Алексеев Вячеслав

Из записок геолога

Студенчество

Три корпуса старого здания Московского геолого-разведочного института располагались во дворике между Манежной площадью и Моховой улицей (в те времена — ул. Герцена), между факультетом журналистики МГУ (тоже старое здание), институтом Сеченова и гостиницами Интурист и Националь (или Метрополь — я их всегда путаю).

На дворе Арлекинами распускалась эпоха Аллы Пугачевой, формируя дополнительный культурный пласт в эре Владимира Высоцкого. Борьба с пьянством и алкоголизмом еще не фигурировала в ближайших планах партии и Правительства, хотя публичное распитие спиртных напитков уже не приветствовалось.

Студенты-вечерники данного исторического периода ничем не отличались от учащихся дневных факультетов, кроме той разницы, что лекции, семинары, а также зачеты и экзамены начинались после 7 часов вечера, когда заканчивался рабочий день у трудовой обучающейся молодежи. К счастью, гастроном «Москва», расположенный на первом этаже одноименной гостиницы, заканчивал свою работу много позже — в 23 часа, поэтому вечерники не чувствовали себя оторванными от цивилизации, успевая закупить необходимые продукты и то, чем их запить, на случай успешной или неуспешной сдачи очередных зачетов.

Постоянная спаянная и споенная компашка из четырех девушек и двух юношей выпорхнула из второго корпуса института. Был сдан, пожалуй, самый сложный зачет — минералогия. Правда, гидрогеологов не сильно нагружали минералами, но тем не менее 250 породообразующих камней нужно было знать наизусть, и уметь сходу выделять их кристаллы в любом булыжнике, любезно переданным на опознание ухмыляющимся профессором. Само собой — традиционные шпоры тут совершенно бесполезны.

Нервное возбуждение прошедшего зачета медленно растворялось в дыму сигарет.

— А чего это мы стоим? — вдруг очнулась Любаша, стряхивая пепел, — скоро магазин закроется!

И компания на рысях побежала к гастроному.

Спустя некоторое время они вновь обрисовались во дворике родного института. Из портфелей и сумок раздавался вполне мелодичный звон, согревающий душу и сердце истинного студента.

— Куда пойдем? — спросила Ольга.

— Может, в двадцатку? — предложил Сергей, поправив очки на худощавом интеллигентном лице.

Под «двадцаткой» начинающие разведчики недр подразумевали аудиторию с пришпандоренной на дверях биркой «20» в первом корпусе. Деревянный дизайн, доставшийся институту в наследство от времен проклятого царизма, представлял собой цельносложенный амфитеатр из резко уходящих вверх длинных столов и скамеек, с галеркой у самого потолка, и создавал под этой конструкцией множество укромных закутков. Однако, компанию ждало разочарование, — первый корпус, где располагалось уникальное творение древних зодчих конца 18 века, уже был заперт.

— Валя, Валентина, что с тобой теперь? — продекламировал я, обращаясь к одной из прекрасных представительниц тусовки.

— А чего со мной? — спросила Валентина.

— Ты куда мужика своего дела?

В свободное от учебы время Валентина работала машинисткой в деканате, а ее муж, учащийся соседней группы, — в научно-исследовательском секторе. Весь кайф был в том, что НИС располагался в подвалах жилых домов по Моховой, и если Валентина вливалась в наши ряды со своим мужиком, владеющим ключами от служебных помещений, то дальнейшая пьянка проходила в уютном подвале со столами, стаканами и прочими удобствами.

— Он сегодня наказан, с дочкой оставлен, чтоб знал, почем фунт лиха.

— Ладно, пойдем на скамеечки, — махнула рукой вторая Люба, указывая на глухой и темный внутренний скверик с вековыми липами, — авось в темноте мимо рта не пронесем.

— Пошли, — согласились все.

Всегдашняя проблема центра — по-человечески даже выпить негде.

— Девчат, а вы знаете, что Сергунок имеет самое непосредственное отношение к бурежке? И молчал! Я его вчера по дороге в институт видел, бурит во всю — на Беговой, как заправский бурила.

— Сереж, ты чего это, жук такой, молчишь? Это правда?

— Неправда все это, меня всего лишь просили бурил проконтролировать, а сам я ни уха не рыла, чес-слово.

— Давай, давай, рассказывай. Зажилил курсовой по бурению, а мы все из-за твоей жадности только с третьего захода сдали, — иронично высказалась Ольга.

— Конечно, ты какие диаметры труб в своем проекте нарисовала? У тебя ж труба в трубу просто не влезет. Думать надо, чего куда влезать должно!

— А кстати, чего вы там на Беговой делаете? — перевел стрелку я.

— Карст! Ты метро Беговую видел?

— Каждый день езжу, я ж там работаю.

— Ну и как тебе станция?

— Да, плитка там сейчас массово вываливается. А ведь линию только что открыли. Цемент такой.

— Какой цемент? Станция провалилась, там повсеместно карстовые полости. Ты посмотри — какие там трещины по потолку и по колоннам.

— А что, во время изысканий их не нашли?

— Если бы! Тут в чем дело — натыкается бурснаряд на карстовую полость и проваливается на полтора-два метра, думаешь бурилы будут это дело в журнал записывать? Нет! Им невыгодно — за каждый метр бурежки по известнякам денежка нехилая падает, а если эти провалы в журнале отмечать — то за них никто не заплатит. Меня потому и прислали — просто стоять и смотреть — как трубы упадут, так фиксировать — когда и на сколько метров провал. А когда метро проектировали, около бурил никто не стоял, вот карст и профукали. Я вам сейчас еще одну историю про Беговую расскажу, там вообще с этой станцией такая непруха была… Когда туннель пробили почти до самой Беговой, встретился плывун. Ну плывун и плывун, первый раз что ли? Наши зафигачили туда горизонтальные скважины, трубы смонтировали, и хладагент… Результат нулевой — течет плывун, не замерзает. Еще комплект морозилок туда же. С тем же эффектом. Тогда решили сверху бурить и морозить, и вот тут одна из скважин наткнулась на трубу, хотя никаких коммуникаций на плане не было. А народ уже на взводе — план горит, премия летит, проходка нулевая. И работяги эту трубу разбурили. Как хлынет из скважины фонтан кипятка! Наши кто куда. Само собой, тут же нашлись хозяева трубы. Знаете, что оказалось? Не то отопление, не то горячее водоснабжение рядом стоящего завода «Знамя Труда». Завод секретный, потому и евойная труба секретная, на картах не обозначена! А то вот еще случай…

За разговорами компания подошла к скамейкам, девчата споро обеспечили уют.

— Погоди, не гони, сейчас примем дозу, а то народ уже заждался за разговорами.

Наступил торжественный момент — на скамеечке, стыдливо застеленной уже ненужными конспектами, выстроилась батарея бутылок «Токай», «Монастырская изба» и привычными слегка зачерствевшими бутербродами с сыром, что продавались в гастрономе по 10 копеек за штуку. Сергей откупоривал последнюю бутылку, проталкивая пробку внутрь, дамы приготовили дежурные пластмассовые стаканчики, как яркий луч электрического фонарика взорвал намечающуюся идиллию.

Милицейский патруль подкрался совершенно бесшумно.

— Так, граждане… Нарушаем? Распиваем в общественном месте? — раздался строгий голос из темноты. — Быстренько складывайте свои манатки и следуйте за мной!

В отделении дежурный долго уточнял имена, фамилии, перепроверял домашние адреса, поминутно перезванивая в Центральное Адресное Бюро, утомительно составлял протокол, но рано или поздно всему приходит конец. Резолюция была короткой: за нарушение общественного порядка, согласно административного кодекса, с ребят причитается — по десять рублей штрафу, с девчат — по пять. На вопрос сержанта к дежурному — что делать с конфискованными бутылками, равнодушно ответил:

— Пусть забирают, я не пью такую кислятину…

Время около двух часов ночи, в сумках откупоренные бутылки с вином. Куда идти и что делать? Покружив у закрытой станции метро, компания вновь отправилась в тот же скверик к родному институту, на ту же самую скамейку.

Дубль два — на конспектах разложены бутерброды, уже не столь радостные подруги готовят стаканы… И вновь луч милицейского фонарика…

— Что, опять вы?

— Но товарищ сержант, бутылки раскупорены, пробки внутрях…

— Ладно, ладно, продолжайте, у вас уже все уплочено… — и патруль зашагал в темноту зорко выслеживать беспорядки и нарушения, чтоб в скором будущем Москве можно было с честью присвоить высокое звание образцово-показательного города-героя.

Олешка

— Долго же мы провозились, — сказал Петрович, дергая стартерный шнур подвесного мотора. С третьей попытки ему удалось завести видавшую виды двенадцатисильную «Москву» и перегруженная казанка, оторвавшись от берега, медленно поползла на стремнину реки.

— А начальника-то и не слышно, может они уже до места добрались?

— Не-е, по моим прикидкам до ключа еще верст десять, а ту стаю уток, что ты проморгал, они километрах в двух впереди стреляли. Не больше.

— Небось тоже шпонку срубили вот и чинятся. Вот переходик, третья шпонка летит.

Остров, внезапно появившийся после поворота, поставил Петровича в тупик. Вроде как шеф говорил, что на каком-то острове разобьем очередной лагерь, но на какой его стороне, и тот ли это остров — ни я, ни Петрович не знали. Я нехотя скинул с себя брезент, которым укрывался от речных брызг и начал всматриваться в прибрежные кусты.

— Э-э-э-ге-ге-ей! — раздалось с левого рукава реки — это, продираясь сквозь ивняк, показался Волнухин, он кричал во всю луженую глотку и махал руками. — Сюда, сюда заруливай…

Петрович заглушил мотор и казанка накатом мягко ткнулась в песчаный берег, рядом с казанкой начальника отряда. Прихватив кусок геофизического провода, служащего нам причальным концом, я вылез из лодки.

Ракитовые кусты, целиком захватившие длинный, но узкий остров, в этой части по какой-то причине оставили нетронутой небольшую и ровную площадку, вполне достаточную для двух палаток и костра. Мягкая густая и ровная трава напоминала ухоженный газон, а отсутствие высоких деревьев предполагало уменьшенную дозу комарья на душу геологического населения.

— Охотнички! Прибыли, наконец. Вы где там задержались? — спросил шеф, перетаскивая со студентом геологическое барахло из своей наполовину опустошенной лодки на траву, поближе к кустам. — Все за утками гоняетесь?

— И-тит-твою мать! Николай Григорьевич! Сам же завел нас на эти коряги и сам же еще спрашивает! Три шпонки срубили! Такое было когда? — взорвался Петрович, не выдержав несправедливых упреков.

— Знаю, знаю… Не шуми. Мы тоже на те коряги напоролись. Правда, отделались легким испугом, да Волнухину, ха-ха, мотором по спине заехало, когда тот на коряге прыгнул.

Волнухин, уже нарубивший колышки для палаток, теперь собирал плывун, пни и палки для костра.

— Да, врезало будь-будь. Больше не буду так близко к мотору садиться. Зато шпонка цела осталась. И винт цел.

— Есть утки-то? Или так, в пустоту стреляли?

— Да набили-то нормально. Я смотрю, и у вас неплохо… Так, три, четыре, м-м-м, вон еще пара… Двенадцать штук? И у нас девять. На три-четыре дня хватит. Аккурат, до следующего переезда.

— Еще стайка гусей была, но далеко, даже стрелять не стали, — вставил Волнухин.

— Нужно их сейчас же разделать, а то протухнут. Кто сегодня дежурный? Игорь, ты?

Игорь, студент-практикант, был пятым и последним сотрудником отряда. Последним не в смысле — на последнем месте, нет, у геологов и удача, и работа, и заботы — все делилось поровну, невзирая на чины, возраст или знания. А последним в том смысле, что отряд состоял всего из пяти человек, и Игорь был единственным заштатным сотрудником. Временным новичком, в отличие от бывалых бродяг типа шефа или Волнухина.

— Есть! Товарищ командир! Бу сделано. Прям сейчас и начну. Но заранее предупреждаю, если только мне одному их обдирать, то отряд будет ужинать в завтрак! — ответил студент.

Какой-то шорох послышался в кустах неподалеку, хотя ветра не было. Николай Григорьевич прислушался и повернул голову на звук. Остальные не придали шуму значения и продолжали заниматься своими делами.

А шум все усиливался, перейдя в треск. Появилось ощущение, что некто ломится сквозь кусты.

— Тихо всем! — грозно прошептал начальник и потянулся за ружьем.

Если кто и не понял, в чем дело, то услышав шепот шефа, тут же бросил свои дела. Волнухин даже отложил топор, которым замахнулся было на очередное полено. Треск ломаемых сучьев слышался особенно отчетливо во внезапно наступившей тишине. И тут на поляну вышел здоровенный олень. Он появился сразу во всей красе. Большие ветвистые мохнатые рога, гладкая блестящая коричневая шерсть на мерно вздымающихся боках, огромные глаза, изумленно рассматривавшие людей… С минуту геологи и олень неподвижно смотрели друг на друга. Щелчок взводимых курков на ружье у шефа разорвал тишину и все разом опомнились. Олень шуганул в кусты, начальник влепил вдогонку из двух стволов и рванул вслед за ним, остальные бестолково заметались по полянке, разыскивая в ворохе вещей свои ружья и пулевые патроны.

— Григорьич-то, с утиной дробью побежал… Уйдет олешка… — причитал Петрович, раскидывая шмотье по траве. — Где ж они, черт побери… Специально ведь пулевые всю дорогу под рукой держал, а тут скинул патронташ…

— Олень — не дурак, пришел, посмотрел, да и рванул отсюда, — философски заметил Волнухин, он уже успокоился и вновь принялся за дрова.

— Раз сразу не попал, все — повторных выстрелов ждать никто не будет. Разве его теперь по кустам догонишь? Тем более с утиной дробью? — поддержал Петрович. Он тоже успокоился, поскольку так и не нашел своих патронов, а скакать по ивняку с пустыми руками считал совершенно бесполезным занятием.

И отряд занялся своими повседневными делами. Как будто и не было перспективной оленятины. Впрочем, то Игорь, то Петрович периодически замирали и вслушивались в тишину — не раздаются ли выстрелы? Ведь начальник все еще гонял по острову убежавшее мясо. Ну а я с Волнухиным — ставил палатки, дело ответственное — как-никак, четыре дня жить на этом месте, потому было уже не до оленя.

Через полчаса, а то и через час — кто ж считал, — далеко, на другом конце острова, раздался выстрел, за ним другой, третий… И пошла пальба подряд не то пять, не то шесть хлопков.

— Есть олешка, — проговорил Петрович, к этому моменту уже полностью разгрузивший свою казанку.

— Своими ногами лень возвращаться, вот и лупит, небось, чтоб мы за ним подъехали, а олешка уже где-нить по лесу гуляет, — пробормотал Волнухин, натягивая очередную палаточную веревку.

— Куда тянешь? Отпусти немного, смотри — палатка заваливается! — Это он продолжил олений разговор, на сей раз обращаясь ко мне.

Игорь, видимо, склонялся к точке зрения Петровича. Он даже бросил полуободранную утку и подошел вплотную к кустам, к той стороне — откуда раздавались выстрелы. Но в ответ услышал лишь тишину, изредка нарушаемую сопеньем Волнухина и звяканием алюминиевых палаточных стоек. Наконец, он не выдержал и подошел к пустой моторке, если не считать находившегося там Петровича.

— Заводи, — убедительно попросил он моториста.

— А че, собственно?

— Поехали, поехали. Раз начальник подзывал, значит нужно ехать.

— Ребята, подождите, и я с вами. Я тоже хочу на олешка посмотреть, — это уже я сам вмешался в разгорающийся диспут, в котором двое, якобы дискутирующих между собой, на самом деле старались убедить молчавших. То есть — нас с Волнухиным.

— Если так ставится вопрос, то что вы без меня там делать будете? — Волнухин, наконец определил свое отношение к прозвучавшим выстрелам, и тоже решил поучаствовать.

Щедрым жестом Петрович пригласил в лодку, дескать — заходи все, чего уж там…

— А может нам с собой топор взять? — вякнул было я, но тут же наткнулся на сердитые взгляды товарищей и смолк.

