньчжурии. Я несколько усомнился в том, что услышал. Он перечислил некоторые статистические данные, например число убийств, и среди них — число массовых убийств гражданского населения; назвал площади, засеянные опиумом, количество людей, куривших его, а также сумму прибылей от торговли им… Это были страшные цифры. Еще больше заставили нас ужаснуться описания массовых убийств и кровавых трагедий. Волосы вставали дыбом от того, что я слышал, но про себя я думал: "Неужели так было в действительности? Если все это правда, как же могло случиться, что среди моих младших братьев, младших сестер, племянников, подданных не нашлось ни одного, кто бы рассказал мне об этом?"

И только позже, участвуя в общем собрании японских военных преступников, я перестал сомневаться в услышанном.

Тогда впервые мы увидели японских заключенных. Из газет было известно, что японские военные преступники в Фушуне составляли лишь часть арестованных в Китае. Судя по собранию и более поздним сообщениям об их освобождении, вынесении приговора и непрерывно поступающим известиям, мы поняли, что среди этих преступников произошли непостижимые изменения. Об этом я еще скажу дальше. А сейчас о собрании. Хотя на нем и присутствовало тюремное начальство и члены рабочей группы, само собрание фактически было организовано "учебным комитетом" самих заключенных. Этот "учебный комитет" и был призван контролировать жизнь и учебу заключенных и был создан после того, как большая часть японских военных преступников осознала свои ошибки. На этом собрании выступили несколько японских военных преступников, которые рассказали о своем перевоспитании, а также откровенно признали свои многочисленные преступления. Некоторые выступили с разоблачением других. Привлекая факты, они отвечали на центральный вопрос — совершил ли японский империализм в Китае преступления. Мы, военные преступники Маньчжоу-Го, присутствовали на собрании в качестве слушателей. Все откровения и изобличения произвели на нас глубокое впечатление, но особенно потрясли нас признания Фуруми Тадаюки — бывшего заместителя начальника главной канцелярии и начальника жандармерии Маньчжоу-Го.

Фуруми Тадаюки был любимчиком военного министерства Японии. Вместе с Такэбэ Рокудзо (начальником главной канцелярии) они выполняли указания Квантунской армии и, пользуясь положением фактических диктаторов, намечали и осуществляли контроль и грабеж на территории всего Северо-Востока. Он подробно рассказал о политике насильственного захвата крестьянских земель и плане переселения в Маньчжурию японских иммигрантов, о "пятилетнем плане развития производства" захваченных ресурсов, о политике отравления населения опиумом, а также о закулисной стороне политики выжимания из Маньчжурии зерна и других материальных ресурсов для подготовки к войне на Тихом океане и т. д. Он рассказал многое из того, что происходило на секретных заседаниях, называл множество цифр, от которых люди приходили в ужас. Он рассказал о некоторых результатах этой политики, и каждый его пример представлял собой страшную картину. Например, в 1944 году во всех уездах было собрано свыше 15 тысяч рабочих для строительства военных укреплений у Ваньемяо на Хингане. Из-за невыносимых условий, в которых приходилось жить и работать, из-за холода и голода погибло более шести тысяч человек. Другой пример — в период подготовки к войне против Советского Союза, при укреплении русла реки Мулинхэ, впадающей в озеро Ханка, по тем же причинам погибло свыше 1700 человек.

Мне запомнился его рассказ об опиумной политике.

В начале 1933 года, до военных действий японской армии в провинции Жэхэ, было решено для обеспечения военных расходов использовать опиумную политику. В то время производство опиума на Северо-Востоке контролировалось еще не полностью, наличного товара было недостаточно, что, однако, не помешало контрабандой продать за границу свыше 2 млн лянов опиума. Одновременно с этим в провинции Жэхэ с самолетов разбрасывались листовки, в которых поощрялось выращивание опиумного мака. Позднее, году в 1936-м, в семи провинциях Маньчжоу-Го были увеличены площади его посева, усилилось его производство, а затем была юридически установлена легальная монополия на специальную продажу опиума. Для поощрения курения наркотиков и насаждения пагубной привычки среди молодежи повсюду были созданы "общества по борьбе с курением опиума" и опиумные курильни с "девочками". В 1942 году японский Совет возрождения Азии провел Конференцию по производству и потреблению опиума в Китае, принявшую решение, по которому пограничные районы Маньчжоу-Го и Монголии должны были удовлетворять потребности в опиуме "сферы взаимного процветания Великой Восточной Азии". На основании этого решения площадь выращивания опиумного мака в Маньчжоу-Го увеличилась до 3000 га. По расчетам Фуруми, к моменту краха Маньчжоу-Го было произведено около 300 млн лянов опиума. Прибыли от продажи опиума в 1938 году составили одну шестую часть всех доходов Маньчжоу-Го. В 1944 году прибыли от него увеличились до 300 млн юаней, то есть в сто раз больше, чем в начальный период существования Маньчжоу-Го. Это было одним из главных источников средств на военные расходы в агрессивной войне Японии. Число людей, отравленных этим наркотиком, только в провинции Жэхэ доходило до 300 тысяч. Во всем Северо-Востоке на каждые сто человек приходилось пять курильщиков опиума.

Все, о чем откровенно рассказал начальник жандармерии, было очень конкретно. Действительно, перед глазами возникли ужасающие кровавые картины.

Сначала он был жандармским офицером в юго-западном районе Маньчжурии. В борьбе против народа жандармерия прибегала к различным мерам устрашения. Людей убивали; часто это были массовые убийства, после которых сгоняли толпы людей смотреть на трупы. Иногда жандармы хватали тех, кто, по их мнению, вызывал подозрение, выставляли их в ряд, затем выволакивали кого-либо и тут же на глазах у всех разрубали саблей. Сам он так убил более тридцати человек. Схваченных подвергали страшным пыткам: били палками, вливали в нос холодную воду, воду с перцем, керосин, прижигали ароматными свечами, раскаленным докрасна железом, подвешивали вниз головой и т. д.

Невозможно перечесть всех трагедий, которые упоминались в признаниях многих японских военных преступников. В этих трагедиях зверства главных действующих лиц превосходили жестокость лютых зверей. Помню, рассказывали случай: один японский солдат вломился в дом. Молодая женщина, сидя около плиты, кормила грудью ребенка. Солдат схватил ребенка и бросил его в котел с кипящей водой, изнасиловал женщину, а затем убил, воткнув ей палку в половые органы. Такого рода случаи были обычны в районах, оккупированных японскими захватчиками. Оказывается, в этом и крылось содержание "священной войны", а я зависел от этих "храбрецов императорской армии", которые тогда были предметом моих молений, поклонения и поддержки.

Потом следователи постоянно присылали материалы следствия, статистические данные и апелляции жителей Северо-Востока, и передо мной все отчетливей вставали картины тех лет. В конце концов я понял, что в то время, когда я унижался и занимался низкопоклонством перед японской Квантунской армией, когда я всеми силами пытался сохранить свой "почетный титул", гибли прекрасные и безвинные люди. Я понял также, что, пока я сотрудничал с врагами, пламенные патриоты складывали свои головы, проливали кровь в борьбе против агрессоров.

Поистине огромны несчастья, с которыми столкнулся народ Маньчжурии. Если не считать тех страданий, которые жители Северо-Востока вынесли под гнетом японских поработителей, а учитывать только бедствия, причиненные им марионеточным правительством и изменниками родины, то можно без особых усилий привести многочисленные факты и цифры. Например, согласно многочисленным законам и декретам по сельскому хозяйству, большая часть ежегодного урожая зерна у населения отбиралась. В последний период Маньчжоу-Го население питалось "комбинированной мукой", состоявшей из молотых стеблей кукурузы, бобовых жмыхов, желудевой муки и т. п. Награбленное зерно, кроме той части, которая была выделена для армии, целиком отправлялось в Японию, и количество его с каждым годом увеличивалось. По официальным данным маньчжурских властей, только за один 1944 год в Японию было отправлено 3 млн тонн зерна. За последние шесть лет существования Маньчжоу-Го всего было отправлено 11 млн 100 тыс. тонн зерна.

Согласно законам и декретам, контролировавшим производство зерна, хлопка, металлов и т. п., люди сплошь и рядом становились "экономическими преступниками". Населению, например, категорически запрещалось есть рис. Если у человека во время рвоты обнаруживалось, что он ел рис, его также считали "экономическим преступником" и сурово наказывали. Только за один год (с 1944-го по 1945-й) были жестоко наказаны 317 100 человек, признанных "экономическими преступниками". Конечно, в это число не входят те, кто был схвачен и после жестоких избиений отпущен.

Помимо всего, у китайских крестьян отнимали пахотные земли. По "японо-маньчжурскому договору" захватчики планировали переселить в район Северо-Востока 5 млн японцев. Этот план не был полностью осуществлен из-за военного краха Японии, но за последние два года сюда переселилось 390 тыс. человек, а марионеточное правительство отобрало у крестьян 36 млн 500 тыс. га земли. Под предлогом принятия ответных мер против действий Антияпонской объединенной армии была осуществлена политика "укрупнения деревень", которая привела к тому, что население Северо-Востока лишилось многих земель, площадь которых до сих пор не подсчитана.

Еще пример: чтобы выкачать ресурсы из Маньчжурии и превратить этот район в тыловую базу, японские правители, используя марионеточное правительство, решили осуществить план жестокого порабощения населения Северо-Востока, применить варварскую систему рабского труда, которая привела к ужасающей смертности. С 1938 года, после того как от моего имени был обнародован и введен в действие "закон трудового контроля", ежегодно сгонялось 2,5 млн человек (не считая согнанных из Центрального Китая), которых заставляли работать совершенно бесплатно. Большая часть их работала на рудниках и военных строительствах, где из-за невыносимых условий люди гибли в громадных количествах. Так, в городе Ляояне во время осуществления "Проекта предотвращения наводнений" из 2 тысяч молодых рабочих погибло, не проработав и года, 170 человек.

Не только крестьяне, но и обычные служащие, учащиеся, а также те, кто на медицинском освидетельствовании был признан негодным к военной службе (так называемая молодежь, "избежавшая службы в государственных войсках"), должны были в определенный срок принимать участие в этом рабском, или, как его называли, "добровольном", труде.

В самом ужасном положении находились обитатели "исправительных лагерей". В последний период существования Маньчжоу-Го зверства японских диктаторов достигли наивысшего предела. Чтобы решить проблему нехватки рабочих рук и подавить все растущее сопротивление народа, в 1943 году были обнародованы и введены в действие "Закон об исправлении мыслей" и "Закон о безопасности". Повсюду были построены концентрационные лагеря, которые назывались "исправительными". Под предлогом появления так называемых "нелояльных мыслей" или "общественного бродяжничества" арестовывали обездоленных безработных или тех, чье настроение считалось неудовлетворительным, и заставляли выполнять тяжелый подневольный труд. Иногда на улице внезапно останавливали прохожего и, ни о чем не спросив, огульно обвиняли в "бродяжничестве" и отправляли в эти исправительные лагеря, откуда он уже никогда не возвращался. Те, кто дожил до краха режима Маньчжоу-Го, сейчас с ненавистью обращаются к народному правительству с обвинениями против марионеточных властей. В 1944 году один крестьянин из города Хэгана был схвачен и отправлен в полицейский участок за антиманьчжурскую и антияпонскую деятельность. Вместе с ним было семнадцать человек. Жестоко избив, их отправили в Хэганский исправительный лагерь и заставили добывать уголь на Дуншаньских шахтах. Каждый день они работали по двенадцать часов, на обед получали маленькую пампушку из гаоляна, не имели одежды и постели, постоянно терпели побои. Этот крестьянин рассказывал:

"Узнав о том, что меня забрали в исправительный лагерь, моя мать пришла к тому месту, где я работал, чтобы издали поглядеть на меня сквозь колючую проволоку. Это обнаружил полицейский. Он схватил ее за волосы, ударом ноги свалил ее на землю и бил до тех пор, пока она уже не могла подняться. Потом он избил меня лопатой так, что все тело мое было в ранах, и я лежал без сознания целых семь дней. Однажды, когда нам не дали никаких овощей во время обеда, один из нас — Сун Кайтун — взял у меня денег и купил у прохожего немного лука. Это увидел начальник участка Ван. Он подозвал нас и нашел у меня пять юаней. Потом меня били, из носа и горла шла кровь. Они заставили меня залезть в мешок, а когда я отказался, били по голове. Три раза они подбрасывали мешок, на третий раз я потерял сознание. Люди умирали там ежедневно. Через каждые три-четыре дня выносили семь-восемь трупов. Из семнадцати человек девять умерли. Я заболел туберкулезом легких и до сих пор не могу работать. Моя мать лишилась рассудка, а трое моих братьев, старшему из которых было всего одиннадцать лет, стали нищими".

Маньчжурская армия, полиция, суды и тюрьмы угнетали народ, и нет числа тем кровавым злодеяниям и трагедиям, которые разыгрались на Северо-Востоке. По частично сохранившимся материалам, которые нашли следователи в официальных кругах марионеточного правительства, маньчжурской армией было убито 60 тысяч антияпонски настроенных людей, уничтожено 8800 мирных жителей, сожжено и разрушено свыше 3 100 домов. Невозможно сосчитать, сколько честных и преданных людей умерло в полицейских застенках. По официальным данным, которые имеются с 1936 года, из 5098 арестованных патриотов лишь трое были оправданы. Согласно документам, число приговоренных к смерти составляло 421 человек, умерло в тюрьме 218 человек, приговорены к каторжным работам 2177 человек; участь остальных 2284 неизвестна. Во времена Маньчжоу-Го Северо-Восток фактически был превращен в огромную тюрьму. Почти в каждой деревне были полицейские управления. Уездное полицейское управление фактически представляло собой сущий ад. Даже в аду вряд ли могли разыгрываться подобные кровавые трагедии. Крестьянину Хуан Юнхуну из местечка Бацзяцзы уезда Чжаоюаньсянь был 61 год, когда его забрали в полицейское управление за то, что он передавал письма в антияпонскую объединенную армию. Однажды он оказался свидетелем массового убийства:

"26-го дня второго месяца по лунному календарю полицейские отобрали из нас тридцать человек арестованных и послали с лопатами копать яму за западными воротами Чжаоюань. В тюрьму мы вернулись, когда стемнело. Я, Ван Яминь, Гао Шоусюань и Лю Чэнфа и еще двадцать групп, а двадцать человек были отвезены за западные ворота, где они были расстреляны. Потом привезли еще двадцать два человека и их тоже расстреляли. Полицейские облили трупы казненных бензином и подожгли. Один из них был еще жив и пытался бежать, но его тут же застрелили. Потом нам велели закопать их тела. За западными воротами еще сохранилась эта яма, и я могу найти это место…"

Этот настоящий ад просуществовал целых четырнадцать лет под вывеской "главы исполнительной власти", "императора Кандэ", "небесного рая на пути повелителя" и т. п. Все эти зверства производились от моего имени. И неудивительно, что все свидетельства пострадавших от режима Маньчжоу-Го заканчивались так:

"Я требую, чтобы народное правительство отомстило за наши обиды! Мы хотим, чтобы японские бандиты и китайские изменники кровью ответили за содеянное! Отомстите за погибших родственников! Накажите японских бандитов и китайских изменников!"

"Никогда нельзя уйти от ответственности за свои грехи"

Откровенность японских военных преступников, разоблачения, апелляции населения и проведенные расследования взбудоражили всю нашу тюрьму. Особенно остро на все реагировала молодежь. Теперь меня стали разоблачать племянники, муж сестры и Да Ли. Повсюду я чувствовал к себе ненависть, в том числе и ненависть родственников. Я словно был окружен зеркалами и из каждой точки мог видеть собственное, крайне неприглядное изображение.

Все началось с общего собрания. В тот день все мы присутствовали на собрании японских военных преступников, и члены рабочей группы захотели услышать наше мнение о нем. Находясь под впечатлением того подъема, который царил на собрании японских военных преступников, многие из нас вскакивали с мест и, перебивая друг друга, откровенно признавались в собственных преступлениях и разоблачали других. Больше всего досталось бывшему министру юстиции Чжан Хуаньсяну; до событий 18 сентября он был министром военного образования, административным начальником особого района города Харбина и командующим военной авиацией Северо-Востока. После событий 18 сентября он бежал из Центрального Китая к себе на родину в Фушунь; всеми правдами и неправдами втерся в доверие к японцам; предлагал диктаторам свои планы, написал сорок две докладные записки и добился того, что завоевал признание Квантунской армии. По рекомендации военного министерства Чжан Хуаньсян добрался до поста министра юстиции. Он отличился многими своими поступками. Так, до своей служебной карьеры он устроил у себя дома молельню с изображением японского императора и всякий раз, когда к нему приходили японцы, обязательно сначала опускался на колени перед молельней, принимал позу молящегося и ждал. Или, например, как-то в Фушуне он лично следил за постройкой храма "Мудрого и могущественного императора", а когда храм был построен, вместе с женой ежедневно убирал его. С перепугу Чжан Хуаньсян был бледен как полотно, потом его стали обвинять в постоянном нарушении правил распорядка тюрьмы. Например, он умышленно портил пищу, постоянно кричал на надзирателя и т. п. Это вызвало общее недовольство собравшихся.

Некоторые предупреждали, что будут и дальше его критиковать, если он не исправится. Меня страшила такая публичная критика, и я боялся, что меня тоже посчитают бесчестным. Поскольку во время сбора информации нам не разрешалось обмениваться никакими сведениями, мне не давала покоя мысль, что присутствующие не знают о моих чистосердечных признаниях. И я почувствовал крайнюю необходимость самому выступить на собрании. Я обо всем рассказал и закончил свою речь заверением в твердой решимости признать свою вину.

Согласно правилам, каждый обличительный документ должен был прочесть тот, против кого он направлен. Следователь Чжао принес мне кипу бумаг и сказал:

— Когда прочтете, подпишете то, с чем вы согласны. В случае несогласия можете написать свои возражения.

Сначала я прочел то, что написали бывшие министры-марионетки. Они обращались к общественным фактам маньчжурского правительства, и я подписал все их материалы. Дальше я стал читать сведения, написанные моими домочадцами, и уже через несколько станиц ладони мои стали липкими от пота. В материалах Лао Ваня, моего двоюродного брата, был, например, такой отрывок:

"Вечером 9 августа 1945 года я направился во дворец повидать Пу И. Пу И что-то писал, а Чжан Цзинхуэй и Такэбэ стояли у дверей в ожидании аудиенции. Пу показал мне написанное. Содержание его сводилось к следующему: приказывалось всем вооруженным силам Маньчжоу-Го совместно с императорской армией разбить наступающего врага (советскую Красную армию). Пу И сказал, что намерен отдать этот приказ Чжан Цзинхуэю и другим, и спросил, какие у меня есть представления на этот счет. Я ответил, что другого пути нет".

Я был в смятении, так как вину за это возложил на Ёсиоку.

Изобличения Да Ли были еще страшней. Он не только подробно описывал мое бегство из Тяньцзиня, но и рассказал о нашей договоренности — перед тем, как я начал писать автобиографию, — во всем придерживаться "советской версии".

Однако это было еще не все. Мои домочадцы представили с большими подробностями мою повседневную жизнь в прошлом — как я относился к японцам, членам семьи. Еще ничего, будь таких сообщений одно-два, но они были представлены все вместе, а это было уж совсем другое дело.

Вот что, например, писал Лао Вань:

"Во дворце во время демонстрации кинофильмов при появлении на экране японского императора мы должны были вставать, а при атаках японских войск — аплодировать. Так было потому, что фильмы показывали японцы.

При проведении в 1944 году кампании по экономии угля Пу И дал указание прекратить топить в И Си Лоу (здание во дворце), чтобы этим показать Ёсиоке свою лояльность, однако в своей спальне тайно от Ёсиоки он грелся.

Когда Пу И бежал в Далицзыгоу, он взял с собой в поезд изображение японской богини и портрет матери Хирохито. И всякий раз, когда проходил мимо, он совершал поклон в девяносто градусов и требовал того же от нас".

В сообщении Сяо Жуя был отрывок о том, как я использовал сирот в качестве слуг и как я был жесток с ними, часто незаслуженно их наказывал. Он написал также о смерти одного из них при попытке к бегству.

Строки Да Ли были полны гнева:

"Пу И был человеком жестоким, трусливым и особенно подозрительным. Он был коварен и лицемерен. Своих подчиненных он не считал за людей, а когда был в плохом настроении, проклинал и бил их, даже если они были невиновны. Если он был немного нездоров или утомлен, страдали от этого прежде всего слуги, которые, получая пинки и тумаки, считали, что еще хорошо отделались. При посторонних он держался так, словно был самым добрым человеком на земле.

В Тяньцзине он обычно наказывал людей деревянными палками и плетками, а во времена Маньчжоу-Го к этому добавилось много новых "способов"…

Он заставил всю свою семью действовать с ним заодно. Когда он хотел кого-нибудь наказать, он обвинял в тайном сговоре всех тех, кто отказывался избивать или бил недостаточно сильно. В этом случае такого человека самого наказывали, и в несколько раз строже. Все его племянники и слуги так или иначе ради него избивали людей. Один мальчик-слуга (сирота двенадцати-тринадцати лет) Чжоу Божэнь однажды был избит так, что доктору Хуан Цзычжэню пришлось лечить раны на его ногах в течение двух-трех месяцев. Пока мальчик был на излечении, Пу И велел мне носить ему молоко и другую снедь и говорить: "Как добр к тебе его величество! Разве ты в детском доме ел такие вкусные вещи?""

Прочитав все до конца, я понял, что приготовленные мной доводы для защиты были сильно поколеблены.

Прежде все свои поступки я считал оправданными. Я склонялся под давлением японцев и выполнял их волю, потому что мне не оставалось ничего другого. Мое жестокое обращение с домочадцами, преклонение перед сильными и притеснение слабых были для меня вполне естественны и закономерны. Я верил, что любой на моем месте поступал бы точно так же. Теперь я понял, что не все были такие, как я, и что мои самооправдания ничего не стоили.

Говоря о слабых, никто не может быть более "слабым", чем заключенные, лишенные всяких прав. Однако коммунисты, в руках которых была политическая власть, не били и не ругали заключенных, относились к ним как к людям. Что же касается сильных, то вооруженную до зубов американскую армию можно было считать "сильной", но войска коммунистов ее не испугались, провоевали с ней свыше трех лет и заставили подписать перемирие.

И недавно я был свидетелем новых примеров. Из заявлений и апелляций, представленных народом, я узнал, что многие простые люди отказывались выполнять мои предписания даже при насилии и давлении.

Крестьянин по имени Ли Дяньгуй из уезда Баянь не мог больше выносить оскорблений японцев и китайских предателей и надеялся на приход Объединенной антияпонской армии. На Китайский Новый год в 1941 году он послал антияпонским войскам один доу чумизы, 47 жареных хлебцев, 120 яиц и две пачки сигарет. Об этом узнали полицейские и арестовали его. Его подвешивали вниз головой и били, пропускали через него электричество, и для острастки рядом с ним положили окровавленный труп. Его заставляли выдать тех, через кого он держал связь с антияпонскими силами. Но этот несгибаемый крестьянин не проронил ни слова и страдал от пыток в тюремных застенках вплоть до своего освобождения.

В 1943 году Ли Инхуа из деревни Цзиньшаньдунь был еще ребенком. Как-то он дал несколько яиц проходившим мимо бойцам сопротивления. Об этом узнала полицейская охранка, и его забрали в участок. Сначала ему предлагали сигареты, чай, пельмени, говорили: "Ты еще ребенок и ничего не понимаешь. Скажешь, и мы тебя отпустим!" Ли Инхуа выкурил сигарету, выпил чаю, съел пельмени и затем сказал: "Я всего лишь крестьянин и ничего не знаю!" Его подвесили за ноги и стали избивать, пропускать ток, жечь, сняли с него одежду и кололи гвоздями, но так ничего и не добились.

Я понял, что не все люди на земле слабые. Единственным объяснением моих прошлых поступков служило то, что я обижал слабых и боялся сильных, жадно цеплялся за жизнь и боялся смерти.

Еще одна причина служила объяснением этому. Я считал, что моя жизнь — самая драгоценная и стоит она гораздо больше, чем чья-либо другая. Теперь же, после стирки одежды и склеивания бумажных коробок, я понял истинную цену себе. Я также увидел ее в тех обличительных материалах, которые присылало население Северо-Востока.

В зеркалах, которые окружали меня, я увидел себя виновным, человеком без ореола, у которого нет никаких доводов в свое оправдание.

Я подписал последний документ и вышел в коридор.

Мои мысли были переполнены раскаянием и печалью.

"Никогда нельзя уйти от ответственности за свои грехи".

Глава девятая. Готов к перевоспитанию

Как стать человеком?

— Наступил новый год. Что ты думаешь по этому поводу? — спросил меня начальник тюрьмы в первый день 1955 года.

Я ответил, что, коль скоро я виновен, мне остается быть сдержанным и ждать решения суда. Выслушав меня, он покачал головой и неодобрительно заметил:

— К чему эти пессимистические настроения? Надо просто активно взяться за свое перевоспитание и постараться стать другим человеком!

В конце 1954 года, подписывая последние документы, которые принес следователь, я уже слышал подобные речи: "Приложи все силы, чтобы стать новым человеком".

Слова начальника в некоторой степени успокоили меня, но в целом не изменили моего пессимистического настроения. Я погрузился в состояние самоуничижения, и на этом фоне беспокойство по поводу предстоящего приговора ушло на второй план.

Однажды, когда я отдыхал во дворе, появился корреспондент и стал на спортплощадке щелкать фотоаппаратом. Замечу, что после того, как мы были "изобличены и признали вину", в тюрьме вернулись к старым порядкам. Мы снова стали отдыхать не по очереди, а все вместе, и на полчаса дольше, чем раньше. Народ оживился, кто-то играл в волейбол, кто-то сражался в настольный теннис; одни просто болтали, другие пели песни, в общем, занимались, чем хотели. И вот корреспондент все это фотографировал. В конце концов он направил объектив на меня. Рядом со мной наблюдал за игрой в мяч бывший чиновник марионеточного маньчжурского правительства. Заметив объектив, он тут же развернулся и отошел в сторону, бросив на ходу: "Вот уж не буду вместе с ним фотографироваться!" Остальные сделали то же самое.

