Шхуна «Мальва»

Лебеденко Петр Васильевич, член Союза писателей, родился в 1916 году в городе Сарапуле. Первая его книжка — «Сказки Тихого Дона» — вышла в свет в 1950 году, потом она переиздавалась в Москве и здесь, в Ростове. Следом выходит книга, тоже адресованная школьникам, — «В дальнем лимане».

Петр Лебеденко — участник Отечественной войны, боевой летчик. Правительство наградило его орденами Красного знамени, Отечественной войны I и II степени. Петр Васильевич не раз приходил на помощь польским партизанам. И результат этого — польский орден «Заслуга».

По впечатлениям Отечественной войны написаны его книги — роман «Навстречу ветрам» и новая повесть «Шхуна «Мальва».

Сыну моему — Алеше.

Автор

Глава 1

С семи вечера город словно вымирал. По безлюдным улицам вышагивали только мрачные фигуры патрулей. Над морем низко висели тучи, тяжелые и угрюмые. Море гудело тоскливо, неласково. Оно казалось придавленным и этими тучами, и безмолвием своих берегов, и тревожной тишиной города. Ветер не приносил знакомых запахов рыбацкой робы и просмоленных парусов.

На рейде покачивалась небольшая двухмачтовая шхуна. Полуспущенный кливер трепыхался на слабом ветру, якорная цепь то натягивалась, роняя тяжелые капли, то снова погружалась в воду.

На палубе, рядом с рубкой, подложив под голову руки, лежал рыбак Иван Глыба. Его спокойное, с широкими калмыцкими скулами лицо уже успело загореть, хотя весеннее солнце еще не грело. Брезентовая куртка плотно обтягивала сильное тело рыбака, одна нога была обута в старый полупудовый сапог, вместо другой из-под брезентовой штанины выглядывала деревяшка. Большие, с продолговатым разрезом глаза не мигая смотрели на верхушку мачты. Рыбаку казалось, что над ним покачивается весь небосвод.

Докурив цигарку и швырнув ее за борт, Иван Глыба неуклюже поднялся, провел заскорузлой ладонью по жестким волосам и выругался:

— К чертовой матери! Сколько вы ни трясите Ивана Глыбу, кроме шиша, ничего из него не вытрясете!

Дней десять назад Ивана Глыбу вызвали в комендатуру. Он подвязал ремнями сбоку деревянную ногу, сунул в карман пару вареных картофелин и побрел по городу.

В комендатуре Ивана Глыбу ввели в небольшую комнату. За столом, небрежно развалившись в кресле, сидел лейтенант Штиммер, помощник коменданта. Потрогав пальцем черные усики, Штиммер спросил:

— Иван Глиб?

— Ага, Глиб, — скрывая смешок, ответил Иван.

Штиммер посмотрел в лежавшую перед ним бумажку, потом перевел взгляд на деревянную ногу рыбака.

— Один ногий?

— Один ногий, — пристукнул Иван деревяшкой.

— Очень есть карашо! — сказал Штиммер. — Один ногий не есть зольдат...

Штиммер никогда не пользовался услугами переводчиков. Он считал, что прекрасно знает русский язык и вполне может объясняться без чьей бы то ни было помощи.

Рыбак снова пристукнул деревяшкой об пол и почти весело произнес:

— Это точно... Единоногий не есть солдат. Одним словом — калека.

— Калека? — переспросил лейтенант. — Что есть калека?

— Калека есть инвалид, — спокойно ответил Иван Глыба. — Воевать не ходит, работать не годится. Плохо дело, когда инвалид.

Штиммер неожиданно встал и подошел к Ивану. Несколько секунд он ощупывал глазами плотную фигуру рыбака, потом- приказал:

— Смотреть твои две руки хотшем. Вытягивай!

Глыба тихонько кашлянул и показал немцу свои широкие, потемневшие от просмоленных веревок ладони. На сгибах пальцев толстыми наростами бугрились мозоли. Штиммеру показалось, что от этих ладоней вдруг запахло соленой водой, рыбой и водорослями.

— О! — засмеялся лейтенант. — Гут рука! Не есть калека...

Он снова сел за стол и уткнулся в бумагу. Иван незаметно сплюнул на пол и выжидательно посмотрел на немца. Наконец лейтенант поднял голову, закурил тоненькую сигаретку и медленно, с видимым усилием подыскивая слова, сказал:

— Иван Глиб есть... как этто... рибачек. Гут рибачек. Этто карашо. Понятно?

— Не понятно, — угрюмо ответил Иван.

— О, будем понимайт! Ми рас-по-ла-гаем гут русским корабль. И... как этто... сетка. Иван Глиб будет поймайт много-много рибка. Наш офицеры отшень любят... как этто... свежий рибка. Понятно?

Ивана Глыбу усадили в открытую машину и через весь город повезли к морю.

У берега, пришвартованная к полузатонувшей барже двумя причалами, переваливалась с волны на волну шхуна. Новая фок-мачта блестела свежей краской, медная рында золотыми искрами горела на солнце. Верхняя половина грот-мачты была заменена новым брусом, не убранные с палубы стружки остро пахли сосной. С левого борта шхуны свисал шторм-трап, возле которого стоял полицай.

Увидав Штиммера, он откозырял ему и, когда немец начал подниматься по шторм-трапу, угодливо подал ему руку. На Глыбу полицай взглянул мельком, но Ивану показалось, что тот ехидно улыбнулся: «Вот, мол, не я один прислуживаю, нашлась и еще птаха».

После того как осмотр шхуны был закончен, Штиммер сказал Ивану:

— Корабль — зер гут! Ты, Иван Глиб, отвечайт за него своей глюпой голова. И голова своей старенькой матка. Понятно? Ты подбирайт себе команда рибачок и — фью! Пошел море за рыбка.

Иван перегнулся через борт и зло пробормотал:

— Скорей вошь через океан переплывет, чем вы рыбки дождетесь...

— Что есть? — спросил Штиммер.

Иван посмотрел на лейтенанта и ответил:

— Я рыбак. А шхуну водить не умею. Нужен шкипер. Шкипер нужен, господин немец!

— О! — засмеялся Штиммер. — Шкипер будет находиться. Ты подбирайт команда.

Прошло уже десять дней, а Глыба не разыскал еще ни одного рыбака, который бы согласился ловить для немцев рыбу. Дважды на шхуну приезжал Штиммер, ругался, кричал, грозил, но Иван отвечал одно и то же:

— Шкипер нужен, господин немец. Рыбаков найдем.

Вместе со своим одиннадцатилетним братишкой Ленькой Иван отвел шхуну на рейд и бросил якорь. И вот покачивается шхуна на плавных волнах, смотрит рыбак Иван Глыба на потемневшее от густых сумерек море и думает: «Согласился бы Петро Калугин пойти на шхуну, мы бы наловили немцам рыбки! Пару бычков паршивых дали бы Штиммеру и — баста: нету рыбки, господин немец. А наших и подкормить можно было бы... Но заладил Петро одно и то же: «Ты, Иван, вроде как двуличный человек. Говоришь, что работать на немцев не будешь, а сам уже и жить на немецкое судно перебрался. Не о чем нам говорить с тобой, Иван Глыба».

Иван снова свернул цигарку, закурил и присел на палубу. На душе у него было пасмурно, как на море от этих угрюмых туч.

— Эй, на шхуне-е-е!..

Иван Глыба поднял голову и прислушался.

— На шхуне-е-е! — снова донесся с берега голос, приглушенный всплеском волн.

«Кого это черти принесли?» — подумал Иван и, сложив ладони рупором, закричал:

— Чего надо-о-о?..

— Шлюпку, Иван! Шлюпку-у-у!

Рыбак отвязал шлюпку, спустился в нее по веревочной лестнице и, взмахнув веслом, направился к берегу. И когда почувствовал песчаное дно, различил в темноте силуэт человека и увидел огонек вспыхивающей цигарки.

— Здорово, рыбак! — Петро Калугин крупно шагнул навстречу шлюпке, рывком вытащил ее на берег. — Не узнал?

Иван радостно улыбнулся, протянул товарищу руку.

— Надумал, Петро? — с надеждой спросил он. — Пойдешь на шхуну?

Петро не ответил. Молча сел в шлюпку.

Иван опустил голову. Вспыхнувшая было радость сразу погасла, и на душе снова стало скверно, как прежде.

Ветер гнал тучи на запад, и косые волны боком опрокидывались на берег. Пенные гребни выносили на песок мелкие камни и гальку, шуршали тысячами брызг и таяли в темноте. Сквозь разрывы туч проглянули звезды.

— Хорошо на море у нас, а, Иван? — вдруг заговорил Петро. — Не разлюбил ты его?

— Об этом ты с братухой моим поговори, с Ленькой, — угрюмо ответил Иван. — А со мной лясы точить нечего. Пришел, так говори зачем...

— Вон ты какой стал! — деланно засмеялся Петро. — Строгий. У Штиммера научился?

Иван всем телом подался вперед.

— Ты что сказал?

— Что слышал, — спокойно ответил Петро. Иван привстал с кормы.

— Ты!.. Припадочная малявка!.. — задыхаясь, прошептал он. — Скажи еще раз и...

— И скажу, Иван, скажу, — тихо ответил Калугин и тоже наклонился вперед. — Затем и пришел к тебе. А что припадочный я — не моя в том вина, сам знаешь. Не от тебя, Иван, слышать бы мне это.

Иван как-то сразу остыл и грузно сел на свое место. Ему стало стыдно. Был у Петра Калугина тяжелый недуг, от которого страдал он душой и телом. Нежданно-негаданно вдруг побледнеет, потом посинеет лицо у парня, упадет Петро, и бьет его об землю страшная сила, бьет в кровь. Сколько ни лечился Петро, у каких только врачей не был, а болезнь продолжала крепко сидеть в его теле, с каждым разом напоминая о себе все больше и больше...

— Ты, Петро, прости уж меня, — с грубой хрипотцой, какая бывает только у рыбаков, проговорил Иван. — Не хотел я, Петро... Само как-то.

— Ладно. — Петро немного помолчал. — Не об этом речь будет. Ты вот скажи мне, Иван, всерьез ты решил Штиммеру рыбу ловить?

— Дурак ты! — резко ответил Глыба. — Кто другой сказал бы мне это, ноги бы повыдергивал. Фашист я, что ли?!

— А чего ж до сих пор волынку тянешь? — выкрикнул Петро. — На тебя люди уже пальцами показывают. Десять дней на шхуне живешь, с немцем переговоры ведешь. Ослепли мы, думаешь, не видим?

— Ни черта вы, Петро, не видите! — тоже повышая голос, ответил Иван. — Много я рыбы Штиммеру наловил? Дохлого рака он от меня еще не видал. А что на шхуне живу, ну, что ж... С ней что случится, думаешь, пожалеет немец мою старуху? Акромя того, сам знаешь, больной человек у меня на руках. Вот и приходится юлить. А шкипера найдут, может, сбегу. Только с матерью да с больным другом не знаю как. И Леньку жалко, Петро.

Калугин молчал.

— Может, ты посоветуешь что, Петро? — продолжал Глыба. — Думка у меня такая была: подобрали бы мы с тобой трех-четырех парней, половили бы рыбку. Десяток бычков Штиммеру, сотню чебаков людям. А, Петро?

— Брось это, Иван, — махнул рукой Калугин. — На немецкой шхуне плавать я не буду. И тебе не советую.

— Да какая ж к черту она немецкая! — воскликнул Глыба. — Немцы мачту новую только на ней поставили. Не сам ли ты топил ее, когда наши уходили?

— Нет, Иван! — твердо сказал Петро. — При немцах я не рыбак. Припадочный я, и только. А ты если хоть раз на шхуне в море выйдешь — конец нашей дружбе. Так и знай. Слово это мое — последнее. Для того и пришел к тебе, Иван, чтоб сказать об этом. Потому как из-за тебя и мне стыдно людям в глаза глядеть.

И Петро, не прощаясь с Иваном, вылез из шлюпки.

Оставшись один, Глыба долго сидел в раздумье, положив кулаки на колени. Потом привязал шлюпку и пошел в город.

Небо совсем разъяснилось, свежий ветерок обдувал лицо, и незаметно для себя Глыба немного приободрился. Проходя мимо подвала, над которым тускло горел фонарь, освещающий от руки написанную вывеску: «Кофейня. Отпуск только за германскую валюту», — Иван остановился, пошарил у себя в карманах и деревянной ногой толкнул двери...

Худой, черный, с седеющей головой и слегка горбатым носом, грек Христо Араки, хозяин кофейни, был до войны совсем незаметным человеком в городе — продавец в небольшом магазине. На улице он появлялся всегда в одном и том же старом коричневом пиджаке, зимой и летом — в соломенной шляпе. Встречаясь со знакомыми, Христо Араки непременно снимал шляпу, широко улыбался и почтительно кланялся. Каждый вечер грек приходил к морю, садился на скамейку и, опершись подбородком о палку, долго любовался то тихим, то слегка волнующимся, то грозным морем. Некоторые остряки, зная эту страсть грека к морю, говорили, что Христо Араки — бывший контрабандист и море тянет его волшебной силой.

Все чаще и чаще теперь приходил Христо Юрьевич к морю. Он думал о том, что война отнимает у людей все самое для них дорогое и близкое. Вот и для Христо Юрьевича настала пора покинуть город и расстаться с морем. Кто знает, когда он вновь сможет вернуться сюда и так, как сейчас, посидеть на скамье и подышать этим влажным морским воздухом.

Христо Юрьевич шел по берегу. Если бы у него спросили, куда он идет, он ответил бы не сразу. Потому что и сам вначале этого не знал. Но вот он остановился посреди улицы и долго стоял наедине со своими мыслями, что-то решая. Потом встряхнул головой и быстро зашагал к центру города...

Секретарь горкома партии посмотрел на Христо Юрьевича и снова перевел взгляд на лист бумаги, исписанный мелким неровным почерком. Это было заявление Араки о приеме в партию. Христо Юрьевич писал, что в самую трудную для Родины и партии большевиков минуту он пришел сюда, чтобы отдать себя целиком делу борьбы с фашистами. Он не может быть в стороне от битвы с врагами человечества, и если ему суждено погибнуть в этой битве, то он хочет погибнуть коммунистом.

Заявление было большое, слова казались напыщенными, но секретарь горкома хорошо и давно знавший Араки (до горкома он длительное время работал заведующим горторготделом), чувствовал, что они идут от сердца. Он сказал:

— Может быть, мы не успеем оформить вас в партию, а может быть, сейчас будет даже лучше, если вы останетесь беспартийным. Но с этой минуты, Христо Юрьевич, партия считает вас большевиком.

Христо Юрьевич встал, протянул секретарю горкома руку:

— Спасибо вам, — заметно волнуясь, проговорил он. — За доверие спасибо...

— Мы еще встретимся, — ответил секретарь горкома и крепко пожал его руку...

Когда немцы подходили к городу и тысячи людей покидали свои насиженные места, Христо Араки собрал вещи и коротко сказал сыну:

— Уходим.

— Уходим, — согласился сын его Юра.

В это время в дверь постучали. В комнату вошла пожилая женщина с папкой в руках.

— Христо Юрьевич Араки? — тихо спросила она.

Араки поклонился.

— Я от товарища Краева.

Христо Юрьевич взглянул на сына, сказал:

— Подожди здесь.

Ни о чем не спрашивая, он пошел вслед за своей провожатой. И только когда увидел перед собой вывеску городского комитета партии, спросил у женщины:

— Сюда?

Та кивнула.

Домой Христо Юрьевич вернулся часа через два. Сняв шляпу, он присел на чемодан. На другом чемодане, будто ожидая поезда, сидел сын. Он поднял на отца глаза и спросил:

— Идем?

Христо Юрьевич помолчал, потом положил руку на плечо Юры и спокойно, твердо ответил:

— Мы остаемся.

— Остаемся, — повторил Юра.

Они открыли чемоданы и разложили все вещи по своим местам. Юра взял веник, подмел комнату и накрыл стол скатертью. Потом повесил над кроватью портрет матери, подошел к окну и открыл форточку. Отбросив к потолку занавеску, в комнату ворвался свежий, с запахом моря ветер. Юра глубоко вздохнул и повернулся к отцу.

— Говорят, немцы скоро будут в городе, — сказал он.

Христо Юрьевич ответил не сразу. Он тоже подошел к окну и стал рядом с сыном. Ветер пошевелил его седые волосы. Так они стояли долго-долго, стояли и молчали. Наконец отец посмотрел на сына и проговорил:

— Никто не должен уходить от своего долга...

— Я понимаю, — коротко ответил сын.

Больше они об этом не говорили.

С приходом немцев Христо Юрьевич преобразился. Главным его занятием теперь была торговля на базаре. Он покупал старые вещи, с азартом торговался, тут же продавал купленное, снова покупал и продавал. Потом он добился разрешения открыть в пустующем подвале кофейню. Вручив помощнику коменданта крупную взятку, он обещал не забывать его и впредь, если дела пойдут неплохо. Штиммер предложил со своей стороны поставлять греку суррогат кофе. Христо Юрьевич с удовольствием согласился.

...Войдя в подвал, Иван Глыба огляделся. За двумя столиками, сколоченными из ящиков, расположились какие-то люди. Перед ними стояли жестяные кружки с кофе, от которых к потолку поднимался густой пар. В подвале было сыро, накурено, с потолка изредка падали темные капли. У стойки дымно чадила сделанная из медной гильзы коптилка. На стенах шевелились уродливые тени.

— А, Глыба! — приветствовал рыбака хозяин кофейни. — Давно не видались!

Иван подошел к стойке и, не здороваясь с греком, положил перед ним деньги.

— Кружку мути! — коротко бросил он.

Христо Юрьевич налил мутного, пахнущего плесневелыми сухарями кофе и вопросительно посмотрел на Глыбу.

— Что не в духе, парень? — спросил он. — Рыбка ловится плохо?

Иван обеими руками взял горячую кружку, зло проговорил:

— Не все германскую валюту наживать думают, господин Араки.

Стуча деревяшкой, он направился в угол подвала, где в темноте стоял третий столик. За этим столиком, не спеша прихлебывая кофе, сидел человек. Глыба приостановился, но человек подвинулся и просто сказал:

— Садись, рыбак.

Иван сел рядом с ним на широкую скамейку. Заросшие колючей щетиной щеки и борода и упрямо сдвинутые к переносице густые брови придавали лицу человека суровое и решительное выражение. На нем была брезентовая куртка и черные диагоналевые, штаны, заправленные в старые сапоги. На столике лежала его потрепанная темная фуражка.

Человек взглянул на Ивана, коротко спросил:

— Не узнаешь, Иван?

Иван наклонился поближе, всмотрелся, негромко проговорил:

— Шорохов? Андрей Ильич? Откуда выплыл?

— Выплыл, — неопределенно ответил Шорохов. — Пришлось, правда, побарахтаться, но... А вообще, Иван, то дело старое...

Свернув цигарку, он закурил, глубоко затянулся и сказал:

— Вместе работать будем. Штиммер меня на шхуну шкипером посылает. — Шорохов посмотрел на Глыбу спокойно и испытующе. — Что скажешь?

Иван отодвинул от себя недопитую кружку кофе, бросил:

— К черту! Я — калека! Ищите себе других рыбаков.

Шорохов тоже отодвинул сбою кружку и, словно не слыша Ивана, твердо проговорил:

— Рыбаков подберем. Кое-кого из ребят. Например, Юрку Араки. Парень хотя и маловат, но дельный.

— Ха! — Глыба презрительно искривил губы. — Нашел шкипер рыбака! Эта сопля вся в отца пошла... Небось, завтра вывесит на шхуне объявление: «Расчет за рыбу только германской валютой».

— Тише, Иван Глыба! — шкипер незаметно покосился на сидящих за столиком людей. — Горячку свою попридержал бы...

— Ну, компания подбирается, — покачал головой Иван. — Да только мне наплевать. Я сказал — к черту, так, значит, и будет.

Он спрятал в карман кисет и бумагу, с неприязнью взглянул на подходившего к столику хозяина кофейни и, ни слова больше не говоря, вышел из подвала.

«Шкипер! — презрительно подумал Иван, выйдя из кофейни. — Гад, а не шкипер, при Советской власти в тюрьме сидел, а теперь... Все такие теперь из нор повылазили...»

*

Андрей Ильич Шорохов действительно почти четыре года находился в заключении. Много времени прошло с тех пор, а он и сейчас до мельчайших подробностей помнит все, что случилось.

Он плавал тогда на экспедиционной шхуне рыбтреста. Старый моряк, большевик, Шорохов и думать не мог, что к нему может прийти такое несчастье. А оно пришло, и все сразу изменилось. Сразу, в один день...

Это было шестого ноября тысяча девятьсот тридцать седьмого года. Вечером, под праздник, Андрей Ильич поджидал в гости всю свою команду. На столе стояли бутылки с вином и водкой, пахло яблоками, жареным гусем. С улицы доносилась музыка.

В калитку постучали. Сказав жене «Я открою сам», Андрей Ильич надел капитанскую фуражку и вышел.

И первое, что он увидел, была черная автомашина. В те дни такие машины называли «черными воронами», и люди знали, что эти «вороны» приносят несчастье.

— Шорохов? — спросил угрюмый человек у калитки. — Садитесь в машину.

Андрей Ильич спокойно сказал:

— Сяду. Только скажу жене.

— Говорить ничего не надо. Это всего на десяток минут.

Не слишком вежливо его подтолкнули к дверце, и машина помчалась по темным улицам.

Когда Шорохова ввели в просторный, уставленный массивными креслами, но освещенный только одной маленькой лампочкой кабинет, он с удивлением осмотрелся. Эта большая неуютная комната казалась необжитой и пустынной. Вдоль стен стояли кресла, тускло поблескивая лаком, на них, видимо, давно никто не сидел.

Сопровождавший Шорохова человек бесшумно удалился, а Андрей Ильич опустился в кресло. Мысли одна нелепее другой не давали ему сосредоточиться, и он начал нервничать. Потом быстро встал и со словами: «Какого черта, в конце концов!» — направился к двери. И в ту же секунду услышал:

— Шорохов, подойдите сюда!

Андрей Ильич повернулся на голос и только теперь увидал человека, сидевшего за маленьким столиком в полутемной нише. Лица этого человека почти не было видно, но голос его показался шкиперу знакомым. Шорохов шагнул к столику, сел на стул и тут только узнал заместителя начальника НКВД Самойлова, своего старого знакомого. Не раз Петр Аркадьевич Самойлов бывал на шхуне, уходил на ней в море дня на два, на три, вместе с командой поднимал паруса, как рядовой матрос драил шваброй палубу, а когда снова возвращался на берег, говорил: «Вот это отдых! Теперь месяц буду работать как вол».

Андрей Ильич считал Самойлова порядочным и честным, простым, от «рабочей кости» человеком. Они были на «ты», при встрече тепло, совсем по-дружески здоровались и, оба коренные южане, мечтали съездить когда-нибудь вдвоем на самый дальний север. «Слушай, Андрей Ильич, — говорил Самойлов, хлопая по плечу Шорохова сильной рукой, — забьемся, брат, за Колыму, в охотничью избушку, пускай там нас снегом занесет, будем белку бить прямо из окна... Здорово, а? Ха-ха-ха!». Смеялся он сочным, густым басом, весело и заразительно.

И вот Андрей Ильич смотрит сейчас на Самойлова и никак не может его узнать. Бледное лицо, усталые, пустые глаза.

— Слушайте, Шорохов, в каких отношениях вы были со штурманом порта Ромовым? Надеюсь, вы не станете отрицать, что часто с ним встречались? — спросил Самойлов. Голос его был ровным, бесцветным.

Андрей Ильич знал, что Ромов арестован как враг народа, однако твердо ответил:

— С Ромовым я был в самых лучших человеческих отношениях. Это настоящий коммунист...

— Настоящий коммунист не станет врагом народа! — крикнул Самойлов. — Значит, вы были друзьями?

— Да, мы были друзьями.. И я не верю, что...

— Помолчите! К нам поступило заявление, что накануне ареста Ромова вы встречались с ним на вашей шхуне и он уговаривал вас бежать на этой же шхуне в Турцию...

— В Турцию? Бежать?

— Он говорил, что для вас обоих это лучший выход, так как и его и вас все равно арестуют... Вы, судя по словам заявителя, отказались от предложения Ромова, поэтому мы к вам не имеем никаких претензий. Однако вы должны подтвердить, что Ромов действительно склонял вас к побегу...

Шорохов посмотрел на Самойлова. Верит ли он сам в эту басню?

Самойлов между тем придвинул к Шорохову исписанный каллиграфическим почерком лист бумаги, небрежно сказал:

— Здесь все уже написано. Вам остается только подписать. — И добавил с деланной веселостью: — После чего можете отправляться встречать праздник. Может быть, по старой памяти пригласите на рюмку коньячку?..

Он засмеялся, но это был не тот смех, сочный и густой, какой любил Шорохов. Что-то постыдненькое было в нем, не самойловское. Андрей Ильич резко отодвинул бумагу, сказал жестко, твердо:

— Нет! Нет, гражданин Самойлов, увольте: на такую провокацию я не пойду. Очернить невинного человека?

Самойлов наклонился к лицу шкипера, почти прошептал:

— Слушай, Андрей Ильич, Ромов все равно человек конченный, а тебе...

Шорохов долгим, пристальном взглядом посмотрел в глаза Самойлову, потом медленно, как бы задумчиво, покачал головой:

— А я-то верил в тебя, Петро Аркадьевич. Думал, ленинец ты... А ты...

— Кто же я? — тихо спросил Самойлов.

— Дерьмо ты! Ясно? А теперь давай кончать разговоры. Баста. Ни к чему все равно не придем.

Он видел, как побледнел Самойлов, как мелко задрожали его пальцы. «Сейчас ударит, — подумал Андрей Ильич. — Или вызовет своих холуев, -прикажет, чтоб били». Но страха Шорохов не испытывал.

Самойлов встал из-за стола. Поднялся и Шорохов. Несколько мгновений они стояли друг против друга, не произнося ни слова, каждый думая о своем. Потом Самойлов прошептал, не глядя на Шорохова:

— Не бросайся словами, Андрей Ильич... Другому такое скажешь — не снесешь головы. Подписывать бумагу будешь?

— Нет! — твердо ответил Шорохов и снова взглянул на Самойлова. Ему вдруг показалось, что в его лице он увидел что-то вроде доброжелательной улыбки. Будто не осуждал Самойлов, а одобрял.

В это время дверь в кабинет резко распахнулась, и в нее почти вбежал маленький тщедушный человечек в черном костюме. Самойлов вытянулся, щелкнул каблуками, шагнул навстречу человечку.

— Товарищ начальник... — стал было он докладывать, но тот бесцеремонно отстранил его рукой, сказал:

— Отставить. — И прошел мимо, к Шорохову. — Шорохов? — начальник повысил голос.

— Да, Шорохов, — спокойно проговорил Андрей Ильич. — Я не глухой, кричать не обязательно.

Начальник сел за стол, посмотрел на не подписанное Шороховым показание, вскинул быстрые глаза на Самойлова:

— Отказывается? — И Шорохову: — С Ромовым заодно? Такой же предатель?

Андрей Ильич почувствовал, как его лицо наливается кровью, а начальник продолжал:

— Участник революции... Юнцом дрался на баррикадах... А теперь — пособник врагов народа! Долго, долго маскировался...

— Я прошу, — прошептал Шорохов, — я прошу прекратить оскорбления. Я член великой партии Ленина...

— Да? — начальник усмехнулся, побарабанил пальцами по столу. — Я тоже думал, что Шорохов — член партии Ленина. Но почему он не хочет подтвердить, что Ромов подбивал его бежать в Турцию? Почему он не хочет помочь партии разделаться с ее врагом?

— Почему? — Шорохов устало опустился в кресло, провел ладонью по лицу, точно смахивая усталость. — Ромов не враг, слышите?! Это провокация. Партия не простит вам...

Он не успел договорить. Начальник вскочил со своего места, прыгнул к Шорохову и ударил его кулаком в лицо. Потом еще раз, еще и еще... Бил расчетливо, стараясь угодить в губы и висок. Бил и молчал...

Некоторое время Андрей Ильич находился в каком-то забытьи. Он чувствовал боль, чувствовал, как по подбородку течет струйка крови, но все это воспринималось им как-то отвлеченно. Будто и эта струйка крови, и боль, которую он испытывал, — не здесь, в нем, а где-то за пределами его ощущения. Больно, очень больно было только внутри.

Может быть, все, что произошло потом, не было Шороховым вполне осознанно, хотя он мог дать слово, что не инстинкты руководили его поступками в ту минуту, а что-то высшее. Андрей Ильич медленно, словно лежал на нем тяжелый груз, поднялся, расправил плечи, протянул руки, схватил начальника за горло и придушил так, что тот сразу захрипел.

Молча, без единого слова, Самойлов стоял в стороне. Он не двинулся с места и тогда, когда Шорохов, плюнув в лицо начальнику, отшвырнул его от себя и сказал: «Подлец!».

Вскоре Андрей Ильич, так и не повидав своей семьи, направлялся на Север, в концлагерь. А примерно через полгода в лагере он встретился с человеком, которого меньше всего ожидал здесь увидеть. Везя тачку с битым камнем, Шорохов заметил в стороне заключенного, присевшего на землю отдохнуть. Андрей Ильич видел только его спину, но почему-то остановился и крикнул:

— Эй, товарищ, тебе плохо?

Заключенный повернулся, кивнул головой и показал на грудь. Потом надолго закашлялся. А Шорохов уже бросил тачку и бежал к нему.

— Самойлов! — кричал он. — Петро Аркадьич...

Они обнялись, постояли так молча несколько мгновений, вспоминая прошлое. Наконец Самойлов сказал:

— Чего ж не спрашиваешь, друг, как это чекист оказался в концлагере?

— А тут и спрашивать нечего, — просто ответил Андрей Ильич. — Не приняла твоя душа грязи, вот и... Небось, по-крупному поговорил со своим начальником?

— Было дело! — улыбнулся Самойлов.

Уже шла война, когда однажды Шорохова вызвали в канцелярию, объявили коротко, без всяких объяснений:

— Вы освобождаетесь из-под стражи. Обвинение с вас полностью снято.

Шорохов вернулся домой, жил тихо, замкнуто, изредка ходил на море, с тоской смотрел, как приходят в порт и уходят оттуда корабли. Бывшие друзья спрашивали его:

— Чего ж отсиживаешься в такое время, Андрей Ильич? Обиженным считаешь себя? Зло на партию затаил?

Шорохов или отмалчивался, или коротко отвечал:

— Обида, брат, не туман, скоро не рассеивается.

За спиной у него говорили:

— Немцев такие обиженные, поди, хлебом-солью встречать будут...

Шорохов слушал, лицо его то бледнело, то наливалось кровью, но он все время молчал.

Глава 2

Утром Иван Глыба окатил палубу водой, прошелся по ней мокрой шваброй, слегка подраил мелом рынду и хотел было уже присесть закусить, когда заметил отплывшую от берега портовую шлюпку. Всмотревшись, рыбак увидел, что в шлюпке новый шкипер и лейтенант Штиммер.

— О, Иван Глиб! — неуклюже поднявшись по шторм-трапу, весело воскликнул немец. — Ты есть отшень молодец рибачок. Кораблик отшень чист, все есть гут. Скоро будет много рибка.

— Рыбка плавает по дну... — невесело ответил Иван.

— Зачем по одну? — строго посмотрел на него немец. — Надо по много-много. Шкипер есть. Гут шкипер. Команда рибачок подбирай?

— Разрешите команду подобрать мне самому, господин офицер, — вмешался в разговор Шорохов. — Я неплохо знаю людей в этом городе и сумею найти подходящих парней. Главным образом, конечно, это будут юнцы. Опытных рыбаков найти не удастся.

— Нам нужен рибка, — ответил Штиммер. — Остальное нам важно нет.

— Через два дня мы выйдем в море, — продолжал шкипер, — с вашего, конечно, разрешения.

— О, да! Мы будем прислать нашего... как этто... пред-ста-ви-тель...

— Слушаю, господин офицер.

Походив несколько минут по шхуне, немец уехал. И тогда шкипер взял Ивана Глыбу под руку, провел его в кубрик, усадил на скамью и наглухо закрыл иллюминатор.

— Теперь, парень, давай потолкуем, — тихо сказал он.

— Можно и потолковать, — ответил Иван. — Не знаю только, о чем...

— Есть в приморском переулке маленький домик, — не обращая внимания на сухой ответ Глыбы, начал шкипер, — маленький такой, чистенький домик, в котором живет рыбак Иван Глыба со своей матерью и братишкой Ленькой. И в том же домике живет сейчас дальний родич Глыбы Иван Капуста, совсем больной, разбитый параличом человек. Так, Иван?.

— Ну, и дальше? — не глядя на шкипера, сказал Иван.

— В городе мало кто знает Ивана Капусту, — продолжал Шорохов, — потому что человек он не здешний, да и кому, кроме немцев, охота копаться в чужих делах? Правда, Глыба?

Глыба не ответил. Он сидел неподвижно, чуть наклонясь над скамьей, и смотрел на. свою деревянную ногу.

— А если копнуть, — продолжал Шорохов совсем тихо, — то окажется интересная картина: больной этот человек — никакой ни родич Ивану Глыбе, а раненый советский офицер, не успевший уйти со своими друзьями...

Иван продолжал молчать. Только взгляд его скользнул по лежавшему у двери железному болту, и рыбак незаметно подвинулся к нему.

— Это ни к чему, парень, — сказал шкипер, перехватив его взгляд. — Мы с тобой не бандиты, чтобы проламывать друг другу черепа стальными болтами.

Иван в упор посмотрел на Шорохова и глухо спросил:

— Выдашь?

Шкипер засмеялся:

— Чудак ты, Глыба...

— А зачем же рассказывать тогда об этом? Думаешь в страхе меня держать?

— Хочу, чтоб верил ты мне, Глыба, — просто ответил шкипер. — Вместе ведь работать будем.

*

К полудню Ленька Глыба привез на шхуну Юру Араки и его друга Сашу Аджарова. Улыбаясь, Юра подошел к шкиперу.

— Пришли мы, — сказал он.

Глыба стоял у борта, с неприязнью глядя на юношу. Он мог простить его отцу и спекуляцию на рынке и даже кофейню, но это «отпуск только за германскую валюту» Глыба не мог простить ни старому греку, ни его сыну. Когда Юра, поздоровавшись со шкипером, подошел к рыбаку и протянул для приветствия руку, Глыба не ответил и прошел на нос шхуны.

— С ним это бывает, — засмеялся шкипер. — Не огорчайся.

На носу шхуны уже командовал Ленька. Заложив руки за спину и по-морскому широко расставив ноги, он кричал на воображаемых матросов:

— Пошел все наверх паруса ставить! Живо, молодцы!

Только один он видел, как вверх взметнулся продырявленный океанскими бризами фок, взлетели кливер и бом-кливер, и шхуна, зарываясь подветренным бортом в пену, понеслась по клокочущим гребням волн.

— Поднять бизань! — кричал Ленька, вытирая рукавом пиджака нос. — Очистить грота-фал! Живо, черт бы вас подрал! Эй, там, на шканцах, подтянуть шкоты!

— Как там дома, Ленька? — подойдя к брату, спросил Иван.

Ленька посмотрел невидящими глазами.

— Как дома, спрашиваю? Все в порядке?

— А чего не в порядке, — опомнился Ленька. — Дядя Ваня лежит, мать огород копать начала. Я ей помогал. А потом вот привез Сашу и этого... Юрку.

Саша Аджаров был давним другом Юрки Араки. Вместе они учились, в один и тот же день впервые надели пионерские галстуки и на одном и том же собрании их принимали в комсомол. Вручая им комсомольские билеты, секретарь сказал, обращаясь к Саше:

— Есть в тебе, Саша, что-то такое... Замкнут ты очень... Со стороны посмотреть — будто жизнь не любишь...

— Такой у меня характер, — ответил тогда Саша. — А жизнь я люблю.

Саша и действительно был каким-то уж очень замкнутым пареньком. Но, как ни странно, это не отталкивало от него, а вызывало невольное сочувствие. Почему-то думалось: его все время что-то угнетает, он всегда носит в себе какую-то тяжесть. Но он на сочувствие друзей неизменно отвечал:

— Все хорошо.

И только один Юра Араки знал, почему Саша такой.

Было Саше всего десять лет, когда ушел отец. Саша хорошо помнит то утро, когда отец взял его за руку, вышел с ним в садик, сел на скамью и усадил сына на колени. Саша с тревогой поглядывал на его осунувшееся, ставшее незнакомым лицо. Отец долго молчал, и Саша видел, как дергается у него под глазом, а сами глаза — влажные, печальные. Потом отец сказал:

— Попрощаемся, сынок... Уезжаю я... Так получилось...

Саша уткнулся ему в плечо, всхлипнул. Он не мог понять, что происходит между отцом и матерью, но чувствовал: происходит что-то нехорошее. Он не раз слышал, как мать говорила: «Пойми, мы стали совсем чужими...»

— Я хочу с тобой, папа, — сказал в то утро Саша.

— Нет, сынок, — ответил отец. — Тебе трудно будет без мамы. И ей будет тяжело без тебя.

— А тебе без меня будет хорошо? — спросил Саша.

Отец прижал его к себе так, что Саша чуть не вскрикнул. Потом ссадил его с колен, несколько раз поцеловал и ушел.

А потом к ним приехал чужой человек и мать сказала:

— Это твой новый папа. Ты должен его во всем слушаться, и тогда он будет тебя любить.

Саша старался во всем слушаться, однако новый папа никак не мог его полюбить. И Саша никак не мог полюбить нового папу.

Так и жили они под одной крышей, а совсем чужие...

А еще через два года и случилось то, от чего Саша стал таким угрюмым и замкнутым.

Как-то утром, собираясь в школу, Саша заглянул в комнату матери и отчима. Матери в это время там не было, а отчим сидел перед зеркалом и брился. Саша сказал:

— Я ухожу. Можно мне взять на завтрак?

Деньги, которые мать оставляла ему на завтрак, обычно лежали на ее туалетном столике. Отчим, не оборачиваясь, бросил:

— Возьми.

Саша подошел к столику — денег не было. Ему не хотелось снова обращаться к отчиму, и он, ни слова не сказав, вышел из комнаты.

Вечером мать спросила:

— Сколько ты брал денег?

— Ни копейки, — ответил Саша. — Там ничего не было.

Мать пытливо посмотрела на него, переспросила:

— Сколько ты взял денег?

— Я же сказал, — ответил Саша.

— Ты сказал неправду. — Он увидел, каким злым вдруг стало ее лицо. — Там было двадцать рублей, и ты их взял.

Саша побледнел. Никогда еще не было такого, чтобы ему не верили. «Зачем она так?» — подумал он, глядя в пол.

— Ну? — мать резко вздернула его голову за подбородок. — Куда ты дел деньги?

— Я не брал их, — тихо ответил он. — Я ведь сказал тебе, что не брал.

Мать позвала отчима.

— Ты слышишь, — обратилась она к нему, — он утверждает, что никаких денег на столике не было.

Отчим пожал плечами:

— Я сам положил их туда утром. Не могли же они испариться... — Он посмотрел на Сашу, опустил руку на его плечи. — Лучше бы ты попросил у меня, если тебе что-то надо было купить.

Саша не отвечал. От обиды, от боли, от стыда за мать, которая обвиняла его в воровстве, ему, казалось, нечем стало дышать.

— Мелкий воришка, — брезгливо сказала мать и ударила его по щеке. — Мелкий, грязный воришка!

И снова ударила.

Он стоял перед ней, слезы текли у него по щекам, но он молчал. И не двигался с места.

— Какая гадость, — проговорил отчим. — Такой маленький и уже... Вот из таких и вырастают настоящие негодяи...

Не взглянув ни на мать, ни на отчима, Саша выбежал из комнаты. Забился в уголок сада и просидел там несколько часов. Потом, уже ночью, тайком пробрался в свою комнатушку, лег, не раздеваясь, на кровать и до рассвета не сомкнул глаз.

Утром, за чаем, мать сказала:

— Папа настоял, чтобы я простила тебя. Поблагодари его за это.

Саша не ответил ни слова.

Шли годы, а он так и не смог забыть обиды. Рос молчаливым, угрюмым мальчишкой. Никому, кроме Юры, об обиде никогда не рассказывал, и хотя со временем боль перестала быть такой острой, Саша уже не изменился.

Отчим и мать Саши были врачами. Когда началась война, они пристроили сына к родственнице, а сами ушли на фронт. Оставшись один, Саша как-то сразу повзрослел, стал еще серьезнее. И хотя юноше шел всего семнадцатый год, ему часто казалось: детство осталось так далеко позади, что теперь его и не разглядишь.

Домик, где поселился у родственницы Саша, находился неподалеку от кладбища. Почти каждую ночь оттуда слышались автоматные очереди, а иногда и предсмертные крики. Саша долго не мог уснуть, бегал по комнате взад-вперед, закрывал ладонями уши, но выстрелы доносились так же громко, будто стреляли совсем рядом. А утром кто-нибудь говорил, озираясь по сторонам:

— Еще семерых расстреляли, гады...

Как-то Юра Араки пришел к своему другу, вызвал его во двор. Они сели на скамью. Юра ломал на кусочки засохшую веточку яблони. Саша молча смотрел на его худые смуглые руки.

— Как будем жить, Юрка? — наконец спросил он. — Комсомольцы мы с тобой или кто? Имеем ли право сидеть сложа руки?

— «Что-то надо делать, а что — не знаю, — вскинул Юра черные, влажные глаза. — Все замкнулись...

— В норы попрятались, как мы с тобой. А некоторые с немцами заигрывают...

— Ты об отце?

Юре нелегко было слушать такое, но что он мог сказать? С тех пор, как отец открыл кофейню, Юра чувствовал: живут они на вулкане, который все время шумно дышит и тревожно вздрагивает. В любую минуту дня и ночи огонь может вырваться наружу и тогда — конец. Часто Юра ловил на себе тревожный взгляд отца: «Ты понимаешь: нельзя иначе, — говорил он. — Никто не должен уходить от своего долга».

Отец никогда не просил Юру быть осторожным и ни словом не обмолвился о том, что иногда происходит в кофейне: он видел, что сын во всем разбирается. Но когда однажды Юра заикнулся было о помощи, отец твердо сказал:

— Нет. — Помолчал минуту, подумал и повторил: — Нет.

— Но ведь никто не должен уходить от своего долга, — напомнил Юра.

— Твой черед придет, — сказал отец.

Больше они об этом не говорили. Юра замечал, как многие посетители кофейни — старые рыбаки, портовые грузчики в замусоленных, излатанных робах, даже базарные торговки смотрят на отца с презрением, почти с ненавистью. Все чаще и чаще можно убыло слышать глухое, оскорбительное: «Немецкий прихвостень. Холуй. Люди дохнут с голоду, а он наживается...».

Отец молчал, будто ничего не слышал, но Юра знал: опять он будет стонать во сне, опять будет хвататься за сердце. И Юра тоже молчал. Он понимал: никто посторонний не должен знать, что кофейня — это и штаб, и явочная квартира, где встречаются люди, делающие большое и важное дело. Не мог он сказать об этом даже своему лучшему другу Саше Аджарову: это была не его тайна.

— Сын за отца не отвечает, — серьезно сказал Саша, — но мы то... Время идет, а мы сидим, мечтаем, когда прогонят немцев. Разве наше время не пришло?

— Наше время пришло, — ответил Юра.

Он быстро подошел к полузасохшей сливе, соскоблил с нее несколько комочков клея и, вернувшись, сказал:

— Идем. Начнем вот с этого.

Юра снял фуражку и из-за подкладки вытащил квадратный листок бумаги. Черными чернилами на нем было написано:

«Все фашисты — гады!»

Первую свою листовку они повесили рядом с приказом коменданта города, в котором жирным шрифтом было напечатано:

«За распространение большевистских листовок устанавливается смертная казнь».

Саша уже почти приклеил листовку, когда услышал, как Юра тихонько свистнул, предупреждая об опасности: стуча каблучками, к ним подходила девушка в зеленой косынке, с лакированной сумочкой в руках.

Это была Нина Балхаш. Она училась вместе с ними в десятом классе. Держалась Нина всегда немного высокомерно, называла ребят «мальчиками», но в общем-то ее любили за общительный и веселый характер. Саша знал, что Нина перед самой оккупацией города получила извещение о гибели отца, собирался сходить навестить ее, да все откладывал. И вот теперь...

Нина подошла, взглянула на листовку, потом на Сашу.

— Видишь, кто-то работает, — сказал Саша. — Есть, оказывается, смельчаки...

Нина улыбнулась.

— Во-первых, здравствуй, — чуть насмешливо проговорила она. — Во-вторых, Юрка Араки свистит поздновато, надо пораньше. А в-третьих, Саша, ты всегда был немножко неряшливым. Вот и сейчас, смотри, руки у тебя в клее, даже на лбу застыл клей...

Саша смущенно смотрел на улыбающуюся девушку, не зная, что сказать. Но Нина сама взяла его под руку, бросила:

— Идем. И Юрка пусть идет. Возле вашей «работы» стоять не так уж безопасно...

Они пошли к Нине. Девушка усадила их на диване, принесла чай, поставила на стол, сказала:

— Хлеба у нас с мамой нет третий день, прошу извинить.

— Пожалуйста, — проговорил Юра. — Мы не голодные.

— Тогда давайте поговорим. — Нина села на диван между ними, взглянув поочередно на обоих. — Я давно хочу начать что-то делать, но одной как-то страшно. Теперь нас будет трое. Вы не против? Вы верите мне?

— Мы же тебя знаем, — просто сказал Саша.

И они начали действовать.

Их короткие, написанные твердым сашиным почерком листовки появлялись на витринах, на стенах театра и кино и большей частью рядом с немецкими приказами, в конце которых всегда стояли одни и те же слова:

«...смертная казнь!»

Гестаповцы устраивали облавы, арестовывали на улице всех подозрительных. А Юра ворчал:

— Только щекочем немцам нервы... Надо браться за дело по-настоящему.

И как раз в это время Христо Юрьевич Араки сказал сыну:

— Юра, я хочу устроить тебя на шхуну. Рыбаком и матросом. Так надо.

— Хорошо, папа, я пойду, — ответил Юра.

— У тебя есть друзья. Надо человека два-три... Только не стоит говорить, что предложение работать на шхуне исходит от меня. Понимаешь?

— Я поговорю с товарищами, папа. Ты можешь не беспокоиться.

— Юра... — Христо Юрьевич подошел к сыну, положил руку на его плечо. — Юра, то, что я тебе предлагаю, может быть не совсем безопасным. Ты должен все хорошо обдумать.

— Я обдумаю, папа. А разве твоя работа совсем безопасная?

— Ну, какая уж тут опасность? — Христо Юрьевич улыбнулся. — Кофейня — это не фронт, Тихо, спокойно...

— Да, да, — сказал Юра, — я все понимаю... Тихо, спокойно...

*

Иван Глыба встретил Нину Балхаш более радушно, чем Юру. Но когда она, проходя по палубе, зацепилась каблучком за трос и чуть не упала, рыбак не утерпел:

— Да... Тут твои каблучки нужны, как щуке зонтик... Не на бал пришла...

— Это правда, Иван Андреевич, — улыбнулась Нина.

Она сняла туфли, вытащила из узелка легкие тапочки, переобулась. Заметив, что Глыба смотрит на ее руки, сказала:

— Не думайте. Иван Андреевич, что не смогу сетки выбирать. Я часто ходила в море с отцом.

— Не сможешь, так поможем, — успокоил Глыба.

Он направился на корму, где кучей лежали сетки и начал их просматривать. Юра тоже подошел к сетям, молча стал помогать. Вот он обнаружил изрядную дыру, видно, нити здесь перепрели, и рыба изорвала несколько десятков ячеек. Юра достал из кармана деревянную иглу, взял моток суровых ниток и принялся подвязывать сеть. Он работал ловко и быстро, игла мелькала в его руках так, будто он был заправским рыбаком...