Если уж есть на свете самый верующий в приметы человек, то он обязательно — охотник или рыбак. Все были на сто процентов уверены: взяв с собой топор для разделки мяса, почти наверняка этого мяса б не увидели…

Торопливо отвязав причальный провод, Волнухин оттолкнул казанку от берега. Та медленно поплыла по течению, пока Петрович дергал стартерный шнур. После четвертого рывка мотор взвыл всеми своими двенадцатью с половиной лошадьми. Петрович убавил обороты, воткнул скорость и сразу повернул ручку газа до упора. Мы с Игорем, пристроившиеся на среднем сиденье, уцепились за борта, Волнухин сначала было севший на носовую часть, сполз на дно.

Скорость была приличной — все же четверо здоровых мужиков весили много меньше нашего оборудования, с учетом запасов еды и горючки. Дюралевая казанка слегка дрожала, рассекая мелкую рябь реки, то взлетая над поверхностью, наподобие скутера, то вновь зарываясь в воду.

Я первый увидел начальника, одиноко стоявшего на конце косы: его любимую куртку-энцефалитку защитного цвета не так-то легко было разглядеть на фоне точно таких же кустов.

Подъехали молча. Пока выбирались на берег, геологи обшарили глазами всю округу. Начальник тоже молча, с серьезным видом на лице, наблюдал за телодвижениями своих подчиненных.

Оленя не было. Во всяком случае — в пределах видимости, вплоть до кустов — абсолютно никаких следов, если не считать стежки на густой траве от сапог шефа — ровной цепочки, заканчивающейся им самим.

— Стало быть, убежал… — первым нарушил молчание Петрович.

— Ты кого имеешь ввиду? — спросил начальник.

— Имею ввиду оленя.

— Так бы сразу и сказал. Олень убежал, а я остался. Че ж теперь делать? — шеф с тем же непроницаемым видом продолжал стоять на берегу, совершенно не делая попыток сесть в лодку.

Волнухин первым сообразил, что шеф в очередной раз пытается всех разыграть, но сегодня у начальника ничего не вышло:

— Ребята, ищите в тех кустах, а я за топором сгоняю…

— Экий ты, право, ничего от тебя не скроешь… — рассмеялся начальник. — Ладно, пойдем, покажу.

— Хорош! — с чувством выдохнул Петрович, раздвигая кусты и пожирая глазами распластанного в зарослях зверя.

Ухватив за ноги, мы вчетвером потащили его на свободное от кустов пространство. Олень — ноша очень неудобная и тяжелая. А главное — постоянно норовит зацепиться своими рогами за ветви островной растительности.

Освежевывали тушу на травке. Брезента с собой не было, крупных деревьев, чтоб подвесить олешка — тоже не наблюдалось. А на земле — как мы не старались уберечь мясо, речной песок густо усыпал липкую свежатину. Не помогла даже шкура, подложенная под тушу взамен брезента.

Волнухин привез топор и ведра для мяса, когда олень был практически разделан: печень, сердце, язык — лежали отдельно, остальная требуха закопана в кустах, подальше от берега, а голая туша с рогами и копытами в фривольной позе возлежала на снятой шкуре.

— Еще немного, и он сиганул бы в воду, а у меня только утиная трешка оставалась, издали-то уж точно не подбил бы, — заканчивал свой рассказ начальник, пока все перекуривали, дожидаясь Волнухина с топором. — В общем, выпалил наудачу в упор, с обоих стволов сразу, и он упал… Вот и все, потом начал вверх стрелять…

— Стало быть, трешкой его завалил?

— Разумеется, чего в жизни не бывает… Кстати, олень — не такой уж и крепкий зверь… Вот — кабан, или медведь — да, тут без пуль делать нечего…

— А олешка-то — колхозный…

— С чего ты взял? — дружно завопили все разом — дикий олень в глухой тайге. И людей здесь на триста верст в любую сторону…

— Тогда посмотрите сюда, — я торжественно продемонстрировал собравшимся ухо оленя, в котором красовалась металлическая бляха с номером. На нее при разделке почему-то никто не обратил внимания.

— Если к вечеру припрутся оленеводы… — задумчиво пробормотал шеф, подсчитывая в уме оставшиеся бутылки со спиртом…

— Тогда понятно, почему этот олешка так смело на нас вышел… — сказал Волнухин. — За весь сезон одного оленя встретили, да и тот домашний оказался…

1997

Тюменская буза

(история со слов очевидцев, ненцев и русских)

В шестидесятые годы в Тюменской области случилось нечто из ряда вон выходящее: ханты, манси, ненцы и примкнувшие к ним другие малые народы и народности, заселяющие ямало-ненецкий и ханты-мансийский округа, подняли вооруженное восстание против Советской власти за отделение национальных округов из состава СССР.

Почему об этом событии не писала тогдашняя советская пресса — понятно, но что удивительно — ведь и зарубежные масс-медиа почти ничего не знают о данном эпизоде из жизни интернациональной империи.

А подоплека — проста и банальна. Еще при Сталине был взят курс на обязательное всеобщее среднее образование советского народа. В сороковых и пятидесятых годах чиновники обл- и районо, выполняя указания партии и правительства, периодически (осенью) устраивали отлов несовершеннолетних представителей малых народностей для препровождения оных в интернаты, где и шло обучение всем наукам, при полном пансионе от советской власти.

Впрочем, где они могли отловить детишек? Правильно — только на факториях, в момент обмена аборигенами даров природы — рыбы и мяса — на порох, соль и водку. Поскольку в данной ситуации хозяин любого стойбища сам мог решить — отдать ли в текущем году детей в обучение или оставить при себе (всего-то делов: на смутный период придержать их в тундре — при стаде оленей), больших разногласий с властью у них не возникало. Но с развитием авиации Советская власть лишила ненцев с хантами и этого права. Права самим распоряжаться судьбой собственных детей.

Уже при Хрущеве каждый август-сентябрь поднимались в небо винтокрылые машины и собирали по тайге и тундре детский урожай. Было даже своего рода соцсоревнование — у какого района будет меньше прогульщиков. И был норматив, выше которого подниматься не рекомендовалось…

Скажут, вот неблагодарные! Государство о них заботится, обучает, одевает, кормит, а они…

А они, то есть аборигены, оказались мудрее чиновников из просветкульта. Видел я в Салехарде и Лабытнангах ненцев с полным средним образованием — они даже таблицу умножения знают!.. Местами. И буквы знают. Тоже не все, но расписываться в ведомости и деньги считать — умеют. А больше — ничего. Работы в поселках для них нет (кому такой работник нужен?), и сменить в тундре родителей, чтоб пасти оленей или ловить рыбу — они не могут, ибо не учат в школах навыкам выживания в тундре зимой. Да и летом — тоже не учат.

По социальному статусу аборигены со «средним» образованием занимают уровень — ниже местных бичей. Так кто из родителей пожелает такой участи своим детям? Так что страшнее для ненца, манси, ханта — водка или «среднее образование» по-советски? Зачем нужны резервации, геноцид и прочие ужасы, если вот он, цивилизованный и внешне благопристойный путь — беремся обучать детей и… уже через поколение нация вырождается.

У малых народностей до сих пор сильно развиты родо-племенные отношения с единственным несущественным отличием: вождя племени они негласно называют князем, хотя — какой он князь? Скорее — просто заимствовали этот термин из русского лексикона, не поняв всего смыслового значения. Ну, да не важно.

Глубокой осенью, после поголовного очищения всех стойбищ от детей, князья кинули клич и собрали довольно приличное войско из добровольцев, которое и встало лагерем под Салехардом — столицей Ямало-Ненецкого национального округа.

Требования были просты: отдать детей и отделить округ от СССР (впрочем, некоторые очевидцы утверждают, что второй лозунг возник лишь в ходе проведения дознания по делу о вооруженных беспорядках, а первоначально ни о каком отделении не было и речи).

Местная власть, в лице крайкома партии, поначалу выставила имеющиеся под рукой взводы из внутренних войск, что охраняли окрестные лагеря. Но после первых же выстрелов с обеих сторон вохровцы поспешили покинуть поле боя — аборигенов было много больше и стреляли они гораздо лучше, пусть и из дробовиков, которые на дальних дистанциях практически не опасны. А призывы к Москве — прислать надежные войска были бесполезны. То есть, Москва отреагировала сразу — ближайшие к Уралу части были подняты по тревоге, с танками и прочим боекомплектом — погружены в эшелоны и на полных парах отправлены в Лабытнанги.

Но беспорядки-то в Салехарде, а это от железки по ту сторону Оби. Моста нет, лед уже встал (то есть на лодке плыть уже нельзя), но человека или танк — еще не держит. И ледоколы после закрытия навигации — откочевали в более теплый Мурманск на зимовку. К сожалению (или к счастью), у аборигенов не было лидера, способного поднять народ на штурм города, а то б… А что было бы? Ну забрали б они своих детей из детдомов, предположим — сожгли б роно, крайком… а дальше?

На второй или третий день противостояния у кого-то из крайкома (а может, и у тех, кто чином поменьше, но посообразительнее) мелькнула шальная мысль — выкатить нападающим все запасы спиртного, что перед закрытием навигации привезла последняя «пьяная баржа». После консультаций с Москвой — эта акция получила «добро» самого Никиты Сергеевича.

Так и сделали, а по утру собрали нападавших чуть теплыми и сразу в дознавательные органы — следствие проводить. Правда, кое-кто не купился на дармовую выпивку и просто слинял, бросив пьяных товарищей. Таких не преследовали — правосудию и без них хватало работы.

А что же дети? А ничего, вертолеты летали и в семидесятых, и в восьмидесятых. Геологи знают — как сложно арендовать вертолет в конце августа, начале сентября — аккурат к завершению полевого сезона. Единственное утешение — может быть после перестройки полеты «школьных» вертолетов стало некому спонсировать? Не знаю…

Возвращение

Быль.

Смеркалось. Наша казанка шла следом за шефской. Мотор ревел на пределе своих возможностей. Скоро маленькая речушка, в верховьях которой месяц тому назад начался этот маршрут, сольется с Обью, а вместе с ней закончится и наш очередной полевой сезон. Еще десяток верст по Оби — и мы будем почти дома на геологической базе в Салехарде, в тепле и сухости. Затем — поезд и Москва. Немудрено, что начальник в течение всего дня пытался выжать из перегруженных моторок приличную скорость, а из нас — чуть большую, чем обычно, расторопность. Но как он ни старался, при полном взаимопонимании отряда, прибыть в поселок дотемна — явно не успевали.

— Чё он, совсем обалдел? — Петрович недовольно озирался по сторонам, рассматривая в наступающих сумерках сильно раздавшиеся берега. — Неужели он ночью хочет Обь проскочить? Это ж самоубийство…

Опасения Петровича были обоснованы. Речушка, такая маленькая в начале пути, — двум казанкам не разойтись, — здесь, в низовье, имела очень даже приличный размерчик, и вполне соответствующую волну, которая едва-едва не достигала края низко сидящих бортов. А что же будет твориться на главной сибирской реке, если ее ширина превышает километр?

Начальник, видимо, тоже понял всю тщету попыток — впереди идущая моторка вильнула в сторону и полным ходом направилась к берегу. Судя по прямолинейности хода — место не выбирали, да и сложно разглядеть что-нибудь приличное на лесистом берегу, когда солнце уже совсем закатилось. Петрович дошел до той же самой точки и точно повторил маневр — чтоб не черпануть от шефской волны.

Место предполагаемой стоянки оказалось не самым удачным — из-за плотной стены кустов и деревьев не то что две — одну-то палатку было ставить некуда — только-только участочек для костра и все. Правда, рядом с предполагаемым кострищем лежала березка — готовый лесной диванчик. Но этим и ограничивались прелести берега.

— Так, лодки не разгружать, палатки не ставить. Сейчас по-быстрому чайку с консервами пожуем, ночь перекемарим, а завтра — чуть свет, по Оби рванем. На утренней зорьке река будет спокойной. — Николай Григорьевич, недовольно крутивший головой, наконец принял окончательное решение.

— Гы, а их тут и ставить-то негде. Стало быть, спать будем стоя? — Волнухин, как всегда, успевал первым обшарить окрестности и потому в любом месте устраивался с большими, чем остальные, удобствами.

— Зачем стоя? Можно надувные матрасы достать, они ж сверху лежат.

— Тогда я и спальник достану. Мой — тоже недалеко.

В конце августа в Сибири ощутимо чувствуется приближение зимы — ночной холод лучше всякой дэты или диметилфталата разгоняет комаров и мошку, потому с этой стороны ночевка под открытым небом больших неприятностей не сулит. Но если вдруг пойдет дождь, или даже снег, что совсем не редкость в такое время года — тогда без палатки будет полная катастрофа — ватный спальный мешок на природе даже за пару дней высушить невозможно.

Студент Игорь, глядя на Волнухина, тоже решил рискнуть и полез за спальником. А мы с Петровичем, переглянувшись, не стали трогать свою лодку — пересидим как-нибудь, все равно завтра база, а там до самого отъезда спи, сколько влезет.

— Везет тебе, Петрович, — выдал я свежую мысль, когда мой напарник перебирал в продуктовом ящике залежи нетронутых за лето консервов, — как длинный переход, так твое дежурство: суп, кашу не варить, уток, рыбу не чистить. Открыл каждому по баночке тушенки — вот и вся готовка. А я всегда после бурежки скважин кухарничаю…

— Так Петрович — хитрый, вроде меня, он еще до нашего отъезда прикинул, за кем ему в график становиться, — рассмеялся Волнухин. — Опыт, батенька, опыт… Побродишь с наше — и ты научишься.

Костер догорал, изредка постреливая угольками, мы не то чтобы удобно, но более или менее терпимо, расположились на ночевку вокруг него, когда в ночной тишине появился еле слышный звук.

— Моторка идет, — приподнял голову Петрович. — Вихрь, и лодка пустая. Легко идет.

— Так мы ж рядом с городом — тут всего-то верст пятнадцать осталось, — отозвался начальник.

— Ночью по Оби? Впрочем, если казанка совсем пустая — можно рискнуть.

— Если мимо пойдут — завернут к нам, костер от реки далеко видать.

— Шеф, а почему они должны завернуть? Может, торопятся люди? — возразил я, — ночь же на дворе.

— Не, обязательно завернут. Проскочить мимо ночного костра — дурной тон…

Слова начальника сбылись через полчаса. Описав широкую дугу, дюралевая казанка ткнулась в берег рядом с нашими, ничем от них не отличаясь. В освещенном круге из темноты показались два коренастых сибиряка: в телогрейках, болотных сапогах, с накинутыми поверх брезентовыми плащами.

— Здравствуйте, — в один голос поздоровались гости.

— Здравствуйте, здравствуйте…

— На охоту, али за рыбой собрались? — спросили прибывшие.

— Да не, мы геологи. Отработали уже. На базу возвращаемся.

— А-а-а. Понятно, понятно. А мы вот с корешем — строители местные, на охоту едем. Утка не сегодня — завтра улетит, да боровая птица сейчас к реке выходит — камни клевать на зиму. Самое время с ружьем побродить.

— Чайку не желаете? — спросил дежурный по «кухне» Петрович.

— Отчего ж? С удовольствием.

— А чего ж на ночь глядя, не страшно было по Оби-то?

— Не, мы люди привычные. А ночью едем — потому как время жалко. Всего-то пара выходных, если еще их на дорогу истратить, то что это за охота получится? А там в лесу у нас заимка есть, так что будет, где переночевать. Кстати, вот вам печенюшек к чаю. Да вы, видать, и хлеба-то давно не видели?

— Конечно, уж недели две как сухари кончились. Вот спасибо вам.

Петрович залил в чайник свежей воды, принес пару рыбных консервов сделать бутерброды из предложенной охотниками буханки хлеба, ссыпал в миску ломаное печенье, что продается на вес, без упаковок. Те рассмеялись, глядя на нашу кильку в томате. Оно и понятно — ни один настоящий сибиряк не будет есть московские консервы, разве что с большой голодухи.

— Мужики, дело такое, этот оболтус, — один из охотников кивнул на молчавшего приятеля, — пронадеялся на меня, а я — дурак, на него. В общем, собрались на охоту, а патронов — раз-два и обчелся. Возвращаться — плохая примета, тогда уж лучше вообще не выезжать. Оно, вроде бы на заимке должны быть… А вдруг не будет? Не помним мы, сколько там патронов с последнего раза оставалось. Не поможете беде такой? Только у нас и денег нету — зачем в тайге деньги?