В марте несколько высокопоставленных военных приехали в город Фушунь на предмет инспекции тюрем для военных преступников. Начальник вызвал к себе меня и Пу Цзе. Войдя в комнату, заполненную людьми в золотых погонах, я поначалу решил что это заседание военного трибунала, и только потом понял, что генералы захотели послушать, как я занимаюсь своим перевоспитанием. Они были весьма доброжелательны и с интересом слушали меня. Затем спросили про мое детство, про жизнь во времена марионеточного правительства. В самом конце один усатый начальник сказал: "Давай, усердно занимайся, старайся переделать себя, и в будущем сам сможешь увидеть результаты социалистических преобразований в стране!" На обратном пути я вспомнил, что говоривший вроде бы был маршалом, а Пу Цзе мне сказал, что среди присутствующих были и другие такие же. Меня охватило горестное раздумье. Коммунисты, которые, как прежде казалось, меня просто ненавидели, теперь от надзирателя до маршала относились ко мне как к нормальному человеку. А вот такие же, как и я, преступники не желали стоять со мною рядом, будто я вообще не человек.

Вернувшись в комнату, я рассказал своим сотоварищам о выступлении маршала. Лао Юань — бывший посол марионеточного правительства Маньчжоу-Го в Японии среагировал быстрее всех: "Поздравляю тебя! Маршал сказал, что ты увидишь социализм, значит теперь ты в безопасности!"

При таких словах все оживились. Уж если я — преступник номер один — в безопасности, то они и подавно.

После проведенного расследования и признания своей вины многие стали ощущать явное беспокойство за свое будущее. Лао Сянь с тех пор так ни разу и не улыбнулся. А теперь он расплылся в улыбке, похлопал меня по плечу и сказал: "Поздравляю, старина Пу!"

Теперь во дворе не только не запрещали разговаривать, но перестали запирать камеры даже в дневное время. Эта радостная весть быстро облетела всех. Во время отдыха только об этом и говорили. Я вспомнил своих племянников, а также Да Ли. С тех пор, как началось расследование и последовавшее за этим покаяние, они не стремились со мной общаться. Теперь можно было воспользоваться введенными послаблениями и поболтать с ними. Я услышал голос Сяо Гу, который в это время где-то неподалеку пел популярную в то время песенку "Пастушок". Таких песенок он выучил немало у надсмотрщиков и охранников. Я обнаружил его и Сяо Сю возле огромного дерева. Однако, не дожидаясь, когда я подойду, они ретировались.

В апреле начальство велело нам избрать учебный комитет по типу того, который был создан в семи местах заключения, где находились японские военные преступники. Учебным комитетом под наблюдением начальства должны были управлять сами заключенные, которым надлежало решать вопросы, связанные с учебой и бытом. Возникавшие проблемы обсуждались на собраниях, а решения докладывались начальству. При этом каждый раз следовало изложить свою собственную точку зрения и внести соответствующие предложения. В учебном комитете работало пять выборных членов, которые утверждались начальством. Кроме одного главного, остальные четверо отвечали за учебу, быт, физкультуру и культурный отдых. Ежедневно члены комитета встречались с активом и отчитывались перед руководством. Заключенные были рады образованию этого комитета, считая, что сам факт его существования свидетельствует о доверии к ним. Многие из этого сделали вывод о том, что перевоспитание — это, прежде всего, личное дело каждого. Позднее факты неоднократно подтверждали действенность комитета. Однако поначалу мое настроение в значительной мере отличалось от всех прочих. Среди пяти членов комитета двое были из нашей семьи. Во время расследования и признания вины они изо всех сил старались унизить меня. Один из них — Лао Вань был председателем этого комитета. Другой — Сяо Жуй отвечал за вопросы быта.

Вскоре после образования комитета было принято решение построить стадион. Прежний стадион строили японские заключенные. Теперь же следовало разровнять новый участок земли и построить свой стадион. Возглавить стройку поручили Сяо Жую. В первый же день работы я при всех получил от него выговор. Во время построения и переклички я из-за какой-то мелочи, как всегда, отстал от других. Застегивая на ходу пуговицы, я бежал к строю и вдруг услышал оклик: "Пу И!"

— Бегу, бегу, — отозвался я, пристраиваясь в конце шеренги.

— Каждый раз, когда строимся, ты опаздываешь. Столько людей, и все ждут тебя одного. Несознательный какой-то! — говорил он громко с абсолютно непроницаемым лицом. — Посмотри на себя. Весь мятый! А как пуговицы застегнуты?

Я посмотрел вниз, пуговицы были застегнуты не на те петли Весь отряд повернул головы в мою сторону. Руки мои дрожали и я никак не мог правильно застегнуть пуговицы.

Меня беспокоило то, что теперь группа по проблемам быта припишет мне еще что-нибудь нелестное. Правда, теперь скандалить стали реже. По крайней мере, можно было высказываться, да и работать люди стали активнее. Причина заключалась во-первых, в том, что у многих значительно уменьшилась психологическая нагрузка, да и в вопросе перевоспитания стало больше понимания. Во-вторых, всякого рода рассуждения не по существу перестали быть в почете. Как я теперь отметил, на собраниях по критике люди стали высказываться по поводу меня безо всяких опасений. Объяснялось это еще и тем, что среди новых членов этой группы был хорошо знавший меня Да Ли, который теперь стал отвечать за вопросы быта. Когда меня начинали критиковать за мои недостатки, он обычно выступал со всякого рода разъяснениями, пытаясь анализировать причины моих проступков. После таких разоблачений, да еще с комментариями Лао Ваня и Сяо Ли, разве мог я походить на нормального человека?

Прежде, когда я подвергался всевозможным нападкам, я уходил в себя, раскаивался, проклинал все на свете, свою судьбу, винил всех в предвзятом ко мне отношении, а еше раньше винил во всем компартию, народное правительство, руководство тюрьмы. Теперь же я хоть и продолжал проклинать все на свете, но все больше винил самого себя и все меньше это относилось к партии, правительству и моему начальству. Во время расследования и признания вины я по прочтении материалов, изобличавших меня, понял, что все тайное теперь выползло наружу. То, чего правительство ранее не знало, стало всеобщим достоянием. Стало ясно и то, что я за человек. Согласно логике, должно было последовать возмездие или, по крайней мере, отказ от мысли меня перевоспитать. Тем не менее, инспекторы, начальник тюрьмы и даже маршал по-прежнему мне советовали заниматься своим перевоспитанием, стать настоящим человеком.

После завершения строительства стадиона учебный комитет решил отблагородить наш двор: к Первому мая посадить цветы и деревья, удалить сорняк, разровнять территорию. Все с радостью взялись за дело. Поначалу я занимался тем, что засыпал землей огромные ямы. Надзиратель Цзян, заметив, что у меня плохое зрение, и боясь, что я могу упасть в яму, перевел меня на прополку газона. Я оказался возле клумбы, поработал немножко и вдруг вижу, что ко мне направляется Лао Чжэн — монгол по национальности. Он выхватил из моих рук только что выдернутую траву и как заорет во все горло:

— Ты что делаешь, а?

— Так велели же траву выдергивать.

— Это что, трава? А ты и впрямь специалист. Это ведь цветочная рассада!

Я снова стал посмешищем для всех. Я сидел на корточках, не смея поднять голову, и искренне желал, чтобы вся эта трава исчезла с лица земли.

— Ни на что ты не годишься! — продолжал орать Лао Чжэн, тыча пальцем в выдернутую рассаду.

В это время подошел надзиратель Цзян. Он взял из рук Лао Чжэна рассаду, повертел ее в руках и бросил на землю.

— Что толку, что ты его ругаешь? — обратился он к Лао Чжэну. — Надо ему помочь, научить, чтобы в следующий раз не оплошал.

— Кому могло прийти в голову, что есть люди, которые не отличают траву от цветов? — пробурчал Лао Чжэн.

— Мне тоже не приходило в голову. Но раз уж так получилось, надо помочь.

Раньше слова "в голову не приходило" всегда были связаны со страшными выводами: "В голову не приходило, что Пу И такой дурак — никакими лекарствами не вылечишь!"; "В голову не приходило, что Пу И такой лживый и негодный — не подлежит перевоспитанию!"; "В голову не приходило, что столько людей ненавидят Пу И — его оставлять нельзя!" А теперь после таких слов я вдруг услышал: "Надо ему помочь!" Но помогать мне готовы были не все.

Однажды в который раз у меня сломались очки. После некоторых раздумий я все же отправился за помощью к Да Ли.

— Помоги, пожалуйста, — попросил я его тихо. — Я пытался несколько раз сам починить — никак. Другие тоже не смогли. Помоги, прошу.

— Все еще хочешь, чтобы за тобой ухаживали! — сверкнул он глазами. — Что, мало я за тобой ходил? Мало?

Он резко развернулся и отошел на другой конец стола. Я стоял молча, готовый биться головой о стенку. Не прошло и двух минут, как Да Ли вернулся на прежнее место и сердито взял мои очки.

— Ладно, починю. Только знай, что это я делаю не почему-либо, а ради твоего перевоспитания. Иначе я не стал бы попусту тратить свое время!

Позднее, во время отдыха, я отправился в небольшую, недавно отстроенную читальню, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, и встретил там Пу Цзе. Мы с ним поговорили по душам. Я рассказал, что из-за поведения некоторых моих домочадцев целую ночь не мог заснуть. Он сказал: "А почему тебе не поговорить с начальством?" Я спросил: "О чем? За все это время люди достаточно натерпелись от меня и, естественно, должны меня ненавидеть". Пу Цзе сказал: "Я слышал, что начальство просило их не вспоминать старое и как следует тебе помогать". Теперь я понял, почему и хоть и рассердился, но все же снова подошел ко мне.

Помощь, которую мне оказывали, я делил на два вида: одна помощь выражалась в действии, например, в поступке Да Ли с моими очками. Или, например, каждый раз после стирки одеяла люди помогали мне пришить к нему пододеяльник, иначе я провозился бы целый день, и это сказалось бы на моей общественной работе. Другой вид помощи выражался устно. Сюда я относил критику. Начальство часто говорило, что помощь можно оказать и через критику и самокритику, через обмен мнениями. Сам я мало кому "помогал" таким образом и не хотел, чтобы таким же образом "помогали" мне. Короче говоря, как бы мне ни помогали делом и советом, я никак это не увязывал с переменой моего мировоззрения и желанием стать другим человеком. К тому же починка очков и пришивание пододеяльника подтверждали только мою никчемность и вызывали у людей презрение. А критика только усиливала мои страдания. Лучше уж не помогали бы. А то я все меньше чувствовал себя нормальным человеком.

Правительственные чиновники, каждый раз говоря о необходимости "стать человеком", всегда увязывали это с "идеологическим перевоспитанием" и "моральным перерождением". Я же пекся о "сохранении своего лица" и больше думал о том, как ко мне относятся мои домочадцы, да и общество в целом, сможет ли оно терпеть такого, как я. Компартия и правительство если и захотят оставить меня в этом мире, то вряд ли с этим согласится общество. Меня хоть и не будут бить, но будут ругать, будут плевать в меня.

Каждый раз, когда начальство тюрьмы говорило об идейном перевоспитании, оно всегда подчеркивало: поступки людей определяются определенными мыслями. Следует определить мотивацию поступков преступника и решать проблему, начиная именно с нее. Тогда и преступлений не будет. Однако я всегда думал, что никогда более не сделаю того, что уже натворил. Если люди нового Китая примут меня, я смогу гарантировать, что никогда не совершу противоправного действия. Зачем для этого все время копаться в моих мыслях?

Ключевой вопрос — "как стать человеком" — я рассматривал с позиции того, как относятся ко мне, а не как я сам должен поступать в тех или иных случаях.

Тем не менее, начальство ставило вопрос так: если как следует перевоспитаешься, народ проявит к тебе снисхождение. А если не сможешь или не захочешь, народ на компромисс не пойдет. Фактически все зависит от тебя самого.

Этот факт привлек мое внимание, иначе говоря, после долгих и тяжелых раздумий я стал потихоньку соображать, что нужно делать, чтобы стать настоящим человеком. А началось все с одного незначительного случая.

Вопрос заключен в самом себе

Воскресенье. По обыкновению в этот день мы занимались стиркой, а потом наступало время так называемого культурного отдыха. Настроение было хорошее, и я отправился в читальню полистать журналы. Не успел я расположиться, как услышал на дворе такой разговор:

— Никто из вас не играет в теннис?

— Я не умею. Идите к Пу И, он умеет.

— Он умеет, но не сможет, неизвестно, когда еще он достирает свою одежду!

— В последнее время он стал стирать намного быстрее.

— Вот уж не поверю!

Меня это разозлило. Было очевидно, что я уже постирал свою одежду, да и не хуже, чем другие. А тут еще кто-то, видите ли, не верит. Можно подумать, что я от природы не способен чему-либо научиться.

Я нашел ракетку и вышел во двор. Я не собирался играть, мне просто хотелось, чтобы люди видели, что стирка закончена.

Я не застал тех, кто разговаривал. Но тут нашелся человек, который захотел поиграть со мной в теннис. Мы с ним сыграли сет. Вокруг собрались зрители. Я играл с азартом, даже вспотел.

После игры, когда я мыл руки под краном, я заметил начальника тюрьмы. В воскресный день увидеть начальство было делом нередким. Он часто приходил сюда именно в воскресенье.

— Пу И, у тебя сегодня успехи.

— Давно не играл, — сказал я не без удовольствия.

— Я говорю о другом. — И он указал на веревку, на которой сушилась моя одежда. — Наметился прогресс, вот ты и не тратишь теперь на стирку времени больше, чем другие. Можешь, как и все, наслаждаться отдыхом.

Я поспешно закивал и прошелся вместе с ним по двору.

— Раньше, когда другие отдыхали, тебе приходилось трудиться в поте лица. Ты ощущал неравенство и от этого страдал. А теперь научился стирать, и на душе полегчало. Получается, что вопрос все же в самом себе. И не нужно переживать по поводу того, как к тебе относятся.

Через некоторое время он улыбнулся и сказал:

— Вторая мировая война превратила тебя, императора, в преступника. Теперь возникла новая борьба, на этот раз в твоем сознании. И она превратит преступника в обыкновенного трудящегося. Что такое император, ты уже познал. Но борьба еще не завершена. В душе ты еще не чувствуешь себя таким же, как все. Нужно это осознавать!

После его ухода я задумался. В душе я был согласен с первой частью его утверждения, но разве я продолжаю вести себя как император? Однако, признав первую часть его замечания, я постеценно стал понимать и вторую. Правоту его высказывания подтвердила жизнь.

В тот день после того, как мы убрали мусор (такой труд уже стал делом обычным) и вернулись в свои комнаты, член группы по быту устроил нам разнос:

— Моете руки, а кран не закрываете. Вода так и течет. Это безответственно, в следующий раз имейте в виду.

Да Ли тут же спросил меня:

— Пу И, ты последним мыл руки?

Я подумал. Получалось, что я.

— Я, наверно, забыл закрыть кран.

— Когда ты перестанешь забывать?

— Бывает, что и не забываю.

Некоторые тут же захихикали. Среди них Лао Юань. Он спросил:

— Выходит, что и забываешь. Значит, несколько раз не закрывал.

Я не обратил внимания на его слова. Тут возмутился Да Ли:

— И не стыдно тебе? Не знаешь, откуда такие замашки? Да это все прежние привычки дворцовой жизни. Ты и раньше никогда не закрывал за собой воду и к крану никогда не прикасался. Воду для тебя открывали и закрывали другие. Ты и теперь, когда входишь в комнату, знаешь только открыть дверь и никогда не закрываешь ее за собой. Все еще продолжаешь считать себя императором!

— Я, кстати, вспомнил, — сказал Лао Юань, — иногда, когда ты открываешь дверь, ты берешься за ручку газетой. Зачем?

— Боишься испачкаться, да? — встрял Да Ли.

— За ручку хватаются все, разве она не грязная?

Кто знал, что эта фраза вызовет у многих неудовольствие. Один спросил: "А почему это другим она не кажется грязной, а только тебе?" Другой подхватил: "Один ты чистюля, а на других плевать?" Третий стал доискиваться: "Дверь тебе кажется грязной или люди?" Еще один возмутился: "Ты что, выше других? Никого и в грош не ставишь?"

Пришлось оправдываться и доказывать, что у меня и в мыслях не было желания кого-то унизить. Однако на душе стало не по себе. Как же так получилось? Почему я не такой, как все? Потом кто-то заметил, что в бане я всегда первым прыгал в бассейн, а когда туда прыгали другие, я уже выходил. Еще припомнили, что в Советском Союзе на Новый год я первым съедал тарелку с пельменями. Слушая все это, я про себя отмечал, что никогда не обращал внимания на мотивы своих поступков. Получалось, что в душе я все-таки еще оставался императором. И тут я не мог не согласиться с критикой Да Ли.

Вспоминая это сегодня, я понимаю, что Да Ли тогда и в самом деле был моим строгим наставником. Что бы он тогда ни говорил, его слова заставляли меня задумываться над тем, что прежде не вызывало у меня сомнений. В конце концов, я не мог не признать, что в большинстве случаев я сам был виноват в своих прегрешениях.

Однажды утром, когда я умывался, Да Ли напомнил всем, чтобы при чистке зубов не капали на пол.

— А если напачкаете, чтобы не забывали за собой вытереть. Сегодня во всех группах будет санитарная проверка. У нас соревнование, и потому за грязь будут снимать баллы.

Я посмотрел вниз, пол был забрызган водой и зубным порошком. Мне показалось, что не так уж это и заметно. Подошел Да Ли и велел мне вытереть пол. Я потер его подошвой и решил, что этого достаточно.

Когда началась санитарная проверка, бригадиры групп по быту и член учебного комитета Сяо Жуй пошли по комнатам с проверкой, выставляя оценки согласно принятым ранее правилам. Проверяя нашу комнату, они заметили следы от зубного порошка, которые я не стер. Было признано, что это упущение, и нам снизили оценку. И хотя в целом общая оценка у нас была неплохая, Да Ли, несмотря на это, про грязь на полу не забыл. Он вошел в комнату со шваброй в руках и сразу спросил меня:

— Почему ты не вытер шваброй?

— Не подумал.

— Не подумал? — переспросил он грубо. — А о чем ты думал? Ни о чем, кроме себя, не думаешь! Что тебе коллектив! В голове у тебя только власть и никаких обязанностей!

Он в гневе схватил швабру и собрался вытирать грязь, но потом передумал, положил ее в сторону и сказал мне:

— Тебе должно быть стыдно! Вытирай сам!

Я послушно выполнил его указания.

С тех пор, как в Корее и на Северо-Востоке Китая были обнаружены американские бактериологические бомбы и вся страна развернула патриотическое движение за санитарию, ежегодно в тюрьме по несколько раз в определенное время проводилось уничтожение так называемых четырех зол (крыс, комаров, мух и саранчи). Одновременно проводилась широкомасштабная пропаганда санитарии и гигиены. Все это оставило в моей памяти сильное впечатление, в особенности казус, который произошел со мной во время уничтожения мух.

Да Ли откуда-то принес несколько новеньких мухобоек. Их на всех не хватало, поэтому каждый стремился заполучить себе одну. Я инициативы не проявил, но Да Ли принес мне одну сам. Этот предмет я держал в руках впервые в моей жизни и потому чувствовал себя немного не в своей тарелке. Я еще никогда не убил ни одной мухи!

К тому времени в тюрьме мух было не так уж и много. Если подходить со стандартами прежней столицы Маньчжоу-Го — Синьцзина, то, считай, что их вообще не было. После некоторых поисков я обнаружил одну муху сидевшей на оконной раме. Окно было раскрыто, я махнул мухобойкой и выгнал муху на улицу.

— Ты что делаешь? — закричал за моей спиной Да Ли. — Ты их уничтожаешь или выпускаешь на волю?

Другие, может, подумали, что он шутит, но я-то понял его истинный смысл. Я невольно покраснел и как-то неестественно отреагировал:

— Кто выпускает на волю? — Мне и самому показалось странным, зачем я ее выгнал.

— Не убиваешь живое существо, потому что боишься возмездия, да? — стал допытываться он.

Мне стало не по себе, но я ответил твердо:

— Какое возмездие? Она сама вылетела!

— А ты хорошенько подумай!

Вечером на собрании по самокритике поначалу никто не обратил на этот факт внимания, но потом после того, как об этом рассказал Да Ли, люди узнали, что когда я был в Чанчуне, я не разрешал бить мух и дал указания отбирать пойманных мышей у кошек. Все стали смеяться, а потом критиковать меня за предрассудки. Принимая критику, я, сам того не замечая, стал оправдываться:

— При чем тут предрассудки? Я ведь в прошлом году их бил.

— Вспомнил! — не удержавшись, засмеялся Лао Юань. — Не упомяни ты прошлый год, я бы и не вспомнил. Помню, как в прошлом году ты уступил кому-то мухобойку, а сам взял листок газеты и стал им отмахиваться от мух, они все и улетели!

Все смеялись, но в это время послышался строгий голос Да Ли:

— Не знаю, что думают другие, когда выпускают живность на волю, но тебя-то я понимаю. Все это чистой воды эгоизм, стремление получить милость Будды. Себя ты ценишь, конечно, дороже всех.

— Это ты уж чересчур, — возразил я.

— Пу И, наоборот, иногда слишком себя принижает, — заметил Лао Юань.

— Ну да! — подхватил я. — Никогда я не ставил себя выше других.

— Может быть, иногда ты и относишься к себе с самоуничижением, — Да Ли проявил сочувствие, но тут же продолжил: — А иногда ставишь себя выше всех и важнее всех. Как так получается, я понять не могу.

Позднее я сал отдавать себе отчет в том, что все это происходит потому, что целых сорок лет я витал в облаках и вдруг, в одночасье, оказался на грешной земле. Вот и не хотелось сдаваться. Я злился, негодовал от обиды, переживал и ругал себя. Короче говоря, спесь-то с меня сбили, а смотреть на вещи я продолжал по-старому. Я это осознал позже, когда обнаружил, что к людям нужно подходить с совсем другой меркой. Вопрос оставался во мне самом.

Люди, которых трудно оценить

Однажды, после праздника весны 1956 года, начальник тюрьмы рассказал нам о внутреннем положении страны, а потом объявил решение:

— Вы уже проработали материалы по первой пятилетке, коллективизации сельского хозяйства и социалистическим преобразованиям в области кустарной промышленности, а также частной промышленности и торговли. Вы также знаете из газет об осуществлении в нескольких крупных городах страны совместной эксплуатации предприятий с государственным и частным капиталом. Знания, полученные вами о социалистическом строительстве, не ограничиваются только материалом из книг. Чтобы совместить теорию с практикой, вам следует ознакомиться с реальной ситуацией в стране. В связи с этим правительство вскоре организует для вас экскурсии, сначала в город Фушунь, а затем и в другие города.

В тот день повсюду царило радостное оживление. Многие были взволнованы, некоторые считали это предзнаменованием грядущей амнистии. Я думал иначе, так как допускал подобный исход в отношении кого угодно, только не себя. Я не только не таил надежд на амнистию, но даже разволновался по поводу предстоящих экскурсий и моего появления на людях.

Вечером того же дня возле клумбы я услышал, как люди обсуждали тему, которая волновала и меня.

— Как вы думаете, что будет, когда нас увидят простые люди?

— Раз нас будут сопровождать правительственные чиновники, вряд ли что-нибудь произойдет. Иначе правительство не разрешило бы нам выехать.

— Трудно сказать. А если народ начнет роптать? Я такое уже видел, я ведь выходец из семьи мелкого служащего. — Так говорил Лао Фу — высокий чиновник из Министерства сельского хозяйства бывшего правительства Маньчжоу-Го. Раньше он был мелким чиновником, занимавшимся фуражом в армии Чжан Цзолиня. — Если народ взбунтуется, кого станет слушаться правительство?

— Не волнуйся, правительство контролирует ситуацию, в противном случае нас бы не пригласили.

В это время к нам подошел новоиспеченный руководитель учебной группы Лао Чу, бывший дипломат марионеточного правительства Ван Цзинвэя, и вмешался в разговор:

— Думаю, что правительство не будет обнародовать наш статус. Что скажете?

— Думаешь, если не обнародует, так народ и не узнает? — не без сарказма заметил Лао Юань. — Думаешь, если на Северо-Востоке тебя не знают, то и ладно? Достаточно им узнать хотя бы одного, и все станет ясно! А одного узнать нетрудно!

Слова Лао Юаня задели меня за живое. Народ этого региона в течение десяти лет был вынужден отвешивать поклоны "облику его превосходительства". Узнать меня можно будет без труда.

Народ Северо-Востока меня ненавидел. Как же правительство решилось поверить людям, что ничего не произойдет, когда они меня увидят? А если взбунтуются, потребуют ли они от правительства публичного суда? Лао Фу правильно задал вопрос: кого тогда будет слушать правительство?

В то время в моем представлении народ был самым неотесанным и самым темным. Я считал, что даже если правительство и коммунистическая партия приняли решение о снисхождении и проводят политику перевоспитания, то простому народу дела до этого нет. Он испытывает к нам ненависть и, если возникнет недовольство, то сможет применить самые жесткие меры. Сможет ли в этом случае что-нибудь предпринять правительство, я очень сомневался. Я считал, что самым лучшим способом утихомирить народ было принести "в жертву" меня.

Множество людей с большим воодушевлением приветствовало эту экскурсию, я же все время чувствовал беспокойство, как будто что-то должно было случиться. Я и предположить не мог, что встречи с людьми и их прием полностью опровергнут мои ожидания.