Юра чувствовал, что Глыба украдкой наблюдает за ним; его тяготило молчание Ивана, в котором сквозило явное недоброжелательство, но он продолжал работать, точно ничего не замечая. Как бы между прочим Иван спросил, кивнув на надвязанные ячейки:

— В школе, что ли, учили?

— Нет, Иван Андреевич, — ответил Юра. — Папа учил. Он в этом деле настоящий мастер.

— Папа? — Глыба деревянной ногой отшвырнул пробковый поплавок, отвернулся. — Что и говорить, папа твой настоящий мастер...

И ушел, не взглянув на Юру.

Утром на шхуну прибыл «представитель» комендатуры ефрейтор Фриц Люмке. Это был небольшого роста, коренастый, с плечами боксера немец. Беглым взглядом окинув шхуну, он потребовал от Шорохова собрать всю команду.

Первым подошел Глыба. Он подчеркнуто вежливо поздоровался и с явной насмешкой спросил:

— Стоять смирно, господин немец?

Ефрейтор взглянул на его деревяшку и ничего не ответил.

Вслед за Глыбой подошли Юра и Саша и, наконец, снимая на ходу фартук, рядом со шкипером остановилась Нина.

— Все в сборе, — доложил шкипер.

«Представитель» немного помолчал, словно собираясь с мыслями, потом начал:

— Ты есть, ты есть, ты есть, — он пальцем поочередно показывал на шкипера, Глыбу, Нину, Юру, — все есть под моим команда. — Я есть, — Люмке стукнул себя в грудь, — начальник. Я требовать: раз — на корабль никакой политика. Никакой! Два — на корабль ни один посторонний шеловек не быть должно. Три — за имение оружья я арестовать. Иметь вопросы?

Команда молчала. Фриц Люмке пытливо ощупывал глазами рыбаков. Особенно долго он смотрел на шкипера, на его упрямую складку между бровей. И, кажется, остался доволен первыми наблюдениями. На его лице появилось нечто похожее на улыбку, и Люмке сказал:

— Завтра, когда есть пять часов — все пошел море. Тоже и я.

Глава 3

Вслед за ефрейтором на берег съехали шкипер, Глыба, Юра Араки. Нина и Саша должны были дежурить на шхуне до тех пор, пока их не сменит Юра. Он обещал вернуться к полудню. Но не прошло и часа, как Юра явился на шхуну. Он был до крайности возбужден. Глаза его блестели.

— Видите? — показал он рукой на высокую баржу, стоявшую с наружной стороны мола. — Видите баржу?

— Видим баржу, — ответил Саша.

— Смотрите на борт. Рядом с кормой иллюминатор. Видите? Так вот, за этим иллюминатором сидит человек, которого немцы наверняка расстреляют или повесят. Коммунист. Подпольщик.

Юра умолк и стал пристально разглядывать далекий иллюминатор баржи, неясный силуэт часового, ходившего взад-вперед по молу, застывшую стрелу подъемного крана, нависшую над морем. Потом он сказал:

— Мы должны помочь этому человеку. Понимаете, нам это легче сделать, чем другим... С моря... На шлюпке.

— Это все правда? — тихо спросила Нина.

— Все правда. Я встретил знакомую девчонку. Отец у нее — грузчик в порту. Она от него все узнала.

— Кто эта девчонка? — спросил Саша. — Ей можно верить?

— Гнетнева.

— Валя Гнетнева? — вспомнила Нина. — Я ее хорошо знаю. Комсомолка.

Теперь и Нина, и Саша тоже смотрели на маленькое оконце, темнеющее в борту баржи. Со шхуны казалось, что баржа стоит вплотную к немецкому транспорту, словно пришвартованная. Но на самом деле между транспортом и баржей пролегала широкая каменная стена мола, по которой вышагивал часовой с автоматом в руках.

Баржа была странная. Верхняя часть ее кормы, как у каравеллы, нависла над водой. Руль почти на метр выступал из воды, широкая черная ватерлиния перепоясывала баржу.

— Этот ефрейтор Фриц, наверно, вернется и будет ночевать на шхуне, — наконец раздумчиво заговорила Нина.

— Тем лучше! — убеждал Юра. — Если нам удастся это сделать и немцы утром поднимут панику, мы тут ни при чем. Ефрейтор Фриц подтвердит, что вся команда ночевала на шхуне.

— Ветер, кажется, свежеет, — заметил Саша.

— И что? — Юра посмотрел на море, покрывшееся крупной рябью.

— Хорошо, — неожиданно ответил Саша. — Иллюминатор придется распиливать, и всякий шум... Волны заглушат это... Хорошо все складывается.

*

Ветер все больше крепчал. Море потемнело и глухо вздыхало. О борт шхуны бились еще невысокие, но уже островерхие волны. Якорная цепь то натягивалась, как тетива, то внезапно провисала, почти до самого клюза погружалась в воду. Луна на минуту выглянула из-за туч и, словно испугавшись мрачного и неласкового моря, снова скрылась. Ванты и тросы угрюмо пересвистывались, шхуну переваливало с боку на бок, и мачты чертили невидимые линии в небе. Вдали чернел горизонт, и оттуда, казалось, вытекал мрак.

В кубрике стояла глубокая тишина. Только посапывал во сне Иван Глыба, да скрипела деревянная обшивка судна.

Юра Араки лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к ветру. Ему казалось, что шхуна несется в штормовом море, на палубу вкатываются громадные волны и, снова падая за борт, клокочут и пенятся. Низко по небу мчатся темные тучи, почти задевая за верхушки мачт. И где-то далеко-далеко, за гребнями волн, гудит корабельный колокол, призывая на помощь. Шкипер Шорохов всматривается в темноту и кричит хриплым простуженным голосом:

— Лево руля! Пошел все наверх паруса ставить! Живо, молодцы! Поднять бизань, очистить грота-фал! Живо, черт бы вас подрал!

Юра улыбается. Это не шкипер, это Ленька Глыба командует невидимыми матросами. Фантазер! Мечтатель! Юра Араки тоже любит мечтать. Разве мало он был в свое время и шкипером, и корсаром, и открывателем земель, и индейцем... Юра снова улыбается и вспоминает один из случаев. Они с Сашкой Аджаровым учились тогда в третьем классе. Фенимор Купер покорил сердца мальчишек. Только успев прочитать первые страницы «Зверобоя», Юра сразу перенесся в тот мир широких лесов и озер, где за дымными кострами индейцы передавали друг другу трубку мира, где острый томагавк рассекал черепа врагов и последний из могикан Чингачгук выходил на тропу войны. Все было ново и необыкновенно. Он, Юра Араки, перестал быть самим собой. Это уже не он шел в школу с книгами под мышкой и с бутербродом в кармане. Великий воин Чингачгук осторожно крался по лесной тропинке, низко наклоняясь к земле и изучая следы. Вот он подходит к большому вигваму, который когда-то назывался школой, и с горделивой осанкой, как и подобает воину, приветствует своего бледнолицего брата:

— О, славный Соколиный Глаз! Привет тебе от великого краснокожего воина Чингачгука!

Щупленький сторож с метлой в руке смотрит в недоумении на «краснокожего» и пожимает плечами.

— Что с тобой, братец? — спрашивает он. — Чи белены объелся?

— Я вышел на тропу войны, о бледнолицый брат, и пусть гуроны трепещут, как листья на дереве! — продолжает «воин» и подходит ближе к сторожу. Тот на всякий случай отступает к двери и поднимает метлу.

— Довольно, братец, шутить, — замечает он. — Никакой я тебе ни соловьиный глаз, а сторож Михеич. Понятно?..

Но «делавара» нелегко провести. Он снова делает шаг вперед и говорит:

— Мой брат хитер, как лисица. Это достойно великого бледнолицего воина...

Михеич скрывается за дверью, «Чингачгук» остается один и, скрестив на груди руки, некоторое время продолжает стоять безмолвно...

На другой день в перемену Юра остановился около стенгазеты, которую уже окружили ребята. В большой рамке, разукрашенной листьями дуба, стоял «краснокожий» Юра Араки с закрытыми глазами, скрестив на груди руки. На поясе у него, как убитые куропатки, висели скальпы. Рядом лежал томагавк — что-то похожее на топор мясника. Лицо у Юры было татуировано, в волосах торчали перья. Под рисунком надпись:

«Очнись, о великий фантазер! Завтра контрольная по арифметике».

Да, Юра был фантазером и мечтателем. Но когда это было? Давно-давно. Теперь не то время. Надо не мечтать, а действовать. Кто этот человек, которого немцы бросили в трюм баржи и хотят лишить жизни? Кто он? Юра не знает. Он знает только одно: он рисковал жизнью ради того, чтобы скорее рассеялся мрак, и Юра Араки мог весело смеяться, учиться, мечтать. Теперь пришла очередь Юры и его друзей посмотреть в лицо смерти ради того, чтобы помочь этому человеку. Страшно? Да, Юре страшно. Нина хотя и молчит, но ей тоже нелегко быть спокойной в такие минуты. Страшно, наверно, и Саше, да не такой он парень, чтобы сказать об этом...

Чуть слышный звук донесся до Юры. Словно пролетел комар. И еще раз. Это Нина за своей перегородкой, сделанной из одеяла, тронула тонкую струну гитары. Значит, пора.

Юра приподнялся, не вставая с койки натянул на себя пиджак, надел ботинки и крадучись, неслышно вышел на палубу. Вслед за ним вылез из кубрика Саша, и последней, держа в руках ножовку, показалась Нина.

— Подождите здесь, — прошептал Саша.

Он ощупью добрался до шкиперской каюты и лег на палубу у самой двери. Так он лежал минуты три. Ни один шорох не донесся до его слуха из каюты, и он вернулся к своим друзьям.

— Ломик взял? — спросил он у Юры.

Юра молча кивнул.

— Веревку?

Один за другим они подошли к краю кормы, и Саша начал отвязывать шлюпку.

— Ну, пора! — сказал он. — И самое главное — тишина. Ни одного звука.

Саша сел на весла, Юра на носу, Нина на корме. Молчали.

Шлюпку бросало из стороны в сторону, но Юра ловко направлял ее вразрез волн, чтобы не зачерпнуть бортом воды. Вот и темная стена мола. Теперь яснее слышится глухой гул разбивающихся волн. А чуть правее похожая на чудовище покачивается баржа. Саша наклонился к Юре.

— Правее, — прошептал он. — И через несколько секунд: — Стоп!

Он схватился за руль баржи и подвел шлюпку под самую корму. Прислушались. Потом Юра взял веревку, перекинул ее через перекладину руля и быстро вскарабкался на баржу. Саша привязал за один конец веревки ломик и стал ждать.

Ему казалось, что Юра делает все очень медленно. Наконец ломик пополз вверх, и сразу же веревка упала в шлюпку. Саша отпустил руль, шлюпку бросило волной в сторону, но Нина уже держала в руках весла. Подгребая снова к барже, она старалась направить нос лодки к иллюминатору. И когда Саша издал короткий шипящий звук, Нина убрала весла и встала. Обернувшись, она увидела, что Саша обеими руками уцепился за иллюминатор и приник к стеклу лицом. Море то поднимало шлюпку вверх, то опускало, и тогда Саша повисал на иллюминаторе. Раза два или три он тихонько постучал в иллюминатор и прислушался. Никакого ответа. Тогда он надавил на стекло и сразу почувствовал, как оно подалось внутрь трюма.

В трюме кто-то глухо застонал. Саша затаил дыхание. На мгновение он даже растерялся. Там, на шхуне, когда они обсуждали план освобождения подпольщика, все казалось проще. И не так страшно... А здесь... Может, в эту самую секунду часовой подошел к борту, может, уже поднимает автомат... Пройдет еще миг, перед глазами, как вспышка магния, блеснет сноп огня и — конец.

Шлюпка пошла вниз, в ложбину между волнами, и Саша присел на корточки. В густой темноте он не мог видеть лица Нины, но был почти уверен, что она смотрит на него осуждающе, как будто говорит: «Трусишь? А я-то думала, что ты не из таких...»

Нет, Саша не трусил. Ему было просто страшно, вот и все. Какому человеку не страшно, когда смерть стоит совсем рядом, так близко, что ее почти чувствуешь? Но это не значит, что страх сильнее другого чувства — долга...

Шлюпку вновь поднимает волной, и Саша опять протягивает руки к иллюминатору. Вот оконце стало на уровне с его головой, Саша вцепился в него пальцами, горячим, взволнованным шепотом позвал:

— Товарищ!.. Товарищ!..

В ответ — ни звука, ни шороха. Саша до боли в глазах всматривается в темноту трюма, но, кроме этой темноты, ничего не видит. Тогда он снова зовет:

— Товарищ! товарищ!..

И вдруг чьи-то пальцы коснулись его руки. Потом вплотную к иллюминатору приблизилось лицо, и человек прошептал:

— Андрей?

— Нет, — ответил Саша. — Но мы хотим помочь вам... Подпилите доску, у нас есть пилочка...

— Руки связаны, — донеслось в ответ. — И здесь металлическая обшивка...

Саша медленно опустился в шлюпку. Страшная усталость внезапно сковала его тело и мысли. Хотелось сидеть вот так, без движений долго, долго. И ничего не делать. Не было сил даже пошевелить рукой.

Нина наклонилась к нему и, касаясь губами его уха, спросила:

— Что?

— Плохо, — даже не сказал, а выдохнул Саша. — Внутри — железо. И у него связаны руки.

Он усилием воли превозмог слабость, встал и вновь приник к иллюминатору.

— Что же делать? — жарко, с отчаянием в голосе зашептал Саша. — Вас хотят...

— Знаю... — человек отвечал тихо, но твердо. — Спасибо, товарищи. Уходите. На барже — часовой. Передайте...

Шлюпка провалилась вниз, Саша на мгновение повис на руках, но пальцы вдруг разжались, и он, зацепив ногами за весло, с грохотом упал на дно лодки. В ту же секунду Нина услышала, как по палубе тяжело затопали сапоги.

*

Юра Араки лег на живот и, прижимая к себе ломик, отполз от руля к низкому борту. Ему казалось, что все слышат частые-частые удары его сердца: тук-тук, тук-тук... Он задержал дыхание, но сердце продолжало гулко стучать. Тогда он прижался лицом к мокрой от брызг палубе и долго лежал без движений. Немного успокоившись, он приподнял голову и осмотрелся. Глаза его привыкли к темноте, он уже различал отдельные предметы. Вот деревянная надстройка, которая, видимо, служит рубкой. Рядом, прямо по середине баржи, блестит широкая полоса железа с двумя замками на концах. Это прогоны, наглухо закрывающие люк в трюм. Чуть подальше высоким штабелем сложен канат, сверху прикрытый брезентом. А еще дальше, за этим штабелем, виднеется горка какого-то хлама: не то пустых консервных банок, не то медных гильз.

Сколько ни всматривался Юра в темноту, он нигде не увидел часового. Ни одного движения, ни одного звука. Только шумит море. Он хотел уже приподняться, как вдруг услышал визг ржавых петель. Дверь рубки распахнулась. Прижавшись к борту, Юра замер: из рубки вышел часовой с автоматом на шее и остановился недалеко от Юры. Казалось, он к чему-то прислушивался. Так он стоял долго, поглядывая то на мол, то на берег, то на море. Потом, успокоившись, достал из кармана папиросу, повернулся спиной к ветру, чиркнул зажигалкой. Огонек выхватил кусок темноты и погас. Немец прислонился к рубке. Он стоял спиной к Юре, высокий, сутулый, с длинными руками. Когда он затягивался папиросой, Юра видел большие сапоги и широкую тень немца.

На шхуне они условились, что ломик нужно пустить в ход в самую критическую минуту. Если бы немец что-либо услышал и дело могло провалиться, Юра должен был пойти на риск и прикончить часового.

Как он это сделает, Юра не представлял. На этой огромной барже, видя недалеко от себя высокого, неуклюжего, в темноте похожего на чудовище немца, Юра казался самому себе маленьким, жалким мальчишкой, которому не избежать расправы за свою дерзость. Стоит немцу направиться, в его сторону — и все будет кончено. Он даже не станет стрелять, а просто приподнимет его над палубой, стукнет головой о борт баржи и, как щенка, вышвырнет в море...

И все же Юра крепче и крепче прижимал к себе ломик, единственное свое оружие. И не спускал глаз с немца. Немец стоял все так же неподвижно, но что-то в его позе изменилось. Вначале Юра не мог понять, что именно. По-прежнему вспыхивал огонек папиросы, тускло освещая огромные грязные сапоги, по-прежнему маячила в темноте круглая, как шар, голова... И все же Юра скорее почувствовал, чем увидел, какую-то перемену... Да, конечно, немец насторожился. Чаще стала вспыхивать папироса, ярче разгорался ее огонек, а голова чуть склонилась на бок: так наклоняют голову, когда к чему-то прислушиваются...

Юра тоже прислушался. Волны бились о баржу, ветер посвистывал в клюзах, скрипела обшивка... Но кроме этих звуков, к которым слух уже попривык, послышался еще один, незнакомый и непонятный. Будто ветер пригнал с моря отяжелевшее в воде бревно и оно, раскачиваясь на волне, трется о борт баржи, царапает деревянную обшивку. А может, это и не бревно, а что-то другое?..

Часовой повернулся лицом к Юре, но с места не сошел. Продолжая прислушиваться, он, казалось, смотрел Юре прямо в глаза. И Юра не мог оторвать глаз от немца. Ему хотелось еще плотнее прижаться к борту баржи, слиться с ним, однако он продолжал лежать без единого движения, понимая, что малейший шорох привлечет внимание часового. За короткий миг, пока немец стоял в нескольких шагах и смотрел в его сторону, он пережил столько, что ему хватило бы на целые годы.

Часовой сделал шаг, другой, третий, все ближе и ближе. Сапог с подкованным каблуком на мгновение остановился рядом с лицом, потом медленно поднялся, громыхнул чуть подальше: немец шел к корме, откуда доносились подозрительные звуки. Шел медленно, словно ожидая, что тревога рассеется сама по себе и ему не нужно будет сталкиваться с неизвестной опасностью.

Но Юра знал лучше, чем немец: тревога не рассеется, пройдет еще несколько секунд, и немец увидит рядом с баржей шлюпку...

Юра привстал и по-кошачьи неслышно, как мог ходить только Юра-Чингачгук, пошел вслед за немцем. Он понимал: если часовой обернется, ему, Юре, придет конец. Немец вскинет автомат и, не целясь, в упор прошьет его короткой очередью.

И все же он продолжал красться вслед за немцем, сжимая обеими руками ломик, ставший почему-то неимоверно тяжелым. Несколько раз ему хотелось броситься на часового и, пока тот опомнится, размозжить ему голову, чтобы избавиться наконец от этого крайнего напряжения и ускорить развязку. Но каждый раз он останавливал себя, мысленно говоря одно и то же: «Нет, не успею... Он убьет меня раньше, чем я сделаю шаг...»

Вдруг за бортом послышался грохот, потом всплеск весла. Что-то ударило в борт баржи, что-то большое, тяжелое. Часовой сорвал с шеи автомат, рванулся к тому месту, откуда послышался шум. Вот он наклонился над бортом, стираясь что-либо разглядеть в темноте. И тут Юра поднял ломик. Поднял и с силой опустил на голову немца. Тот не вскрикнул, не застонал, только легкий выдох вырвался из его груди. Булькнул упавший в воду автомат, и все было кончено.

Немец повалился на палубу, к самым ногам Юры. И сразу наступила тишина, такая, какой в эту ночь еще не было. Или это только показалось Юре, потому что так же свистел ветер, так же бились о борт баржи волны, глухо накатывались на мол и пенились. А Юра ничего этого не слышал. Он стоял над убитым немцем, над первым убитым им человеком.

Время шло, и Юра вдруг с ужасом подумал, что из-за его медлительности может сорваться все дело. Он перегнулся через борт и не очень тихо, будто забыв об опасности, позвал:

— Саша, сюда! Бросай веревку.

Через минуту Саша уже стоял рядом с Юрой. Увидев убитого немца, он невольно попятился, потом, все поняв, спросил:

— Где люк, не знаешь?

— Знаю, идем. Идем быстрее.

Теперь ему казалось, что они делают все очень медленно.

— Скорее, скорее! — лихорадочно торопил он друга. — Слышишь, я прошу тебя, скорее!

Подбежав к люку, он выхватил из рук Саши ломик, продел его в дужку замка, рванул.

— Чшш-ш! — Саша наклонился, горячо зашептал: — С ума сошел! Дай я тебе помогу. И тише, тише ты!!.

Они вдвоем налегли на ломик, взломали замок, по скользкому трапу спустились в трюм. Саша снял пиджак, завесил им иллюминатор и только тогда включил карманный фонарик.

Прислонившись к стене, стоял человек. Заросший, с черными кровоподтеками на лице, с разбитым ртом. Губы его что-то шептали, но что — услышать было нельзя. Потом человек повернулся к ним спиной, показал связанные руки. Когда Саша разрезал веревки, он с глухим стонам развел руки в стороны. И, шагнув к Юре и Саше, он прижал их к себе:

— Родные мои...

*

Баржа осталась далеко позади, но никто еще не проронил ни слова.

Юру била неудержимая дрожь, словно ледяной ветер пронизывал его тело.

— Ты убил его? — шепнула Нина.

— Убил.

Снова наступило молчание. И только у самого берега Саша спросил подпольщика:

— Скажите, как вас зовут?

— Называйте меня Артемом Николаевичем... Давайте-ка побыстрее, ребята, а то сейчас начнется...

— Мы живем на шхуне, — словно извиняясь, проговорил Саша. — И там у нас немец. Мы не можем вас укрыть.

— Немцы теперь до меня не доберутся, — ответил Артем Николаевич. — Человек не должен дважды повторять ошибку. Через десять минут я провалюсь как сквозь землю.

Шлюпка ткнулась носом в песок, и Артем Николаевич, слегка прихрамывая, вышел на берег. Прежде чем оттолкнуть шлюпку, он сцепил свои ладони, поднял их и сказал:

— Спасибо вам...

Первым взобрался на шхуну Юра и, склонившись над бортом, протянул руки:

— Нина, я помогу тебе.

Когда девушка ступила на палубу, Юра сказал:

— Иди в кубрик, мы привяжем шлюпку.

Нина осторожно пошла вдоль борта к своему кубрику. Вот уже тускло блеснул медный поручень, Нина поставила ногу на первую ступеньку, и в это время чья-то тяжелая рука легла на ее плечо. Нина замерла, потом медленно повернула голову: на нее строго смотрел Шорохов.

Нина сразу вспомнила, как Иван Глыба говорил Саше о шкипере: «Черт его знает, что это за человек! При Советской власти числился врагом народа, при немцах числится капитаном. Скользкий, наверно, человек, как угорь... А в общем, поживем, увидим».

Нина хотела подать какой-нибудь знак Саше и Юре, предупредить их, но было уже поздно: ничего не подозревая, ребята приближались к кубрику. А когда увидели Шорохова, растерялись и стояли, не произнося ни слова.

Шкипер спросил:

— Катались?

— Да, катались, — ответила Нина.

В это время с баржи высоко-взвилась ракета, и длинная очередь из автомата прорезала тишину.

Шкипер ногой толкнул дверь в кубрик, приглушенно крикнул:

— Живо вниз!

Ракеты вспыхивали одна за другой, и море, казалось, зажглось тысячами огней. В порту стреляли из автоматов и винтовок, длинный луч прожектора шарил по морю, но там только темные волны одна за другой катились на берег, неласковые и угрюмые.

Фриц Люмке выскочил из каюты с пистолетом в руках и, увидев шкипера, спросил:

— Что есть?

Шорохов пожал плечами.

А потом, когда море погасло и Фриц Люмке, не разряжая пистолета, ушел к себе, шкипер спустился в кубрик и сказал, словно обращаясь к самому себе:

— Хорошо, что сегодня никто из команды не покидал шхуну. В порту, кажется, что-то случилось.

Глава 4

Разыскивая Артема Николаевича и тех, кто его освободил, гестаповцы заглянули и на шхуну. Команда была вся в сборе, шкипер отдавал последние распоряжения перед выходом в море. Фриц Люмке стоял на палубе, держа в руках часы. Было половина пятого.

Ветер не спадал, но и не усиливался. Горизонт на востоке не предвещал шторма, и Шорохов не хотел отменять первый рейс. Когда трое гестаповцев поднялись на шхуну, шкипер из рубки крикнул Глыбе и Саше:

— Поднять кливер!

Но в ту же секунду немецкий офицер приказал:

— Отставить!

Фриц Люмке представился и вытянул руку:

— Хайль, Гитлер!

Офицер небрежно отстранил его и направился в общий кубрик. Сопровождавшие его гестаповцы остались на месте, держа автоматы наготове.

Прошло минут десять. Наконец из кубрика донесся грубый, властный голос:

— Люмке!

Чуть не сбив с ног одного из гестаповцев, Фриц Люмке бросился к кубрику. Он даже не почувствовал изрядного пинка, которым гестаповец наградил его вдогонку. Прогрохотав по трапу, Люмке застыл перед офицером.

В кубрике все было перевернуто вверх дном. На полу валялась гитара, матрацы и распоротая подушка. На столе лежал немецко-русский словарь, в некоторых местах переложенный засохшими лепестками розы.

— Должность? — спросил у Фрица офицер.

— Что? — не понял Люмке.

— Должность, болван! — Офицер свирепо взглянул на Фрица и длинно выругался.

— Я — второй адъютант помощника коменданта лейтенанта Штиммера, — заикаясь от страха, ответил Люмке. — Прислан сюда для наблюдения за русскими рыбаками.

— Где провел ночь?

— На шхуне, господин капитан.

— Команда? Что?

— Где была команда, идиот? И не трясись, как студень на блюде.

— Команда никуда не отлучалась, господин капитан.

— Вызвать сюда всех!

— Слушаюсь, господин капитан!

В кубрик спустились шкипер, Юра, Саша, Нина. При тусклом свете коптилки лица их казались бледными и худыми. Стуча деревяшкой, Глыба подошел к столу, за которым сидел офицер, и сказал:

— Не поймали еще рыбки, господин немец. Приходите завтра.

Капитан мельком взглянул на него и коротко бросил:

— Дурак!

Он никому не задавал никаких, вопросов, ни с кем не разговаривал, только приказывал смотреть на него. Смотреть долго, прямо в глаза. Этот немой допрос напоминал сеанс гипноза. У капитана Мауэра были большие выпуклые глаза, с чуть заметной желтизной на белках. Темные зрачки, казалось, то расширялись, то вдруг сужались, и от этого красивое, энергичное лицо немца мгновенно преображалось. То оно было злым, то хитрым, то добродушным и располагающим к доверию.

Нина смотрела в эти глаза, а в уме повторяла одно и то же: «Не думай о том, что было ночью. Просто смотри в эту наглую морду, с кем-нибудь сравнивай». Она почему-то начала сравнивать лицо капитана с лицом Юры. Такой же ровный, красивый нос, немного похожие губы и лоб. А глаза? Вот зрачки сузились, веки чуть дрогнули, и ей показалось, что немец задает вопрос: «Где ты была этой ночью?» У Юры тоже темные зрачки. Но сколько в них всегда тепла! И как можно сравнивать Юру с этим фашистом! Ей захотелось, очень захотелось заглянуть сейчас в большие, добрые глаза Юры. Она представила их и улыбнулась...

Капитан спросил:

— Чему фрейлен улыбается?

— Господин капитан так смешно смотрит, — ответила Нина. — Будто он гипнотизер...

Капитан с явным неудовольствием отвернулся в сторону, спросил:

— Вы есть, рыбачка?

— Я люблю море, — улыбнулась Нина. — Очень люблю море...

Сеанс «гипноза» окончился. Команда удалилась, в кубрике остались только Люмке и капитан. Еще тогда, когда Мауэр узнал, что ефрейтор ночью был на шхуне, он подумал: «Искать надо не здесь». Теперь он в этом убедился окончательно.

Он встал, бросил:

— Ну?

Люмке вскочил, вытянулся.

— Я вас слушаю, господин капитан!

Офицер за отворот пиджака притянул к себе Фрица, свирепо на него посмотрел:

— Слушай, Люмке! Ты будешь следить за каждым шагом своих рыбаков, ясно? За каждым шагом. И если что-нибудь заметишь...

— Так точно, господин капитан!

— Смотри, Люмке... Я верю тебе и советую оправдать это доверие... Ты все понимаешь, Люмке?

— Так точно, господин капитан...

*

— Поднять кливер!

Косой кливер захлопал по ветру, потом надулся, и нос шхуны начал медленно отклоняться в сторону.

Закрепив шкот кливера, Глыба и Саша перешли к фок-мачте. Фок был тяжелый, густо просмоленный, и Юра тоже стал рядом с Иваном, чтобы помочь. Глыба покосился на него, но ничего не сказал. Втроем они быстро подняли парус, и туго натянутая якорная цепь сразу ослабла.

Шкипер дал команду поднимать якорь, и Юра, воспользовавшись этим, побежал на нос, к Нине, которая уже была у лебедки.

— Нина, — тихо опросил Юра, берясь за ручку лебедки, — страшно было, когда он смотрел тебе в глаза?

— Нет. Я думала о другом...

— О другом? — искренне удивился Юра. — О чем же?

— Расскажу, лотом... Пойдем поднимать грот.

А через несколько минут шхуна, одетая во все паруса, медленно развернулась в сторону моря, и Фриц Люмке отметил это событие в своем дневнике:

«6 часов 16 минут. Корабль вышел в море, ветер свежий. Да поможет нам бог...»

Потом зачеркнул слово «нам» и сверху него написал: «мне».

Темная полоска берега уходила все дальше и дальше. А впереди, куда шкипер вел шхуну, уже занималась утренняя заря. Солнце еще не взошло, но далекий горизонт посветлел, согретый теплым, ласковым его дыханием. Обгоняя шхуну, куда-то спешили волны и таяли в бледной предрассветной голубизне.

Юра стоял у борта и не отрываясь глядел на восток. Вот в бирюзе зарозовели едва различимые крапинки и мгновенно исчезли, растворившись в ней. Над морем уже дрожали искры пробивающих волны солнечных лучей. Они то скрывались за пенистыми гребнями, то снова появлялись, разгорались все ярче и ярче. И вдруг море заалело, будто от пролитой в него крови, вспыхнуло: большое, чистое, словно умытое морской водой, всходило солнце.

Нина неслышно приблизилась к Юре, и он скорее догадался, чем услышал ее голос:

«Краше солнца нету в мире бога!..»

Он взглянул на нее и взял ее руку. Ему было приятно, что она поняла его. И он был благодарен ей за это.

— Посмотри, — сказала Нина.

У противоположного борта стоял Саша. Он стоял к ним спиной. Юра и Нина не могли видеть его лица, но и его опущенные плечи, и склоненная на грудь голова, и неподвижность — все говорило о глубокой задумчивости.

— Всегда вот так, — вздохнул Юра. — Замкнется, попробуй расшевелить его... Спросишь: «Что с тобой, Саша?» Ответит: «Все хорошо...»

— Пойдем к нему, — предложила Нина.

Они подошли и стали так, что Саша оказался посредине. Нина придвинулась к нему вплотную, шутлива подтолкнула локтем.

— О чем загрустил, моряк?

Саша медленно поднял взгляд на Нину и ничего не ответил.

— Так о чем же грустишь, моряк? — повторила Нина.

— Я не грущу, — ответил Саша. — Просто так...

— Просто так не бывает, — сказала Нина. И вдруг рассмеялась. — Слушай, Сашок, знаешь, что мне взбрело в голову? Пошли бы мы сейчас к Фрицу Люмке и сказали: «Господин ефрейтор, а ведь часовой с баржи отправился на тот свет благодаря нам. И скажите нам спасибо за то, что об этом не узнал капитан гестапо. Пришлось бы вам, уважаемый Люмке, последовать с нами вместе за этим капитаном. И разделить с нами веселье, которое устроили бы нам в одной из камер...

Саша сказал без улыбки:

— У них там, наверно, мало веселого.

— Ты развеселил бы их, Сашок. Ты ведь у нас весельчак...

— Не смейся, Нина. — Саша снова повернулся к. морю, стал глядеть на далекий горизонт. — Я весельчаком никогда не был и раньше. А теперь... Теперь только и думаю: не до смеха сейчас нашему народу. Плохо...

— Не хнычь! — бросил Юра. — Хныкать и дурак умеет. Мы вот на своей шхуне... Кстати, как называется наша шхуна? Или никак не называется?

— Почему никак? — ответил Саша. — «Мальва». Так она называлась раньше, говорит Иван Глыба. А мы должны сохранить все наше. Пусть так и остается.

— Если шкипер не будет возражать, — заметил Юра..

— «Шкипер, шкипер, ты сердце в море увез девичье!» — пропела Нина. — Что он за человек, наш шкипер?

Юра положил руку на ее плечо, и, стараясь подражать голосу Шорохова, спросил:

— Катались?

— Катались... — ответила Нина.

— Шкипер наш, — уверенно проговорил Юра.

*

Шорохов стоял в рубке, изредка поглядывая на вздрагивающую фосфорическую стрелку компаса. Привычные руки моряка крепко держали штурвал. Он видел из рубки стоявших на палубе молодых рыбаков. «Эти ребята, — думал Шорохов, — сделали то, что с огромным риском предполагали сделать опытные подпольщики (он не сомневался, что они отлучались с баржи именно для этого). Как, не раскрывая себя, предостеречь их от ошибок? Ведь неопытные ребята...» — эта мысль не оставляла его.

В восемь часов утра шкипер распорядился приготовить сети. Иван Глыба и Нина работали на корме, Юра и Саша встали у парусов. Немец равнодушно наблюдал за командой, устроившись рядом с рубкой.

Наконец, выбрав момент, когда порыв ветра ослаб, шкипер крикнул из рубки:

— Убрать кливер!

И как только ребята, наспех привязав кливер к бушприту, подбежали к грот-мачте, последовала команда:

— Взять риф!

Шхуна шла уже под одним парусом. Ход ее значительно сократился. Почувствовав это, Глыба кивнул Нине, и они стали опускать за борт сети. Теперь шхуна должна была описать полукруг и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, замкнуть его. Отсутствие мотора лишало их маневренности. Но Шорохов был опытным моряком. Как только судно начало разворачиваться, он приказал снова поднять кливер. Потом шкипер поставил шхуну под острым углом к волнам, и корабль почти лег в дрейф.

«Ловко, черт! — похвалил про себя Глыба. — Видать, не одну ракушку отодрал от своего сиденья, пока научился...

Он медленно пошел на корму, пристукивая деревяшкой. Поравнявшись с Люмке, Глыба на минуту остановился и торжественно произнес:

— Видал, господин немец? Видал, как надо делать?

Ефрейтор безразличным взглядом окинул Глыбу и ничего не ответил.

Сети выбирали специально установленным на корме деревянным воротом, так называемой вымбовкой. С каждой минутой вращать ворот становилось все труднее и труднее: улов, видно, был неплохой. Теперь уже ефрейтор жадными глазами смотрел за корму, и с его губ срывалось одно и то же слово:

— Шнель! Шнель!

От нетерпения он смешно притопывал, пальцы его рук бегали по форменным пуговицам зеленой шинели, а голова то вытягивалась за борт, то снова пряталась в поднятый воротник.

— Шнель, шнель! — забыв обо всем на свете, твердил немец...

*

На берег возвращались с богатым уловом. Люмке не мог оторвать взгляда от громадных сазанов, трехпудовых сомов, устало зевающих лещей и судаков, Он уже заранее готовился к тому, что и Штиммер, и, возможно, сам комендант полковник фон Зиммер будут пожимать ему, ефрейтору Фрицу Люмке, руку и благодарить за хорошую службу. И как только шхуна пришвартовалась к причалу, Люмке немедленно отправился в комендатуру, передав через Нину шкиперу: ни одной рыбы никто не должен брать без разрешение господина Штиммера.

Но не успел он скрыться, как Глыба подошел к Шорохову и сказал:

— Немцы дадут нам только жабры, Андрей Ильич. Может, рыбных пузырей еще подкинут.

Ответа Шорохова ожидали и Саша, и Юра, и Нина. У каждого из них были родственники и друзья, почти все они голодали. Шорохов это понимал, но ему хотелось, чтобы Штиммер по-настоящему остался доволен командой. Отдать на первый раз всю рыбу, а уж потом попросить для команды. В то же время шкипер был больше чем уверен, что помощник коменданта, кроме пары рыбешек на уху, ничего не даст.

Андрей Ильич посмотрел на команду и спросил у Глыбы:

— Ты можешь спрятать десяток лещей, не уходя со шхуны?

Глыба засмеялся:

— Не уходя со шхуны, я спрячу десяток фрицев, Андрей Ильич.

— Ну, давай Глыба. Только десяток...

Как-то по-особенному лукаво шевельнув усами, Шорохов спустился в каюту.

— Вентерь мой, Сашка! — сразу засуетился рыбак. — Юрка, груз! Нина, веревки!

Он спрыгнул в трюм, и через мгновение оттуда на палубу полетела рыба. Саша бросал ее в круглую конусообразную сеть, Юра в это время привязывал к вентерю тяжелые камни, а Нина между ячейками вокруг сети продевала веревку.

Выбросив на палубу около сотни лещей, сазанов, судаков, Глыба вылез из трюма. С помощью Саши и Юры он, затянув верх вентеря наглухо, опустил его за борт. Юра спустился в шлюпку и привязал конец веревки к подводной части руля.

— Как в аптеке! — довольно потирал руки Глыба. — Я ж говорил Штиммеру: рыбка плавает по дну. Вот она и плавает по дну. Нина, пройдись по палубе шваброй, смой чешуйку.

Через некоторое время на палубу поднялся шкипер. Он подошел к Глыбе и спросил:

— Сколько взял, Иван? Только говорить правду.

— Одиннадцать штук, — не сморгнув глазом, соврал Глыба. — Нам всем по две рыбины, а вам, Андрей Ильич, три. А насчет того, чтобы правду говорить, так вы же сами знаете: врать я не мастер.

— Сомов не трогал?

— Разве ж можно сомов?! Наш надзиратель, наверно, и имена им уже присвоил: сом-Фриц, сом-Ганс и сом-Адольф. Считанные они у него... А вон и они пожаловали за своими сомами!

Штиммер приехал с целой свитой. Заглядывая в трюм, немцы громко выражали свое удовольствие, не обращая никакого внимания на команду. Люмке чувствовал себя настоящим именинником. Он бегал вокруг Штиммера, быстро-быстро что-то лопотал, размахивая руками.

Наконец Штиммер подошел к Шорохову, спокойно стоявшему у борта шхуны.

— Риба не отшень есть много, — сказал он. — Надо больше.

— Это хороший улов, господин лейтенант, — ответил шкипер. — Мы сделали все, что могли.

— Ну, нитшего, нитшего. — Штиммер вытащил из кармана сигареты и милостиво угостил Шорохова. — Другой раз поймайт больше. Эй, Глиб-рибачок! Подходить сюда!

Глыба медленно, громко стуча деревянной ногой по палубе, подошел.

— Курить? — спросил Штиммер, протягивая ему сигару.

— Спасибо, господин немец. Мы табачок. Наш, русский.

— Ты говорил, Иван Глиб, рыбка плавать по одну... А поймайт гут рыб.

— По дну тоже плавает рибка, — невозмутимо ответил Глыба.

Двое немецких солдат внесли на шхуну большую корзину, Саша и Юра спустились в трюм, и выгрузка началась. Когда они с трудом выбросили на палубу сома, а за ним другого и третьего, Штиммер окончательно раздобрел. Он приказал солдату принести из машины по пачке сигарет шкиперу и Глыбе, a Юре, Саше и Нине — по свертку галет.

— Команда просит господина лейтенанта разрешить взять по три рыбы каждому, — обратился Шорохов к Штиммеру.

— По три риба? — искренне удивился помощник коменданта. — Затшем так много?

— Это не много, господин лейтенант. У каждого из них есть родственники.

Штиммер засмеялся:

— Есть гут немецкий пословиц: повар всегда плохо кушайт. И есть гут русский пословиц: сапожник всегда не иметь сапог. Зачем рибачок иметь много риба?

В конце концов Штиммер разрешил взять команде по одному лещу и уже собирался уезжать, когда шкипер обратился к нему еще с одной просьбой.

— Господин Люмке может не разрешить нам отлучаться с корабля, — сказал Шорохов. Он не разрешает и посещать шхуну. А мы должны приглашать сюда мастеров чинить сети, чтобы не терять времени.

— А майстер есть? — спросил Штиммер.

— Мы найдем.

— Отшень есть хорошо. Люмке будет иметь приказ.

Глава 5

Обычно берег моря в такой час пустовал. Один-два старика-рыболова сидели на затонувшей барже с удочками в руках, изредка вытаскивая черных бычков и нанизывая их на шпагат. Иногда появлялись женщины с кошелками, собирали щепки, прибитые волнами.

В этот же вечер по берегу стайками бегали мальчишки и девчонки. Они с интересом поглядывали на шхуну. Особенно много глаз было обращено на нее тогда, когда на палубу выходил Иван Глыба. Но тот, казалось, не замечал их. Пройдясь два-три раза вдоль борта шхуны, даже не взглянув на берег, он снова скрывался в кубрике.

Но вот наконец на палубе показался Ленька Глыба. С независимым видом, заложив руки в карманы, он сошел по трапу на баржу и, оглядев берег, сказал:

— Ванька, заходи. Мишка и Клавка Бурятная — тоже. Остальным не лезть. И чтоб без всякой толкотни, понятно?

Трое счастливчиков мигом очутились на барже и по трапу полезли на шхуну. Остальные продолжали смотреть на Леньку, сбившись в кучку.

— Эй, вы, на берегу! — крикнул Ленька. — Рассыпься на время!

Каждый из ребят принес с собой плетеную кошелку, мешок или сумку, но все это было сложено далеко в стороне от баржи. И только те, кого вызвал Ленька, шли на шхуну с «тарой» в руках.

В шлюпке, покачивающейся у кормы шхуны и закрытой от берега ее бортом, сидели Иван Глыба и Саша. Саша вытаскивал из вентеря лещей и судаков, а Иван Глыба, взглянув в лицо мальчишки или девчонки, говорил:

— Клавке Бурятной пару лещей и судака. Петьке Трофимову одного судака и одного леща. Мишке два судака и два леща: у них в доме целый детский сад, мал мала меньше. Давай, Саша!

Саша бросал из шлюпки на палубу рыбу, дети быстро запихивали ее в кошелки и мешки и исчезали.

На берегу оставалось всего двое ребят, когда Ленька легонько свистнул. Голова Глыбы показалась над бортом шхуны, и он спросил:

— Что там, Ленька?

— Шкипер, — ответил тот.

Саша опустил почти опорожненный вентерь в воду и вслед за Глыбой выбрался из шлюпки на шхуну. Увидев подходившего к барже Шорохова, Глыба закричал на двоих ребят, которые не успели получить рыбу:

— Вы чего тут, малявки, делаете? А ну марш отсюда. Быстро!

Но шкипер вдруг взял их за руку и тихо сказал:

— Ты что ж обидел этих, Глыба? Или рыба кончилась?

Глыба растерянно посмотрел на Шорохова и невнятно пробормотал:

— Да где же ее взять, Андрей Ильич? Вот Сашину и Юркину отдали, а больше нету. Всего-то было десяток лещей.

Шкипер засмеялся:

— Ты, Глыба, как фокусник: десять лещей делишь на двадцать человек — и каждому достается по две-три рыбины.

Глыба молчал, чуть отвернувшись.

— А моя доля целая? — спросил Шорохов.

— А как же, Андрей Ильич! Разве мы можем...

— Ну вот и отдай этим ребятам. А мы на уху еще поймаем...

*

Утро следующего дня выдалось по-летнему жаркое. Чистое небо слепило глаза.

В майке и лыжных брюках Нина стояла в шлюпке, привязанной к борту шхуны. В одной руке она держала небольшую кисть, в другой — банку с масляной краской. Только сейчас она закончила свою работу и теперь любовалась ею: буквы словно плыли по волнам, оставляя за собой еле заметный, дымчатый след.

— «Мальва», — громко сказала Нина. — Цветок простой, но гордый...

— Нина, к шкиперу! — крикнул Саша, наклоняясь над шлюпкой.

Шкипер сидел на своей койке, сложив руки на коленях. Когда в каюту спустились Юра, Нина, и Саша, он пересел на табурет, а их усадил рядом на своем месте. Потом сказал:

— Сегодня на ночь мы снова уходим в море. И, может быть, нам не придется вернуться назад...

Он посмотрел на ребят. Юра весь подался вперед, глаза его жадно ловили взгляд шкипера: он чувствовал, что Андрей Ильич скажем сейчас что-то очень важное, может быть, то, о чем он давно хотел услышать от этого человека. Нина смотрела на пустую стену каюты и внешне, казалось, была спокойна. Только ресницы вздрагивали, будто на них упал солнечный луч. Саша сидел прямо, постукивая пальцами о колено. Никто из них не проронил ни слова.

— Да, может быть, нам не придется вернуться назад, — продолжал шкипер. — И если кто хочет остаться...

Он видел, как они насторожились.

Юра Араки спросил:

— Почему мы можем не вернуться? Что-нибудь может случиться из ряда вон?

— Да.

— А конкретней? — настаивал Юра. И даже привстал, словно для того, чтобы лучше услышать ответ шкипера.

— Конкретней? — Шорохов положил руку на плечо Юры. — Ты сядь. И спокойнее. Нам предстоит выполнить да шхуне опасное задание...

Саша быстро бросил:

— Чье?

Шкипер улыбнулся:

— Наших старших товарищей. А старшие товарищи у нас одни: и у меня, и у вас.

— Я все-таки немножко не понимаю, о чем идет речь, — проговорила Нина. — Может быть, вы, Андрей Ильич, выскажетесь яснее?

— Ты все понимаешь, Нина, но во многом сомневаешься. Наверно, думаешь: «А кто такой, собственно говоря, наш шкипер? Бывший враг народа? Бывший член партии? Выходит, все бывший... Можно ли ему верить?» Так, Нина?

Нина пожала плечами:

— Я знаю, что вы — шкипер. Но когда речь идет о каком-то важном задании...

— И опасном, — подсказал Шорохов. — Таком же опасном, как, например, освобождение товарища Артема.

— Что?

Это восклицание вырвалось у Саши совсем неожиданно. Он тут же поспешил добавить:

— Мы такого не знаем.

Нина сказала:

— Помолчи, Саша. — И к Шорохову: — Я так и думала, Андрей Ильич, что вы об этом догадались... Дядя Андрей! — Нина впервые так назвала Шорохова. — Скажите: Артем Николаевич жив?

— Жив, — улыбнулся Шорохов. — И когда-нибудь вы с ним встретитесь.

Они говорили долго, счастливые и возбужденные. У них будто прибавилось сил от того, что они поверили: шкипер — свой человек, и настоящий.

На прощание Шорохов предупредил:

— С Иваном я поговорю сам.

Шкипер давно собирался это сделать, но все почему-то откладывал. Видя, как Иван ненавидит немцев, Шорохов думал: «Он пойдет до конца. На смерть пойдет, на пытки, такие не отступают»... И все же было в Глыбе что-то такое, что заставляло шкипера колебаться. Может быть, его настораживала уж слишком горячая, почти необузданная натура Ивана. Эта необузданность имела мало общего с железной дисциплиной, которая была необходима...

И Шорохов присматривался к Ивану: «В крайнем случае — спишу на берег, — решил он. — А пока пусть считает, что на шхуну мы пришли ловить рыбу...»

*

Шорохов вошел в кофейню, остановился у порога и окинул взглядом сидевших за столиком посетителей. Как обычно, в кофейне чадило несколько коптилок и только на стойке, за которой суетился Христо Юрьевич Араки, горела семилинейная лампа. Смрад, тяжелый запах плесени, сырости и перегорелого кофе ударил Шорохову в нос. Кто-то из-за дальнего столика крикнул пьяным голосом:

— Эй, шкипер, подчаливай сюда!

Андрей Ильич, не обратив внимания на окрик, подошел к стойке, сказал Христо Юрьевичу:

— Чашку кофе! Погорячей!

Христо Юрьевич налил кофе, поставил чашку на стол, спросил:

— С сахарином?