— Тю… А, пожалуй что, патронов вам дадим — мы-то больше стрелять не будем, а к следующему году они все равно стухнут. Да и новые дадут, ответил начальник. — Берите, тут у меня полста шестнадцатого калибра, дробь — трешка. Годится?

— Еще как годится. У нас ведь тоже шестнадцатый — с более мелким калибром промысловики ходят, с крупным — приезжие городские. А мы — местные, потому шестнадцатый — наш любимый размер… О… Гильзы-то бумажные — на выброс… Мы больше латунные пользуем, ну да дареному коню… Вот спасибо, вот выручили… Ну, бывайте, ребята. Счастливо оставаться, а мы дальше покатились…

— И вам ни пуха ни пера.

— К черту, к черту.

Мотор завыл и горе-охотнички отбыли. Вскоре звук от ихнего вихря совсем исчез, а мы вновь начали укладываться спать. Однако уснуть в ту ночь было не так-то просто, едва первый сон начал смежать веки, как снизу по течению опять раздался стрекот мотора. На сей раз Петрович долго прислушивался, прежде чем сообщить:

— Не пойму — не Вихрь, не Москва, не Нептун, вроде бы глухой звук, как у хантейских или ненецких шаланд с тракторным пускачом вместо движка, но уж что-то слишком быстро по реке идет.

— Спи, Петрович, подойдут ближе — разбудят, — пробормотал сквозь сон начальник. — Тут у Салехарда — почти как Минское шоссе. Только что ГАИ на них нету.

И действительно, едва завидев костер, новый катер, как мотылек на огонь, резво рванул в нашу сторону. Только это оказались не охотники. Точнее, охотники, но за человеческой дичью. Катер был военный. Не доезжая сотни метров, он врубил все свои прожектора, высветив каждую травинку на нашем привале. А едва пристав, на берег бодро соскочили три солдата-автоматчика. С ними — здоровенная овчарка, которая сразу же принялась обнюхивать нас и обшаривать кусты. Чуть позже, не торопясь, вылез полноватый капитан внутренних войск.

— Всем встать, приготовить документы!

Волнухин, хотя и проснулся от такой иллюминации, но толком спросонья ничего не понял и продолжал возиться с тесемками в своем спальном мешке, за что тут же получил удар сапогом одного из солдат. Впрочем, не столько сильный, сколько обидный.

— Откуда, кто, куда, зачем?

— Да вот… Геологи… Отработали… На базу возвращаемся…

— Где ваше командировочное удостоверение… Ваше… Почему паспорт просрочен? — наседал капитан.

— Да вот… Так склалось… Мы здесь, а паспортный стол в Москве…

— Куда направляетесь… Никого здесь не видели?

— Проезжали двое… С час тому назад…

— Кто такие, куда направились?

— Говорят — местные строители, на охоту ехали…

— В телогрейках? В болотных сапогах? — капитан насторожился.

— Да. Поверх еще плащи.

— Плащи — не главное, документы у них смотрели?

— Нет, знаете ли… Вверх по течению пошли. Казанка у них с Вихрем…

— Приметы какие? Волосы стриженые? Лица бритые?

— Волос не видели — в шапках были. Вроде, бритые… Темно, но бород, усов точно не было.

Капитан переглянулся с одним из солдат, тот слегка кивнул головой:

— Вроде они, товарищ капитан, больше некому…

— Вроде Володи, а нам нужно в аккурат, смотри Потапов, головой ответишь…

— Да точно — они…

— А что случилось то, товарищ капитан? — спросил шеф.

— Два зека сбежали… Ловим.

— Да нет, это были местные строители. С ружьями.

— Они сразу после побега магазин подломили, там и ружья, и одежду взяли, вот только патронов на складе не было.

— Вот черт, а я им патронов дал… Кто ж знал…

— Как патронов? — капитан аж задохнулся. — Да вы что! Да я вас всех под суд за пособничество! Да я вам такое устрою… Вы что, дети малые? Не знаете, что вокруг сплошные лагеря? Антилигенция хренова! Всем стоять!

И капитан шустро побежал к катеру. От его сонной неторопливости не осталось и следа. Вскоре до нас донеслись обрывки переговоров по рации:

— … тут они, вверх по течению пошли… На казанке с вихрем… Геологи патронами снабдили… Нет… Слушаюсь… Перекроем… Слушаюсь… Так точно…

А спустя еще минуту, опять вальяжной походкой, подошел к нам.

— Вы все задержаны. Потапов, забери паспорта, а командировочные пока верни. Сразу по прибытии в Салехард вам надлежит явиться в комендатуру. Там будет решаться ваша дальнейшая судьба. Все. Личный состав — на борт, отходим…

После отхода катера мы принялись горячо обсуждать создавшееся положение. Какой уж тут сон? Но перед самым рассветом, так ничего и не решив, покатились в город.

Салехард называется городом исключительно из-за статуса столицы национального округа, а реально представляет всего лишь большой поселок деревенского типа. Потому комендатура отыскалась без особого труда. Правда, сначала мы все же перевезли на экспедиционном грузовичке барахлишко и лодки на базу. Наша полуторка — ГАЗ-51 — не могла захватить все за один присест, пришлось делать несколько рейсов, и в комендатуру мы попали лишь после полудня. Дежурный лейтенант был в курсе, он указал кабинет и предложил подождать. День был выходной, учреждение пустовало, а хозяин кабинета отлучился на обед. Мы даже обрадовались такой задержке — с одной стороны, сытый начальник не будет столь свиреп, в сравнении с тем же человеком, но голодным. С другой — наш завхоз, узнав про такую беду, сразу же побежал поднимать своих знакомых из крайкома партии. Чем больше у него будет форы, тем меньше шансов для комендатуры — наворотить необратимых ошибок.

После часа ожиданий в коридоре показался сытый откормленный майор с большими залысинами. Про таких говорят — щеки со спины видать. Степенной походкой продефилировал к своему кабинету, окинул нас скучающим взглядом и, не сказав ни слова, закрыл за собой дверь. Прошло еще минут пять, особенно сильно нас издергавших, прежде чем дежурный лейтенант высунул свою голову в коридор и сказал, чтоб мы все вместе заходили в кабинет.

— Субординация… — пробормотал шеф.

Майор сидел за огромным столом и перебирал наши паспорта. Кроме двух бумажек, притулившихся сбоку, стол был абсолютно чист. Непонятно, зачем были нужны такие пространства? Хотя лицо майора выражало умиротворенность, он, не поздоровавшись, не предложив нам сесть, сразу перешел к делу:

— Так, так. Стало быть вы и есть те самые москвичи, что снабдили преступников боеприпасами?

— Так кто ж знал, что они преступники? — начал было оправдываться начальник отряда, но майор, похоже и не слушал его.

— Ваше счастье, что сразу и честно сознались. Если бы хоть один человек из личного состава пострадал бы при задержании — не миновать вам статьи, а если бы они при этом сумели бы скрыться — вам было бы еще хуже. А так… Майор покрутил в руках стопку паспортов, — мы их даже задерживать не стали, утром вылетел вертолет и накрыл обоих из пулемета.

— Как? — ахнули мы, — а трупы-то опознали?

— На дне реки трупы. И лодка на дно ушла. Их уже сактировали и дело закрыли.

— А если это не те, — ляпнул шеф.

— Ты что такое говоришь! — закричал майор, от его благодушия не осталось и следа. — Ты ж сам сказал: в новых телогрейках, в новых болотных сапогах, без патрон, стриженые и бритые…

— Про новые вещи я ничего не говорил, — ответил шеф, — я не рассмотрел в темноте — новое или старое на них было одето. И про стрижку ничего не говорил — в шапках они были.

Майор вновь покрутил наши паспорта:

— В общем так, подождите пока в коридоре, сейчас решим это дело.

Мы опять отошли на исходную позицию, дверь закрылась. Майор консультировался по телефону минут пятнадцать, затем сам пригласил нас обратно в кабинет.

— Так. По поводу уголовников, это были именно сбежавшие зека, поскольку в городе за прошедшие сутки никто не пропадал. Во-вторых, вы все пятеро сегодня же отбываете в Москву…

— Так конец августа, школьники со студентами… Билетов раньше чем через две недели — не будет…

— О билетах я позабочусь, — майор хлопнул пухлой рукой по столу, — это не ваши проблемы. А сейчас каждый из вас напишет свидетельские показания в произвольной форме — кто что видел в тот вечер, особо нужно выделить приметы преступников, и даст расписку о неразглашении. Потом получите паспорта и можете быть свободными. Бумагу и ручку возьмете у дежурного. Все. И чтоб к вечеру и духу вашего не было в Салехарде…

Уже сидя в самолете, что само по себе было необычным, ибо мы как-то привыкли к поездам, а у органов, видимо, иное мнение, у нас опять зашел разговор про ту пару охотников.

— А может, и вправду это уголовники? — негромко спросил студент Игорь начальника.

— Откуда я знаю? — рассерженно ответил тот.

— Не, — с сомнением в голосе произнес Волнухин, — какой смысл бегунам на восток драпать? Куда? В глухую тайгу? Настоящие уголовники должны были на Лабытнанги рвануть — там и железка, и Урал под боком, а совсем не в нашу глухомань. Да и кто их до понедельника хватится? А сегодня еще только суббота…

— Стало быть, охотников они… Того…

— Все, заканчивайте с такими разговорами, — прошипел начальник. — А то эти нас и в Москве достанут… Спите лучше, вторые сутки на ногах…

1997 (про 1973)

База

Туристов геологи не любят. А за что их любить? Если, не дай Бог, отряду достанется маршрут, по которому только что прошла толпа ошалевших от обилия природы москвичей или питерцев, — все! Кранты! Дальше — на весь месяц обеспечено полуголодное существование на консервах и надоевшей рыбе. Ни уток, ни гусей, ни оленей… И свернуть нельзя, ведь маршрут — это не уикэнд с шашлыками.

Впрочем и рыбу можно стерпеть, лишь бы не случилось более страшного — встречи с одичавшими «робинзонами» на каком-нибудь острове, без еды, без сетей и патронов, с разорванной в клочья резиновой лодкой. До чего ж народ глупый — думают, если дюралевая казанка в купе поезда не помещается, значит можно путешествовать по диким рекам с завалами и корягами на надувных резинках или брезентовых байдарках! Вот тогда — прощай, маршрут, план и премии, — нужно вывозить этих олухов до ближайшего поселка, пока они людоедство не освоили.

А последнюю точку туристы ставят в конце лета. Прошел человек маршрут, вернулся на базу, помылся, переоделся, тут, казалось бы, можно и о Москве подумать. Ан нет — все билеты проданы на две-три недели вперед — тем самым туристам, также возвращающимся в родные пенаты.

* * *

— Ты не знаешь, куда кусачки подевались? — обратился ко мне Леха, отрядный начальник, осматривавший бобины с геофизическим проводом.

— Понятия не знаю, — я пожал плечами. — А что, в буровом ящике нет?

Шеф окинул взглядом сарай, переоборудованный под склад:

— В нашем — нет, а буркомплекты Николая и Батона завалены спальниками. Странно, кому кусачки могли понадобиться? — и внимательно посмотрел на меня.

— Судя по всему — вам, Алексей Василич, — предположил я, ощупывая в кармане те самые пресловутые кусачки. — Кажется, в машине есть пассатижи, может, они подойдут?

— О! Точно! — воскликнул он, подняв указательный палец.

И заспешил к экспедиционной автоколымаге, а я, не торопясь, направился к дому. В том, что вовремя утянутый инструмент понадобится мне этой ночью, я теперь уже нисколько не сомневался: угорающие со скуки геологи, ожидавшие отправки домой, ежедневно придумывали новые розыгрыши, и чтобы не стать объектом очередной шутки, приходилось держать «ухо востро»: то затеют переучет «верхонок», не объяснив толком — что это такое, то заставят в присутствии «комиссии» уничтожать ножовкой ломаный буровой инструмент, согласно акта на списание, а еще больше достается дежурным. Им еще в поле изрядно надоели банальные предложения промыть и продуть макароны, но на базе появляется новая забота — необходимо следить, чтоб никто из шутников не смог закинуть в общий котел пачку соли, весь оставшийся запас перца или пакет сахара. Ведь командировочные в кармане, поселковая столовка на соседней улице — почему б не пошутить? Вот и шеф замыслил принять посильное участие в мероприятиях. К счастью, все эти приколы с геофизическими проводами мне были известны по предыдущим сезонам, но у новичков — студентов-практикантов и Татьяны-поварихи — был реальный шанс отличиться.

На вечернем преферансе я сумел остаться при своих, что было большим достижением: чемпион МГУ по шахматам и префу, Леха сам играть не стал, он сделал хуже — подсел к Татьяне и всю игру подсказывал ей очередные ходы. Итог закономерен: три ондатровые шкурки и лиса, хотя и летняя, но весьма приличная, перекочевали из рюкзаков студентов — Олега и Игоря, — в объемистый баул поварихи. Вообще-то, она работала лаборанткой на кафедре петрографии, но девице так захотелось нюхнуть романтики, что сумев уговорить и свое начальство, и нашего главного по экспедиции (ненавидевшего женщин-геологинь) — перевелась на все лето в полевое подразделение. А Леха согласился взять ее в свой отряд лишь с условием, что она будет только кухарничать.

Народ поодиночке выходил во двор осмотреть сан. удобства на природе и молча разбредался по своим раскладушкам.

Наконец, щелкнул выключатель, кроме Татьяны, продолжавшей колобродить во дворе, все уже улеглись в спальники. На фоне всеобщего скрипа пружин со стороны шефской раскладушки раздавалась подозрительная возня — было явно слышно шуршание геофизического провода.

Внезапно тишину прервал грохот свалившегося с раскладушки Игоря, упакованного в спальный мешок. Судя по приглушенному мату, упал он удачно, завязками вниз, и теперь тщетно пытался перевернуться в узком проходе между раскладушками вместе с неуклюжим ватным спальником, чтобы развязать тесемки и вылезти наружу. Народ, быстро сообразивший, что произошло, разразился дружным хохотом. Особенно неистовствовал Олег, наполовину вылезший из своего мешка. Он смеялся так усердно, что у его раскладушки сложилась передняя опора и тот чуть не ковырнулся через голову. Тем временем Игорь все же сумел вылезти наружу и щелкнул выключателем… Как я и ожидал, лампу кто-то уже успел вывернуть. Олег в темноте поднялся и потянул переднюю ножку раскладушки. Но как только она встала на свое место, сложилась задняя. Сообразив, что просто так ножки складываться не будут, Олег пошарил под раскладушкой.

— Какая зараза мне ножки у раскладушки связала? — громко спросил он. Да включите же свет, черт вас возьми…

— Наверное, лампочка перегорела, — раздался голос шефа, — слышал же, как Игорь выключателем щелкал… А чего там у вас случилось? Чего не спите и другим мешаете?

Раздалось чирканье спички и мерцающий огонек пробился из-под Олеговой кровати.

— Вот гады, — донеслось оттуда. — Геофизическим проводом связано и узел оплавлен… Алексей Васильевич, дайте мне ключи от склада, тут кусачки нужны.

— Нету кусачек, — ответил шеф, — я сам сегодня весь день их искал. Вероятно, их взял тот, кто тебе ножки связал.

— Вот блин… Что же делать-то? Геофизический провод руками переломить нельзя… О, а топор-то в предбаннике…

— Ты не вздумай здесь пол портить, — раздался встревоженный голос шефа. Хочешь провод перерубить — вытаскивай свою раскладушку на улицу… И завтра обязательно топор точить будешь…

Олег в темноте свалил на меня свой спальник, надувной матрас и поволок раскладушку в коридор. Игорь, тем временем уже улегшийся, опять свалился на пол, правда, теперь в другую сторону и опять очень удачно — мордой вниз.

Идиот, не мог проверить свою раскладушку! Вот к примеру я, еще только присев, почуял натянутый под ней провод, и под шумок тихо его перекусил. Он был завязан точно посередине от головы к ногам под брезентом лежака и вместо привычного прогиба вдоль кровати образовалось довольно жесткое ребро. Провод выдерживает две тонны на разрыв и практически не растягивается. Разумеется, пластиковая оплетка была предусмотрительно оплавлена спичкой, так что пытаться развязать узел бесполезно.