Во время экскурсии меня ожидала масса неожиданностей, о которых я расскажу в следующей главе. А сейчас я хочу остановиться на некоторых поразивших меня личностях, которых не знаю даже, как и оценить.

Первой была простая молодая женщина. Она была из тех, кто выжил в трагедии в Пиндиншане. Сейчас она работала заведующей яслями при шахте открытого типа в городе Фушуне. Мы вначале туда и отправились. Руководство, рассказывая про историю шахты, поведало нам эту горькую историю.

К востоку от огромного карьера, в четырех километрах от центра города, находился поселок, в котором проживало более тысячи семей. Место это называлось Пиндиншань, и здешние жители главным образом трудились на шахте. Когда японские бандиты вторглись в северо-восточные провинции Китая, в этих районах, как и везде, появились добровольческие отряды, которые постоянно вели борьбу с захватчиками. В 1933 году, в праздник осени, ночью добровольцы южных районов Маньчжурии совершили нападение на вражеские позиции. Столкновение произошло в Пиндиншане. Было убито японское начальство шахты, а также более десятка японских охранников, сожжен японский склад. До рассвета бойцы-добровольцы передислоцировались в район Синьбина.

После их ухода японская военщина, обвиняя местных жителей в "пособничестве бандитам", решила отомстить им за ночной налет. На следующий день шесть небольших отрядов охраны окружили населенный пункт. Свыше ста девяноста японских солдат и их китайские пособники, примкнув к винтовкам штыки, выгнали жителей из домов и, не разбирая, кто старики, кто женщины и дети, согнали всех на близлежащий холм. Когда там собралось более трех тысяч человек, на японских грузовиках появились до сих пор скрытые под черными покрывалами пулеметы и началась стрельба. Свыше трех тысяч человек, включая больных стариков и беременных женщин, оказались жертвами кровавой бойни. Бандитам этого показалось мало, и они каждого закалывали штыком. Тех, кто еще дышал, добивали сапогами, выворачивая внутренности. Убитым беременным женщинам вспарывали животы и, достав оттуда неродившиеся плоды, глумились над ними.

Боясь возмездия со стороны народа, японцы попытались скрыть следы преступления, облили бензином 600 — 700 домов и сожгли их дотла. Затем обстреляли из орудий склоны гор, похоронив под обломками оставшиеся трупы. Сам же район обнесли колючей проволокой. Людям из других деревень появляться там было запрещено. Последовало предупреждение о том, что семьи, скрывающие оставшихся в живых людей, будут уничтожены. Днем Пиндиншань был окутан дымом, а ночью повсюду полыхали зарницы. Некогда населенный пункт превратился в безлюдный холм, схоронивший останки погибших. Позднее в окрестностях города Фушуня стала популярной грустная песня:

Когда-то в Пиндиншане кипела жизнь,

Но землю обагрила кровь.

Поднимешь камень,

А под ним человеческие кости.

Японцы убили наших родителей и товарищей.

Море крови глубоко; месть будет всегда.

Однако японские бандиты не смогли убить всех героев Пиндиншаня и не смогли испугать героических рабочих Фушуня. Пятилетняя девочка по имени Фан Сужун выбралась из кровавого месива, ее укрыл у себя старый шахтер-инвалид. Она выжила и теперь стала живым свидетелем преступления.

После осмотра угольных разработок было запланировано знакомство с материально-бытовыми условиями шахты. И мы отправились в ясли, где работала Фан Сужун. Сама она в тот день поехала по делам в г. Шэньян, но нам рассказали ее сотрудники о том, как накануне она встречалась с японскими военными преступниками.

Японцы приехали в ясли, а сотрудники им и говорят: "Извините, мы не позволили заведующей с вами встречаться, так как она сама из Пиндиншаня. Нам не хотелось бы ее травмировать". Почти все японские визитеры знали про эту трагедию, поэтому при этих словах стали переглядываться, не зная, как поступить. Посовещавшись, они приняли решение принести извинения человеку, который пострадал от японских империалистов, и попросили ее выйти. Работницы долго не соглашались, но после настойчивых просьб уступили.

После низкого поклона японцы попросили рассказать о том, что произошло. Фан Сужун не стала отказываться.

— Я до сих пор помню все отчетливо, — сказала она. — Вокруг были соседи, меня вел дедушка, мама несла на руках братика — он еще не умел ходить. Японцы и изменники родины говорили нам, что идут нас фотографировать. Я спросила деда, что такое фотографироваться. Дед отдал мне игрушку, которую только что смастерил сам, и сказал, чтобы я не задавала вопросов…

Вот так пятилетняя девочка вместе со всеми жителями поселка, и дедушкой, и мамой, которая тогда носила траур, и братиком шли к месту казни. Когда раздались выстрелы, дед накрыл ее своим телом. Не успев заплакать, она потеряла сознание. А когда очнулась, кругом была кровь, в воздухе висели дым и пыль, застилавшие звездное небо…

Она с трудом сдерживала боль от восьми пулевых ранений и укола штыка, но еще труднее ей было сдерживать страх. Дед уже не разговаривал, мамы и братика не было видно. Она выбралась из-под груды тел и поползла к своей деревне, а там остались гарь да пепел. Она ползла долго и наконец добралась до гаолянового поля. Закрыв лицо руками, дрожа от страха, она легла не землю. Ее подобрал старик, укутал в одеяло, и она в забытьи уснула.

Старик был старым шахтером и прожил в Фушуне тяжелую жизнь. Японцы так над ним издевались, что он стал инвалидом. Они вышвырнули его из шахты, и в дальнейшем он существовал лишь на то, что торговал сигаретами. Он потихоньку привел Фан Сужун в дом к одному одинокому рабочему и положил на дырявый мешок. В этом большом доме спали вповалку человек двести; старик занимал небольшой уголок, туда он и пристроил мешок. Днем мешок был открыт и скорее напоминал рваное тряпье. Никто на него не обращал внимания. А вечером, когда все засыпали, он украдкой подходил к мешку и кормил маленькую девочку. Однако долго так продолжаться не могло. Старик разузнал у девочки адрес дядюшки и, сделав вид, что переезжает, прихватил с собой мешок и упаковки с сигаретами, пробрался сквозь японский кордон и доставил ребенка в деревню неподалеку, где жил ее дядя. Тот, боясь оставлять девочку в доме, прятал ее в стоге сена и каждую ночь носил ей еду, залечивал раны. Так она продержалась до первого снега. И только тогда он переправил ее к дальним родственникам. Там ей изменили имя и фамилию. И она выжила.

Израненная духовно и физически Фан Сужун, сохраняя в себе жажду мести, мечтала о капитуляции Японии. Однако японских караульных в Фушуне сменила гоминьдановская охранка. Вскормленных японцами изменников родины сменили чиновники разных мастей, которые сразу же сели народу на шею и занялись казнокрадством. Скитания остались скитаниями, раны ранами, ненависть осталась ненавистью. Еще не стерлись следы старых кровавых ран, как в душе жителей Фушуня чувства ненависти появились вновь. Чтобы противостоять недовольству народа, Чан Кайши унаследовал от японских бандитов "политику трех просветлений". Беда снова оказались у порога дома Фан Сужун. В страданиях прошли четыре года, и наконец наступил долгожданный день. Ее семья получила освобождение, в ее жизни снова засияло солнце. Партия и народное правительство нашли ее. Ей оказали помощь, она получила образование, стала работать, у нее появилась семья, дети. Теперь в городе Фушуне она — передовик труда.

Сегодня этот человек, выросший в ненависти и слезах, имеет за спиной мощную политическую власть. Как же она отнеслась к группе японских военных преступников, совершивших ужасные злодеяния против китайского народа?

— Учитывая обиды и страдания, выпавшие на мою долю, мне следовало бы при виде вас, преступников, перегрызть вам глотку. Однако, — сказала она, — я коммунистка, и сейчас для меня самое главное — это наше социалистическое дело, великое дело преобразования мира, а не мои личные обиды и ненависть. Ради этого дела наша партия выработала свою особую политику. Я верю в нее и буду ее осуществлять. Ради этого я готова никогда больше не вспоминать свои личные обиды.

От этих слов несколько сот японских военных преступников просто застыли от удивления. Многие из них от стыда заплакали и стали перед ней на колени, умоляя китайское правительство наказать их за содеянные злодеяния.

Трудно поверить, чтобы обыкновенная молодая женщина обладала бы такой широкой натурой. Тем не менее, мне приходилось самому сталкиваться с такими примерами, в которые просто невозможно было поверить. Допустим, что Фан Сужун как член партии, кадровый работник должна была быть такой по долгу службы (во что вообще поверить трудно), тогда почему так поступили простые крестьяне из деревни Тайшаньбао?

Тайшаньбао — это сельскохозяйственный кооператив в одном из пригородов Фушуня. Мы его посетили на следующий день утром. На душе было неспокойно. Я постоянно думал о существующем изобличительном материале, который был полон проклятий в мой адрес именно со стороны крестьян. Как они отнесутся ко мне? Я был уверен, что "темные" и "грубые" крестьяне никак не последуют поступку Фан Сужун. Вчера в Фушуне, в районе шахт, я встретился с несколькими рабочими и их домочадцами. В их действиях не было ничего "грубого". Когда мы вошли в здание, чтобы осмотреть рабочее общежитие, одна гостеприимная пожилая женщина даже захотела провести меня в комнату с натертым паркетом. Я тогда подумал, что она так поступила, потому что не знает, кто я. Если бы знала, то не стала бы разводить со мной церемонии. Вчера начальство велело нам беседовать с каждым из них в отдельности. Это были ветераны горного дела или изгнанные японцами из шахт инвалиды труда. Не имея никакой помощи и опоры, они буквально влачили свои дни в нищете до тех пор, пока Фушунь не был освобожден. Власти преобразовали фешенебельную японскую гостиницу в дом престарелых и поселили их там спокойно доживать свои дни. Пожилые люди играли в шахматы, ухаживали за цветами, читали прессу, и каждый находил что-то в соответствии со своими интересами. Старик, которого я посетил с несколькими товарищами, стал рассказывать историю своей жизни, которая скорее напоминала полный горечи и слез обвинительный акт. Мне было стыдно и страшно, когда он говорил о бедах шахтеров во времена марионеточного правительства. Я боялся, что он меня узнает, поэтому забился в угол, не смея произнести ни звука. Я обратил внимание на то, что на стенах комнаты у старика не было фотографий, какие висели в рабочем общежитии, но зато красовалась фотография председателя Мао. Стало очевидным, что у старика в мире никого и ничего не осталось, разве что эта фотография. Но принимает ли он политику председателя Мао, направленную на перевоспитание преступников? Вряд ли он будет снисходителен к изменникам родины.

В первый день осмотра я всегда старался в многолюдных местах не поднимать головы. Я обнаружил, что так поступал не я один. Все вели себя достаточно скованно. Бывший смотритель, который в Фушуне при японцах занимался строительством японского синтоистского храма, был бледен, как полотно, и старался все время быть в середине толпы, желая спрятаться за спины других. Когда мы прибыли в Тайшаньбао, практически никто не осмеливался поднять голову. Так, в полном смятении, мы выслушали рассказ о кооперативе и его истории, а потом нас повели осматривать новые модели сельскохозяйственных орудий. Мы побывали на птицеферме, в теплицах, хлеве и амбарах. Нас всюду встречали радушно. Некоторые даже переставали работать и стоя приветствовали нас. Я был уверен, что меня не узнавали, и надеялся, что так будет всегда. Однако в самом конце при посещении Дома одного из крестьян я уже не смог спрятаться от самого себя.

Это была семья из пяти человек, хозяина звали Лю. Он и жена работали в поле, а старший сын числился учетчиком в теплицах. Второй сын учился в средней школе, а дочь работала на гидроэлектростанции. Когда мы вошли в дом, там была лишь одна хозяйка. Она готовила обед. Завидев местное начальство с группой людей, она заторопилась, сняла передник и пригласила в комнату с чисто выбеленным потолком. Принимая нас как истинных гостей, она по местному обычаю пропустила нас в комнату и усадила на глинобитную лежанку-кан. Я уселся с краю, рядом с невысоким буфетом, на котором под стеклянным колпаком стоял будильник с круглым циферблатом и натертый до блеска чайный сервиз. С другой стороны стояли фарфоровая ваза и сосуд для хранения чая.

Сопровождавший нас человек не сказал ей, кто мы. "Вот пришли несколько человек посмотреть, как живут члены кооператива. Расскажи им!" — попросил он. Женщина не отличалась ораторским искусством, но из ее отрывочных воспоминаний мы поняли, что в семье на семь ртов у них был маленький клочок земли и жили они во времена марионеточного правительства, как нищие. "Сажали рис, а ели желудевую муку. Если японцы находили в доме хоть одно зернышко риса, человека тут же объявляли "экономическим преступником". Рассказывали, что одного больного человека прямо на улице стошнило. Полицейский, заметив в рвоте рис, тут же арестовал его. Одеты были кто во что. Девушкам приходилось покрывать себя мешковиной. Однажды на Новый год дед решил украдкой сварить немного риса, чтобы накормить изголодавшихся детей. В полночь появились полицейские, все перепугались до смерти. Оказывается, они пришли набирать людей на рубку леса и рытье окопов — якобы против бандитов. Какие там бандиты, они боялись наших солдат! Старика забрали. В те времена с таких работ мало кому удавалось вернуться живым."

В это время вернулся сын хозяйки. Совсем небольшого роста, с короткими ногами, он оказался инвалидом от рождения. Отвечая на наши вопросы, он рассказал, что в старом обществе он, инвалид, жил хуже собаки. Теперь же, как и все, работает. В глазах этого не достигшего еще и тридцати лет человека я мог прочитать всю боль и страдания, выпавшие на его долю. Однако когда разговор коснулся проблем сегодняшнего дня, у него, как и у матери, в глазах и интонации появилась радость и уверенность в себе. В отличие от матери он больше говорил о делах в кооперативе, о выращивании овощей в теплицах, причем с такой радостью, будто пересчитывал семейные реликвии.

— Овощами мы в основном удовлетворяем потребности рынка, все четыре сезона; сорта такие, которых не было до освобождения. Есть и помидоры, и сладкий перец.

Тут женщина подхватила разговор и стала рассказывать, что в прежние времена не то что помидоры, они и капусту видели редко. Хозяйка сняла с большого чана, стоявшего в углу комнаты, покрывало и показала нам рис, который был внутри. Сын засмеялся: "Рис-то зачем показываешь?" Женщина отреагировала мгновенно: "Может, сейчас это и ничего, а вспомни, как было во времена правления императора Кандэ".

Ее слова больно ударили меня.

Входя в этот дом, я больше всего боялся, что кто-нибудь поинтересуется, как меня зовут. А теперь я понял, что если не назову себя перед тем как уйти, то произойдет чудовищный обман, которому не будет оправдания.

Я встал и, опустив голову, произнес:

— Кандэ, о котором вы только что говорили, предатель, император Маньчжоу-Го Пу И. Это я и есть. Я прошу у вас прощения и снисхождения…

Не успел я договорить, как бывшие высокие чиновники, пришедшие вместе со мной, тут же встали.

— Я тот самый человек из Министерства труда, который сгонял рабочих…

— Я — чиновник из Министерства сельского хозяйства, который отбирал у вас рис…

— Я начальник военного округа, куда для японцев набирали солдат…

Женщина остолбенела. Было очевидно, что такого она не ожидала. Она хоть и знала, что придут бывшие прислужники японцев, но не знала ни наших имен, ни нашего прежнего статуса. Еще большей неожиданностью стало то, что у нее будут просить прощения и ждать приговора.

Какой будет приговор? Будет ругать нас нещадно? Рыдать? Или выйдет, позовет соседей, родственников тех, кто пострадал в эти годы, чтобы всем вместе выместить свой гнев на нас?

Нет. Она тяжело вздохнула. Это был вздох, который растопил мое сердце и то напряжение, которое царило в воздухе.

— Дело прошлое, зачем об этом говорить! — Она вытерла слезы. — Лишь бы готовы были учиться и прислушиваться к словам председателя Мао, чтобы стать настоящими людьми!

Мы слушали ее молча, и на глазах у нас были слезы. В конце мы разрыдались.

— Мы знаем, кто вы, — сказал сын, молчавший все это время. — Председатель Мао говорил: "Большинство преступников смогут измениться". Он прав. Народ сможет вас простить!

Двое простых крестьян, о которых я думал, что они "грубые" и "неотесанные", что их ненависть к нам затмевает всякие разговоры о "снисхождении", тем не менее оказались столь великодушными!

Это были великие люди, к которым мои мерки не годились.

Я подходил к ним с презрением и предвзято, а они отнесись к нам с таким благородством.

Сегодня они хозяева страны. За ними стоит огромная сила — крепкое правительство и мощная армия, руководимая коммунистической партией. Перед ними оказались преступники, натворившие немало бед, и они к ним отнеслись великодушно!

Почему они так верят партии и председателю Мао? Как они восприняли политику партии в отношении перевоспитания военных преступников? И почему партия и народное правительство так доверяют людям, верят, что они обязательно примут эту политику?

Эта экскурсия дала мне ответы на все.

Перемены объясняют все

Настроение после завершения трехдневной экскурсии резко отличалось от мыслей и чувств, охвативших меня в первый день поездки. Оживленные разговоры сменили уныние и подавленное состояние. Стали обмениваться мнениями, как только вернулись в свои бараки. Разговоры продолжались во время обеда, на групповых собраниях и после них. На второй день все повторилось снова. Повсюду слышались одни и те же слова:

- Все изменилось! Общество изменилось, китайцы стали другими!

Эта фраза действительно носила обобщенный смысл. "Все изменилось!" С этими фактами мы в последние годы сталкивались в прессе, в выступлениях начальства, а также в письмах. Людям искушенным все больше хотелось сопоставить получаемую информацию с реальностью. Таким в нашей группе был Лао Юань. На этот раз и он сдался.

Как-то вечером мы заговорили о сладкой выпечке в рабочей столовой, о питании рабочих, о газовых плитах в рабочих общежитиях, которые мы видели сами. Кто-то заметил, что, к сожалению, видели только, как кипятят воду, но не видели, как готовят еду и, главное, что едят. Тут Лао Юань заметил: "А я видел".

Поначалу все удивились, ведь ходили все вместе, как это он смог увидеть? Оказывается, когда все рассматривали убранство рабочего общежития, он зашел за дом и увидел мусорный бачок, в котором обнаружил рыбьи кости, яичную скорлупу и еще что-то.

Лао Фу, который в прежние времена был "большим начальником" и отвечал за фураж, обычно не отличался многословием, а тут вдруг разговорился: "Не то что во времена Маньчжоу-Го, когда у рабочих на столе не найти было ни рыбы, ни мяса. Даже до японской интервенции в 1931 году такое было редкостью. Я ведь выходец из семьи мелкого служащего…"

Лао Ван, воспитанный с детства японцами, разоткровенничался: "Когда я раньше читал газеты или изучал документы, я нередко сомневался в истинности того, что напечатано. Что, мол, это за промышленная зона Северо-Востока, о которой столько пишут? Ведь это всего лишь то, что оставили японцы. Теперь, увидев фабрику при промышленной школе, где в сторонку сдвинуты японские станки со старыми истертыми шкивами, а повсюду установлено новое оборудование отечественного производства, я поверил, что китайцы и в самом деле начали новую жизнь. Все изменилось!"

Все изменилось! Эти слова нашли отклик и у меня. Правда, я ощущал все происходящее по-своему.

Народ простил меня. Это было так неожиданно, что все три дня, пока шла экскурсия, я постоянно возвращался к мысли: так ли это? После стольких страданий они готовы все простить? Они до такой степени верят в политику председателя Мао в отношении перевоспитания преступников, но почему?

Прошлое и настоящее Фан Сужун и деревни Тайшаньбао — это прошлое и настоящее всех, кто живет сегодня на Северо-Востоке Китая. Преобразования в городе Фушуне можно наблюдать повсюду. Это и памятник погибшим героям в Пиндиншане и новые лесопосадки; это частично сохранившиеся открытые горные разработки и новые железные дороги с электрической тягой. Это подземные штольни долиною в 150 километров, в которых сохранились старые деревянные сваи и появились новые бетонные опоры. Это новые корпуса рабочих общежитий, дом престарелых, расположенный в бывшей японской гостинице, столовые, дневное освещение в домах и т. д. Одним словом, каждая улица, каждое строение, каждый агрегат, каждая колонка цифр и даже каждый камень говорили мне о том, какие произошли в стране грандиозные изменения. Все это заставило меня задуматься над тем, почему тетушка Лю сказала: "Зачем вспоминать прошлое?" И слова того молодого человека-инвалида, который поверил в то, что мы сможем стать другими. Перемены объясняли все.

Все изменилось! Сколько в этих словах горя и слез шахтеров города Фушуня!

В Фушуне, в этом известном на всем Северо-Востоке районе (ныне это местоположение открытых угольных карьеров), полвека назад была популярна песенка, в которой говорилось о богатствах этого края: "Все говорят, что за заставой хорошо, на протяжении тысячи ли не встретишь целины. Будь над головой другое небо, не выкопаешь столько драгоценностей". Однако, когда в 1901 году начались разработки, "выкопанные "драгоценности" в руки шахтерам не попали. Для них была приготовлена другая песенка: "Как попадешь в сей бесценный район, сразу продавай постель, меняй новое на старое. А старое на льняные мешки". В 1905 году после поражения царской России эти места в провинции Ляонин стали японскими. За сорок лет в фушуньских шахтах погибло от 250 до 350 тысяч человек.

Перемещенные обманным путем люди из провинций Шаньдун и Хэбэй, а также местные разорившиеся крестьяне каждый год доставлялись партиями в фушуньские шахты. Большинство из них жило в огромных бараках по 100 — 200 человек. Во все времена года они носили рубища, работая по 12 часов в день. И так грошовое жалованье частично уходило в карманы разных начальников.

Рабочие, у которых были семьи, жили в так называемых копчушках. Жизнь у них была голодная, да и надеть было нечего. Родившиеся детишки бегали голышом, умирали от голода, так их и хоронили голыми.

Многие не могли себе позволить завести семью. На шахте Лунфэн свыше 70 % рабочих были холостяками.

Об охране труда в шахтах говорить не приходилось. Взрывы и обвалы были делом обычным. Рабочие говорили: "Хочешь питаться за счет угля, готовься отдать за это жизнь". Однажды в 1917 году в одной из шахт произошел взрыв газа. Чтобы снизить ущерб от взрыва, японцы замуровали вход в шахту, в которой заживо было похоронено 970 шахтеров. В 1923 году в шахте вспыхнул пожар, погибло 69 человек. В 1928 году там же после прорыва подземного потока утонуло 482 человека.

Марионеточное правительство произвело подсчеты: с 1916-го по 1944 год общее число раненых и погибших достигло 251999 человек.

Тела погибших обычно вывозили в овраг к северу от населенного пункта под названием Наньхуаюань. Он был заполнен трупами. Люди стали называть это место "ямой десяти тысяч человек".

Японцы организовали для шахтеров местечко под названием "Сад увеселений" с большим количеством проституток, игорных домов и опиумных курилен.

В Фушуне располагались не только фешенебельные дома японцев и высокие башни шахт. Возле храма Лаоцзюньмяо бродили толпы нищих, рядом с рекой Янбохэ и сточной канавой валялись истлевшие трупы кошек и безжизненные тела детей. Зимой каждый день под мостом появлялись новые трупы. Там ночевали безработные. Некоторые из них утром следующего дня становились новыми жертвами. Это место с горечью называли "гостиницей для больших чиновников".

Во времена Маньчжоу-Го в Фушуне возникла новая структура: концентрационный лагерь для шахтеров, которые "выступали против Маньчжоу-Го и японцев". Тех, кто туда попадал, жестоко избивали, а затем под дулом винтовок и в окружении овчарок заставляли заниматься рабским трудом. Они жили в ужасающих условиях и зимой нередко замерзали прямо на лежанке-кане.

"Все изменилось!" Сколько скрыто за этими словами печальных событий! И в то же время сколько радостных минут для обретших свое счастье людей!

В открытом карьере остались следы от здания для рабочих в 3500 квадратных метров, которое построили японцы в 1931 году Там же возвышается новое общежитие для рабочих площадью в 17 тысяч квадратных метров, построенное через семь лет после освобождения.

На третий день экскурсии мы посетили шахту Лунфэн и побывали в семье рабочего, который проживал в общежитии при шахте. Возможно, это был один из тех 70 % бывших холостяков. На стене висела фотография семейной пары. Молодой человек на ней улыбался. Наверное, он входил в число 80 %, которые женились после освобождения.

На кухне стояла газовая плита, над которой виднелось голубое пламя.

Этот уютный огонек, создававший теперь ощущение покоя, в прежние времена наводил на людей страх. Сколько семей он погубил, сколько слез было пролито женами! Сегодня он принес людям тепло и счастье!

Мы шли по улице, освещенной бесконечной чередой фонарей дневного света, легкий ветерок дул нам в лицо, а заведующий отделом шахты Ван рассказывал нам одну историю страшнее другой.

Газ, этот злейший враг угольщиков всего мира, унес жизни огромного числа людей, работавших на шахтах. Три шахты — Лунфэн, Шэнли и Лаохутай отличались наибольшей концентрацией газа. В первый год после освобождения там по-прежнему оставалась значительная концентрация газа, в особенности в шахте Лунфэн. Японцы и гоминьдановцы разрушили шахты, завалили проходы, и там постоянно сильно пахло газом. Взрывчаткой и электрооборудованием пользоваться было нельзя. Пришлось приложить немало усилий, в том числе и с использованием богатого опыта рабочих-ветеранов, чтобы в конечном итоге снизить объем проникающего газа. Позднее рабочим удалось в этом направлении добиться новых успехов.

Осенью 1949 года один из инженеров шахты предложил вывести газ через специально проложенные трубы на поверхность земли и использовать его как топливо. Были проведены удачные опыты, и к первому июля 1950 года был пущен пробный газ. Радостные толпы народа громко кричали: "Мы победили!"