— Обязательно.

Христо Юрьевич положил рядом с чашкой два крошечных кусочка сахарину, но тут же второй кусочек подцепил на чайную ложку и бросил в коробочку.

Шорохов насторожился: это был условный знак, что в кофейне находится подозрительный человек, может быть, шпик.

Шкипер взял чашку и, ни на кого не глядя, пошел к столику. И когда уже сел и поставил чашку на стол, не поднимая головы, исподлобья начал приглядываться к людям. Многих из них шкипер знал. Вот за соседним столиком сидят Антон и Никифор Сушковы, в прошлом — рыбаки, сейчас — оба без определенных занятий. Изредка на своей старой байде они пересекают залив, меняют разное барахлишко на картофель и кукурузную муку, тем и живут. Когда-то, еще до того, как Шорохова посадили, братья Сушковы плавали у него на шхуне и души не чаяли в своем шкипере. Помнит Шорохов, как однажды пришел Антон на шхуну пьяный, с синяком под глазом, с ссадиной на лбу.

«Что это с тобой? — спросил он у Антона. — Никак до драки дело дошло?» — «Поговорил крупно с одним дружком», — ответил Антон.

В наказание за этот проступок шкипер не взял тогда Антона в очередной рейс, а после узнал: кто-то из приятелей Антона по пьяной лавочке оскорбил Шорохова, назвал его при Антоне не то салакой, не то медузой. Вот Антон и «поговорил» с приятелем. А Никифор тогда сказал: «Если этот гад еще слово подобное на шкипера ляпнет, со мной будет дело иметь!»

Да, было когда-то такое. Давно было. А теперь... Сидят Антон и Никифор Сушковы рядом, смотрят в сторону шкипера и не видят его. Нет для них шкипера. Нет, и все! Был раньше хороший человек Андрей Ильич Шорохов, любили его люди, а вот продался он немцам, променял свою душу на пару лещей да на сотню оккупационных марок, и не стало человека...

Андрей Ильич прикрыл ладонью глаза, горько усмехнулся: «Да-а... Дела!».

Чуть подальше, склонив голову на руки, не то спит, не то дремлет Семен Ильич Ларионов, старый каменщик, чьими руками, наверно, почти полгорода выстроено. Отправил старик всю семью на Урал, а сам не захотел на старости лет насиженное гнездо покидать. И вот мается теперь в одиночестве, ходит по кофейням, чтобы поближе к людям быть, да люди стали уже не те, что прежде: каждый замкнулся в себе, как улитка, ни словом не обмолвиться, ни засмеяться...

Вдруг шкипер почувствовал на себе чей-то пристальный, тяжелый взгляд, и в ту же секунду увидел незнакомого человека с газетой в руках. Не успел Шорохов разглядеть глаза незнакомца, закрылся тот газетой, сделал вид, что читает.

«Старый прием! — подумал Андрей Ильич. — И дешевый к тому же. При таком свете газету не почитаешь...» Однако ему стало не по себе. Случайно ли забрел сюда этот шпик и кто ему здесь нужен? Сидел он здесь, наверно, давно, поджидать Шорохова в кофейне не мог, потому что не мог знать, придет шкипер сюда или нет. Выходило, что заглянул в кофейню шпик или случайно или ради кого-то другого. Это несколько успокаивало, хотя подозрения, конечно, не рассеивались. Шорохов должен был встретиться с руководителем одной из подпольных групп Марковым. Может, шпик выследил Маркова и теперь хочет узнать, с кем тот встретится?

Положение было не из веселых, и Шорохов, маленькими глотками отпивая кофе, размышлял, как из него выйти.

Неожиданно погасла лампа. Никто, кроме Шорохова, не видел, как Христо Юрьевич одним движением вкрутил фитиль до отказа, и огонь угас мгновенно, словно его кто-то задул. Две коптилки по углам комнаты почти не освещали кофейни, и в ней воцарился полумрак. Не стало видно лиц, те углы кофейни, где не было коптилок, утонули в темноте, в темноту погрузилась и стойка,, где суетился возле лампы Христо Юрьевич.

Шпик забеспокоился. Скомкав газету и сунув ее в карман, он вскочил из-за столика и быстро подошел к стойке, встав таким образом, чтобы загородить собою дверь.

Христо Юрьевич крикнул:

— Господа, прошу расплатиться. Не уходите, господа, пока не расплатитесь.

— Ты, жлоба, свету давай, — гаркнул Никифор Сушков.

Антон добавил:

— Не беспокойся, не убежим. Не все такие, чтобы совесть за грош продавали...

Однако Христо Юрьевич не обратил на их выкрики никакого внимания. Он начал переходить от столика к столику, говоря одно и то же:

— Господа, прошу расплатиться за кофе.

Вот он наклонился к мужчине в рваной капелюхе, получил с него деньги и тут же вручил ему какую-то записку. Несмотря на полумрак, Шорохов успел заметить передаваемую бумажку и мгновенно взглянул на шпика: не заметил ли он этого?

И по тому, как шпик быстро отвернулся в сторону, шкипер понял: увидел.

«Шляпа! Ах, какая же ты шляпа! — с досадой подумал Шорохов о Христо Юрьевиче.

Между тем человек, получивший записку, встал и пошел к двери. Шорохову хотелось крикнуть: «Стой, не уходи!» — но он не мог этого сделать. Он только смотрел на Христо Араки и продолжал в душе поносить грека: «Тюлень, а не конспиратор!»

Христо Юрьевич объявил:

— Господа, заведение закрывается. Прошу, господа.

Андрей Ильич видел, как вышел за дверь человек в капелюхе и, как тень, двинулся за ним шпик. Потом из кофейни вышли братья Сушковы, каменщик, торговка с корзиной в руках. Наконец в кофейне остались только Шорохов и Христо Юрьевич. Андрей Ильич подошел к окну, приподнял занавеску, выглянул на улицу. И тотчас пальцем поманил к себе Араки:

— Смотрите!

В густой тени клена мелькнула рваная капелюха, скрылась за углом. Следом прошагал шпик.

— Хорошо! — улыбнулся Христо Юрьевич.

— Что хорошо? — крикнул Шорохов. — Шпик видел вашу записку!

— Все хорошо! — продолжая улыбаться, сказал Христо Юрьевич. — Если бы вы знали, как мне надоел этот шпик. Каждый вечер, каждый вечер... Как смола.

Христо Юрьевич устало опустился на табурет, ладонью прикрыл глаза.

— Однако этот шпик... — начал было Шорохов, но Христо Юрьевич перебил:

— Это из полицаев. Работает в качестве шпика по своей инициативе. Следит за всеми, даже за своей матерью. Последние несколько дней его объектом стал я...

— А тот, в капелюхе? — спросил Шорохов. — И записка...

Христо Юрьевич объяснил. Человек в капелюхе — его помощник. Доставляет дрова, воду, печет хлеб. Хороший человек. Он первый и заметил шпика и предложил его отвадить. Сейчас, конечно, шпик идет следом за ним. А может, уже бежит. И долго ему придется бежать, потому что «водить» его будут по всему городу, пока шпик не высунет язык. В конце концов он не выдержит, схватит человека в капелюхе и приложит все силы к тому, чтобы найти у него записку. И найдет.

«Господин Штиммер, запасы продукции кончились, прошу возобновить. X. Араки», —

прочтет он в записке. Шпик, без сомнения, ничему не поверит и вернее всего обратится к помощнику коменданта...

— И я могу держать пари на свою кофейню, — тихо засмеялся Христо Юрьевич, — что выйдет он от Штиммера с изрядным фонарем под глазом: господин помощник коменданта страшно не любит, когда кто-нибудь сует нос в его дела...

Христо Юрьевич налил две чашки кофе, поставил на стол и пригласил шкипера сесть с собой рядом.

— Я должен вас огорчить, Андрей Ильич, — сказал он. — Свидание с товарищем Марковым состояться не может...

Шорохов промолчал. Спрашивать о причине, по которой свидание не состоялось, он считал неудобным.

Христо Юрьевич продолжал:

— Товарищ Марков просил передать, что вам поручается важное задание. Вам и вашей команде.

— Я слушаю вас, — сказал Шорохов.

— Вы, конечно, знаете бухту Светлую?

Шкипер наклонил голову:

— Да.

— Тогда я не буду объяснять вам подробностей. Скажу только, что вход в нее сильно обмелел и попасть в бухту можно только на шлюпках или на мелкосидящем судне. Немцы туда заходят на катерах. Уже два раза они высаживали там десанты, стараясь уничтожить партизанский отряд. Отряд, который не дает им ни минуты покоя. С суши они не могут обойти партизан: берег скалистый, обрывистый, а подальше, с севера и востока, кругом топи. Сейчас карательная группа эсэсовцев готовится к крупной операции в бухте Светлой. Необходимо, чтобы вы предупредили об этом командование отряда. Рация у них вышла из строя и связаться с ними иначе невозможно.

— Мне ясно, — коротко сказал Шорохов. — Когда же немцы начнут операцию?

— Не позже, чем через три дня. Они надеются на внезапность.

— Я понимаю, — кивнул Шорохов.

— Это нужно сделать даже в том случае, если вам придется убрать ефрейтора Люмке. Но, конечно, при самой крайности.

— Да, при самой крайности, — повторил шкипер.

— Вы понимаете, в этом случае никому из вас нельзя будет возвращаться в город...

— Да.

Шорохов смотрел на Христо Юрьевича, думал: «Сколько мужества надо иметь в сердце, чтобы посылать на такое задание своего единственного сына. А ведь с виду — самый простой, самый обыкновенный человек».

Христо Юрьевич, между тем, продолжал:

— Товарищ Марков сказал, что вам придется посвятить команду в суть дела. По крайней мере тех, кому вы вполне верите. В ком сомневаетесь — в рейс не брать.

Шорохов спросил:

— Это точно, что у Ивана Глыбы брат партизан?

— Это точно. Глыбе можно верить...

— Хорошо.

— Условный сигнал для встречи с партизанами такой: три коротких и одно продолжительное мигание фонариком.

— Ясно.

— Это все. Товарищ Марков попросил передать, что он желает вам успехов. — Христо Юрьевич с минуту помолчал, потом добавил: — Я тоже от души желаю вам успехов.

Они уже распрощались и Шорохов направлялся к выходу, когда Христо Юрьевич сказал:

— Кто-то помог бежать от немцев одному коммунисту. Никто из наших не знает, кто мог это сделать. Увидеться же с бежавшим товарищем пока не удается, и мы ломаем голову.... — Он испытующе посмотрел в глаза шкиперу: — До вас не доходили слухи?

— Я знаю, кто организовал побег, — ответил шкипер.

— Знаете? Кто же это?

— Ребята со шхуны.

— С вашей шхуны?

— Да.

— Под вашим руководством?

— Нет. Они мне пока не доверяют.

Христо Юрьевич поближе подошел к шкиперу, снова заглянул ему в глаза.

— Поберегите их, — тихо проговорил он. — Они ведь почти дети. Их надо беречь...

Глава 6

К трем часам дня на шхуне собралась вся команда. Приехал и Фриц Люмке.

Воздух по-прежнему был недвижим, и поднятые для просушки паруса безжизненно висели на реях. Море словно застыло. Ни един бугорок, ни одна морщинка не возникали на поверхности его. Просмоленная палуба обжигала ноги.

Иван Глыба стоял у борта, пристально всматриваясь в горизонт. Настроение у него было подавленное. Утром к нему во двор заглянула мать Петра Калугина с кошелкой в руках. Вынув из кошелки двух большущих сазанов и судака, она положила их на крыльцо и сказала:

— Петро прислал назад. Ты уж не обижайся, Иван. Он, сам знаешь, какой.

Иван шагнул к рыбе, деревянной ногой расшвырял ее по двору, потом рванул на себе ворот рубахи и выкрикнул:

— Ну, и к чертовой матери!

Женщина ничего не ответила, взяла пустую кошелку и вышла.

— Иван Андреич, как же мы в море пойдем без ветра? — прервала Нина тяжелые мысли Ивана.

— А ты стань с Юркой своим Араки и дуй в паруса! — не оборачиваясь к девушке, бросил рыбак. — Тоже мне, моряки! Притворяются, будто для людей рыбу ловят. А сами... Эх, будь оно все неладно!..

Нина удивленно посмотрела на Глыбу.

— Вы же сами говорили, что помогать людям надо, — заметила Нина.

— А люди чихать на нашу рыбу хотели! — вспылил Иван. — Говорят, что она немцами воняет.

И он поковылял к кубрику.

Юра и Саша возились у кливера, привязывая к нему новый трос. Саша что-то насвистывал, и по лицу его можно было угадать, что лучшего для себя настроения он и не желал бы. Юра, наоборот, все время хмурился, часто взглядывал на небо, поднимая вверх смоченный слюной палец, и, убедившись, что нет и намека на ветерок, молча продолжал работать. Наконец он не вытерпел и раздраженно сказал:

— Не вижу причины быть в таком благодушном настроении. Ветра не предвидится, а в море идти надо.

Аджаров на минуту оторвался от своего занятия и ответил:

— Ветер будет. Первое — шкипер спокоен, второе — барометр катастрофически падает. Будет не только ветер, будет буря...

И действительно, не прошло и часа, как кливер и неубранный фок затрепетали, а море покрылось рябью. На горизонте чуть-чуть потемнело, и с каждой минутой эта темнота сгущалась все больше. Море задышало глубоко и сердито. «Мальва» качнулась на волне, скрипнула, задела бортом баржу. На западе появились тучки, тени от них плыли по морю, как расползшиеся чернильные пятна.

— Отдать швартовы! Поднять паруса! — скомандовал шкипер.

Медленно, словно ей жаль было расстаться с берегом, «Мальва» уходила в море.

*

Шкипер решил дожидаться ночи подальше от бухты Светлой. Идя левым галсом, шхуна удалялась от места встречи с партизанами, но ветер дул юго-западный, и в нужный момент, развернув судно к востоку, Шорохов надеялся быстро пройти расстояние, отделяющее шхуну от бухты. Ветер усиливался, барометр не переставал падать — все предсказывало бурю.

В восемь часов вечера Андрей Ильич приказал бросить сети. Фриц Люмке, все время сидевший в каюте, сразу выбрался на палубу. Однако судно изрядно качало, и ефрейтор не рискнул идти на корму, он устроился в рубке, рядом с Шороховым.

Иван Глыба, Саша и Юра уже держали сети в руках, когда на шхуну внезапно налетел шквал.

Огромный вал вкатился на палубу, стремительно пронесся через все судно. Нина едва успела зацепиться за ванты. Брызги и пена обдали ее с ног до головы, и она почувствовала: какая-то неодолимая сила отрывает ее руки от веревок. Казалось, еще секунда — и ее смоет за борт. Но в тот же миг Юра схватил Нину за руку. Шхуну сильно накренило на борт, и она, зарываясь носом в воду, помчалась вперед. А за кормой темнел новый, еще более страшный вал.

— Грот долой! — закричал шкипер. — Убрать кливер!

Нина, Юра и подоспевший Иван Глыба начали убирать грот, а Саша бросился к кливеру. Но сильный порыв ветра опередил его. Он рванул косой парус, и полотнище исчезло, буревестником пролетев над шхуной. Саша уже хотел бежать к грот-мачте на помощь друзьям, но зеленая пенящаяся громада снова обрушилась на палубу.

— Пол-лундра! — хриплым голосом закричал Глыба.

Саша упал на палубу. В сгустившихся сумерках он успел заметить, как Иван Глыба обхватил Юру и Нину и пригнул голову, будто ожидая удара. Больше Саша ничего не видел: на него навалилась клокочущая, ревущая громада, вода, забилась в рот, в нос, приостановила дыхание, придавила к палубе.

Но вот шхуну подняло на гребень высокой волны. Вода схлынула.

Тучи, казалось, цеплялись за мачты и, разодранные на части, мчались дальше. Волны обгоняли друг друга, сталкивались, снова расходились. Впереди ничего не было видно. Море и небо слились в одну мрачную массу.

Вдруг слева от шхуны небо вспыхнуло — длинная зигзагообразная молния коснулась поверхности моря. И сразу же воздух задрожал от грохота, в сравнении с которым гул моря казался шепотом. Потоки дождя обрушились на корабль, ручьями потекли с палубы.

С треском разорвался огненный шар и осветил вздыбленные волны.

Отплевываясь от воды, Иван Глыба смеялся:

— Весело!..

Шорохов ни на секунду не покидал рубки. Занемевшими руками он держал штурвал, направляя шхуну против волн.

Судно шло теперь с одним зарифленным фоком, но и за него боялся шкипер, он прекрасно знал: весенние штормы на Азовском море не уступают по силе тем, которые свирепствуют в такое время на Черном и Каспии. За шхуну шкипер не боялся: судно прекрасно держалось на волнах, и, будь на нем команда поопытнее, Шорохов совершенно успокоился бы — шторм не помешал бы выполнить задание.

Прошло еще часа два. Сделав поворот оверштаг, шкипер вел теперь судно к бухте правым галсом.

Вдруг до слуха рыбаков донесся дикий, полный животного страха голос ефрейтора Люмке, высунувшего голову из каюты, куда он забился еще в начале шторма:

— Вассер! Вассер! Хильфе!

— Вода в трюме! — крикнула Нина.

Глыба, быстро отвязавшись от мачты, скользя деревянной ногой по мокрой палубе, бросился к каюте. Но в ту же секунду ударом ноги шкипер распахнул дверь рубки и позвал Глыбу к себе. Передав ему штурвал, он коротко приказал:

— Так держать!

— Есть так держать! — повторил Глыба.

Шорохов вошел в каюту. Фриц Люмке с вахтенным журналом под мышкой и чемоданом в руке стоял около трапа, не решаясь выбраться на палубу. Мигающий свет коптилки смутно освещал его бледное лицо и испуганные глаза. Глядя на просачивающиеся сквозь доски струйки воды, он продолжал повторять:

— Вассер... Вассер...

Несмотря на критическое положение, в котором оказалась шхуна, Андрей Ильич не мог не рассмеяться при виде ефрейтора.

Первая же волна, поднявшаяся и бросившая вниз шхуну, вызвала в нем не только страх, но и невыносимую тошноту. Судороги, будто клещами, сжимали желудок, Фриц Люмке корчился, молился, проклинал море и Штиммера, клялся, что больше никогда не покинет землю.

«Выбраться бы только из этого ада! — лихорадочно повторял Люмке. — Черт бы побрал и Штиммера, и его рыбу!»

Иногда ему казалось, что море начинает успокаиваться. Но вскоре судно снова взлетало вверх, на мгновение застывало на гребне волны и потом проваливалось, точно в бездонную яму. Фриц Люмке опять бросался на койку, стонал от боли и страха, шептал: «Мой бог, помоги мне...»

А когда он увидал просачивающуюся сквозь борт воду, у него, кажется, помутился разум. Он представил, что шхуна уже идет ко дну и никакая сила не может ее спасти.

— Спокойно, господин Люмке, — сказал шкипер. — Все будет хорошо.

— Карашо? Гут?

Немец с надеждой взглянул на Шорохова, заискивающе улыбнулся. Шорохов кивнул:

— Гут.

Осмотрев трещину, шкипер покинул каюту и вылез на палубу. Он взял из рук Ивана штурвал, сказал:

— Левый борт дал трещину. Надо заделать. Немца переправь в общий кубрик.

Заделав трещину и переправив Люмке в кубрик, Глыба пробрался в рубку.

— Ну, как? — спросил шкипер.

— В порядке, — ответил Иван.

Он немного помолчал, потом вытащил железную банку с табаком и закурил. И когда свет от зажигалки упал на лицо Шорохова, Глыба тихо спросил:

— Куда идем, Андрей Ильич?

— Куда идем? — Шорохов тоже хотел посмотреть на Глыбу, но зажигалка потухла, и огонек цигарки освещал только рот рыбака. — Одному дьяволу известно, Глыба, куда мы идем. Куда несет нас море, туда и идем.

— Подвернуть бы чуть правее, Андрей Ильич, — после некоторого молчания заметил рыбак. — А то в недобрый час...

Глыба закашлялся и умолк.

— О чем думаешь, Иван? — спросил Шорохов.

— Да чудится мне, Андрей Ильич, что в Светлую бухту мы попасть можем. А там, по разговорам, партизаны имеются. Как бы не полоснули из пулемета.

— А чего нам партизан бояться, Иван? — глядя на компас, проговорил Андрей Ильич. — Мы, Глыба, люди русские...

— Оно-то русские, да вроде как не совсем. Не на русской шхуне плаваем. С душком наша посудина, Андрей Ильич. А партизаны, сдается мне, недолюбливают такой душок.

Он докурил цигарку и, выждав, пока схлынула с палубы волна, вышел из рубки.

Оставшись один, Шорохов взглянул на часы. По его расчетам до бухты Светлой оставалось не больше семи-восьми миль. При таком ходе шхуна должна была подойти к ней примерно через час: при свете молний с левого борта судна уже можно было различить темнеющий обрывистый берег.

Шкипер приоткрыл дверь рубки.

— Аджаров, ко мне! — позвал он.

Мокрый с головы до ног, Саша быстро вошел в рубку.

— Скоро бухта Светлая, — сказал Шорохов. — Вот фонарик. Когда Глыба и Араки начнут убирать фок, ты дашь на берег сигнал. Не забудь: три коротких, один продолжительный.

Глыба, стоявший у фок-мачты, крикнул:

— Слева по борту берег!

— Убрать фок! — сразу же послышался голос шкипера. Стоя у борта, Саша из-под мокрого пиджака подавал на берег сигналы: три коротких, один продолжительный, три коротких, один продолжительный. Берег не отвечал.

— Никого, дядя Андрей.

— Вижу, — ответил шкипер. — Придется вам с Юркой отливать из шлюпки воду и...

— А Глыба? — спросил Саша. — Что сказать Ивану?

— Глыба? Я сам ему скажу.

Здесь, рядом с бухтой Светлой, зыбь была не такой крутой, хотя ветер по-прежнему рвал снасти и свистел в вантах. Шхуну так же бросало с волны на волну, но она уже не зарывалась носом в воду, и по палубе не разгуливали валы, как в открытом море.

Все паруса были убраны, однако судно медленно относило к берегу. Чтобы не сесть на мель, шкипер распорядился бросить якорь.

Зацепившись якорем за твердое дно, шхуна развернулась кормой к берегу, якорная цепь до предела натянулась.

Шкипер стоял у борта, с напряжением всматривался в темноту, но, кроме неясных обрывистых линий, ничего не видел.

— Не туда смотришь, шкипер, — вдруг сказал Глыба. — Посты у них левее, тут им сторожить нечего. К этим скалам разве только что бычок подплывет...

— А тебе, Иван, откуда эти места известны? — усмехнулся Шорохов. — Ты что, бычков тут ловил?

— Ага, бычков, — сказал Глыба. — Только не ловил, а подкармливал. Бычки тут, знаешь, какие, шкипер?! Вон, гляди туда... Видишь?

Иван протянул руку в сторону берега, и Шорохов сразу же увидел сигналы. Три коротких, один продолжительный, три коротких, один продолжительный...

— Вот, шкипер, какие бычки тут, — продолжал Иван. — Глаза у них, как фонарики... И подмигивают, стервецы... Чудно́, а, шкипер?

Он вдруг подался к Шорохову, горячо зашептал:

— На шлюпке туда идти надо умеючи, Андрей Ильич. Ты никогда тут не бывал? Вход в бухту дюже опасный. Под водой валуны такие, что... Сам пойдешь или мне поручишь?

В это время Нина, которая, как было условлено, следила за Люмке, нарочито громко крикнула:

— Осторожно, господин Люмке! На палубе очень опасно!

Немец высунул голову из кубрика, крикнул:

— Шкипер ко мне посылайт!

Шорохов притянул к себе Ивана, сказал:

— Действуй, Иван. Юра и Саша знают, что делать... Вместе с ними действуй.

Глыба, Юра и Саша вернулись примерно часа через полтора. Взобравшись на палубу, Глыба спросил у Нины:

— Где шкипер?

— В кубрике.

Иван спустился в кубрик, сел на табурет, посмотрел на Люмке и Шорохова.

Люмке лежал на койке, натянув до подбородка простыню. Лицо его было все таким же бледным, глаза — точно налитые кровью. И он все время икал.

— Ну, как, Иван? — спросил Шорохов.

— Пробартежали на шлюпке целый час, господин шкипер, — ответил Иван. — Скалы да камни. Не дай бог цепь не выдержит — каюк всем...

— Что есть «каюк»? — встревоженно спросил немец.

— Паруса ставить надо и уходить, — не отвечая немцу, продолжал Глыба. — Немедля уходить, господин шкипер.

— Хорошо, Иван. Ты иди, а я господину Люмке объясню обстановку.

Видел Андрей Ильич по сияющим глазам Глыбы, что задание они выполнили, и его душа ликовала. Даже вот на этого Фрица Люмке не было сейчас зла, и Шорохов сказал:

— Все будет хорошо, господин ефрейтор, беспокоиться не надо. А утром обязательно поймаем севрюгу.

Глава 7

Рассвет застал «Мальву» далеко от берега. Солнце всходило из-за моря неяркое, чистое, предвещая погожий день. Четырехбалльный ветер надувал паруса, и шхуна все дальше и дальше уходила в море.

Шкипер не хотел возвращаться в город без рыбы. Он даже надеялся поймать Штиммеру севрюгу.

Шкипер не отходил от штурвала, воспаленными глазами то и дело посматривал на компас.

Из кубрика вылез Глыба. Он внимательно осмотрелся, потом прошел в рубку и взглянул на компас. Что-то прикинув, рыбак закурил и спросил у Шорохова:

— Севрюгу будем ловить?

— Надо бы одну, Иван, — ответил шкипер. — Для Штиммера.

— На этом курсе севрюгу не поймаем, Андрей Ильич, — твердо проговорил Глыба. — Возьмите градусов двадцать левее.

— Ты, Иван, как следопыт, — улыбнулся шкипер. — Слыхал я, что отец твой море знал лучше, чем самого себя. Говорят, любому капитану сто очков вперед давал.

— Да говорят, — нехотя ответил Иван.

— Может, расскажешь о нем? — попросил Шорохов. Иван помялся.

— Расскажи, — снова попросил Андрей Ильич. — Люблю я разные истории про наших русских моряков.

Бросив недокуренную цигарку за борт, Иван улыбнулся:

— Что ж, можно рассказать, Андрей Ильич. Неграмотный у меня батя был, а, правда, любому капитану сто очков вперед давал. Пришел, рассказывают, один раз в наш порт итальянский бриг. До революции это еще было. Капитан ихний, франтик такой надутый, блестит весь золотыми пуговицами, созвал грузчиков и спрашивает: «Правда, говорит, господа русские грузчики, что в вашем городе есть моряк Глиба, который на море дорогу знает, как в кабачок?» «С любой точки, отвечают те, любую точку найдет, ваше блистательство, даже хоть перед этим из трюма не выйдет». «Без компаса?» — «Даже без звезд и без солнца!»

Ну, позвали моего батьку. Пришел он на бриг в одних штанах, рубашку в это время продал, хотел подержанную купить, да денег не хватило. Посмотрел батька на этого франтика и говорит: «Здравствуйте, синьор Ригорес!» Тот и глаза выпучил. «Вы, спрашивает, меня откуда знаете, господин русский безрубашечник?» «А я, отвечает батя, десять лет назад в Одессе с вашего брига ракушки сдирал в доках, вы тогда мне полтинник не доплатили». «А сейчас чем занимаетесь?» — «А сейчас я вроде как адмирал в отставке и без пенсии, а по нужде научных капитанов на дорожку в качестве лоцмана вывожу».

На бриге в это время женка капитана была, ну и другие разные синьорины. Повылезали из кают, на полуголого батьку смотрят, как на чудо божье. Капитан к ним обращается и говорит: «Это тот самый нищий моряк, о котором нам в Стамбуле рассказывали. Помните?» Те, конечно, в ладошки захлопали. Кок ихний на подносе отцу стакан водки поднес и кусок ананаса. Батя облизнулся и сплюнул за борт. «Подачки, — говорит, — не принимаем, а ежели что, на спор могу пойти, что в море сто очков вам вперед дам без карты и без компаса».

Синьорины по-своему залопотали, требуют, чтобы капитан перевел им батину речь. А когда поняли, начали просить своего Ригореса, чтобы он показал им это представление.

Итальянец расщедрился и предлагает отцу: бриг уходит на двадцать пять миль в море, бросает буй, кружится там в разных направлениях, уходит еще на десять миль, а потом отец должен привести судно точно к бую. Батя в это время был обязан сидеть на палубе с завязанными глазами и взглянуть на море только один раз: когда будут бросать буй. Если отец не ошибется, капитан дает ему червонец.

Даже грузчики и наши моряки, хорошо знавшие отца, ахнули. Море, оно, все-таки не земля и следов, конечно, не оставляет. Да еще и глаза завязанные. Кто-то сказал: «Пойдем отсюда, Глыба, нечего позориться перед этими фендриками». А итальянец, конечно, доволен, что придумал такую задачу, стоит и руки потирает.

И вдруг батя выпалил: «Не согласен!» Тут синьорины носами зашмыгали: как же это, мол, так, удовольствие срывается. А капитан им говорит: «В этой России, кроме басен, ничего нет. Я и раньше думал, что про этого нищего моряка рассказывают только сказки». А батя продолжает: «Не согласен на такие условия. Буй найду, только чтобы не подарок я от вас получил, господин капитан, а чтобы это вроде как спор был: найду буй — вы мне червонец платите, тот полтинник, который в Одессе не доплатили, и три четверти водки для моих камрадов. А не найду — я с вашего брига все до одной ракушки посдираю бесплатно, честь по чести».

Капитан согласился. Взял батя с собой своего дружка, чтоб итальянцы не хитрили, и говорит: «Ну, что ж, начнем, господин капитан».

Завязали ему глаза черной тряпкой и посадили около рубки. Дружка поместили на корме. И тут же отшвартовались. Синьорины сбились в кучу, смеются поглядывают на батю и трещат, как сороки. Батя сидит, ухмыляется, затылком солнце принимает и в ус, как говорят, не дует. Капитан понял, что солнце на батю работает, и приказал двойной тент над палубой натянуть. Синьорины от ума своего капитана совсем без ума стали.

Берег давно скрылся, штурман брига на всякий случай вычисления разные делает, а батя сидит и через каждые пять минут на свой палец плюет и кверху его поднимает. И все время молчит. Один только раз подозвал капитана и сказал: «Мне бы, господин капитан, и моему дружку горло надо прополоскать. Распорядитесь по стаканчику. Авансом. Дело-то наше все равно верное. Двадцать три с половиной мили уже прошли, скоро буй кидать надо».

«Капитан немедленно опрашивает у штурмана: «Сколько прошли?» «Двадцать три с половиной мили!» — отвечает тот. Батя и ухом не повел. Водку выпил, ноготь понюхал и опять на палец поплевывает. Потом бросили буй, и бриг как взбесился. То на норд ляжет, то на вест, то уйдет мили на две и зюйдом волну режет. Ход у брига был хороший, даже с открытыми глазами человека столку сбить можно. Куролесили так целый час. Потом развязали отцу глаза. Кругом море и небо, нигде ни точки. Не только капитан и синьорины, даже матросы пришли к рубке смотреть.

Батя поднялся на верхнюю палубу, посмотрел-посмотрел кругом и кричит рулевому: «Поворот фордевинд, правым галсом ложись на вест-зюйд-вест». Рулевой команду исполняет, матросы к парусам бросились. А батя командует: «Чуть правее! Еще правее! Так держать!» А сам даже вроде и на море не глядит. Один только раз посмотрел на капитана: тот молчит, усик покусывает. А через полчаса батя поднял руку и крикнул: «С правого борта буй! Вытаскивай!»

Матросы схватили отца, качать начали. По душе им пришлось, что простой моряк победу одержал. Синьорины тоже улыбаются. А капитан вызвал к себе штурмана и спрашивает: «Видели? Учиться надо!» Ну, а на берегу батю встретили наши как настоящего адмирала... Вот, Андрей Ильич, у кого морской талант был...

*

Хотя Фриц Люмке никак не мог прийти в себя от морской болезни и перенесенного страха, все же он был доволен: в трюме лежала громадная севрюга для господина Штиммера, а в вахтенном журнале мелким торопливым почерком были описаны ужасный шторм и твердость духа ефрейтора Люмке, ни на минуту не покидавшего палубу. Если даже этот страшный рейс не вошел бы в историю немецкого мореплавания, все равно потомство будущих Люмке не могло не оценить подвига своего предка. Строгий и невозмутимый, как и подобает отважному мореплавателю, Фриц стоял у борта и смотрел на близкий берег. Он не сомневался, что в комендатуре сейчас шли разговоры только о нем. Там не могли не знать о шторме, который свирепствовал в эту ночь на море. И сам комендант полковник фон Зиммер, предполагая, конечно, что шхуна погибла, говорил: «Этот Люмке был неплохим солдатом, черт возьми! Я давно хотел ходатайствовать о присвоении ему офицерского звания. Позаботьтесь Штиммер, чтобы его посмертно наградили железным крестом». Штиммер, конечно, не мог возражать. Люмке знал о многих проделках своего начальника и ни разу никому не заикнулся ни о чем. Штиммер верил ему. И Штиммер должен был ответить: «Вы правы, господин полковник. Люмке — один из храбрейших людей и заслуживает награды. Разрешите написать о его подвигах...»

Безусловно, не обошлось и без зависти. Все эти писаришки и связные комендатуры, наверно, кусали локти, но Штиммер сумеет захлопнуть их глотки. Как-никак, а он, Фриц Люмке...

— Отдать концы! — крикнул над самым его ухом шкипер, и Люмке вздрогнул.

Шхуна причалила к барже, и Ленька Глыба, давно уже поджидавший брата на берегу, сразу взобрался на судно. Он поздоровался с рыбаками, подошел к Ивану Глыбе и, чуть смущаясь своей откровенности, оказал:

— Я всю ночь не спал... Такой штормяга был, прямо страшно... Все хорошо?

Глыба положил руку ему на голову, улыбнулся:

— А еще моряк! Шторма испугался...

Голос у него, как всегда, был громкий, но глаза сразу потеплели, и он, наклонясь к Леньке, на секунду приблизил его лицо к своей колючей щеке. Это было почти незаметное движение, но Ленька вдруг почувствовал, как ему стало радостно, оттого что его старший брат снова здесь, на берегу, и теперь ему ничего не угрожает. Он хотел обнять брата, но тот быстро выпрямился и проговорил:

— Ну, ну... Раскис ты, Ленька. Это ни к чему. Как мать?

— Ничего, — ответил Ленька.

— А дядя Иван? Лежит?

— Лежит. Ему будто полегчало немного. Вечером вставал.

— Ну, ты погуляй малость, Ленька, я соберусь, и вместе пойдем.

...И вот они идут по улицам родного города, на каждом шагу им встречаются немецкие солдаты и офицеры, но Иван Глыба никому не уступает дороги. Широкоплечий, заросший, в брезентовой рыбачьей робе, которая так хорошо пахнет морем, ветрами и рыбой, Глыба твердо шагает по тротуару, и деревянная нога его стучит и стучит, будто выговаривает: «Вот кто тут хозяин!» Немцы сторонятся, пропускают их и только потом, вслед, ругаются по-русски: «Черт есть побрал!» Ленька, не оборачиваясь, покрикивает: «Давай-давай, топай мимо, фриц паршивый!»

Когда Иван Глыба рядам, Леньке начхать на всех фрицев и гансов, будь они солдаты, офицеры или генералы. Пусть-ка попробует кто-нибудь из них затронуть Леньку! Иван даст один раз — и дух из фрица вон!

Ленька будто случайно оказывается совсем близко к брату, своим плечом касается его руки и чувствует, какая она сильная и твердая. Иван по привычке сжимает пальцы в кулак, и Ленька видит: не кулак — молот! «Таким если ухнуть немца по башке, — думает Ленька, — от немца только пшик останется».

И Ленька еще громче говорит в сторону прошедшего мимо офицера:

— Давай-давай, топай, жабра вонючая!

Иван молчит. Чем ближе они подходят к своему дому, тем чаще встречаются на их пути знакомые рыбаки и рыбачки. Вот идет посреди улицы дядька Филипп, старый рыбак, тысячи раз бартежавший по морю с отцом Ивана на байдах и шхунах. Иван останавливается, снимает кепку и почтительно говорит:

— Здорово, дядя Филипп!

Ленька тоже останавливается и вслед за Иваном повторяет:

— Здоров, дядя Филипп!

Но старый рыбак даже головы не поворачивает в их сторону, проходит мимо, будто никого и не видел.

— Та-ак! — угрюмо говорит Иван.

— Та-ак! — угрюмо вторит Ленька.

Тяжко на душе у Ивана. И на душе у Леньки тоже тяжко. Иван знает: волками глядят на него рыбаки за то, что работает он на немцев. Другие и рыбу берут, и вроде как благодарят за помощь, а все равно не прощают ему «предательства». Что может сделать Иван, как может оправдаться? Много времени пройдет, пока узнают люди, как «работал» Иван на немцев, а до тех пор суждено ему носить в себе великую тяжесть человеческого презрения и ненависти.

— Да-а, — говорит Иван.

— Да-а, — говорит и Ленька. Мальчишка не совсем понимает, почему бывшие друзья Ивана теперь отворачиваются от него.

Помогает Иван людям? Помогает! Чего еще надо? Христо Юрьевич вон кофейню открыл, и то к нему ходят, а с Иваном и здороваться не хотят. Завидуют, небось. Видит Ленька, как тяжело Ивану, и готов грудью стать на его защиту.

— Хочешь, пульну сейчас в дядьку Филиппа из рогульки? — спрашивает Ленька. — Будет другой раз знать, как не здороваться!..

Иван качает головой, коротко, незлобно говорит:

— Дурачок ты, Ленька!..

*

Вечером Ленька вышел из дому и побрел к своему дружку Витьке Калугину. До войны они учились в одном классе, были одногодками, да и дружба их брательников — Петра Калугина и Ивана Глыбы — сближала мальчишек. Правда, последнее время, с тех пор, как Иван начал плавать на шхуне, Петро Калугин перестал ходить к Глыбе, и Ленька сделал твердое заключение: «Петро тоже завидует!». Он так и сказал об этом Витьке, но Витька далеко цвиркнул через зубы, ответил:

— Сом щуке не завидует.

Ленька, конечно, знал, что рыбаки считают щуку нахальной рыбой — пройдохой — и презирают ее. Он спросил:

— Это ж кто — щука?

Витька опять цвиркнул:

— Тот, кто русскую рыбку для немцев ловит.

— Что ты сказал?

— Что слыхал... уха хвидерзай, до свидания, значит...

И прежде чем Ленька опомнился, Витька скрылся в дверях своего дома.

После этого короткого разговора прошло много времени, Ленька не раз пытался увидеть своего друга, но ему никак это не удавалось. То Витька где-то ловил бычков, то продавал их на базаре, то вообще был неизвестно где. «Может, решил поломать дружбу? — думал Ленька. — Так сразу бы и сказал, чего финтить...»

Он вошел в калитку калугинского двора и в глубине сада увидел Витьку в тельняшке. Сидел Витька на корточках, копал червей и посвистывал. Рядом с ним лежало несколько удочек. Он заметил Леньку, но не подает виду, не оборачивается, не хочет на Леньку и взглянуть. Тогда Ленька, подойдя поближе, сказал:

— Здорово, рыбак!

Витька нехотя оглянулся, хмуро спросил:

— Чего пришел?

— А к тебе что, и ходить теперь нельзя? Чи ни разбогател?

— Богатеют другие, — ответил Витька.

— Кто же это?

— Империлисты. — Витька окинул дружка презрительным взглядом, будто желая подчеркнуть: «Умеем, мол, изъясняться по-иностранному, когда надо». — Империлисты, понял?

Витька положил на ладонь червяка и стал наблюдать, как тот извивается, то сжимаясь в колечко, то распрямляясь, словно пружинка. Ленька сел рядом на корточки, исподлобья взглянул на приятеля. Он чувствовал, как в нем закипает обида и злость на Витьку. «Чего ломается? — с трудом сдерживая гнев, думал Ленька. — И чего нос задирает? «Империлист! Хочет, чтоб я ему юшку из носу пустил? Так это недолго...»

— Витька... — Ленька говорил тихо, приглушенно, голос его дрожал. — Витька, мы больше не товарищи?

Витька настолько увлекся червяком, что, кажется, не расслышал Ленькиных слов. Или просто не хочет отвечать?

— Я у тебя опрашиваю, малявка! — Ленька повысил голос и в упор посмотрел на Калугина. — Если товарищи, то насчет империлиста назад бери, понял?

— А если не возьму?

Витька шевельнул успокоившегося было червяка, и тот опять заметался по ладони.

— Не возьмешь? Тогда пойдем на кручу.

— Пугаешь?

Ленька не ответил. Сунув руки в карманы засученных до колен штанов, он повернулся и молча побрел со двора. Вот позади уже и калитка — Ленька не оглядывается. Он знает: Витька — человек не трусливого десятка, Витька придет на кручу. А если не придет, — что ж, тогда не жалко будет и забыть старую дружбу: тому, у кого заячья душа, Ленька Глыба руку не поддает...

На круче, как и всегда, было пустынно. Кручей рыбаки называли площадку у крутого каменистого обрыва, на которой стоял старый, заброшенный маяк. Собственно говоря, маяка давно уже здесь не было: внутри полуразрушенного кирпичного сооружения вверх поднималась железная винтовая лестница и неожиданно обрывалась у верхушки купола, где когда-то горели мощные лампы. Последняя ступенька кончалась на уровне этого среза, а выше было только небо. И по сторонам — далекий горизонт.

Круча почему-то считалась «нечистым» местом. Может быть, потому, что однажды здесь нашли убитого кем-то рыбака Федора Ильина, веселого бесшабашного парня, а может, потому, что еще в гражданскую воину белые расстреливали у этого обрыва большевиков. Так или иначе, рыбаки не любили приходить к старому маяку, а мальчишки посещали кручу только по особо важным делам. Здесь на кулачных поединках разрешались самые различные опоры, отстаивалась честь, утверждалось мальчишеское право носить высокое звание рыбака. Тот, кто кем-нибудь был вызван на кручу и не являлся сюда, мог считать себя конченым человеком. При встрече с друзьями и знакомыми он уже не рассчитывал, что ему подадут руку, и тем более не надеялся услышать дорогие сердцу каждого уважающего себя мальчишки слова: «Здорово, рыбак!».

Ленька пришел на кручу и сел у обрыва. Он видел море каждый день, оно синело перед глазами Леньки с самого дня его рождения, но каждый раз, когда он смотрел на него, оно казалось ему новым.

Иногда Ленька видел бриг с белоснежными, как крылья чайки, парусами, и хотелось быть на этом бриге юнгой, чтобы плыть в далекие неизвестные края; то вдруг представит мальчишка морской бой с вражеской эскадрой. Адмирал Ленька Глыба стоит на мостике крейсера, и вокруг него, как шмели, летают пули. Но что такое пули для храброго адмирала, которого матросы всей эскадры уважительно называют батей? Адмирал только посмеивается на своем командном мостике, а когда адъютант обращается к нему с просьбой: «Товарищ адмирал, вся эскадра в сильном волнении за вашу жизнь, просят вас спуститься в кубрик», — Ленька строго отвечает: «Адмиралу Глыбе наплевать с крутого берега на все опасности, поняли? Так и передайте моим любимым подчиненным матросам!»

— Я пришел! — услыхал Ленька за своей спиной, но обернулся не сразу: пускай Витька Калугин не думает, что он — только и заботы у Леньки. Есть и другие вещи, о которых Ленька размышляет, а Витька Калугин — это так, дело семистепенное.

— Ты что, оглох? — сказал Калугин.

Ленька медленно повернул голову, протянул:

— А, это ты? А я уже думал, что сдрейфил и не придешь...

— Не тебя ли испугался? — Витька сплюнул, поднял голыш, размахнулся и далеко швырнул его в море. — Таких малявок, как ты, много найдется. Чего звал?

— А ты не знаешь?

— Не догадываюсь.

— Империлистом кого обозвал?

— Братуху твоего. Он и есть империлист. Русскую рыбу немцам продает, капиталы наживает. А ты...

— А я? — спросил Ленька, быстро вскакивая с земли. — А я кто?

— А ты на подхвате у своего братухи. Как собачка за ним бегаешь, понял? Продались вы немцам с потрохами. Люди о вас, знаешь, как говорят? Немецкие холуи, вот как!

На Леньке была почти новая, перешитая из Ивановой, рубаха, последняя рубаха в доме, не считая тряпья. Мать, вытащив ее сегодня из сундука, сказала: «Надень ради воскресенья. Только по воскресеньям и буду тебе ее давать. А порвешь или еще что — шкуру спущу, понял?»

Сейчас, когда Витька обозвал его и Ивана немецкими холуями, Леньку на миг даже как-то замутило, сделалось дурно. Потом он побагровел, хотел сразу же кинуться в драку, но все-же вовремя вспомнил о своей рубахе.

Он прикусил губу и начал стаскивать рубаху. Руки у него подрагивали от возбуждения, лоб покрылся испариной..

Витька смотрел на него внешне спокойно, хотя под ложечкой посасывало: знал Калугин силу Ленькиного кулака. Видел однажды Витька, как дрался его дружок с Пашкой Сушковым. Пашка на голову выше Леньки, на три года старше и в два раза шире. Любил Пашка говорить: «Блямбу кому-нибудь из вас дам — и пшика не останется». И вот Ленька как-то не вытерпел, полез в драку. Пашка машет кулаками, как ветряк крыльями, Ленька еле-еле успевает защищать лицо. Со стороны кажется, что сейчас придет Глыбе конец. Разукрасит Пашка его физиономию так, что потом Леньку и не узнают. Но вот Ленька рванулся вперед, мелькнула его рука, ойкнул Пашка и повалился на землю. Ленька постоял над ним с минуту и проговорил: «Если еще какую малявку тронешь... Понял?»

Ленька свернул рубаху, положил ее на камень. Шагнул к Витьке и чуть дрогнувшим голосом спросил:

— Кто империлист?...

— Я уже сказал, — ответил Витька.

— Может, повторишь?

— Надо — так и повторю.

Ленька приблизился вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу, глаз в глаз. Ленька увидел, как вдруг дернулась Витькина щека. На какой-то миг ему стало жалко своего прежнего дружка. И он сказал:

— Витька, пускай я — империлист. Шут с тобой. Но про Ивана... И насчет того, что мы — немецкие холуи... Давай бери назад... Понял?

— Не беру. Все люди так говорят.

— На людей я чихать с высокой кручи хотел, — Ленька повысил голос, сжал кулаки. — Я тебя как друга прошу: бери слова назад! Понял?

— Понял.

— И что?

— Ничего. Не беру.

Ленька побагровел.

— Не берешь?

— Нет.

— Тогда — на!

Он ударил Витьку в скулу, увернулся от Витькиного удара и левой нанес ему новый удар в висок. Витька как-то странно закружился на одном месте, потом сел на землю, уткнул лицо в колени. Ленька спросил:

— Мы — немецкие холуи?

— Да, — ответил Витька.

— Тогда вставай, паразит! — закричал Глыба. — Вставай, я из тебя котлету сделаю. Вставай, слышишь? Или поджилки трясутся уже, подняться не можешь?

Медленно, опираясь руками о землю, Витька начал подниматься. Ленька ждал, дрожа от гнева, чуть не плача от жалости.

Выпрямившись, Витька сказал:

— Бей, немецкий холуй.

Ленька размахнулся, ударил его в грудь. И Витька опять упал. Даже не взглянув на него, Ленька пошел прочь с кручи. Задыхаясь от бессильной ярости, Витька кричал вслед:

— Ты еще попомнишь, немецкий холуй! Попомнишь... Придет время... Империлист паразитный...

Ленька продолжал идти все дальше и дальше. Витька получил по заслугам, совесть, кажется, не мучает Леньку... Не мучает? А чего ж тогда нет никакой радости от того, что он так ловко разделался с прежним своим дружком? Почему ж не чувствует себя Ленька легко, как бывало прежде, когда ему удавалось выходить победителем из драк? Наоборот, навалилась на Леньку какая-то тяжесть, давит, так давит, что и дышать трудно.