В палатках мы спали на голой земле, подкладывая надувные матрасы, надежно защищавшие от вечной мерзлоты. Привычка заставила и здесь на раскладушку положить сначала его, а уж потом спальник. Но именно на кровати пляжный матрас подыгрывал злой шутке: если человек ложился посередине раскладушки — матрас «обтекал» жесткое ребро провода, не давая его почуять. Стоило же сместиться на один из краев, как по законам физики воздух шустро перетекал на незагруженную сторону, и матрас вываливал спящего не хуже обычного самосвала.

Игорь, вторично выбравшийся из спальника, наконец-то сообразил необходимость обследования своей раскладушки. Изыскания прошли успешно — он тоже нашел провод и, громко чертыхаясь, поволок постель в коридор, где первый студент громко стучал топором…

Тем временем, в комнату вошла Татьяна и на ощупь направилась к своей койке. Ее кровать, отделенная узким проходом, стояла параллельно шефской. Уже почти добравшись до своего места, повариха споткнулась и свалилась прямо на шефа… Раздался плеск воды и дикий крик Лехи:

— Ты чего, обалдела что ли? Водой в рожу плескаться?

— Да здесь какой-то идиот проволоку под ногами натянул, а я себе на ночь кружку воды несла, — оправдывалась Татьяна.

Тут уже животы от смеха прихватило у всех. На шум прибежали даже студенты. Они же, вывернув лампу в коридоре, зажгли свет в комнате. Наш мокрый начальник, по уши залитый чистейшей питьевой водой, безуспешно пытался расковырять мокрые же завязки спального мешка, чтоб поскорей выбраться из этой лужи. Причем ни у кого не вызывало сомнений, что злополучную проволоку на полу натянул именно он.

* * *

Кроме преферанса, в поселке было еще одно общедоступное развлечение: танцы в местном клубе. Впрочем, тамошний контингент оставлял желать лучшего, но на безрыбье… И совсем проигравшиеся студенты по вечерам стали задерживаться в клубе. Шеф особо не возражал, если бы не одно «но» — уж очень поздно гуляки возвращались. И как-то за ужином он предупредил Олега с Игорем, что в полночь запрет дверь базы и тогда они могут гулять хоть до утра.

За несколько минут до полуночи на базу пришел Игорь без приятеля. От внимательных глаз публики не ускользнуло, как он «незаметно» открыл шпингалеты окна…

Третий час ночи. Никто не спит, хотя все известные анекдоты и приколы из жизни уже пересказаны по второму заходу. За окном послышался шорох и публика дружно засопела, имитируя глубокий сон.

В проеме появился Олег. Он осторожно открыл окно, залез на подоконник и ловко спрыгнул в… тазик с предусмотрительно налитой водой.

Осторожно, чтоб никого не разбудить, вынул из тазика ноги, обутые в приготовленные для Москвы туфли, и пробормотал:

— Вот сволочи!

И в этот момент дежурный обрезал веревку, державшую скатанный спальный мешок, который был подвешен на двух расчалках к карнизу окна. От удара Олег садится в тот же тазик и его вопль заглушается дружным хохотом рукоплескающих зрителей.

Казанский вокзал

Выскочив из метро, увидел уходящий автобус. Ну почему, когда опаздываешь, так не везет? Ведь, казалось бы, на переходе нагнал лишние пять минут и появился реальный шанс вовремя прийти на службу, и вот на тебе! Нужно было ехать до Щербаковской — там нет автобуса, зато бежать ближе. А сейчас возвращаться в метро уже поздно.

Что же делать? Нет, ждать следующего бесполезно, нужно бежать пешком. До высотки скорым шагом 15 минут, а на часах без 12.

Торопливый шаг по проспекту Мира. За железнодорожным мостом поворот в переулок, тут можно уже бежать открыто — это на проспекте публика мешает разогнаться, опять же несолидно как-то, и дипломат в руке… А тут никого.

Бегу. Вот уже показалась наша высотка — Мосгипротранс. Контора по проектированию железных дорог и вокзалов. «Карандаш», как мы его называем между собой. Тишину переулка нарушает шум разгоняющейся электрички. Станция — сразу за нашим «карандашом». Те, кто приехал на отъезжающем сейчас составе — успеют на службу… Эх! Все, решено — сегодня же возвращаюсь электричкой и переписываю расписание, универсальный служебный проездной на все виды пригородных поездов лежит в кармане, а я неделю не могу разобраться с расписанием электричек. Говорят, наши по этим служебкам аж в Питер ездят на выходные, правда, с пересадками — четвертая литера не та, чтоб на пассажирских кататься — только пригородные и рабочие, зато бесплатно.

Влетаю в проходную, на электронном табло горит 8:57. И тут же перескакивает на 8:58, а вахтер-кретин, вохровец старый, хватает за рукав:

— Пропуск…

Идиот! Я же целую неделю ему пропуск показываю. Специально под самый нос сую, чтоб запомнил меня. Не помогает…

Ладно, проскочили. Теперь лифт. Хорошо еще, что май на дворе, а зимой и раздеваться пришлось бы…

Наш лифт, катающийся утром и вечером между 1 и 23 этажом — номер 4. Это я уже знаю, а как меня в первый день обломили? Не в тот лифт сел… У дверей шахты очередь. Пересчитываю головы, нет, в этот заход я не попадаю. Да и лифт, судя по лампочкам, еще только приближается к нашему этажу. Скорее всего, первая партия, мнущаяся у дверей, тоже опоздает…

Пока топчусь на месте, решая — что делать, сзади кто-то хлопает по плечу:

— Привет!

Это Пашка с нашего отдела, познакомился с ним всего три дня назад, а вчера слегка подраздел в преферансе. Впрочем, ставки в игре были мелкие, и потому долг я великодушно простил — нужно же на новом месте как-то обзаводиться друзьями?

— Привет. Опаздываем?

— Давай сюда… — Пашка тянет меня к лифту номер 3, явно недоукомплектованному пассажирами.

Этот лифт по утрам экспрессом ходит до 18 этажа, где сидят архитекторы. Делать нечего, прыгаем в кабину, когда двери уже захлопывались. Однако, «увидев» новых пассажиров световой луч вновь включил открытие дверей и толстая архитекторша, недовольно посмотрев на нас, с силой вдавила кнопку «Ход»

Приехали, выкатившись из кабины, мы с Пашкой лосями — через три ступеньки — несемся по лестнице.

Птицей взлететь на 5 этажей, после предварительной пробежки по улице, я вам скажу, — удовольствие не из самых приятных. Но зато успели. Мымра-секретарша вышла из кабинета начальника забрать журнал, в котором мы должны расписаться о приходе на работу. А по радио уже пропикали сигналы точного времени.

Все. Мымра рвет журнал из рук, но закорючки, слабо похожие на роспись, зато против наших фамилий — стоят! Теперь можно расслабиться, закинуть дипломат на рабочее место и пойти спокойненько покурить, а потом в буфет.

Только секретарша унесла журнал — подъехал злополучный четвертый лифт, на который мы не попали. С сожалением рассматриваем выходящих, им сегодня не повезло — писать объяснительные, а у кого не первая за этот месяц — можно и с премией попрощаться…

С дисциплиной в этом Мосгипротрансе очень строго, у них не забалуешь…

Захожу в просторный кабинет — на 20 рабочих мест, здороваюсь с присутствующими, ставлю дипломат рядом со своим столом. Стол пока пустой, если не считать служебного телефона — прямой выход на любой железнодорожный разъезд или даже будку обходчика — всего Советского Союза. Только я пока не знаю, как звонить, впрочем, и некуда еще. Лучше б городской поставили. Хотя нет, не лучше — городских всего два на комнату, а я никак не могу запомнить — кого как зовут. Нужно будет нарисовать план комнаты и вместо столов написать имена-отчества. Точно, сегодня же этим и займусь.

Ко мне подходит сосед, чей стол справа от моего. Кажется, его зовут Олег.

— Привет. Кофе пил?

Буфет и столовая у нас на 1 этаже, откуда я только что прилетел.

— Не, я только пришел. Сейчас схожу покурю, отдышусь, а потом можно будет и в буфет съездить.

— Ну ладно, догоняй тогда. Я пойду, очередь займу.

Курилок здесь по четыре на каждом этаже: две «зимних» — в женском и мужском туалетах, и две «летних» — на балконах, имеющихся на обеих лестницах. Иду в «летнюю», что ближе к кабинетам гидрогеологов.

Ну, здесь я уже почти всех знаю. Кивком головы здороваюсь с миниатюрной Ликой и Тамарой, за руку с Димой и еще каким-то хлопцем, чье имя мне вчера называли, но я не запомнил. А с Пашкой мы уже виделись.

Затягиваюсь, ява явская — случайно увидел в киоске, такая сейчас редкость. Сразу блок взял — в запас.

Теплый майский ветерок, солнышко пригревает. Очень хорошо.

Пока я здесь новенький, стараюсь не вмешиваться в разговоры, но поневоле прислушиваюсь:

— Может, на ВДНХ сходим? Глядите, какая погода чудесная, — это подала голос Лика.

— Да ну, чего я там не видел… Образцовых свиноматок? — отозвался Пашка, — уж сколько раз по этому ВДНХ… Пошли лучше на нашу «явку», пульку распишем. Мне вон у него за вчерашнее отыграться нужно… — Кивает головой в мою сторону.

«Явкой» называют маленькую комнатушку при архиве на 24 этаже. По уверениям старожилов начальство туда не заглядывало ни разу за всю историю здешнего существования этой компании. Впрочем, девушки в карты не играют, а заходят с другой целью — отметить какое-нибудь торжество парой бутылочек винца.

— Может, кофейку сначала дернем? — предлагаю я. Впрочем, еще один вопрос мучает меня. — А как отсюда выйти-то, чтоб на ВДНХ? Тут же для выхода в рабочее время нужно спецпропуск у начальника подписывать?

— Э! Темнота! Спецпропуск — если ты официально куда-нибудь уходишь, в Мосгипромост, к примеру, или в геофонды. А для кафешки, кино и ВДНХ существует второй выход — через столовую. Там ворота для грузовиков, на которых еду возят, и эти ворота весь день открыты. Главное — вечером до пяти прийти, чтоб отметиться перед официальным уходом, а то в пять их запирают. Понял? — Объяснила Лика.

— Ну чего, девчонки, спускаемся в буфет? — сказал Пашка, ни к кому особо не обращаясь, он щелчком швырнул окурок с балкона и наблюдал за его полетом до самой земли.

— Пошли, — девчонки туда же побросали свои выкуренные сигареты и застучали каблучками по лестнице.

Пешком с двадцать третьего? — мысленно ужаснулся я и, дождавшись пока они спустятся на один пролет, пустыми коридорами пошел к лифту.

Блин! Как я лопухнулся! Нужно было идти вместе со старожилами! Ну точно, у лифтов стоял наш начальник отдела и изучал наглядную агитацию.

— Вот ты где, — обернулся он на мои шаги. — Так, вот тебе текст, садись и красиво нарисуй молнию. Чтоб через 5 минут все было готово!

С этим словами он развернулся и, довольный, ушел в свой кабинет.

Делать нечего, вместо буфета пришлось топать на свое рабочее место, рисовать распроклятую молнию: какая-то бригада перевыполнила план бурежки по породам высокой категории. По первому впечатлению молния показалась странной. Пока шел в кабинет, сообразил, в чем была ее нелогичность — метраж! Сто восемьдесят метров с копейками за три дня по скальным грунтам. Может, две дырки сделали? Нет, не успеют вышку перетащить. А зачем такая глубина? Да даже для одной дырки что-то слишком шустро. Почему-то сразу подумалось, что наибольшая скорость достигается при бурежке шарошкой с промывкой глинистым раствором — ибо тут не нужно терять время на подъем-спуск бурснаряда — заправил свечу из труб повыше, запустил станок на ночь и пускай сверлит, а густой раствор весь шлам, то есть, «стружку», наверх вынесет, сам же спать можешь идти. Но именно такой способ считался у нас, гидрогеологов, дурным тоном — глина забивала стенки и получить воду из подобной скважины весьма проблематично. Им чего, метры были нужны или кто? Впрочем, может это бригада инженерщиков работала? Основания фундаментов проверяла? Хотя нет, этим тем более керн нужен по всей глубине, а не пустые дырки, к тому же инженерщики больше сорока метров на одном месте не делают, ни к чему им… А с переездами и вовсе не успеют 180 метров насверлить… Чудно… Впрочем, черт с ними. Пробурили и пробурили, сверх плана, поставили рекорд отдела — не мое это дело. Нужно молнию рисовать. В принципе, можно было бы прям по старой — сразу видно, что на ней уже несколько раз переклеивали фамилии бурмастеров и цифры подправляли, но… Я здесь новенький… Нужно делать так, чтоб понравилось.

Кабинет был почти пустой — сослуживцы все разбрелись по делам, лишь перед моим столом сидела солидная дама, имя которой я никак не мог запомнить, и вязала кофточку. Она же, увидев в моих руках старую молнию, усмехнулась и показала — где взять чистый лист ватмана, гуашь и кисточки.

Молния получилась вполне на уровне. Пока я ее рисовал, в кабинет заскочили Пашка и Тамара, покрутились около меня и, махнув рукой, смылись, даже не сказав, где их можно будет искать, когда я все закончу. Конечно, ни о каких пяти минутах не было и речи. Закончил свое творение только через пару часов и поплелся в кабинет начальника. Время близилось к обеду.

— Чего так долго? — такими словами встретил меня начальник.

Потом покрутил гуашевое произведение искусства, хмыкнул и, судя по всему, остался вполне доволен.

— Повесь там, вместо старой. Стой, погоди… Ты ведь у нас гидрогеолог?

— Да.

— А над чем сейчас работаешь?

— Да вроде пока… Ну так по мелочам помогаю сослуживцам по комнате…

— Отлично, просто отлично, — начальник порылся в кипе бумаг на столе. — Ты вот что, собирайся в командировку. Тут у меня телеграмма где-то… Черт, никак не найду… В Тынде гидрогеолог нужен… Дырок набурили, рекордсмены, мать их…, а воду никак добыть не могут… Ладно, иди молнию вешай, я потом телеграмму найду…

Во влип! Проявил, называется, самодеятельность, на лифте решил прокатиться! Прокатился… По полной программе! Чего ж делать-то? В Тынду ехать — ой, как не хочется. По словам тех же старожилов, полевой сезон там может продлиться на год, а то и больше… Так, спокойно… Нужно найти Пашку — может, что-нибудь посоветует.

Как и ожидалось, Пашка был на «явке»: четверка преферансистов уже заканчивала сотенку-скорострелку, чтоб управиться к обеденному перерыву.

— Паш, у меня беда.

— Чего случилось?

— Шеф хочет в Тынду отправить.

— Хм… А зачем ты с утра у его кабинета крутился? Кабы тебя б не было, он бы кого другого поймал бы. А теперь все. Собирай рюкзак… — и уже партнерам: — Я пас…

— Вист, постоим… Хотя нет, прикуп был ему в жилу — давай ляжем, пусть ход сделает…

А сдававший, высокий белобрысый парень, в данный момент не участвующий в игре, с интересом рассматривал меня:

— А ты кто?

— Новенький он, гидрогеолог… — ответил за меня Пашка, разглядывая выложенный на столе расклад. — Бубночку сначала прорезать нужно…

— Гидрогеолог? — уже с интересом посмотрел на меня парень. — А ты это, водопонижение рассчитать сможешь?

— Смогу. Только мне разрез нужен, результаты откачек… А чего?

— Слушай, а пожалуй что я смогу тебя от Тынды отмазать… Я на двадцатом обитаю. Мой ГИП (Главный Инженер Проекта) сейчас подземный переход проектирует на Казанском, а там грунтовые воды почти у поверхности. Так вот, по моим личным наблюдениям, хотя, конечно, я могу и ошибаться, строители почему-то не любят копаться по колено в воде. Кстати, он меня к вам и послал — гидрогеолога подобрать. А точно сможешь? Делал уже подобные расчеты?

— Скажем так, непосредственно строительным дренажем не занимался, но гидродинамику знаю нормально: я на прежнем месте запасы подземных вод считал.