Эта история заставила меня вспомнить старика-инвалида из дома престарелых. Ведь он пострадал именно от взрыва газа. У него не осталось никого из родных. Единственная фотография, висевшая на стене, была фотография председателя Мао. Вспомнилась песня, которую пели ребятишки из детского сада: "Без компартии нет нового Китая…"

Во время нашей прогулки заведующий Ван временами останавливался и рассказывал о том, что было на этом месте раньше. Нередко он вспоминал, как издевались над людьми японцы и их прислужники.

Теперь все изменилось! Изменения видны повсюду. От лесонасаждений в Пиндиншане до каждого камня в шахтах. Перемены произошли и в людях: в стариках в доме престарелых, в рабочих, что живут в новом общежитии, всюду. Главное, что изменились люди.

Причину всех этих перемен объясняет фотография, что у кровати старика, песни детей, красная звезда, что сияет на башне у шахты…

Встреча с родственниками

Народ простить может. Вопрос в том, можешь ли ты сам стать порядочным человеком. Я понял эту истину из проведенной экскурсии. И не только эту истину. Отправляясь на экскурсию, я по-прежнему считал, что у любого правительства не может быть с народом такого единства, такого взаимодействия, о которых пишут в книгах. Я всегда думал, что такая мощная армия и сильное правительство, возглавляемое коммунистической партией, есть результат искусных приемов и умения заманивать народ на свою сторону. Вот я и боялся пасть жертвой народного возмущения. Теперь я понял: народ поддерживает партию, верит ей именно потому, что она для народа сделала очень много добрых дел. На протяжении всей истории страны этого не смогла и не хотела сделать ни одна династия. Организовать для шахтеров, которых раньше называли не иначе, как "черномазыми", усиленное питание; объявить войну газу во имя безопасности шахтеров, для чего мобилизовать все силы партийной организации; превратить "гостиницу для высоких чиновников" в место, где можно играть в шахматы и любоваться цветами; сделать так, чтобы 80 % холостяков переехало в новые квартиры; убрать публичные дома, игорные дома, опиумные курильни. Какое правительство в прошлом могло и желало все это сделать?

Раньше я думал, что в новом обществе только бедные получат преимущество. Те же, у кого есть деньги, кто в старом обществе занимал определенное положение, кто поддерживал связь с такими, как я, кто относился к национальным меньшинствам, вряд ли будут довольны. Вскоре после экскурсии я собственными глазами увидел своих домочадцев и понял, что я в своих суждениях и выводах несколько поторопился.

Моя переписка с родственниками началась летом 1955 года. Люди узнавали из писем, присланных из дома, что их родственники не стали изгоями из-за того, что в свое время совершили преступление. Сообщалось, что их дети кто учится, кто работает, некоторые обзавелись семьями, кто-то стал комсомольцем, а кто-то даже вступил в партию. Письма многих воодушевили, и люди ощутили на себе значение осуществляемых преобразований. Однако были и такие, которые ко всему относились с подозрением и даже с предвзятостью, считая информацию недостаточно убедительной, строили абсурдные догадки. Бывший чиновник маньчжурского правительства Лао Чжан впервые получил письмо от сына. Первая фраза в нем звучала так: "Господин Чжан, прощу прощения, но могу вас называть только так, ибо не могу использовать другое…" Прочитав письмо, Лао Чжан был настолько огорчен, что чуть не лишился рассудка. Многие переживали за него, а некоторые втайне поговаривали: "Вот вам и молодежь, воспитанная новым обществом. Выходит, что если отец находится в тюрьме, то сыну он больше не нужен". Я невольно вспомнил слова Чэнь Баочэня, который сказал однажды: "Компартия жестока и бессердечна". Лао Лю, бывший военачальник в маньчжурском правительстве, который был с Пу Цзе в одной группе, вообще с недоверием относился к новому обществу. У него в мыслях была только дочь, и он очень боялся, что к ней будут относиться с презрением. Она написала ему, что живет хорошо, вступила в комсомол, на работе о ней заботятся, у нее много друзей. Ее мечта осуществилась, как она и хотела, государство распределило ее в школу искусств. Он прочитал письмо, покачал седой головой и сказал: "Скажу честно: если сам не увижу, ни за что не поверю". Начиная с 1956 года, все эти вопросы получили свое разрешение. С моей точки зрения, подобные проблемы были разрешены не только в каждой семье, но и во всей стране, во всех последующих поколениях.

10 марта, т. е. на третий день после возвращения с экскурсии, надзиратель велел мне и Пу Цзе, а также мужу третьей сестры, мужу пятой сестры и трем племянникам явиться к начальнику тюрьмы. Войдя в кабинет, мы к своему изумлению встретили там дядю Цзай Тао, третью и пятую сестер, с которыми расстались более десяти лет тому назад.

Увидев дядюшку, как и раньше, в полном здравии и сестер в форменной одежде из хлопчатобумажной ткани, мне показалось, будто бы все это происходит во сне.

Цзай Тао был моим единственным родственником из старшего поколения. В 1954 году во время выборов он как представитель двухмиллионного населения маньчжуров был избран во Всекитайское Собрание Народных Представителей. Он являлся также членом Народного Политического Консультативного Совета. Он сказал мне, что за несколько дней до того, как приехать сюда, чтобы повидаться со мной, он на заседании Второй сессии ВСНП видел председателя Мао. Премьер Чжоу Эньлай представил его Мао Цзэдуну, сказав, что это господин Цзай Тао — дядя Пу И. Председатель Мао поздоровался с ним за руку, сказав: "Я слышал, что Пу И неплохо учится, можете поехать навестить его…"

Здесь голос дядюшки задрожал, и он не удержался от слез. У меня тоже текли слезы, все расчувствовались, а племянник Жуй просто разрыдался…

Из этой встречи с родственниками я понял, что не только я сам спасен, но и весь мой маньчжурский род Айсинь Гиоро также спасен.

Дядюшка сказал мне, что до освобождения, согласно переписи, маньчжуров было 80 тысяч, а сегодня их в тридцать раз больше.

Мне эти цифры говорили о многом. Я знал, в каком положении находились маньчжуры после Синьхайской революции 1911 года при господстве правительства северных милитаристов и Гоминьдана. В те годы если маньчжуры не изображали из себя ханьцев, работу им найти было очень трудно. С тех пор дети и внуки рода Айсинь Гиоро стали получать такие чисто ханьские фамилии, как Цзинь, Чжао, Ло. Семья моего отца в Тяньцзине носила фамилию Ло. После освобождения признававших себя нацменьшинствами становилось все больше и больше. После опубликования конституции все маньчжуры встали на учет, вот откуда получилась цифра два миллиона четыреста тысяч, которая оказалась неожиданной даже для самих маньчжуров.

Помню скорбь и возмущение, вызванные "событием на могилах Дунлин", помню, как клялся отомстить за своих предков. Я считал себя потомком великого рода и человеком, который должен возродить маньчжурскую нацию. Однако я не только не мог предотвратить судьбу своей нации, постепенно скатывавшейся вниз, но и стал тем, кто ускорил этот процесс. Лишь после того, как японцы и я, заявлявшие о поддержке маньчжуров и считавшие восстановление монархии своим святым долгом, потерпели крах, у потомков рода Айсинь Гиоро появилось надежное будущее. Численность маньчжуров тому подтверждение!

Дядюшке в тот год исполнилось 69 лет. Он был здоров и полон сил. Я даже не заметил, чтобы он постарел. Разговаривал со мной он так же, как и раньше, сохранив свои привычки. После освобождения уже на склоне лет он работал какое-то время в системе вооруженных сил, а затем трудился на Северо-Западе страны. Когда он об этом рассказывал, лицо его светилось счастьем. Еще он мне рассказал, что хотел бы поездить по стране и посмотреть, как работают представители малых народов. Таковы возложенные на него обязанности как члена ВСНП. Тут лицо его засияло еще больше.

Когда Народно-освободительная армия вошла в Пекин, многие маньчжуры, приверженцы свергнутой династии, чувствовали себя неспокойно, в особенности потомки рода Айсинь Гиоро. Даже когда они ознакомились с установленными правилами, обязательными для всех, они по-прежнему чувствовали себя неспокойно. Старики, которые жили в Пекине, в большинстве своем не относились в "высшей знати" времен Маньчжоу-Го и правительства Ван Цзинвэя. Но были и те, кто не мог забыть своего "божественного" происхождения и отказаться от моего обожествления, поэтому после того, как я оказался преступником, они забеспокоились еще больше. К тому же снижение численности маньчжурского населения, их собственная беспросветная жизнь не вызывали особых надежд на помощь со стороны Народно-освободительной армии. Первое, что их поразило, это то, что народное правительство Северо-Востока организовало специальные школы для детей-маньчжуров. Потом они увидели, что маньчжурские представители вошли в зал Хуайжэньтан и вместе с представителями различных слоев населения участвуют в заседании Народного Политического Консультативного Совета и обсуждают общую программу развития страны. Вслед за тем многих из них посетили кадровые работники народного правительства и предложили стать представителями местных НПКС, чтобы они имели возможность высказывать свои пожелания по поводу дальнейших перспектив развития маньчжурской нации и вносить лепту в строительство нового общества. В Пекине потомки моего прадеда (императора Даогуана), а также принцы Дунь, Гун и Чунь, кроме нескольких младших братьев седьмого дядюшки, которые были еще достаточно молоды, уже были людьми почтенного возраста, им перевалило за шестьдесят. Мой двоюродный брат Пу Синь (второе имя Сюэчжай) увлекался живописью, каллиграфией и игрой на цитре. Он и предположить не мог, что снова возьмет в руки давно не звучавший инструмент, и будет в общении со своими новыми друзьями наслаждаться древним искусством. В молодежи он видел перспективы возрождения древнего национального искусства. Его выбрали заместителем председателя научно-исследовательского общества древней музыки, а также председателем общества каллиграфов. Потом пригласили участвовать в местный НПКС, предложили преподавать живопись в Академии художеств. Родной брат Пу Синя — Пу Сянь также был приглашен преподавать живопись в Пекинскую академию живописи. Уже далеко не молодой человек взялся вести занятия с молодежью, передавая ей свой опыт и мастерство. Его двоюродный брат Пу Сю в прошлом тоже служил при дворе. Я, когда находился в Чанчуне, поручал ему присматривать за нашими домами в Пекине. Позднее он потерял зрение и не смог больше самостоятельно передвигаться, жизнь стала для него невыносимой. После освобождения его жизненный опыт и исторические события, свидетелем которых он был, заинтересовали новое общество, и он стал сотрудником Института литературы и истории. Такого рода институты были широко распространены по всей стране. Там работали ученые прежней династии с высокими научными степенями, свидетели самых различных событий времен правления северных милитаристов и эпохи Чан Кайши, участники Синьхайской революции и члены более раннего общества Тунмэнхуэй, а также те, кто был личным свидетелем закулисных игр и дворцовых интриг старого феодального режима. Так был получен бесценный исторический материал, а сами они на старости лет смогли принести пользу новому обществу. У потерявшего зрение Пу Сю снова проявился интерес к жизни, и он с удовольствием диктовал свои воспоминания.

Все эти явления, ставшие для нового общества делом обычным, в моем сознании казались чем-то совершенно невероятным. Но самое сильное впечатление на меня произвели те перемены, которые я заметил в моих младших сестрах.

Полгода тому назад я переписывался со своими младшими братьями и сестрами и тогда уже понял, что в нашей семье происходят какие-то перемены, но я никогда об этом всерьез не задумывался. Во времена Маньчжоу-Го, кроме брата и двух сестер, остальные родственники проживали в городе Чанчуне. Когда произошло крушение, они вместе со мной сбежали в Тунхуа. Попав в плен, я стал волноваться, не станут ли их третировать за то, что их родственник стал изменником. Муж второй сестры был внуком Чжэн Сяосюя, а мужья третьей и пятой сестер были младшими братьями императрицы, один из них был сыном начальника штаба у Чжан Сюня, оба в звании подполковника. Отец мужа четвертой сестры был правителем области в Шаосине и стал известен тем, что был связан с убийством известной поэтессы Цю Цзинь. Мужья сестер были при марионеточном правительстве либо военными, либо служили там чиновниками. Лишь у шестой и седьмой сестер мужья были обыкновенными людьми из ученого мира. Пострадают ли они из-за того, что старший брат их жен предатель родины, я не знал. И это меня очень беспокоило. Опасения были у всех, с кем я сидел в тюрьме, но больше всех это касалось меня. Однако письма говорили о том, что мои опасения совершенно напрасны. Младшие братья, как и сестры, имели возможность работать, их дети, как и все дети, ходили в школу, продолжали свое образование и в дальнейшем получали стипендию. Четвертый брат и седьмая сестра по-прежнему оставались учителями начальной школы, шестая сестра стала человеком свободной профессии — художником, пятая — швеей, третья — общественным деятелем, уличный комитет избрал ее членом комитета по охране общественной безопасности.

Сказанное, может, кому-то покажется делом заурядным, но для меня это было удивительно. Ее жизнь в прошлом была еще более "изысканной", чем у пятой сестры. Ее с утра до вечера занимали только игры, я ее баловал. Каждый раз, как узнает, что я кому-то сделал подарок, тут же расспрашивала обо всем и сама требовала "вознаграждения". Кто мог подумать, что эта избалованная и изнеженная девица, вечно выпрашивавшая подарки, станет общественным деятелем? Сразу и не поверишь. Я стал понимать, почему впоследствии она так рьяно пропагандировала новый закон о браке, почему она, читая вслух соседям газеты, могла заплакать. Я поверил ее словам, когда она как-то заметила: "Чем я была раньше? Безделушкой!"

Она хоть и обладала определенным культурным уровнем и именовалась аристократкой, однако в действительности жизнь ее была пустой и обедненной. Когда она вместе с третьей сестрой жила в Японии, я просил их в письме описать свою жизнь. Вот что она ответила: "Я сейчас сижу в комнате, служанка рядом гладит одежду, садовник во дворе поливает цветы, собачка сидит рядом и уставилась на коробку со сладостями… больше не знаю, о чем писать". Нынче жизнь ей открыла глаза, обогатила ее мысли. Когда соседи в нетерпении ожидают, когда она начнет им читать газету, она понимает, что у нее теперь появился смысл жизни.

Как-то уже потом она поведала такую историю: "Однажды в Тунхуа за мной пришел ополченец и сообщил, что народ на собрании хочет, чтобы я им рассказала о себе. Я испугалась. Мне казалось, что критика предателей страны — это самое страшное, что есть. Я попросила, чтобы меня простили, я, мол, готова на любую работу. Мне сказали, что не нужно бояться, народ у нас самый справедливый. Пришлось идти и рассказывать все как есть. Народу в тот раз было очень много, так как пустили слух, что можно будет увидеть сестру императора. После моего выступления присутствующие стали вполголоса обмениваться мнениями. Наконец кто-то встал и сказал: "Сама она ничего дурного не сделала, у нас нет критических замечаний". Народ отнесся к сказанному одобрительно, и все разошлись. Только тогда я поняла, что народ у нас действительно самый справедливый".

На следующий день после нашей встречи я получил письмо от второй сестры, в котором она сообщала, что ее старшая дочь, студентка второго курса института физкультуры, уже стала преподавателем автовождения. Недавно она на мотоцикле провела тренировочный заезд от Тяньцзиня до Ханькоу. Она с радостью сообщила мне, что не только ее дочь, в прошлом кисейная барышня, стала мастером спорта, но и другие ребята тоже стали отличниками. Когда я все это поведал сестрам, они не удержались от слез и стали рассказывать мне о своих детях. Вот уж где действительно произошли настоящие перемены в судьбе представителей рода Айсинь Гиоро.

В 1937 году на основании материалов, предоставленных мне моими младшими братьями и сестрами, я провел статистическое исследование. Начиная с принца Чуня и тех, чья фамилия начиналась с иероглифа Цзай, смертность младенцев и детей, не достигших совершеннолетия, в конце эпохи Цин составляла 34 %. Во времена республики эта цифра составляла 10 %, а после освобождения — 0 %. Если подсчитать смертность несовершеннолетних детей всего нашего рода, то цифра окажется еще более поразительной. Если взять потомков моего прадеда, то здесь эта цифра для мальчиков составит свыше 40 %, а для девочек — чуть менее 50 %. Другими словами, среди потомков императора Даогуана из каждых десяти умирали четверо с половиной, при этом большинство умирало, не достигнув и двух лет.

Когда я встретился со своим дядюшкой и сестрами, я таких подсчетов еще не проводил, но когда они стали перечислять по пальцам тех, кого уже нет, я стал вспоминать ушедших из жизни родственников и пришел в ужас. И вопрос здесь не только в этих цифрах. Ведь когда дети вырастали, они ничего не умели, разве что держать в руках клетку с птицами. С обучением и работой они тоже были не в ладах, поэтому ничего интересного в жизни у них не было. Судьба маньчжуров по времена республики в большинстве своем была именно такой. Старшее поколение, кроме того, что каждый день прогуливалось с птицами в клетках возле задних ворот дворца, еще попивало чай спозаранок и так до обеда, во время которого подавалось 18 блюд с различной снедью. После обеда нужно было перед домочадцами продемонстрировать свое величие. А больше и делать было нечего. Те, что помоложе, умели кланяться, прислуживать старшим, во всем им подражать, и мало кто задумывался над тем, что хорошо было бы чему-то и научиться. В конце концов они оставались неучами и оказывались в тупике, не имея ни таланта, ни желания работать. Теперь все изменилось! После этой встречи я понял, что нынешнее поколение ждет совершенно иная судьба. Об этом мы не смели и мечтать. В Пекине у моего брата и шестерых сестер народилось 27 детей. Кроме самых маленьких, все остальные учились в школе, старшие поступили в университет. У моего дядюшки 16 внуков и правнуков. Старший из них, которому 28 лет, работает техником на гидростанции; внучка учится в военно-медицинском институте; одна внучка была народным добровольцем и, получив три боевых награды, возвратилась из Кореи домой и поступила в вуз; другая работает в ансамбле НОА. Да и остальные не сидят сложа руки. Теперь на прогулки с птичками и катание на лошадях смотрят с улыбкой.

Судьба у молодых людей нынешнего поколения имеет и другие примеры. Например, у Пу Цзе было две дочери, которые вместе с матерью в то время жили в Японии. Старшей исполнилось 18 лет. Спустя девять месяцев после моей встречи с родственниками жена Пу Цзе прислала из Японии письмо с печальной вестью. Старшая дочь и ее друг покончили с собой из-за любви. Позднее были всякие разговоры, но как бы там ни было, я верю, что оба они были глубоко несчастны.

С тех пор к нам в тюрьму постоянно приезжал кто-нибудь из родственников. Стоит сказать, что упрямый и вечно во всем сомневающийся Лао Лю все-таки встретил свою дочь-искусствоведа. Она приехала к нему вместе со своим мужем.

Дочь сказала отцу: "Папа, ты продолжаешь сомневаться? Я в Академии искусств! А это мой друг!" Отец сказал: "Теперь я верю".

Дочь сказала: "Понимаешь, если бы страной не руководил председатель Мао, разве я могла бы поступить в Академию? Разве я могла бы быть такой счастливой, как сегодня?" Он ответил: "Это я тоже понял!"

Дочь сказала: "Раз понял, то ты должен хорошенько учиться, как следует перевоспитываться!"

То, что понял Лао Лю, понял и Лао Чжан. Из-за того, что сын назвал его господином, он чуть с ума не сошел. А тут к нему приехала дочь и привезла письмо от сына. Он потом показывал его чуть ли не каждому:

"Папа, теперь я все осознал. У меня были "левацкие" настроения. Воспитательная работа, проведенная комсомолом, и критика товарищей была совершенно правильной. Я был к тебе несправедлив… Может, тебе нужна в чем-нибудь моя помощь? Думаю, что для занятий тебе наверняка пригодится золотая авторучка, я купил такую и теперь прошу сестру передать ее тебе…"

Японские военные преступники

В июне — июле я с несколькими сотоварищами отправился в Шэньян, чтобы присутствовать в качестве свидетеля на заседаниях военного трибунала во время судебного процесса над японскими военными преступниками

Из газет было известно, что в Китае всего было арестовано свыше тысячи японских военных преступников. Часть в Фушуне, часть в Тайюане. 7 июня 1956 года сорок пять из них приговорили к тюремному заключению, остальные были освобождены от наказания и при участии китайского Красного Креста возвратились в Японию. В Шэньяне судили тех, кого арестовали в Фушуне, всего 36 человек. Некоторые из них были мне известны во времена Маньчжоу-Го, некоторых я видел на трибуне на собраниях фушуньского управления. Одним из них был Фуруми Тадаюки — заместитель министра при канцелярии Маньчжоу-Го. Он и еще один высокий японский чин являлись теми, против кого я и четверо других должны были выступать в качестве свидетелей. На судебном заседании Фуруми заслушивали первым. Впоследствии ему присудили 18 лет тюремного заключения.

Когда я вошел в зал суда, я вдруг вспомнил победу китайских добровольцев в корейской войне, вспомнил дипломатическую победу на переговорах в Женеве, вспомнил о международном статусе страны после образования КНР. Ныне на китайской земле судят японских военных преступников. Небывалое событие в истории.

Когда китайские народные добровольцы вместе с корейской народной армией одерживали победы, я думал лишь о том, что у меня нет другого пути, как признать вину и просить снисхождения у китайского народа. Теперь же, во время суда над японскими военными преступниками, я перестал думать о себе, меня гораздо больше волновала другая проблема, проблема национальной гордости!

Нет, я почувствовал не только национальную гордость. Это великое чувство заставило меня подумать о многих вещах.

Перед объявлением приговора Фуруми в своем последнем слове сказал:

— На территории Северо-Востока нет ни одного сантиметра земли, на которой не остались бы следы бесчеловечных злодеяний японских милитаристов. Преступления империализма — это и мои преступления. Я глубоко осознал, что являюсь военным преступником, который откровенно нарушил международное право и принципы гуманизма и совершил тяжкие преступления против китайского народа. Я искренне прошу прощения у китайского народа. Ко мне, преступнику, к которому трудно проявлять снисхождение, китайский народ в течение шести лет относился гуманно и дал мне возможность спокойно осознать свою вину. Именно поэтому ко мне вернулись совесть и разум. Я понял, по какому пути должен идти настоящий человек. Я считаю, что это мне дал китайский народ, и я не знаю, как его теперь благодарить".

Как сейчас помню, что после моего выступления в качестве свидетеля, когда суд попросил его высказать свои замечания, он низко поклонился и со слезами на глазах сказал:

— Все, что сказал свидетель, это правда. Эта картина невольно заставила меня вспомнить Международный военный трибунал, происходивший в Токио. Там японские военные преступники с помощью своих адвокатов подняли настоящую шумиху. Они стали нападать на свидетелей, изворачивались, как могли, и скрывали свои преступления, чтобы уменьшить вину. Здесь же не только Фуруми, не только мои оппоненты свидетеля, но и все военные преступники, которых судили, признали свою вину.

О японских военных преступниках мои братья и сестры, в особенности Лао Вань со своей великолепной памятью, могут рассказывать днями. Они участвовали в переводе огромного количества материалов, связанных с изобличением японских военных преступников и признанием ими своей вины. А после выдворения многих из них обратно в Японию мои родственники помогали управлению переводить огромное число писем из Японии. После амнистии мужа сестры эту работу выполняли Пу Цзе и еще несколько человек.

Был некий японский военный преступник, в прошлом командир сухопутных войск, который в 1954 году когда началось следствие, то ли со страху, то ли из враждебности, замкнулся и ничего не говорил. Даже тогда, когда на процессе его обвиняли свои же подчиненные, он продолжал держаться надменно. Однако на этот раз он признал, что руководимые им подразделения в провинциях Хэбэй и Хэнань шесть раз совершали массовые убийства мирных жителей. Так, в октябре 1942 года подчиненная ему рота в деревне Паньцзядай расстреляла свыше тысячи двухсот восьмидесяти простых жителей и сожгла свыше тысячи домов. Он признал эти факты перед судом. После того, как его осудили на 20 лет тюремного заключения, он сказал корреспондентам: "Во время судебного процесса, имея в виду мои прошлые преступления, я считал, что Китай строжайшим образом подойдет к моим антигуманным действиям и нарушению международных прав человека, и приговорит меня к смертной казни". Он сказал далее, что суд был в высшей степени правильным и справедливым и что судебный процесс проводился так, как никогда не проводился в старом обществе. Он сказал, что хотя ему трудно было найти оправдание за свои преступления, тем не менее ему был выделен адвокат.

Один японский полковник без предъявления обвинения был амнистирован. Муж моей третьей сестры переводил письмо из Японии, которое написал один военный преступник, возвращавшийся вместе с тем полковником на одном пароходе. В письме говорилось, что когда японские журналисты узнали о том, что в тюрьме этого полковника допрашивали его же подчиненные (тоже военные преступники), они сильно негодовали по этому поводу и потому решили взять у него интервью прямо на пароходе, надеясь, что он скажет что-нибудь такое, что будет отличаться от уже сказанного ранее. Дело в том, что восхищение и благодарность новому Китаю из уст военных преступников давно уже набили оскомину некоторым корреспондентам. Однако полковник "не оправдал" их надежд. Корреспондент спросил его: "Почему вы продолжаете говорить все то же самое? Вы все еще боитесь Китая?" Он ответил: "Я сейчас плыву на японском пароходе, чего мне бояться Китая? Я говорю всего лишь правду".