Все медленнее и медленнее идет мальчишка. Идет, будто слепой: спотыкается, ничего впереди себя не видит. Потом подходит к валуну, отшлифованному дождями и морскими ветрами, садится на него и прячет лицо в ладони. Тяжело на душе у мальчишки. «Немецкие холуи вы, вот вы кто...» И мальчишка начинает плакать. Неслышно так, словно плачет не он, а кто-то другой, рядом. Только трясутся Ленькины плечи и сквозь грязные пальцы просачиваются слезы.

Проходит много времени. Может, полчаса, может, час. С моря ползут и ползут мокрые сумерки, тяжелые, как слезы. Скрывается срезанный купол маяка, потом и весь маяк. Сумерки подползают к валуну, будто старым просмоленным парусом прикрывают мальчишку, укутывают его, но ему не становится от этого теплее. Впервые в жизни он почувствовал одиночество. Он не может рассказать, что это за штука такая — одиночество, он просто чувствует его и душой своей и своим телом.

— Ленька...

Мальчишка отнял от лица руки.

— Лень, ты чего?.. Слышишь, Лень? Я вот рубашку твою, принес...

Витька примостился рядом, плечо у него теплое, почти горячее.

Ленька молчал.

— Не надо, Лень, — сказал Витька. — Может, люди просто болтают. Злые стали люди, Ленька. И я злой стал. От всего злой. От немцев, от голода... И еще от того, что Петра теперь почти каждый день припадки бьют. Жалко мне Петра, понимаешь? Таких брательников на всем свете больше не найдешь...

Ленька хотел сказать: «А мой Иван?» Но промолчал. «Другой раз скажу», — подумал он.

Глава 8

После той страшной штормовой ночи в море, когда Фриц Люмке молил бога о своем спасении, прошло немало времени, но ефрейтора не покидала мысль: любыми путями добиться перевода на берег, чтобы навсегда покончить и с морем, и с судном. Каждый раз, когда Люмке ступал на палубу шхуны, он взглядом, полным страха, окидывал горизонт и, если видел там тучи, спрашивал у шкипера или у Глыбы:

— Бурь?

Иван никогда не пропускал случая поиздеваться над Фрицем. Он долго смотрел на небо, переводил взгляд на море и коротко отвечал:

— Бурь. Как пить дать.

Люмке бледнел; заискивающе, будто просил Ивана сжалиться над ним, продолжал спрашивать:

— Бурь маленький? Качать немножко?

Глыба сокрушенно разводил руками:

— Может, восемь, может, девять баллов. Шторм, господин немец...

Если прогноз Ивана оправдывался и шхуна попадала в шторм, Люмке, зеленый, как морские водоросли, сутками лежал в кубрике и снова клялся страшными клятвами сразу же, сойдя на берег, просить Штиммера избавить его от дальнейших пыток. «В пехоту, на передовую, куда угодно, только не в море, — думал Люмке, со страхом прислушиваясь к бешеному вою ветра и скрипу мачт. — Там земля под ногами, от пуль можно спрятаться в окопах, в любой яме, а здесь... Мой бог, спаси меня на этот раз, и я...»

Кончался рейс, Люмке, чуть живой, добирался к себе на квартиру, день и ночь лежал без движения, потом шел к Штиммеру. «К черту все!» — мысленно повторял злополучный моряк. — «К черту рыбу, к черту Штиммера, к черту весь этот бизнес. В море больше ни шагу!»

Штиммер словно умел читать чужие мысли. Он здоровался с Люмке за руку, всматриваясь в его осунувшееся лицо, и предлагал:

— Садись, Фриц. Рюмку коньяку?

Люмке отрицательно качал головой:

— Потом. Сейчас я хочу поговорить...

— Нет, поговорим потом. — Штиммер наливал две рюмки, поднимал свою и не то просил, не то приказывал:

— Выпьем, Фриц, в память об Отто Мюллере и его славном батальоне...

— Отто Мюллер? Разве с майором что-нибудь случилось?

Штиммер рассказывал. Батальон Мюллера был отведен на отдых в рощицу. (Вот смотри на карту, Фриц, видишь зеленый прямоугольник? Это и есть то место.). Солдаты и офицеры настолько измотались на передовой, что сразу же, как пришли в рощу, завалились спать. А через час налетели русские штурмовики, «Шварцен тод». Сколько их было? Может быть, сотня, может быть, две. Они заходили эскадрильями, поливали землю из пулеметов и пушек, швыряли бомбы и реактивные снаряды и уходили, уступая место другим...

От батальона Мюллера осталось три десятка солдат, и всех их надо отправлять в психолечебницу. Люди обезумели, перестали быть похожими на людей. (Кстати, давай уж выпьем за упокой души и Ганса Батлера. Помнишь этого славного ефрейтора из роты обер-лейтенанта Тишке? Ни ефрейтора, ни его отделения нет теперь и в помине. Попали под обстрел «Катюш»...)

Люмке пил коньяк и молчал. Что он мог сказать, Фриц Люмке? Попросить Штиммера взять его со шхуны на берег? Штиммер, конечно, может это сделать... А потом? А потом Фрица Люмке пошлют на пополнение того полка, где был батальон Мюллера, или того взвода, где совсем недавно числилось отделение ефрейтора Ганса Батлера. И однажды... Нет, Фриц Люмке не такой дурак, чтобы самому лезть в это пекло. Он ясно себе представляет: маленькая зеленая рощица, солдаты спят на подстеленных плащ-палатках, и вдруг...

— Еще рюмку, если можно, — просит Люмке. — Завтра мы выйдем в море не рано утром, а к вечеру. Шкипер хочет заменить руль, который повредило при последнем шторме... Сильный ли был шторм? Ставлю сто против одного, что в океане не бывает таких бурь, как в этом проклятом море...

Но однажды Люмке не выдержал. Почти трое суток шторм носил шхуну по взбесившемуся морю, и все это время Фриц чувствовал себя так, словно он доживает последние минуты. А когда судно пристало к берегу, Люмке, похожий скорее на выходца с того света, чем на немецкого солдата, не заходя домой, направился к Штиммеру. И помощник коменданта понял: на этом «морская карьера» Фрица Люмке заканчивается.

Шорохов еще был на шхуне, когда Люмке привел к нему незнакомого человека и, не скрывая своей радости, сказал:

— Он — тут. Я — там... — Он показал сперва на шхуну, потом кивнул в сторону города. И добавил: — Приказ господина Штиммера.

Шорохов удивленно посмотрел на Люмке и перевел взгляд на человека.

На нем была серая велюровая шляпа с синей лентой, клетчатый пиджак и бриджи, заправленные в сапоги. Яркий галстук был приколот золотой булавкой к шелковой рубашке. Человек был настолько маленького роста и настолько толст, что казался шаром.

Заметив вопросительный взгляд Шорохова, шар, голосом, похожим на мурлыканье, проговорил:

— Я все сейчас объясню, хе-хе... Я — Карпов. Да... Эту шхуну я, хе-хе, словно бы взял в концессию у господина Штиммера. Надеюсь, мы сможем обеспечить рыбой командный состав немецкого гарнизона. Мы начнем крупное дело. Да. Возможно, я приобрету еще несколько рыбацких судов. С сегодняшнего дня я буду оплачивать ваш труд настоящей германской валютой. Да. Господин Люмке отзывается на берег. Думаю, хе-хе, что мы обойдемся без него.

Он полез в карман за сигаретами и, словно ненамеренно, переложил массивный немецкий пистолет из одного кармана в другой.

Всю эту речь Шорохов выслушал молча, ничем не выдавая своего огорчения или радости. Только правая бровь его удивленно поползла вверх и он подумал: «Откуда только выплывают такие... карпы?»

Карпов между тем спросил:

— Надеюсь, мы недолго задержимся на берегу?

— Все зависит от того, как быстро починят сети, — спокойно ответил шкипер.

Вытащив из кармана блокнот и карандаш, Карпов что-то написал, оторвал листок и передал его шкиперу:

— Это мой домашний адрес. Прошу вас завтра утром прислать ко мне матроса за вещами... — Концессионер засмеялся, показав золотые коронки. — Хочу, знаете, с удобствами. Привык...

*

Христо Юрьевич уже собирался закрывать кофейню, когда увидел в окно приближавшиеся Юру и Шорохова. Он вышел навстречу, не сдерживая чувств, обнял сына, затем пожал руку шкиперу.

Они вошли в кофейню, Христо Юрьевич закрыл на засов дверь и, проходя мимо Юры, снова обнял его и долго стоял так молча, прикрыв глаза.

Шорохов смотрел на Христо Юрьевича и не мог не удивляться его необыкновенной выдержке. Шкипер знал, как любит старый грек своего сына, и сейчас, глядя на него, думал: «Понимает ли он до конца, чем все это может кончиться?..»

Христо Юрьевич, будто читая мысли Андрея Ильича, сказал:

— Семьи всех членов команды немедленно покинут свои дома. Об этом мы побеспокоимся и постараемся устроить их в безопасном месте... Вы же, Андрей Ильич, предупредите своих на шхуне: в ближайшие два-три месяца пусть никто из них не пытается наладить связи с родственниками. Возможна слежка...

Шорохов обронил:

— До связи ли... Дай бог, чтобы они остались живы.

— Вы о ком, Андрей Ильич?

— О ребятах на шхуне. Не думаю, чтобы при встрече с нами фашисты подняли руки кверху.

— Я тоже так не думаю, — совсем тихо проговорил Христо Юрьевич. — Но... Как ни трудно, задание надо выполнить, Андрей Ильич. Таков приказ штаба: любой ценой.

— Да, любой ценой, — задумчиво повторил шкипер...

Задание руководящего центра подпольной группы было действительно сложным и опасным. Три дня назад провокатор выдал гестаповцам явочную квартиру, где собрались семеро коммунистов-подпольщиков. Бежать удалось только одному. От него и стала известна трагедия той непроглядно-темной ночи. А потом стало известию и другое: шестеро схваченных на явочной квартире сидят в подвале гестапо, скованные попарно, их день и ночь пытают, они уже не похожи на людей, и никакой возможности освободить их нет. Вернее, не было. Теперь она появилась: в субботу, то есть через два дня, подпольщиков повезут на катере в Ейск. Капитан Мауэр получил такой приказ от группенфюрера, генерала СС. Гестаповец должен был лично сопровождать арестованных.

Для освобождения товарищей решено было использовать шхуну «Мальва». Шкиперу давали на помощь пятерых партизан и оружие...

Шорохов оторвался от своих мрачных дум, посмотрел на Христо Юрьевича и тихо спросил:

— Не лучше ли будет кое-кого из команды не брать в этот рейс? Людей хватит, зачем...

— Нет! — быстро ответил Христо Юрьевич. — Ни в коем случае. Это может показаться подозрительным Карпову... Нет, нет, Андрей Ильич, этого делать нельзя...

— Да, пожалуй, вы правы, — согласился шкипер. — Этот Карпов может наделать беды, если заподозрит... Ну, что ж, Христо Юрьевич, пожелайте нам, как говорят, всего доброго...

*

В шесть часов вечера какой-то человек в рыбацких старых сапогах и в излатанных брезентовых штанах подвез к шхуне тачку, нагруженную сетями, и крикнул:

— Эй, на шхуне! Давай шкипера!

Андрей Ильич сошел на берег, приблизился к человеку. Разогнув, словно от усталости, спину, человек сказал:

— Принимай, хозяин, сетки. Сделали честь по чести.

Шорохов узнал в нем матроса, служившего когда-то у него на шхуне. Все же он ответил паролем:

— По-разному люди честь понимают...

Старый матрос проговорил:

— Само собой... — И, понизив голос почти до шепота, добавил: — Пять автоматов, два пистолета, три гранаты. Я остаюсь на шхуне.

Шкипер подозвал к себе Глыбу, распорядился:

— Сетки — в носовой трюм. И осторожно Иван... — Он сжал его руку выше локтя, незаметно оглянулся по сторонам. — И там же устрой товарища. Понадежнее.

— Понимаю, — коротко ответил Глыба и крикнул матросу: — Эй, давай прямо с тачкой по сходням!

Минут через десять прибыли еще две тачки с починенными сетями. И если бы в это время кто-нибудь наблюдал за шхуной, то мог бы заметить: люди поднимались с тачками на судно, сгружали сети в носовой трюм, а назад не возвращались. Только спустя некоторое время молодые матросы Юра и Саша стаскивали тачки на берег и откатывали их под навес.

Однако никто за шхуной не наблюдал. Немцев в этой части порта почти никогда не было, а если бы кто из них и оказался поблизости, то вряд ли обратил бы внимание и на рыбацкое судно и на рыбаков. К шхуне, которая доставляет рыбу для коменданта, уже привыкли, ни в ком она не вызывала интереса...

К семи часам, как и обещал шкиперу, пришел «концессионер» Карпов. Ступив одной ногой на трап, он остановился, вытащил из кармана брюк массивные серебряные часы, хлопнул крышкой и взглянул на Шорохова.

— Деловые люди всегда должны быть точны, господин шкипер. Не так ли?

Шорохов улыбнулся:

— Для деловых людей время — деньги. Поэтому они и точны.

— Да, да... Вы правы, шкипер: время — это деньги. Мы скоро уходим в море?

— Шхуна готова, господин Карпов. Команда тоже. Если вы разрешите.

Концессионер поднялся по трапу, подошел к шкиперу и стал рядом с ним, облокотившись о фальшборт.

— Я хочу вам сказать, Андрей Ильич, — доверительно начал он, — что вы мне понравились еще до того, как я вас увидел. Ваша анкета, шкипер, вернее, ваше прошлое — отличнейшая характеристика. Я представляю, как вы должны ненавидеть этих скотов большевиков! Да, да, дорогой моряк, я все это прекрасно понимаю. И... — Карпов еще теснее придвинулся к Шорохову, понизил голос, — и я вам обещаю: не пройдет и года, как вы станете обладателем вот этого самого корабля, на котором мы с вами сейчас находимся. В этом я даю вам слово делового человека.

— Благодарю вас, господин Карпов, — сдержанно, как показалось концессионеру, ответил шкипер.

В душе Карпов выругался: «Мужик! Шиш ты у меня получишь, а не корабль!» А вслух продолжал:

— Я надеюсь, дорогой моряк, что и вы со своей стороны приложите все усилия... Вы меня понимаете?

— Да, да! Можете не сомневаться, господин Карпов, что и я, и команда шхуны, мы приложим все свои усилия...

Нет, в голосе шкипера не было никакого безразличия, он все прекрасно понимает, этот моряк. И Карпов, оживившись, мысленно произнес: «Кажется, с этим типом можно будет сделать неплохой бизнес...»

*

Горизонт слился с морем и небом. Кругом темная вода и прыгающие в волнах звезды. Новый кливер пружинится от трехбалльного вечернего ветерка, негромко хлопают крыльями грот и фок. Длинные лунные дорожки дрожат за кормой шхуны, убегают вдаль и незаметно исчезают, словно погружаются в море. Неясные очертания берега тонут в вечерней мгле. Тени от парусов плавно скользят сбоку судна, почти неслышно поскрипывают ванты.

Господин концессионер удобно устроился рядом с рубкой на табурете и с наслаждением созерцает морской пейзаж. На губах его довольная улыбка. Время от времени он спрашивает у Шорохова, когда тот думает выбрасывать сети, и получает все тот же ответ: еще рано. Концессионер на этот раз не хочет вмешиваться в дела шкипера, хотя его подмывает сказать, что нужно было бы подальше уйти в море, а не крутиться рядом с берегом. Ведь он, Карпов, не для того платит за шхуну деньги, чтобы только дышать морским воздухом. Ему нужна рыба.

Шкипер стоял за штурвалом. Он внимательно смотрел на берег, словно что-то искал там. Недалеко от рубки, у борта шхуны, Нина тоже вглядывалась в темноту. Вот она показала рукой в сторону берега. Там, в окне заброшенного и полуразрушенного маяка, на какую-то долю секунды вспыхивал, снова гас и снова вспыхивал неяркий огонек. Словно далекая звездочка мерцала в небе, то заволакиваемая тучкой, то опять появляющаяся.

— Катер вышел, — сказала Нина.

Этот мигающий огонек увидел и Карпов. «На шхуне не все так хорошо, как говорил Штиммер», — подумал он. Концессионер с удивительной для него ловкостью прыгнул к борту и, став лицом к Шорохову, вытащил из кармана пистолет.

— Право на борт, шкипер! — закричал он, и в голосе его уже не было тех мурлыкающих ноток, которыми он играл минуту назад. — Право на борт, шкипер! — повторил он. — Иначе... Ведите шхуну к берегу! Слышите?

— Что с вами? — спокойно спросил Шорохов, делая: шаг к Карпову. — Что случилось?

— Стоять на месте! — заорал на него концессионер.

Он сделал полуоборот влево и вдруг увидел рядом с собой Сашу Аджарова и еще двух незнакомых людей с автоматами у груди. У них были суровые неулыбающиеся лица. Они смотрели на него жестко, и в их глазах Карпов читал приговор. Он попятился вдоль борта, то ли выигрывая время, то ли потому, что просто не знал, что делать. Но вот плечом он почувствовал какое-то препятствие, испуганно оглянулся и совсем близко увидел глаза Ивана Глыбы. Не успел Карпов о чем-либо подумать, как рыбак вырвал из его рук пистолет.

— Все, — отрубил он. — Игра в кошки-мышки кончилась. Давай, господин хороший, в кубрик.

Опустив голову, Карпов молча шагнул по палубе и вдруг повернулся к Юре Араки, вылезшему в это время из кубрика, схватился руками за его автомат. Но тут, словно тяжелый молот, на голову концессионера опустился пудовый кулак Глыбы. Карпов упал на палубу.

— За борт! — сказал Шорохов.

Глыба кивнул. Обхватив руками тело Карпова, он приподнял его над бортом, и через секунду послышался всплеск воды. Посмотрев на море, Иван Глыба повернулся к Шорохову и проговорил:

— Карп, а не плавает...

*

Наступила тишина. Было слышно, как форштевень разрезает волны. В крайнем напряжении люди всматривались в темноту, прислушивались. Шкипер медленно поворачивал штурвал, и шхуна описывала большую дугу, незаметно подходя ближе к берегу.

И вот, вначале чуть слышный, до шхуны долетел стук мотора. Катер... Катер, который они ожидали. Он шел значительно правее, и, примерно определив его направление, Шорохов круто положил шхуну на правый борт. Ветер благоприятствовал этому маневру, и все облегченно вздохнули, когда стук мотора стал нарастать.

Шорохов сказал стоявшему рядом с ним Саше:

— Глыбу ко мне!

Он передал Глыбе штурвал и вышел из рубки. Идя вдоль борта, он задерживался около каждого человека и тихо говорил:

— Приготовиться... Спокойно...

Возвратясь в рубку, он сказал Глыбе:

— Иди... Если что-нибудь со мной... веди шхуну в бухту Светлую.

— Ясно, Андрей Ильич. Будет сделано.

По тарахтенью мотора можно было определить, что катер уже близко. Шорохов еще круче взял вправо, судно почти совсем легло на борт, и теперь на палубу изредка выбрасывались небольшие волны. Неожиданно Саша наклонился к Шорохову, протянул руку в темноту:

— Смотрите!

В темноте был виден не катер, а только след от него — белая, чуть фосфоресцирующая пена. Катер шел прямо на шхуну.

— Фок и грот долой! — негромко бросил Шорохов.

Через несколько секунд паруса упали, и теперь шхуна сближалась с катером по инерции. Люди стояли у борта, подавшись вперед, шаря глазами по волнам. Кругом — ни звука, ни шороха. Только чуть-чуть всплескивает волна под форштевнем.

*

Они лежали на дне катера, попарно скованные цепями за руки. Поверх них был натянут брезент. Мрак, холод. И никакой надежды. Они не знали, куда их везут. Думали: вывезут, подальше в море и — конец.

Стараясь не причинить боли товарищу, с которым его связывала цепь, один из коммунистов перевернулся на спину, крикнул:

— Уберите брезент. Дайте хоть немного подышать.

Гестаповец отдернул брезент, усмехнулся:

— Дышать — пожалуйста.

Двое поднялись на колени, поглядели вокруг. Даже в темноте мир был таким широким и необъятным. Хотелось запомнить этот мир: и море, и небо, и тугой ветерок, бьющий в лицо.

И вдруг где-то совсем рядом взметнулся тревожный девичий голос:

— Помо-оги-и-те-е!

Это было так неожиданно, что в первое мгновение оторопел даже капитан Мауэр. Но уже через мгновение он ударом кулака повалил на дно катера одного из коммунистов, и тот, падая, увлек за собой другого. Гестаповец быстро набросил на них брезент, крикнул:

— Молчать!

Прямо по носу катера покачивалась шхуна, полоща кливером. Мауэр сразу узнал ее и приказал мотористу:

— Стоп!

Когда катер приблизился к шхуне и гестаповец осветил ее электрическим фонарем, он увидел стоявшую у борта ту самую хорошенькую фрейлейн, которая однажды сделала ему комплимент. Потом свет фонаря скользнул от кормы до носа, но, кроме шкипера в рубке и Нины, Мауэр никого не увидел. Он приказал гестаповцам быть наготове и, освещая девушку, спросил по-немецки:

— Что случилось?

— Мы услышали работу мотора, — ответила девушка, — и позвали на помощь. На шхуне пробоина. Команда заделывает ее в трюме...

Мауэр подозрительно оглядел судно и приказал одному из гестаповцев подняться на него и проверить.

Из рубки выглянул Шорохов, спросил:

— Не сможете ли вы отбуксировать нас в порт? Сами мы вряд ли туда доберемся...

В это время катер вплотную подошел к шхуне, и Нина бросила шторм-трап.

— Вам нечего бояться, — ответил Мауэр. — Берег не очень далеко.

Он стоял во весь рост, держа сигарету в зубах. Третий начал подниматься по шторм-трапу, четвертый сидел у мотора.

Нина щурилась от яркого света, ослепившего ее. Она хотела отойти в сторону, но Мауэр направил луч на шторм-трап, по которому взбирался гестаповец, и этой секундой она решила воспользоваться. Мауэр находился от нее так близко, что выстрелить в него прямо в упор не составляло особого труда. Надо было только поднять руку и опустить курок. Но что-то мешало сделать это немедленно.

И вдруг послышался глухой, будто со дна моря, голос:

— Товарищи!

Мауэр резко повернул голову. И в то же мгновение Нина выстрелила. Над бортом шхуны мелькнули тени: Саша, Роман Безручко и партизан Маркуша прыгнули на катер. На миг немцы опешили. Моторист поднял руки и прошептал: «Майн гот...» Долговязый гестаповец попятился вдоль борта, держа автомат у груди. Однако их растерянность длилась недолго. Уже через секунду немец в упор дал очередь по Маркуше, и тот, даже не вскрикнув, свалился за борт. Роман Безручко навалился на моториста. Он своим грузным телом придавил его к сиденью и кричал:

— Не двигайся, гад!

Юра в это время наклонился над трюмом, куда подпольщики стащили третьего немца. Скованные, обессиленные, они не могли его удержать. Гестаповец расшвырял их в стороны, сдернул автомат, и выстрелил. Потом, не удержавшись на ногах, немец упал на палубу, увлекая Юру за собой. Юра почувствовал, что проваливается в какую-то бездну: катер накренился, немец пополз по мокрой от брызг палубе, обеими руками уцепившись за Юру.

Вода, черная, как разлившиеся чернила, казалась густой и непроницаемой. Как ни всматривался Саша вглубь, ни здесь, ни у самого борта, ни дальше — ничего не было видно. Ему стало страшно. Он уже позвал на помощь, когда услышал всплеск воды и увидел вначале выплывшего немца, а затем и голову Юры. Саша схватил друга за плечи, подтащил к себе, крикнул:

— Юрка!..

Юра молчал. Он потерял сознание.

*

Немцы, конечно, слышали с берега стрельбу в море. Над портом взлетели ракеты, и мощный луч прожектора побежал по волнам. Вот он на, мгновение замер, выхватил из темноты какую-то рыбацкую байду и долго держал ее в своем слепящем конусе. Байда от шхуны находилась далеко, но все равно было видно, как забегали с носа на корму и обратно перепуганные рыбаки.

Потом прожектор погас. Луч растаял, будто погрузился в неведомые глубины. Они вздохнули:

— Ну, кажется, пронесло...

Но тут огненная полоса прожектора снова метнулась от берега в море. На шхуне вспыхнули паруса, мачты, снасти...

Шорохов передал Ивану Глыбе штурвал, вышел из рубки, закричал:

— Ставить все паруса!

Спасение теперь зависело только от одного: успеют ли они скрыться от прожектора до того, как их настигнут катера. Для этого надо было уходить подальше в море. И как можно быстрее.

Всех освобожденных коммунистов перенесли на шхуну и поместили в кубрик. Там уже с зубилом и напильником действовал Иван Глыба. Юру Араки, положили в каюту шкипера, и Нина при свете коптилки перевязывала ему плечо. Юра легонько постанывал и все время спрашивал:

— Все живы, Нина?

— Все, не разговаривай.

— Значит, все хорошо?

— Хорошо.

— А люди, те, что были на катере?

— Помолчи, помолчи, Юра. Все хорошо, — успокаивала его Нина.

А шхуна, скрипя мачтами, неслась вперед. Похожая на огненную птицу, она легко скользила по волнам, оставляя за собой долго не гаснущий след пены и брызг. И чем дальше она удалялась от берега, тем слабее становился луч прожектора. Наконец он совсем погас.

— Что, облизнулись? — хрипло засмеялся Иван. — Как, Андрей Ильич, ушли?

Шкипер не отвечал. Стоя у борта, он к чему-то прислушивался.

— Слышите? — наконец спросил он.

Со стороны берега доносились приглушенные звуки моторов: вышли катера.

— Судя по звуку, идут прямо сюда — сказал Шорохов.

Все иллюминаторы еще раньше плотно завесили черным, и в темноте шхуну можно было увидеть только с близкого расстояния.

С каждой минутой стук моторов удалялся, а взлетающие в порту ракеты напоминали теперь рассыпающиеся искорки костров. И вдруг в полутора-двух милях впереди шхуны вспыхнул прожектор, и, захлебываясь, застучал пулемет.

— Лево на борт! — закричал Шорохов, и в ту же секунду, описав крутую дугу, шхуна легла на левый борт.

Немцы успели окружить шхуну, выслав катера не в одном направлении, а веером. Однако пулемет бил наугад. Прожектор, ничего не нащупав, погас. Смолк и пулемет. А потом все началось снова: и слепящий свет прожектора, и злобный стук пулемета.

— Весело! — сказал Глыба стоявшему рядом Шорохову. — Что ж, будем до рассвета тут прохлаждаться? Они возьмут нас, как голеньких птенцов... А по мне — драться, так драться.

Шкипер молчал. Он стоял у рубки и пристально вглядывался в темноту.

Шхуна шла прямо на катер. Веера трассирующих пуль тонули в море, как падающие с неба звезды. В перерыве между пулеметными очередями было слышно тарахтенье мотора справа: катер, оставшийся, позади, снова шел на поиски шхуны.

Саша и Нина с оружием наготове расположились на носу, по обеим сторонам бушприта. Рядом с Ниной у борта — Роман Безручко и еще один партизан. Двое других с гранатами в руках стояли около Шорохова, недалеко от рубки.

Внезапно Шорохов тихо, но внятно произнес:

— Внимание! С левого борта!

Пулеметная очередь заглушила его слова. Шхуну, казалось, расстреливают в упор. Нина придвинулась поближе к Саше, и юноша почувствовал, как вздрагивает ее плечо. Совсем рядом, не более, чем в двадцати метрах от шхуны, показался силуэт катера.

— Огонь! — закричал Шорохов.

Почти не целясь, Роман Безручко и его друг, а за ними Саша Аджаров и Нина, открыли огонь по немцам. Партизаны швырнули гранаты, и пулемет на катере смолк. Шорохов, не не переставая, стрелял из пистолета, кричал, не различая своего голоса в грохоте боя:

— Огонь!.. Огонь!..

С катера тоже неслись автоматные очереди. Шкипер услышал как рядом с ним вскрикнул партизан. Он повернулся к нему, но тот, схватившись за грудь, рухнул на палубу. Его товарищ снова швырнул гранату в катер.

Почти зацепив за катер левым бортом, шхуна пронеслась мимо немцев и через несколько минут скрылась под покровом ночи. Желая сбить немцев с толку, Шорохов развернул ее вправо, потом снова-влево, наконец, выстрелы и тарахтение моторов остались далеко за кормой. Только тогда Шорохов негромко сказал Ивану:

— Я ранен, Иван. Плохо мне...

Глава 9

В два часа ночи лейтенанта Штиммера вызвали к коменданту города полковнику фон Зиммеру. Это был пожилой, пятидесяти с лишним лет офицер с приятным, чуть одутловатым лицом и совсем седой головой. Живые не по возрасту глаза его смотрели на всех так прямо и так открыто, что нельзя было не проникнуться к нему симпатией с первого же взгляда. И потом, когда полковника узнавали еще ближе, эта симпатия углублялась. По крайней мере, все подчиненные коменданта по-настоящему были преданы своему начальнику и могли пойти за ним в огонь и в воду. Полковник это знал и ценил. Сколько раз бывало, когда откуда-нибудь сверху приходил приказ о назначении того или иного офицера из комендантской команды в войсковую часть (а это, конечно, означало отправку на передовую), фон Зиммер начинал хлопотать, и обычно приказ отменяли. При всем этом комендант в вопросах службы был крайне требовательным человеком.

Войдя в кабинет, Штиммер по уставу приветствовал коменданта и доложил:

— Лейтенант Штиммер!

Полковник сидел за столом, задумчиво глядя на тлеющий огонек сигареты. Когда Штиммер щелкнул каблуками, фон Зиммер осторожно, медленно стряхнул пепел с сигареты и предложил лейтенанту сесть.

— Где ваша шхуна, лейтенант? — спросил он.

— В море, господин полковник. Она, как вы знаете...

— Я мало что знаю о ваших делах, лейтенант Штиммер, — не повышая голоса, перебил его фон Зиммер. — К сожалению, мало.

— Я не совсем понимаю вас, господин полковник. — Лейтенант привстал и щелкнул каблуками. — Думаю...

— О чем вы думаете, Штиммер?

Штиммер хорошо знал своего начальника. Пожалуй, больше, чем кто-либо другой из всех многочисленных подчиненных фон Зиммера. Именно благодаря полковнику молодой лейтенант не подставлял сейчас свою голову под пули советских солдат на передовой, не мерз ночами в окопах, а занимал хорошую квартиру в городе. Отец лейтенанта полковник фон Штиммер и полковник фон Зиммер были старыми друзьями и старыми вояками прусской школы. И не так давно, обедая у коменданта, Штиммер имел возможность убедиться, что его начальник относится к нему более благосклонно, чем к простому подчиненному. Запивая русской водкой холодную осетрину, полковник дружески похлопал Штиммера по плечу и сказал:

— У вас светлая голова, Штиммер. И вы предприимчивы, мой мальчик, как ваш отец...

Конечно, он тогда намекал на его маленький «рыбный бизнес» — в этом лейтенант был уверен.

Сейчас этот неожиданный ночной вызов не мог не встревожить лейтенанта.

— О чем вы думаете, Штиммер? — повторил свой вопрос фон Зиммер. И Штиммеру вдруг показалось, что полковник взглянул на него как-то неприязненно, почти зло.

— Вы спрашиваете о шхуне, господин полковник? Она, возможно, уже вернулась с рейса, и, если вам будет угодно, я сейчас точно узнаю...

— Шхуна не вернулась, лейтенант Штиммер, и боюсь, что она больше не вернется, так же как не вернется капитан Мауэр и еще четверо отличных немецких солдат. Об этом вы думаете, Штиммер?

Штиммер встал и вопросительно посмотрел на коменданта. Неприятный холодок побежал от его сердца по всему телу. Потушив сигарету, комендант тоже встал с кресла и прошелся по кабинету.

— Да, лейтенант, — остановившись против Штиммера, продолжал комендант. — Ваша предприимчивость сыграла с вами плохую шутку. И боюсь, что это будет дорого вам стоить, лейтенант. Очень дорого...

— Что случилось, господин полковник? — чувствуя, что произошло что-то непоправимое, спросил Штиммер.

В это время дежурный адъютант доложил:

— Капитан Моренц!

— Просите.

Высокий, подтянутый, с красивым хищным лицом, в кабинет не вошел, а ворвался гестаповец.

— Хайль Гитлер! — выкрикнул он. — А, господин лейтенант? Я говорю: хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — прошептал Штиммер.

— Все катера вернулись, полковник! — глотнув из стакана воды, пробасил гестаповец. — Все, за исключеним одного... Его потопили эти... друзья вашего Штиммера. И еще «приятная» новость: на одном из катеров трое убитых и двое тяжелораненых...

Штиммер съежился под взглядом гестаповца, а полковник наклонил голову, будто рассматривая узоры на ковре. Его в известной степени шокировало вольное поведение младшего по чину офицера, но полковник никогда не связывался с молодчиками из гестапо. Он хорошо знал, что даже генералы внезапно исчезали, попав к ним в лапы.

— Вы арестовали семьи рыбаков? — спросил комендант у Моренца.

— Ха-ха-ха! — деланно рассмеялся капитан. — Я завидую вам, господин полковник: даже в ту минуту, когда вам грозят большие неприятности, вы находите в себе мужество весело шутить. Похвально, черт меня возьми.

— Почему шутить, капитан? Я спрашиваю вполне серьезно...

Моренц мгновенно преобразился. Показное его веселье исчезло. Он сел на место Штиммера, небрежно отстранив его рукой, и тяжелым взглядом посмотрел на полковника.

— Фронтовики и работники гестапо, — начал он, — уже покончили с дурацким мнением, что русские глупы и трусливы и что их можно брать голыми руками. Они научили нас кое-чему. И если бы все — я подчеркиваю: все! — в том числе, полковник, и ваши подчиненные, — он кивнул головой на Штиммера, — думали так же, нам с вами не пришлось бы сейчас дрожать за свои головы и гадать, будут ли эти головы завтра на своем месте.

— Немного короче, капитан, — выдавил из себя фон Зиммер. — Я и не понимаю, почему вы вдруг заговорили о моей голове. Вы думайте о своей.

— Мне немного известно, полковник, — продолжал гестаповец, — что вся эта затея со шхуной была устроена не без вашего благословения. Это во-первых. Квартиры и дома рыбаков пусты, как пивные бутылки, когда к ним приложатся господа штабисты. Русские не соизволили ожидать, когда Штиммер вызовет их в комендатуру. Это во-вторых. А в-третьих, полковник, наш Гиммлер редко смотрит на погоны, когда собирается вздернуть кого-нибудь. Ефрейтор или генерал — он полагает, что веревка выдержит и того, и другого. Разрешите откланяться, господин комендант. Мне кажется, вы не будете возражать, если я прихвачу с собой за компанию вашего помощника.

Штиммера шатнуло. Уж он-то отлично знал, что эти молодцы умеют расправляться не только с партизанами и коммунистами. Немцы, попавшие в их руки и в чем-нибудь подозреваемые, никогда не могли обижаться, что им там мало уделяли внимания. Вытерев вспотевший лоб платком, Штиммер умоляюще посмотрел на полковника:

— Господин полковник!..

— Я полагаю, — как можно мягче сказал фон Зиммер, — что вам лучше побеседовать с Моренцем, Штиммер. Хайль Гитлер!

*

Капитан Моренц считал себя прекрасным психологом. Чтобы развязать язык человеку, думал он, не надо прибегать к словесным выкрутасам, как это приходится делать геббельсовской армии. Одно дело молоть вздор насчет того, что немцы человеколюбивы, и другое — выворачивать кого-нибудь наизнанку. Разговоры здесь помогают мало. Авторитетные специалисты по этим вопросам утверждали, что в гестаповском «чистилище» должен быть свой, особый метод. И капитан Моренц был вполне согласен с этим. Он давал полную волю своей фантазии. Он непрестанно искал и подбирал новые ключи к человеческим натурам. Считая себя больше психологом, чем палачом, Моренц вел систематические наблюдения за своими жертвами, записывал эти наблюдения, анализировал свои записи и искал, искал новое... Его «мемуары» были разбиты на несколько разделов. Когда немецкая армия вторглась на Украину, в журнале Моренца появился первый раздел: «Партизаны». Ровным, аккуратным почерком тогда еще малоопытный Моренц писал:

«Перед тем, как подвергнуть пытке партизана, необходимо воздействовать на него психологически. Для партизан приемлемо: эффективное запугивание, создание обстановки, в которой бы мужик чувствовал себя обреченным и уничтоженным, и в заключение, когда он будет «оглушен», внезапно подать ему надежду...»

Когда к нему привели первого партизана — пожилого украинца, подпалившего хату, в которой разместились немецкие солдаты, Моренц подготовился к этой встрече заранее. Как только к нему ввели связанного партизана, гестаповец вскочил со скамьи и набросился на него. В одной руке Моренц держал шомпол, в другой пистолет. Не говоря ни слова, он толкнул украинца к каменной стене подвала, ударил его по лицу шомполом и поверх головы выпустил несколько пуль. Подвал наполнился дымом и пылью разлетевшейся штукатурки. В ушах стоял звон от выстрелов. В ту же секунду двое подчиненных Моренца ворвались в подвал и, прикрепив веревку к крючку в потолке, накинули петлю на шею партизана. В довершение всего один солдат поднес к самому лицу партизана раскаленный уголь. Другой резким движением затянул на шее партизана петлю...

Эффект, по мнению Моренца, был поразительным, В такой обстановке, думал гестаповец, не выдержали бы нервы самого дьявола. Сам сатана был бы и запуган, и оглушен. Оставалось одно: внезапно подать надежду.

Моренц, как волшебник палочкой, взмахнул шомполом, и сразу исчезли и веревка, и щипцы с углем, и пистолет. Партизана подтолкнули к Моренцу, и тот, скорчив гримасу улыбки, сказал:

— Немцы будет тебе прощать и подарить жизнь... Где есть партизаны?

Украинец, среднего роста человек с глубоко сидящими карими глазами, некоторое время молча смотрел на гестаповца и вдруг громко, баском, рассмеялся:

— Ха-ха-ха! Ну и комедианты! До чого ж прытки хлопци! Як тии клоуны, шо в цирку! Ха-ха-ха! Стрильбу виткрылы, из грубы огонь тягнуть. Прямо як у того чорта в пекли. На ура взяты надумалы.

И, громко сплюнув под ноги, он растер плевок ногой и замолчал.

После нескольких таких неудачных опытов Моренцу пришлось внести поправки в графу «Психологическая обработка». Он вычеркнул слова «эффективное запугивание» и рядом сделал пометку:

«Не приемлемо».

Вслед за этим в записках Моренца появился раздел «Большевики». К этому времени капитан уже обогатился некоторым опытом, но сколько он ни искал новых формул, посредством которых он мог бы разговаривать с этими людьми, ему пришлось признаться самому себе, что успехи его не блестящи. Идя на компромисс с самолюбием, гестаповец решил разрабатывать этот раздел не спеша, по мере накопления материалов. В конце записей стояло: «Русские». Когда гитлеровская армия стала испытывать чувствительные удары советских войск и на русской земле вырос лес деревянных крестов, увенчанных стальными касками, в разделе появились графы: «Неблагонадежные», «Дезертиры», «Подозрительные» и т. д. К этим графам у Моренца были надежные, проверенные временем ключи. Тем не менее он, испытавший немало разочарований и потерпевший не одно поражение, отказался теперь от многих своих формул и разрабатывал новую «теорию индивидуальной обработки».

— Все дело в личности! — восклицал гестаповец. — Человек на человека не похож, и, прежде чем вывернуть наизнанку какого-нибудь типа, надо узнать его психологию. Там, где одного следует только пристукнуть по затылку, другому необходимо пустить кровь и сделать из его пяток мясо-костную муку.

Психологию Штиммера Моренц знал. Себялюбивый выскочка, подхалим, папенькин сыночек, бахвалящийся тем, что его тупоголовый папаша не просто Штиммер, а фон Штиммер, — вот кто такой этот лейтенантишка.

Моренца бесило, что эта комендантская крыса, пользуясь своим положением, кладет солидные куши себе в карман, в то время как он, капитан Моренц, истрепавший нервы с партизанами и подпольщиками, пользуется только случайными «находками» в квартирах при обысках. На дельце с рыбной ловлей Моренц поглядывал не так, как его бывший начальник Мауэр. Тот довольствовался, наверно, куском жареной рыбы, Моренц же видел в этом предприятии ничто более солидное. Недаром Штиммер поставил на шхуну своего представителя... Что ж, настало время, когда можно и поговорить по душам с мальчишкой. Кроме всего прочего, Моренц не намерен иметь неприятности по службе из-за комендантского крысенка. Каждый должен отвечать за свои дела сам, так сказать, индивидуально.

*

Штиммера поместили в узкую комнату с отдушиной в стене вместо окна и с цементным полом. Ни кровати, ни стола, ни табурета. С каменного потолка падали капли какой-то вонючей слизи. В углу комнаты, на деревянной подставке, находилась коптилка, бросающая мутно-желтые полоски света. Закрывая за собой дверь на ключ, рослый гестаповец коротко сказал:

— Капитан Моренц передал, чтобы вы обождали в этой комнате.

Штиммер взглянул на часы: четверть четвертого. Лейтенант принялся ходить взад и вперед, останавливаясь иногда перед выцарапанными на стенах надписями. С трудом разбирая русские буквы, Штиммер читал:

«Игнат Ковров... Умираю, но не сдаюсь», «Товарищи, Лидин — провокатор», «Здесь сидел Иван Бережнов. Завтра расстрел...»

Через стену до Штиммера донеслись глухие стоны и голос:

— Отвечай на вопрос: кто тебе дал листовку?

Штиммеру показалось, что он увидел проникающий через стену снопик света. Осторожно ступая, словно к его шагам должны прислушиваться, лейтенант быстро прошел в этот угол и остановился. Как раз на уровне его головы стена в соседнюю камеру была продырявлена, и Штиммер приник глазами к отверстию. За маленьким столом с сигаретой в руках сидел Моренц, рядом с ним — русский полицейский, а посреди камеры перед человеком со скрученными проволокой руками, который находился спиной к Штиммеру, маячила громадная фигура гестаповца. На столе перед Морением лежала толстая плеть, точно такая же, какую имел Штиммер. Гестаповец держал в руке шомпол.

— Кто дал листовку? — повторил вопрос полицейский.

Допрашиваемый молчал.

Штиммер заметил, как гестаповец бросил быстрый взгляд на Моренца и тот кивнул. В тот же миг шомпол взвизгнул в воздухе, человек со связанными руками инстинктивно дернул голову в сторону, и Штиммер увидел как из распоротой щеки брызнула кровь.

Штиммер ожидал, что камера наполнится сейчас диким криком боли и заключенный упадет на пол. Но тот только скрипнул зубами. Изодранная рубашка его сразу побурела.

— Ну, как? — опросил полицейский.

Человек переступил с ноги на ногу и сплюнул.

— Ты, сволочь, будешь отвечать? — взревел полицейский. — Язык вырву!

Он набросился на допрашиваемого и ударил его сапогом в живот. Человек охнул, присел, но через несколько минут снова выпрямился и с ненавистью посмотрел на полицейского.

— Ты, Иуда, — прошептал он, — за все ответишь перед народом. И прощения тебе не будет во веки веков.

Моренц сорвался со своего места и одним прыжком подскочил к арестованному. Отшвырнув в сторону полицейского, он начал хлестать человека плетью.

Штиммер в испуге отпрянул в сторону. Помощник коменданта не считал себя слабонервным. Но сейчас он как-то по-особом у смотрел на эти пытки... Он словно на своем теле ощущал удары. Он чувствовал, как на лбу у него выступает испарина. И все же какая-то непреодолимая сила тянула его к отверстию в стене, чтобы еще и еще смотреть на пытки.

Когда Штиммер снова заглянул в соседнюю камеру, он вдруг почувствовал, что на него смотрят. Он взглянул на Моренца, и увидел на его лице холодную, злую улыбку: капитан наблюдал за отверстием в стене. Глаза их на секунду встретились. Штиммер медленно отвел глаза и опустился на цемент.

Помощник коменданта не раз, конечно, слышал о теоретических изысканиях Моренца в области психологической обработки его жертв. Лейтенант, как и многие его друзья, посмеивался над гестаповцем, говоря, что человеческим существам доступен только один вид «психологии» — шомпол. И напрасно, мол, отходить от установившейся традиции прусской школы и выдумывать что-то свое. Но сейчас Штиммер готов был изменить свое мнение по этому вопросу. Во-первых, он понял: отверстие в стене отнюдь не случайно. И тот факт, что его, Штиммера, поместили именно в эту камеру, по соседству с камерой пыток, тоже говорит о многом: Моренц давал ему возможность увидеть то, что его могло ожидать. Короче говоря, он сейчас являлся объектом «психологической обработки».

— Штиммер!

Лейтенант, словно проснувшись от тяжелого сна, поднял голову. В дверях стоял гестаповец, тот самый, который пытал арестованного.

Лейтенант поднялся и пошел за гестаповцем. Моренц вое так же сидел за столом, вокруг него валялось десятка полтора окурков. Полицейского в камере не было. Арестованный лежал на полу, тяжело дыша.

— А, Штиммер! — загрохотал капитан при виде помощника коменданта. — Как чувствуешь себя, дружище?

Он протянул над столом руку, словно желая поздороваться со Штиммером, но когда тот, обрадовавшись дружескому жесту, шагнул к капитану, Моренц вдруг сжал пальцы в кулак и с силой стукнул по столу.

— Стоять смирно перед старшими! — заорал он. — Не знаешь устава, молокосос?

Штиммер попятился к двери, но оттуда его бесцеремонно толкнул гестаповец на середину камеры. Штиммер оторопел, но потом вытянулся и отчеканил:

— Я офицер! Я требую обращаться со мной, как с офицером. Я не позволю...

— Ха-ха-ха! — громко рассмеялся Моренц. — Забавно, черт возьми!

Штиммер посмотрел в лицо капитана. Моренц смеялся только горлом. Глаза у него были злы, он перебрасывал сигарету из одного угла рта в другой. Моренц тоже несколько секунд смотрел на Штиммера, потом встал:

— Слушай, ты! — проговорил он наконец. — В этих стенах нет офицеров, кроме капитана Моренца. По крайней мере сейчас. Здесь только мы и вы! — он кивнул на человека, лежавшего в луже крови, и перевел взгляд на лейтенанта. — Понятно? После него мы возьмемся за тебя...

Капитан снова сел и, словно ничего не произошло, проговорил:

— Чертовски скверная у нас работа, Штиммер. Приходится все время изобретать. Вот сейчас я вдруг вспомнил свое детство и знаешь что, Штиммер? Мне пришла на память одна книжонка, которую я читал лет семнадцать тому назад. Легенда об Уленшпигеле. Слыхал когда-нибудь, Штиммер? Здорово написана, черт подери! Там, как сейчас помню, одной старухе положили на голову паклю и подожгли. Хо-хо, как она визжала! Потом-таки она свихнулась, эта старуха, и отдала богу душу, но это потом. А когда поджаривали ее макушку, она плясала, как танцовщица в кабаре. Здорово придумано, Штиммер, а? Ну-ка, Ганс, принеси паклю. Знаешь, Штиммер, когда приходится допрашивать человека, то замечаешь, что у него немножко застывают мозги. Не может человек вспомнить то, что нужно. Хоть убей его. И вот у меня возникла идея, Штиммер: если мозги застывают, их надо подогреть. Ловко, а?

И капитан уже по-настоящему весело рассмеялся.

Штиммер выслушал эту речь молча. Тошнота опять подступала к его горлу, и он поминутно глотал слюну. Как сквозь сон, он увидел: к лежащему человеку подошел гестаповец с паклей в руках...

*

— Убрать, — приказал Моренц, когда человек перестал стонать и впал в беспамятство.