— Миша, бери и не думай, — спасовав, Паша тоже как бы отстранился от игры, — я тебе сразу скажу, как другу, гидродинамиков у нас на всем этаже не было, нет и не будет — либо бурилы, которые кроме как дырки лепить где ни попадя — более ничего не умеют, либо лодыри — вроде меня. У-ууу, время обед… Кого закрыть осталось? Так, пульку на гору и рассчитываем. Все, все, все… Так заработаешься, что и обед проморгаешь… Ну как хотите, можем и на после обеда перенести…

Сразу после обеда пошел знакомиться с ГИПом по Казанскому вокзалу. Забрал у него ворох чертежей, схем, разрезов, выслушал кучу невнятных пояснений — чего ему хотелось бы и как он все это себе представляет, и потащил всю кипу на свой этаж. Из лифта специально продефилировал мимо распахнутой двери кабинета начальника — шеф ловил жертву, видимо, у него созрело очередное поручение. Как и ожидалось, шеф меня заметил и поманил пальцем.

— Это чегой-то? — кивнул он на ворох рулонов в моих руках.

— Да вот проектировщики насели, им дренаж нужен, а я, как выяснилось, единственный гидродинамик.

— Да, это верно, мы больше по водоснабжению… А где дренаж?

— Казанский вокзал, там подземный переход проектируют.

— Да, да, знаю этот проект… — Пожевав губами, начальник продолжил: — Вот что, объект особый, ты держи меня в курсе дела. Это тебе не Тында, любая ошибка тут может дорого обойтись… А ты действительно умеешь водопонижения считать?

— Обижаете. У меня даже институтский диплом по этой теме был. Хотя давно это было.

— Ну давай. Постоянно буду держать на контроле. Ступай.

Ну вот, первая атака отбита. Это даже хорошо, что я ухватился за дренаж, теперь при любом раскладе могу сослаться на срочную и важную работу. Опять же официальные выходы в рабочее время… Стоп! Я же теперь могу и на службу приходить где-нить к обеду… А чего? С вечера написал служебку, дескать завтра с утра — в геофонды, или в хитрорежимную… (В гидрогеологических кругах так называли Московскую гидрорежимную экспедицию, отслеживающую колебания уровней подземных вод по Москве, а приставка «хитро» — от основной национальности тамошних служащих).

Второй день разбираюсь с переданными материалами, приезжая на службу на электричке. Оказалось — тут прямая ветка от ближайшей ко мне Тушинской и электропоезд пролетает его за 10 минут, что быстрее метро почти на полчаса, но расписание составлено так по-уродски, что реально никакого запаса не остается. Ну может, пять-восемь минут, не более, зато в случае ЧП на железке рискую опоздать на целый час: пока выскочишь из метро на Тушинской, разберешься что к чему и опять под землю, все — время, время…

И с полученными разрезами под вокзалом не все понятно. Сверху техногеннный слой, а проще говоря — строительный мусор предыдущих поколений. В нем верховодка, это ясно. Под ним суглинки с камнями, плавно переходящие в тяжелые глины — это московская морена, оставшаяся после последнего оледенения. Здесь тоже вода, но мало. Еще ниже — песок. Он много ниже отметок проектируемого перехода. В этом песке обязательно должна быть вода и ее уровень по всем законам гидродинамики должен проходить аккурат по нашему переходу, но этот основной для меня уровень на разрезах не нарисован. Кто рисовал такую лабуду? Тащусь к ГИПу, нужно искать буровые журналы, чтоб по ним определить — куда может прыгнуть вода третьего горизонта в случае прорыва.

Нашел с трудом — проектировщики пихнули журналы в чей-то стол и забыли об их существовании. Изучаю скважины, вопросов становится больше и больше. Вот бурежка четырех опорных. Листаю журналы: прошли глину, пошел серый мелкозернистый песок… Скачок уровня воды, естественно, никто не отслеживал. Куда хоть он прыгнул то? Вверх или вниз? Молчит журнал. Кстати, как они сами то бурили — с глиной или с водой? Ни слова. Открываю сразу последнюю страницу, тут должны быть замеры уровня подземных вод после бурежки… пусто. Вторая скважина — тоже самое. Может с бурмастером поговорить? Да где его сейчас найдешь… Скважины еще зимой бурили, небось тоже куда-нить в Тынду отправили. Ладно, наплевать и забыть. Листаю журналы уже просто так и в середине обнаруживаю фразу, которую я так упорно искал:

«Из-за отсутствия водопритока провести откачку воды не представилось возможным».

Так вот почему уровней нет! Стало быть, бороться нужно только с верховодкой. А ее быстро проскочили и тут же перекрыли трубами. Потому и скважины пустые. Быстро прикидываю расчет по минимуму, а коэффициенты по справочнику — в эти опорные скважины, если снять верхние обсадные трубы, можно смонтировать эрлифт и качнуть верховодку. Расчет веду от центра перехода — как раз посредине между опорными скважинами, чтоб там уровень верховодки был ниже проектируемого пола хотя бы на полметра. Тогда ближе к краям, то есть к самим скважинам, уровень будет еще ниже, что нам уже без разницы. Быстро рассчитал необходимые уровни и интенсивность водоотбора. Все, в целом работа сделана, теперь можно немного пофилонить. Размышляю, нужно ли делать расчет воронки депрессии водозабора в целом, вроде как бы не нужно — запасы-то нам не нужны. Но тут обращаю внимание на стоящие рядом здания. Попадут они в зону воронки или нет? Вновь сажусь за расчеты… Попадают. Все. Даже под высоткой — гостиницей Ленинградская, — с моего края уровень уже через неделю упадет на пару метров. Интересно, устоит гостиница, если с одного бока под ней воду убрать? Какая там может быть пористость у грунтов? Сколько строители будут с котлованом возиться, пока гидроизоляцию не поставят, чтоб откачку можно было прекратить? Тащусь к ГИПу. Ответ неутешительный — до 3 месяцев.

Блин! За это время у меня воронка аж до Садового доползет… Куча домов получит стимул слегка просесть. Не, этот вариант не годится.

Что же придумать? Колодцы? Стена в грунте? Пожалуй, это выход. Рядом с переходом по периметру роем узкие глубокие траншеи — до глин, заполняем их бетоном и тогда в получившемся «ящике» можно будет одним колодцем по центру понизить уровень до любой глубины. Опять тащусь к ГИПу, объясняю возникшие сложности. ГИП невнятно что-то бормочет в ответ, единственное, что удается понять — дорого, и потому он не согласен. К нам подключается белобрысый, сподвигнувший меня на этот дренаж. Чувствую — он ничего не понимает в сути разговора, но имеет для меня какую-то информацию. Переключаюсь на него:

— Есть новости?

— Там, недалеко от вокзала сейчас универмаг строят «Московский», вроде бы у них те же проблемы были. А почему бы тебе не съездить к ихним проектировщикам?

— А кто проектировал универмаг?

— Вот чего не знаю, того не знаю. Ладно, наплюй, пойдем покурим…

На обратном пути меня вновь перехватывает начальник.

— Ну как успехи?

— Есть сложности, — кратко объясняю ему возникшие проблемы.

Шеф долго изучает чертежи и разрезы, прикидывает по схеме мои расчеты распространения воронки депрессии. И тут, видимо, шефа осеняет гениальная мысль:

— А у этого горизонта есть вода? — спрашивает он, тыкая пальцем в те самые странные пески под мореной.

— Нет, сухо там.

— Вот и чудненько, снимаем у опорных скважин обсадку и пусть верховодка самотеком уходит вниз. Посчитай, хватит ли этих четырех скважин или еще пару пробурить, и где — если понадобится.

— А как же воронка?

— Ты вот что… Лучше сделаем не так… Просчитай свою стену по максимуму, и водопонижение с насосами и прочими делами, все обоснуй по науке и докажи — что иной альтернативы нет, а потом второй вариант — вместо стены — мелкие дырки — битум или цемент туда закачаем — вместо стены, и вот этот самый самотек, о котором я сказал. Попробуем пробить смету на первый вариант, а вместо него проведем второй…

Начальник возбудился.

— Ты представляешь, какая экономия светит? Нет, ты ничего не представляешь… Это ж… В общем, иди работай.

Задание в целом понятно, чем больше будет разрыв между принятым и реализованным, тем больше премия отделу за экономию ресурсов. И с этой точки зрения самотек верховодки — самое лучшее, что можно было бы себе представить. И лишь одна мысль не дает покоя — ну почему пески сухие? Так не бывает. По всем законам природы — если сверху полно воды, то уж вниз то она как-нибудь просочится за мильоны лет. Было боязно, а вдруг бурилы ошиблись, или наоборот, бурили с глинистым раствором — для метров, стенки замазали, потому и уровень не смогли определить, вот и написали — «пусто», чтоб следы замести. А что из-за этого у меня получится? Вместо самотека верховодки прыгнет уровень вверх, да такой, на который я сроду не рассчитывал и не учитывал. Вот и влипну тогда.

Долго выяснял по друзьям-знакомым, кто делал изыскания универмага «Московский», оказалось — Фундаментпроект, что на Соколе. Еду туда.

Чертежи, разрезы, расчеты… Они ставили иглофильтры по периметру проектируемого подвала. У них тоже были опорные скважины, через которые можно было бы спустить воду вниз. А где сама вода? Тоже нету. И у них сухо. Значит судьба, значит есть шанс утереть нос и Фундаментпроекту тоже. Жаль ихний гидрогеолог, делавший все эти расчеты, в командировке и вернется только через неделю, нужно бы поговорить, ну да ладно — и так все ясно.

За неделю нарисовал оба проекта — дорогой для сметы и дешевый для реализации. Начальник доволен, он со своей стороны закинул удочки по проталкиванию дорогого варианта на верхах и уже просчитал получающуюся экономию — там цифры астрономические, значит, и премиальные будут ого-го.

Мой стол к этому времени принял вполне рабочий вид — кипы бумаг, чертежей, толстенных отчетов и календарь со стола одного из гидрогеологов, вместо меня отправленного в Тынду. На календаре записан телефон коллеги из Фундаментпроекта, он сегодня должен вернуться из командировки.

Позвонить или не стоит? В принципе, все уже решено, потому не стоит… После перекура опять натыкаюсь на эту запись. Это уже не случайность, предчувствия никогда меня не подводили, значит, нужно звонить.

— Алле! Будьте добры… Это вы? Очень приятно…

Представляюсь, объясняю суть, попутно вворачиваю сюжет, как мы малыми затратами решили проблему водопонижения и в ответ слышу:

— Ни в коем случае! Парень, останови все, пока не поздно!

— А что такое?

— Там же метро! Станция Комсомольская! У них старые слабые насосы и гнилая довоенная гидроизоляция, если ты спустишь верховодку вниз — с добавкой насосы не справятся! Затопишь электрику — остановятся три основных линии, включая спецлинию!

— Но почему в ваших отчетах о метро ни слова, нигде? Я же там все изучал.

— Секретность, будь она… Я сам узнал совершенно случайно — у меня приятель в Мосметрострое… Ни на одной схеме ты не увидишь их коммуникаций, но тем не менее… Я ведь тоже воду вниз спустить хотел…

Еще неделя ушла на переделку проекта под иглофильтры, хотя начальник по своим каналам пытался все же вызнать производительность метрошных насосов, их местоположение и возможность принять наш довесок воды, разумеется, втихаря от них. Но у него ничего не получилось.

Наши за границей

Приятель рассказывал, работал он на Кубе геодезистом, но рассказ вовсе не об этом острове свободы. Итак:

В те давние времена, когда существовал СССР, все торговые экспортно-импортные сделки проводились специально обученной конторой — Государственным Комитетом по Экономическим Связям, или в просторечье — ГКЭС СССР.

Захочет, к примеру, какой-нибудь буржуй купить что-нибудь эдакое, советское, а ГКЭС тут как тут: «Чего, дескать, Ваша буржуйская Светлость изволит? Сей момент, доставим в лучшем виде…». И бежали чиновники данной конторы к заводу-изготовителю, покупали «эдакое» по прейскуранту, а иногда и торговались еще: «Чавой-то у вас вот у этой финтифлюшки себестоимость такая высокая? Ну-ка, быстренько, расценки рабочим снизить, комплектующие удешевить и общую цену изделия — привести в соответствие…» И платили, представьте себе, своими кровно-конторскими полновесными советскими рублями.

Ну а уж сколько они с буржуя долларей снимут, этого никто не знал — на то он и буржуй — чего с ним церемониться?

А если захочет капиталист, да пусть даже не буржуй, а наш родимый друг, товарищ и брат из соц. лагеря какие работы у себя в стране провести, или наших артистов посмотреть, или еще что-то и это только через ГКЭС делалось. Специально натасканные чиновники отбирали из числа желающих самых-самых, наикрутейших специалистов в каждом деле, дабы не опозорили они своим незнанием светлый образ великой державы.

Но это все присказка.

Купила Индия у Советского Союза некое полиграфическое оборудование. Много купила. Наверное, типографию решили сделать — журналы всякие печатать, газеты. А по контракту, который, кстати, тот самый ГКЭС и заключал, было предусмотрено две человеко-недели на пуско-наладочные работы. Причем Индийская сторона согласилась обеспечить специалиста всем необходимым — от жилья до развлечений. Оборудование, как известно, в ящиках перевозят, так вот — кто их монтировать-то должен? Не умеют буржуи, как мы, привезенный из магазина товар дома на коленке собирать. Ну, не обучены, вот и запросили мастера. Известно, что Индия — родина слонов и дешевых изумрудов с рубинами, само-собой, желающих на ту поездку объявилось множество. И все — из самого ГКЭС.

Ну че там, собрать-то? Мебель, к примеру, все сами собирают. И ничего, никто не жалуется. Вот и тут… Выбрали — самого достойного: профсоюзный активист, организатор, два языка знает, а главное — связи у него такие!.. Что перед отлетом — аж самого Торгпреда СССР в Индии известили: встречайте, важный человек едет. Чай, не каждого сам Торгпред встречает.

Накладочка, правда, вышла. Индийцы тоже встречать приехали и специалиста увели из-под самого носа. Только тот сошел с самолета, ему хоп! Венок из цветов на шею и в машину. Только его Торгпред и видел. А через три дня — привозят профсоюзного активиста обратно, дескать, сей хлопец данный полиграфический агрегат — впервые в жизни увидел, и поскольку, на наш индийский взгляд, он явно за две недели не управится, мы уж решили побыстрее его вам обратно… А то ведь дальше неустойка начнет капать, вот — чтоб не доводить великую страну до разорения, а так — есть шанс успеть…

Полетели тут телеграммы на правительственных бланках в Москву, в ГКЭС, в ЦК. Пригорюнились конторские служащие, типа: «Ну где я тебе в час ночи мужика найду?» Однако, осенила кого-то замечательная мысль — нужно обратиться на тот завод, где это барахло изготовили, но ни в коем случае не говорить — для чего нам нужен специалист, иначе — они тоже своего парторга пришлют. Сказано — сделано, и вот дубль-два — старичок предпенсионного возраста, самолет, Индия, венок на шею, машина…

Здесь удивителен еще один момент: по слухам, этого Кулибина оформили в загранкомандировку за три дня, хотя до тех пор самым быстрым оформлением считался срок — в три месяца! Но это детали, не будем на них заостряться.

А кроме того, другие представители сумели уговорить индийцев — продлить срок монтажа еще на неделю, чтоб без неустоек — ну какие могут быть счеты между своими ребятами? Впрочем, они больше хотели, но индийцы упирались сильно: дружба дружбой, а табачок — врозь!

Привозят Кулибина на место, а надо прямо сказать — место сие было не в Дели, и даже не в его окрестностях, а значительно дальше, потому и предложили индийцы сразу свои услуги по жилью и питанию для прибывшего, — посмотрел старичок на ящики:

— Ба! Да это ж наше, родное, из Подольска!

Ему-то заводское начальство говорило — импортная техника в самом Кремле, и чуть ли не сам Брежнев будет смотреть на пуско-наладку. Впрочем, что с них взять? Их самих ГКЭСовцы такими словами пугали.

— Можешь запустить полиграфию? — спрашивают индийцы.

— Могу, — отвечает Кулибин.

— А что тебе нужно для этого?

— Ну, наверное, ломик — чтоб ящики раскрыть, пару ведер керосина — чтоб консервант смыть, и ключей гаечных с разными размерами.

Удивились индийцы, но все просимое тут же принесли. Да еще дали ему двух помощников, специально отбирали из тех, кто русский язык знает.

Собрал старичок эту штуку за неделю, наладил и запустил в работу, а по контракту то ГКЭСовцы ему две выторговали — одна лишней осталась, и тогда индийцы решили надуть наш родной Советский Союз на эту самую неделю, говорят:

— А вот в другом городе у нас точно такое же оборудование уже пять лет работает, но последнее время что-то сбоить стало, поломки случаются и вообще. Может посмотрите?