Муж третьей сестры одно время работал заведующим больничными палатами и видел там одного японского военного преступника, который все время скандалил и нарушал тюремную дисциплину, постоянно причинял беспокойство медперсоналу и надзирателям. Когда объявили амнистию и устроили по этому поводу торжественные проводы, он вдруг заплакал и при всех стал говорить о своих ошибках. Еще был один больной, который хоть и не вел себя так бурно, но ни в какую не признавал своей вины. У него был рак прямой кишки. Состояние его было тяжелое, поэтому его пришлось отправить в больницу. Ему сделали две операции, поставили искусственную кишку, а врачи отдали ему свою кровь. Его спасли. После выхода из больницы на одном из собраний он при всех рассказал, как он убивал китайцев, и тут же стал говорить о том, как китайцы же его спасали в больнице. Он рассказывал и плакал. Те, кто слушал, также не могли удержаться от слез.

Перед тем, как все эти истории стали известны, народ уже знал, какие перемены произошли среди японских военных преступников. Однако в то время меня больше заботила моя собственная судьба. Когда я читал газеты и письма родных, у меня тоже не было особого желания всерьез задумываться над прочитанным. Но уже начиная с 1954 года среди японских военных преступников стали заметны некоторые перемены. Судя по обрывкам сохранившихся дневниковых записей, сделанных Пу Цзе, японцы стали активно участвовать в самодеятельности, куда стали приглашать и китайцев. Музыкальными инструментами их обеспечивало китайское руководство. Японцы принимали участие в концертах, ставили пьесы. Принимали они активное участие и в спортивных соревнованиях.

Японские военные преступники узнали в Китае правду. Вернувшись домой, они увидели истинный облик своей пострадавшей от войны родины. Они поняли все, объединились и организовались. Они стали всюду выступать, рассказывая о новом Китае, о преступлениях японского империализма, выступать против возрождения милитаризма, требуя независимости, демократии и свободы. Несмотря на всевозможные препоны, они не сдавались и придумывали всевозможные способы обходить эти препятствия.

"Лучезарное сияние во всем мире"

Со второй половины 1956 года меня частенько стали посещать зарубежные корреспонденты и гости. Многие иностранцы писали мне письма, просили фотографии. В феврале 1957 года я получил письмо из Франции. В конверте, кроме моих старых фотографий, на которые автор письма просил поставить автограф, находился еще какой-то непонятный текст. Вот он:

"Находящийся в тюрьме китайский император

Лучезарное сияние в мире не имеет никакого смысла. Это выражение представляет собой картину всей жизни заключенного в фушуньской тюрьме красного Китая политического преступника, ожидающего приговора. В детские годы он носил богатые одежды, а ныне одиноко гуляет по тюремному двору в старом ватном халате. Имя этого человека Генри Пу И. Пятьдесят лет назад его рождение сопровождалось блистательным праздничным фейерверком, а ныне его жилищем стала тюремная камера. Генри стал китайским императором в два года. Однако в дальнейшем шестилетняя междоусобная борьба в Китае свергла его с трона. 1932 год стал для этого "сына Неба" новым этапом в жизни: японцы оказали ему поддержку и сделали императором Маньчжоу-Го. После Второй мировой войны люди больше ничего о нем не слыхали вплоть до привлекшей внимание фотографии, которая говорит о его трагичной судьбе"…

Если бы он прислал это письмо года на два раньше, то мог бы вызвать у меня слезы, но он опоздал. Я написал ему ответ: "Извините, я не могу согласиться с Вашим мнением. Я не могу подписать Вам фотографии".

Недавно во время визитов некоторых иностранных корреспондентов я столкнулся с немалым количеством достаточно странных вопросов, вроде: "Вам не грустно, что вы были последним императором Цинской династии?", "Вам не кажется несправедливым, что вас длительное время не судили? Разве это вас не удивляет?" и т. п. В этих вопросах как бы звучали нотки сочувствия. Я им отвечал, что если говорить о грусти, то я ощущал ее, когда был императором династии Цин и императором Маньчжоу-Го. Что же до удивления, то скорее это следует отнести к крайне милосердному ко мне отношению. Господа корреспонденты мои ответы, похоже, не поняли. Думаю, что и господин, который мне прислал письмо, вряд ли понял мой ответ.

Что же такое, с моей точки зрения, лучезарное сияние в мире? Это великая душа Фан Суцжун, простая речь крестьянина из Тайшаньбао, перемены, которые ощутила вся наша семья и род Айсинь Гиоро; это пламя в газовых плитах в фушуньских домах, станки отечественного производства, которые заменили японское оборудование в промышленном училище, старики-рабочие в доме престарелых… Разве все это мне безразлично?

Я уверен, что это не только мои собственные чувства, а общее настроение множества преступников, которое возникло уже давно. Фактически желание и надежда стать новым человеком рождались постепенно и с каждым днем росли (к этому времени перевоспитание мы стали рассматривать как наше личное дело), в противном случае Новый, 1957, год в сравнении с прошлым не прошел бы так весело.

Каждый раз на Новый год, кроме обычных развлечений, вроде игры в мяч, шахматы, карты, двух киносеансов в неделю, мы, как всегда, организовывали праздничный вечер. На нем отдельные наши таланты участвовали в небольшом концерте. Например, бывший военачальник Лао Лун показывал фокусы, Сяо Гу пел куплеты под аккомпанемент кастаньет, Лао Ю исполнял арии из опер, а Пу Цзе пел песню "Сяо Хэ в лунную ночь поспешает за Хань Синем", монголы Лао Чжэн и Лао Го исполняли монгольские песни. Пу Цзе иногда выступал с юмористическими текстами, которые придумывал сам. Бывало, что выступал хор. Зрителями были мы же, несколько десятков человек. Представления проходили либо прямо на мощеной дорожке, либо в небольшом клубе. За несколько дней до наступления Нового года на дорожке появлялись традиционные фонари и яркие украшения. А в сам праздник на стол ставили богатые кушанья, фрукты и сладости, люди веселились от души. Однако в 1957 году мощеная дорожка в качестве сцены перестала удовлетворять участников концерта. Вот если бы можно было организовать большой вечер в зале, как это делают японские военные преступники. Обратились к начальству. Предложение было принято. К тому же было сказано, что если все получится, то в качестве зрителей можно будет пригласить недавно переведенных сюда военных преступников — чанкайшистов из третьей и четвертой тюрем, так, чтобы в зале был аншлаг. Новость облетела все подразделения, и началась подготовительная работа.

Всем хотелось весело провести праздник, а начальство готово было помочь, так как посчитало, что это вполне удачная форма самоорганизации заключенных. Первым эту идею поддержал учебный комитет. Досуг японских заключенных давно навел их на эту мысль. У японских военных преступников обычно кроме концерта, где пели песни и танцевали, ставилась пьеса, которую они, используя материалы газет, сочиняли сами. Помню, была пьеса под названием "Дети атомного взрыва", которая произвела на зрителей сильное впечатление. Публика вскакивала с мест, клеймила японский милитаризм, плакала. Учитывая политический и воспитательный эффект поставленной японцами пьесы, учебный комитет принял решение на вечере сыграть что-нибудь подобное. Идея получила поддержку, и вскоре основное содержание и название пьесы были определены. Всего решили поставить две пьесы. Одна называлась "Поражение агрессора", в ней рассказывалось об агрессии английских войск в Египте и их поражении под натиском египетского народа. Пьеса была написана в жанре живой газеты. Во второй пьесе речь шла об одном предателе времен марионеточного маньчжурского правительства и о том, как он перевоспитывался. Она называлась "От мрака к свету". Появились и авторы. Это Пу Цзе и военачальник-мусульманин из бывшего правительства Ван Цзинвэя. Они тут же взялись за дело.

Вместе с написанием пьесы шла и подготовка к концерту. Номер "фокусника" Лао Луна всегда имел успех. Но теперь такие простые трюки, как доставать яйца из шляпы или глотать пинг-понговые шарики, стали ему неинтересны, и он обещал выступить с крупным номером, который просто потрясет зрителей. Монгол Лао Чжэн, его братья и Лао Го готовили народные песни и танцы. Короче говоря, всем миром началась подготовка к выступлению. Кто репетировал, кто мастерил украшения, кто готовил освещение сцены и т. п.

В прошлом, когда шла подготовка к вечеру, обычно проходившему на мощеной дорожке, мне ничего не поручали. Я не умел петь частушки, показывать фокусы, да никто и не звал меня украшать сцену. Иногда я подавал кнопки или бумажные полоски, и то считали, что я больше мешаю, чем помогаю. А тут приглашает меня руководитель группы Лао Чу, заявляет, что у меня вроде бы есть голос, и включает в состав хора. Я был так ему благодарен, что на одном дыхании выучил слова таких известных песен, как "Восток заалел", "Песня о Родине", "У всех народов мира единое сердце". Не успел я их выучить, как еще одна неожиданность. Ко мне пришел заведующий учебной комиссией.

— Пу И, в первой пьесе есть для тебя роль, сыграй! Она не очень сложная, и слов немного. К тому же это современная пьеса, опять же с текстом можно импровизировать, ограничений особых нет. Работа эта интересная, можно сказать, своеобразное самовоспитание, это…

— Можно дальше не убеждать, — остановил я его. — Если считаете, что я гожусь, то я согласен!

— Годишься! — Лао Вань радостно воскликнул. — Годишься! Конечно, годишься! У тебя особенно звонкий голос! Ты…

— Ладно уж! Скажи, а в какой пьесе я должен играть?

— "Поражение агрессора" — так называется пьеса. Про агрессию англичан в Египте, про народный гнев, по материалам газет. Главную роль, иностранного дипломата, играет Лао Жунь, а ты будешь играть депутата от левого крыла лейбористов.

Я отправился к Пу Цзе, чтобы ознакомиться с пьесой. Прочитал ее, списал свою роль, а затем пошел выбирать костюм. Раз я играл иностранца, то, конечно же, нужен был европейский костюм. Недостатка в костюмах в тюрьме не было.

Я нашел костюм синего цвета, который надевал на токийском процессе, достал рубашку, галстук и вернулся в комнату. В ней никого не было. И я решил примерить реквизит. Только я надел белую шелковую рубашку, как вошел Лао Юань. С перепугу он спросил меня полушепотом:

— Ты это зачем?

То ли от волнения, то ли от того, что пуговица у рубашки была тугая, я некоторое время молчал.

— Играть роль буду, — произнес я, задыхаясь. — Помоги мне ослабить ремешки на жилетке.

Все равно спереди пуговицы не застегивались. Тогда-то я и понял, что поправился. Давили и мои старые английские ботинки. Я с раздражением спросил Лао Юаня:

— Можно играть английского депутата, не переобуваясь?

— Ты что! — воскликнул Лао Юань. — Они ведь еще на себя одеколон прыскают, а ты хочешь, чтобы эти англичане в ватных сапожках ходили. Ничего, походи немножко — растянутся. А жилетку можно поправить. Поучи пока роль. Ты на сцене, вот дела! Ха-ха!…

Я уже шел по мощеной дорожке, а он все смеялся. Я был рад. Я помнил слова, сказанные мне Лао Ванем о том, что этот спектакль — часть воспитательной работы. Я ведь впервые был допущен к тому, чтобы кому-то помогать. До сих пор обычно помогали мне. Получалось, что я такой же, как все, с моими способностями я могу занять равноправное положение среди других.

Направляясь к клубу, я на ходу стал учить наизусть свою роль. С этого момента я постоянно повторял текст. Лао Вань был прав, роль оказалась небольшой, может, даже самой короткой из тех, что были. По сюжету в конце пьесы на заседании парламента английский дипломат пытается оправдать военное поражение, оппозиция продолжает требовать от него ответа, негодующая публика встает. В это время я выхожу из толпы и бросаю ему несколько критических реплик, заканчивая их такими словами: "Господин министр, можете дальше не продолжать. Факты говорят, что это позор, позор и еще раз позор!" Далее зал требует, чтобы он покинул трибуну. Я кричу: "Слезай! Слезай!" Пьеса не отличалась сложной фабулой, в основном она состояла из дискуссии, развернувшейся во время заседания, и длилась минут пятнадцать. Я же потратил на роль времени в десятки раз больше, боялся, что забуду слова и не оправдаю возложенные на меня надежды. Раньше меня мучила бессонница и кошмары из-за страха и беспокойства, теперь же я впервые не мог заснуть из-за радостного возбуждения.

Наступил Новый год. Когда я вошел в зал, мое внимание привлекли царившая в нем праздничная атмосфера и красивая сцена. Внутреннее напряжение сразу исчезло. Присутствующие наперебой восхищались красочным убранством. Освещение было сделано по высшему, профессиональному разряду. Над сценой висел транспарант. Белыми иероглифами по красному фону было написано: "Приветствуем наш общий новогодний вечер". Каллиграфия была великолепной, то была кисть Лао Ваня. Всех привлекла программа выступлений. Первым номером шел хор. Второй номер исполнял солист. А дальше исполнялся монгольский танец, за которым следовала юмореска. После частушек и фокусов появлялась живая газета "Поражение агрессора" и наконец пьеса "От мрака к свету". Получилось все не хуже, чем у японцев. Глядя на живую одобрительную реакцию чанкайшистских преступников, мы радостно друг другу подмигивали.

Из громкоговорителя прозвучали слова приветствия, после чего выступил хор. Публика бурными аплодисментами приветствовала каждый номер программы. А когда Лао Лун стал показывать свои волшебства, восторг в зале достиг своего предела, в особенности тогда, когда в конце номера Сяо Гу вылезал из картонной коробки, которая только что была пуста. Когда же из обыкновенной бумажной тарелочки стали вытягивать яркие ленты, на которых красовались иероглифы: "Бороться за перевоспитание и стать новыми людьми", от возгласов одобрения и аплодисментов готов был обрушиться потолок. Я направился за кулисы и начал гримироваться.

Живая газета шла после антракта. На сцене начались дебаты по поводу поражения в войне в районе Суэцкого канала. Лао Жунь играл здорово, очень живо. У него был крупный нос, поэтому среди всех, кто изображал иностранцев, он выглядел наиболее натурально. Рядом со мной сидел Лао Юань, он тоже играл депутата. Нас, "лейбористов", было человек десять, и сидели мы лицом к залу. "Консерваторы" с удрученными лицами сидели на сцене сбоку. Их было поменьше. Спустя некоторое время после начала представления Лао Юань толкнул меня тихонько и сказал: "Не сиди, как истукан, пошевелись хотя бы немного!" Я сделал несколько движений, поднял голову и посмотрел в зал. И тут я обнаружил, что публика все больше сморит на меня и за сюжетом особо не следит. Не успел я прийти в себя, как Лао Юань, толкнув меня локтем, сказал: "Давай, теперь твои реплики!" Я в растерянности встал и, глядя на распинавшегося на трибуне Лао Жуня, понял, что забыл слова. Но вдруг наступило просветление, и я закричал по-английски: "No! No! No!.." Мой крик заставил его остановиться, и тут я вспомнил слова: "Господин министр, можете не продолжать!" Одну руку я положил на пояс, а другой, указывая на него пальцем, продолжал: "Факты говорят, что это позор! Позор! И еще раз позор!" Зал зашумел, послышались голоса: "Слезай с трибуны! Слезай!" Министр в растерянности покидал трибуну.

— А ты неплохо сыграл! — первым поздравил меня Лао Юань после спектакля. — Немного волновался, но все равно хорошо!

Потом подходили другие и тоже поздравляли и смеялись по поводу моего экспромта. Кто-то вспомнил, как я отказался встретиться с шведским принцем, который фотографировался вместе с знаменитым актером Мэй Ланьфаном. И я тоже рассмеялся вместе со всеми.

Пьеса "От мрака к свету" произвела на всех очень сильное впечатление. Многие факты, приведенные в пьесе, были присутствующим хорошо знакомы. Зрители в зале, к своему стыду, нередко узнавали в действующих лицах самих себя. Для меня самыми постыдными были не персонажи пьесы, а деревянная ниша за занавеской, которая стояла в комнате для совещаний у марионеточного правительства. В те времена такая штука обязательно присутствовала в каждом правительственном учреждении. В нише помещался "яшмовый лик императора" — фотография императора-изменника. Когда действующие лица пьесы, входя в зал заседаний, ему кланялись, мне казалось, что нет в мире ничего более уродливого, чем это.

Настроение в зале в полной мере свидетельствовало о том, что в этом мире у нас существует "сияние", которое становится день ото дня ярче. Вскоре после Нового года группа людей получила амнистию. Их было тринадцать человек, в том числе мой племянник и Да Ли. После торжественных проводов мы еще раз отметили праздник весны. Вечер был организован еще лучше. После праздника были амнистированы еще четверо. Среди них два моих зятя. Именно тогда я получил письмо от француза, в котором тот писал про "лучезарное сияние во всем мире"!

Еще одна экскурсия

Во второй половине 1957 года мы совершили еще одну экскурсию. На этот раз мы побывали в Шэньяне, Аньшане, Чанчуне и Харбине, посмотрели строительство водохранилища, посетили восемнадцать фабрик, шесть научных учреждений и школ, три больницы, две выставки и один спортзал. В Харбине мы побывали в зоне, где функционировал японский бактериологический отряд № 731. Отдали дань уважения павшим героям. Впечатлений от этой поездки было еще больше, чем от предыдущей. Хочу здесь рассказать о некоторых из них.

Предприятия, которые мы осматривали, в большинстве своем были новыми. Лишь небольшая часть осталась в наследство от японцев. В основном это были руины, вроде Аныпаньского и Шэньянского станкостроительного заводов, которые были разрушены японцами и гоминьдановцами. Теперь это были заново отстроенные предприятия огромных масштабов. Многие высокие чиновники марионеточного правительства, которые хорошо помнили старые японские предприятия, не верили своим глазам. Больше всего меня поразило то, что на многих изделиях я смог прочитать надпись "Сделано в Китайской Народной Республике". Раньше повсюду виднелись надписи: "сделано в Америке", "сделано в Германии". А теперь я увидел комплексное оборудование, готовое к экспорту, и на нем было написано: "Сделано в Китае".

Когда японцы покидали Аныиань, они говорили: "Оставим им Аньшань, чтобы сеяли там гаолян. А захотят восстановить, скажем откровенно, на это у них уйдет лет двадцать". Китайцы не стали сеять там гаолян, а восстановили производство за три года, достигнув небывалых прежде показателей.

Многие примеры говорили нам: китайцы поднялись. Китайцы победили не только на поле боя, но и в экономическом строительстве…

На Первом Чанчуньском автомобильном заводе нам рассказали маленькую историю. Когда на заводе еще только начиналось производство, на экскурсию туда должны были приехать школьники. Решили за ними послать автобус. Ребята позвонили по телефону и поинтересовались, на новой ли машине их повезут. Им ответили, что завод выпускает только грузовики, на которых пассажирам ездить неудобно. А заедет за ними иномарка. Ребятам это не понравилось. Они сказали: "Импортная машина хуже, чем отечественный грузовик. Хотим поехать на грузовике, который сделан у нас на Родине!"

Родина! Как это возвышенно звучит в устах ребят! А у меня за сорок прошедших лет в голове даже намека не было о таком понятии.

Я всегда проявлял интерес к тому, как живут люди в своей обычной жизни. Впервые я смог удовлетворить свое любопытство, когда отправился к отцу в Северную резиденцию. Во второй раз это произошло тогда, когда я выразил желание навестить Чэнь Баошэна. Я очень завидовал свободной и беззаботной жизни людей. Потом в Тяньцзине я наблюдал из ресторана европейской кухни и иностранного клуба за поведением "китайской элиты", и мне казалось, что эти люди намного свободнее меня, но все же не столь уважаемы. Я не очень им завидовал, однако любопытство меня все же не покидало. Во времена Маньчжоу-Го меня больше охватывала тревога, чем любопытство. После возвращения в Китай я поначалу вообще не думал на эту тему. Как живут другие, меня не очень-то и касалось. Позже, когда передо мной возникли светлые перспективы будущей жизни, этот вопрос снова приобрел актуальность. Вот почему в эту поездку я особенно внимательно присматривался к жизни простых людей.

Наибольшее впечатление на меня произвел Харбин. Детская железная дорога в городском детском парке заставила меня вспомнить мои детские годы, когда я увлекался общением с муравьями. Знакомясь со статистикой деторождения в роддоме и заботой о материнстве, я понял, что в те годы о подобном внимании не могла мечтать даже семья маньчжурского императора. Сидя на скамейке на острове Тайяндао в Харбине и глядя вдаль на проплывающие по реке пароходы, слушая пение и игру на аккордеоне девушек и молодых людей, расположившихся на поляне, я вспомнил годы, относящиеся к первой половине мой жизни. Я не только никогда не пел от радости, но даже не испытал ни разу обыкновенного удовольствия позагорать на солнышке, посидеть на траве или просто погулять. Меня тогда беспокоило, не обсчитал ли меня повар или не готовят ли происки против меня японцы… А тут ни забот, ни печали. В нескольких десятках метров от меня, прямо на берегу реки, какой-то художник писал картину. Я подошел к нему и пристроился сзади. Он ни разу не обернулся. Его сумка, холст, краски лежали около скамейки, никто за ними не присматривал. Казалось, что он был уверен, что никто их не возьмет. В старом обществе этого просто не могло быть, а теперь это реальность.

Еще один факт: в парке, в телефонной будке, висел маленький деревянный ящичек, на котором была наклеена бумажка с надписью: "За каждый разговор 4 фыня, просим положить деньги в ящичек".

Как мне рассказали, раньше на острове располагался клуб, где за туалет нужно было платить. А теперь в письмах из дома мне писали, что в любой гостинице, ресторане, бане и других местах, если вы дадите обслуживающему персоналу чаевые, то это будет воспринято как оскорбление. И это факт.

В последний день пребывания в Харбине я смог на примере двух экскурсионных объектов увидеть существование двух категорий людей в мире. Один объект — это район с одноэтажными строениями, построенный японским бактериологическим отрядом № 731. Другой объект — это Дом памяти павших героев.

После Второй мировой войны в Японии вышла из печати книга под названием "Бактериологический отряд № 731", автор-японец состоял членом этого отряда. Описываемый объект представлял собой комплекс зданий и имел по периметру четыре километра. Главный корпус по своим размерам в четыре раза превосходил самое крупное здание в Японии. В нем работало свыше трех тысяч человек. Там держали десятки тысяч крыс, четыре с половиной тысячи специальных инкубаторных установок. С помощью крысиной крови размножались мириады блох, производительность инкубаторов позволяла получать до трехсот килограммов бактерий чумы в месяц. На "заводе" имелась тюрьма на 400 — 500 человек — живой материал для экспериментов. Это были военнопленные и патриоты, выступавшие против японской оккупации. Были здесь и китайцы, и русские, и граждане Монгольской Народной Республики. Их не считали даже за людей, называли просто "материалом". Ежегодно по меньшей мере 600 человек оказывались замученными здесь самым изуверским способом.

Автор книги слышал, что по своей мощи выращенные бактерии превышали мощь любого оружия и могли уничтожить до 100 миллионов человек. И японские военные этим гордились.

Когда советские войска подходили к Харбину, этот отряд, уничтожая улики, разом отравил несколько сот заключенных, намереваясь предать огню их тела и закопать в огромной яме. Палачи второпях не смогли сжечь все трупы дотла, и они в яме не помещались. Тогда недогоревшие тела выкопали, отделили мясо от костей, мясо сожгли, а кости размельчили дорожными катками. Главное здание был взорвано.

Однажды крестьянин из соседней деревни шел по оставшемуся пепелищу и обнаружил на земле разбитый глиняный горшок, внутри которого скакали блохи. Его укусила одна их них. В деревне началась эпидемия чумы. Несмотря на все меры, предпринятые направленным туда медицинским отрядом, в деревне, насчитывавшей около ста дворов, болезнь унесла 142 жизни.

"Живя в этом мире, человек всегда должен сделать что-нибудь полезное для людей, лишь тогда его жизнь будет иметь смысл и он будет чувствовать себя уверенно".

Так сказал однажды начальник тюрьмы. Теперь эта фраза нашла свой отклик и в моей душе. "Злые духи", изготавливавшие бактерии чумы, и их сатрапы первоначально относились к одной и той же категории людей. Ради личной выгоды, используя всевозможные дьявольские способы, они уничтожали миллионы людей. Тем не менее, самое научное оружие этих "злых духов" оказалось вовсе не таким уж всемогущим. Уничтожили они не народ, а самих себя. Изобретатели оружия и их сатрапы исчезли. Остался народ, который ныне строит счастливую жизнь.

В деревне мы осмотрели купленные недавно новые механизмы — дренажно-оросительную машину, грузовик, различные виды химудобрений, новую школу, здравпункт и недавно установленную линию электропередачи. Когда мы заговорили о плановых показателях на следующий год, присутствующие воодушевились еще больше.

В конце нашего пребывания крестьяне — члены кооператива притащили нам в подарок корзины, полные огурцов и редиски. Как мы ни отказывались, корзины все-таки погрузили в автобус.

Руины, оставшиеся от "бактериологического завода", говорили людям об ужасах войны; каждый предмет, принадлежавший павшим героям в Доме памяти, говорил о том, что такое добросердечие; каждый экспонат говорил о том, что их обладатели отдали последнюю каплю крови во имя самой прекрасной мечты человечества.