Моренц и Штиммер остались в камере одни.

— Ну, как, Штиммер? — спросил гестаповец, глядя на лейтенанта. — Недурно придумано, а? Хочешь, я скажу, о чем ты думаешь? Ты думаешь: вот, мол, какое дело, сколько вы тут ни упражняетесь, а из большевика ни черта не выдавили. Угадал, Штиммер? Хо-хо, дружище, ты плохо нас знаешь! Сейчас этот тип, конечно, не в состоянии даже мычать, но когда он очнется — мы повторим эту процедуру, и дело будет в шляпе. Это говорит тебе капитан Моренц, а уж он знает психологию человека. Да, да, Штиммер. И сколько бы ты ни пялил на меня глаза, тебе придется отвечать за шхуну.

Капитан вскочил, заметался по комнате. Потом также внезапно остановился против Штиммера и заорал:

— Где шхуна, Штиммер? За сколько ты продался большевикам?

Штиммер инстинктивно попятился к стене. И когда дальше отступать уже было некуда, весь сжался, втянул голову в плечи, закрыл лицо руками. В тот же миг он почувствовал сильный удар. Штиммер затылком стукнулся о каменную стену. В глазах у него потемнело, и лейтенант со стоном опустился на колени.

— Господин капитан, господин капитан!..

Штиммер дрожал и с мольбой протягивал руки к гестаповцу.

— Господин капитан! Не надо бить. Я не перенесу этого...

Штиммер плакал.

— Где шхуна? — орал гестаповец. — Где твой шкипер?

— Я все расскажу, господин капитан... Я ничего не знаю... — Животный страх отнял у него язык, и из горла вылетали, только отрывистые всхлипывания. На секунду ему стало стыдно своего унижения, перед его глазами стоял тот русский, которого несколько минут назад пытали в этой камере. «Почему он, — подумал Штиммер, — истерзанный, избитый, без надежд на жизнь, не упал перед Моренцем на колени?» Штиммеру вдруг страстно захотелось встать и, заложив руки за шину, с презрением взглянуть в глаза гестаповцу и сказать твердо, без дрожи: «Спокойнее, Моренц! Я не из трусливого десятка, и ваш психологический маневр — это пустая трата времени...

Штиммер даже сделал попытку подняться, но удар сапога снова свалил его на пол, и все эти мысли вылетели у него из головы. Он больше ни о чем не думал, ничего не видел, кроме вот этой огромной ноги, занесенной над его головой.

Моренц нагнулся, как щенка, приподнял его за ворот кителя и поставил на ноги.

— Теперь будем говорить, — сказал он. — Иди, садись...

Мало-помалу Штиммер оправился от страха. Только мелкая дрожь пробегала по всему телу. Силой воли он пытался унять ее. Ему опять стало стыдно своей трусости. Стыдно перед самим собой, а не перед гестаповцем. Его он сейчас ненавидел так, что даже боялся встретиться с ним взглядом, опасаясь, как бы Моренц не увидел в его глазах этой страшной ненависти.

Оба некоторое время молчали. Моренц вытащил из ящика стола лист бумаги, что-то писал, а Штиммер, окончательно придя в себя, думал: «Господи, сделай так, чтобы эта свинья, эта образина, этот тупой болван Моренц когда-нибудь оказался в моих руках. Вот так, как я сейчас нахожусь в его. Сделай, господи... Я... Я...»

Он представил себя прохаживающимся с плетью в руках вот по такой же камере, и Моренца, ползающего перед ним на коленях... «Господин Штиммер, господин Штиммер, простите меня... Простить? О нет, он, Штиммер не из тех, кто может что-нибудь прощать. Он согнет эту тупую обезьяну в такой рог, что вряд ли ей удастся когда-нибудь разогнуться. Он будет хлестать этого типа вот этой самой плетью до тех пор, пока... пока Моренц не начнет трястись, как медуза на ветру. Он заставит его ползать перед собой на брюхе, лизать его сапоги, а потом спросит: «Помнишь ту ночь, подлец?»

Штиммер сжал кулак и даже пристукнул им по своему колену. И в ту же секунду услышал:

— Штиммер, хочешь, я скажу, о чем ты сейчас думаешь? Ты думаешь: «Эх, попадись в мои руки этот мерзавец Моренц, уж я бы сделал из него такой бифштекс, что его и мама родная не узнала бы!» Угадал, Штиммер? Ну-ка, посмотри мне в глаза!

Гестаповец почти вплотную приблизил свое лицо к лицу Штиммера. Штиммер чувствовал, как его щеки покрываются смертельной бледностью от страха, как слабеют ноги. Он заставлял себя смотреть на гестаповца и не мог. Это было выше его сил. Ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание.

— Я... я... — пролепетал он, — я ни о чем таком не думал, господин капитан. Клянусь вам моей мамой... Я все сделаю, что вы прикажете, дорогой мой господин капитан...

Моренц неожиданно рассмеялся.

— Раскис ты, Штиммер. Совсем раскис. Платок у тебя есть? Вытри лоб, вспотел ты, хотя, черт подери, ни за что не скажешь, что здесь жарко. А, Штиммер? Не скажешь ведь, что здесь жарко?

— Не скажешь, — снова начиная дрожать, промолвил Штиммер. — Здесь довольно прохладно, господин капитан.

Капитан несколько раз прошелся по камере, потом снова сел на свое место и ладонями начал тереть виски. Штиммер смотрел на него молча, не зная, чего еще можно ожидать от Моренца. Наконец гестаповец взглянул на него, проговорил:

— Слушай, Штиммер, мне нужен кто-нибудь из близких этих твоих... рыбаков. Как воздух нужен, ты меня понимаешь? И ты должен доставить мне кого-нибудь. Только этим ты можешь спасти свою шкуру. Даю тебе десять дней сроку. И ни секунды больше. Иди...

Штиммер уже выходил из камеры, когда Моренц снова его окликнул:

— И не вздумай выкинуть какую-нибудь штуку, Штиммер! — предупредил он на прощание. — От нас все равно не уйдешь. Мы всегда сумеем сделать в твоей голове дырку для вентиляции... Иди...

Глава 10

В тот раз, когда Шорохов предупредил партизан в бухте Светлой о десантной операции немцев, каратели понесли тяжелые потери. Десант был почти полностью разгромлен. Немцы высылали теперь в район плавней небольшие военные корабли, которые, не заходя в бухту, с моря наугад вели артиллерийский обстрел. Однако все эти операции оканчивались неудачами, и немцы вынуждены были на время отказаться от мысли разгромить отряд.

Догадываясь об этом, Шорохов не без основания считал, что в бухте Светлой шхуна будет в большей безопасности, и хотел замаскировать ее в изрезанных, вымытых волнами обрывах. Главное заключалось в том, чтобы под прикрытием темноты провести «Мальву» в бухту. Даже днем, опасаясь подводных камней и отмелей, рыбаки избегали заходить туда на больших баркасах, ночью же, казалось, всякая попытка проскочить в бухту на шхуне, должна привести к катастрофе. И Шорохов колебался.

Партизан Безручко и Нина сидели около шкипера, поминутно подавая ему воду. У шкипера начался жар, глаза его блестели, со лба по щекам стекали капли пота. Нина изредка вытирала его лицо влажным платком.

Безручко говорил:

— Другого выхода нет, Андрей Ильич. Люди нуждаются в медицинской помощи. У Юры Араки серьезное ранение. Да и вы... Надо идти только в бухту. В отряде есть врач...

Шорохов слушал молча. Он чувствовал, как уходят его силы, но думал сейчас не о себе. Наконец он глухо проговорил:

— Я понимаю, до рассвета шхуну надо спрятать... Но... Ночь, ни черта не видно... Разобьем посудину и сами пойдем ко дну. Где Иван Глыба?

Нина вылезла из кубрика и вскоре вернулась вместе с Иваном. Иван подошел к койке, тихо сказал:

— Я здесь, шкипер.

— Где мы сейчас находимся, Иван? — спросил Шорохов. — Далеко от берега?

— В трех-четырех милях от бухты Светлой, Андрей Ильич, — ответил рыбак. — Надо или уходить в море, или идти в бухту. Что будем делать?

— Иван, помнишь, ты рассказывал о своем отце, — проговорил шкипер, чуть приподнимая голову. — Помнишь? Вот кто, наверно, сумел бы ночью провести шхуну в бухту Светлую, точно, Иван?

— Ха! Батя провел бы сюда крейсер, а не только шхуну! — не без гордости ответил Иван. — Что и говорить...

— А ты, Иван, не смог бы этого сделать?

— Куда мне! — махнул рукой Глыба. — Ночь, камни, мели... Нет, крейсер мне не провести б...

— А шхуну?

— Шхуну? Что ж, шхуну протащил бы. Шхуна не крейсер. Мне тут, как ни как, каждый камушек вроде как родней доводится. Сами знаете, вырос я тут, на море...

Андрей Ильич больше не колебался. Скоро рассвет, и немцы, конечно, вышлют самолет-разведчик на поиски шхуны. Надо торопиться.

— Что ж, Глыба, давай! — сказал шкипер. — Жаль только, что помочь я тебе не смогу.

— И беспокоиться нечего, Андрей Ильич, — уверенно заметил Иван. — Дело наше верное...

*

Помощник коменданта Штиммер, придя домой из гестапо, лег на кровать и долго лежал без движения, уставившись в потолок. Стоило ему хоть на секунду закрыть глаза, как перед ним сразу появлялась камера гестапо и Моренц со своей обезьяньей рожей. Он вскочил и забегал по комнате. Мысли его путались. Он знал, что сейчас надо что-то решить, но никак не мог сосредоточиться. Моренц, танцовщица из кабаре, шкипер со шхуны и еще какие-то лица мелькали перед глазами лейтенанта, словно на экране фильма. На миг ему даже показалось, что он почувствовал запах керосина и паленых волос. Он остановился посреди комнаты, вытер капли проступившего на лбу пота и выругался:

— Фу, черт! Проклятые нервы!

Подойдя к буфету, он налил себе рюмку коньяку и залпом выпил. Потом сел на стол и склонил голову на руки.

— Надо бежать! Бежать из этого проклятого города, бежать от Моренца! Бегут же немецкие солдаты с фронта, бродят по дорогам и ухитряются скрываться от своих командиров и гестапо. Разве он, Штиммер, не может выбросить к черту этот мундир и погоны, переодеться и...

Штиммер снова встал из-за стола и зашагал взад-вперед по комнате. «Офицер Штиммер, — думал он, — сын полковника фон Штиммера бродит по враждебной России в рваной солдатской гимнастерке, притворяется раненым солдатом и на бивуаках выпрашивает корки хлеба... Бред... Дикий бред...»

Он все ходил и ходил, изредка останавливаясь у буфета, чтобы выпить пару глотков коньяку. Сквозь ставни пробился рассвет.

«Начался первый день из десяти, отпущенных мне Моренцем», — горько усмехнулся Штиммер. И вслух повторил:

— Первый день из десяти...

В дверь постучали.

— Да! — крикнул Штиммер. — Входите!

В комнату вошел ефрейтор Фриц Люмке. Вытянувшись, Люмке поднял руку:

— Хайль Гитлер!

Может быть, впервые за свою службу в армии Штиммер не почувствовал сейчас желания показать свою власть над подчиненным и свое превосходство над ним. В эту минуту он забыл обо всем: и о том, что он сидит перед ефрейтором в расстегнутом мундире, и о том, что надо встать и ответить на приветствие, и что он небритый и непричесанный.

— Садитесь, Люмке, — махнул рукой лейтенант. — Коньяк пить будете? Конечно, будете! Возьмите-ка в буфете бутылку и пару стаканчиков. Что стоите, Фриц, как памятник Фридриху? Будете ли, черт побери, пить коньяк? Если нет, то убирайтесь вон и оставьте меня в покое! Слышите?!

— Слушаюсь, господин лейтенант!

Люмке взял в буфете бутылку, два стакана и сел за стол.

— Наливайте, Люмке. В нашем распоряжении десять дней. Слышите, Люмке, десять дней! Это не так мало, чтобы что-нибудь не придумать. Налейте-ка, Фриц. Освежим мозги и начнем думать.

— Я вас не понимаю, господин лейтенант, — проговорил Люмке, в недоумении глядя на своего начальника.

— Не понимаете? — Штиммер пьяно засмеялся. — Моренц говорит, что, когда человек чего-нибудь не понимает, значит у него застыли мозги. И их надо подогреть. Вы не знаете, как это делается, Люмке? О, это очень просто! Берется обыкновенная пакля, которой машинисты и механики обтирают руки, смачивается керосином и кладется человеку на голову. У вас есть зажигалка, Фриц? Дайте-ка, я прикурю. Так вот, Люмке. Паклю поджигают, и знаете, что начинает делать человек? Он пляшет, Фриц! Пляшет, как танцовщица в кабаре... Налейте-ка еще, Фриц! Мне кажется, черт возьми, что хорошим коньяком подогревать мозги куда приятнее, чем паклей. Умно сказано, дружище, не правда ли?

Люмке широко открытыми глазами смотрел на Штиммера. Его начальник редко бывал в таком возбуждении. Обычно Штиммер был с подчиненными холоден, сдержан, своей корректностью он как бы хотел подчеркнуты я не какой-нибудь солдафон, а настоящий офицер великой германской армии и, кроме того, сын полковника фон Штиммера! Будьте любезны об этом помнить!

И Люмке преклонялся перед лейтенантом. Он видел в нем образец того, что называют старой прусской школой. Ефрейтору Люмке не очень-то нравились все эти молодчики со свастиками на рукавах. Это выскочки, думал Фриц. Настоящий офицер не станет горланить на солдата и ругаться отборными словами. Настоящий офицер — это Штиммер, а не Моренц и Мауэр!

— Господин лейтенант, — наконец проговорил Люмке, когда Штиммер на минуту умолк. — Господин лейтенант, это правда, что шхуна не вернулась и Мауэр убит?

— Это не только правда, Люмке, — ответил лейтенант, — это истина. И знаете, что мне предложил Моренц? Чтобы я доставил ему кого-нибудь из родственников тех рыбаков, которые остались на шхуне. Вы слышите, Люмке? Но как же может это сделать лейтенант Штиммер, если сам Моренц со своими друзьями никого из них не нашел? А уж он-то набил руку в подобных делах, не так ли, Фриц?

Люмке молчал, о чем-то думая. Теперь ему стало ясно, зачем комендант приглашал лейтенанта.

— Господин лейтенант, — вдруг проговорил Люмке. — Я помогу вам...

— Вы поможете Люмке? — Штиммер с надеждой посмотрел на ефрейтора. — Правду сказать, я верил в вас, Люмке. Но каким образом вы собираетесь помочь мне?

— Я иногда вижу на берегу одного мальчишку, которого встречал на шхуне. Это брат одноногого рыбака...

— Стойте, стойте, Фриц! Ну-ка, повторите, что вы сказали? У меня не совсем ясная голова, дорогой мой Люмке, и я плохо соображаю. Вы говорите, что знаете брата одноногого рыбака?

— Да, господин лейтенант. Вы меня правильно поняли.

— Чего же вы молчите, — воскликнул Штиммер. — Да знаете ли вы, Люмке, что этот мальчишка может спасти мою голову! Давайте-ка вспрыснем это открытие, Люмке! Еще по одной, и довольно! Я чувствую,, как мне становится легче. Черт возьми, поймать мальчишку и привести его к Моренцу, разве это не счастье, Люмке? Вы гениальный человечище, Фриц! И я позабочусь, чтобы вы не очень долго носили погоны ефрейтора.

— Благодарю вас, господин лейтенант.

— Сейчас я посплю пару часов, а вы к тому времени добудьте себе рваный рыбацкий костюм и приведите сюда нашего дядюшку Хенделя. Мы вас сделаем таким рыбаком, Люмке, что вы сами себя не узнаете... Слушайте, Фриц, мне кажется, что я снова начинаю жить. К черту танцовщиц из кабаре! Пусть пляшут другие, Люмке!..

*

Герман Хендель, или дядюшка Хендель, как его попросту называли даже офицеры, служил в германской армии уже более семи лет, и, хотя он не отличился ни в одном бою, имя его было широко известно. Ему давно уже перевалило за пятьдесят, он страдал подагрой, ревматизмом, радикулитом и еще десятком всевозможных болезней, однако о том, чтобы уйти из армии, дядюшка Хендель и не помышлял. Во-первых, потому, что с самого начала второй мировой войны люди в армию только приходили, но никто из нее не уходил. Исключение составляли лишь калеки и те, кто уходил на тот свет. Во-вторых, если бы Герману Хенделю предложили сейчас уехать к себе домой, в Баварию, где у него осталась семья, он не смог бы этого сделать. Он так об этом и говорил своим многочисленным друзьям-однокашникам: «Нет, я не уехал бы... Почему?.. Гм... Это нелегко объяснить... Понимаете, я не могу быть счастливым в одиночку. Наш народ идет сейчас по трудной дороге. Почти весь народ. Дорога эта привела нас в Россию. — Дядюшка Хендель как-то неопределенно покачивал головой, на секунду закрывал глаза: — О, Россия! — И никто не мог толком понять: рад ли он, что дорога привела их всех в Россию, или опечален этим. — Да, почти весь наш народ здесь, в России, — продолжал Герман Хендель. — Всем тяжело. Каждый день, каждый час, каждую секунду смерть уносит много немецких солдат... Никто из вас не может твердо сказать, что он увидит завтрашний восход солнца. Как же я могу покинуть своих друзей?

Герман Хендель был парикмахером. Не обыкновенным парикмахером, каких много в каждом гарнизоне, а настоящим мастером, артистом своего дела. О нем говорили, что даже человеку, у которого на голове осталось не больше десятка волосин, он может сделать первоклассную прическу. Когда он брил, люди засыпали — так успокаивающе действовала бритва мастера.

Но главное, чем был известен Герман Хендель, — это умением делать парики. Когда в часы затишья на фронте затевалось какое-нибудь солдатское представление — артисты-любители валом валили к дядюшке Хенделю, и каждый уносил от него в свертке парик. Герману Хенделю доставляло удовольствие видеть радостные лица солдат. «Пусть хотя на время забудут, — думал парикмахер, — что ждет их впереди...»

А что ждало их всех впереди, Герман Хендель, по его мнению, знал твердо. Как и многие немцы, которые не хотели закрывать глаза на будущее, Герман Хендель чувствовал: армия еще сильна, она еще одерживает победы, боевой дух ее еще не иссяк, но уже что-то заскрипело в ее механизме, солдаты уже не рвутся вперед, как это было год-два назад. Солдаты видят своими глазами: на их пути остаются тысячи тысяч крестов с повешенными на них немецкими касками. И солдаты начинают понимать: нельзя победить страну, народ которой защищает свою свободу!

У Германа Хенделя было свое особое понятие насчет войны. «Бандитская война, — думал Хендель ночами, ворочаясь на чьем-нибудь тощем тюфяке. — Самая настоящая бандитская война. Пусть мне толком кто-нибудь скажет: за каким дьяволом немцы пришли сюда, за тысячу километров от своей земли? Чего им не хватало дома?»

И в то же время Герман Хендель был твердо убежден, что ни один немецкий солдат ни в чем не виноват. А что немецкий солдат может сделать? На каждом шагу — гестаповцы, настоящие цепные псы, за каждым шагом твоим следят и, не дай бог, заподозрят тебя в чем — конец! И тебе конец, и всем твоим близким, будь они здесь, рядом с тобой, или в Баварии, за тысячу километров отсюда. Все беды, думал дядюшка Хендель, идут от гестаповцев. Они убивают, жгут, грабят, а отвечать придется всем: и Герману Хенделю, и его сыну, и, может быть, даже внуку, если бог даст ему внука...

И видит бог, как дядюшка Хендель ненавидит гестаповцев и всех, кто пляшет под их дудку! Была б его воля, он убивал бы их, как крыс, и не было бы у него к ним жалости ни вот на столько! А пока он, как мог, делал мелкие пакости своим врагам. Если к нему приходил бриться один из них, мастер брал такую бритву, которой нельзя было отрезать и куска хлеба. Сидя в кресле, гестаповец ерзал, стонал, чертыхался и в конце концов кричал:

— Ты что ж это, хам, поиздеваться захотел? Или у тебя возникло желание познакомиться с нашим заведением?

Дядюшка Хендель клялся, что это самая лучшая его бритва, за исключением вот той, которой он бреет высших офицеров. Вот этой...

Он брал другую бритву, проводил ею по щеке гестаповца, и тот, вскочив с кресла, наотмашь бил по лицу старого парикмахера и, недобритый, уходил прочь. А дядюшка Хендель, потирая щеку, удовлетворенно шептал: «Побрился, сволочь?..»

Конечно, он понимал, что все это комариные укусы, и настоящие немцы, те, кого называют коммунистами, борются и с гестаповцами, и с войной не так, борются не на жизнь, а на смерть, но Герман Хендель сам себе признавался, что он не из храброго десятка, и даже то, что он делает, заставляет его вечно дрожать за свою жизнь. Куда уж ему идти на больший риск?

И все же он шел... Хотя и редко, хотя и с великим страхом, но шел...

Однажды его вызвали в гестапо и приказали сделать парик для русского предателя. Русский был лыс, тощая рыжая бороденка торчала клинышком, рыжие усики забивались колечками сверху вниз.

Когда Герман Хендель вошел в комнату, капитан гестаповец сказал:

— Слушай, Хендель, ты должен преобразить этого человека. Преобразить! Ты меня понял, Хендель?

— Так точно, господин капитан, будет исполнено, — быстро ответил мастер.

Он попросил, чтобы ему отвели отдельную комнату. Он колдовал там над русским долго и упорно, чувствуя большую ответственность. Наконец, по истечении двух-трех часов, в комнату вошел капитан гестаповец и с ним еще двое...

Удивлению их не было предела. Черная квадратная бородка и черные, зачесанные назад волосы изменили весь облик русского, изменилось даже выражение его лица. Оно стало строгим, благородным, морщины у рта, которых раньше не было, придавали ему не то усталый, не то разочарованный вид...

— Черт подери, господин Сумский! — воскликнул капитан. — Вы похожи на себя столько же, сколько я — на римского патриция!

Господин Сумский довольно улыбнулся, сдержанно ответил:

— У товарища Петриченко и не должно быть ничего общего с господином Сумским. — Помолчал и добавил: — Ваш мастер, господин капитан, настоящий кудесник.

Все посмотрели на Германа Хенделя. Парикмахер стоял в стороне, укладывая в чемоданчик свои инструменты. Он будто совсем не прислушивался к их разговору, а сам в это время думал: «Господин Сумский, товарищ Петриченко... Пройдет какое-то время, этот русский предатель раскроет какую-нибудь группу русских патриотов, и польется кровь людей, борющихся за свою свободу. И мои руки тоже окажутся в крови, потому что...»

— Слушайте, Хендель, — прервал его мысли капитан, — стоит ли говорить о том, что все здесь происходящее должно остаться тайной? Вы меня понимаете?

— Так точно, господин капитан, я вас понимаю. И мне все ясно...

Дядюшка Хендель почтительно посмотрел на гестаповца и русского предателя. И опросил у капитана:

— Разрешите идти?..

К дядюшке Хенделю часто приходил бриться Густав Гутберт, шофер дезинфекционной машины. Это был уже пожилой человек с голубыми, по-детски добродушными глазами и с такой же детской, никогда не исчезающей с его лица открытой улыбкой.

Время сблизило этих двух людей. Частенько они, оглядываясь по сторонам, говорили о гестаповцах такие слова, что, услышь их кто-нибудь, им бы не поздоровилось. А как-то раз в порту за штабелем кирпича дядюшка Хендель увидал Густава Гутберта рядом с русским грузчиком. Они шепотом о чем-то разговаривали, и когда перед ними оказался дядюшка Хендель, оба на миг растерялись. Но только на миг. Русский грузчик быстро сунул руку в карман и мельком взглянул на Гутберта. Тот отрицательно качнул головой. А дядюшка Хендель побелевшими губами прошептал: «Я ничего и никого не видел...»

С тех пор прошло немало времени, но ни тот, ни другой ни разу не упомянули о встрече в порту, хотя эта встреча еще больше их сблизила.

И вот теперь, думая о Сумском-Петриченко, дядюшка Хендель не мог одновременно не подумать о Густаве Гутберте. Ничего о нем «такого» Хендель не знал, но после встречи в порту был уверен: Густав — не обыкновенный человек, он с чем-то и с кем-то связан, простой солдат не будет шептаться с русскими грузчиками...

Густав, будто чувствуя, что его с нетерпением ждут, пришел к дядюшке Хенделю в тот же вечер. В кресле, с наброшенной на грудь и плечи далеко не белоснежной простыней, сидел знакомый Густаву ефрейтор, механик передвижного гаража, Балагур, остряк, парень «душа нараспашку», однако Густав знал о нем немножко больше: это осведомитель гестапо, тип, который за сотню марок продаст родного отца.

Увидев в зеркало шофера, механик осклабился, высвободил из-под простыни руку, сказал:

— Привет коллеге!

Август весело ответил:

— Привет! Дядюшка Хендель, занимаю очередь, приду через десяток минут.

И сразу же скрылся за дверью. Ефрейтор сказал:

— Хороший человек этот Густав Гутберт. Такой не стерпит, если кто-нибудь из молодчиков Гиммлера наступит ему на мозоль. Даст сдачи.

Дядюшка Хендель пожал плечами, но промолчал.

— Разве я не прав? — спросил ефрейтор. И почти шепотом: — Скажу вам вот что, дядюшка Хендель: будь у нас побольше таких людей, как Густав Гутберт, мы скорее выкарабкались бы из этой проклятой войны.

Дядюшка Хендель снова пожал плечами, но теперь уже ответил:

— Такие, как я, господин ефрейтор, войну не проклинают. Сыт, одет-обут, каждый месяц — пару посылочек фрау Хендель. Повоюем!.. — он хихикнул и, ближе склонившись над механиком, продолжал: — А насчет этого Густава Гутберта, господин ефрейтор, вы, кажется, ошибаетесь. Он спит и во сне видит, как бы выслужиться перед гестаповцами. Только разве ж это плохо? Ну вот, вы сейчас выглядите на десяток лет моложе, господин ефрейтор... Прошу...

Гутберт вошел через две-три минуты и сел в кресло. Дядюшка Хендель рассказал ему о разговоре с ефрейтором, потом пожаловался:

— Сегодня устал как никогда! Еле ноги держат.

— Я видел, вы шли от гестапо, — сказал Густав. — Зачем-нибудь вызывали?

Дядюшка Хендель замялся.

— Не они же будут ко мне ходить...

— Это правда. Они не пойдут. Но у них есть свой парикмахер...

— Кажется, есть... Да только...

Дядюшка Хендель явно волновался и не мог этого скрыть. Ему хотелось сразу выложить все перед своим приятелем, однако он понимал, чем ему это грозило в случае... Дядюшка Хендель даже подумать боялся, что его ожидало, если Густав Гутберт окажется не тем, за кого он его принимает. «Черт возьми! — думал дядюшка Хендель, намыливая щеки своему приятелю. — Я ведь знаю Густава не первый день. Это настоящий человек. Да и тот случай с грузчиком... А что, собственно, с грузчиком? Может, какую спекуляцию затеяли, или воровство... Воровство! Разве Гутберт на это способен? Нет, нет, Густав поможет...

— Слушай, дядюшка Хендель, — после некоторого молчания проговорил Гутберт, — давай или выкладывай все, что там у тебя есть, или забудь обо всем. Видно ведь, как ты мучаешься. Ну?

— Ничего особенного, Густав, чего это ты выдумал...

— Значит, я ошибаюсь?

Герман Хендель промолчал.

— А я ведь окончательно поверил тебе еще тогда, помнишь? — продолжал Гутберт. — Помнишь? Нет?

Дядюшка Хендель помнил и штабеля кирпичей, и Густава, и русского грузчика, опустившего руку в карман, где, конечно, лежали не леденцы, и знак, поданный Густавом: не трогать, все будет в порядке...

— Да, — вздохнул дядюшка Хендель, — ты прав, Густав, надо верить своим друзьям...

И дядюшка Хендель рассказал Гутберту о том, что делал в гестапо. Он подробно обрисовал, как выглядит новоиспеченный «товарищ Петриченко» и заключил:

— Ты теперь все понимаешь, Густав? Господин Сумский и «товарищ Петриченко» — одно лицо... Взбрызнуть тебя одеколоном, приятель? Не эрзацем. Для друзей у меня имеется настоящий.

— Не надо. Не время.

Гутберт встал, взял руку дядюшки Хенделя, крепко ее пожал. Рука мастера дрожала, словно его бил озноб, Гутберт очень тихо проговорил:

— Успокойся, дядюшка Хендель. Ты стал на правильную дорогу. И знай: даже если они вытянут из меня жилы, то и тогда о тебе никто не узнает. До свиданья, товарищ!

Густав Гутберт давно уже ушел, а дядюшка Хендель все стоял у кресла, держа в руках салфетку, и слышал эти необыкновенные, будто проникающие в самую душу слова: «До свиданья, товарищ...»

А через неделю один из клиентов рассказывал дядюшке Хенделю: в порту произошел такой случай. Грузили баржу тюками прессованного сена. И вот неожиданно оборвался трос подъемного крана: тюк сена рухнул с большой высоты и почти в лепешку раздавил какого-то русского. Говорят, это был подпольщик, не то Петренко, не то Петриченко. Грузчики намяли бока машинисту подъемного крана, но потом разобрались: парень-то ни в чем не виноват, трос был старый, потертый и рано или поздно все равно должен был оборваться...

После этого «несчастного случая» в порту дядюшка Хендель долгое время жил как на вулкане. Каждый день ждал: сейчас придут, возьмут в гестапо и начнут допрашивать — кому рассказал о господине Сумском, с кем был связан, давно ли стал большевиком? Но время шло, никто его не трогал, и мало-помалу дядюшка Хендель успокоился. С Густавом Гутбертом они ни разу об этом случае не заговорили, будто ничего особенного и не произошло...

*

Фриц Люмке, когда они шли с дядюшкой Хенделем к Штиммеру, спросил:

— Ты живешь у кого-нибудь из русских, Хендель? На квартире?

— Не имею такой привычки, господин ефрейтор, — ответил дядюшка Хендель. — Всегда живу в своей мастерской, а она, как вы знаете, всегда при комендатуре.

— Гм-м... Это хорошо, — буркнул Люмке.

Он оставил дядюшку Хенделя в маленькой комнатушке, а сам направился к Штиммеру.

Штиммер находился в соседней комнате. Он уже отдохнул, встал, успел выпить пару рюмок коньяку, и настроение у него было приподнятое.

— А, Люмке! — встретил он ефрейтора. — Входи, приятель! Хенделя привел?

Дядюшка Хендель в это время открыл свой чемоданчик и копался в нем, перебирая инструменты. Он, конечно, понимал: позвали его сюда не для того, чтобы побрить помощника коменданта, — у Штиммера был «личный» мастер. Что-то затеял лейтенант, в этом можно было не сомневаться.

Дядюшка Хендель прислушался. Штиммер и Люмке говорили вполголоса, но слышно было каждое их слово. Хендель весь превратился во внимание. И вот что он услыхал:

Ш т и м м е р. Слушай, Фриц, ты убежден, что этот мальчишка именно его брат?

Л ю м к е. Вполне, господин лейтенант.

Ш т и м м е р. Ты понимаешь, ошибки не должно быть. Иначе...

Л ю м к е. Я все понимаю, господин лейтенант. Ошибки не будет.

Ш т и м м е р. Ты видел их на шхуне?

Л ю м к е. Да. Одноногий рыбак, его фамилия Глиб, встречал его так: «А-а, братуха!» Потом они вместе шли домой.

Ш т и м м е р. Фриц, если тебе удастся схватить этого мальчишку, мы вывернем его наизнанку, но заставим сказать, где брат. А где одноногий рыбак — там, наверно, и остальные. Ты это понимаешь, Фриц?

Л ю м к е. Так точно, господин лейтенант. Мальчишка будет наш, даже если мне придется ожидать его целых полгода.

Ш т и м м е р. В нашем распоряжении, Люмке, всего десять дней.

*

Витька Калугин не пошел в этот день на рыбалку. Надо было сходить на базар и выменять немного соли на десяток сушеных ласкирей[1].

Витька любил шляться по базару. Его не оглушали ни крики базарных торговок, ни зазывания нищих и калек, ни гнусавая музыка шарманок, наоборот, он с удовольствием прислушивался ко всем этим звукам, каждый раз ему казалось, что он попадает на интересный спектакль. Вот какая-то тетка продает связку вяленых бычков, их не больше, чем полтора десятка, а орет она так, будто у нее целый воз рыбы.

— Бычки! Бычки! Вяленые бычки! Смачные, жирные бычки!..

А вот одноглазый старик ходит туда-сюда, в руках у него ничего нет, но он монотонным голосом, будто заводной, гнусит:

— Бензин для зажигалок... бензин для зажигалок... бензин для зажигалок...

Шарманщик крутит ручку и тощая, как чехонь, девчонка тянет:

— Ах, ты бедыная, бед-ды-ная сердца-а, ни могла-а ты сказать ничиво-о.

Витька видит, как оборванец, мальчишка таких же примерно, как и он сам, лет, худой и грязный, подкрался к торговке пышками и запустил руку в ее кошелку. Витька остановился, замер. Вдруг она сейчас оглянется?

И торговка действительно оглянулась. Схватила мальчишку за руку, сбила с его головы засаленную кепчонку, вцепилась в его волосы.

— Ах ты, бандюга! — завопила она на весь базар. — Шпана вшивая, голодранец, я тебе покажу красть! Я тебе покажу!..

Она таскала его за волосы, ногтями царапала лицо, била ногой, а мальчишка стоял, растерянно глядя на окруживших их людей, стоял и молчал, изредка поднимая руку, чтобы вытереть катившиеся по щекам слезы.

Первым не выдержал Витька. Сунув за пазуху своих ласкирей, он обеими руками вцепился в торговку, закричал:

— Ты что издеваешься! Капиталистка немецкая! За одну пышку... А ну, отпусти мальчишку!

Торговка опешила. Рачьими глазами уставившись на Витьку, она хотела что-то сказать и не могла. Будто слова застряли у нее в горле. Потом она вдруг начала икать.

— Ты... ик... Пара... ик... Паразит... ик...

В толпе засмеялись. Все громче и громче. Кто-то предложил:

— Пышку проглоти. Может, легче станет.

Витька, почувствовав, что толпа — за него, схватил мальчишку за руку:

— Айда отсюда.

Они протиснулись сквозь толпу, и в это время кто-то положил тяжелую руку на плечо Витьки. Мальчишка быстро обернулся, хотел вырваться и убежать, но пальцы на его плече сжались, как клещи.

— Дя-яденька-а, я больше не буду-у! — заканючил Витька. — Отпусти-ите-е...

— Чего не будешь-то? — засмеялся державший Витьку человек. — Выручать корешков не будешь?

Человек был в рыбацкой робе, высокий, худой, но, видно, очень сильный. Разглядев его как следует, Витька сразу успокоился. «Полицаи такими не бывают, — подумал, — это свой».

— А он мне и не кореш, — сказал Витька.

— А кто ж?

— Просто так... Увидал, что эта ведьма вцепилась в него, ну я и... Да вы плечо отпустите...

— А не удерешь?

— Чего удирать-то?

— Ладно, иди вперед, я за тобой. Дело есть, Витька. Важнее дело.

Витька даже не удивился, что человек назвал его по имени. Рыбак — значит, знает. Рыбак рыбака видит издалека...

Когда они удалились от базара и шли по узенькому безлюдному переулку, рыбак снова положил руку на Витькино плечо, сказал:

— Слушай меня внимательно, Витька... Да ты не останавливайся. Иди себе и иди...

— Я иду.

— Вот-вот... Есть у тебя, Витька, корешок, Ленька Глыба? Братуха одноногого Ивана Глыбы?

— Ну, есть.

— А где он сейчас живет, не знаешь?

— Не знаю.

Витька насторожился: чего этому рыбаку надо? Да и рыбак ли это?

— Гм-м... Не знаешь, значит? А может, брешешь, Витька, а?

— Не брешу. Чтоб мне утопнуть! Раньше где жил — знал, а теперь — нет.

— Если это правда, Витька, то плохо. Ой, как плохо! И выходит, что зря я тебя искал. Выходит, не сможем мы с тобой помочь Леньке. А жаль парнишку, ой, как жаль! Пропадет ни за что парнишка... Ну, бывай, Витька, пойду я...

Крупными шагами, по-рыбацки чуть волоча ноги и слегка ссутулившись, человек, не оборачиваясь, пошел прочь. Витька стоял на месте и внимательно глядел ему вслед и думал: «Нет, это не чужой человек. Так ходят только наши, рыбаки. Вон как скрёмзает сапогами...»

Он побежал, догнал рыбака, коснулся его руки.

— Дядя, я не сбрехал, что не знаю, где живет Ленька. Но повидать его могу. Хоть сейчас.

— Где?

— В одном месте.

— В одном месте. Ладно. В каком — не спрашиваю, мне это ни к чему. Так вот слушай внимательно. Ты, наверно, знаешь, что братуха его где-то бартежает в море? А может, уже и не в море, то никому не известно... Факт тот, что шхуны нет и команды ее нет. А немцы, Витька, команду день и ночь ищут. День и ночь. Ты меня понял? Ищут, а найти не могут. И вот они решили схватить Леньку Глыбу, и через него, понимаешь? Да ты иди, иди не останавливайся. Ленька, наверно, часто рыбалит, а? Так вот, Витька, ты должен найти его и сказать: придет сегодня на рыбалку глухонемой старик... А может, он уже и там, этот старик... Так не рыбак это, а переодетый немец. Ты все понял, Витька? Надо сказать Леньке, чтоб немедля смывался и до поры до времени носа своего из дому не высовывал: охотятся за ним. Ясно тебе, Витька?

— Ясно. Я побегу.

— Особенно бежать не надо. Осторожно надо, чтоб незаметно. Ну, валяй, Витька.

*

Из деревни в деревню, из города в город брели голодные люди в поисках куска хлеба и крыши над головой. На перекрестках дорог встречались, молча глядели друг другу в глаза и по взглядам, полным отчаяния, понимали: и там ничего нет. И там голод.

И шли дальше...

Вдоль берега моря длинной лентой застыли согнутые фигуры рыбаков с удочками в руках. Издали они были похожи на замерших темных птиц, жадно поджидающих добычу. Но даже большеголовые бычки не шли на приманку. Казалось, рыба тоже кочует с места на место и, как люди, уходит все дальше и дальше от своего жилья.

Вот кто-то из рыбаков пошевелился, привстал, и в воздухе мелькнула небольшая черная рыбка. Головы соседей повернулись в сторону счастливчика, но никто не произнес ни слова. И только пожилой, со взлохмаченной седеющей бороденкой глухонемой рыбак завертел головой и будто от зависти замычал:

— Ммы... Омм... Ма...

Ему погрозили кулаком и показали на рот: «Молчи! Тише!..»

Глухонемой кивнул: понял. И снова уставился на свой поплавок. Этого человека здесь, никто не знал. Ранним утром пришел он на берег с удочкой и начал подыскивать себе место. На его изодранные штаны и куртку никто не обратил внимания: в приморском городке такую робу носила большая половина жителей. Старый, видавший виды картуз сползал рыбаку на уши, а на ногах, как у многих в это время, были надеты парусиновые чувяки, подвязанные шпагатом.

Рыбак тихо подошел к одному старику и остановился. Тот недовольно обернулся, спросил:

— Чего тебе?

Рыбак молчал.

— Чего тебе, спрашиваю? — приглушенным голосом повторил старик. — Места мало, что ли? Проходи дальше.

— Мм-о!.. Ммы-ы!.. — завертел головой рыбак.

— А-а! — протянул старик. — Убогий, значит? Глухонемой? Ну, бес с тобой, садись рядом.

Глухонемому не везло. То он раньше времени дергал удилище, то опаздывал подсекать и вытаскивал удочку уже тогда, когда хитрая и осторожная рыба обгладывала червяка и уходила дальше. Ни одной рыбешки он не положил еще в свою плетеную корзинку, а солнце стояло уже в зените. Словно по команде, темные фигуры зашевелились: люди начали открывать свои мешочки, сумочки, корзинки, доставать оттуда вареные картофелины, маленькие пучочки зеленого лука, сухарь или черствую корку хлеба. Старик, сидевший рядом с глухонемым, разложил на песке костер из щепок, прибитых к берегу волнами и высушенных солнцем, и положил в огонь пяток небольших бычков. Запахло печеной рыбой, и старик увидел, как глухонемой облизал губы.

— Что облизываешься, убогий? — спросил старик. — Жратвы, небось, нету ни грамма?

Глухонемой отвернулся и опустил голову.

— Вот оно, дело-то какое, — продолжал старик, разговаривая с самим собой, — превратились мы, слышь, в эскимосов, так у тех же хоть сырой трески вдоволь было... А что у нас есть? Десяток бычков за день поймаешь, проглотишь их, и даже слюны во рту не почувствуешь. Вот оно, брат, дело-то какое...

Старик вытащил из костра рыбешек и, перебрасывая их с ладони на ладонь, чтобы быстрее остыли, предложил глухонемому:

— Возьми бычков, убогий, — он дотронулся до плеча рыбака и протянул ему рыбу. — Оно, слышь, хоть брюхо этим не набьешь, а все ж канудить не так будет...

— Ы-мм.. Мм-оо... — замычал глухонемой и отрицательно замотал головой, отказываясь от угощения.

— Бери, слышь, дурень! — рассердился старик. — Нету сейчас у человека таких прав, чтоб от жратвы отказываться. Все мы, слышь, пока ироды топчут нашу землю, — нищие! Вот оно дело-то какое. И сыны, когда сию чуму прогонят, опросят: «Как жили? Зверями глядели друг на друга или по-братски горе делили?» — что ответим? Бери, убогий, не подаяние это, а братская помощь...

Глухонемой, будто поняв речь старика, взял рыбу и отвернулся, чтобы старик не видал, с какой жадностью он проглатывает печеных бычков.

Через несколько минут темные фигуры снова застыли вдоль берега. Безуспешно просидев на одном месте рядом со стариком, глухонемой приподнял над головой удочку и, что-то промычав, перешел на другое место. И когда ему удалось подцепить первого бычка, он шумным мычанием приветствовал свою удачу.

Однако счастье, видно, не дружило с глухонемым. Кроме этого единственного бычка, он долгое время ничего не мог поймать. Закинув несколько раз удочку в одном месте и ничего не вытащив, он вставал, брал свою корзину и переходил дальше. Его сутулая спина и картуз, сползший на уши, медленно двигались от одного рыбака к другому. Люди сосредоточенно, с упорством фанатиков следили за своими поплавками, ворчали:

— Тише ты! Ходишь, рыбу пугаешь...

Только старик, не покидавший своего камня, на котором изо дня в день сидел с лесками, тихо говорил, провожая глазами рыбака:

— Ищет убогий своего счастья. А рыба — она дура: где ее ждешь, она там в аккурат и появляется. Ждать только уметь надо...

*

На корме затопленного баркаса с удочкой в руках сидел Ленька Глыба. Он внимательно смотрел на поплавок. Рыба не ловилась, и это удручало мальчишку.

Вот уже три дня, как в доме не было никакой еды. Вчера вечером мать сварила последний бурак, который Ленька принес с базара, а сегодня надежда только на бычков. Брат Иван не появлялся, и ни Ленька, ни мать не знали, жив ли он. В тот день, когда Иван собирался идти в море, он на несколько минут заглянул домой и сказал матери:

— Мама, вам с Ленькой надо уйти из дому. Совсем уйти. Через час за вами придет человек.

Потом он прошел в комнату, где лежал раненый офицер Иван Капуста, и через некоторое время вывел его оттуда под руку. На улице их ждала какая-то девушка.

Человек, который пришел за матерью и Ленькой, отвел их за город в маленькую землянку. Седой старик открыл им двери и радушно проговорил:

— Заходите, заходите, будем вместе богу молиться, чтоб напасти прошли мимо нас...

Старик не понравился Леньке. Был он похож на святого угодника, тихий, молчаливый, часто крестился, склоняя голову перед иконой. Леньке казалось, что дед пришел с того света, чтобы проповедовать тишину и покорность. И ходил старик как-то неслышно, склонив голову набок и поглядывая из-под косматых бровей. Слова у деда были такие же древние, как он сам.

— Ты, отрок, не затаивай неприязнь против человеческого существа, если оного не знаешь, — говорил он Леньке, прижавшемуся к матери и исподлобья наблюдавшему за стариком.

Ленька даже прикрыл глаза, так как ему показалось, что старик читает его мысли. Он хотел выйти из землянки, но старик вдруг взял его за руки и, близко притянув к себе, строго сказал:

— Запомни: отныне ты будешь искаем иродами и будь посему осторожен. Возвращаясь в землянку, гляди, чтобы за спиной твоею не шествовало подобие человека, немцем называемое. А то навлечешь ты и на себя, и на матушку свою несчастье превеликое. Уразумел, сынок?

Ленька уразумел. И когда утром в землянку неожиданно вошел Христо Юрьевич Араки, Ленька весь сжался и забился в угол. Он помнил, как его брат Иван говорил, что этот хозяин кофейни — продажная душа и что, когда вернутся в город наши, будет грек болтаться на телеграфном столбе, как последний предатель...

Христо Юрьевич поздоровался и сел на скамью. Только сейчас Ленька заметил, как постарел грек. Глубокие морщины залегли по всему лицу, черные, как у Юрки, глаза как-то потускнели.

«Не сладко, небось, живется с немцами даже таким, как ты, — со злорадством подумал Ленька. — Подумаешь — хозяин кофейни! «Отпуск только за германскую валюту...» Вот тебе и валюта!..»

Христо Юрьевич снял фуражку и тихо проговорил:

— Ночью в море шла стрельба. Искали нашу шхуну. Не все немцы вернулись на берег

Он говорил отрывисто, короткими фразами. После каждой фразы наступала пауза, и в это время грек смотрел то на старика, то на Леньку, то на его мать.

— Шхуна ушла, — продолжал он. — Ее не нашли. Теперь по всему городу ищут нас. Надо быть осторожным... Крайне осторожным

И, подняв высокий воротник пальто и надвинув на глаза фуражку, Христо Юрьевич ушел.

«Как же так? — думал сейчас Ленька, сидя на затопленном баркасе с удочкой в руках. Как же так, Христо Юрьевич — хозяин кофейни, прихлебай немцев, а теперь скрывается сам... Может, потому, что Юрка на шхуне? А что с его кофейней? Надо сходить посмотреть...

Ленька, конечно, понимал, что надо быть осторожным, но считал, что лично ему бояться нечего. Кто из фрицев знает его? Мало ли мальчишек ходит по городу и ловит удочками рыбу? Правда, немец Люмке видел Леньку на шхуне, но и Ленька видел немца Люмке. И уж если они повстречаются, Ленька сумеет обмануть немца и удрать от него.

— А, Ленька! — услышал он вдруг голос за своей спиной. — Ну, как рыба? Не идет?

Ленька оглянулся и увидел Петра Калугина. Был Петро худ, и желтое лицо его было похоже на лицо мертвеца.

— Не идет, дядя Петро, — ответил Ленька. — Нету рыбы.

— Плохо дело, малыш, — Петро Калугин примостился рядом с Ленькой и начал прилаживать удочку. — Плохо, плохо... Небось, и на зуб положить нечего, а, Ленька?

— Нечего, дядя Петро.

— Это так, Ленька. А кишки, небось, марш играют, а?

— Играют, дядя Петро...

— Да, малыш, плохо... Ну, а Иван где? — шепотом, хотя поблизости не было ни души, спросил он.

— А я знаю? — Ленька вытащил удочку из воды и поправил червяка. — Ушел в море, да так и нету.

— А где ж вы теперь с матерью живете, Ленька?

— Там, — Ленька махнул рукой в неопределенном направлении. — Там живем, у знакомых.

— Мне бы с твоей матерью повидаться надо, Ленька, — сказал Калугин. — Не проводишь меня к ней?

— А она в деревню ушла, — ответил Ленька. — Хлебом там у родичей подразжиться хочет.