— А чего ж не посмотреть? — отвечает Кулибин.

Перекинули мастера в другой город, а Торгпредство об этом ни сном, ни духом — живые деньги — и мимо кассы потекли. Вот она — буржуйская сущность, эксплуатация человека человеком!

Во втором городе заминка вышла — там столько поломок мастер обнаружил, да износ, да профилактики всякой за пять лет, что не управился он. Но индийцы тут как тут. Мигом сгоняли в наше Торгпредство и говорят:

— Новый мастер — очень хороший, но вот чуть-чуть не управляется в срок, но вы не волнуйтесь — мы не только про санкции забудем, наоборот — сами новый контракт перезаключим — на месяц! Индивидуальный контракт на этого мастера, и заплатим — сколько скажете. Пусть он как следует технику наладит. Не торопясь…

Подивились чиновники, но контракт подписали, да и кто от нежданных денег отказываться будет? Тем более — от инвалюты?

Закончил Кулибин ремонт здесь, опять две недели лишних осталось. Ему говорят:

— А финскую технику не можете посмотреть?

— Дык… Где?

И пошло поехало — только он одну полиграфию наладит — ему новое место сватают: хозяева типографий уже прослышали и чуть ли не в очередь записываются на прием. Точнее — на вызов мастера. Даже — те, у которых вроде бы все в порядке было с оборудованием — а вдруг как сломается? Где тогда мастера искать? Объездил старичок — всю Индию, побывал во всех типографиях, больших и малых. Причем, начиная с четвертой или пятой — он уж и гаек то сам не крутил — к нему целую бригаду учеников пристроили. Кулибин им только показывал — где чего тянуть, чистить, смазывать, да как изношенную деталь среди прочих вычислить. Проживал он в лучших гостиницах, обедал в лучших ресторанах и в свободное время — возили его по экскурсиям достопримечательности показывали — за все индийцы сами расплачивались, поскольку его кровная зарплата нетронутой лежала в Дели в Торгпредстве, а туда индийцы не хотели его везти почему-то. Хотя контракт продлевался без всяких возражений с нашей стороны.

Но вот подходят к концу 9 месяцев пребывания Кулибина в Индии и Торгпредство категорически уперлось в очередном перезаключении договора, никак это не мотивируя. Ну, не могли наши, не имели права — говорить, что советскому специалисту нельзя находиться за рубежом без жены — больше 9 месяцев. Даже в престарелом возрасте. Закон такой был, хоть и неписаный, но всеми исполняемый неукоснительно. И привезти в Индию старуху кулибинскую — ГКЭС посчитал невозможным (естественно, чтоб оформить документы — нужно 3 месяца, а их-то уже и нету. Вот кабы индийцы раньше подсуетились…).

Знали индийцы, что зарплата Кулибина, накапавшая в торгпредстве, будет существенно меньше тех денег, что было за него персонально заплачено, и потому подарили ему национальную индийскую игру — шахматы. Обычная такая доска с фигурками. Видели, наверное, игрушку такую? Кое-кто, возможно, даже играть в них умеет. Деревянная такая доска. Из палисандра с красным деревом. И фигурки тоже простенькие — из кости. Слоновой. Которые за белых — рубинами инкрустированы, ну а уж те, что за черных — изумрудами. А может — наоборот. Простенький такой подарок. В индийском стиле. Кулибин, небось, до сих пор в те шахматы играет со старухой. Если на таможне не отобрали. Ведь в те времена в СССР было много любителей шахмат, особенно — инкрустированных цветными камушками.

* * *

Спросите, а причем тут мой кубинский приятель? Все очень просто — тот профсоюзный активист, первый мастер «на все руки», вежливо выдворенный из Индии — появился на Кубе. Только теперь он числился бригадиром мастеров по холодильным установкам! Вот такие у нас есть специалисты широкого профиля, не оскудела земля русская талантами.

А вы думали, я вам что-нибудь про Кубу расскажу? Про то, например, как Фидель Кастро купил снегоуборочные машины и что из этого вышло? Или как спроектированный нами завод в море сполз, вместе с берегом? Нет, это совсем другие истории — для следующего раза.

Туфта

Проект НефтеПутеПровода (НПП) Винь-Вьентьян (и доп. ветка на Лаос) поступил в работу почти одновременно с причальными сооружениями. Действительно, если в порту предполагается нефтеприемный терминал для танкеров, то эту нефть нужно сразу же куда-нить отправлять — не хранить же ее в порту?

Стадию «Рекогносцировка трассы» решили провести за один заход силами уже имеющихся во Вьетнаме спецов, чтоб побыстрее (работавших в тот момент другие объекты). А тем временем готовить состав экспедиции для ТЭО (Техно-экономическое обоснование) и детальной разведки — под «Рабочие чертежи».

Собственно рекогносцировка — достаточно простое мероприятие: нужных специалистов медленно и печально провозят на машине по всей трассе, на участках предположительного строительства промежуточных насосных станций остановки. Спецы без особого восторга осматривают окрестные достопримечательности пешком, заполняют дневники наблюдений и намечают, точнее — рекомендуют, объемы работ своим последователям: где, что, сколько. Некоторые, особо ответственные товарищи даже могут колупнуть носком ботинка местную грязь и записать в дневник нечто вроде: «…пылеватые суглинки желто-коричневого цвета, сухие, пачкающиеся, растертые до состояния пыли…» Как говорится, и на том спасибо.

Гораздо больше рвения персонал с других объектов проявляет во время остановок в попутных поселках и деревнях. Точно копируя жизнь и быт большого брата (СССР), крестьяне вьетнамских деревень выносят к дорогам продукты собственного производства по ценам, чуть ниже городских. Тут есть и фрукты-овощи, и многочисленные вариации риса, и потрошеные змеи, и связки битых воробьев, то есть продукты на любой вкус.

Как и положено, отряд советских спецов сопровождали два вьетнамских Ивана Сусанина, прилично владеющих оккупационным русским языком. Это — не считая шофера, который тоже, как правило, был местным, но знание языка от него не требовалось. Само собой, аборигены всегда оказывались первыми на деревенских придорожных ярмарках, и закупаемое ими отличалось меньшей ценой и лучшим качеством.

Каково же было удивление сов. спецов, когда в одном из поселков Сусанины, вежливо улыбаясь, отказались покинуть автомобиль, хотя цены на отличные товары, выставленные крестьянами — были втрое ниже общепринятых при отличнейшем качестве. Во-о-о-т такая морковь! Во-о-о-о-т такая неподъемная капуста, картошка — клубень к клубню, помытая, чистенькая… Отсутствие переводчиков не помешало нашим отовариться по полной программе. Тут не следует забывать, что в городе на базе имелось достаточно голодных ртов: Вьетнамская экспедиция была не самой маленькой из числа прочих, а снабжение провинциального Вьентьяна ничем не отличалось от снабжения какого-нибудь райцентра в Союзе — все как у «больших».

Долго ли, коротко ли, но машина поехала дальше и вскоре покинула гостеприимный поселок. Первые подозрения, что что-то тут не так, закрались в души наших спецов, когда вьетнамцы с неподдельным ужасом дистанцировались от мешков и авосек с дешевыми фруктами-овощами, и даже от геологов, проявивших наибольшую активность при скупке продуктов. Небольшой допрос с пристрастием подтвердил худшие опасения — это был лечебный лепрозорий.

Тень проказы нависла над доверчивыми россиянами, погнавшимися за халявой.

Как Сусаниных в тот же момент не выбросили из кузова едущего автомобиля — очевидцы удивляются до сих пор — широка и незлобива душа русская…

Насколько мне известно, в ходе дальнейших инженерно-геологических работ ни один из спецов ни разу не побывал на 25-километровом участке трассы, проходящий через лепрозорий — ни одного метра скважины, ни одного геофизического замера… И тем не менее, отчеты по «проведенному» полному комплексу работ на обеих стадиях были успешно переданы заказчику — разрезы по «скважинам», оценки перспективности технического и питьевого водоснабжения промежуточной подстанции, подробнейшая карта участка работ!

Разумеется, геодезистам пришлось хуже всех — если инженерщики могли придумать нужные разрезы скважин по результатам бурения на других участках, геофизики — поступить аналогично со своими данными, а гидрогеологи — и вовсе дать простую и ясную рекомендацию «воды нет!» и, дескать, отвалите, при условии, что всякое нарушение экологии по окончании работ должно быть ликвидировано, а скважины засыпаны. То геодезисты попали в самую трудную ситуацию — помимо карт и схем они должны были построить на месте сеть опорных триангуляционных пунктов и реперов с привязкой к местным координатам и уровню моря, которые передаются строителям — из рук в руки!.. Как они выкрутились из этого сложного положения — не знает никто… Известны лишь некоторые подробности по топоплану: была проведена аэрофотосъемка и уже по фотографиям — обратным порядком — циркулем и линейкой — пересчитаны данные для заполнения геодезических журналов (как бы теодолитная и нивелирная съемки), а далее — построение карт обычным порядком.

Любопытный факт. По многокилометровому Нефтепутепроводу (несколько сот км) не было единого отчета — по мере готовности сначала проверяющим органам, а потом и заказчику — сдавались материалы каждого участка по отдельности несколько десятков томов. По каждому были замечания, доработки, исправления… По всем. И только одно исключение… — тот самый туфтовый участок! Ни один из многочисленных проверяющих не смог найти хоть одну-единственную ошибку, несоответствие или оспорить выводы отчета, по злополучному участку НПП с *** по *** километр!

Клад

Эта история началась в конце 1964 года, вместе со сдачей трех пятиэтажек, с которых пошел разрастаться Тушинский район. В новенькую квартиру вселилось многодетное семейство директора известнейшего в Москве гастронома-высотки, что и по сию пору стоит на площади Восстания. В первую же весну все новоселы, включая семейство директора, вышли на ленинский субботник и дружно принялись благоустраивать двор: под окнами сажались березки, рябинки, кусты акации и другой растительности… А спустя пару недель, аккурат после майских праздников, посадили и… самого директора гастронома-высотки.

Что — за что… Неизвестно, да и не столь важно для дальнейшего повествования.

Прошло десять лет. Бывший директор скончался тогда еще, спустя пару годиков — на нарах. Его семья, потеряв былое благополучие, потихоньку спивалась: распродавались книги, аппаратура… Затем мебель… Дошло дело и до сантехники: семья отдала кому-то за пару пузырей собственный унитаз. От беспробудной пьянки умер старший сын, за ним и мать ушла в мир иной. Старшую дочь отправили на 101 километр и в квартире остались младшие (но уже совершеннолетние) сестра с братом. Соседи давно поставили на этой семье жирный крест, и вдруг… О, чудо! Младший резко бросает пить, сам идет лечиться, устраивается на работу.

Надолго ли? Как выяснилось — все всерьез. Владимир (так зовут нынешнего хозяина квартиры) делает капитальный ремонт, потихоньку выкупает собственную мебель, обрывает связи с прежними дружками и обзаводится новыми — со всех сторон вполне положительными и непьющими. Попал и я в их число: соседи как-никак… Впрочем, его интерес ко мне оказался неслучайным.

Через некоторое время я и еще один сосед — Димка, начинающий инженер-электронщик, настолько привыкли проводить вечера у Владимира за чашкой чая с обычным трепом о музыке, джинсах и прочем, что чувствовали себя у него в квартире — как дома. И как-то в один из вечеров, достаточно присмотревшись к нам, Владимир открылся:

— Дим, ты знаешь Витьку из соседнего дома?

— Это что машину купил? Знаю. Не так что очень хорошо — он же старше нас, у него другая тусовка была, — ответил Дима. — А зачем он тебе нужен?

— Да, он с моим старшим братом дружбу водил — такая же пьянь была, а потом резко так… — подтвердил Владимир.

— За ум взялся? Бывает, — усмехнулся я.

— За ум… На мои деньги, как выяснилось…

— Как это? — заинтересовались мы одновременно.

— Мать ему сдуру отцов аккордеон отдала, за бутылку. Там половина клавиш не работала. Валялся этот аккордеон у Витьки без дела, валялся, а потом он полез клавиши исправить. Меха-то вскрыл, а в аккордеоне двадцать пять тысяч сотенными. Пачки изнутри прилеплены были. Потому и не играла музыка. Что б мне самому-то туда залезть?

— И что теперь?

— А ничего. Витька отпирается: не было никаких денег — и все тут. В милицию же не пойдешь заявлять. Он дружкам разболтал, а от них — я узнал.

— А откуда такие деньги-то? От отца остались? — спросил я. — У вас же вроде бы обыск был и все такое…

— Ты чего, не знаешь, что ли? Они ж ничего не нашли. То есть вообще ничего. Да и эти двадцать пять штук для отца — копейки сущие. Вам одним скажу, только больше никому — ни-ни! Банка у нас была из-под кофе, битком набитая царскими золотыми червонцами. В буфете стояла. Тяжеленная. Я ее неоднократно видел и червонцы перебирал — еще когда пацаном был. И ее при обыске не нашли.

— Значит, где-то здесь?

— Дима, не считай меня за идиота. Ты думаешь, почему я ремонт сделал и весь паркет перебрал? Почему я сейчас из последних сил корячусь, копейки экономлю — чтоб именно свою мебель обратно добыть? Пусть битая, пусть царапанная — мне наша мебель нужна!

— Понял. Ты думаешь, золото где-то здесь?

— Не знаю. Милиция тогда капитально все исследовала, даже стены простукивала. Я же помню все — не маленький уже был… А отец стены не долбил — это я тоже помню.

— А может нашли, да втихаря притырили?

— Ты чо? Совсем, что ль? Там соседи понятыми по следам ОБХСС-ников ходили, да и мы тоже всем семейством. Исключено. Опять-таки, на суде было бы лишним аргументом…

— Значит — во дворе где-то.

— Я тоже так думаю, — ответил Владимир. — Дачи у нас не было… И еще один момент: сколько я себя помню — отец всегда игнорировал все эти субботники с воскресниками, а за неделю до ареста — сам вызвался кусты-деревья сажать. Ведь весь вот этот участок, — Владимир махнул рукой в сторону окна, — мой отец вскопал. О чем это говорит?

Информация возбуждала. Не сговариваясь, мы вскочили с кресел и подошли к окну. На улице темнело, но освещенный окнами заросший участок просматривался отлично.

— Вот эти три березки посадил мой отец, — сказал Владимир, указав на деревья. — И клен тоже он.

— А вон ту рябинку — я сажал, — не к месту вставил я.

— Зато вон для тех кустов я копал яму, а сами кусты сажал отец, — добавил Владимир. — Вот черт их знает, банка может быть где угодно.

— Скорее всего — под березками, — добавил Дмитрий.

— Почему? Мог и посреди участка пихнуть.

— Не, у поверхности — бессмысленно, а самые глубокие ямы — для саженцев. Согласись — просто так яму копать, на виду у всех — очень чревато. Да и оно вроде как бы и приметнее, под деревьями-то.

— Беда. Березки-то уже выше пятого этажа вымахали. Если их спилить, да потом еще и корчевать… Неприятностей не оберешься.

— Володь, ты еще учти, что твоя банка могла врасти в дерево — тогда-то саженец тоненький был, а сейчас?

— Ну и? Какие будут предложения? Тому, кто предложит способ, с помощью которого найдем банку — 10 % содержимого, а тому, кто найдет саму банку — 25 %.

— Хм… Ну я за пару дней миноискатель могу слабать, — предложил Димка.

— Годится. А что скажет геология? — обратился ко мне Владимир.

— Что тут тебе — месторождение, что ли? Впрочем, если бы пробы подземных вод отобрать, я б их в нашу лабораторию пристроил бы и с девчонками б договорился об анализе на золото. Но сам подумай — откуда у поверхности вода? Хотя… Знаешь что… Нам не нужна вода. Придумал! Срываем по листочку с каждой березки и уже по ним проводим анализ. А? Как?

— Тогда и с клена нужно листок сорвать, и с вон того куста — их тоже отец сажал…

— Хорошо, на том и порешили!

* * *

Через неделю троица собралась на том же месте обсудить первые результаты.

— Володь, с миноискателем — облом. Схему взял из журнала «Радио», слепил. Ну лажа полнейшая: гвоздь ловит на расстоянии 35 сантиметров, на медь и аллюминий вообще не реагирует. В общем, нужно свой придумывать и ваять с нуля. Не на магнитных принципах, а высокочастотный.