Дом памяти представлял собой величественное здание в романском стиле. В течение 14 лет там размещалось главное управление харбинской полиции. В те кровавые годы здесь были допрошены, подвергнуты истязаниям и отправлены к месту казни тысячи китайских патриотов. Выставленные здесь фотографии и предметы погибших героев — это лишь малая часть того, что осталось. Каждая вещь, каждый факт, точное время и место происходивших событий вызывают у меня в памяти чувство стыда. На третий день после начала акции японских милитаристов, т. е. 21 сентября 1931 года, провинциальный комитет китайской коммунистической партии в Маньчжурии созвал экстренное совещание, на котором обратился с призывом ко всем членам партии Северо-Востока, ко всем патриотам немедленно вооружиться и вступить в бой с противником. Фотографии этого документа и бывшего помещения, где находился провинциальный комитет, возвратили меня к временам двадцатилетней давности. Для спасения нации от гибели народ северо-восточных провинций под руководством партии, невзирая на препятствия, чинимые Чан Кайши, сам встал на борьбу. Я же в то время находился в Цзинъюане и вел предательскую и преступную политику. Я вспомнил Чжэн Сяосюя с сыном, Ло Чжэньюя, Ян Ганцзы и город Люйшунь…

Когда экскурсовод стал рассказывать о подвигах генерала Ян Цзинъюя, я вспомнил несколько своих выездов в Дунбяньдао — район действия дивизии объединенной армии генералов Ян Цзинъюя и Ли Хунгуана. Там я имел возможность полюбоваться горными вершинами Чанбайшаня, утренним туманом и восходом солнца. Красоты родины не тронули моего сердца. Мое внимание было приковано к японским жандармам, солдатам и полиции марионеточного правительства, которые находились по обе стороны железной дороги. В газетах, учрежденных японцами, постоянно сообщалось, что с "бандитами" в районе Дунбяньдао покончено, однако тот выезд в данный район показал, что обстановка по-прежнему оставалась неспокойной. Даже после бегства в Тунхуа и Далицзыгоу до меня доходили слухи, что там "не очень спокойно". Объединенная армия сопротивления японцам вела здесь боевые действия вплоть до самой капитуляции Японии. В конечном итоге уничтожена была не объединенная армия сопротивления, а японские императорские войска. Объединенной армии противостояли Квантунская армия и хорошо вооруженные войска марионеточного правительства. Ситуация была тяжелейшей, тем не менее, глядя на выставленные экспонаты — старые котелки, чайники, самодельные топоры, облезлые швейные машины и другие предметы быта, я как будто увидел улыбающиеся лица их владельцев. Такое лицо я видел у молодого начальника Лунфэнской шахты. Оно бывает только у людей, обладающих твердой уверенностью в себе. Стоя перед обувью, сделанной из обыкновенной бересты, я будто сам ощутил эту уверенность и услышал мощный голос, который поет популярную в то время песню:

"Туфли из бересты сделаны в родном отечестве. Делаем сами из своего материала. Из дикого льна делаем шнурки, а кору берем прямо с деревьев. Туфли из бересты непросты, бойцы в них могут лазить по горам. Модницам их не купить, богатым тетушкам они счастья не принесут. Туфли из бересты по-настоящему хороши, бойцы в них прыгают по горам и гоняют трусливых япошек!"

Японцы в то время велели мне "штамповать" один за другим всякие законы и декреты, по которым в дальнейшем осуществлялась политика расквартирования войск в сельских домах, велся контроль над запасами зерна, устраивалась блокада горных районов, использовались все средства для того, чтобы оборвать экономические контакты между объединенными войсками сопротивления с внешним миром. Они действительно этого добились, и часть отрядов генерала Ян Цзинъюя была окружена. Запасы продовольствия были на исходе, но борьба продолжалась, и продолжалась до тех пор, пока японцы не стали сомневаться в получаемых донесениях и поступающей информации. Почему эти люди, не имевшие продуктов питания, продолжали драться? Что они едят? Генерал Ян Цзинъюй, к несчастью, погиб. Японцы, желая раскрыть эту загадку, вскрыли ему живот и нашли в желудке этого несгибаемого воина лишь корешки травы и листья деревьев…

В то время, когда генерал Ян Цзинъюй и его боевые товарищи пели песню о бересте, жевали корешки травы и, рассматривая старую карту своей родины, размышляли о будущем, я находился в смятении. Я боялся, что японцы меня бросят. Меня мучили ночные кошары. Я не ел скоромной пищи и целыми днями молился и гадал.

Экспонаты выставки: оставшиеся от генерала Яна карта, печать, забрызганная кровью одежда и сочинения, которые он писал еще в детские годы, потрясли нас. От всего увиденного у меня навернулись слезы. Позади меня — мои спутники и японские военные преступники плакали. Когда мы дошли до портрета павшего героя Чжао Иманя, из наших рядов протиснулся человек и, рыдая, стал перед портретом на колени. Отбивая земные поклоны, он сказал: "Это я — тот самый начальник полицейского управления…"

Это был министр труда при марионеточном правительстве, звали его Юй Цзинтао. Раньше он служил начальником управления полиции города Харбина, и арестованный Чжао Имань находился именно там. Его допрашивали в помещении, где сейчас развернулась выставка, а среди тех, кто допрашивал, был и Юй Цзинтао.

Прежние судьи теперь стали подсудимыми, их осудила история. И плакать должен был не он один.

Труд и оптимизм

Побывав на этой экскурсии, я уверовал в то, что двери в новое общество для нас широко открыты. Вопрос теперь только в нас.

Полный надежд, я вступил в новый, 1958 год. К этому времени у меня появился оптимизм. Впервые он появился еще осенью 1957 года, когда я таскал уголь.

Каждый год осенью Управление в большом количестве запасалось углем, часть которого шла в зимний период для обогрева помещений, а часть после изготовления из него угольных брикетов использовалась при выращивании овощей в собственных теплицах.

Раньше при переноске угля и изготовлении брикетов обходились без нас. Начали мы выполнять эти работы только с этого года. Теперь мой организм уже был не тот, что раньше. В нашей группе я и Лао Ван, монгол Лао Чжэн и один бывший офицер были моложе всех. Всякая физически трудная работа выполнялась нами. Так я постепенно закалился и значительно окреп здоровьем. Прежние недомогания исчезли. При изготовлении угольных брикетов я выполнял физически наиболее сложную работу — подносил уголь. В этот день по случаю участия самого начальника тюрьмы и нескольких кадровых работников в изготовлении брикетов все работали особенно усердно. Перед самым концом работы я и Лао Сянь притащили еще три полных корзины угля.

Когда сдавали инвентарь, я услышал, как надсмотрщик Ван сказал одному из моих товарищей:

— Я смотрю, Пу И относится к работе серьезно и не стремится привлекать к себе внимание.

Я и Лао Сянь поставили корзины и направились к дереву, где висела наша одежда. Начальник тюрьмы, смеясь, спросил меня:

— Ну что, Пу И, как твои плечи?

Я поглядел на плечи и ответил:

— Не болят и не вспухли, разве что немного покраснели.

— Как у тебя сейчас с аппетитом?

— Рису съедаю по три пиалы, а пельменей могу съесть штук тридцать.

— Не мучает больше бессонница?

— Засыпаю сразу. И не болею теперь ничем.

Все присутствующие, и начальство, и мои товарищи, засмеялись. И совершенно очевидно, что это был не тот смех, что раньше. Мне показалось, что дни, когда надо мной смеялись, ушли в прошлое.

У меня наметился прогресс и в других областях. Скажем, мне стало гораздо легче изучать "Политэкономию" и "Исторический материализм", да и в одежде я стал заметно опрятней. Но больше всего я уверовал в труд. Лишь бы меня не заставляли делать тонкую работу вроде изготовления бумажных цветов, а в остальном успехи у меня были отличные. Мне в этом отношении завидовали даже те, кто был силен в теоретических познаниях.

С конца 1957 года по материалам газет, письмам из дома и переменам в поведении служащих тюрьмы мы заметили некоторые новые веяния, возникшие в обществе. Казалось, будто все наперебой стремились поработать физически, рассматривая именно физический труд как самый почетный. Десятки тысяч кадровых работников оправлялись в деревни, в школах добавили уроки труда, возникли краткосрочные трудовые бригады. В тюрьме мы увидели не только служащих, изготавливавших угольные брикеты, но и начальника тюрьмы и начальников отделов, которые мыли на кухне овощи, растапливали печь, носили еду по мощеной дорожке. Каждый день рано утром, когда мы еще лежали в постелях, со двора доносился стук деревянных колес, лопат и кирки. Этот звук говорил нам, что начальник тюрьмы и кадровые работники уже вышли поднимать целину за горой. Все это наводило на размышления: в новом обществе труд становился мерилом человека.

Не помню, кто мне говорил, что многие ошибочно рассматривают труд как божье наказание. И только коммунистическая партия правильно рассматривает труд как собственное право человечества. Я к тому времени потерял всякий интерес к богам и Буддам и не видел, какая связь существует между богом и трудом. Каждый из нас может видеть, что труд для коммунистов и впрямь есть вполне естественное дело. Помню, как-то мы занимались уборкой мусора, а мимо проходил благовоспитанный и деликатный начальник Ли. Он подхватил лопату и тоже стал работать, причем еще проворнее, чем мы. И он никак не чувствовал себя лишним.

В 1958 году внимание к труду, ажиотаж вокруг него произвели на нас еще большее впечатление. Из писем, присланных из Пекина, я узнал много нового. Вторая сестра, которая всегда томилась дома и не интересовалась тем, что происходит вокруг, приняла участие в работе уличного комитета. Она с огромным воодушевлением занималась организацией яслей, помогая тем самым работающим матерям присматривать за детьми. Четвертая сестра, которая работала в Гугуне — бывшем императорском дворце, теперь на добровольных началах работала по созданию искусственного озера за городскими воротами Дэшэнмэнь и была отмечена как активист по разряду "пять хорошо". Третья сестра и ее муж занимались в местном Народном Политическом Консультативном Совете. Лао Жунь с несколькими стариками из этого Совета работали на строительстве Шисаньлинского водохранилища. Старикам в сумме было 766 лет, поэтому их так и называли — "отряд 776". Внедрение ими передового опыта получило поощрение. Пятая сестра и ее муж Лао Вань с гордостью говорили о своем старшем сыне. Этот студент, изучающий геологию, принял участие в научно-исследовательской разработке проблемы использования льда и снега, став пионером в этой области. Всюду был труд, всюду оживление и энтузиазм и призывы обуздать природу. Народ был готов отдать все свои силы, чтобы преобразовать отсталый облик отчизны. Такой же порыв наблюдался и в письмах из дома. Позднее мы узнали, что председатель Мао, премьер Чжоу Эньлай и министры тоже работали на строительстве Шисаньлинского водохранилища. Все это в высшей степени нас вдохновляло, и мы стали просить наше руководство и учебный комитет организовать для нас производственный труд.

Наша просьба была удовлетворена. В качестве пробы для начала мы участвовали в строительстве электромеханического завода по изготовлению маломощных электродвигателей. В дальнейшем, учитывая перспективность производства, а в нашей тюрьме рабочей силы было мало, да и слабовата она была, решили передать производство в третью и четвертую тюрьмы, где содержались чанкайшистские преступники. Нам же дали другую работу. На этот раз учли наши физические возможности и знания. Из нас организовали пять специализированных бригад: скотоводческую, пищеобрабатывающую, садово-парковую, овощную с теплицами и медицинскую. Я с Лао Юанем, а также Лао Сянь, Лао Цюй и Лао Ло попали в медицинскую бригаду. В наши обязанности входило каждый день подметать пол в медицинских помещениях, выполнять различного рода поручения, включая помощь врачам. Параллельно с этим продолжалась учеба. Кроме того, ежедневно у нас было два часа урока по медицине. Мы занимались самоподготовкой и участвовали в семинарах под руководством доктора Вэня. Четверо моих "однокашников" в прошлом врачевали. Трое занимались европейской медициной, Лао Ло и я изучали китайскую медицину. Помимо всего, мы, все пятеро, ходили на занятия по иглотерапии.

Когда я впервые попал в медицинскую бригаду в качестве помощника, я серьезно отставал от своих коллег. Мне поручили скручивать из ваты тампоны для хирургического кабинета. Получалось плохо. Или, к примеру, когда я измерял больным кровяное давление, все мое внимание было приковано к стрелке манометра, и я забывал прослушать пульс. А иногда получалось наоборот. В общем, все выходило не так. Лишь когда нужно было быть на подхвате и применить физическую силу, тут я был посильнее многих. Потом я твердо решил, что как следует овладею медицинскими навыками. Я учился у врачей и медсестер, проверял свои знания у своих товарищей, много занимался самостоятельно. Постепенно все стало получаться.

В то время ежедневно на физиотерапию приходил японский военный преступник. Каждый раз после окончания процедуры он низко мне кланялся и говорил: "Спасибо, господин доктор". Я был несказанно рад тому, что мой белый халат и очки сбили его с толку, однако это говорило и о том, что мое умение обращаться с аппаратурой вызывало у больного доверие. После первого этапа обучения доктор Вэнь устроил нам зачет. В результате мы все получили высокие оценки.

Во время опытного изготовления электродвигателя мне стало как-то не по себе. Список членов группы, которая будет этим заниматься, предложил учебный комитет. После того, как амнистировали Лао Ваня и Сяо Жуя, в комитет были доизбраны новые члены: заместитель бывшего хозяйственного отдела при марионеточном правительстве Лао Вэй, Пу Цзе, Лао Ван и двое бывших офицеров. Комитет возглавил Лао Вэй. Любые работы, связанные с техникой, мне не доверяли, опасные работы не поручали, наматывать катушки не разрешали, а позволить ковать железо попросту боялись. В конечном итоге я со старичками занимался тем, что размельчал молотком крупные куски кокса. Я все это рассматривал как пренебрежение к себе и несколько раз об этом говорил начальству, но безрезультатно. После моих успехов в медицине, когда даже японец уверовал в то, что я врач, я понял, что не такой уж я тупой. Важно, чтобы была вера в себя, и тогда не нужны мне никакие 468 драгоценностей.

Однажды я попросил встречу с начальником тюрьмы. Прежний начальник был к этому времени переведен на другую работу и здесь появлялся редко. Принял меня его заместитель по фамилии Цзинь. Он прекрасно владел японским языком, так как раньше отвечал за японских военных преступников. Я ему сказал:

— Драгоценности, которые я сдал, правительство уже официально получило. А расписку я давно потерял.

Я думал, вряд ли заместитель начальника знает все детали, и решил рассказать, как было дело, но, к моему удивлению, oн тут же рассмеялся:

— Я в курсе дела. Что, появилась уверенность в том, что сможете жить собственным трудом?

В тот раз я потратил целый день, чтобы рассказать о происхождении каждой из 468 драгоценностей (все они оказались экспонатами выставки). Сотрудник аккуратно все за мной записывал. После завершения работы я вышел во двор с чувством облегчения. Слова начальства, вне сомнения, представляли собой ценное заключение. Вроде я прогрессирую неплохо. Ну что, скоро стану таким же человеком, как все?

Испытание

Моя самооценка снова оказалась завышенной. Наступило испытание.

По всей стране на производственном фронте возникло движение "большого скачка". Тюремное начальство предложило сделать наш учебный процесс более интенсивным, с тем чтобы мы поспевали за реальной ситуацией в стране. Было принято решение провести проверку нашей сознательности и устранить препятствия, которые могут возникнуть на этом пути. На общем собрании каждый должен был рассказать, какие изменения произошли в его сознании и в чем он еще плохо разбирается. В этом случае другие смогут помочь ему проанализировать ситуацию и разобраться в непонятных вопросах. Когда очередь дошла до меня, возникли проблемы.

Я рассказал о своих прошлых взглядах, рассказал, какие изменения в них произошли. Когда стали высказываться, кто-то меня спросил:

— Твои отношения с японцами были не менее тесными, чем у нас, почему ты о них ничего не сказал? Какие ты испытываешь к ним чувства?

— Я к японцам испытываю лишь ненависть, ни о каких других чувствах говорить не приходится. У меня совсем другая ситуация.

Мои слова вызвали у многих негодование. Кто-то сказал: "Почему ты ведешь себя так нескромно? Продолжаешь думать, что ты на голову выше всех?" Другой заметил: "Ты что, теперь стал лучше всех?" Стали приводить разные примеры: в Японии я писал стихи, помогал императрице подниматься по ступенькам и т. п. Все это якобы свидетельствует о том, что я более всех был благодарен японцам, а сейчас не хочу этого признавать. Я ответил, что в прошлом никаких чувств к японцам я не испытывал, это был голый расчет. Никакого пренебрежения к присутствующим у меня нет, я просто говорю, что думаю. Такое объяснение людей не устроило. Позднее, когда я стал рассказывать о страхе при побеге из Далицзыгоу, меня спросили:

— Японцы, провожая тебя в Токио, выделили на это триста миллионов иен. Разве ты не благодарен за это японцам?

— Триста миллионов? — переспросил я с удивлением. — Ни о каких трехстах миллионах я не знаю!

На самом деле из данной ситуации не стоило делать проблемы. Японская Квантунская армия извлекла последний резерв из казны Маньчжоу-Го и объявила о том, что эти деньги отправляются в Японию вместе с "императором Маньчжоу-Го". Я этих денег вообще не видел, люди об этом знали и не относили данный факт к моим преступлениям. Просто присутствующие хотели знать, что я тогда при этом испытывал. Если бы я стал спокойно вспоминать или расспрашивать кого-нибудь, я, возможно, мог бы и вспомнить, но я поступил иначе. Я весьма самоуверенно и твердо заявил, что вообще про это ничего не знаю!

— Не знаешь? — послышалось из зала от тех, кто был в курсе дела. — Это провернули Чжан Цзинхуэй и Такэбэ Рокуцзо. Чжан Цзинхуэй недавно умер, так теперь с тебя и взятки гладки?

Кто-то спросил:

— Ты разве не упомянул об этом, когда писал признание?

Я ответил, что нет. Они удивились еще больше:

— Кто же об этом не знает! Это же не триста или три тысячи, это триста миллионов!

Вечером, возвращаясь к мысли о деньгах, я вспомнил, что действительно в Тайлицзыгоу Си Ся мне говорил, что Квантунские войска забрали из банка Маньчжоу-Го все золото под предлогом того, что оно понадобится для моего проживания в Японии. Наверняка это те самые триста миллионов иен и есть. Я в то время боялся за свою жизнь и потому не обратил особого внимания на то, что он сказал. На следующий день я стал расспрашивать людей, и выяснилось, что такой факт в самом деле имел место. Теперь на собрании группы я обо всем рассказал.

— Зачем же ты раньше скрывал? — одновременно спросили меня несколько человек.

— Кто скрывал? Я просто забыл!

— И сейчас не помнишь?

— А теперь вспомнил.

— А почему раньше не мог вспомнить?

— Забыл и забыл! Бывает ведь, что что-то забываешь?

Эта фраза вызвала бурную дискуссию, с которой было трудно справиться: "То, что было давно, помнишь, а то, что произошло недавно, забыл. Очень странно"; "Явно трусил, вот и не посмел написать"; "Боишься признать свои ошибки, какое же тут перевоспитание?"; "Никто тебе не верит. Правительство больше на твою удочку не попадется"; "Любишь хитрить, врунишка!"

Чем больше я спорил, тем меньше мне верили. Все думали, что я настаиваю на своих ошибках и продолжаю врать. Если это дойдет до руководства тюрьмы и люди все подтвердят, разве будет мне впредь верить начальство? При этой мысли голова у меня пошла кругом. Возник страх. Как говорится, "мать верит в мудрость сына, но если у троих есть в этом сомнения, то и любящая мать перестанет верить". Поразмыслив над всем, я понял, что повторяется моя застарелая болезнь — лишь бы пронесло сейчас, а для этого можно поступиться любыми принципами. Вот признаю свои ошибки, и пронесет, верно? Ладно, признаюсь: я не признавался в этом раньше, потому что опасался санкций правительства. Дело про триста миллионов я и в самом деле забыл, но оно заставило меня вспомнить многое.

Больше никто в нашей группе не проявлял интереса к моему вопросу. Но я сам никак не мог выкинуть его из головы. Чем больше я об этом думал, тем тревожнее мне становилось. Совершенно очевидно, что забыл, а получилось, что скрывал. Я боялся, что правительство посчитает меня нечестным человеком. И эта мысль стала меня угнетать.

Прежде я страдал подозрительностью. Каждый поступок работника тюрьмы рассматривался как подвох. Меня все время пугала смертная казнь. Сейчас я понимал, что власти не только не хотят моей смерти, а, наоборот, всячески стремятся мне помочь стать достойным человеком, и я в это было поверил. А тут опять страдай. И чем больше ко мне проявлялась забота, тем больше я терзался.

Как-то надзиратель сказал мне, что начальник тюрьмы хочет со мной поговорить. Поначалу я подумал, что это наверняка про дело о миллионах. Я предполагал, что начальник будет рассержен тем, что при таком со мной добром обращении я продолжаю что-то там скрывать. Как себя вести в такой ситуации? Вместе с тем было и другое предположение: начальник выскажет удовлетворение по поводу того, что я покаялся, признал свою ошибку. Может, еще и похвалит. Уж лучше бы он меня отругал. Теряясь в догадках, я вошел в кабинет и тогда только понял, что разговор пойдет совсем о другом.

Старый начальник тюрьмы уже много дней не появлялся. На этот раз его сопровождал еще какой-то чин. Расспросив меня об учебе и работе, они стали интересоваться тем, как у меня обстоят дела с борьбой против "четырех зол".

Начальник сказал, что, как он слышал, у меня наметился прогресс в уничтожении мух, и я выполнил задание. А каковы успехи в уничтожении крыс? Я сказал, что пока еще плана нет, но что в группе каждый из нас уничтожит по крайней мере по одной крысе.

— Маловато! Сейчас даже младшие школьники и те обязуются убить по одной.

— Будем стараться убить по две, — сказал я серьезно.

Тут в разговор вступил начальник, сказав, что нормы он определять не будет, но чтобы я старался. Потом сказали, что я могу возвращаться.

От этой встречи у меня на душе остался некий осадок. Не потому, что нужно было ловить крыс и заняться незнакомым мне делом. Просто этот разговор навел меня на множество мыслей. Я вспомнил, как недавно после кампании по уничтожению мух начальство специально проверяло мои намерения. Вспомнил я и поддержку со стороны руководства, когда я научился стирать. Каждый раз в таких случаях ко мне проявлялось внимание, не иначе как желая помочь мне "стать человеком". А я снова обманул людей. Поймай я хоть сто крыс, вряд ли это могло бы уменьшить цену моих ошибок.

Только что сменившийся надзиратель Цзян, заметив, что я слоняюсь по клубу без дела, поинтересовался, не придумал ли я способа, как ловить крыс. Он еще сказал, что может мне помочь смастерить мышеловку. Откровенно говоря, я не только не знал, как их ловить, я даже не знал, где расположены их норы. Пока я учился у него сооружать ловушки для крыс, на меня снова что-то нашло.

В процессе работы мы разговорились. Надзиратель Цзян стал вспоминать свои детские годы, и я случайно узнал о трагической судьбе его семьи. Кто мог подумать, что этот спокойный и выдержанный молодой человек так сильно пострадал во времена маньчжурского правления. Это была типичная жертва политики "укрупнения деревень". После трех таких кампаний все, что у них осталось, это единственное одеяло, под которым вся семья укрывалась от холода. В конце концов все заболели тифом. Из восьми братьев в живых остался он один. Одежды не было, хоронить их пришлось голыми.

Рассказ его оборвался, так как крысоловка была готова. Пошли искать нору. Я шел молча и думал, как человек, испытавший столько на своем коротком веку, может спокойно искать со мной крысиную нору? Таких надзирателей и прочих работников здесь было много. А как у них сложилась судьба? Потом я не вытерпел и спросил:

— А надсмотрщики Ван и Лю тоже пострадали во времена Маньчжоу-Го?

— А кто не пострадал? Вана трижды хватали и отправляли на тяжелые работы, а Лю, поняв, что деваться некуда, ушел в Объединенную армию сопротивления японцам.

Все было понятно. Практически все жители северо-восточных районов Китая так или иначе пострадали во времена правления марионеточного правительства.

Следуя указаниям надзирателя, я и впрямь выполнил задание, даже перевыполнил его в два раза. Оба надзирателя, прослышав, что я поймал крысу, прибежали посмотреть на мой "трофей", будто случилось чудо. Они всячески меня расхваливали, а мне было не по себе.

Я как всегда ежедневно приходил на работу в амбулаторию. Как всегда подметал пол, измерял пациентам давление, делал процедуры, изучал народную медицину. А тот небольшого роста японец каждый день все благодарил меня и кланялся. Но я перестал слышать его слова, "Введение в народную медицину" стало даваться мне с трудом, давление нередко приходилось перемеривать. В письмах сестра и ее муж рассказывали о своих успехах, желали мне скорее стать на путь истинный, чтобы оказаться вместе и радоваться жизни. Все эти слова я теперь воспринимал как осуждение.

Наступила осень. Мы, как и в прежние времена, ударно изготавливали угольные брикеты. Заместитель начальника тюрьмы и другие кадровые работники готовили для теплиц топливо к зиме. Я изо всех сил таскал уголь и старался, чтобы начальство меня не заметило и не стало хвалить. Уж лучше бы распекали.

Однажды, когда нужно было кому-то сделать процедуру, я немного опоздал. Меня уже ждали двое пациентов, и среди них тот японец, который вечно кланялся. Он всегда приходил первым, поэтому я предложил пройти процедуру сначала ему, но неожиданно он сделал жест рукой и сказал:

— Прошу вас, я не спешу.

— В порядке очереди, идите вы сначала, — сказал бывший преступник из клики Чан Кайши.

— Не церемоньтесь, я не спешу, я могу и посидеть. — И он добавил в качестве объяснения: — Меня отпускают по амнистии.

Я не впервые слышал, как он так хорошо говорит по-китайски. Прилаживая больному аппаратуру, я несколько раз бросил взгляд на японца. Он как-то очень серьезно смотрел на стену напротив себя. Затем он перевел взгляд на потолок.

— В этой комнате раньше проводились допросы, — сказал он тихо, непонятно к кому обращаясь. — Сколько китайских патриотов было здесь казнено!

Спустя некоторое время он показал на потолок и сказал:

— Тогда здесь висели железные цепи. На стенках кровь. — Он обвел глазами стены, и взгляд его остановился на стеклянном шкафу. Помолчав, он сказал: — Когда китайские господа ремонтировали эту комнату, мы думали, что тут снова будет комната пыток, и теперь нам самим придется держать ответ. А потом появились доктора в белых халатах, и мы снова подумали, что над нами будут проводиться опыты. А получилось так, что нас здесь лечат…

К его горлу подступил комок.

Первый больной ушел. Я предложил японцу сделать процедуру.