— В деревню? Брешешь ты, Ленька. Никаких родичей в деревне у вас нет.

— А кто ж говорит, что к родичам, — Ленька хотя и заметил свою оплошность, но не смутился. — Просто так пошла. На платок выменять хочет. Да чего вы, дядя Петро, разговариваете? Рыбу всю распугаете.

— Ладно, малыш, — проговорил Калугин. — Не веришь мне — не надо. Я не в обиде. Время сейчас такое. Я, правду сказать, брательнику твоему тоже поначалу не верил. А оно, видишь, что получилось? Правильный человек Иван Глыба. Правильный.

— Ничего я не знаю, дядя Петро, — тихо сказал Ленька. — Вот плохо, что бычки не ловятся. Раньше за час целый кукан можно было наловить. А теперь...

— Ну, опять глухонемой место меняет, — с досадой проговорил Калугин, увидев подходившего глухонемого рыбака. — Или думает он, что Петро Калугин счастье с собой носит: куда я перейду, туда и он...

Глухонемой рыбак влез на баркас и, изобразив на своем лице подобие улыбки, сел между Ленькой и Петром Калугиным. Петро недовольно покосился в его сторону и сосредоточенно начал глядеть на свой поплавок. Ленька тоже молчал. Море слегка дышало, и поплавки медленно качались на волнах. Долго ни у кого из рыбаков не клевало. Но вот у глухонемого поплавок быстро погрузился в воду, вынырнул, снова исчез, и сквозь тонкую пленку воды Петро увидал, как он пошел в сторону.

«Чего же он ждет? — подумал Петро. — На бычка сома поймать хочет, что ли?»

Не оборачиваясь, он искоса взглянул на рыболова и хотел уже подтолкнуть его рукой, но так и замер: широко раскрытые глаза глухонемого не отрываясь глядели на Леньку. Правое веко у глухонемого чуть вздрагивало будто от напряжения. И вся фигура его в эту минуту напоминала фигуру хищного зверя, увидавшего свою жертву.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, глухонемой быстро отвернулся от Леньки. Не найдя на поверхности воды своего поплавка, он резко рванул удилище кверху, и большой черный бычок закачался над баркасом.

— Ммымм! — обрадовался глухонемой. — У-у-у!

Он показал бычка Петру и развел руки в стороны.

— Порядочный! — подтвердил Петро. — Хороший бычок!

Плетеная корзинка глухонемого лежала на берегу. Он снял рыбу с крючка и сошел на берег. Петро настороженно наблюдал за ним. «Шпик! — мелькнула мысль. — Следит за Ленькой, через него хочет добраться до Ивана».

Глухонемой между тем открыл корзинку, бросил бычка и вернулся на баржу. Сквозь порванные брезентовые штаны Петро увидел тело, к которому мыло, наверно, не прикасалось с тех пор, как немцы вошли в город. И борода у старика была всклокоченная, в ней застряли крошки хлеба и даже несколько махринок.

Садясь на горячую от солнца доску баркаса, глухонемой застонал, схватился за поясницу. Ноги его дрожали. Он взглянул на Петра, и рыбак увидел в его глазах столько муки, столько неподдельного страдания, что ему до боли стало жалко этого немощного человека. «Обалдел я совсем, — подумал Калугин. — Убогого старца за шпика принял. — Он сплюнул и про себя выругался: — Чертова жисть-жистянка! Скоро самому себе верить не будешь!»

И в это время заметил он своего брата Витьку. Витька подходил медленно, уж очень медленно для Витьки, и Петро это отметил про себя. А лицо у Витьки было почему-то бледное, не такое, как всегда, и глаза встревоженные, испуганные.

«Что-то с братушкой служилось», — подумал Петро. Он хотел было уже спросить, но Витька так на него взглянул, что рыбак понял: спрашивать не надо, он сам расскажет.

Витька небрежно бросил:

— Здорово, рыбаки!

Ленька зашипел:

— Чш-ш!

— Как рыбалка? — уже шепотом спросил Витька, присаживаясь рядом с Ленькой.

— Удим, удим, а обедать вряд ли будем, — также шепотом ответил Ленька.

— А это кто? — спросил Витька, указав глазами на глухонемого.

— Глухонемой какой-то. Нищий старик...

Витька прилег на живот и пальцем показал Леньке: «Нагнись, поближе ко мне нагнись». И когда Ленька склонился к самому его уху, горячо зашептал:

— Ленька, уходи отсюда... Сейчас же уходи... Этот глухонемой — настоящий немец. Он схватит тебя, Ленька... Ты понял? Уходи и заметай свои следы...

Леньке стало как-то уж очень жарко. Он спросил:

— Ты не выдумал?

— Чтоб я утоп! — побожился Витька. — И еще сказали, чтоб ты пока и носа не высовывал из хаты. Потому что, если тебя схватят, тогда и до братухи твоего доберутся...

— Кто сказал?

— Люди сказали. Такие люди, что не верить нельзя.

Петро, тоже наклонившийся к Витьке, проговорил:

— Я так и думал. Иди, Ленька. Иди и не оглядывайся.

Однако Ленька сидел не двигаясь. Только через несколько минут медленно смотал удочку и сказал:

— Ну и рыбалка! Второе место меняю, и все без толку. И куда только эти бычки подевались!

Не оборачиваясь, он сошел на берег и не спеша побрел по песку. Он думал сейчас только об одном: нужно идти все так же медленно и ни разу не оглянуться. Если Витька не ошибается и этот глухонемой — шпик или немец, пусть он не знает, что Ленька что-то заметил. Как хочется хоть раз оглянуться и посмотреть, что делает глухонемой! Теперь уже и Ленька находил, что этот рыбак подозрительный. Как он мог не заметить этого раньше?! Какой же он к черту рыбак, когда и червяка не может как следует нацепить на крючок! Ленька же своими глазами видел, как он достал из банки червяка и насадил его на крючок прямо за середину. Какой же дурак так делает! Любая рыбина за секунду обглодает такую наживу и только хвостом вильнет. Да и банка у него немецкая. Из-под консервов. Ну, банка, может, еще ничего и не значит, потому что и у Леньки такая же, но вот тот факт, что настоящий рыбак никогда так не дернет удилище, как этот глухонемой, кое о чем, конечно, говорит. В общем, надо только оглянуться, и сразу все станет ясным. Если глухонемой идет за Ленькой, значит он немец. Если он продолжает сидеть на баркасе, значит он простой человек. Мало ли бывает людей на свете, которые не знают, что червяка надо надевать на крючок с головы, а удилище нельзя дергать резко, потому что у рыбы губы не железные?!. Ленька будто случайно зацепился ногой за ногу и упал на песок. Падая, он на одну лишь секунду повернул голову в ту сторону, где остались глухонемой, Петро и Витька, и похолодел: держа корзинку в одной руке и размотанную удочку в другой, глухонемой быстро приближался.

Теперь уж Ленька не сомневался: это немецкий шпик. Ленька видел, что шпик не спускает с него глаз. Что делать? Бежать? А вдруг он начнет стрелять? Эх, попался Ленька, как сазан в вентерь! Недаром Христо Юрьевич говорил: «По всему городу нас ищут. Надо быть осторожным...»

Глухонемой между тем приближался. Надо было что-то придумать, но Ленька не знал — что. От досады на свою беспомощность ему захотелось плакать. Сейчас, конечно, его схватят и поволокут в гестапо. Начнут спрашивать, где Иван, где шхуна? А Ленька и сам не знает. Да если бы и знал, разве он открыл бы рот?

— Мм-о-о! — услыхал он над собой мычание глухонемого и увидал, как тот протягивает к нему руку, словно желая помочь подняться.

Ленька сделал вид, что ищет в песке рассыпанных червей. Глухонемой продолжал стоять. Тогда мальчишка поднялся и направился к морю, где расположились рыбаки с удочками. Ему пришла в голову мысль, что здесь шпик не станет поднимать шума и тащить его в город, потому что побоится людей. Кроме рыбаков, на море никого нет, и шпик, наверно, будет ждать, пока они разойдутся...

Ленька снова размотал удочку и принялся рыбачить. Глухонемой, будто ничего не случилось, присел на песок неподалеку от Леньки и достал из корзинки краюшку хлеба. Но Ленька, даже не поворачивая головы, чувствовал, что шпик следит за ним...

Разламывая краюху хлеба, Люмке не спускал глаз с Леньки. До сих пор ефрейтор неплохо играл свою роль: голодный глухонемой рыбак ни в ком не вызывал подозрений, и Люмке не без оснований надеялся на успех. В первую минуту, когда он увидел Леньку, ефрейтор просто хотел схватить мальчишку и отвести его к Штиммеру. Но потом он переменил свое решение. Ничего не подозревающий рыболов, вероятно, отправится отсюда домой, и Люмке узнает, где он живет. Возможно, удастся захватить его мать или еще кого-нибудь. Это будет настоящим сюрпризом для Штиммера.

Но вдруг все планы Люмке начали рушиться. Ефрейтор увидел, что мальчишка что-то почувствовал. Может быть, его предупредил тот, другой, который, пришел с удочками...

Когда Ленька, упав, оглянулся, Люмке заметил, как тревожно взглянули на него испуганные глаза. Мальчишка сделал вид, что ищет рассыпанных червей, но банка у него была закрыта крышкой. Значит, мальчишка хитрит. И тоже, видимо, наблюдает за Люмке, как Люмке наблюдает за ним. Что ж, ефрейтор может подождать и посмотреть, что будет дальше... По крайней мере все эти рыболовы не смогут помешать ему в нужную минуту схватить брата одноногого рыбака: под брезентовой курткой у Люмке спрятан пистолет, и где-то недалеко находится сам Штиммер с тремя солдатами. Так или иначе, лейтенант Штиммер получит свое...

Ленька плохо следил за своей удочкой. Все его мысли были направлены на то, как улизнуть от человека, который замышляет против него недоброе. Но сколько он ни думал об этом, придумать ничего не мог. Он видел, как рыболовы расходятся по домам. Людей на берегу оставалось все меньше и меньше, а глухонемой и не собирался никуда уходить.

Наконец Ленька решил, что ждать больше нечего. Вот уже и дядя Петро с Витькой медленно прошли мимо него и показали глазами: — Уходи!..

Ленька отвязал леску от удилища и, намотав ее на спичечный коробок, положил в карман. Он не хотел тащить с собой удилище, чтобы оно не мешало, если придется бежать. Потом плеснул несколько раз холодной ведой себе в лицо, вытерся рубашкой и медленно, не глядя на глухонемого, пошел прочь. Он уже не сомневался, что шпик следует за ним. Не думает ли он, что Ленька такой дурак, что пойдет прямо домой и поведет его за собой. Нет, дудки! Ленька не собирается показывать, где живет его мать. Он будет плутать по городу, и уж если ему не удастся улизнуть, то пусть лучше схватят его одного, чем арестуют и мать. Дядя Иван Капуста не раз рассказывал Леньке о том, как шпики выслеживают квартиры. Нет, Ленька не даст себя провести!..

По мере того как Ленька удалялся от моря, он прибавлял шаг. В гору идти было нелегко, но Ленька не чувствовал усталости. Один раз только позволил он себе оглянуться. Конечно, шпик шел за ним. «Ладно, иди, — подумал Ленька. — Мне бы только попасть на улицу, а там посмотрим...»

Вдруг Ленька увидал присевших за баркасом двух немцев. Один из них, высунув голову, смотрел на него. Немец сразу же спрятался, но Ленька и не думал продолжать любоваться его головой. Он круто свернул в сторону и побежал. Сердце у него билось часто-часто.

Ленька не останавливался. Теперь он карабкался по обрыву, хватаясь руками за кустики высохшего прошлогоднего бурьяна. Скорее бы только выбраться на ровное место, а там уж Ленька покажет немчуре, как бегают русские мальчишки! Осталось совсем немного. Ленька слышал, как пыхтит вблизи немец. Их разделяло совсем небольшое расстояние — метров десять или пятнадцать. Солдат торопился. Он тоже хватался руками за бурьян, но корни не выдерживали его тяжести и обрывались.

Вдруг солдат оступился, из-под его ноги вырвался ком сухой глины. Немец на мгновение застыл на месте, потом взмахнул руками и опрокинулся на спину. Ленька оглянулся на шум и весело засмеялся.

— Выкусил? — торжествующе крикнул он.

Но немец не рассердился, а тоже засмеялся.

«Чего это он?» — подумал Ленька, и в тот же миг почувствовал, как чья-то тяжелая рука легла ему на плечо. Втянув голову, Ленька поднял глаза и увидал над собой высокого, в темных очках немца.

Глава 11

В этом месте волны выдолбили в глинистом берегу длинный узкий коридор, похожий на римскую цифру «V» широким концом обращенную к морю. Поверх коридора, от одной его стены к другой партизаны натянули сетки и набросали на них травы и сухого бурьяна. Теперь это был настоящий грот, и в его полумраке плавно покачивалась шхуна «Мальва». Дважды уже немецкие самолеты-разведчики пролетали над обрывом, кружились над морем, над плавнями, но ни берег, ни море не подавали никаких признаков жизни, и самолеты улетали ни с чем.

Юра Араки поправлялся быстро, шкипер же с каждым днем чувствовал себя все хуже и хуже. Нина и Саша попеременно дежурили возле него: с ними ему было легче.

— Полундра! — часто гремел Глыба, показываясь в каюте. — Идет сам Иван Глиб, единоногий гут рыбачок, как сказал Штиммер. Что тут за мертвая тишина? Эх, жаль — нету моего брательника Леньки! Он бы сейчас заорал: «Пошел все наверх паруса ставить! Живо, молодцы!»

— Тише, Иван Андреич, — просила Нина.

— Тише? Ах вы, шпендрики, — Глыба громко стучал своей деревянной ногой, не желая замечать умоляющих жестов девушки. — Это зачем же тише? Здесь что, шхуна или поповская келья?

Шорохов оживлялся, жаловался Глыбе:

— Замучили они меня, Иван. Манную крупу где-то раздобыли, скоро детскую питательную муку найдут. Ухой без рыбы кормят... Говорят, так положено.

— Положено? — Иван свирепо смотрел на Нину и Сашу. — Ах ты ж, боже мой. Гнать их надо отсюда, шкипер. Я вот тут принес...

И он вытаскивал из кармана маленькую фляжку, взбалтывал ее над ухом у Шорохова.

— Партизаны дали. Неси, говорят, шкиперу, от этой жидкости пуля, даже если она в пятке застряла, через нос вылезает... По одной, Андрей Ильич, а? Чтоб на душе легче стало.

— По одной, говоришь? — весело спрашивал шкипер.

Несмотря на протесты Нины, Иван наливал маленький стаканчик и протягивал его Шорохову. Потом выпивал сам, нюхал хлеб и говорил:

— Господи благослови, того и вам желаем...

Как-то к шхуне подошел худой, болезненного вида человек. Он остановился у борта и с улыбкой посмотрел на Сашу, который в это время окатил палубу водой и взял в руки швабру. Саше показалось, что он уже видел когда-то эти немного грустные глаза. Но где видел — вспомнить не мог

А человек продолжал стоять и улыбаться. Потом он шагнул к Саше, спросил:

— Не узнаешь?

Теперь, когда Саша услышал его голос, он сразу вспомнил и баржу, и этого человека — избитого, израненного, еле живого...

— Артем Николаевич! — тихо проговорил Саша. — Артем Николаевич...

— Он самый. — Артем Николаевич привлек Сашу к себе, крепко обнял и долго не разжимал рук, потом наконец отстранил от себя и потребовал: — А сейчас веди меня к друзьям.

Юра узнал Артема Николаевича сразу. Он было рванулся к нему навстречу, но Нина придержала его, сказала:

— Лежи. Нельзя тебе вставать.

Артем Николаевич рассказал: после того, как они увезли его с баржи, ему долго пришлось лежать у близких людей, набираться сил. Потом его переправили к партизанам, и он теперь комиссар отряда, так как бывший комиссар отозван на Большую землю.

— Давно хотел прийти к вам повидаться, да все дела, — говорил Артем Николаевич, сидя на койке рядом с Юрой. — А о ваших подвигах слыхал. Молодцы ребята. Молодцы.

*

Артем Николаевич Краев знал, что происходит на «Мальве». Состояние здоровья Шорохова очень беспокоило его. Он видел: жизнь шкипера можно спасти только в том случае, если его удастся отправить в тыл, к хирургам. Но как это сделать? О том, чтобы пройти на шхуне Керченский пролив и высадить Шорохова где-нибудь на берегу Черного моря не могло быть и речи. Шхуну все равно обнаружили бы. Оставлять же шкипера здесь тоже было нельзя.

Краев было предложил вызвать с Большой земли легкий гидроплан, но командир отряда сказал: «Опасно. Немецкий аэродром недалеко, «мессера» могут перехватить.»

Однако, когда Шорохову стало совсем плохо, решили, что другого выхода нет. Дали радиограмму.

Летчик прилетел ночью, и через полчаса Шорохова на шлюпке повезли к покачивающемуся на легких волнах самолету.

Глыба сидел на веслах. Ни одного слова не произнес рыбак, пока Шорохов собирался в дорогу. Только ходил по палубе, осторожно ступая деревянной ногой по высохшим доскам, изредка останавливался у борта и задумчиво глядел на темные стены грота. А когда шлюпка подошла к самолету и Шорохов протянул Ивану руку, Глыба привстал, крепко сжал ее и долго смотрел в лицо шкиперу. Из-за темноты не было видно, как дрожали его губы.

— Вот, значит, уходишь, Андрей Ильич, — прошептал рыбак. — Доведется ли повстречаться? Куда мы теперь без тебя... С этими шпендриками... Эх, шкипер!..

Он шагнул в качнувшейся шлюпке к Андрею Ильичу и обнял его. И больше не проронил ни слова.

Мотор взревел, волна из-под редана ушла к берегу. Потом все стихло. Иван Глыба сидел на веслах, опустив голову. Шлюпка медленно плыла к гроту.

— Вот, забыл Андрей Ильич, а я не отдал, — проговорил Глыба, вытаскивая из кармана трубку. — Пусть поищет. Подумает, что потерял. А встретимся — отдам. Обрадуется шкипер...

— Что такое шхуна без шкипера? — угрюмо говорил Иван Глыба на другой день, сидя в кубрике, где лежал Юра Араки. — Шхуна без шкипера — это вроде как птица с подрезанными крыльями: и хочет взлететь, да не может. Вот что такое шхуна без шкипера, если вам это неизвестно...

Ивану, конечно, хотелось, чтобы шкипером назначили его. Еще когда он привел шхуну в бухту, Шорохов сказал: «Отвоевался я, наверно, Иван. Придется тебе брать шхуну под свою команду. Больше некому. Да лучше тебя и не найти шкипера...»

Глыба тогда ответил: «Что вы, Андрей Ильич, мы с вами еще поработаем, покормим фрицами нашу рыбку...» Но сам подумал: «Если уж случится такое, что Андрею Ильичу на берег придется сойти, пускай тогда назначают шкипером. В грязь лицом не ударю».

Но шкипер улетел, а никто пока ничего Ивану не предлагал. Он не был тщеславным человеком, однако гордость его страдала. «Неужто не доверяют?» — с горечью думал он.

— Да, шхуна без шкипера — это как человек без головы, — продолжал Иван. — И вы, шпендрики, теперь тут нужны, как бычку парикмахер. Да и я тоже. Забились мы сюда и даже не чихаем. Юрке простительно — человек раненый. А мы?

Неожиданно дверь в кубрик отворилась, и все увидели Краева. Артем Николаевич поздоровался, подошел к Глыбе, спросил:

— Ну, как настроение, шкипер?

Глыба с минуту растерянно смотрел на комиссара, потом сказал:

— Это я — шкипер?

— Ты, Глыба. Так решили...

— Ну, спасибо. Спасибо, товарищ комиссар. Не подведу. А настроение — оно что ж, у рыбаков да моряков всегда нормальное. На дно идут и то говорят: «Порядок!»

Краев сказал:

— Сегодня ночью вам предстоит работенка. Как себя чувствует Юра Араки?

— Отлично! — поспешил ответить Юра.

— Не совсем отлично, — уточнил Саша.

— Плохо! — сказала Нина.

Краев засмеялся. Он подошел к Юре и взял его за руку.

— Пульс неплохой, — проговорил он через некоторое время. — Но все же придется сойти на берег.

Юра хотел вскочить с койки, но вскрикнул от боли и опять опустился на подушку.

— Я пойду в море со всеми, — попросил он. — Ничего не случится. Я уже несколько раз вставал...

— Нет, — решил комиссар. — На этот раз ты не пойдешь. Я пришлю на шхуну двух человек на помощь. Пойдем-ка, Глыба, потолкуем...

Они перешли в каюту и сели за стол. Краев долго молчал, усталыми глазами глядя на рыбака.

— Иван, — наконец проговорил он, — задание очень важное. Ты знаешь, немцы отрезали нас от города, по земле туда пробраться почти невозможно. А пробраться надо. Понимаешь?

Глыба кивнул:

— Понимаю.

— Из города мы получили радиограмму, — продолжал Артем Николаевич. — Товарищи просят пару ящиков взрывчатки. Надо взорвать депо и поворотный круг. Вот мы и решили...

Глыба ответил не сразу. Еще вчера он, наверно, сказал бы: «А чего тут думать?! Не первый раз Ивану Глыбе в море идти, не первый раз с немцами встречаться. Давай, комиссар, присылай взрывчатку, отчаливать будем!» А сегодня он — шкипер. Он за все в ответе: за людей, за шхуну, за выполнение важного задания. И, конечно, на «ура» Ивану нельзя. Надо думать...

Глыба встал, прошелся, стуча деревянной ногой, по каюте, остановился у иллюминатора. Задумался. Комиссар не мешал. Сидел, ждал.

Прошло минут пять. Глыба повернулся к комиссару, спросил:

— Ты, Артем Николаевич, хорошо наши берега знаешь?

— Не моряк я, — ответил комиссар. — Однако немножко знаю... Любил посидеть с удочкой в выходной на хорошем месте. Побродить по берегу...

— Так, — Иван снова подсел к столу, закурил. — Дай-ка, комиссар, карандаш и листок бумаги. Я хоть и никудышный художник, а все ж постараюсь нарисовать.

Артем Николаевич достал из кармана карандаш, развернул перед Иваном блокнот. Глыба неумело начертил линию берега, круто заворачивающую на запад, сказал:

— Вот тут, комиссар, в этом месте, катера не появятся. Дно там хуже, чем около нашей бухты. Мели, камни... Там, говорят, когда-то мол был. Мол этот бурями размыло, круча оползла, затянуло дно. Гиблое место. Немцы об этом, небось, знают: сколько ни наблюдал я — ни разу в той стороне ни одна ихняя посудина не появлялась. И прожекторов они там не держат — незачем. Вот туда и поведу шхуну. Подойду ночью, стану в миле от берега, взрывчатку доставим на шлюпке. Риск, конечно, есть, так без риска на войне не бывает...

Иван взглянул на комиссара. Артем Николаевич внимательно слушал его. Но Глыбе показалось, что Краев в эту минуту думает не только о предполагаемом рейсе, а еще о чем-то. Будто еще какая-то забота тревожит комиссара и не может он от этой тревоги избавиться. И, как показалось Ивану, комиссар что-то утаивает от него: вроде все время хочет о чем-то ему сказать и не решается.

— Вот так, комиссар. Без риска нельзя, — тихо повторил Иван.

— Да, да, без риска нельзя, — сказал Артем Николаевич и придвинул к себе блокнот.

Об этом размытом моле он знал понаслышке. Знал, что перед самой войной село там на мель какое-то судно, пытались его оттуда стащить, да так и не смогли. Ни один буксир не мог подойти. Потом налетел шторм, начал бросать судно на камни и — конец. Действительно гиблое место. С планом Глыбы нельзя было не согласиться.

Артем Николаевич оторвался от блокнота, положил руку на плечо рыбака и пристально посмотрел ему в глаза.

— Задание выполнить надо. Надо. А еще... Еще должен сообщить тебе, Иван, печальную весть...

— Короче бы» — попросил Глыба. Он настороженно смотрел на комиссара, и в голове у него мелькали мысли одна тревожнее другой: «С матерью что-нибудь? Или со старшим брательником?» — Выкладывай сразу, комиссар!

— Ленька, братишка твой, схвачен гестаповцами, Иван...

Глыба в это время свертывал цигарку. На мгновение он как будто оцепенел. Казалось, слова комиссара парализовали рыбака. Но вот руки его задрожали, махорка просыпалась на стол, и Глыба всем телом подался вперед.

— Что ты сказал? — совсем тихо спросил Иван. — За что?

— Гестаповцы ищут шхуну, — ответил Краев. — Им, конечно, хочется иметь кого-нибудь из ее команды. Ленька им не нужен, но через него они пытаются узнать, где ты.

Рыбак встал, зашагал по каюте:

— Замучают ведь его, гады...

— Держись, Иван. Дам я Аджарову кое-какие адреса, пароль. Все разузнает. А тебе, — уже строго сказал он, — тебе на берег сходить не разрешаю. Это приказ. Человек ты, мягко выражаясь, беспокойный, можешь натворить такого, что потом не расхлебаешь. Понял меня?

— А может...

— Никаких «может», Иван. Приказ есть приказ. Выйдете из бухты затемно, к этому времени мы свяжемся с городом, чтобы прислали людей за взрывчаткой. Понял? Теперь пойдем к твоим хлопцам.

В кубрике Краев рассказал о задании и обратился к Саше:

— Передашь вот эти бумажки человеку, с которым встретишься. Если передать не удастся — уничтожь.

Краев вытащил из кармана нарезанные кусочки немецкой газеты и передал их Саше. Истрепанные и замусоленные, словно их долгое время носили в кармане, они ничем не привлекали внимания. Такие кусочки бумаги имел почти каждый курильщик.

*

На шхуне, кроме шкипера, Саши и Нины, были еще двое: Андрей Ляшко и Семен Байка. Обоих Глыба знал давно: не раз вместе ходили в море на рыбацких байдах.

Когда шхуна отшвартовалась и медленно выходила из бухты, Глыба позвал в рубку Андрея Ляшко, сказал:

— Примечай все, Андрей, чтоб, если со мной какое несчастье, сам бы привел шхуну назад. Приведешь?

— Приведу, Иван. Места знакомые, но примечать буду. А о каком несчастье речь ведешь, шкипер? Мы ведь на одной посудине: что с тобой случится, то и со всеми...

— Так это я... К слову пришлось, — неопределенно ответил Иван. — Мало ли чего на войне бывает.

К западной окраине города подошли в темноте и примерно в миле от старого мола положили шхуну в дрейф. Глыба был прав: немцы в этом месте прожекторов не держали, так как подходы к берегу считались недоступными, а крутой изгиб береговой линии закрывал шхуну от прожекторов, расположенных в порту.

Город был затемнен, но притушенные фары автомашин, ползущих по шоссе, виднелись издали.

Команда собралась у рубки. Стояли молча, напряженно вглядываясь в темноту. У каждого на душе было тревожно, и молчали все потому, что боялись, как бы не выдать свою тревогу.

Наконец увидели сигналы с берега. Точно тусклая звездочка замерцала вдали, погасла, потом снова зажглась и опять погасла.

Глыба коротко бросил:

— Взрывчатку — в шлюпку! Саша, готов?

— Готов! — также коротко ответил Саша. Иван сказал Андрею Ляшко:

— Я сам пойду с ним на шлюпке. А ты смотри тут...

— Может, парнишка с Семеном поедет, — посоветовал было Ляшко, но Иван твердо ответил:

— Сказано, я сам! Давай в шлюпку, Саша.

Море, как все вокруг, было черное, и только там, где весло бурлило воду, пена бледно светилась и за шлюпкой недалеко тянулись две еле приметные дорожки.

Саша греб почти бесшумно. Даже капли, стекающие с весел, падали в море совсем неслышно. И если бы не эти пенные дорожки, исчезающие сразу за кормой, можно было бы додумать, что все замерло на месте и вокруг — застывший черный океан без конца и краю, бездонный, мертвый.

Глыба сидел на корме, глубоко задумавшись, С тех пор как комиссар рассказал ему о Леньке, Иван ни о чем другом думать не мог. Ленька виделся ему всюду, ему иногда даже казалось, что он слышит голос своего братишки. Голос, зовущий на помощь. Иван хмурил брови, и тяжелая складка прочерчивала его лоб. «Паразиты! — шептал Глыба. — Мальчонку схватили... На мальчонке отыграться хотят, гады...»

Два чувства боролись в душе рыбака. С одной стороны, Ивану самому хотелось отправиться в город и любыми путями добиться встречи с Ленькой. Любыми, чего бы это ни стоило. А с другой — приказ комиссара: «Лично тебе, Иван, на берег ни шагу!» Его Иван не мог ослушаться.

Полгода назад рыбак, наверно, ни на минуту не задумался бы: коль сердце подсказывает идти к Леньке, значит надо идти. На остальное наплевать. Мало ли кто и что вздумает приказывать!..

Полгода назад... Сейчас Иван сам чувствовал, что он уже не такой, каким был раньше. По-прежнему он страстно любил свое море, по-прежнему был грубоватым, по-прежнему в любую минуту мог рисковать своей жизнью ради других, и, если бы это потребовалось, он даже и не подумал бы, что совершает какой-то подвиг: надо — значит надо... Но что-то изменилось в нем.

«Раньше каждый жил, как хотел, — говорил Иван. — Теперь так не пойдет. Теперь все должны отвечать за всех и за все».

Пожалуй, вот это чувство ответственности «за все» и заставило Глыбу относиться к приказу по-иному. Но не оставляла мысль о Леньке. «Ленька, Ленька, малыш мой дорогой, — вздыхал Иван, — знаю я, надо мне идти выручать тебя, и не могу. Приказ такой есть, Ленька, приказ, понимаешь ты меня?».

Не доходя до берега метров пятьдесят, Саша поднял весла. Иван снял с шеи автомат, положил его на колени. Звездочка снова дважды вспыхнула, но теперь не так тускло, как раньше.

— Чуть правее, — прошептал Иван.

Саша опять начал грести, подворачивая вправо.

Шлюпка мягко ткнулась носом в песок, волна тихо плеснулась у берега. И сразу же из густой мглы вышли трое. Они остановились в двух-трех шагах от шлюпки, не решаясь подойти поближе. Иван некоторое время молчал, потом насмешливо спросил:

— За рыбкой пришли, рыбаки? А чего ж сюите?

— Это Глыба! — послышалось в ответ. — Его голос!

И сразу ушла тревога. И у тех, кто сидел в шлюпке, и у тех, кто был на берегу. Первым шлюпке приблизился высокий, сутулый человек в рыбацкой брезентовой робе. Он протянул руку Ивану и сказал глухим простуженным голосом:

— Здорово, Иван!

— Здорово, Игнат! — ответил Глыба. Он узнал старого рыбака Барабу. Никогда они не были близкими друзьями, часто даже ссорились, а в эту минуту оба так обрадовались встрече, будто и жить друг без друга не могли. Но, как все рыбаки, люди сдержанные и суровые, они только обменялись крепким рукопожатием и тут же Бараба спросил:

— Привезли?

— Привезли, — ответил Иван.

Небольшие ящички положили в мешки, коротко попрощались, и трое исчезли так же быстро, как и появились.

— Ну, дядя Иван, я пойду... — тихо сказал Саша.

— Иди. Иди... друг...

Саша отошел от шлюпки, остановился, чтобы еще раз взглянуть на Ивана.

— Сашка! — приглушенно созвал Глыба. Саша вернулся.

— Чего, дядя Иван?

— Иди, Саша, иди... Буду ждать...

*

И вот идет Саша Аджаров по своему родному городу. Как вор, оглядывается по сторонам, прижимается к заборам, при каждом шорохе. Город молчит. Даже немецкая солдатня не горланит песен. Только изредка по улицам простучат ботинки патруля, и снова все смолкнет.

Внизу лежит безмолвное море. Ни одного огонька не видно сквозь ставни домов. Ночь окутала город, будто прикрыв его черным парусом. Только по черному небу ползают лучи прожекторов.

Тс-с!..

Саша замер у забора. Из-за угла побежали две световые дорожки от карманных фонариков, а вслед за ними выползли две длинные тени. Людей в темноте не было видно, но Саша и так хорошо знал, что это немцы. Кто еще будет так открыто ходить по городу в этот поздний час. Тени быстро приближались, а полоски света рыскали, выхватывая куски темной улицы. Они то задерживались в подворотнях, то снова прыгали вперед.

Саша упал на землю, вытащил из-за пояса пистолет, притаился.

Тени остановились почти рядом. Саша прижался к забору и ждал. Он не чувствовал особого страха, но уж лучше пусть немцы пройдут мимо. Не для того Саша пришел в город, чтобы поднять тут шум и, чего доброго, быть схваченным немцами. Кто тогда выполнит задание?..

Немцы постояли минуты две-три, перебросились какими-то словами и пошли дальше. Когда их шаги стихли, Саша облегченно вздохнул и встал.

Дойдя до углового дома с черепичной крышей, Саша некоторое время постоял около него, прислушался и постучал в среднее окно.

Никто не отвечал. Собака залаяла во дворе, но сразу же замолчала. Выждав несколько минут, Саша снова постучал: три раза, и через некоторое время — еще раз.

Сквозь щель в ставне он увидел, как в комнате кто-то чиркнул зажигалкой, и женский голос спросил:

— Кого надо?

Саша вплотную приблизил лицо к окну, ответил:

— Я от деда Иллариона. Должок за рыбу принес.

Зажигалка потухла, женщина немного помолчала, потом сказала:

— Дед Илларион никакой рыбы не продает, вы, наверно, ошиблись.

— Не ошибся. Пяток чебаков я брал у него и десяток окуней.

Зажигалка снова вспыхнула, и Саша услыхал, как щелкнул замок в двери. Прежде чем войти в дом, Саша опять прислушался и уже тогда переступил порог.

Немолодая худая женщина в халате протянула ему руку:

— Здравствуйте.

Саша ответил не сразу. Свет от зажигалки падал на красивое лицо женщины, и юноша уловил в строгих и в то же время нежных чертах что-то очень знакомое. Он не сомневался, что когда-то уже видел это лицо. Но когда, где — не мог припомнить.

— Думаете, наверно, что уже где-то встречались со мной? — просто спросила женщина.

— Да. Но никак не припомню. А знаю, что уже видел вас.

Женщина улыбнулась:

— Я работала в клинике зубным врачом.

— Фу ты! — облегченно вздохнул Саша. — Теперь вспомнил. Вы мне зуб в прошлом году выдернули. Спасибо вам...

— Пожалуйста, — засмеялась женщина.

Саша вошел в комнату и огляделся. Кроме женщины, здесь никого не было.

— А где же товарищ Ковалев? — шепотом опросил Саша. — Мне к нему.

— Он будет только завтра к вечеру. Если вы хотите что-нибудь передать — оставьте мне.

— Нет-нет, — заторопился Саша. — Я просто так. Поручение маленькое. До свиданья, я завтра зайду.

И он направился по второму адресу. Хотя его и постигла неудача, он не чувствовал особого огорчения. Наоборот, шел теперь увереннее, словно в доме, который только что оставил, нашел то, что давно искал. «Сколько же нас, таких! — с гордостью думал он. — Куда ни пойдешь — везде друзья. Даже вот она, эта женщина, не боится. А ведь хрупкая такая, худенькая. Попади она к немцам, что сделают с ней...»

Он прошел четыре квартала, свернул в узенький переулок и остановился около небольшого кирпичного домика с крыльцом на улицу. У окна темнел высокий тополь, слева блестела лужа у водоразборной колонки. Улицу эту Саша хорошо знал и не сомневался, что попал точно по адресу.

На его стук из дому вышла девушка и спросила:

— Вам кого?

— Ветеринара мне, — ответил Саша. — Корова сдыхает...

Девушка молча пропустила его впереди себя и в коридоре зажгла лампу.

— Проходите сюда, — сказала она, открывая дверь в комнату. — Фельдшер сейчас выйдет.

Саша сел на стул, огляделся. На диване лежала подушка, из-под одеяла выглядывал кусок простыни. Здесь, наверно, была постель девушки. Над диваном висел портрет какой-то женщины, но при тусклом свете маленькой лампы Саша не мог рассмотреть его. Он хотел встать и подойти ближе, но в это время дверь скрипнула, и в комнату вошел Христо Юрьевич Араки.

Саша оторопел. Он даже не встал, а широко открытыми глазами удивленно смотрел на грека. Ему сразу вспомнилась кофейня и сам Христо Юрьевич, деловито суетящийся у стойки.

Саша не раз думал об отношениях между Юрой и его отцом. О том, что это Христо Юрьевич устроил на шхуну и своего сына, и Сашу, и Нину, Саша знал. Юрка как-то об этом проговорился. Но Саша был уверен — греку ничего не известно об их делах на шхуне. «Христо Юрьевич, — думал Саша, — делец, хапуга, сына он послал на судно только для того, чтобы тот снабжал его рыбой». Саша видел на столиках в кофейне объедки жареных лещей, судаков... Откуда рыба? Конечно, со шхуны. Грек все продает, все. Он и сына своего продал Штиммеру, да только сын пошел не по той дороге...

Несколько раз Саша пытался завести разговор с Юрой на эту тему, но тот или отмалчивался, или начинал кричать: «Какое мне дело до всего до этого? Ты мне друг или моему отцу?» «Ты все-таки называешь его отцом?» — спрашивал Саша. «А сам-то ты не работаешь на немецкой шхуне? — еще больше злился Юра. — Не для немцев ловишь рыбу? Это только мы знаем, что делаем, а для людей все мы просто немецкие холуи. Холуи, понял?! О нас все так и говорят». «Но зато мы сами о себе так не скажем, — спокойно возражал Саша. — Да и когда придет время, люди узнают, что мы были не холуями и не предателями... А твой отец... Юре, конечно, нечего было сказать, и он, дрожа от злости, кричал: «Иди ты к черту! К черту иди!»

Однажды их спор услыхал Шорохов. Он вызвал к себе Сашу и строго сказал: «Ты веришь Юре? Веришь? Так запомни раз и навсегда: не смей попрекать его отцом. Не смей. Кончится война, и люди сами разберутся, кто был прав и кто виноват. И ни один человек не уйдет от наказания, если он виноват перед народом. Понял?»

Да, Саша тогда, кажется, все понял. Шкипер, конечно, прав: никто не уйдет от возмездия. В том числе и отец Юры, Христо Араки, хотя сын его и настоящий человек.

И вот теперь Христо Юрьевич протягивает Саше руку. Может, Саша ошибся адресом? Или напутал комиссар?

— Ты ко мне, Саша? — спросил Христо Юрьевич.

— Нет... Я... Закурить бы мне...

— Ты разве куришь? Не знал я этого...

Христо Юрьевич открыл, ящик и достал оттуда пачку сигарет.

— Немецкие, — проговорил Саша.

— Немецкие, — спокойно подтвердил Христо Юрьевич.

Больше, кажется, и говорить не о чем. Но Саша решил на всякий случай проверить:

— Я от деда Иллариона, — прикуривая, тихо сказал он. — Должок за рыбу принес...

Он посмотрел на грека и подумал: «Сейчас Христо Юрьевич скажет, что никакого деда Иллариона не знает и не знал. И тогда я просто встану и пойду, и плевать мне, что будет думать этот немецкий прихвостень. Пойду и окажу Ивану Глыбе: комиссар попутал адрес...»

— Дед Илларион никакой рыбы не продает, Саша. Ты, наверно, ошибся, — спокойно сказал Христо Юрьевич.

Саша поперхнулся, закашлялся:

— Что вы сказали?

— Я говорю, что дед Илларион никакой рыбы не продает. Ты, наверно, ошибся, — повторил Христо Юрьевич.

Нет, он, Саша, не ошибся. Ни на вот столечко. Грек правильно ответил.

— Пять чебаков я брал у него и десяток окуней.

Христо Юрьевич наклонился к Саше, спросил:

— Ты от Краева?

Саша молча кивнул.

— Как Юра? Где он?

— Там, — Саша махнул в сторону моря. — Так, значит, и вы, Христо Юрьевич? А как же кофейня? Штиммер? А я всегда думал... Как же так, Христо Юрьевич? Как это все получилось?..

— Так нужно было, Саша. Но ты мне расскажи о Юре. Все расскажи. Здоров он?

— Ранен Юра, Христо Юрьевич.

Саша увидел, как смуглое лицо грека сразу побледнело и веки над глазами часто-часто задрожали.

— Не опасно, Христо Юрьевич, — поспешил успокоить его Саша. — Уже поправляется.

Саша чувствовал себя так, точно гора свалилась с его плеч. И ничуть не удивлялся, что ему так легко. Теперь Юрка станет ему еще дороже и ближе. Он и раньше любил своего друга, но сознание, что его отец — чужой человек, притупляло хорошее чувство. Саше было больно, будто Христо Юрьевич — его родной отец...

— Ты правду говоришь, Саша, что Юра поправляется? — В глазах у Христо Юрьевича продолжала оставаться тревога, и он смотрел на Сашу выжидающе. Ты ничего от меня не скрываешь?

— Нет, ничего.

Саша достал газетные лоскутки и, передавая их Христо Юрьевичу, сказал:

— От Краева. И еще он поручил узнать все, что касается братишки Ивана Глыбы. Вы можете о нем рассказать?

Только мгновение назад на губах грека была улыбка, и вот уже нет ее, снова в глазах тревога, боль. И Саша понял: с Ленькой дела плохи, и Христо Юрьевич все знает.

Да, Христо Юрьевич все знал о Леньке. В гестапо был свой человек, и, хотя он ничем не мог помочь мальчишке, сведения у него были полные и он передавал их Христо Юрьевичу.

Что же случилось с Ленькой после того, как его схватили в тот день на берегу?

*

Моренц, когда Штиммер привел к нему мальчика, так обрадовался, точно раскрыл целую подпольную организацию. Два дня Леньку угощали конфетами и все спрашивали: где шхуна, где Иван Глыба.

Конфеты Ленька ел без всякого стеснения, а на вопросы отвечал совершенно естественно:

— Где Иван? Откуда ж мне знать... Ушел на шхуне в море, да так и нету.

На третий день Леньку выпустили и послали за ним человека, чтобы проследить, куда мальчишка пойдет. Но Ленька долго плутал по городу и к вечеру пошел к своему заколоченному дому, где уже давно никто не жил. Умостившись в сарае на соломе, он приготовился уснуть, но его снова схватили...

На этот раз Моренц решил выжать из Леньки нужные ему сведения другими путями. Привязав мальчика тонкими кожаными ремнями к столу, он сам принялся за экзекуцию. Через четверть часа Ленька потерял сознание, а когда очнулся и Моренц спросил у него, где его мать, мальчик простонал:

— Ушла в деревню за хлебом, да так и нету...

— А где шхуна? Где Иван, брат твой?

— Где шхуна? Ушла в море, да так и нету... И Иван на шхуне...

Моренц выходил из себя. Он, конечно, не был уверен, что этот мальчишка знает, где сейчас находится шхуна, но в том, что его мать, как и другие родственники рыбаков со шхуны, живет здесь, в городе, гестаповец не сомневался. Он смотрел на Леньку, на его выпирающие из-под изодранной кожи кости, на хрупкое, почта безжизненное тело и свирепо кричал Штиммеру по телефону:

— На кой черт вы притащили мне этот мешок с костями? Мальчишке осталось три дня жить, а вы подсунули его мне и думаете, что отделались. Я еще возьмусь за вас, Штиммер!

После этого Леньку ежедневно били два раза: утром и вечером. Рот у Леньки распух, и он не мог уже разговаривать.

Пожилой немецкий солдат, разносивший по камерам вонючую похлебку, украдкой вытирал мокрые от слез глаза: у него далеко в Саксонии тоже был вот такой же мальчуган, маленький Курт, о котором так тосковало отцовское сердце. Не дай господь, чтобы с Куртом случилось что-нибудь подобное! Разве Курт смог бы вынести такое?! Солдат крестился и уходил прочь от камеры, чтобы не слушать Ленькиных стонов.

А Леньке казалось иногда, что он уже умер. Или если не умер теперь, то умрет завтра. Как у него болело все тело! Стоило во сне случайно пошевельнуться — тысячи иголок впивались в тело. Ленька вскрикивал, протягивал в темноту руки, звал:

— Мама!

Но ему только казалось, что он зовет мать. Из его рта вырывалось бессвязное мычание.

— Чего ты, Ленька? — участливо спрашивали его.

Но Ленька уже молчал. И теперь лишь по прерывистому дыханию, похожему на всхлипывания, можно было догадаться, что в этом маленьком растерзанном теле еще теплится жизнь...

А на другой день мальчишку снова тащили к Моренцу, снова истязали, и он то терял сознание, то опять приходил в себя и механически повторял:

— Где шхуна? Не знаю, где шхуна... Ушла в море, да так и нету... Ивана тоже нету, на шхуне Иван...

Повторял даже тогда, когда у него не спрашивали...

— Что они решили сделать с мальчишкой, — говорил Христо Юрьевич, — не знаю. Боюсь, что не выдержит он. Освободить Леньку нет сейчас никакой возможности. Подкупить охрану мы даже не пытаемся: там стоят на часах такие головорезы, что...

Христо Юрьевич в отчаянии махнул рукой и замолчал. Саша спросил:

— Как же об этом рассказывать дяде Ивану?

— Всего говорить не надо. Скажешь, что не отпускают Леньку, а больше, мол, ничего неизвестно.

— А больше ничего не известно, — задумчиво повторил Саша.

*

Саша с трудом увидел шлюпку, которая плавала метрах в тридцати от берега, нашел два голыша и бросил их один за другим в море. Вскоре шлюпка причалила к берегу. Саша молча вскочил на корму, взял кормовое весло и уже собирался оттолкнуться, когда Иван Глыба сказал:

— Погоди. Сперва расскажешь о Леньке.

— Там расскажу, на шхуне, — ответил Саша. — Нам ведь уходить пора, дядя Иван.

— Успеем. Все узнал? Я о Леньке спрашиваю.

— Все узнал, — ответил Саша. Потом, будто спохватившись, что сказал слишком много, добавил: — А что узнавать-то? Не отпускают Леньку, а больше ничего не известно. Так Христо Юрьевич сказал.

— Христо Юрьевич? — удивился рыбак. — Где ты его видел?

Саша рассказал, как он сам был удивлен, когда на явочной квартире встретил Юриного отца.

— Он-то и велел передать вам, дядя Иван, что о Леньке сведений почти никаких нет...

Иван вылез из шлюпки, подтянул ее к берегу, шепотом приказал:

— Вылезай и ты... Вот так... Сядем, парень, поговорим. Ну?..

— Так я же сказал уже, дядя Иван...

Иван положил свою руку на Сашино плечо, твердо проговорил:

— Хоть до утра будем сидеть, понял? Лучше давай сразу. Что они сделали с братушкой?

И сколько не пытался Саша убедить рыбака, что ему ничего не известно, Глыба упрямо на это отвечал:

— Зря время теряешь, парень...

Он сердцем чувствовал: многое, очень многое знает Саша.

И Саша решил рассказать все, что сам узнал от Христо Юрьевича.

Иван Глыба как сел в начале рассказа, сложив руки на коленях, так и сидел не двигаясь. Саша уже закончил рассказ, а рыбак еще долго сидел в той же позе и молчал.

Потом поднялся с песка, подождал, когда поднимется Саша, и сказал:

— Ну что ж, друг, давай прощаться. Не судьба мне, видишь, плавать с вами...

Саша оторопел:

— О чем вы, дядя Иван? Зачем нам прощаться?

— Скажешь там, что пошел, мол, Иван Глыба в гестапо, сам пошел, чтобы брательника своего выручить.

Саша судорожно уцепился за руку рыбака, горячо зашептал:

— Что вы, дядя Иван!.. Убьют вас, замучают... Они ведь и Леньку схватили только для того...

— Знаю, парень, зачем они Леньку схватили. Я им нужен, а не Ленька. Приду я — Леньку они выкинут. Он им ни к чему...

Саша не знал, что еще можно сказать. «Лучше бы я ничего не рассказывал ему о Леньке! — в смятении думал юноша. — Лучше бы я соврал что-нибудь...