— Золото-то в жестяной банке было, может, все-таки, попробуем?

— Конечно, попробуем. Миноискатель-то есть — не пропадать же добру. Сейчас я его принесу.

— А что у специалиста по золоту?

— Да тоже — не ахти. Одно я могу сказать — золото есть.

— Где? — в один голос воскликнули напарники.

— Там, за окном. Начну с того, что я только по одной березке смог договориться. Вон по той, первой. Дал листок. Само собой — тут же вопросы: откуда, как, почему, зачем… Экспресс-анализ на золото, сами понимаете, жуткий интерес вызвал. Отбрехался, что, дескать, — листок из Дагестана, с березки, что у кургана растет — мол, стоит курган разрывать или не стоит. Так одна, бывавшая в моем отряде, тут же заявила, что не видела в окрестностях никаких берез… В общем, один листок мне растворили в кислотах и провели анализ — есть следы золота.

— Что значит следы?

— Значит — золото присутствует, но его так мало, что количественный анализ провести невозможно. Впрочем, так и должно быть. Золото ж совсем не растворяется. Так что для нашего случая — следы — это просто отличный показатель. А вот два других листика я пока не рискнул отдавать — разговоры-то нам не нужны… А результат, подозреваю, будет тот же.

— Ладно, Дим, неси свой миноискатель и пойдем пощупаем березки…

Миноискатель и в правду оказался полной лажей. Ни на березки, ни на клен, ни на кусты — он никак не среагировал. Зато дружно запищал в двух местах безо всяких кустов. Дима воткнул прутики, чтоб найти эти точки вечером, но Владимир не утерпел и принялся копать.

Разумеется, никакого золота не нашел, зато откопал старую лопату со сломанным черенком и кусок арматуры. Видимо, эти «сокровища» остались еще со времен строительства дома.

— Эх, так и знал. В журнале «Радио» никогда ничего путного не напечатают, — с сожалением сказал Дмитрий. — А где взять схему высокочастотного миноискателя?

— Ты электронщик или кто? — спросил Владимир.

— Да не занимался никогда такой ерундой… Звуковой тракт, усилитель, эквалайзер, в конце концов… Я даже теорию УКВ-приемников слабо знаю, а тут еще круче технику лабать нужно. Нечто вроде локатора или милицейского радара.

— Зачем нам радар?

— Потому что диапазон радиоизлучений там одного порядка, а вся наша низкочастотная техника на немагнитные материалы просто не среагирует. В общем, ладно. Поговорю на работе со спецами, может кто-нибудь что и присоветует…

* * *

Спросите, чем дело кончилось? А ничем. Потоптались еще пару недель по дворику у дома, штырем потыкали… и все. Деревья пилить — ЖЭК не позволит, да и прочие жители заинтересуются. Прибора нет — Дмитрий так и не смог добыть какие-то высокочастотные диоды с транзисторами, а без них — никак миноискатель не собрать. Мне нужно было уезжать на полевые работы, да и не настолько я силен в химии, чтоб дома «на коленке» проводить аналитический анализ на золото. И хозяин — смирился, окна-то на двор выходят — будет нужда — опять можно начать поиски, а пока…

* * *

Недавно, спустя 20 лет, я заехал в свой старый двор. Все три березки, клен и кусты стояли на своих местах. Только еще больше выросли, а наследник клада живет там же и ездит на старом разбитом жигуле…

Неудачный маршрут

1974 г.

Проводив взглядом улетавший вертолет, начальник отряда Евгений Петрович улыбнулся и подмигнул жене, пытавшейся разыскать в куче вываленного на землю барахла свою штормовку.

— Все о'кей, Марина! Как я и говорил — вышло по-моему!

Евгений Петрович не мог скрыть своей радости — маршрут, с таким трудом выбитый у руководителя проекта, не имел к экспедиционной теме никакого отношения. И все прекрасно это понимали. Hо лично Евгению на защите докторской позарез нужны были данные магниторазведки именно с этой территории, чтобы заткнуть любые доводы вечного оппонента Полякова. Небольшой нажим через через папу академика сделал свое дело — руководитель, скрепя сердце, включил маршрут в смету, урезав расходы других отрядов.

«И чего Поляков на меня так взъелся? — думал Евгений Петрович. — Ну, теперь-то посмотрим, кто из нас прав. Фактические данные будут только у меня, как хочу, так их и интерпретирую, а он пусть придумывает свои контрдоводы из воздуха…»

— Давай, — обратился он к Диме, отрядному разнорабочему, — стащим казанку на воду. Здесь лагерь ставить не будем, ближайший ключ всего в десяти километрах, там и обоснуемся.

— А что, не могли поближе подлететь? — обернулась Марина.

— Там же сесть было негде, сплошная тайга, — ответил Евгений. — Хорошо, хоть на этот пятачок у реки летунов уговорил, а то сели бы в тундре и тащить бы нам тогда втроем казанку по лесу.

* * *

Все складывалось более чем отлично, погода прекрасная — первые точки отработали без сучка и задоринки, на реке хватало уток, по берегам глухарей, а сама река кишела непуганой рыбой. Даже сетка не понадобилась: хоть и уловиста она, но возни — распутай, поплавки с грузилами прицепи, найди заводь тихую, чтоб течение мусором не закидало, да плавником не порвало, а потом доставать, сушить… А тут рабочий удочками и донками каждую вечернюю зорьку добывал десяток крупных язей и окуней, хватавших все подряд — от макарон и хлеба, до водящихся в изобилии слепней и цветных кусачих мух.

Евгений Петрович, управляя на корме подвесным мотором, лихо обходил упавшие в реку деревья и получал от скорости истинное наслаждение. Лаборантка Марина, его жена, забилась от брызг под брезент посередине лодки, а Дмитрий с ружьем пристроился на носу, в надежде набить в переходе дичины на ужин. Казанка шла ходко, потому как спецоборудование для магниторазведки достаточно компактно — это не тяжеленный буркомплект, да и прочего барахла немного: начальник рассчитывал за две недели проскочить двести километров реки, сделав по ходу движения несколько десятков замеров. И пока — они даже опережали график на один день. А в конце пути их вновь подхватит вертолет, если погода не помешает.

Перед очередным ключом Дмитрий обернулся к Евгению Петровичу и крикнул, перекрывая шум мотора:

— Петрович, смотри — лось плывет по реке, притопи, пока он на берег не вылез…

— Да где ты видишь лося? — привстал со своего места начальник.

— Да вон он, вон… Горб торчит и башка над водой.

— Да нет, это коряга какая-то…

— Какая коряга? Он же поперек реки плывет. Давай скорее. Он скоро на берег вылезет… Эх, уйдет… Далековато еще.

Начальник до упора вывернул рукоятку газа и моторка понеслась к непонятному темному бугру, возвышавшемуся над водой и явно плывущему не по течению. Рабочий тем временем лихорадочно перезаряжал ружье пулевыми патронами.

Зверь совсем уже близко подплыл к берегу, поросшему густыми кустами, а стрелок с дробовиком все еще был далековат для убойного выстрела. И Дмитрий не выдержал, стрельнул, и, кажется, попал в торчавший из воды загривок. Почти сразу прогремел и второй выстрел. Другая пуля чиркнула по голове и ушла в воду, взметнув высокий фонтанчик. Лодка подошла ближе, когда зверь выскочил из воды и тут же бросился в кусты. Но это оказался совсем на лось, а большой бурый медведь.

Евгений Петрович приглушил мотор и на самых малых оборотах прижался к берегу, где только что скрылся косолапый. На песке были хорошо видны его следы и крупные ярко-красные капли крови.

— Вот черт, ушел таки… — пробормотал рабочий. — Такая шуба ускакала. Петрович, может, тормознешь? Я сейчас по кустам пошукаю, я ж попал, топтыгин не мог далеко уйти…

Марина встревоженно посмотрела на мужа, качая головой.

— Я те пошукаю, — ответил начальник. — Тоже мне, медвежатник нашелся, задерет он тебя, нам с Мариной что потом делать?

— Напрасно ты стрелял, — добавила Марина. — Ой, мальчики, боюсь, как бы эта раненая зверюга за нами не увязалась…

— Да не, — успокоил ее муж. — Правда, тут мы палатку, пожалуй, ставить не будем. Сейчас быстренько проведем замеры на том берегу и пойдем дальше. А уж на другом ключе медведь нас не достанет — далеко. На этом тоже неплохо было бы пару-тройку замеров сделать, ну да ладно, обойдемся — слишком опасно. Пожалуй, поторопился ты, Дима. Мог бы и потерпеть, когда он целиком из воды выскочит.

* * *

Медведь сквозь кусты наблюдал за пришельцами, вторгшимися на его территорию. Болел разодранный загривок с застрявшей пулей и сильно саднила голова, но еще большие мучения доставляли комары и слепни, мигом слетевшиеся на запах свежей крови. И тем не менее, медведь терпеливо наблюдал. Он и раньше встречал следы этих существ, неприятно пахнувших дымом, но всегда они уходили сами, не задерживались на его угодьях, не претендовали на его добычу и потому медведь старался обходить их стоянки. Но сегодня в самом центре его территории, в честной борьбе отбитой у соперников, люди осмелились охотиться на него самого! Эти пришельцы, на вид такие слабые, а умеют бить издалека и бить очень больно. До сих пор медведю некого было боятся и вот пришли эти…

Боль постепенно заглушалась закипавшей яростью. Как смеют пришельцы охотиться на него — полновластного хозяина? А если им понравится его территория? Здесь не так много дичи, чтобы прокормить всех вместе.

Худшие опасения хозяина тайги подтверждались: люди, с оглушающим ревом направились на другую сторону реки и вышли на берег, чтобы здесь обосноваться насовсем. Медведь мотнул головой, отгоняя обнаглевших слепней, и вновь боль пронзила всю спину. Глухо заурчав, зверь затрусил вниз по реке, намереваясь незаметно переплыть на тот берег, где расположились соперники.

* * *

Отработали очень быстро: почти бегом добирались до отмеченных на карте точек, наспех устанавливали треногу с прибором, Марина переписывала показания, уделяя шкале меньше времени, чем окрестным кустам, и тут же срывались дальше. Дмитрий перетаскивал прибор, не на плече, как всегда, а держа треногу наперевес — острыми стальными ножками вперед. А Евгений Петрович не хуже заправского ковбоя, мгновенно наводил ствол тулки со взведенными курками на любой лесной шорох. Едва лодка отчалила от берега, наступила разрядка — геологи забавлялись над пережитым страхом:

— Жень, а Жень — как ты шарахнул пулей по вороне-то, когда она над головой каркнула? — заливалась смехом Марина. — Медведь же не мог на таком тоненьком деревце разместиться! Да и каркать он не умеет! А ты все равно промазал!

— А сама-то? Олимпийские рекорды бьешь? Сколько метров было в той протоке, что ты без разбега перемахнула? Метра три с гаком? — вспоминал понравившийся эпизод начальник. — Дмитрий и то не смог.

— Ну, мне тренога мешала, а так я б тоже перепрыгнул, — заступился рабочий за лаборантку.

— Не оправдывай, не оправдывай. Это ж ты тогда сквозь кусты ломился, а она на медведя подумала, вот и сиганула.

* * *

Медведь проследил взглядом удаляющуюся лодку. Его раздирали противоречивые желания: с одной стороны, хотелось знать — на кого охотились пришельцы, с другой — нельзя было упускать их из виду, если охота шла на него самого.

Когда казанка скрылась за поворотом, осторожность взяла верх и медведь медленно затрусил кустистым берегом вниз по реке, ориентируясь по далеко разносящемуся звуку моторки. Острая боль в спине ушла, уступив ноющему жжению и лишь при резких движениях прострелы, отдающие в голову, заставляли сбавлять бег. Когда звук моторки совсем ослабел, медведь скатился в реку и поплыл по течению. По только что полученному опыту он знал, что находиться в воде в присутствии людей было очень опасно, но ледяная вода успокаивала боль и отгоняла вконец озверевших слепней. Да и передвигаться вплавь было не в пример быстрее.

Едва слышимый звук пропал вовсе, медведь забеспокоился — не почувствовали ли люди преследователя? Не затаились ли где в засаде? Зверь, принюхиваясь, как только мог высунул из воды морду и сразу почуял неприятный запах гари, хотя стелющийся по воде сизый дымок моторки совсем уже развеялся. Сквозь бензиновую вонищу едва-едва пробивались и знакомые запахи — леса, разнотравья, береговой живности. Немного успокоившись, медведь вылез на берег — голод давал о себе знать, а запахи говорили о близости дичины. Хозяину повезло, крупный выводок глухарей пешком пробирался через стену ивовых кустов на берег реки, чтобы набить свои зобы камешками — птичьими «зубами» — перетирать склеванные семена. Заметив хищника, стая бросилась было врассыпную, но густые кусты мешали взлететь, а медведю — все нипочем. Одним прыжком он подмял и кусты, и одного самого глупого и непроворного птенца выводка, запутавшегося в густых ветвях.

Подкрепившись, медведь долго стоял в раздумье на берегу реки и, возможно, повернул бы обратно, но в этот самый миг до него донеся звук далекого выстрела. В подступающих сумерках по реке звуки разносятся очень далеко, медведь знал это. Знал и то, что совсем рядом начинаются земли его соседа — другого медведя, — который будет очень недоволен появлением незваного гостя.

И тем не менее… Этот звук… Этот выстрел вновь всколыхнул угасшую было ярость. И медведь шагнул в воду.

* * *

Вечером, упаковываясь в спальные мешки, Марина сказала мужу:

— Все же, с медведем как-то глупо получилось.

— Ладно, не переживай, — ответил Евгений, — в жизни все происходит от глупости. Даже род человеческий — от глупости! Ведь подавляющее большинство рождается от элементарного «залета». То есть по той же глупости, по молодости, по пьянке, по… в общем, по чему угодно, но только не в результате осмысленной и целенаправленной работы в этом направлении. Hе веришь? — Спроси у своих родителей. Спроси у знакомых, в конце концов, которые уже успели отдуплиться, да взять даже нас с тобой — детей пока не планируем, но если вдруг? Ты ж не пойдешь на аборт? Вот и появится незапланированный член общества — как все.

— Хм… Любопытно…

— Да что там деторождение, — поймав любопытную мысль, Евгений стал развивать тему, — абсолютно все более-менее значимые в этой жизни вещи мы вершим исключительно по глупости, безо всякого расчета и планов на будущее. Возьми нашу братию — ученых, каждый гордится некоторым достижением, которое он считает своим звездным часом. Я спрашивал некоторых об обстоятельствах тогдашнего творчества. Отца спрашивал, академик, как-никак. И все, представляешь? Все! Помявшись, отвечали: «Молодой был… Глупый». Или вспомни наш институт — кто с нашего курса пришел учиться по призванию? Я один! Даже ты подала документы — за компанию с подругой! Она конкурс не прошла, а ты поступила… Дети — «молодой и глупый», профессия — «молодой и глупый», спроси о любви — ответ тот же. В молодости действительно глупости много, а трезвого расчета — мало. Вот поэтому-то в сей период жизни и происходят главные поступки и нетривиальные достижения. А что делать людям в зрелости, умудренным кое-каким жизненным опытом? Так что глупость — наше главное оружие! Понятно теперь? Так что спи и не волнуйся. Медведь уже далеко от нас.

— Да я знаю, что далеко. Жалко его — с пулей в спине он может и не выжить, а вот намается перед смертью… — сказала Марина.

— Выживет, медведи — они живучие.

Медведь плыл на запах. Дым костра и забивающая нос бензиновая вонь пробуждали страх, и зверь неоднократно подумывал — не повернуть ли обратно? Но едва лапы касались прибрежной земли, как просыпалась жгучая боль в загривке, убаюканная ледяной водой. И вновь ярость заставляла выгребать на глубину — плыть дальше по течению.

Пятна оранжевых палаток на фоне сумеречного черно-зеленого леса медведь заметил издалека и, несмотря на боль, вылез на берег. Далеко лесом и кустами обошел лагерь геологов, зашел с наветренной стороны и тихонько начал подкрадываться к чужакам. За деревьями их не было видно, однако нос и уши прекрасно информировали о направлении и расстоянии: не только непривычные звуки, но даже едва заметный шорох отлично был слышен в утихшем ночном лесу. Сам же медведь пробирался совершенно бесшумно — ни одна ветка не треснула, ни один листок не шелохнулся.

На привале нервное напряжение за день дало о себе знать необычайной сухостью во рту и Дмитрий выдул три пол-литровых кружки чая, а сейчас, лежа в палатке он проклинал этот чай — вылезать из теплого спального мешка, одеваться по полной программе, а иначе ж комары сожрут, да потом при свече опять вылавливать и давить всю дрянь, что налетит внутрь, стоит лишь чуть приоткрыть молнию палатки… Вон их сколько зудит за тонкой тканью — тыщи, мильоны… Или все же потерпеть до утра? Нет, не спалось. Когда лежать стало уже невмоготу, Дмитрий на босу ногу натянул болотные сапоги, накинул телогрейку и быстро выскочил наружу, мгновенно застегнув за собой «дверь». Бросился к реке — на берегу комарья меньше, и не снижая темпа, принялся делать свое дело, приплясывая и сбивая второй рукой с голых ног уже успевший присосаться десяток-другой летающих вампиров. Облегчив душу, опрометью кинулся было назад… И замер, едва сделав пару шагов. В сумерках белой ночи отчетливо был виден медведь, стоявший между ним и палаткой.

Первым животным желанием было кинуться обратно к реке, но тут разум взял верх и пришло понимание, что это не спасет, что все равно медведь опередит. Краем глаза Дима заметил топор, брошенный у реки, где он сам этим топором совсем недавно рубил плавник для костра.

Медленно, чтоб не спровоцировать зверя, рабочий попятился к топору. Каким-то шестым чувством он ощутил сзади береговой уступ. Не споткнулся, не упал — также медленно допятился до топора.

Зверь тоже медленно надвигался, внимательно следя за каждым движением человека. Все тело было собрано, готовое на мгновенный прыжок в любую сторону — на врага или на побег — в кусты, даже боль в загривке отступила, отошла и более не беспокоила. Медведь ясно ощущал волны страха, идущие от человека и потому понял — этот, по крайней мере — этот и сейчас, — бить издалека, как в первый раз, не сможет, и некоторая уверенность разлилась по его телу: медведь ощутил, что роли охотника и дичи поменялись местами.

Внезапно рабочий резко нагнулся и поднял топор, этого движения оказалось достаточным, чтобы нарушить стоявшее до сих пор молчаливое и неподвижное противостояние. Медведь одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и поднялся на задние лапы, пытаясь обхватить человека, но тот успел увернуться, лишь клок ваты из распоротой одним движением телогрейки остался на когтях зверя.

Дмитрий, сбитый мощным ударом с ног, вскочил сразу же и, громко крича, отскочил по берегу к кустам.

— Медве-е-едь! Медве-е-е-еедь! Петрович! Вставай, давай ружье! Медве-е-еедь! А-аааа!

Медведь опять одним махом перепрыгнул к кустам и на сей раз не стал полностью вставать на задние лапы, а лишь слегка приподнявшись на трех, махнул свободной передней по голове оравшего. Волосы, вместе с кожей сползли на лицо. Крик захлебнулся и человек завалился в кусты, по прежнему сжимая в руке бесполезный уже топор. Почуяв свежую кровь, медведь перекусил горло у еще живого тела, хлебнул наскоро из хлынувшего горячего соленого фонтана и полез наверх, к палаткам. Оттуда раздавалась подозрительная возня и медведь своим звериным чутье почуял новую опасность.

Второго человека, выскочившего из палатки, с какой-то длинной палкой в руках он заметил раньше и среагировал быстрее, тут же отпрыгнув в кусты. А человек, это был Евгений Петрович, выскочив с ружьем заметался на свободном пятачке. Сумерки северной ночи: реку, и все что на ней — видно прекрасно, но что творится в кустах или за густыми деревьями — и ясным днем-то не очень разглядишь. К тому же после сна, он еще не совсем поверил, что у лагеря, пусть с почти прогоревшим, но все же огнем — мог появиться зверь. И если б не Марина, да еще этот крик Дмитрия…

Ну и где этот зверь? Шутки что ль шутить вздумали? Да комары с гнусом тут же налетели по полной программе…

Евгений Петрович решил заглянуть в палатку рабочего.

«Если он сидит на месте и зубы скалит, как я тут с комарами… Убью подлеца», — подумал он.

— Эй, недоумок, — Евгений Петрович нагнулся ко входу в палатку рабочего, — ты понимаешь, что так шутить нельзя? Перепугал до смерти бедную женщину. Эй, отзовись, не притворяйся, что спишь… Слышь?..

Внезапно сзади его обхватили две лапы и страшная сила сдавила поясницу, а зубы зверя принялись терзать телогрейку на спине, пытаясь добраться до шеи. Евгений Петрович, не разгибаясь, закинул ствол ружья через плечо назад и тут же наугад выстрелил. Хватка ослабла и острейшие черные когти разрезали телогрейку на части, захватив местами живую плоть. Начальник выскочил из объятий, оставив зверю лишь куски ваты из подкладки и не целясь выстрелил из второго ствола. Видимо, первый выстрел лишь напугал медведя, а второй попал — зверь отшатнулся и впервые зарычал.

Евгений Петрович, скорее по привычке, чем осмысленно, переломил ружье, инжектор выбросил стреляные гильзы… А другие патроны остались в лохмотьях телогрейки, на которой сейчас топтался зверь. Едва он успел посожалеть о недоступных патронах, как упал от удара лапой по голове.

Медведь сломал ему шейные позвонки, как ломал их лосям и оленям, и даже не подошел к поверженному врагу. Он почуял новую опасность — это еще кто-то шебуршился в странном разноцветном укрытии — то ли пытаясь вылезти, то ли наоборот — спрятаться… Не раздумывая, матерый зверь прыгнул на эту конструкцию. Укрытие оказалось очень хлипким — треск рвущейся ткани, скрип ломающихся алюминиевых трубок и вскрик живого существа, принявшего на себя чуть менее полутонны живого мохнатого веса…

Все было кончено. Медведь это понял сразу. И тут же боль в загривке и новая боль в бедре дали о себе знать с новой силой.

Первые дни от полученных ран медведь даже не мог ходить — отлеживался тут же в кустах и объедал мягкие части так трудно доставшейся добычи. Больше всего он боялся встречи со здешним хозяином и потому, как только раны стали затягиваться, обошел окрестности и подыскал убежище у самой реки, ибо возвращаться к себе он еще не мог — был слишком слаб.

* * *

В назначенное время на контрольную точку прилетел вертолет. Не увидев людей, пилоты полетели вверх по течению реки, в надежде найти казанку и геологов. Пролетев значительное расстояние — заметили на берегу оранжевые пятна палаток…

База бурлила.

— Вы слышали? Отряд Лобова медведь задрал!

— Слышали, слышали… Нас потому с маршрута и сдернули. Да, Женька хороший парень был, докторскую писал. А кто с ним-то?

— Ясное дело — Марина, жена его…

— Это лаборантка с кафедры? Ой-ей-ей… Такая девица была… Только-только институт закончила…

— Рабочий — сезонщик. Кажется, Кумок его фамилия, а вот как звать — не помню…

— Ну этого я тоже не знал, все равно жалко. Трое, значит. И чего теперь?

— А чего теперь? Там сейчас милиция и прокуратура, а нас на вертолеты и вперед. Людоеда-то убить нужно. Пока не кончим зверя — ни один отряд на маршрут не выйдет.

— А аренда летунов в счет сметы?

— Естественно…

— А как же тогда… От, блин… Возможно, мне на третий маршрут денег не хватит…

— Ну, это к начальству. Патроны-то пулевые есть? Иди к Степанычу — он от пуза всем насыпает. Да поторопись, через час в аэропорт уже поедем.

* * *

— Вот он! — заорал летчик.

Пассажиры прильнули к иллюминаторам. Вертолет снизился, едва не задевая колесами верхушки редких елочек, скрюченных холодным дыханием подступающей снизу вечной мерзлоты. Между елками скакал галопом большой бурый медведь. Раскрылась дверь, вертолет сделал вираж, подставляя зверя с наиболее выгодной позиции и тут же вразнобой посыпались выстрелы. Каждый стрелок, выпустив пулю, отступал внутрь салона, чтобы перезарядить ружье, а с его места уже стрелял следующий. От сильной вибрации и сутолоки около дверей, прицелиться было сложновато, но тем не менее очень скоро медведь распластался на земле.

Вертолетчик не сразу, но нашел-таки пятачок в пятидесяти метрах от поверженного зверя, и не успели колеса коснуться земли, как геологи, прихватив ружья, повыскакивали наружу и сплоченной гурьбой побежали к лежавшему зверю. Еще издали каждый пустил в чернеющую тушу по выстрелу: тело слегка дергалось от попаданий жаканов, но медведь не подавал никаких признаков жизни. Тогда ватага осмелела, от нее отделился умелец, который торопливо содрал дырявую шкуру, пока прочие обменивались шуточками, обступив зверя. Отрезав наиболее лакомые куски вырезки, геологи бросили остальное на месте и так же суетливо заспешили к вертолету: время у аэрофлота очень дорого стоит.

А спустя три дня на запашок вышел наш людоед. Осторожно, озираясь и принюхиваясь к окружающему лесу, по спирали приблизился к куче воняющего мяса. Это была чужая земля — его соседа и в любой момент мог появиться ее истинный хозяин, с которым именно сейчас, со все еще саднящим и нарывающим загривком, драться было бы совсем некстати. На втором или даже третьем круге людоед внезапно понял, что перед ним лежит его сосед-соперник, тот самый хозяин этого леса. И сразу спокойствие и удовлетворенность разлились по всему телу. Медведь не стал есть собрата. Зачем? Ведь теперь его охотничьи угодья, без всякой борьбы, увеличились вдвое, и он неторопливо поковылял осматривать и метить свои новые территории.

Куба

Проводила наша советская экспедиция изучение грунтов для проектирования фундаментов одного машиностроительного завода на Кубе. Аккурат на морском берегу. Место удобное — порт рядом, город, ну и командировочные — хоть и поменьше, чем в буржуинии, но побольше, чем в Союзе. Впрочем, тот завод уже после строительства почему-то в море сполз. Вместе с берегом. Но это будет потом, а пока: море, солнце, апельсины. Сотрудники жили рядом с намечаемой стройплощадкой, недалеко от порта, о котором, собственно, и пойдет рассказ. Точнее, не о причальных сооружениях — кому они интересны? — а о странных механизмах, стоявших недалеко от причалов. Год шли изыскания, год эти штуки были видны практически из каждого окна наших жилых коттеджей. Подойти поближе и посмотреть — не позволяла припортовая охрана, да и лень, честно говоря, куда-то переться по жаре. А издали — назначение, ну, никак не угадаешь.

Впрочем, на Кубе из земляков обитали не только коллеги-геологи, были и представители торгпредства. Уж эти-то знали. Но почему-то тут же уводили разговор на другую тему. И все же один из них раскололся. Под большим секретом поведал нам душераздирающую историю этих механизмов.

* * *

Как-то в середине 70-х на московской выставке достижений, в простонародье именуемой ВДНХ, состоялся международный показ дорожной и строительной техники. Асфальтоукладчики, бульдозеры, катки, грейдеры. Чего там только не было. Причем, наши Кировцы и Беларуси смотрелись ничуть не хуже забугорных тракторов, если не обращать внимание на блеклый цвет и отдельные зазубрины на сварных швах кузовов.

И в это же время Москву с рабочим визитом посетил Фидель Кастро. Само собой, руководитель острова Свободы не мог обойти вниманием такой международный форум. Ведь в других странах в те времена он оставался персоной нон-грата, а значит, не имел возможности лично оценить чудеса мировой автодорожной техники.

Говорят, во время осмотра выставки высоким гостем, ее почти не закрыли для прочих посетителей — кто успел проскочить до «того», тот там так и остался — бродил рядом с делегацией, но речь не об этом. Среди прочих Фиделю очень понравился один крутой канадский спец. автомобиль: так ярко oн был разрисован, покрыт лаком, столько на нем стояло мигалок, железок и прочих причиндалов, что глава страны не выдержал и тут же подписал контракт на покупку 10 машин с зарубежной фирмой.

Контракт подписан, но… В те времена официальные контакты между Кубой и Канадой не допускались. Как быть? Пришлось «большому брату» — СССР, взять на себя и проплату контракта, и доставку техники… Куда? Конечно в Ленинград, не может же канадская фирма отгружать оборудование прямиком в Гавану. Ее ж потом собственное правительство сожрет с потрохами, потому как это правительство само может пойти на закуску мировому сообществу. А вот уже из Ленинграда на советском пароходе можно смело везти агрегаты куда угодно. Хоть на Кубу. Потому как нам плевать на буржуев и все ихние надуманные интересы.

Привезли, сгрузили в том самом порту. И долго-долго (два года) стояла эта техника невостребованной. Да и как, вы подумайте, можно на Кубе приспособить снегоуборочный комбайн?

Через два года их переправили обратно в СССР и некоторое время они даже чистили снег в Москве. А Фидель… А что Фидель? Деньги-тo не свои, колхозные…

Тухлая история

Году так в 78-м довелось обследовать в составе небольшого гидрогеологического отряда источники минеральных вод Кавказа. Переезжали из поселка в поселок, из республики в республику. Хороший был полевой сезон, но речь не о нем. Находясь еще на базе, в Дагестане — наш шофер уехал по каким-то делам домой — в Москву и там уволился. Ждать замены бесполезно, вот и пришлось нанимать местного парня, турка по национальности. Звали его Рагим. Дорога долгая, радио у нас с собой не было — и пошли разговоры «за жизнь». На второй или или третий день работы рассказывает он такую душераздирающую историю:

— В нашем поселке — Берикей, буквально на днях случилось большое несчастье: один мой товарищ, его дом мы проезжали — третий с краю, где-то раздобыл таблетки конского возбудителя. Совершенно случайно на эти таблетки наткнулась его младшая сестра…

В общем, в ходе получасового рассказа в лицах и подробнейших деталях выяснилось, что парень после длительной борьбы с желанием сестры был вынужден уступить ее домогательствам, а потом с горя повесился…

Хорошая история, печальная и поучительная.

Едем дальше. Через некоторое время ставим палатку под Тбилиси, на берегу ихнего водохранилища, гордо именуемого «Тбилисским морем». Там знакомимся с местными аборигенами, прибывшими на «море» отдохнуть и искупаться. Hе прошло и двух стаканов времени, как один из них рассказывает ту же самую историю, предусмотрительно изменив имена персонажей и место действия. Сочувственно выпиваем, не чокаясь, за упокой души повесившегося лучшего друга рассказчика.

Через месяц работа закинула нас в Ахалцихе (это самая граница Грузии с Турцией). Новые встречи, новые знакомства… и старая история, изрядно сдобренная местным колоритом и более детальными подробностями:

— … да вон крыша его дома, видишь?…

Hу, думаю, пора и мне по законам гостеприимства угостить хозяев чем-нибудь таким же протухшим…

Рассказываю:

— Перед самым нашим отъездом в кафе «Метелица» — есть такой кабак в Москве, пришел мой приятель — студент со своей подругой посидеть, отдохнуть вечерком. И надо же такому случиться, к его подруге прицепился один негр. Танцевать с ней хочет. Тащит ее за руку в круг, а девица чуть не плачет. И парень сделать ничего не может — все же иностранец, в Москве к ним особое отношение. И тут встал из-за соседнего столика здоровенный мужик и как двинет этого негра. Негр отлетел метра на четыре, перевернув пару столиков. Милиция набежала, швейцары в ливреях, а парень достал американский паспорт, показал милиции и сказал на чистом русском:

— А у нас в Штатах этого негра вообще бы повесили за такое вольное обращение с белой женщиной!

Вижу, местные мою историю скушали с удовольствием, поцокали языками, покачали головами. А на следующий день поехали мы с Рагимом в город Боржоми, это 200 км от Ахалцихе и уже во второй половине того же дня:

— Слышали? Вчера мой лучший друг Гогия пошел со своей подружкой в ресторан, а туда же завалилась компания негров из санатория… — рассказывает мой новый боржомский приятель из местного геологического управления…

А ведь в те времена компьютерных сетей еще не было — не изобрели. Или уже изобрели? Ведь суток же еще не прошло!

Content

Алексеев Вячеслав
Из записок геолога

Студенчество

Олешка

Тюменская буза

Возвращение

База

Казанский вокзал

Наши за границей

Туфта

Клад

Неудачный маршрут

Куба

Тухлая история