— Не нужно. Я пришел посмотреть на эту комнату. Я не встретил доктора Вэня, передайте, пожалуйста, что я лично не имею никакого морального права выражать ему благодарность, но хочу это сделать от имени моей матери. Спасибо вам, доктор.

— Я не доктор, я — Пу И.

Не знаю, расслышал ли он, что я сказал. Он поклонился и вышел из комнаты.

Я чувствовал, что больше не смогу сдержаться. Как бы трудно ни было моему начальству понять меня, но я должен был выложить все начистоту.

Именно в это время прибыл начальник тюрьмы и захотел со мной поговорить.

Я открыл дверь в приемную. За столом сидел знакомый мне седой человек. Он рассматривал какие-то документы. Через некоторое время он захлопнул папку и поднял голову:

— Я полистал записи вашей бригады. Что? Есть какие-либо проблемы, мысли какие?

В самый критический момент я снова заколебался. Увидев папку с материалами, я вспомнил все, что говорили на собрании группы. Я все думал: вот скажу я ему все, а он все равно не поверит. Какой смысл тогда говорить правду? С другой стороны, снова обманывать?

— Расскажи, как прошло собрание группы.

— Очень хорошо, — сказал я. — Были подведены итоги по идеологическому перевоспитанию и сделаны правильные выводы.

— Да? — начальник поднял брови. — Расскажи поподробнее, хорошо?

Мне показалось, что я даже перестал нормально дышать.

— Это действительно так, — сказал я. — Говорили, что я в прошлом чего-то боялся, это совершенно верно. Вот только отдельные примеры…

— Прочему не продолжаешь? Ты знаешь, я бы хотел побольше узнать, о чем ты думаешь.

Я почувствовал, что молчать больше не могу. И я на одном дыхании рассказал обо всем, что было. Сердце нещадно билось. Начальник внимательно слушал меня. Когда я закончил, он сказал:

— Что тут было скрывать? А о чем ты думал?

— Я боялся, что все скажут…

— Что бояться, если ты говоришь правду? — Лицо начальника было серьезным. — Разве правительство не может провести расследование, не сможет разобраться, что к чему? Ты еще не совсем понимаешь, что для того, чтобы стать настоящим человеком, нужно мужество. Мужество говорить правду.

Я заплакал. Я не предполагал, что для него все обстояло так просто и ясно. Что мне еще оставалось сказать?

Амнистия

Рекомендация Центрального комитета

Коммунистической партии Китая

Постоянному комитету Всекитайского

Собрания Народных Представителей:

В связи с празднованием 10-й годовщины образования КНР Центральный комитет КПК предлагает Постоянному комитету ВСНП провести амнистию группы ставших на путь исправления и действительно перевоспитавшихся военных преступников, контрреволюционеров и рядовых преступников.

Социалистическая революция и социалистическое строительство в нашей стране добились великих побед. Наша Родина хорошеет с каждым днем, производство развивается бурными темпами, жизнь людей становится день ото дня все лучше. Политическое сознание и степень организованности людей повышаются. Политико-экономическая ситуация в стране хорошая. Политика партии и народного правительства, основанная на совмещении наказания и снисхождения, трудовом и идеологическом воспитании контрреволюционеров и других преступников, добилась великих успехов. Большинство из арестованных преступников уже в той или иной степени перевоспиталось, немало людей сменили озлобленность на порядочность. В связи со сказанным ЦК КПК считает возможным в дни празднования 10-й годовщины образования КНР объявить амнистию группе действительно перевоспитавшихся военных преступников, контрреволюционных преступников и рядовых уголовных преступников. Использование этой меры будет способствовать превращению пассивных факторов в активные факторы и сыграет важную роль в дальнейшем перевоспитании этих и других преступников. Это даст им возможность почувствовать, что в условиях великой социалистической системы достаточно сменить зло на добро, и тогда перед человеком открываются собственные перспективы.

ЦК КПК просит постоянный комитет ВСНП изучить вышеизложенное предложение и принять соответствующее решение.

Председатель ЦК КПК

Мао Цзэдун

14 сентября 1959 г.

Я даже сегодня помню восторг, который вызвали предложение Мао Цзэдуна и приказ председателя Лю Шаоци об амнистии.

С последними словами диктора по радио поначалу возникла небольшая пауза, а затем взрыв восторга, бурная овация и выкрики, будто подожгли одновременно десять тысяч связок оглушительных хлопушек. Ликованию не было конца.

Начиная с утра 18 сентября никто в тюрьме не мог успокоиться. Все обменивались впечатлениями. Одни говорили, что у партии и правительства слово не расходится с делом. Другие говорили, что теперь есть на что рассчитывать. Кто-то высказал предположение, что амнистировать будут по партиям, в определенном порядке. Кто-то сказал, что выпустят всех сразу. Стали обсуждать всех пофамильно… Однако еще больше людей понимало, что амнистия будет зависеть от того, насколько тот или иной человек перевоспитался. Поэтому многих одолевало сомнение в своем освобождении. Некоторые на словах хоть и заявляли "из скромности", что еще не достигли нужного уровня сознательности, тем не менее потихоньку начинали складывать свои вещи, сжигать ненужные записи, выбрасывать рваные носки.

Во время отдыха во дворе было шумно. Я слышал, как Лао Юань сказал Лао Сяню:

— А кто будет в первой партии?

— Вопросов, наверно, не будет у тех, у кого хорошие успехи и имеются грамоты? Очень возможно, что ты.

— Я вряд ли, а ты — пожалуй.

— Я? Если я выйду, то обязательно пришлю вам из Пекина что-нибудь из местных сладостей. Мечтаю поесть медовых фиников.

С другой стороны двора донесся зычный голос:

— Всех так всех, или тогда никого!

— Просто ты боишься, что тебя оставят. Нужно верить.

— Меня оставят? Разве что Пу И. Если его не оставят, то уж меня точно выпустят.

Я и сам думал точно так же. Где-то на следующий день заместитель начальника тюрьмы спросил меня, что я думаю по поводу амнистии. Я сказал:

— Я думаю, что я буду последним, если, конечно, я смогу стать лучше. Но я буду стараться.

Амнистия для многих преступников означала воссоединение родителей с детьми. Но ко мне это никак не относилось. Моя мать давно умерла, а отец скончался в 1951 году. Последняя жена оформила со мной развод в 1956 году. Даже если бы все эти люди были живы, кто из них смог бы понять меня так, как здесь? Даже если можно было бы собрать всех, кого я знал прежде, то кто из них смог бы растолковать мне, как это сделали здесь, что нужно, чтобы стать настоящим человеком? Если амнистия — это свобода и "солнечный свет", то я хочу сказать, что именно я получил здесь понимание того, что такое истина.

Амнистия для меня означала право стать настоящим человеком и начать новую по-настоящему интересную жизнь.

До этого я получил письмо от Лао Ваня, в нем он писал про своего сына, который учится на геолога. Во главе студенческого альпинистского отряда он покорил снежную вершину в Тибете. Как раз в это время в тех местах возник мятеж местных помещиков. Ребята встали на сторону крепостных крестьян и подавили мятеж, после чего двинулись дальше в горы. Лао Вань был горд за своего сына. В каждом его письме звучала мысль, что он счастлив, что его дети живут в новом обществе. Сам Лао Вань устроился переводчиком при одном издательстве и стал, как и каждый китаец, строителем социалистического общества. Он желал мне как можно раньше присоединиться к нему и испытать истинное счастье. Он верил, что именно об этом я мечтаю и дни, и ночи.

Спустя месяц после объявления амнистии некоторые из нас снова отправились на экскурсию… И снова на водохранилище. В 1957 году мы видели там огромное море людей. Тогда на столе стоял макет, и нам сказали, что водоизмещение водохранилища составит более двух миллиардов кубометров. Это поможет избежать наводнений и оросить в то же время 80 тысяч гектаров земли. Уже год как стройка завершилась, и перед нами простиралось море и огромная плотина высотой в 48 метров и длиной в 1367 метров.

Десять с лишним лет жизни и учебы позволили мне понять, где истина, а где ложь. В течение этих лет была достигнута победа в сопротивлении Америке и помощи Корее, произошло признание японскими военными преступниками своей вины, отмечены успехи Китая на международной арене, повышение его авторитета, изменения в государстве, обществе, в китайской нации, включая мой род и меня самого. Все это успехи коммунистической партии, которой я первое время страшился и был настроен к ней враждебно и предвзято. Факты этих десяти лет и многовековая история говорят, что судьбы истории решает народ, который я раньше презирал. Я понял, что такое судьба, понял то, чего не могли мне объяснить ни Чэнь Баошэнь, ни Чжэн Сяосюй, ни Ёсиока, ни боддисатва. Судьба заключается в том, чтобы честно трудиться и быть полезным людям, быть с народом вместе. Вот что значит самая хорошая судьба.

— Нужно стать на ту сторону, которая верна.

Для этого нужно мужество. Амнистия дала мне это мужество. И каждому человеку тоже.

Прошел еще один месяц. Однажды вечером заместитель начальника вызвал меня к себе. Заговорив об амнистии, он спросил, о чем я думал эти два месяца.

Я ему рассказал о том, о чем размышлял, и назвал нескольких человек из группы животноводов, пищеблока, а также тех, кто хорошо учился и награжден грамотами.

— Ты теперь больше думаешь о положительных качествах других, — засмеялся он. — А если амнистируют тебя, что скажешь?

— Этого не может быть, — сказал я, смеясь.

Это невозможно. Я продолжал так думать, возвратившись к себе. А если да? Я заволновался. Потом подумал, что все это будет, но для этого потребуется достаточно продолжительное время. В общем, надежды возрастали. Я невольно размечтался. Представил себе, что окажусь среди людей так же, как и Лао Вань и Сяо Жуй. Буду работать, как все. Может, меня распределят работать в какое-нибудь медицинское учреждение, буду помощником по медицинской части, т. е. так, как об этом обычно пишут в газетах… но для этого потребуется время. Нужно дождаться, чтобы народ одобрил и признал меня своим. Раздумывая о будущем, я почти потерял сон.

На следующий день, получив извещение о собрании, мы отправились в клуб. Над сценой висел огромный транспарант. Мое дыхание участилось. На красном фоне виднелась надпись: "Собрание по поводу амнистии военных преступников фушуньского управления".

На сцене сидели представитель Верховного народного суда, двое начальников тюрем и еще кто-то. В зале стояла тишина, слышно было, как стучит сердце.

Начальство сказало несколько вступительных слов, после чего к трибуне подошел представитель Верховного суда. Он вынул лист бумаги и произнес:

— Айсинь Гиоро Пу И!

Сердце мое готово было выпрыгнуть. Я подошел к сцене и услышал следующее:

— Извещение Верховного народного суда Китайской Народной Республики об амнистии.

В соответствии с приказом председателя Китайской Народной Республики от 17 сентября 1959 года Верховный суд провел расследование в отношении военного преступника Маньчжоу-Го Айсинь Гиоро Пу И.

Преступник Айсинь Гиоро Пу И, 54-х лет, маньчжур, пекинец. Упомянутый преступник находится под арестом уже 10 лет. За это время в результате трудового и идеологического воспитания показал, что он действительно исправился, и в соответствии с первой статьей приказа об амнистии подлежит освобождению.

Верховный народный суд Китайской Народной Республики.

4 декабря 1959 года.

Не дослушав его слов, я разрыдался. Родина, моя Родина, ты помогла мне стать человеком!..

Новая глава

Поезд летел вперед. За окном виднелась заснеженная равнина, светлая, широкая. В вагоне вокруг меня сидел простой трудовой народ. Такое было впервые в жизни, чтобы я ехал со всеми в одном вагоне. Теперь я буду вместе с ними жить, работать, я стал одним из них.

Вскоре после того, как я сел в поезд в Фушуне, рядом со мной произошло событие, которое сразу же дало мне понять, в каком обществе и среди кого я теперь нахожусь. В наш вагон вошел проводник с пассажиркой, которая поддерживала маленькую девочку, и стал искать свободное место. Оно оказалось позади меня. Пассажир, который сидел рядом со свободным местом, тут же уступил им и свое место тоже. Женщина уложила девочку, а сама присела рядом. Она была взволнована. Соседи стали расспрашивать, не больна ли девочка? Куда едет? Ответ женщины был неожиданным. Оказывается, женщина была учительницей начальной школы, расположенной возле станции, а девочка — ее ученица. Только что на уроке она почувствовала сильную боль в области живота. Школьный врач заподозрил аппендицит и предложил немедленно отправиться в больницу. Родители девочки работают на шахте далеко отсюда. Сообщить им, чтобы они срочно приехали, но на это потребуется много времени, да и до больницы при шахте, где есть хирург, далеко. Учительница приняла решение немедленно отвезти девочку на проходящем поезде в Шэньян. На станции разрешили купить билет уже в поезде, велели ей не волноваться, они уже позвонили в Шэньян, чтобы их встретили. Этот случай заставил меня вспомнить выражение известного китайского поэта Тао Юаньмина: "Мы братья с момента рождения, нам не нужно кровное родство". Эту мысль теперь разделяли многие. Вспомнил я и слова китайского философа Мэн-цзы, о том, что ухаживать за стариками и молодыми нужно так, как если бы они были членами твоей семьи. И это сегодня стало реальностью. Общество, в которое я вошел, и люди, с которыми я теперь вместе, намного прекраснее и выше, чем я ожидал!

9 декабря я приехал в столицу моей Родины. Я здесь не был 35 лет. На ярко освещенном перроне я увидел мою пятую сестру, с которой мы не виделись три года, и четвертого брата. С ним я не виделся более двадцати лет. Мы крепко пожали друг другу руки, и я впервые услышал из их уст слово "брат". Так они меня еще никогда не называли. Я понял, что в моей семье я тоже начинаю новую жизнь.

Я распрощался со служащим Ли, который нас сопровождал, и с Лао Мэном — моим коллегой. Он был одним из восьми военных преступников клики Чан Кайши и находился со мной в одном лагере (вместе со мной и Го Вэньлинем — бывшим офицером марионеточного правительства было амнистировано десять человек). Он ушел вместе с встречавшей его женой. Брат взял мой чемодан, а сестра и Лао Вань шли по обе стороны от меня. На площади я увидел огромные часы и достал свои карманные часы. Перед отъездом из Фушуня начальник тюрьмы достал из кучи вещей, которые я вручил правительству, эти часы и велел мне их взять. Я стал говорить, что они куплены на деньги эксплуататора и принять их не могу. Начальник сказал, что их возвращает мне народ! Я их купил в 1924 году, в тот день, когда сбежал из отцовского дома в посольский квартал. Когда я в одном из иностранных магазинов соображал, как избавиться от Чжан Вэньчжи, я и купил эти золотые французские часы. С того момента началась моя позорная жизнь. А теперь пусть эти часы начнут отсчитывать мою новую жизнь — и я поставил на них пекинское время.

В тот день, когда начальник тюрьмы отдал мне часы, он сказал, обращаясь к нам, десятерым амнистированным: "Вернувшись домой, вы должны в первую очередь извиниться перед своими родственниками, так как в прошлом были виноваты перед ними. Я верю, они вас простят, лишь бы вы старались стать настоящими людьми и прилежно служили народу". Его слова полностью подтвердились, когда я вернулся домой. Все в нашем дворике отнеслись ко мне очень тепло. На следующий день утром я решил вместе с соседями что-нибудь поделать. Увидев, что кто-то из них метет улицу, я тут же присоединился. И мел, пока не добрался до конца переулка. А когда стал возвращаться, не смог найти своих ворот и по ошибке забрел к совершенно незнакомым мне людям. Поняв в чем дело, они меня проводили до дома и сказали, чтобы я не благодарил их за это. "Мы ведь соседи, правда? — сказали они. — В новом обществе не нужно считаться по поводу такой мелочи!"

Я повидался с седьмым дядюшкой и его женой, родными братьями и сестрами. От дядюшки я узнал последние новости, касающиеся нашей семьи, узнал, что он выступал на сессии ВСНП с докладом, в котором поделился результатами обследования районов, где проживают национальные меньшинства. Я слушал, как играет брат на музыкальном инструменте гуцинь, и видел его каллиграфию. Он достиг здесь больших высот. А еще я имел возможность полюбоваться картинами другого брата, исполненными в жанре традиционной китайской живописи. Вторая сестра организовала ясли и, по словам ее мужа, который работает инженером на почте, занята с утра до вечера настолько, что забыла про все свои болячки. В общем, все они активно трудятся, а их дети — учатся в школе, некоторые стали пионерами и комсомольцами…

Я встретил многих своих старых друзей. Шан Яньин лежал в постели. Он работал в институте литературы и истории. Сказался возраст, говорил он с трудом и невнятно. Увидев меня, он попытался подняться. Я взял его за руку и сказал: "Вы больны, да и возраст уже не тот, отдыхайте, поправляйтесь. Мы люди нового общества. Поправитесь, будем вместе служить народу". Напряжение на его лице рассеялось, он улыбнулся и кивнул мне: "Я пойду вместе с вами". Я сказал, что пойду вместе с коммунистической партией. Он сказал, что тоже пойдет вместе с нею.

Виделся я и с моими друзьями — бывшими евнухами, узнал, как они теперь живут. Многие из них живут в домах престарелых, которые были специально для них созданы народным правительством.

В первый день моего приезда многие говорили: "Погуляйте, посмотрите. Вы еще не прогулялись по Пекину!" Я сказал, что прежде всего отправлюсь на площадь Тяньаньмэнь!

С площадью Тяньаньмэнь я уже давно был знаком по фильмам, газетным репортажам и письмам из дома. На экране я видел вереницы демонстрантов с транспарантами, на которых были обозначены их трудовые успехи. Они шли мимо трибуны, на которой стоял председатель Мао. Я видел, как люди радостно отмечают свой праздник. Из газет я прочитал о том, как регулировщики переводят здесь детишек из детского сада через улицу, видел легковые машины марки "Хун ци" и "Дун Фэн" отечественного производства. Я знал, что величественное здание ВСНП было построено за десять месяцев. Знал о том, какое впечатление производит Пекин на иностранцев, приезжающих в Китай. Теперь и я пришел к месту, о котором давно мечтал.

На площади Тяньаньмэнь я впервые смог вздохнуть полной грудью и, счастливый и гордый, спокойно прогуляться по ней.

Я со своей сестрой и братом вскоре дошли до только что выстроенного Дворца культуры национальностей — огромного здания с белыми стенами и синей крышей. Сестра спросила, не устал ли я. Ведь впервые я делал такой длинный путь пешком. Я ответил, что не устал, именно потому, что в первый раз.

"Первый раз". Эти слова наполнили только что начавшуюся новую жизнь. Все, что происходило в первый раз, не всегда проходило гладко. Но я был воодушевлен и не испытывал по этому поводу какого-либо беспокойства.

Я впервые отправился в парикмахерскую. Вообще-то говоря, второй раз. Тридцать лет назад такое уже было в Тяньцзине. Однако здесь я столкнулся с некоторыми проблемами впервые. Я уселся в кресло и обнаружил штуковину, которую впервые увидел в харбинском универмаге. Я спросил парикмахера, как называется эта вещь, которая гудит у соседнего кресла. Он сказал, что это фен. "А мы будем сначала феном или будем сначала мыть голову и стричься?" — спросил я. Он удивился: "А вы никогда не стриглись?" Он решил, что я шучу! Все стали смеяться. А когда загудело и над моей головой, я был несказанно рад.

Первая моя поездка на автобусе изрядно напугала моего брата. Я, как и все, встал в очередь. Увидев, что стариков и детей пропускают вперед, я тоже пропустил вперед женщину, стоявшую рядом со мной. Откуда я мог знать, что это кондуктор. Она, поняв, что пассажиров больше нет, вошла в автобус, закрыла дверь, и автобус ушел. Через некоторое время прибежал брат, который выскочил на следующей остановке. Идет мне навстречу, и мы оба смеемся. Насмеявшись вдоволь, я ему говорю: "Можно не волноваться, ничего плохого произойти не может". А чего мне было волноваться? Утром в магазине неподалеку от места, где живет сестра, нашелся потерянный кем-то вчера кошелек. Как мог потеряться я?

Народное правительство Пекина организовало для таких, как мы, специальные экскурсии для лучшего ознакомления с жизнью людей и жизнью самого Пекина. Мы осмотрели в пределах города новые заводы и народные коммуны. Так продолжалось месяца два. В конце по нашей просьбе мы побывали с экскурсоводом в Гугуне — бывшем императорском дворце.

Меня удивило то, что картина обветшалости и разрухи, которая была, когда я покидал дворец, исчезла. Всюду видна была свежая краска, новые занавески и пологи, наволочки и скатерти. Нам объяснили, что местная фабрика по старым образцам изготовила все это заново. Я здесь обнаружил также изделия из нефрита, фарфор, картины, свитки и многие ценности, которые почти исчезли в результате хищнической политики северных милитаристов и гоминьдановского правительства, ведь немало было продано за границу. А теперь музей смог выкупить часть экспонатов обратно, многое вернули и коллекционеры. Например, картина Чжан Цзэдуаня "Праздник Цинмин на реке", которую мы с Пу Цзе когда-то вывезли украдкой, теперь вернулась обратно.

В бывшем дворцовом саду я видел, как в лучах солнца играют дети, как старики за столиками пьют чай. Я ощутил душистый запах древних кипарисов и почувствовал, что здесь стало светлее, чем раньше. Я поверил, что и дворец обрел новую жизнь.

В марте 1960 года я был распределен на работу в Пекинский ботанический сад при Ботаническом институте Китайской академии наук. Половину дня я работал, остальное время занимался. Это был подготовительный этап в моей службе народу. Под руководством специалистов я учился сажать рассаду в теплицах, обрабатывать всходы, делать прививки. В остальное время я либо занимался, либо урывками писал эту книгу.

В первой половине моей жизни я не знал, что такое семья. Лишь в последние несколько лет в Фушуне у меня возникло ощущение своей семьи. Вскоре после начала работы в ботаническом саду я понял, что у меня есть еще одна "семья". Я находился в атмосфере постоянной дружеской поддержки. Однажды я вернулся после экскурсии и обнаружил, что пропали те самые мои часы. Терять их было очень жалко. Путь был неблизкий, и надежда их найти была невелика. Лао Лю, с которым мы делили комнату, узнав об этом, забыл про отдых и тут же оправился на поиски, расспросив меня подробно про мой маршрут. Часы он нашел в столовой народной коммуны. Вручал их мне он с неописуемой радостью. Мне казалось тогда, что в руках у меня не часы, а горячее сердце.

26 ноября 1960 года я получил удостоверение на право голосования, на котором было написано: Айсинь Гиоро Пу И. Для меня оно было дороже всех моих драгоценностей, взятых вместе. Я опустил бюллетень для голосования в урну красного цвета и с того момента я почувствовал, что я самый богатый человек в мире. Я, как и 650 миллионов моих соотечественников, стал хозяином своей страны.

В марте 1961 года закончился испытательный срок, и я официально смог приступить к служению народу, став сотрудником комитета по исследованию архивных материалов НПКС.

В мою задачу входила обработка архивных материалов, связанных с последним периодом династии Цин и правительства северных милитаристов. В процессе работы я часто встречал знакомые мне имена и документы, связанные с моим прошлым. Авторами материалов чаще всего являлись участники или свидетели этих событий. По ним можно было судить, какие серьезные изменения произошли за последнее время. Все эти выброшенные на свалку истории Цы Си, Юань Шикай, Дуань Цижуй, Чжан Цзолинь и другие в те времена считали себя людьми исключительными. Народ под их гнетом был беспомощен. Однако все они оказались так называемыми бумажными тиграми и были сожжены историей…

В свободное время я продолжал писать книгу. Для этого я просмотрел немало материалов. На работе мне создавали благоприятные условия, снабжали ценными документами и необходимой литературой. Помогали мне и мои друзья, доставая интересный материал из библиотек и архивов. Особенно хочется выделить в этом отношении сотрудников Центрального архива, Исторического музея, Пекинской библиотеки и Столичной библиотеки.

Написание книги вызвало живой интерес у множества иностранных друзей. Меня посетило немало зарубежных корреспондентов и гостей, которые расспрашивали о первой половине моей жизни и в особенности о десяти годах моего перевоспитания.

В 1962 году мы добились блестящих успехов в ожесточенной борьбе с трудностями, возникшими как внутри страны, так и за ее пределами. Этот год был для меня радостным еще и потому, что в апреле я был приглашен на сессию НПКС, где имел возможность прослушать доклад ВСНП о строительстве моей Родины. Первого мая я и моя жена Ли Шусянь создали нашу маленькую семью. Это была обыкновенная, а для меня необычная, настоящая семья.

Это и есть моя новая глава. Так началась моя новая жизнь. Глядя на мою семью, удостоверение на право голосования и находясь лицом перед необозримым будущим, я никогда не забуду, каким образом эта новая жизнь была добыта.

Я хотел бы здесь, ко всему прочему, рассказать одну историю по поводу той политики перевоспитания бывших преступников, которая и позволила мне обрести новую жизнь. Говоря словами Жуй Чжи: "Об этом нельзя не написать в книге".

Летом 1960 года я и Сяо Жуй, гуляя по загородному парку Сяншань, завели разговор о том, какое событие в начале нашего перевоспитания произвело на каждого из нас самое сильное впечатление.

Сяо Жуй сначала заговорил о Сяо Гу и Сяо Сю. Как ему было известно, первое сильное потрясение было у Сяо Гу, когда на железнодорожной станции Суйфэньхэ он обнаружил, что поезд ведет китайский машинист. А Сяо Сю был потрясен встречей на вокзале Шэньяна, когда толпа людей приветствовала работницу, потерявшую руку. Про себя он сказал: "Трудно забываемых событий было много. Первым было вот какое. Это случилось вскоре после того, как я начал работать. Как-то вытирая окно, я случайно отбил кусочек стекла. На звон разбитого стекла прибежал смотритель, у меня душа ушла в пятки. А он подошел ко мне и спрашивает, не поранился ли я. Я ответил, что не поранился, но вот стекло разбилось. Он сказал, что стекло — пустяки, в следующий раз будь осторожней.

Я сказал, что с подобными случаями я тоже сталкивался. Меня волновало лишь одно — оставят ли мне жизнь. И вообще, насколько политика снисхождения окажется в отношении меня эффективной. Первым фактом, вселившим в меня надежду, был факт неожиданного милосердия ко мне в связи со сдачей моих драгоценностей, которые я прятал на дне сундука. Тут я поблагодарил Сяо Жуя.

Сяо Жуй широко раскрыл глаза: "А разве ты не в курсе дела? Разве начальник тюрьмы тебе ничего не сказал?"

Оказывается, дело было так. Сяо Жуй давным-давно сообщил начальнику тюрьмы о тайнике в моем сундуке и требовал, чтобы у меня произвели обыск и конфисковали драгоценности. А начальник не стал этого делать. Он сказал: "Обыскать просто, но это вряд ли будет способствовать его перевоспитанию. Подождем, уж лучше он сам отдаст, пусть это будет сделано сознательно". Спустя довольно длительное время Сяо Жуй снова отправился к начальнику тюрьмы с просьбой об обыске. На что начальник сказал: "Пойми, учитывая его особый статус, ему трудно сразу поверить в искреннюю и великодушную политику правительства. Если мы проведем обыск, то он потеряет шанс уверовать в нашу политику. Пусть сам! Ты бы вместо обыска подумал бы, как сделать так, чтобы он пришел к этому сам". Вот и был придуман вариант с запиской, которую он мне написал. Однако не видя в течение долгого времени никакого движения с моей стороны, Сяо Жуй разволновался и сказал начальнику: "Пу И исправит только могила. Почему вы его не обыщете? — "Раньше нельзя было спешить, — ответил начальник. — А теперь тем более". События разворачивались так, что волноваться стал я и потому отдал все свои драгоценности. Именно тогда я уверовал в то, что есть новый путь…

Я стоял на холме парка Сяншань и смотрел на город, освещенный солнцем, и события прошедших десяти лет воскресли в моей памяти. Я вспомнил убеленного сединой начальника тюрьмы, звонкий голос его заместителя, я вспомнил каждого надзирателя, врача, сестер и тех, кто служил в тюрьме. В то время, когда я беззастенчиво их обманывал, артачился, обнаруживал свою полную беспомощность, когда я во всем разочаровался и мне больше не хотелось жить, они, эти коммунисты, неизменно и твердо верили в мое перевоспитание и терпеливо помогали мне заново стать человеком.

"Человек". Это был первый иероглиф, с которым я ознакомился, когда стал читать первую в моей жизни книгу под названием "Троесловие". Однако в первой половине моей жизни я так и не понял, что он означает. С появлением коммунистической партии, с появлением политики перевоспитания преступников я только сегодня понял содержание этого важного слова и стал настоящим человеком.

Мой 20 век Литературно-художественное издание

ПУ И Последний император

РЕДАКТОР

А.Г.Николаевская

МЛ. РЕДАКТОР

Д.З.Хасанова

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ РЕДАКТОР

С.А. Виноградова

ТЕХНОЛОГ

С.С.Басипова

ОПЕРАТОР КОМПЬЮТЕРНОЙ ВЕРСТКИ

М.Е.Басипова

ОПЕРАТОР КОМПЬЮТЕРНОЙ ВЕРСТКИ

ОБЛОЖКИ И БЛОКА ИЛЛЮСТРАЦИЙ

П.В.Мурзин

КОРРЕКТОРЫ

М.Г.Смирнова, Н.В.Семенова

Подписано в печать 25.06.2006

Формат 60x90/16

Тираж 3000 экз.

Заказ № 3533

ЗАО "Вагриус"

107150, Москва, ул. Ивантеевская, д. 4, корп. 1. E-mail: vagrius@vagrius.com

Отпечатано в ОАО "ИПК

"Ульяновский Дом печати"

432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, д. 14.

Примечания

1

Революция в Китае началась восстанием частей Учанского гарнизона 10 октября 1911 года; 17 февраля 1912 года, в последних числах года синьхай по китайскому лунному календарю, Цинская династия отреклась от престола. Отсюда название революции — Синьхайская.

2

Слово "го" по-китайски означает "государство".

3

См., например: Jerome Ch'en — The Last Emperor of China. Bulletin of the School of Oriental' and African Studies, University of London. Vol. XXVIII, Pan. 2. 1965. Pp. 336 — 355; Henry McAleavy From Emperor to Citizen // Book Review. The China Quarterly. 1966. № 27. Pp. 180–182.

4

См.: Айсинь Гиоро Пу И. Воды цянь бань шэн. Пекин, 1964.

5

См., например: SadakoN. Ogata. Defiance in Manchuria. The Making of Japanese Foreign Policy 1931 — 1932. A Publication of the Center for Japanese and Korean Studies: Berkley: University of California, 1964.

6

Claude A. Buss, Asia in the Modern World. New York: The McMillan Co, 1964. P. 382.

7

Для управления своим собственным народом господствующий класс маньчжурских феодалов создал систему "восьми знамен", которая включала военное, административное и производственное управление. Предшественником восьмизнаменной организации была система "нюдай", существовавшая в первые годы маньчжурской династии и объединявшая управление производством и военным делом. В 1601 году Нурхаци учредил четыре знамени: желтое, белое, красное и синее; в 1615 году были добавлены еще четыре знамени: желтое с каймой, белое с каймой, красное с каймой и синее с каймой. Все маньчжуры входили в состав знаменных войск; в мирное время они занимались производством, в военное время сражались. Во времена завоевания Китая монгольские и китайские знаменные войска создавались дополнительно.

8

И Синь (1832 — 1898) был шестым сыном императора Даогуана. В тридцатый год правления Даогуана ему был пожалован титул великого князя Гуна. В переговорах 1860 года с командованием объединенной англо-французской армии, захватившей Пекин, он добился доверия и поддержки интервентов и успешно осуществил государственный переворот, поставив у власти вдовствующую императрицу Цы Си. И Синь поддержал предложение о создании современной военной промышленности и учреждении Школы иностранных языков. Он был лидером феодальной группировки, настаивавшей на модернизации Китая и заимствовании западной техники. Ввиду разногласий с Цы Си И Синь был отстранен от должности, и руководство группировкой "прозападников" перешло к Ли Хунчжану.

9

Институт цензоров существовал в Китае для предупреждения злоупотреблений со стороны центральной и местной власти.

10

У маньчжуров существовала разновидность первобытной религии — шаманство. При лечении болезней и изгнании из тела больного "злого духа" жрецы-шаманы читали заклинания, исполняли танцы, изображая вселившегося в больного духа. После проникновения маньчжуров в Центральный Китай религия эта сохранилась среди маньчжуров, однако женщинам-шаманам были поставлены ограничения в посещении императорского дворца.

11

Парные надписи (дуйцзы) — каллиграфические надписи, содержащие обычно морализированные стихи или поучения в прозе. Составляются таким образом, чтобы слова одной надписи перекликались со словами второй. Вывешиваются попарно.

12

Лян — мера веса, один лян равен 31,25 г.

13

Тань Сытун (1865 — 1893; второе имя Фушэн, прозвище Чжуанфэй) происходил из уезда Люян провинции Хунань и был одним из идеологов реформаторского движения конца династии Цин. После поражения Китая в войне с Японией он создал в Люяне общество "Суаньсюешэ", написал труд "Жэньсюе" ("Учение о гуманности"), позже организовал общество "Наньсюэхуэй" и учредил газету "Сянбао", став одним из руководителей реформаторского движения. Преданный Юань Шикаем, Тань Сытун был казнен; вместе с ним были казнены реформаторы Линь Сюй, Ян Жуй, Лю Гуанди, Ян Шэньсю, Кан Гуанжэнь и другие.

14

Желтая куртка — верхняя одежда желтого цвета, которую носил император при верховой езде. "Награждение желтой курткой для верховой езды" — одна из особых милостей, которыми цинские императоры удостаивали своих подданных за заслуги.

15

Двухочковые павлиньи перья — украшение парадного головного убора, которое цинские императоры жаловали своим подданным за заслуги. Императорские родственники и чиновники высокого ранга награждались павлиньими перьями; чиновники низших рангов награждались фазаньими перьями (их часто называли вороньими перьями или синими — из-за их синего цвета). Павлиньи перья, которыми император награждал своих подданных в зависимости от их ранга, делились на одноочковые, двухочковые и трехочковые.

16

Дуань Цижуй (1864 — 1936; второе имя Чжицюань) — родом из города Хэфэя провинции Аньхой. Влиятельный представитель высшего командования бэйянской армии, созданной Юань Шикаем. После установления республики Дуань Цижуй — лидер бэйянской милитаристской клики в провинции Аньхой. После смерти Юань Шикая при поддержке японских милитаристов он прибирает к рукам власть в Пекине, став преданным лакеем японского империализма. После событий 18 сентября 1931 года при поддержке японцев пытался учредить в Северном Китае марионеточные органы власти, однако Чан Кайши отправил его под надзор в Шанхай, где Дуань Цижуй и умер.

17

Пу Вэй (1880 — 1937) — внук великого князя Гуна, в двадцатый год правления Гуансюя (1894 год) унаследовал титул князя. До Синьхайской революции был правительственным комиссаром по борьбе с опиумом, затем при покровительстве немецких империалистов укрылся в Циндао, а после взятия Циндао японцами переметнулся в Японию. В этот период вместе с Шэн Юнем и другими Пу Вэй организовал "партию предков", принимая активное участие в движении за реставрацию монархии. После событий 18 сентября получил пост председателя Шэньянского общества союза сохранения четырех сословий и попытался при поддержке японцев создать "славную империю". Однако вскоре был вынужден отказаться от своих намерений, получил от японцев за свои услуги значительную сумму и умер в преклонном возрасте в Люйшуне.

18

В 1909 году отвергнутый цинским дворцом Юань Шикай оставил дела и укрылся у себя на родине в Чжандэхуаныпуй (Аньянхэ), где писал пейзажную лирику, избегая открытого участия в политической жизни государства. Однако в действительности Юань Шикай, как и раньше, непрерывно поддерживал связи с прежними подчиненными, в особенности с военным наставником императорского двора Сюй Шичаном, который тайно сообщал ему о политической обстановке в стране, о настроениях, царивших в цинском дворе. Поэтому, когда вспыхнуло Учанское восстание, возникли слухи о выдвижении Сюй Шичана и ряда других лиц, а также о притязаниях Юань Шикая на власть.

19

Фэн Гочжан (1857 — 1919; второе имя Хуафу) — родом из города Хэцзяня провинции Хэбэй, в конце династии Цин также был влиятельным военачальником, помогавшим Юань Шикаю в создании бэйянской армии. После Синьхайской революции стал одним из лидером чжилийской клики бэйянских милитаристов, верным лакеем англоамериканского империализма.

20

Иньдинцяо — мост в Пекине, вблизи городских ворот Дианьмэнь, по которому ежедневно проезжал Цзай Фэн, направляясь на аудиенцию во дворец. В 1910 году Ван Цзинвэй и Хуан Фушэн подложили под мост самодельную бомбу, намереваясь убить Цзай Фэна. Однако заговор был раскрыт военной полицией. Арестовав Ван Цзинвэя и Хуан Фушэна, цинский двор, напуганный в то время настроениями масс, не осмелился применить к арестованным высшую меру наказания. Последние были отпущены на свободу как раз то время, когда шли мирные переговоры между Севером и Югом. В то время этот инцидент был известен как дело о мосте Иньдинцяо.

21

Чи — мера длины, один чи равен 33,3 см.

22

Управляющий княжеским двором — номинально высокий титул, который передавался по наследству. В действительности обладатель этого титула не только не управлял делами, но обычно появлялся во дворце князя только во время свадьбы или похорон.

23

В Цинскую эпоху чиновники, кроме обычного жалованья, получали еще так называемые деньги на "воспитание чувства неподкупности". Выплачивая это дополнительное жалованье, цинский двор хотел показать, что требует от чиновников честности и бескорыстия.

24

Сунь Вэнь — одно из имен выдающегося китайского революционера-демократа Сунь Ятсена, руководившего подготовкой Синьхайской революции. Хуан Син — видный китайский революционер, соратник Сунь Ятсена.

25

Кан — низкая кирпичная лежанка, на которой сидели и спали. Зимой отапливается наподобие печи. Весьма распространен в Северном Китае.

26

16 января 1912 года, когда Юань Шикай возвращался домой из императорского дворца, трое из членов революционной партии Гоминьдан подкараулили его и бросили гранату. Юань Шикай не пострадал; был убит его старший телохранитель и ранены несколько солдат охраны. После этого случая Юань Шикай, сославшись на "сердцебиение, жар, боль в левой ноге и в пояснице", уехал в отпуск. Он отказался появляться во дворце, попросив вместо себя докладывать о делах Ху Вэйдэ и других.

27

15 ноября 1911 года министр иностранных дел Англии Грэй отправил в Китай посланнику Джордану следующую телеграмму: "Отвечаю на Вашу телеграмму от 12-го числа. Мы уже выразили Юань Шикаю наше высокое уважение и самые дружеские чувства. Мы хотим видеть достаточно сильное правительство, которое могло бы беспристрастно нормализовать внешние отношения, поддерживать порядок внутри страны и создать благоприятную обстановку для торговли в Китае. Такое правительство получит любую внешнюю помощь, которую мы сможем оказать" (см. Синяя книга "Китай", 1912, № 1, с. 40).

28

Цао Цао (155 — 220) — министр и полководец княжества Вэй. Отличался вероломным и жестоким характером. Его имя в феодальном Китае было синонимом жестокости и коварства.

29

В период Синьхайской революции наиболее реакционная часть цинской знати во главе с Лян Би, Пу Вэем, Те Ляном и другими образовала "партию предков", которая ставила своей целью спасение Цинской династии от гибели, выступала против отречения от престола цинского императора, против Юань Шикая и мирных переговоров. Позднее Лян Би был убит одним из членов революционной партии Ши Цзячжэнем, и Юань Шикай вновь начал подстрекать Фэн Гочжана и других послать телеграмму с согласием установить республику. Лишь тогда цинский император был вынужден согласиться на отречение от престола. Вдовствующая императрица Лун Юй также подписала указ об отречении. После того как "партия предков" распалась, некоторые ее основатели не отказались от своих намерений, стали искать опору у иностранных империалистов, пытаясь с их помощью реставрировать монархию.

30

Одновременно с "Льготными условиями для цинского двора" были обнародованы "Условия отношения к маньчжурам, монголам, хуэйцам и тибетцам" и "Условия отношения к лицам цинского императорского рода".

31

Чунчжэнь — последний император Минской династии, покончивший с собой в 1644 году, после вступления в Пекин войск крестьянской повстанческой армии под командованием Ли Цзычэна.

32

Цзинь — мера веса, один цзинь равен 500 г.

33

Сула — так по-маньчжурски назывался адъютант. При Цинах сула были из евнухов. Сула были и при Департаменте двора, и при Государственном совете. Адъютант-лама во дворце Юнхэгун назывался сула-лама.

34

Ли — мера длины, один ли равен 576,0 м.

35

У маньчжуров госпожой называли бабушку, а бабушкой — мать.

36

Цзюньцзы — совершенный человек по конфуцианской идеологии.

37

"События годов динцзи" — неудачная попытка генерала-монархиста Чжан Сюня восстановить на престоле Пу И (июль 1917 года).

38

"Заговор цзяцзы" — изгнание Пу И и его двора с территории Запретного города и Зимнего дворца в Пекине частями армии генерала Фэн Юйсяна.

39

Строго говоря, деятельность по реставрации монархии продолжалась даже после создания Маньчжоу-Го, некоторые люди в Центральном Китае не теряли надежду. Позднее, когда Япония заняла Пекин, они вновь выдвинули идею установить "позднюю Цин". Однако вскоре все заглохло, так как Япония не поддержала их. — Прим. автора.

40

Гудноу прежде был профессором Политического университета в США. В опубликованной им статье "О республике и монархии" говорилось, что "для Китая монархическая система более приемлема, чем республика". Статья послужила теоретической основой для восстановления монархии Юань Шикаем.

41

Причисленный — чиновник, уже имеющий определенную должность и посылаемый в другое учреждение для ведения дел. Южный кабинет находился слева от дворца Цяньцингун, прежде он был местом для занятий императора Канси. В шестнадцатый год правления Канси на должности внутри этого кабинета стали выбираться академики Ханьлинь и другие чиновники. Все избранные на эту должность именовались "вступившими на должность в Южном кабинете" или "причисленными служителями Южного кабинета" — милость, на которую рядовым сановникам было трудно рассчитывать.

42

Поговаривали, что Чжан Сюнь сохранил целый ящик документов, имевших отношение к описываемым событиям, однако позднее они были украдены неизвестным лицом и вывезены во Францию.

43

Движение 4 мая 1919 года — патриотическое антиимпериалистическое движение, начатое по инициативе пекинского студенчества в знак протеста против унизительных для Китая условий Версальского мирного договора. Движение быстро охватило все слои китайского общества во всех крупных городах страны. В нем впервые принял участие китайский пролетариат, выступивший под антиимпериалистическими и антимилитаристскими лозунгами.

44

Шэньши — образованная прослойка китайских феодалов-помещиков, из представителей которой рекрутировались кадры бюрократического аппарата и местных органов власти.

45

Литература на байхуа получила широкое распространение после Движения 4 мая 1919 года, когда в знак протеста против архаичного литературного языка преподаватели и студенты Пекина стали писать на простом, понятном на слух языке байхуа.

46

В тринадцатый год республики, после того как я оставил дворец, Комитет по реорганизации цинского двора обнаружил в дворцовой палате Янсиньдянь два письма, адресованные Джонстону Кан Ювэем и Сюй Ляном. Были даже опубликованы докладные записки Цзинь Ляна и приглашения на аудиенцию для Цзян Канху, однако письмо Кан Ювэя Джонстону, тем не менее, опубликовано не было. В то время не была опубликована и переписка Кан Ювэя с У Пэй фу.

47

Хуан Фу (второе имя Инбай) — родом из провинции Чжэцзян, реакционный авантюрист-политикан. Позднее, в период войны северных милитаристов, помогал Чан Кайши планировать контрреволюционный переворот; сторонник сближения Гоминьдана с Японией; один из руководителей школы новой политики.

48

Во время гражданской (междоусобной) войны поезда часто задерживались милитаристами: сообщение между Пекином и Тяньцзинем было нерегулярным. Однако ввиду того что данный состав поезда был сформирован по предложению Посольского квартала, воюющие стороны не осмелились его задержать.

49

My — мера площади, один му равен около 0,07 га.

50

Танака тайно докладывал японскому императору: "Чтобы завоевать Китай, прежде всего необходимо захватить Маньчжурию и Монголию. Если все это будет выполнено, то остальные государства в Азии и на южном берегу Тихого океана сами капитулируют перед нами. Получив возможность распоряжаться Китаем, его сырьем и всеми его ресурсами, мы сможем в дальнейшем завоевать Индию, Малайский архипелаг и даже Европу". Танака писал: "Первым шагом было завоевание Тайваня, вторым — завоевание Кореи. Мы уже осуществили это, и нам осталось предпринять третий шаг — захватить Маньчжурию и Монголию и всю территорию Китая…"

51

Со Юйшань был полковым командиром бывшей императорской гвардии.

52

Чжугэ Лян (181 — 234) — видный военачальник и дипломат древнего княжества Шу. Отличался большими стратегическими способностями. Его имя стало синонимом воинской хитрости и дипломатического искусства.

53

Гоу Цзянь — правитель древнего китайского княжества Юэ, который потерпел поражение от соседнего княжества У. Впоследствии сумел собрать свои силы и разгромить противника. Фань Ли — советник Гоу Цзяня, который помог ему разгромить княжество У.

54

Главные представители марионеточного государства Маньчжоу-Го: премьер-министр Чжэн Сяосюй; министр внутренних дел Цзан Шии; министр иностранных дел Се Цзеши; военный министр Чжан Цзинхуэй; министр финансов Си Ся; министр сельского хозяйства Чжан Яньцин; министр путей сообщения Дин Цзяньсю; министр юстиции Фэн Ханьцин; министр культуры и просвещения Чжэн Сяосюй (по совместительству); губернатор провинции Мукден Цзан Шии (по совместительству); губернатор провинции Цзилин Си Ся (по совместительству); губернатор провинции Хэйлунцзян Чэн Чжиюань (по совместительству); председатель законодательной палаты Чжао Синьбо; председатель контрольной палаты Юй Чунхань; председатель Верховного суда Линь Ци; начальник Верховной прокуратуры Ли Пань, спикер парламента Чжан Цзинхуэй (по совместительству), заместитель спикера парламента Тан Юйлинь; члены парламента Чжан Хайпэн, Юань Цзинькай, Ло Чжэньюй, Гуй Фу; начальник секретариата исполнительной палаты Ху Сыюань; секретари исполнительной палаты Вань Шэнши, Шан Яньин, Ло Фубао, Сюй Баохэн, Линь Тиншэнь; начальник отдела внутренних дел Бао Си; особоуполномоченные отдела внутренних дел Чжан Яньцин, Цзинь Бидун, Ван Цзиле, Тун Цзисюй, Ван Дачжун, Шан Яньин; начальник охраны Тун Цзисюй; военный атташе Чжан Хайпэн; секретари Государственного совета Чжэн Чуй, Чжэн Юй.

55

Текст договора приведен мной по журналу "Дунфан цзачжи", вып. 29, № 4.

56

Любившие пустить пыль в глаза Чжэн Сяосюй и его сын на этот раз были совершенно правы. Действительно, в то время в журнале "Дунфан цзачжи" уже можно было прочитать статьи, перепечатанные из американских газет "Нью-Йорк трибюн" и "Нью-Йорк дейли ньюс", в которых открыто поддерживалась Япония. Например, в статье из газеты "Нью-Йорк трибюн" говорилось: "Военные действия Японии — это неизбежное отражение политики Китая об аннулировании неравноправных договоров". Решение комиссии, организованной Лигой Наций, вызвало возражения со стороны США, так как якобы "такие действия отрицательно сказываются на чувствах японских граждан". Когда однажды на совещании Лиги Наций собирались вынести решение с требованием заставить японскую армию отступить из Маньчжурии, Государственный секретарь США открыто заявил, что он против этого решения. Все эти факты легко можно найти в газетах того времени. Впоследствии Госдепартаментом США были опубликованы некоторые тайные официальные документы, среди которых "Официальные Дипломатические документы об Америке 1931 года". В одном из них говорится, что 27 ноября 1931 года посол США в Японии Форбс передал письмо министру иностранных дел Японии, в котором сказано, что американское правительство "уговаривает правительство Китая пойти на уступки". Что касается тайного совещания между Америкой и Японией по вопросу о Северо-Востоке, то о нем писал Райт в своей статье "Американская точка зрения по проблемам Дальнего Востока", опубликованной в журнале "Международные события" в декабре 1935 года (Wright. Q. American View of the Far Eastern Problem. "International Affairs" 1935 Dees).

57

В 1939 году марионеточное государство Маньчжоу-Го участвовало в так называемом союзном договоре против коммунизма, подписанном совместно Японией, Италией и Германией в 1931 году. После того как началась война на Тихом океане, к этому договору присоединились и другие марионеточные государства Малайского архипелага, установившие дипломатические отношения с Маньчжоу-Го.

Content

Пу И Последний император

Превратности судьбы

Глава первая. Моя семья

Мой дед — великий князь Чунь

Жун Лу — мой дед со стороны матери

Решение вдовствующей императрицы Цы Си

Регентство моего отца

Семья великого князя

Глава вторая. Детство

Вступление на престол и отречение

Жизнь в качестве императора

Матери и сын

Учение во дворце Юйцингун

Евнухи

Моя кормилица

Глава третья. Жизнь в запретном городе и за его пределами

Юань Шикай

Реставрация монархии в 1917 году

Главари бэйянской клики

Неугасающая надежда

Женитьба

Внутренние столкновения

Роспуск евнухов

Реорганизация Департамента двора

Последние дни в Запретном городе

В Северной резиденции

Решение, принятое на распутье

Из Посольского квартала на концессию

Глава четвертая. В Тяньцзине

Ло Чжэньюй

Моя связь с главарями фэнтяньской группировки

Семенов и "маленький Чжугэ Лян"

Ограбление Дунлинских гробниц

Консульство, штаб и Общество черного дракона

Чжэн Сяосюй

Жизнь во Временном дворце

Глава пятая. Переезд на северо-восток

Беспокойный Тихий сад

Разногласия среди японцев

Ночной визит Доихары

Тайная переправа через реку Байхэ

В изоляции

Наблюдения и разочарования

Встреча с Итагаки

Глава шестая. Четырнадцать лет Маньчжоу-го

Театр марионеток ставит спектакль

Величие без власти

После подписания секретного договора

Доклад комиссии Лиги Наций по обследованию маньчжурского вопроса

Я в третий раз становлюсь "императором"

Крушение иллюзий

Ёсиока Ясунори

Императорские манифесты

Домашняя жизнь

Крах

Глава седьмая. В Советском Союзе

Мои подозрения, страх и иллюзии

Не могу отвыкнуть от прежнего образа жизни

Не признаю себя виновным

Глава восьмая. От опасений и страха — к признанию вины

Прибытие в Фушунь

Меня разлучают с семьей

Переезд в Харбин

Пишу автобиографию и раздариваю "драгоценности"

Исповедь и снисхождение

Склеиваю бумажные коробки

Приезд следователей

Страдания и ненависть жителей Северо-Востока

"Никогда нельзя уйти от ответственности за свои грехи"

Глава девятая. Готов к перевоспитанию

Как стать человеком?

Вопрос заключен в самом себе

Люди, которых трудно оценить

Перемены объясняют все

Встреча с родственниками

Японские военные преступники

"Лучезарное сияние во всем мире"

Еще одна экскурсия

Труд и оптимизм

Испытание

Амнистия

Новая глава

Примечания