Вдруг он притянул к себе рыбака и, в темноте заглядывая ему в глаза, горячо зашептал:

— А приказ, дядя Иван?! Приказ комиссара — со шхуны вам не уходить?

Да, такой приказ был. И Глыба ни на минуту не забывал о нем. Но Ленька... Как можно бросить в беде Леньку?!

— Садись в шлюпку, Саша! — твердо сказал Иван. — Передай Андрею Ляшко, чтоб поднял сейчас все паруса. А когда будете входить в бухту, оставьте грот и кливер. Ну, бывай, друг. Добрых вам ветров.

...Давно уже шлюпка скрылась в ночной мгле, давно, наверно, и шхуна со всеми поднятыми парусами неслась к бухте Светлой, а Иван Глыба все стоял и стоял на берегу. Он снял фуражку, подставил ветру волосы, закурил и судорожно несколько раз подряд затянулся едким дымом. Огонек цигарки ярко вспыхивал, но Глыба и не пытался его прикрывать.

Потом он увидел на востоке едва заметную полоску рассвета. Море сразу посветлело, ожило. Иван чутким своим ухом услышал, как оно глубоко вздохнуло: утренняя волна вышла на берег, будто здороваясь со своим старым другом, рыбаком Иваном Глыбой. Иван грустно улыбнулся, сказал:

— Да-а...

И крупно зашагал к городу, далеко выбрасывая вперед деревянную ногу.

*

— Иван!

Глыба продолжал быстро идти, не оборачиваясь.

— Иван! Подожди!

Глыба повернул голову и увидал Петра Калугина. Тот догнал его и, пугливо озираясь, зашептал:

— Ты с ума спятил, Иван! Тебя сам Моренц ищет, тот, что вместо Мауэра.

— Знаю! — коротко бросил рыбак, продолжая свой путь.

— Ленька твой в гестапо, Иван...

— Знаю!

— Куда ж ты идешь? Гестапо ведь вон, рядом совсем.

Рыбак молчал.

— Слушай, Иван. Я видел, как схватили твоего Леньку. На берегу. Я был там...

Только теперь Глыба остановился. Он резко, всем телом повернулся к Калугину и, вцепившись руками в его плечи, спросил:

— Видел?

— Видел, Иван.

— А чего ж ты, малявка, не помог мальчонке, а? — Иван с силой затряс Петра. — Чего ж ты смотрел?

— Я не мог, Иван... Немцев было четверо...

— Не мог? Шкуру свою спасал? Гестапо испугался?

Он выпустил Петра и, еще раз взглянув на него налитыми кровью глазами, закричал:

— Вон! Вон с глаз, шкура!

И словно обессилев от этой встречи. Глыба опустил голову и побрел. Калугин видел, что Иван направляется в гестапо. Он на мгновение остановился, посмотрел на опустившиеся плечи Ивана и опять подошел к нему.

— Иван, не ходи, — быстро говорил Петр. — Вместе что-нибудь придумаем. Не ходи, Иван, Христом богом прошу!

Но Глыба не остановился. Теперь не остановит его никакая сила. Это Петро Калугин знал. Да и кто из рыбаков побережья не знал характера Ивана Глыбы? Недаром и фамилия у него такая: Глыба!

...О событиях той памятной ночи, когда в море разыгралась битва между шхуной «Мальвой» и немецкими катерами, быстро узнали все прибрежные жители. Как немцы ни пытались сделать вид, что ничего особенного не произошло, люди говорили об этом все больше и больше. И как всегда, когда известно не очень-то много и на помощь приходит фантазия, события той ночи так преувеличивались, что скоро трудно стало понять, где правда, а где легенда...

Рыбаки и рыбачки, собравшись тесным кругом, перешептывались:

— Это, я вам скажу, драка была! — говорил один, притом с таким видом, будто он по меньше мере был участником этой драки. — «Мальва» носилась под всеми парусами, и в упор их, гадов, в упор, из пулеметов и пушек!..

— Откуда пушки-то? — сомневался какой-нибудь скептик.

Рассказчик окидывал скептика таким уничтожающим, насмешливым взглядом, что тот невольно начинал поддакивать:

— Оно, конечно, пушки были, хотя и не дюже богато...

А первый продолжал:

— Вынырнет шхуна из тьмы, а тут в аккурат и фрицевский катерок. Шорохов кричит: «Давай, Глыба!» Ну, Глыба и дает!

В голосе рассказчика столько тепла, столько искреннего восхищения Глыбой, что каждый из слушателей невольно начинает вспоминать все самое лучшее, что было связано с рыбаком.

А рассказчик, воодушевленный неподдельным вниманием, продолжает еще с большим подъемом:

— Подковыляет Иван на своей деревянной ноге к фальшборту, глянет вниз и кричит: «Эй, на катере! Сколько вас там, гадов, числится по исходящему списку? Восемь? Вычеркивайте половину!». Швырнет гранату, пригнется от осколков и опять: «Четверо, што ли, осталось? Ну, так вот вам еще одна штучка, чтобы фрицы без гансов не дюже скучали!»

— Хо, Иван скажет! — с улыбкой и гордостью за рыбака вставляет кто-нибудь. — Иван скажет, так скажет...

— Такой не растеряется, — поддерживает другой слушатель. — Помирать придется, он и перед смертью отколет такое, что...

— Отко-олет! Иван отко-олет!

Петро Калугин всей душой разделял чувства рыбаков. Многое отдал бы он, чтобы как-то загладить свою вину. Он ведь хорошо помнил свою последнюю встречу с Глыбой и те обидные слова, которые он бросил Ивану на прощание.

Как он мог не поверить Ивану, как мог усомниться в его честности?!

И мучает с тех пор совесть рыбака Петра Калугина, тоска гадюкой лезет в самую душу.

А потом — Ленька... Уже после того как немцы увели Леньку, Петро подумал: «Что ж они сделают с мальчишкой? И как Иван переживет такое?»

Долго в тот день падучая швыряла Петра об пол. Но и на этот раз выдержал, отлежался. Часа через два после припадка встал, умылся, надел чистую рубаху и вслух сказал самому себе: «Расшибусь, а Леньку Глыбу из лап этих гадов вырву. Или не жить мне тогда...

Самое лучшее, думал Петро, это втереться к немцам в доверие. Но как это сделать? Не подойдешь же к ним и не скажешь: так, мол, и так, буду служить вам верой и правдой. Не такие немцы дураки, чтобы сразу поверить...

И вот сейчас, глядя вслед удаляющемуся с опущенной головой Ивану Глыбе, Петро решил: «Сейчас! Только сейчас! Ивану теперь все равно, его ведь не остановишь...

Петро в каком-то приступе отчаяния и надежды рванулся с места, обогнал Ивана, вбежал в помещение гестапо и зашептал часовому:

— Моренц!.. Где господин Моренц? Скоро надо!.. Партизан...

— Господин Моренц, господин капитан! — дрожащими губами проговорил Калугин показавшемуся в дверях гестаповцу. — Можно поймать рыбака Глыбу. Глыбу, понимаете? Который на шхуне...

Сонное лицо Моренца мгновенно «преобразилось.

— Где есть Глиб? — крикнул он. — Ты не врать?

— Истинный господь, правда, — закрестился Петро. — Скорей, господин капитан, он рядом.

Крикнув что-то часовому, Моренц расстегнул кобуру и побежал по коридору за Калугиным. Когда они выскочили из дома, Глыба был в десяти шагах от них.

— Вот Глыба! — показывая на Ивана пальцем, крикнул Петро Калугин. — Это тот. самый, господин капитан. Партизан. Плохой человек.

Моренц вытащил пистолет, а Калугин бросился на Ивана. Но Глыба резко повернулся, тряхнул плечами, и Петро упал. Глыба ударил его сапогом в лицо и брезгливо сказал:

— Вон ты, оказывается, какой... — Потом сплюнул и добавил: — Падаль...

В комнате Моренца — торжество. Сам капитан чисто выбрит, в новом мундире, от него даже пахнет духами. На столе бутылка коньяку и три хрустальные рюмки. В дорогой позолоченной вазе печенье и шоколад. На блюдце тоненькие ломтики лимона, посыпанные сахарной пудрой.

В кожаном кресле сидит полковник фон Зиммер, тоже тщательно выбритый, с гладко причесанными на пробор волосами. В другом кресле Штиммер. Он заметно навеселе, но держится корректно, как и подобает держаться в присутствии старших чинов. На стуле, рядом с капитаном Моренцем, устроился лысый переводчик, немец с испитым желтым лицом.

— Надо прекрасно знать своих врагов, полковник, чтобы побеждать их! — весело разглагольствовал Моренц, наливая рюмки. — Многие наши военные не хотят этого понимать. И часто проигрывают.

— О да, капитан, вы правы, — ответил фон Зим-мер. — Как вам удалось поймать этого русского?

— Он бродил около гестапо, надеясь увидеть своего брата. В это время какой-то Калугин заметил его. Остальное я сделал сам.

Постучали. Моренц недовольно крикнул:

— Да!

Вошел молодой солдат с пухлыми розовыми щеками, доложил:

— Мальчишке стало хуже, господин капитан. Что прикажете?

— Приведите безногого партизана, — распорядился Моренц. — Потом давайте мальчишку.

Солдат вышел.

Двое гестаповцев ввели Ивана Глыбу. Рыбак остановился посреди комнаты и угрюмо оглядел немцев. Большой, сильный, он, казалось, заполнил собой половину помещения, и полковник фон Зиммер невольно отодвинул свое кресло подальше в угол. Несколько минут все напряженно молчали, с интересом разглядывая рыбака. Наконец Моренц кивнул переводчику, и лысый немец спросил:

— Фамилия?

— Глыба, — коротко ответил Иван.

— Имя?

— Иван.

— Партизан?

— Да.

Моренц снова посмотрел на переводчика, и тот замолчал... В это время Иван увидел, что Штиммер, полковник и переводчик повернулись к двери. Иван тоже посмотрел туда: на полу, в изодранных штанишках, без рубашки, с закрытыми глазами лежал Ленька. Это был не тот Ленька, который командовал на шхуне невидимыми матросами. Не тот Ленька, который терся лицом о колючие щеки Ивана, стыдливо ласкаясь к брату. На полу лежало маленькое искалеченное тельце. Худые, почти прозрачные руки были раскрыты, белесые кудряшки прилипли ко лбу.

Иван подошел к Леньке, осторожно взял его на руки. Ленька открыл глаза и посмотрел на Ивана.

Сперва, кроме боли и отчаяния, Иван ничего не увидел в глазах Леньки. Но вот что-то похожее на слезы заволокло неподвижные зрачки, и ресницы дрогнули.

— Брательник!.. — прошептал Иван.

Прижав Леньку к груди, он стоял перед его палачами и раскачивался из стороны в сторону, ничего не видя и не слыша.

Ленька хотел поднять руку, обнять брата, но рука не слушалась. Тогда мальчик с усилием приподнял голову и улыбнулся.

— Все! — крикнул Моренц солдату, который стоял у двери. — Выбросьте мальчишку вон. Он больше не понадобится.

Солдат взял под козырек:

— Слушаюсь, господин капитан.

— Поручите эта дело русскому, как его, черт возьми... Калугину. Идите.

*

Иван был уверен, что, если он добровольно явится к гестаповцам, Леньку выпустят. Что будет с ним самим, рыбак не думал. Братишку надо было спасти, хотя бы для этого пришлось самому погибнуть. Правда, в каком-то далеком тайничке сознания теплилась надежда, что ему удастся бежать. Он ведь не Ленька, у него хватит сил и ума...

Встреча с Ленькой вначале придавила Глыбу, поколебала его. Но это продолжалось недолго. «Там, на воле, — думал рыбак, — найдутся люди, которые вырвут братишку из рук этого немецкого прихвостня Петра Калугина и доставят его к матери. Христо Юрьевич наверняка сумеет разузнать обо всем... Малыш выживет... Он еще побегает по палубе шхуны...»

— Полковник фон Зиммер и капитан Моренц обещают сохранить тебе жизнь, даже выдать денежную награду, если ты скажешь, где шхуна и ее команда, — скрипучим голосом проговорил переводчик.

«А Петро Калугин, — продолжал думать Иван, ничего не слыша, — попадется на аркан. Эх, гад, продался!..»

— ...денежную награду... — наконец донеслось до него, и он поднял голову.

Теперь лицо рыбака было спокойным и, как почти всегда, насмешливым.

«Эх, фрицы, фрицы! — усмехнулся про себя Иван. — Русского человека купить захотели. Ивана Глыбу!»

— Что господин немец сказал? — переспросил Глыба.

— Полковник фон Зиммер и капитан Моренц обещают сохранить вам жизнь, — опять повторил немец, — и даже видать денежную награду, если вы скажете, где шхуна, Шорохов и остальные...

— Награду, говоришь, обещают?

— Да, да! — оживился переводчик. — Большую награду.

— Ага, это неплохо. Сколько ж дают?

— Тысячу марок! — громко сказал Моренц.

— Да ты что, очумел? — усмехнулся Иван. — За такую шхуну — тысячу марок! Пять тысяч, господа немцы, не меньше!

Моренц быстро проглотил рюмку коньяку и пососал кусочек лимона. Он было подумал, что рыбак смеется над ними, но сейчас он услышал в голосе партизана такое искреннее возмущение, что невольно поверил в этот торг.

— Пять тысяч получать! — громко воскликнул он. — Немцы есть щедро!..

— Да я и не говорю, что вы нещедрые, — согнав с лица усмешку, угрюмо сказал Глыба. — Брательника наградили по всем статьям. Ну, да ладно. Пять тысяч за шхуну — это можно. А за товарища Шорохова и остальных?

— Что есть? — спросил Моренц.

— За шхуну, говорю, господин, пять тысяч подходяще. А за товарища Шорохова и остальную команду надо ж отдельно? Или как?

Теперь Моренц уже не сомневался, что рыбак издевается над ними. В глазах у гестаповца мелькнул недобрый огонек, и губы опять искривила гримаса гнева. Он стукнул кулаком по столу, закричал:

— Этто!.. Этто!.. Мерзавка есть! Будешь все сказать! Все!

— Ну, распалился господин немец, — проговорил Глыба. — Настоящая мерзавка. Я с тобой, дурак, по-человечески разговариваю, а ты орешь, как ишак...

Моренц сорвался с места, подскочил к Ивану. Размахнувшись, он с такой силой ударил рыбака кулаком по лицу, что Глыба не устоял и, пошатываясь, попятился. Из виска его сочилась кровь.

— Знатно! — признался Иван. — Набил, сволочь, руку.

Штиммер подал Моренцу плеть. Но тот сел за стол, придавил кнопку, и в комнату вошли два гестаповца. Они скрутили Глыбе назад руки, и тогда Моренц снова встал.

— Будешь сказать? — прохрипел он.

Иван покосился на плеть и, будто испугавшись, отшатнулся.

— Буду сказать, — ответил он.

— Ну?

— Чего — ну?

— Где есть шхуна? Где есть все?

Иван шагнул к Моренцу, посмотрел на него долгим ненавидящим взглядом. Немец не опускал глаз. И в них Иван увидел такую же ненависть. Страшную, беспощадную ненависть. Глыба понял: перед ним жестокий, сильный враг, который привык добиваться своего любой ценой.

Иван внутренне содрогнулся, но сказал с необыкновенным спокойствием:

— Дурак ты, Моренц! Дурак потому, что ничему не научился у наших русских людей. И еще потому...

Моренц не дал Ивану закончить: тяжелая плеть мелькнула в воздухе.

С первых же ударов глаза Глыбе залило кровью. Свет в комнате показался темно-желтым, а фигуры немцев расплывались перед ним, как масляные пятна на воде.

Наконец Моренц бросил плеть в угол, подошел к столу и выпил подряд несколько рюмок коньяку.

— В карцер! — бросил он солдатам.

Но Иван Глыба уже не слышал этих слов. Он был без сознания.

Глава 12

Петро Калугин был теперь своим человеком в гестапо. Его в любое время беспрепятственно пропускали к самому Моренцу, и капитан здоровался с ним за руку.

Он наблюдал за тем, как полицаи несут свою службу, часто жаловался Моренцу на их неисполнительность.

Однажды во время облавы на рынке Петро Калугин увидал, как полицай отпустил своего двоюродного брата. Тот промышлял спекуляцией, продавал отобранные полицейским вещи и делился с ним добычей.

Петро Калугин немедленно доложил об этом своему шефу — капитану Моренцу. Полицая жестоко избили к послали рыть окопы, а Петро за свой донос получил благодарность.

В другой раз он привез гестаповцу на тачке два мешка свежих сазанов и огромную севрюгу, которая еще дышала. Шеф налил Петру большую рюмку коньяку, и когда тот, с наслаждением выпив, крякнул, внимательно посмотрел на него. По-собачьи преданные глаза, почтительно опущенная голова и вытянутые по швам руки — капитан довольно улыбнулся: он любил чувствовать власть и превосходство. Ему нравилось, когда люди склоняли перед ним головы...

Нажав кнопку, гестаповец вызвал переводчика. Надо было поговорить с этим русским: такая преданность могла принести пользу Моренцу.

Вошел лысый немец и капитан через него спросил:

— Откуда рыба?

— Я отнял ее у русского рыбака! — оживился Петро. — Вчера вечером вышел на море, смотрю — к берегу идет баркасик. Кто это, думаю, имел право ловить рыбу? Только баркасик причалил, я — тут как тут. Пойдем-ка, говорю рыбаку, к господину капитану Моренцу. Ну, он как это услыхал — давай бог ноги! И весла бросил, и сетку. Я, конечно, рыбку забрал — и к вам...

— Ты мог продать ее за хорошие деньги, — заметил Моренц. — И никто не узнал бы об этом.

— Упаси меня бог! — Петро горячо взмахнул рукой. — Разве я могу так? Господин капитан, не обижайте меня... Я служу вам верой и правдой! Что вы мне дадите, с меня и хватит. А ничего не дадите, и не надо... Мне лишь бы служить вам!..

Капитан Моренц с интересом наблюдал за рыбаком. Петро Калугин все так же преданно глядел на него, иногда, будто, в подтверждение своих слов поднимая руку и крестясь.

— Ты большевиков не любишь? — спросил Моренц.

— Большевиков? — Петро осмелился подойти на один шаг ближе к гестаповцу, и тот увидел, как у рыбака посинели ногти: так крепко он сжал пальцы в кулак. — Большевиков? — громко повторил Калугин. — Они жизнь мою загубили, господин капитан! С детства у меня болезнь есть — припадочный я. Найдет на меня, и бьюся об землю, как дурной. Денег никогда много не зарабатывал, на врачей не хватало. Просил власти: помогите, вылечите. Вы же власть! Смеялись надо мной, господин капитан. Ты, говорят, простой рыбак, Петро Калугин, на всех таких, как ты, у нас денег не хватит, чтобы лечить... Вот так, господин капитан. Лекарства часто купить было не за что, а работал рыбак Петро Калугин, как проклятый... Не помогли мне, и испорченная жизнь стала...

Моренц встал и поднес Петру еще рюмку коньяку. Рыбак немного опьянел, глаза у него заблестели недобрым огоньком, на бледных щеках появился румянец.

— Хочешь еще? — спросил капитан.

— Век не забуду вас, господин капитан, истинный господь! — перекрестился Петро.

Он выпил еще одну рюмку и шатнулся.

— Я, господин капитан, — уже не совсем трезвым языком откровенничал рыбак, — и телом и душой теперь ваш. Как отец вы мне стали... На смерть за вас... Что мне большевики?.. Ненавижу! Шорохова или еще кого поймаю, вот этими руками задушу... Истинный господь...

Капитан кивнул головой, и переводчик вышел. Достав из кармана несколько скомканных бумажек, Моренц протянул их Петру Калугину.

— Взять, — сказал он. — Ты есть гут человек...

Петро взял деньги, низко поклонился и собирался уже выйти, когда Моренц вдруг хлопнул его по плечу, проговорил:

— Я есть любить рыбная ловля. Отшень любить. Мы с тобой скоро пойдем море поймать севруг. Потом я писать своим друг, как это был интересайт. Этто отшень интересайт?

Петро заметно оживился.

— Очень интересно, господин капитан! На всю жизнь запомните, истинный господь! Севрюги есть во какие! Поймаешь такую, брюхо ей располосуешь, а там чуть не полпуда икры!

— О-о! — Моренц улыбнулся. — Этто есть гут...

— Сетки я достану, господин капитан, — угодливо продолжал Петро. — Хорошенькое местечко тоже знаю. И баркасик организую. Севрюга, она рыба чуткая, далеко слышит. С мотором не годится...

— Гут... Мы тогда позвать тебя...

Петро вышел из гестапо. Свежий ветер с моря пахнул в его разгоряченное лицо, рыбак вздохнул всей грудью, и так же, как в кабинете Моренца, пальцы его сжались в кулак.

— Поймаем мы с вами рыбку, господин капитан, — прошептал он.

*

Временами Ивану Глыбе казалось, что следующей пытки он уже не выдержит. Когда его волокли по коридору и бросали на пол в камере, он не чувствовал особой боли — искалеченное тело будто не принадлежало ему. Но потом огонь начинал жечь спину, грудь, подкрадывался к сердцу. Иван задыхался, глухо стонал.

А капитан Моренц в это время изобретал новые методы пыток. Его бесила выдержка рыбака. Немец был уверен, что рано или поздно он сломит его волю. В резерве гестаповца была еще пакля. «Пусть, черт возьми, — думал Моренц, — у него кончатся все силы. И тогда...»

Он представлял, как будет корчиться партизан, как будет просить пощады...

Немалую надежду гестаповец возлагал и на Калугина.

Моренц был осторожным человеком. Он видел, как выслуживается этот русский, но еще не совсем верил рыбаку. Временами ему казалось, что Калугин старается из-за денег, но когда тот привез рыбу, Моренц подумал, что не деньги руководят поступками рыбака. Ведь он сам мог продать ее и положить несколько сот марок в свой карман. Что же тогда? Ненависть к большевикам? А причина? Болезнь? И настоящая ли это ненависть? Гестаповец решил еще раз проверить.

Когда Калугин вновь появился в гестапо, Моренц усадил его в кресло и вызвал переводчика.

— Ты знал раньше рыбака Ивана Глыбу? — спросил капитан.

Приготовившись выслушать ответ, он внимательно смотрел на Калугина. У него были сведения, что Иван Глыба и Петро Калугин раньше считались даже друзьями.

— Знал, господин капитан, — спокойно ответил рыбак. — Хорошо знал. Мы с ним вроде как крепкими друзьями были. Я же ему, господин капитан, сколько раз говорил: не иди на шхуну. Чувствовало мое сердце, что он с большевиками свяжется. Так и получилось. А сам он не был большевиком, господин капитан, истинный господь!

— А брат его? — Моренц еще внимательнее посмотрел на рыбака.

— Старший его брат, господин капитан, тот настоящий большевик. Говорят, как немецкая армия вошла в наш город, он в партизаны подался. Вредный он человек, господин капитан, истинный господь. Да и Иван теперь таким же стал...

Моренц закурил сам и протянул сигарету Калугину.

— Этого Ивана Глыбу мы скоро повесим, — как бы между прочим заметил Моренц.

— Правильно, господин капитан! — оживился Калугин. — Истинный господь, правильно. Всех их надо под корень к чертовой матери!

Моренц вызвал дежурного, приказал:

— Привести партизана Глыбу.

Петро Калугин привстал с кресла, услыхав слово «Глыбу», и спросил:

— Мне удалиться, господин капитан?

Моренц махнул рукой:

— Сидеть!

Глыбу ввели под руки. Иван, казалось, никого не видел. Голова его свесилась на грудь, плечи были опущены, глаза из-под опухших век смотрели в пол. Клочок рубашки, чудом висевший на одном плече, не мог скрыть глубоких ран на теле. Сквозь длинную щетину, которой заросло его лицо, выпирали острые скулы, капельки запекшейся крови прилипли к волосам. Иван нетвердо стоял на полу, слегка покачиваясь, будто находился он на палубе шхуны во время свежего ветра.

Петро Калугин не отрываясь смотрел на Глыбу.

Чувствуя на себе взгляд Моренца, он вдруг засмеялся:

— Этому капут, господин капитан! Истинный господь! Повесить его надо, пока не подох...

Глыба медленно поднял голову и, увидав своего бывшего дружка, шагнул вперед.

Гестаповцы хотели удержать его, но Моренц крикнул:

— Выйти!

Немцы четко повернулись на каблуках и скрылись за дверью. Иван теперь стоял твердо, он весь как-то собрался, подтянулся и расправил опущенные плечи.

— Партизан узнает этого человека? — спросил Моренц через переводчика.

Глыба несколько секунд смотрел на Петра Калугина, потом отвернулся от него и твердо ответил:

— Эта падаль была человеком раньше. А теперь какой же он человек? Падаль и есть падаль!

Петра Калугина словно подбросило. Он вскочил и закричал:

— Это ты скоро станешь падалью, понял? Не думай, что с тобой тут долго будут, канителиться... Придет время — повисишь на перекладине!

— Не подходи ко мне близко, гад! — Иван отшатнулся от Калугина, точно, от чумного.

Калугин побледнел. Он шагнул к Ивану и ударил его кулаком в лицо. Моренц не ожидал, что у этого больного рыбака столько силы. Глыба качнулся и упал на пол.

— Убью! — весь дрожа, кричал Петро Калугин.

Будто зевая, Моренц прикрыл рот рукой и довольно улыбнулся. «Ого, черт возьми, — подумал гестаповец, — этот Калугин — настоящий волк!..»

Глыба старался подняться и не мог. Скрученные проволокой руки и деревянная нога мешали ему опереться, и он неуклюже ползал по полу. Наконец ему удалось приблизиться к стене, и он с трудом поднялся на ноги. Некоторое время рыбак молчал, глядя в окно и на улицу. Ему вдруг показалось, что он слышит далекий-далекий шум прибоя. Может быть, это гудело у него в голове, но Иван не отрывал глаз от окна. Зеленая ветка клена покачивалась за стеклом, и воробей чистил клюв, вертя головкой...

Потом над деревом пробежал ветерок, и нежные листочки клена затрепыхались, зашелестели, точно рассмеялись по-детски веселым смехом. Вот так когда-то смеялся Ленька...

Глыба краем глаза увидал, как гестаповец одобрительно кивнул Калугину. Иван поглядел на рыбака и сказал:

— Не это больно, Петро. Такое мне не впервой... А вот что человеком ты перестал быть, Иуда. Сам знаешь, Петро, не верю я в бога. А вот сейчас говорю: дай бог мне встретиться с тобой когда-нибудь один на один...

*

Петро Калугин вышел из гестапо возбужденный и подавленный в одно и то же время.

«Все хорошо... Все хорошо... — шептал он, быстро шагая в сторону моря, где почти на самом краю обрыва был его дом. — Все идет, как надо...»

Он хотел успокоить себя и не мог. Перед ним все время стоял Иван Глыба. Набрякшие веки, синие руки и острые скулы под жесткой щетиной с запекшейся кровью. Да еще глаза. Совсем не такие, какими их знал Петро Калугин. «А теперь какой же он человек?» — слышал Петро голос Глыбы.

Рыбак пришел домой, не раздеваясь, лег на койку. Его знобило. Так бывало всегда, когда приближался приступ его страшной болезни. Петро боялся этих приступов. Припадки изнуряли, выматывали силы, после них он долго не мог прийти в себя. А силы были сейчас нужны как никогда. С тех пор, как Глыба попал в гестапо, Петро думал только об одном: надо помочь Ивану.

Но как помочь? Как вырвать его из лап Моренца?

Он строил планы один отчаяннее другого и сам понимал: осуществить их невозможно. Не то чтобы рыбак боялся риска — сам он готов был идти на любой риск. Однако он ясно сознавал: неудача — это конец. И для него конец, и для Ивана Глыбы. «Все будет хорошо, — повторял Петро, лежа на койке и прислушиваясь к самому себе. — Только бы не эта проклятая болезнь».

Его начинало трясти: крайнее напряжение всех его душевных сил там, в гестапо, теперь давало о себе знать.

Петро встал, вышел во двор, сел на скамью под жерделой. Тихо шумела листва, тихо шумело море под обрывом. Это успокаивало. «Может, минует», — с тревогой думал рыбак.

— Дядя Петро! — услышал он голос Леньки. — Дядя Петро, можно, я посижу тут?

К скамье подошел Ленька. Был он еще худой, бледный, с запавшими глазами. И ходил медленно, осторожно, будто боялся: вот-вот упадет от слабости. По ночам вскрикивал от увиденных во сне кошмаров, что-то бормотал, просыпался.

Мать Петра Калугина заботилась о нем, как о родном сыне, и сам Петро относился к Леньке так по-братски тепло, что мальчишка все чаще и чаще стал забывать об ужасах, которые ему довелось испытать в гестапо. Оживал Ленька, веселел... «Вот только бы сил набраться скорее!» — думал он.

Ленька, конечно, ничего не знал о том, что Петро бывает в гестапо. Когда он спрашивал об Иване, Петро говорил: «Не горюй, Ленька. Выручим твоего брательника!»

Ленька верил. Иногда предлагал: «Давайте я уйду от вас, дядя Петро. А то из-за меня и вам плохо будет» «Дурачок ты, Ленька, — отвечал рыбак. — Ты у меня тут на легальном положении. Понял?»

Ленька хотя и не понимал, как это он на легальном положении, но на своем не настаивал. Куда идти? И зачем идти? Здесь, у дяди Петра, хорошо, лучше нигде не будет...

А Петро Калугин, говоря о «легальном положении» Леньки, не врал. На другой день, после того, как ему поручили вышвырнуть Леньку из гестапо, он пришел к Моренцу и сказал:

— Дозвольте, господин капитан, мальчишку забрать к себе. Пускай люди не знают, что я... В общем, пускай думают, что я так другом Ивана и остался. Так мне сподручнее будет...

Моренц не возражал. Ленька тоже не возражал. С Витькой они стали совсем неразлучными друзьями. Не уговариваясь, они ни разу не вспоминали о той встрече, на круче.

Витька целыми днями пропадал на море, промышляя рыбалкой. А вечерами ни на шаг не отходил от Леньки, рассказывая, кто что поймал, смеялся, балагурил, стараясь отвлечь своего дружка от тяжких воспоминаний.

— Можно, дядя Петро? — переспросил Ленька, подсаживаясь к Калугину.

— Садись, Ленька, — сказал Калугин. — Как ты, ничего?

— Ничего, дядя Петро. Поправляюсь. Спина только болит... Исполосовали они меня, гады...

Калугин обнял Леньку за плечи, заглянул в его глаза.

— Да, брат...

Хотел еще что-то сказать и не смог. Будто сердце остановилось у рыбака от жалости к мальчишке. «Кроха ведь совсем, а такое вынести... — подумал Калугин. — Лучше бы мне так перестрадать. Изверги... Только изверги додумаются взять ребенка заложником и пытать».

Петро вытащил из кармана кисет, стал свертывать цигарку. А сам продолжал смотреть на Леньку. Как-то странно смотреть, будто он и не видел его.

— Вы чего, дядя Петро? — спросил Ленька.

— Заложник, — задумчиво проговорил рыбак и через минуту вновь повторил: — Заложник...

Эта мысль пришла внезапно, вот только сейчас. И вытеснила все другие мысли. Даже подкрадывающийся припадок отступил, дрожь унялась, и в голове как-то сразу прояснилось. «Ленька был заложником, — думал рыбак. — А Моренц не может быть заложником?..»

Калугин и цигарку не докрутил. Бросил на землю, спрятал в карман кисет. Встал со скамьи, сказал Леньке:

— Ну, ты гуляй, Ленька, а я пойду. Дела есть.

*

Чтобы не обращать на себя внимания, Петро Калугин старался идти помедленнее, осторожно обходил лужи. Несколько раз он останавливался и, убедившись, что за ним никто не следит, шел дальше. В глухом переулке, куда он наконец свернул, Петро остановился около небольшого домика и посмотрел на окно. Край занавески был подколот булавкой: «все в порядке».

Не стучась, Петр вошел в калитку. Запущенный двор весь зарос бурьяном, и только у самого крыльца была раскинута маленькая клумба с цветами. Петро неспешным шагом прошел через двор, поднялся на крыльцо, еще раз огляделся и постучал.

Дверь открыл Христо Юрьевич Араки.

— Что нового? — сразу спросил он.

— Гестаповцы взбесились, — ответил Петро, входя. — После того как подорвали депо, Моренц получил подкрепление. Сегодня в город прибыло человек десять ищеек. Моренц о них сказал: «Это то, что надо».

— А Иван Глыба? Удалось его повидать?

— Лучше бы я его не видал, Христо Юрьевич, — вздохнул Калугин.

Петро сел напротив Христо Юрьевича, положил руки на колени.

— Думка одна появилась насчет Ивана, Христо Юрьевич. Расскажу вам, может, одобрите... Порешить я хотел Моренца, а теперь...

— Рассказывай. Ум хорошо — два лучше, — ответил грек.

Петро начал излагать свой план. Христо Юрьевич слушал, не перебивая. А когда Петро кончил, спросил:

— Убежден ты, Петро, что Моренц доверяет тебе до конца? Это очень важно, понимаешь? Если заподозрит — плохо будет, Петро. Тогда уж наверняка не сносить головы ни Ивану, ни тебе.

— Верит он мне, Христо Юрьевич, — горячо сказал Калугин. — Верит! По глазам его вижу.

Христо Юрьевич надолго задумался. Казалось, он забыл и о Калугине, и о том, что Петро сейчас говорил. Он изредка покачивал головой, говорил: «Да... Так...» Наконец посмотрел на Калугина, едва заметно улыбнулся.

— Неплохо, Петро, неплохо. Если, конечно, Моренц ничего не почует. Ну, а люди?

— Люди будут! — живо откликнулся Петро. — Свистну только, скажу: Ивана Глыбу выручать! Все рыбаки пойдут.

— Нет, так не годится, Петро. Не можем мы доверять тем, кого плохо знаем. Опасно это.

— Нужно всего пять-шесть человек, и того меньше. Разве не найдем?

— Найти-то найдем, да сейчас каждый человек на счету. А риск все-таки большой.

Петро нахмурился. Исподлобья взглянув на грека, он глухо проговорил:

— А Иван Глыба не на счету? Он мало сделал?

— Не кипятись, рыбак, — усмехнулся Христо Юрьевич. — Сделал Иван немало. И никто этого не забудет. А люди для операции... Найди трех человек, Петро, которым ты веришь, как себе. А еще двух найду я. Договорились?

Калугин посветлел.

— Договорились, Христо Юрьевич. А как насчет «Мальвы»? Без нее хуже будет.

— С «Мальвой» свяжемся. В назначенный срок придет в условленное место.

Петро собирался уже уходить, но Христо Юрьевич задержал его.

— Куда свою мамашу и братишку отправишь? — спросил он.

— Договорюсь, Христо Юрьевич. Недалеко тут поселок есть, там у нас хорошие знакомые. Из рыбацкого нашего сословия. Крепкий народ.

— Хорошо. А Ленька? Может уйти с вашими? Возьмут?

— А как же, Христо Юрьевич! Такой мальчонка!..

Петро Калугин попрощался и вышел. На душе у него стало спокойно, будто он уже выполнил свой план.

Несколько дней «Мальва» стояла в гроте, ни разу не подняв паруса. Позади топей немцы выставили мощный кордон, прижав партизан к морю. Связи с городом почти не было. В отряде остро ощущался недостаток продовольствия. Командир отряда настаивал послать на Большую землю радиограмму с просьбой сбросить на парашютах сухарей и консервов. Комиссар категорически возражал. «Мы не иждивенцы!» — говорил он.

Краев часто приходил на шхуну. С тех пор как Иван Глыба не вернулся на корабль, здесь почти никогда нельзя было услышать ни шутки, ни смеха. Даже Юра Араки по целым суткам не размыкал рта. Ходил по палубе насупившийся, угрюмый.

Однажды комиссар прибыл на шхуну как раз в тот час, когда там шел ожесточенный спор. Юра, сидя на кнехте, кричал:

— Глыба правильно говорил: забились мы в эту крысиную нору и даже не чихаем. Что? Ты помолчи, Нинка, скажешь потом. Где наш Глыба? Что сделали мы, комсомольцы, чтобы помочь своему товарищу? Ничего не сделали! Ничего!

— Ты что-нибудь предлагаешь? — тихо спросил Саша. — Или просто покричать захотелось?

— Это ему иногда помогает, — усмехнулась Нина.

— А вы что, довольны жизнью? — еще больше горячился Юра. — Вам нравится, что партизаны, отрывая от себя, кормят вас, как сосунков? Милые, мол, деточки, берите, кушайте, мы еще на одну дырку ремни подтянем... Стыдно!...

Саша угрюмо посмотрел на товарища.

— Ты в чем нас упрекаешь?

Юра уже почти совсем поправился. Только бледность еще не сошла с его смуглого лица. Сейчас же у него на щеках горел нервный румянец.

— Ты в чем нас упрекаешь? — повторил Саша. — Мы что, прячемся?

— Ага, вот удачное слово, Сашка! Мы именно прячемся. Вот в этой самой крысиной норе.

Краев стоял на шлюпке и с интересом слушал спор. Ему нравился этот не в меру горячий паренек, и сейчас комиссар с улыбкой смотрел на Юру.

Молодой рыбак Василий Ляшко, заменявший сейчас шкипера, стоял у рубки, не вмешиваясь в спор комсомольцев. Он с таким видом посасывал коротенькую трубочку, как будто был здесь случайным человеком и его мало интересовало то, что происходит на корабле.

Честный, работящий, смелый, он был на редкость флегматичным человеком. В любую погоду, будь то сильнейший шторм или полный штиль, Ляшко одинаково спокойно выходил на рыбацком баркасе в море, и никто и никогда не мог бы по его лицу узнать, что он чувствует. Бывало, пробудет в море два-три дня, собьет в кровь ладони, не поймав ни одного пескаря, возвратится на берег и невозмутимо скажет: «Дрянная рыба. Не идет». И когда приводил баркас, до краев наполненный судаками и сазанами, также невозмутимо заявлял: «Идет рыба...»

Всякое про него рассказывали. Однажды, далеко от берега, попал его баркас в шторм. Четыре дня рыбаков носила по морю буря, сорвала парус и смыла за борт бочонок с пресной водой. Рыбаков на баркасе было пятеро. Один все время сидел на руле, остальные по очереди вычерпывали воду. На третий день двое обессилели и легли на дно баркаса.

А шторм не стихал. К вечеру обледенели мачты и борта, и баркас все больше стал погружаться в воду. Надежды на спасение не было никакой. Сдался еще один, упав рядом с лежащими на дне. Не разгибая спины, Ляшко вычерпывал и вычерпывал воду, посасывая пустую трубку. Потом не выдержал и четвертый рыбак. Он уснул прямо за рулем. Ляшко заметил это уже тогда, когда баркас стал боком к волне и огромная масса воды хлынула в него. Ляшко спокойно спихнул с кормы рулевого и сел на его место... Теперь ему пришлось управлять баркасом и вычерпывать воду. Он привязал к рулю веревки, взял концы в руки и спустился на дно полузатопленного баркаса...

Какой силой обладал этот человек! Он работал четвертые сутки без отдыха, и вода, которую он выливал за борт, была окрашена кровью, стекавшей с его ладоней...

Так его и нашел спасательный катер. Василий стоял на коленях, глаза у него были закрыты, во рту торчала пустая трубка.

Его окликнули с катера. Он приподнял голову и спросил:

— Вы чего?

Лицо рыбака не выражало ни испуга, ни удивления, ни радости. Когда у него начали спрашивать, каким чудом им удалось спастись, он медленно переступил с ноги на ногу и ответил:

— Шторм был. Выплыли однако. Табачок у кого-нибудь есть?

Набив трубку, он с удовольствием затянулся и лег «на часок» отдохнуть.

Ляшко первый заметил комиссара, но тот махнул ему рукой: молчи.

— Да, как бы вы там ни говорили, — продолжал Юра, — выходит, что мы прячемся. Замаскировали «Мальву» и сидим. Сухари есть, сахар бывает. Говорят, комиссар хлопочет: деток, мол, нельзя обижать. Скоро молочко на шхуну доставлять начнут... А главное, никто тебя не подстрелит, как куропатку. Точно?

Саша и Нина молчали. Возможно, им нечего было возразить, а может быть, просто надоело спорить.

Артем Николаевич поднялся на шхуну. Поздоровавшись, он спросил у Юры:

— А ты очень сожалеешь, что тебя до сих пор не подстрелили, как куропатку?

— Я? — Юра смутился. — Честно говоря, Артем Николаевич, не очень. Еще не забыл того, что было. Но сидеть в этой норе...

Саша сказал:

— Юра прав. Сидеть противно. А что делать?

— Что делать? Пойдемте в кубрик, потолкуем.

Они спустились в кубрик, Краев сел на койку и начал:

— Товарищи, в городе собираются организовать побег Глыбы. Как — я не знаю. Известно только, что им может понадобиться шхуна. И в определенный час она должна быть там...

*

Петра Калугина в гестапо считали за своего. Моренц подарил Калугину пистолет, неделю назад распорядился выдать ему двести марок, и вообще ни для кого не являлось секретом, что он крайне расположен к рыбаку. Больше того, среди подчиненных Моренца ходили слухи, что капитан доверяет русскому больше, чем кое-кому из гестаповцев.

Когда Петро появлялся в сером каменном здании, где был штаб Моренца, у него даже не спрашивали пропуска. Калугин проходил по коридору, садился неподалеку от кабинета Моренца и подолгу сидел молча, ожидая, что капитан может его позвать. Просидев так часа два, рыбак поднимался и уходил, предварительно выпросив у гестаповцев несколько сигарет.

Иногда Моренц действительно вызывал Калугина, усаживал его напротив себя и начинал расспрашивать о том, какая рыба водится в этом море, как ее ловят, как делают паюсную икру. Петро оживлялся, подробно отвечал на все вопросы, но о своем обещании сходить с Моренцем на рыбалку не заикался. Терпеливо ждал: Моренц сам вспомнит об этом, сам предложит выйти в море.

Однако гестаповец, казалось, совсем забыл о своем желании поймать севрюгу. Может быть, был занят, может быть, чего-то выжидал. И Калугину приходилось делать вид, что он тоже забыл об этом.

Теперь все изменилось. Калугин понимал: потеряв всякую надежду что-нибудь выжать из Ивана Глыбы, Моренц не станет долго с ним возиться и в любой момент может приказать или расстрелять его, или повесить.

Надо было торопиться. О том, что он идет на огромный риск, Петро думал, но это не пугало его. Он боялся только одного: как бы Моренц чего не учуял.

Калугин пришел в гестапо уже под вечер. Сел на свое обычное место, посидел немного, потом сказал одному из гестаповцев:

— Дело есть к господину капитану. Спроси: можно? Гестаповец ничего не понял. Тогда Калугин подошел

к двери кабинета, ткнул себя в грудь, кивнул на дверь:

— Я — туда. К господину капитану. Дело. Понимаешь, дело?..

Гестаповец догадался. Постучал к Моренцу, приоткрыл дверь, что-то ему сказал.

Через минуту рыбак сидел напротив Моренца и говорил:

— Севрюга сейчас пошла, господин капитан. Время такое, что нельзя упустить. Хорошая рыбалка должна быть, понимаете?

— Куда севруг пошла? — спросил Моренц, протягивая Петру сигарету.

— С моря к гирлам идет, — ответил Петр. — Икру метать. Икры много сейчас в севрюге, время такое. Сетки я достал, господин капитан. Баркасик тоже есть справный.

— О! — капитан с интересом взглянул на Калугина, улыбнулся. — Севруг — это гут. Поймать будем?

— Голову на отрез! — Петро ребром ладони провел по горлу. — Мне бы пару ваших солдат на подмогу, господин капитан. Четырех рыбаков я подговорил, обещал им долю с улова. Оно, конешное дело, потом им под зад коленом вместо рыбы, но без них никак не обойтись. Хорошие рыбаки. А вам, господин капитан, самому не обязательно с нами идти. Как там ни говори, а баркасик грязноват. — Петро с уважением поглядел на новый мундир гестаповца, перевел взгляд на вычищенные до блеска хромовые сапоги. — Мы уж как-нибудь сами, господин капитан. Рыбная ловля — дело не господское, мы понятие имеем...

Сказал и весь внутренне напрягся, ожидая ответа. Все зависело теперь от того, как примет капитан его предложение. Вдруг скажет: «Гут. Солдаты будут. Иди, Калугин, в море с ними... И тогда весь задуманный план полетит к черту, и больше не на что будет надеяться. Пропадет Иван Глыба, лучший друг Петра Калугина, так и унеся в себе ненависть к нему и великое презрение...

— Ты не хотель взять меня компаньон? — засмеялся Моренц.

— Боже упаси, господин капитан! За великую честь посчитаю. Но...

— Понимайт, — сказал Моренц. — Ты не бояться. Одеваем другая одежда, и все будет гут. Где есть твоя баркасик?

— За мыском, господин капитан. Поселок там рыбачий, в поселке этом и нашел я посудину.

— Будем посмотреть. — Моренц нажал кнопку, вызвал адъютанта и приказал подготовить машину.

Поселок прилепился к обрыву. Было здесь такое запустение, точно в поселке никто и не жил. Только бродили по берегу босоногие ребятишки, копались в песке, глядели на море. При виде немецкой машины они, как воробьи, разлетелись в разные стороны. Осталась одна девчушка в латаном-перелатанном платьишке. Она продолжала сидеть у самого берега, с любопытством глядя на непрошеных гостей. Когда машина остановилась, Петро вылез, подошел к девчушке и, приподняв ее с песка, хлопнул ладошкой по голому задику.

— А ну, живо отсюда!

Девчушка убежала.

Баркасик был небольшой — обычная «посудина», как говорил Петро, с кормовым и носовым кубриками, с одной мачтой и кливером. Двое рыбаков со швабрами в руках стояли на носу, двое других на корме перебирали сетки.

Вслед за Калугиным из машины легко выпрыгнул Моренц. Он огляделся по сторонам, приказал шоферу не покидать машины и подошел к баркасу. Все четверо рыбаков сошли на берег. Петро сказал Моренцу:

— Надежные люди, господин капитан. И хорошие рыбаки.

Моренц изучающе вглядывался в лица. И в каждом с удовлетворением находил выражение покорности и какой-то придавленности. Он пальцем поочередно указал на каждого и спросил:

— Ты, ты, ты и ты — есть рыбак?

Ответил самый пожилой, со следами оспин на лбу и щеках:

— Так точно, господин офицер. Рыбаки. Рыбалкой, значит, раньше промышляли...

Моренц вытащил из кармана пачку сигарет.

— Курить.

Четыре руки с огрубелыми от работы и морской воды пальцами потянулись за сигаретами.

— Премного благодарны, господин офицер, — сказал все тот же пожилой рыбак. И, потупившись, добавил: — У нас тут вопросик один есть, господин офицер. Если, значит, дозволите, зададим этот вопросик.

Моренц кивнул:

— Можно спрашивать.

Рыбак не спеша закурил, кашлянул, смущенно переступил с ноги на ногу.

— Мы вот об чем, значит. Насчет того, что севрюгу заловим, сомневаться не приходится. Рады, как говорят, стараться услужить вам, господин офицер. Но только чтоб и с нами без обману. Кончим рыбалить — нам, значит, на казан.

— Что есть такое «казан»? — не понял гестаповец.

— Это есть такое, — ответил рыбак, — чтоб из улову рыбы нам выделить за честную работу нашу. Потому как, сами знаете, господин офицер, насчет харчишек сейчас туго, а у нас детишки мал-мала меньше, камрады то есть маленькие. И у каждого брюхо подтянуто до крайности...

— О, на казан будет! — рассмеялся Моренц. — Обман не будет. Немецкий офицер есть честно.

Моренц по трапу, спущенному на берег, взошел на баркас. Заглянул в носовой кубрик, потом в кормовой — остался доволен.

— Гут кораблик, — сказал он Петру. — Экзотик есть. Рыбалка ехать сегодня?

— Завтра, господин капитан, — ответил Петро. — Приготовиться получше надо. Завтра после полдня выйдем, к вечеру само что ни на есть лов хороший.

— Гут. — Моренц взглянул на Калугина, спросил: — Что еще просить от меня?

— Пару людей еще на подмогу, — ответил Петро. — Прикажите, господин капитан, своему адъютанту, чтоб двух солдат выделил, которые подюжей. Одним нам не оправиться...

Моренц стоял у борта и непрерывно курил. Третий раз закидывали сетки, в трюме лежало уже два небольших сомика, десятка три крупных лещей и судаков, а севрюги пока не было. Гестаповец вошел в азарт. Он покрикивал на Петра Калугина, на рыбаков, на двух своих солдат, которые помогали рыбакам. Солдаты старались изо всех сил, френчи их взмокли.

Петро успокаивал Моренца:

— Не беспокойтесь, господин капитан, севрюга будет. Истинный господь, будет! Она завсегда ближе к вечеру идет.

— Скоро надо! — торопил Моренц. — Вечер уже есть, севруг нет.

Вечер действительно спускался на море. Все сумрачнее становилось небо, затягивался вечерней дымкой далекий берег, темнела голубоватая вода...

Моренц дважды хотел приказать Петру Калугину возвращаться в поселок, но передумывал: уж очень сильным было желание удивить своих друзей лично им пойманной севрюгой. Да и ничто вокруг не вызывало в нем никаких подозрений, сколько ни всматривался он в морскую даль. Вода и вода. Только однажды милях в в четырех-пяти от баркаса проплыл немецкий транспорт в сопровождении двух боевых катеров.

А Калугин искусно уводил баркас к старому молу.

— Севрюга будет, господин капитан. Истинный господь, будет!.. — говорил он.

Третий замет оказался удачным. Еще не вытащили на борт и половины сетей, как рыбаки почувствовали: бьется в них или севрюга, или огромный сом. А когда рыбина всплыла на поверхность и ударила хвостом по воде, Петро крикнул:

— Севрюга!

Моренц и сам уже видел, что это была большая севрюга. Глаза у него еще больше загорелись охотничьим азартом, он засуетился, хотя и не знал, что теперь, надо делать.

— Скоро! Скоро вытаскивайт сетка! — закричал капитан.

— Скоро нельзя, — ответил Петро. — Уйти может рыбина. Надо осторожно.

Он, как и рыбаки и солдаты, тоже выбирал сеть, вспотел от напряжения, но все время украдкой поглядывал то на Моренца, то на своих помощников.

Рыбина снова всплеснулась. Вода у самого борта взбурлила, запенилась. Калугин крикнул:

— Господин капитан, помогите! Уйдет, проклятая!

Моренц схватился за край сетки, начал тащить.

— Вон она, вон! — Калугин, казалось, и сам испытывал искреннее волнение. — Федорыч, давай крюк! Николай, будешь глушить! Тащите, братцы, тащите!

Наконец сети подвели к борту, закрепили и приподняли севрюгу над водой. Она с остервенением билась, точно надеялась разорвать сети и уйти в море. Моренц опять закричал:

— Скоро вытаскивайт!

Он наклонился над бортом, с любопытством разглядывая острую рыбью морду. И в тот же миг почувствовал тупой удар в голову. Моренц оглянулся, увидел искаженное злобой лицо Калугина. Рука дернулась к пистолету, но сил уже не было. Темнота окутала сознание, и гестаповец упал на палубу.

А в это время четверо рыбаков расправлялись с солдатами. С одним покончили сразу. Тот самый Федорыч, которому Калугин приказал брать крюк, с придыхом рубанул этим крюком немца. Не успел тот даже сообразить, что произошло, как был уже за бортом. На другого сзади набросились двое. Немец вывернулся, ударом кулака в подбородок свалил пожилого рябоватого рыбака, прыгнул к тому месту, где лежал его автомат и уже схватил его... Но кто-то ударил немца в висок, кто-то вырвал автомат и прикладом этого же автомата хватил его по голове. Солдат дико закричал, зашатался и медленно сел на мокрые сети.

Его тоже, сразу обмякшего, выбросили за борт.

Скручивая веревкой руки Моренца, Петро сказал:

— Севрюгу надо поднять. Пригодится.

*

Моренц очнулся часа через два. Он лежал на койке с туго скрученными руками. Голова раскалывалась.

Он вспомнил и понял, что его завлекли в ловушку не для того, чтобы просто убить. Если бы хотели убить, то убили бы еще там, в море. А сейчас — Моренц это чувствовал по тому, как спокойно, не раскачиваясь, стоит баркас — они находятся у берега. Может быть, даже недалеко от того рыбачьего поселка, где его ожидает шофер Ганс Штрипке. Ожидает и ни о чем не думает. Ведь он сам, Моренц, сказал шоферу: «Никуда не уезжай. Жди меня здесь».

Наконец за дверью послышались приглушенные голоса, и в кубрик вошли люди.

— Зажги лампу, Калугин, — сказал кто-то очень тихо.

Свет ударил в глаза гестаповцу, он на секунду закрыл их, потом снова открыл и увидел двоих: Калугина и еще какого-то человека, показавшегося капитану знакомым.

Этот человек сел на скамью чуть поодаль от Моренца, вытащил из кармана пиджака пистолет и положил его к себе на колени. Потом приказал Калугину:

— Развяжи его.

Калугин разрезал ножом веревки, и гестаповец медленно, преодолевая слабость, присел на койке.

— Я — комиссар партизанского отряда Краев, — сказал человек. — Говорят, что вы меня усиленно разыскивали, господин Моренц, после того как я ушел с вашей баржи. Вы меня очень хотели видеть? Ваше желание, наконец, исполнилось.

Моренц был бледен, но спокоен. В нужную минуту гестаповец умел сдерживать свои чувства. Он даже улыбнулся и сказал, глядя прямо в глаза комиссару

— Я слышал, что господин Краев обещал проделать с капитаном Моренцем ту же операцию, какую его люди проделали с моим предшественником капитаном Мауэром. Для этого я вам сейчас понадобился?

— А разве капитан Моренц не заслужил того же, что заслужил его предшественник? — в тон ему опросил комиссар.

— Возможно, — спокойно ответил Моренц. Он хотел сказать, что Краев говорит по-немецки, как чистокровный ариец, но передумал и продолжал: — В конце концов мы — солдаты.

— Вы не солдат! — жестко проговорил комиссар, и Моренц опустил голову, чтобы не видеть его глаз. — Вы — палач! Разве честные солдаты пытают детей и калек?

— Это входит в мои обязанности, — холодно ответил гестаповец. — Я, собственно, не нарушаю инструкций своих начальников.

— Таких же палачей, как вы?

Моренц молчал.

Он сморщился от боли в голове, страшной, невыносимой. Казалось, что к голове приложили раскаленный металл и он проник уже внутрь. И жжет так, что хочется упасть, кататься по полу и выть. И если бы вокруг были свои, он выл и катался бы... Но здесь только враги, и пусть боль усиливается во сто крат, капитан никогда не покажет, как он страдает.

Увидав, как комиссар закуривает, Моренц глотнул слюну. Краев заметил это и протянул ему папиросы.

Моренц закурил.

— Я могу предложить вам сделку, капитан, — сказал комиссар. — Вы дорожите своей жизнью?

— Не больше, чем любой другой солдат, — с хорошо скрываемой надеждой, которая внезапно вспыхнула в нем, ответил гестаповец. — Все зависит от того, какой ценой я могу купить свою жизнь.

Комиссар улыбнулся.

— Нам нужен партизан Иван Глыба, который находится в гестапо, — сказал он. — Вы должны помочь нам освободить его. После этого...

— После этого вы меня расстреляете, — усмехнулся Моренц.

— Нет.

— Освободите?

Моренц посмотрел в глаза комиссара. Надежда на спасение крепла в нем все больше. С надеждой приходила и уверенность в том, что все для него кончится более или менее благополучно.

Сейчас, глядя на Краева, он почти верил: если комиссар даст слово, что отпустит его, слово это будет выполнено...

Однако Краев сказал:

— Нет, освободить вас я не имею права. Вас будут судить. Как военного преступника. Вы отлично понимаете: преступления, лежащие на вашей совести, крайне тяжелы. Но если вы поможете нам вырвать из гестапо Ивана Глыбу, вам, вероятно, будет оказано снисхождение.

Моренц думал. Сосредоточиться на одной мысли не давала боль в голове. После долгого молчания он, наконец, спросил:

— Как практически я могу осуществить ваше требование?

— Сейчас вы напишете записку с приказом, чтобы шофер немедленно явился на баркас. Эту записку передаст Калугин. Явившись сюда, шофер должен увидеть, что вы находитесь в отличном настроении: вы ведь поймали севрюгу. Но... Понимаете, добыть из севрюги икру может только такой опытный рыбак, как Иван Глыба. И шофер вместе с Калугиным должен доставить его сюда. Об этом вы напишите распоряжение своему помощнику Краузе. Собственно, я сам продиктую вам текст письма к Краузе...

— Давайте бумагу и ручку, — коротко сказал гестаповец.

— Пожалуйста. Пишите, капитан. Обер-лейтенанту Краузе. Приказываю немедленно направить ко мне в сопровождении одного конвоира и Калугина партизана Глыбу. Машину не задерживайте. Капитан Моренц. Расписывайтесь, капитан... Хорошо... Теперь — записку шоферу... Хорошо...

Краев взял две бумажки и посмотрел на Моренца. Тот встал.

— Слушайте, капитан. Если вы в присутствии шофера допустите что-нибудь такое, что вызовет в нем подозрение... Вы меня понимаете, капитан Моренц?..

*

Они вышли из гестапо, и, прежде чем сесть в машину, Глыба долго стоял, пошатываясь, точно пьяный. Внизу шумело море. Может быть, этот шум и не долетал сюда, но Иван был уверен, что слышит, как бьются волны о берег. Он жадно вдыхал запах морского ветра, ему даже казалось, что он ощущает чуть солоноватую влагу, оседающую на его лицо. И больше всего Ивану хотелось сейчас подойти к самому берегу, плеснуть себе в лицо холодной водой, взглянуть на море, а там будь, что будет...

Глыба не задумывался над тем, куда его хотят везти. Ему было все равно: в тюрьму, в лагерь, к черту в зубы — он знал, что дни его сочтены, а попасть в могилу часом раньше или часом позже для Ивана не имело существенного значения.

Подведя Ивана к машине, Петро толкнул его в бок пистолетом, грубо сказал:

— Садись, рыбак. Видишь, какой тебе почет: машина самого господина Моренца.

Руки у Ивана были связаны за спиной, ему трудно было со своей деревянной ногой сесть в машину, и он сказал шоферу:

— Помоги, парень. Ты хоть и немец, а морда у тебя не дюже злая.

Шофер открыл дверцу, приподнялся, втянул Ивана на заднее сиденье. Калугин сел с одной стороны, немецкий солдат-конвоир — с другой.

Машина тронулась.

Замелькали в темноте домики с наглухо закрытыми ставнями, промчался грузовик с солдатами в касках, остался позади порт. Словно для того, чтобы увидел все-таки рыбак Иван Глыба свою родную стихию, шофер свернул на дорогу, идущую вдоль берега. Иван не отрываясь глядел на пену прибоя. И чувствовал, как гулко бьется сердце, как туманится в голове от радости. Покатились по заросшим щекам две непрошеные слезы, доползли до уголков рта и слизнул их рыбак, чтобы никто не увидел его слабости.

Петро сказал:

— Давно, Иван, с морем ты не видался. Истосковался, небось?

Иван не ответил. И хотя не почувствовал в голосе Петра насмешки, хотя показалось Ивану странным, что голос у Петра вроде как участливый, все же подумал: «А что ты, Иуда, можешь понять в человеческой тоске?»

— Почему не спрашиваешь, Иван, куда везут тебя? — после долгого молчания спросил Калугин.

И на этот раз Иван не ответил. Только когда миновали город, Глыба заговорил:

— Люто мы ненавидим друг друга, Петро, — сказал он. — Знаю я, что ты готов мне горло перегрызть, да и я б в долгу не остался, а все же богом молю тебя: скажи, где мой меньшой брательник? Куда вы его дели? Понимаешь ведь ты, Петро, ради него я на муки и смерть пошел, так скажи мне хоть слово о Леньке...

Немец, сидевший по правую сторону Ивана, сказал:

— Молчайт!

— Скажи, Петро, — продолжал Иван. — Ты ж русский человек, хоть и стал таким гадом... У тебя ж у самого братушка есть, Петро... Видишь, как унижаюсь перед тобой? Потому, если помирать придется, легче будет, когда узнаю...

— Молчайт! — снова закричал немец и даже приподнялся с места.

Петро легонько толкнул Ивана в бок, сказал:

— Молчи, Иван. — И громче: — Сказано тебе, нельзя разговаривать! Молчи!

И опять Ивану показалось, что голос у Петра не злой, а сочувственный. «С чего бы это? — подумал Глыба. — Совесть, что ли, заговорила? Так откуда она, совесть, у таких?..»

Машина резко свернула влево и по песку пошла прямо к морю. Потом остановилась, и Калугин сказал:

— Приехали.

Немец вылез первым, взял автомат на изготовку, приказал Ивану:

— Вылезать!

Баркас стоял недалеко от берега, и, хотя была уже ночь, его силуэт четко выделялся на темной воде. Немец подозрительно осмотрелся. Видимо, солдата пугала пустынность берега, тишина. Он прижимал к себе автомат, топтался на месте, не зная, что делать. Но вот от баркаса отвалила шлюпка с одним гребцом, и Калугин подтолкнул Ивана:

— Иди.

Немец загородил им дорогу.

— Стоять!

Вылез из машины и шофер. Он держал в руке пистолет, но вел себя не так беспокойно, как солдат: прошло ведь не более полутора часов, как он покинул баркас, на котором находился капитан Моренц. Шофер своими глазами видел севрюгу и капитана, весело что-то обсуждающего с рыбаками. И капитан лично приказал привезти рыбака Глыбу, чтобы тот приготовил черную икру.

— Не бойся, Отто, — сказал шофер солдату.

Но немец продолжал стоять на пути: им завладел страх.

— Эх ты, вояка! — Петро сплюнул, отстранил солдата и шагнул к морю. — Эй, там, на шхуне! — крикнул он. — Где господин Моренц? Задержка тут, конвоир сомневается.

Прошло не более минуты, и гестаповец подал голоса

— Ганс, кто с тобой?

— Отто Биргер, господин капитан.

— Какого черта вы там медлите, Биргер? — зло крикнул Моренц. — Давайте сюда рыбака! Ты тоже садись в шлюпку, Ганс. Машина пусть постоит.

...Это была шлюпка со шхуны, Иван готов был дать любую клятву, что он не ошибается. Вот и уключина изогнута, и бортик выщерблен, и якорек тот же — Иван сам посылал Леньку домой за этим якорьком.

Он поднял деревянную ногу, перешагнул через борт шлюпки, сел на корму.

Прежде чем подняться на баркас, Петро вытащил нож, разрезал веревку на руках Ивана. Потом сказал:

— Давай, взбирайся. Или подожди, пускай они первые.

Солдат повесил автомат на грудь, взялся руками за борт и легко перепрыгнул со шлюпки на баркас.

— Не падай! — тихо сказал кто-то на баркасе.

Ивану показалось, что немец застонал. Застонал глухо, будто ему зажали рот. И еще показалось Ивану, что он услыхал шум борьбы. Кажется, этот шум встревожил и шофера. Он вдруг весь напрягся. Петро заметил перемену в его поведении. И тоже напрягся, выжидая.

— Ганс!

Это опять глухо вскрикнул солдат. Вскрикнул и сразу умолк. Но теперь шофер не сомневался: на баркасе происходит что-то неладное. Он резко повернулся к Калугину, выхватывая пистолет из-за пояса, куда сунул его минуту назад.

— На!

Петро рукояткой нагана ударил шофера между глаз. Тот запрокинулся на спину и свалился со шлюпки.

— Живо, Иван! — бросил Калугин.

А Иван стоял и оторопело глядел на Петра. Догадка проникла в его сознание, но Глыбе трудно было в нее поверить. Очень трудно. Неужто все, что пришлось пережить, уже позади, и он, Иван Глыба, снова на свободе? Неужто Петро не тот, за кого он его принимал?..

Иван сказал:

— Петро, котелок мой что-то плохо варит... Будто с похмелья я, понимаешь?

— Потом, потом, Иван, — ответил Калугин, подталкивая Глыбу. — Поторапливаться надо.

С помощью Петра Иван взобрался на баркас. Кто-то подхватил его под руки и увлёк в кубрик. Глыба слышал, как Петро кому-то крикнул:

— Вира якорь! Пошли к шхуне!

Дверь в кубрик открылась, и Глыба сразу увидел Краева.

— Комиссар! — не сказал, а выдохнул Глыба и повторил: — Комиссар!

Артем Николаевич долго смотрел на рыбака, не произнося ни слова. Он только покачивал головой и молчал. Потом сказал:

— Вон они что с тобой сделали, брат ты мой...

— А Ленька? — весь подавшись вперед, прошептал рыбак. — Где мой брательник? И где мать?

— Все в порядке, Иван. — Краев подтолкнул Ивана к койке, усадил его и сам сел рядом: — Ленька и мать в надежном месте, можешь не беспокоиться.

И только теперь Иван Глыба почувствовал, как спала с него огромная тяжесть, которую он так долго нес на себе. У него не было сейчас даже сил для того, чтобы поднять парус, но, если бы ему сказали, что он должен пройти тот же страшный путь, который он прошел, рыбак без единого слова повторил бы его с начала. Лишь бы в конце пути услышать вот эти слова: «Все в порядке».

— А шпендрики? — спросил Иван. — Как они?

Комиссар улыбнулся.

— Отдохни, Иван, маленько. Скоро все узнаешь.

Шхуна «Мальва»... Иван узнал бы ее среди сотен других кораблей даже в такой темноте. И если бы он и не видел ее, то разве голос, который донесся сейчас с носа корабля, — это не голос Сашки Аджарова?

Баркас мягко стукнул о борт шхуны. Глыба провел руками по шершавому телу судна и прижался к нему щекой. Запах смолы, такой знакомый, всплеск воды под форштевнем, и ветерок, шевельнувший волосы, нет, все это не было сном! Вот перед Иваном спустили шторм-трап, и чьи-то руки помогли подняться на палубу. И сейчас же он почувствовал, как к нему кто-то прижался. Иван поднял руку и пальцами нащупал длинные мягкие волосы.

— Нинка? — спросил он. — Не надо, сестренка... Заплакать я могу от такого...

Его провели в кубрик. Та же коптилка стоит на столе, тот же запах матросского жилья, и на клеенке рассыпана махорка. Глыба еще спускался по трапу, когда сверху на него прыгнул Юра и, чуть не сбив его с ног, повис на шее.

— Дядя Иван, ты? Иван Андреич!..

Он плакал и терся щекой о щеку Ивана.

— Ну что ты, парень, ну, что ты, — голос у Глыбы дрожал и прерывался. — Вот ведь как получается... Ну, спасибо тебе...

Саша стоял в сторонке и ожидал своей очереди. Когда Юра отошел от Ивана и Саша шагнул к рыбаку, тот расставил руки и сказал:

— Сашка! Малявка рыбацкая! Иди обнимемся!

И вдруг он замолчал. Случайно взглянув в глубь кубрика, он увидал Петра Калугина. Петро сидел на койке и смотрел на Ивана.

— Петро! — крикнул Глыба.

Он опустился на койку, не в силах больше стоять. И закрыл глаза. На какое-то мгновение перед ним мелькнул кабинет Моренца и Петро Калугин, ударом сваливший его с ног. Нет, не думал тогда Иван, что играет Петро с гестаповцами. А почему не подумал? Разве может настоящий рыбак стать Иудой? И выходит теперь, что сильно Иван виноват перед своим другом за то, что даже в мыслях опоганил душу человека.

Краев между тем позвал Василия Ляшко, приказал:

— Поднимайте паруса. И в бухту.

А Петро Калугин сидел рядом с Иваном, положив свою руку на одеяло, и тихо говорил:

— Я, Иван, как увидал немцев, все во мне перевернулось. Иду один раз по улице, гляжу, фашист на тротуаре стоит, сигарету курит. А Федька Лобов, знаешь, малец Игната Лобова, с рогатки — бац в него! Камушек немцу в руку попал. Скривился немец, снял автомат и — все! Подбежал я к Федьке, а он, бедолага, лежит и две дырочки в шее. Да... Немец отвернулся, стоит, сигарету докуривает. Ну, думаю, душа с тебя, гада, вон, расшибу тебе сейчас черепок! Сам дрожу, Иван, как в лихорадке. И кончил бы я немца, да от нервов напало на меня. Нагнулся я за камнем и упал. Бить меня начало об землю, а очнулся уже дома...

Ох, Иван, и лютовал же я! Мать из хаты попервах не выпускала, боялась за меня. Потом опомнился. Нет, думаю, гады, дураком не буду, сам под пулю не полезу. Биться с вами придется долго, надо держаться...

Петро рассказывал, а Иван слушал и слушал, и будто заново видел и себя, и Петра Калугина, и всех людей советских, взваливших на свои плечи великую тяжесть.

Потом проговорил:

— Да... Биться придется долго, Петро...

Глава 13

Прошло два месяца.

Линия фронта подошла почти вплотную к городу. Немцы укрепили оборону по реке. Доты, врытые в землю танки, заминированные поля, колючая проволока в несколько рядов — трудно было взять этот оборонительный вал, и советские войска остановились перед ним, чтобы накопить силы.

На фронте наступило затишье. Работали только разведчики, да изредка с той и другой стороны появлялись эскадрильи бомбардировщиков, сыпали на землю бомбы и уходили на свои базы.

Партизаны, засевшие в плавнях, тоже не проявляли активности. Ждали.

Им было известно, что наступление начнется через несколько дней. И партизаны готовились к своей операции: ударить по немецкому тылу, дезорганизовать его, посеять панику.

А в самом городе продолжалась скрытая борьба патриотов. Опасная, нелегкая. Все чаще на улицах появлялись листовки, все чаще в глухих переулках немцы находили трупы полицаев, обнаруживали кем-то порванные телефонные провода... Взлетела на воздух биржа, рухнула водокачка на железнодорожной станции, сгорела хлебопекарня...

И опять расстрелы, опять повальные аресты, облавы...

В одной из таких облав гестаповцы наткнулись на подпольную радиостанцию, расположенную в старой, заброшенной печи разрушенного кирпичного завода. Фашисты во что бы то ни стало хотели взять радиста живым, но тот, расстреляв все патроны, взорвал себя гранатой.

Это была единственная радиостанция для связи с партизанами.

А события назревали.

Были получены точные данные: немцы готовят два транспорта-десанта, чтобы еще раз сделать попытку разгромить партизан. Подпольщики узнали дату выхода транспортов из порта. Партизан надо было обязательно предупредить.

Ничего другого не оставалось, как послать в отряд связного.

Все понимали: у человека, который пойдет к бухте Светлой, очень мало шансов добраться туда, но обстановка не позволяла медлить.

И связной отправился.

Он сумел незамеченным проскользнуть за город мимо многочисленных патрулей и часовых, а когда на маленьком рыбачьем каючке пробирался темной ночью к бухте, его заметил сторожевой катер. Каючок шел вдоль изрезанного каменистыми кручами берега, и катер не мог подойти близко. Прожектор поймал лодку в тот момент, когда она огибала один из таких выступов. Длинная пулеметная очередь рассекла тишину моря, трассирующие пули зацокали о камни. На щепки разлетелось весло, разбитая корма начала оседать в воду.

Связной перевалился через борт, подальше оттолкнул от себя каючок и на несколько секунд погрузился под воду. Потом вынырнул, судорожно глотнул воздух и снова нырнул. Он чувствовал под ногами каменистое дно, всплывал на поверхность моря и тут же опять погружался.

Немцы продолжали строчить из пулемета. Удачной очередью они на части разнесли каючок. Потом пулемет смолк. Наверно, немцы решили, что покончили не только с лодкой, но и с человеком. Луч прожектора еще несколько раз метнулся вдоль берега и погас.

А человек переждал, пока катер удалился, снял одежду, выкрутил ее, снова надел и осторожно побрел к бухте Светлой.

*

Саша отбил склянки, и в ту же минуту на палубе появился Юра Араки. Он должен был принимать вахту.

Саша сказал:

— Все в порядке, товарищ Араки. Никаких происшествий.

— Очень хорошо... — Юра потянулся, сел на кнехт. — Эх, — вздохнул он, — поспать бы еще часок. Постоишь, Сашка? Один часок...

Юра любил поспать. Особенно в утренние часы, когда и солнце еще не взошло, и ветерок не разгулялся, и даже легкая волна не шевелила шхуну. Услышав приглушенный звон судового колокола, Юра вскакивал, бежал на палубу принимать вахту, но тут же начинал канючить: «Ну еще часок...»

— Слышишь, Сашок, — и теперь тянул Юра, — постоишь?

— Постою, — согласился Саша. — Мне не трудно.

Юра не стал снова опускаться в кубрик, а лег прямо около рубки на чью-то венцераду. И сразу уснул. Сквозь сон он слышал, как на палубу поднялась Нина и начала о чем-то разговаривать с Сашей. Голос ее звучал тихо, и нельзя было понять: ручей поблизости шепчет, волна тихо плещется о борт «Мальвы» или это все Нина...

Потом Юре послышались слова: «День добрый, ребятки!».

Юра улыбнулся. Улыбнулся этим знакомым словам. И этому голосу. Так мог говорить только его отец. Соберутся, бывало, во дворе Юрины друзья, шумят, кричат, а Христо Юрьевич незаметно войдет в калитку, станет где-нибудь в укромном местечке, чтобы его не видели, и долго смотрит на сына и его товарищей. А потом скажет: «День добрый, ребятки!» И Юра стремглав мчится к отцу, будто не видались они целый год...

Вот и сейчас Юре показалось, что он слышит голос отца: «День добрый, ребятки!»

Улыбнувшись, он хотел перевернуться на другой бок, но тут Саша громко закричал:

— Христо Юрьевич!

Юра вскочил, еще ничего не соображая. Рядом с Сашей, держась за поручень трапа, стоял отец.

Юра бросился к отцу, обхватил его за шею, прижался щекой к его лицу и застыл. Сколько раз он мечтал об этой встрече. Ему казалось, что в первую же минуту он начнет говорить обо всем, что наболело: о том, как он тосковал по нем, как хотел его видеть, как боялся за него, как всегда мучала мысль: «Не случилось ли чего?» А теперь он стоит и от волнения не может произнести ни слова. И отец молчит. Дышит как-то прерывисто, и голова его вздрагивает от сдерживаемых слез.

Наконец Юра оторвался от отца, сказал:

— Папа! Как я рад, папа!

— Сынок! — чуть слышно проговорил Христо Юрьевич. — Дай я посмотрю на тебя, сынок... Все такой же, ничуть не изменился... А мне казалось, что я и не узнаю тебя...

— И ты не изменился, папа. Только еще больше поседел. Давай сядем, папа. Или пойдем к нам в кубрик... Ты не скоро уйдешь?

Юра с тревогой посмотрел на отца и еще раз спросил:

— Ты не скоро уйдешь? Хоть немного побудешь со мной?

Христо Юрьевич обнял сына, сказал:

— Я постараюсь совсем остаться с тобой, сынок.

На шхуну привезли два десятка морских мин. Тяжелые, неуклюжие, с выставленными в стороны рогами, они были похожи на головы буйволов. Два минера, пожилых уже партизана, набросили на них чехол и разместились около мин, у борта.

Были они оба бородатые, молчаливые, ни с кем не разговаривали, точно всю жизнь провели в обществе своих мин. Нина принесла им жареной рыбы. Один из минеров взял рыбу и сказал:

— За угощение спасибо, дочка, и на этом просим отседова удалиться.

Порывистый ветер залетал в грот, брызги разбивающихся снаружи волн падали на палубу, шхуна шканцами терлась о стену грота.

Сверху наблюдатель крикнул:

— Ветер ост-зюйд-ост шесть баллов!

Краев, прибывший на шхуну, сказал:

— Хороший ветер...

Глыба спросил:

— Куда пойдем?

— Пойдем в кубрик, Иван, — ответил Краев. — Зови всю команду. Христо Юрьевича тоже.

На палубе остались только минеры и два пулеметчика. Остальные спустились в кубрик. Краев сел на койку, помолчал, потом начал:

— Христо Юрьевич принес нам важные сведения. Сегодня ночью два немецких самоходных транспорта должны поблизости от бухты высадить десант. Крупный десант. В бухту они, конечно, не войдут, у них низкая осадка. Можно не сомневаться, что впереди транспортов пойдут катера. Ваша задача, товарищи, поставить мины на пути транспортов. Когда вы пойдете навстречу немцам, километрах в двадцати от города вы увидите сигналы: если впереди транспортов будет следовать минный тральщик — один костер, если нет — два. Мы сейчас с вами разработаем предварительный план, однако в море главным образом придется действовать по обстановке...

После того как таинственно исчезли капитан Моренц и партизан Глыба, Штиммер ждал, что ему вот-вот с минуты на минуту позвонят, вызовут к новому начальнику гестапо, и тот скажет: «Сомневаетесь ли вы, лейтенант, что все это опять связано с партизанской шхуной? И какие вы сделали выводы?»

А какие выводы мог сделать лейтенант Штиммер? Если бы Глыба был у него в руках, а не в руках этого кретина Моренца, он сумел бы, наверно, кое-что узнать. На кой черт, думал Штиммер, надо было держать рыбака в камере? Сказать бы ему: «Ты — калека, и убирайся отсюда вон!» И, конечно же, рано или поздно рыбак отправился бы на свою шхуну. И можно было бы проследить его путь. А тогда...

Однако Штиммеру никто не звонил, никто его не вызывал. Казалось, о нем забыли. Может быть, гестаповцам было не до него: русские готовили прорыв на фронте, и немецкое командование резонно считало: оставлять у себя в тылу большой отряд партизан — это все равно, что сидеть с сигаретой в зубах на бочке с порохом. Отряд надо было разгромить. И как можно скорее.

Наконец, Штиммера вызвали. Новый начальник гестапо Раух с улыбкой взглянул на лейтенанта и сказал:

— Слушайте, Штиммер, вам не надоело чистить штиблеты своему полковнику? Может быть, вы хотите немножко повоевать?

— Я не совсем вас понимаю, — бледнея, ответил Штиммер.

— Не совсем понимаете? Бог мой, какой же вы непонятливый человек, лейтенант! — Раух закурил сигарету, предложил помощнику коменданта. — Курите. Я слышал, Штиммер, что у вас есть кое-какие личные счеты с некоторыми партизанами. Это правда?

— Есть, господин Раух, — сказал Штиммер. — И если бы мне удалось встретить кого-нибудь из них, я бы...

— Чудесно, мой дорогой лейтенант! — засмеялся Раух. — Я не ошибся, думая о вас, как о храбром человеке. Слушайте меня внимательно, Штиммер: через пару часов наши солдаты будут погружаться на самоходные баржи и отправятся в бухту Светлую. Не за рыбой, конечно! — Раух посмотрел на Штиммера и опять улыбнулся. — Какая уж там рыба, не так ли, Штиммер?! Солдаты отправятся для разгрома партизан. И вам, мой дорогой лейтенант, представляется шанс встретиться в бухте со своими старыми друзьями. Представляете, лейтенант, как хорошо все складывается!

— Конечно, господин Раух, — еще больше бледнея, пролепетал Штиммер. — Я с удовольствием. Но...

— А, понимаю вас, Штиммер. Вы беспокоитесь, что ваш шеф может не отпустить вас на эту операцию... Ничего, мой дорогой лейтенант, это я беру на себя. Вы, конечно, можете подумать: «Чего это Раух так старается?» Открою вам маленький секрет, Штиммер: с самого детского возраста я страшно неравнодушен к смелым людям. И всегда старался сделать для них приятное. Вот и теперь мне хочется сделать для храброго человека что-нибудь хорошее... Нет-нет, не благодарите меня, Штиммер! Мы люди свои. Тем более, что я и сам думаю отправиться в эту экспедицию, а для меня такой компаньон, как вы, лейтенант, настоящая находка. Итак, через час в порту, Штиммер. Я вас встречу там...

С потушенными топовыми огнями у причала покачивались два самоходных транспорта. Одна за другой подходили машины, и солдаты из эсэсовской дивизии молча, без обычного шума и суеты, группами входили на палубы. Втаскивали пулеметы, минометы, небольшие пушки, в ящиках вносили ручные гранаты.

Раух стоял в стороне, изредка поглядывая на часы. Погрузка уже заканчивалась, когда капитан увидел машину Штиммера. Помощник коменданта вылез из машины и растерянно осматривался по сторонам. На шее у него висел автомат, к поясу был прикреплен морской кортик.

— Штиммер! — окликнул его Раух.

Штиммер подошел к гестаповцу, и тот, взяв его под руку, увлек на один из транспортов. Рауха многие эсэсовцы знали, но сейчас так были увлечены делом, что никто даже не приветствовал его. Он повел Штиммера на корму и там, устроившись прямо на палубе, сказал:

— Слушайте, Штиммер, я уверен, что сегодня мы должны накрыть шхуну. Она там, в бухте, больше ей негде быть, понимаете? И самое главное для нас с вами — поймать Шорохова. И Краева по возможности. Вы ведь хорошо знаете Шорохова?

— Знаю, господин капитан.

— И других людей шхуны?

— Да, конечно...

— Ну, вот и прекрасно. Через них мы легко доберемся до Краева...

— Ночью нелегко будет разыскать кого-нибудь, господин капитан.

— Не найдем ночью — найдем днем. На этот раз мы прикончим это гнездо. Но главарей мы должны взять живьем, Штиммер. Понимаете? Только живьем!

Транспорты отошли от причалов и, выйдя за пределы мола, взяли курс на бухту Светлую. Ветер был встречный, волны в открытом море быстро неслись одна за другой, и на палубу летели пена и брызги. Несмотря на то, что ночь была теплой, Штиммер поднял воротник и зябко поежился.

— Холодно, Штиммер? — усмехнулся гестаповец.

Лейтенант промолчал. Он стоял у борта и всматривался вдаль. В темноте берега не было видно, однако он угадывался по мутным огонькам, которые, точно светлячки, прыгали по земле. Но вот в ночном небе послышался гул самолетов, и светлячки мгновенно угасли.

Штиммер долго стоял у борта, потом обернулся и взглянул на Рауха. Тот, подложив под голову руки, безмятежно спал. Штиммер снова стал смотреть на море. По бокам, впереди и сзади транспортов на волнах прыгали небольшие катера-конвоиры. Стук их моторов заглушался гулом моря, и казалось, что это бесшумно плывут парусные яхты...

Вдруг далеко за волнами, там, где должен быть берег, кверху взметнулся высокий столб огня, а через несколько секунд рядом с ним вспыхнул еще один гигантский костер. Яркие полосы протянулись на темной воде, на мгновение волны стали кроваво-красными.

Штиммер испуганно отошел от борта и сел рядом с Раухом.

*

— Два костра! — облегченно вздохнул Иван Глыба. — Значит, тральщиков нет!

Он подвернул шхуну правее, ближе к берегу, и позвал Сашу.

— Минеры на месте? — спросил он.

— Прилаживают доску к корме, — ответил Саша. — Странные люди. Час уже как в море, и все молчат. Держатся за свои мины. Юрка с ними там возится. В помощники записался.

Подошел Ляшко с трубкой в зубах.

— Не курил бы ты, Василий, — заметил Иван.

— А в трубке и табаку нету, — ответил Ляшко. — Это по привычке.

«Мальва» шла под одним гротом и кливером. Килевая качка мало действовала на шхуну, и она плавно скользила по волнам, перегоняя их. Сплошные облака закрыли звезды, и вода казалась совсем черной. Иван Глыба пристально всматривался вперед. Нет, кроме белеющих гребней волн, ничего не было видно. Но вот Саша толкнул Василия Ляшко в плечо, спросил:

— Слышишь?

И Ляшко, и Иван Глыба прислушались. Сквозь посвист ветра и шум разбивающихся о шхуну волн издалека донеслись неясные, приглушенные звуки моторов.

— Идут! — воскликнул Глыба. — Поднять фок, живо!

Ляшко и Саша, Нина и Юра бросились к фок-мачте.

Поднятый фок надулся ветром, и «Мальва» еще быстрее понеслась навстречу приближающимся транспортам и катерам.

— Пулемет к правому борту! — приказал шкипер.

Старый грек больше не покидал шхуны. Комиссару он сказал:

— Назад я теперь не пройду, а вот рядом с сыном еще повоюю. И прошу вас разрешить мне пойти на шхуне для перехвата транспортов. Я хоть и старик уже, но глаз у меня зоркий. Думаю, пригожусь шкиперу.

Артем Николаевич понимал: останься грек на берегу — изболеется душой по сыну, пока вернется с задания шхуна. И он разрешил ему идти в этот опасный рейс.

Теперь гул моторов слышался яснее, и все напрягали зрение, чтобы различить катера и транспорты. Только минеры оставались совершенно спокойными и, прикрепив к корме доску в виде желоба, по которой они собирались спускать в море мины, сидели молча, ни на что не обращая внимания.

Иван Глыба тем временем все круче и круче подворачивал шхуну к берегу. Самое главное теперь заключалось в том, чтобы по звуку моторов определить, когда передовые катера минуют шхуну и пройдут вперед. Тогда одним рывком надо будет положить «Мальву» на правый борт и, проскочив между катерами и транспортом, оставить за собой мины.

План был очень прост, но в то же время малейшая ошибка в действиях шкипера могла привести к катастрофе. Если бы немцы заметили шхуну раньше времени, ей не удалась бы уйти от них.

Положение, однако, облегчалось тем, что немцы тоже не хотели обнаруживать себя раньше времени и не включали ни один из прожекторов, находящихся на транспортах.

Теперь даже минеры, бородатые, молчаливые, почувствовав близость противника, поднялись на ноги и приготовились.

— Вон! — Нина хотела показать Глыбе на чуть заметные искорки, вылетающие из выхлопных труб катеров, но Иван уже всем телом навалился на штурвал, и «Мальва» легла на правый борт. Казалось, она вот-вот зароется в воду, и волны обрушатся на палубу, сметая все на своем пути. Но уже через мгновение шхуна выпрямилась и понеслась к берегу, перерезая путь транспортам.

Нина и Юра, как всегда в минуту опасности, стояли рядом.

Юра в эту минуту думал о ней, о Нине. Ему трудно было понять: откуда в ней, в этой обыкновенной девчонке, столько силы и столько мужества? Ведь Юра хорошо помнил: все они — Нинки, Верки, Алки, Людки — страшные плаксы. Стоило подставить ей ножку, толкнуть, дернуть за косу, как сразу же слышалось: «Вот я скажу Александру Петровичу, что ты хулиганишь, вот я пожалуюсь Федору Николаевичу...»

Нинка Балхаш не составляла никакого исключения, это Юра хорошо помнит. Так же, как ее подруги, чуралась мальчишек, так же, как почти все девчонки, на весь класс визжала, когда опускала руку в портфель за тетрадкой и натыкалась на живую мышь или лягушку. Она, правда, никогда не была ябедой, но если бы год-два назад Юре сказали, что он увидит Нинку Балхаш вот такой, как сейчас — сосредоточенной, внешне спокойной перед большим боем, — Юра, наверно, ни за что не поверил бы.

— Тебе страшно? — неожиданно спросил Юра.

— Очень страшно, Юрка, — совсем просто призналась Нина. — Так страшно, что даже вот здесь болит, будто кто-то сжимает сердце. А вдруг меня убьют?! Прилетит откуда-то дурная пуля, я не успею даже о чем-нибудь подумать и — все... Как же так, Юрка? — Нина взяла его руку, сжала ладонь и как-то растерянно заглянула в его глаза. — Как же так, Юра? — повторила она. — Все останется, а меня не будет... Останется море, останется наш город, ты будешь с кем-то говорить, смеяться, а я... В такую минуту мне хочется спрятаться в какой-нибудь укромный уголок и сидеть там не дыша, чтобы никто меня не увидел и не услышал. Затаиться... У тебя такого не бывает?

Он ответил, задумчиво глядя в море:

— Бывает страшно. Потому что хочется жить. Очень хочется. И все всегда видеть: небо, море, тебя...

Далеко на востоке вспыхнула красная ракета. Она не могла осветить место, где находилась шхуна, она вообще почти не давала света, настолько была далекой и красной, но и Нина и Юра вздрогнули, будто вдруг оказались на виду у немцев, непроизвольно прижались друг к другу и долго так стояли, прислушиваясь не то к плеску воды за бортом, не то к своим чувствам...

Нина спросила:

— Ты никогда не верил предчувствиям?

Он ответил:

— Я не думал об этом. И ты не думай. Не думай, слышишь?! Не смей! Это ерунда — какие-то предчувствия. Дикость.

— Предрассудки...

— Да, предрассудки.

— Пережитки... Суеверие...

Он не глядел в ее лицо, но был уверен: она улыбается. Она могла улыбаться в такую минуту!

И в эту минуту она стала ему дороже, чем когда бы то ни было. Дороже всего на свете. Если будет надо, он закроет ее собой от той дурной пули, о которой она думает. Закроет от смерти...

— Приготовиться! — приглушенно крикнул Глыба. — Пошел!

Минеры быстро, но так осторожно, точно в руках у них был ребенок, положили тяжелую неуклюжую мину на доску и приподняли один ее край. Чуть слышный всплеск. Потом еще и еще. Они работали молча. Одна за другой рогатые мины, похожие на головы буйволов, скользили в воду, а Глыба налегал на штурвал, и «Мальва», рассекая форштевнем волны, ложилась на левый борт.

К рубке приблизился один из минеров, коротко бросил:

— Все!

Иван еще круче положил штурвал влево. Не далее, как в ста метрах от судна, на воду посыпались искры из выхлопной трубы катера. «Заметят», — с тревогой подумал Глыба.

Катер уходил вперед, на восток, шхуна неслась на юг, в открытое море. На мгновение шкиперу показалось, что на катере сбавили обороты мотора. «Увидели! — решил Иван. — Теперь начнется!»

Он подвернул «Мальву» правее и чутко прислушался. Христо Юрьевич, не отходивший от рубки, сказал:

— Похоже, что нас заметили.

И в это время позади шхуны раздался взрыв. Будто тугой смерч подхватил с собой обломки дерева, железа, тонны воды и взметнул их вверх. Взрывная волна ударила по парусам, шхуна рывком дернулась вперед, на миг зарылась носом в воду, но тут же взлетела на гребень. С транспорта, налетевшего на мину, понеслись вопли. Второй транспорт, идущий параллельно первому, застопорил ход, и на нем вспыхнуло сразу несколько прожекторов. Их лучи запрыгали по волнам, нащупали шхуну. Длинные светящиеся трассы полетели к ней.

Саша прижался к Калугину и скорее почувствовал, чем увидел, как тот нажал на гашетку. Полузакрыв глаза от слепящего света, Петро бил в точку, откуда лился этот свет. Пулемет дрожал, подпрыгивал на палубе, а Саша подсовывал ленту и шептал:

— Еще!.. Еще!..

Он слышал, как пули бьются о борт «Мальвы», слышал, как Иван Глыба что-то кричал Василию Ляшко, но все это не задерживалось в его сознании, будто главное заключалось в его словах, которые он бесконечно повторял: «Еще... Еще...»

Он не сразу заметил, что их пулемет умолк. И только когда почувствовал, что лента не движется, спросил у Калугина:

— Вы что, дядя Петро?

Петро молчал. Пальцы его продолжали лежать на гашетке, но голова склонилась вниз, точно он задремал.

— Дядя Петро! — крикнул Саша.

Калугин не отвечал. И тогда Саша все понял. Он осторожно снял руки Петра с пулемета и сам нажал на гашетку. Опять задрожал пулемет, а Саше казалось, что это дрожит он сам. От захлестнувшего его горя, от ненависти.

Шхуна вырвалась из щупальцев прожекторов, и теперь было видно, как подорванный транспорт все глубже зарывается в воду, а с приподнятой кормы в море прыгают немцы, цепляются за спущенные шлюпки, плывут к подошедшему катеру.

Саша поправил ленту и, до боли закусив губы, снова открыл огонь.

«Мальва» неслась по ветру, делая полукруг. Ее левый борт почти касался воды. Потом Иван Глыба, уверенный, что и второй транспорт вот-вот наскочит на мины, выровнял судно и взял курс в открытое море. В тот же миг снаряд ударил в грот-мачту, срезал ее наполовину, и парус упал на палубу. Другой снаряд угодил в бушприт, кливер заполоскался на ветру, и через две-три секунды его унесло в море.

Снаряды рвались у самого носа, у бортов, с катера, подошедшего почти вплотную, бил по шхуне пулемет. Немцы не переставая освещали море ракетами, и в их свете Глыба увидел, как один из минеров, словно перерезанный пулеметной очередью, рухнул на палубу. Нина поспешила к нему на помощь, но вдруг как-то странно взмахнула руками и упала рядом.

— Ленту! — кричал Саша Василию Ляшко. — Ленту давай!

А Юра и его отец, стоя рядом у борта, стреляли из автоматов по катеру. Там захлебнулся пулемет, и эсэсовцы отвечали только автоматными очередями и пистолетными выстрелами.

Над шхуной и катером повисла яркая ракета, осветив все вокруг так, будто над морем неожиданно взошло солнце. Христо Юрьевич увидел, как из рубки катера выскочил эсэсовец и, пригибаясь, побежал к борту. Вот он поднял пистолет, прищурил один глаз.

— Юра! — испуганно крикнул Христо Юрьевич.

Юра не слышал: он в это время посылал короткие очереди в немца, укрывшегося с гранатой в руке за бортом. Христо Юрьевич вскинул автомат, рывком нажал на спуск. Автомат молчал — кончились патроны в диске. Тогда он оттолкнул Юру и, заслоняя его собой, расставил руки.

Юра не слышал выстрела. Он только почувствовал, как отец резко дернулся и начал медленно оседать на палубу. Еще до конца не осознав случившегося, Юра полоснул из автомата по эсэсовцу, потом подхватил отца, стараясь его удержать.

Сзади снова раздался мощный взрыв: это транспорт, еще не совсем развернувшись, боком коснулся мины. Вода лавиной хлынула в развороченный борт, баржа накренилась и стала тонуть. Завыла сирена.

— Получили, гады! — закричал Глыба.

...Прошло два месяца.

Море потемнело, пожелтели и осыпались листья с деревьев, осенние звезды словно удалились от земли и плавали теперь в такой недосягаемой вышине, что казались маленькими, чуть заметными искорками. По ночам бушевали штормы, огромные валы выкатывались на берег, гудели и рычали, будто угрожая кому-то. А к утру, выбившись из сил, море успокаивалось и лежало притихшее, стараясь отогреться на солнце.

Часто над морем плыли густые туманы, окутывали берега, скалы, серые холодные плавни и одинокую, покинутую всеми бухту Светлую.

Темный грот казался теперь особенно мрачным и неуютным. На одной из стен его, почти над самой водой, белела высеченная надпись:

«Вечная слава дорогим товарищам — Петру Калугину, Христо Юрьевичу Араки, Александру Миненко».

Когда вечерами море уходило подальше от берега, в гроте из воды показывался обломок мачты: здесь, в старом своем убежище, покоилась шхуна Мальва». В ту ночь она с трудом дошла до бухты и к утру затонула.

— Мы еще поднимем ее, — говорил на прощание Саша.

А Иван Глыба смотрел на исчезающий под водой обломок мачты и молчал. Только когда «Мальва» погрузилась на дно, он дрожащими пальцами скрутил цигарку, закурил и сказал:

— Как же теперь, а? Как же теперь без посудины? Война ведь идет...

Да, война еще шла. Впереди были новые бои, новые опасности. Боевые друзья знали: покой и счастье придет к ним только тогда, когда их обретет Родина.

Примечания

1

Ласкирь — небольшая рыбешка, водится в Дону и местами в Азовском море.

Content

Шхуна «Мальва»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания