Амели Нотомб

Катилинарии. Пеплум. Топливо

Катилинарии

Посвящается Беатрис Комманже

Я назову тебя войной, и возьму тебя по законам войны, и сожму в ладонях твое лицо, сумрачное, искаженное…

Ив Бонфуа

Мы ничего не знаем о себе. Наивно думаем, что быть собой – дело привычки, а ведь все совсем наоборот. С годами мы все меньше и меньше понимаем, кто такой этот некто, от лица которого нам приходится говорить и действовать.

Но что за беда? Чем, скажите, плохо жить жизнью незнакомца? Оно, может быть, даже и лучше: вы бы наверняка себя невзлюбили, если бы хорошо знали.

Эта обыденная странность никогда не смутила бы меня, если бы не – что? даже не знаю, как сказать, – если бы я не встретил месье Бернардена.

Когда все это началось? Тут могут быть одинаково верны десятки различных датировок, как для Столетней войны. Можно, не погрешив против истины, сказать, что собственно история началась год назад, а можно с неменьшим основанием утверждать, что роковой оборот она приняла тому назад полгода. Точнее было бы, однако, отнести ее начало ко времени моей женитьбы, а с тех пор пошел, ни много ни мало, сорок четвертый год. Но самым верным, во всех смыслах слова, будет начать эту историю с моего рождения, шестьдесят шесть лет назад.

Остановлюсь я, пожалуй, на первом варианте: все началось ровно год назад.

Есть такие дома, которые повелевают. Повелевают более властно, чем сама судьба: с первого взгляда вы бываете ими покорены. Здесь и только здесь вы должны жить.

К моим шестидесяти пяти годам мы с Жюльеттой стали подыскивать жилье за городом. Увидев этот дом, мы оба сразу поняли, что это он и есть – дом. При всем моем презрении к заглавным буквам я должен написать Дом, ибо это и вправду был он – тот, который мы не покинем до конца своих дней, тот, который нас ждал, тот, которого ждали мы всю жизнь.

Да, всю жизнь – с тех пор, как мы с Жюльеттой стали мужем и женой. Если говорить о законном браке, это будет сорок три года. На самом же деле мы женаты шестьдесят лет. Мы с ней учились в одной школе. В первый день занятий в подготовительном классе мы увидели друг друга, влюбились и с тех пор не расставались.

Жюльетта была моей женой всегда, да и не только женой: она всегда была мне и сестрой, и дочерью – хотя мы ровесники, родились в один год с разницей в месяц. По этой причине мы и не завели детей. Мне никогда не был нужен кто-то третий: Жюльетта для меня всё.

Я всю жизнь преподавал латынь и греческий в лицее. Мне нравилась моя работа, и я хорошо ладил с моими немногочисленными учениками. Тем не менее пенсии я ждал, как мистик ждет смерти.

Сравнение это не для красного словца. Мы с Жюльеттой всегда стремились освободиться от жизни – от того, во что ее превратили люди. Учеба, работа, светские условности, пусть и сведенные к минимуму, для нас все равно были непосильны. Даже наша собственная свадьба в свое время показалась нам не более чем формальностью.

Мы с Жюльеттой не чаяли дожить до шестидесяти пяти лет, чтобы окончательно порвать с этой пустой тратой времени – со светом. Горожане с рождения, мы хотели жить в деревне, не из любви к природе, а потому, что нуждались в уединении. То была насущная потребность, сродни голоду, жажде и отвращению.

Впервые увидев Дом, мы испытали блаженное облегчение: стало быть, оно существует, это место, к которому мы оба стремились с самого детства. Осмелься мы когда-нибудь его себе представить, в нашем воображении оно было бы именно таким, как эта поляна у речки с домом – Домом, – красивым, невидимым в зелени, увитым глицинией.

В четырех километрах есть деревушка Мов, где можно купить все необходимое. За речкой, неразличимый среди деревьев, стоит еще один дом. Прежний хозяин сказал нам, что там живет врач. Если бы нас еще нужно было уговаривать, и впрямь лучше не придумаешь: мы с Жюльеттой будем жить, как и хотели, вдали от света, но в тридцати метрах от нашего убежища, оказывается, есть доктор!

О чем тут было раздумывать? Не прошло и часа, как дом стал Домом. Стоил он недорого, в ремонте не нуждался. Мы не сомневались, что нам крупно повезло.

Идет снег. Год назад, когда мы переехали, тоже шел снег. Мы пришли в восторг: этот слой белизны в первый же вечер создал стойкое ощущение, что мы – дома. И наутро мы чувствовали себя в родных стенах больше, чем в городской квартире, хоть и не покидали ее сорок три года.

Теперь я мог наконец всецело посвятить себя Жюльетте.

Это трудно объяснить: у меня всегда было ощущение, что я уделяю недостаточно времени моей жене. Что́ я ей дал за шестьдесят лет? Жюльетта для меня всё. Она говорит то же самое обо мне, но меня не оставляет тайное чувство стыда за ее обделенность. Не то чтобы я плохой или невнимательный муж, но у Жюльетты никогда не было ничего и никого, кроме меня. Я был и остаюсь всей ее жизнью. От этой мысли у меня перехватывает горло.

Что мы делали в те первые дни в Доме? Насколько я помню, ничего. Только иногда выходили погулять в лесу, до того белом и безмолвном, что мы порой останавливались и переглядывались изумленно.

И это все. Мы пришли к тому, чего нам хотелось с детства, и оба поняли сразу, что именно к такой жизни мы всегда стремились. Не будь нарушен наш покой, уверен, мы прожили бы так до самой смерти.

От этой последней фразы меня пробирает озноб. Я понимаю, что рассказываю неважно. С ошибками. Нет, я не допускаю неточностей и не искажаю истину, но ошибаюсь. Наверно, потому что просто не понимаю этой истории: она выше моего разумения.

Одна деталь той первой недели помнится мне как сейчас: я разводил огонь в камине, и, конечно, получалось у меня из рук вон плохо. Говорят, нужны годы, чтобы добиться в этом деле совершенства. Я исхитрился что-то зажечь; однако это нельзя было назвать огнем, потому что сразу стало ясно, что долго он не прогорит. Скажем так, я добился мгновенного сгорания – но и этим был горд.

Сидя на корточках у очага, я обернулся и увидел Жюльетту. Она сидела рядом в низком креслице и смотрела на огонь присущим ей взглядом, уважительно сосредоточенным на предмете, в данном случае на чахлом язычке пламени.

Как передать ошеломление: она не изменилась ни на йоту, даже не с нашей свадьбы – с первой встречи. Немного подросла – совсем немного, – волосы побелели, но остальное, то есть всё, осталось прежним до неправдоподобия.

Этот взгляд, устремленный на огонь, – так же она смотрела на учительницу в классе. Эти руки, сложенные на коленях, эта посадка головы, эти мягко очерченные губы, этот вид послушного ребенка, которому любопытно все вокруг, – я всегда знал, что она с тех пор не изменилась, но не мог предположить, до какой степени.

Это открытие захлестнуло меня волной чувств. Я забыл об угасающем пламени, я видел только шестилетнюю девочку, с которой прожил без малого шестьдесят лет.

Не знаю, как долго это длилось, сколько прошло минут. Вдруг Жюльетта повернула голову и увидела, что я смотрю на нее.

– Огонь погас, – тихо произнесла она.

А я сказал как будто в ответ:

– Время остановилось.

Так счастлив я не был никогда в жизни.

Спустя неделю после нашего переезда в Дом нам казалось, что мы только в нем всю жизнь и жили.

Один раз, с утра, мы поехали на машине в деревню купить продуктов. Единственная в Мове лавка привела нас в восторг: ассортимент в ней оказался небогат, и это отсутствие выбора наполнило наши сердца необъяснимой радостью.

– Смотри, – заметил я на обратном пути, – труба у соседа не дымит. Можно жить здесь долго, а разводить огонь так и не научиться.

Жюльетта нарадоваться не могла на гараж: прежде у нас его никогда не было. Когда я закрывал двери, она сказала:

– Этот дом и для машины тоже – Дом.

Я слышал прописные буквы в ее голосе и улыбался.

Мы разложили продукты по местам. Снова пошел снег. Жена сказала, что правильно мы съездили за покупками утром. Скоро по дороге будет не проехать.

От этой мысли я преисполнился радости – все радовало меня теперь.

– У меня, – сказал я, – всегда была любимая поговорка: «Чтоб жить счастливо, жить мы будем скрыто»[1]. Это о нас, правда?

– Да, это о нас.

– Я не помню, какой писатель добавил не так давно: «Чтоб скрыто жить, мы будем жить счастливо». Это еще более верно. И подходит нам еще лучше.

Жюльетта смотрела на падающий снег. Я видел только ее спину, но точно знал, какие у нее сейчас глаза.

В тот же день около четырех часов к нам постучали.

Я открыл дверь. На пороге стоял дородный господин на вид постарше меня.

– Я месье Бернарден, – представился он. – Ваш сосед.

Человек пришел познакомиться с новыми соседями, тем более что в округе два дома за все про все, – что может быть естественнее? К тому же наружность у гостя была самая что ни на есть заурядная. Я, однако, помнится, застыл в дверях, оторопев, как Робинзон Крузо при встрече с Пятницей.

Прошло несколько секунд, прежде чем я, осознав, что веду себя невежливо, произнес ожидаемые слова:

– Да, конечно. Вы доктор. Входите.

Проводив его в гостиную, я пошел за Жюльеттой. У нее сделалось испуганное лицо. Я улыбнулся и шепнул ей на ухо:

– Ничего, это ненадолго, просто визит вежливости.

Месье Бернарден пожал руку моей жене и сел. Принял предложенную чашку кофе. Я спросил, давно ли он живет в соседнем доме.

– Сорок лет, – ответил он.

Я всплеснул руками:

– Сорок лет здесь! Как вы, должно быть, счастливы все эти годы!

Сосед промолчал. Я заключил, что он не был счастлив, и не стал настаивать.

– Вы единственный врач в Мове?

– Да.

– Изрядная ответственность!

– Нет. Никто не болеет.

В этом не было ничего удивительного. Население деревни вряд ли превышало сотню душ. Так что шансов нарваться на человека слабого здоровья и впрямь немного.

Я вытянул из него еще кое-какие элементарные сведения – вытянул в буквальном смысле: отвечал сосед предельно скупо. Когда я молчал, он тоже не разжимал губ. Я узнал, что он женат, что детей у него нет и что в случае болезни мы можем к нему обратиться. В ответ на это я произнес следующую фразу:

– Какое счастье, что вы – наш сосед!

Гость остался невозмутим. Он чем-то напоминал мне печального будду. В чем, в чем, а в болтливости его нельзя было упрекнуть.

Битых два часа, сидя в кресле неподвижно как истукан, он отвечал на мои невинные вопросы. Прежде чем сказать слово, всегда медлил, как будто ему требовалось подумать, даже если я спрашивал о погоде.

Было в нем что-то трогательное: я ни секунды не сомневался, что этот визит ему в тягость. Ясно, что он чувствовал себя обязанным нанести его в силу наивного понимания приличий и не чаял дождаться минуты, когда можно будет откланяться. Я видел, что он слишком неловок и стеснителен, чтобы решиться произнести слова избавления: «Не стану вам дольше докучать» или «Рад был с вами познакомиться».

Добросовестно отсидев два часа, он наконец поднялся. Лицо его показалось мне растерянным, на нем как будто читалось: «Я не знаю, что сказать, чтобы не обидеть хозяев своим уходом».

Растрогавшись, я кинулся ему на помощь:

– Как мило с вашей стороны, что составили нам компанию! Но ваша жена, должно быть, уже беспокоится.

Он ничего не ответил, надел пальто, кивнул на прощание и вышел.

Я смотрел ему вслед, едва удерживаясь от смеха. Когда он удалился на достаточное расстояние, я сказал Жюльетте:

– Бедный месье Бернарден! Визит вежливости нелегко ему дался!

– Не очень-то он разговорчив.

– Вот удача-то! Этот сосед не будет нам докучать.

И я крепко обнял жену, шепча ей на ухо:

– Ты понимаешь, до какой степени мы будем здесь одни? Совсем, совсем одни, понимаешь?

Ничего другого мы никогда не желали. Это было несказанное счастье.

Как сказал поэт, которого цитирует Скютенер[2]: «Быть ничем никогда не наскучит».

На другой день около четырех месье Бернарден снова постучал в нашу дверь.

Впуская его, я думал, что он сообщит нам о визите вежливости мадам Бернарден.

Доктор уселся в то же кресло, что и вчера, принял предложенную чашку кофе и замолчал.

– Как вы себя чувствуете сегодня?

– Хорошо.

– Будем ли мы иметь счастье видеть вашу жену?

– Нет.

– Надеюсь, она здорова?

– Да.

– Ну конечно. Жена врача никогда не хворает, не так ли?

– Нет.

Задумавшись на миг об этом «нет» и об ответах на вопросы с отрицанием с точки зрения грамматики и логики, я имел глупость заметить:

– Будь вы японцем или компьютером, я вынужден был бы заключить, что ваша жена больна.

Молчание. Краска стыда ударила мне в лицо.

– Извините меня. Я сорок лет преподавал латынь и иной раз забываю, что не всем интересны мои лингвистические изыски.

Молчание. Мне показалось, что месье Бернарден смотрит в окно.

– Снег перестал. Слава богу. Вы видели, как он валил нынче ночью?

– Да.

– Здесь все зимы такие снежные?

– Нет.

– Дорогу иногда заносит так, что не проехать?

– Иногда.

– Надолго?

– Нет.

– Дорожные службы расчищают заносы?

– Да.

– Вот и хорошо.

В мои преклонные лета я с такой точностью помню пустой, в сущности, разговор годичной давности лишь по одной причине: из-за медлительности доктора. Чтобы ответить на каждый из вышеупомянутых вопросов, ему требовалось четверть минуты.

В сущности, для человека на вид лет семидесяти, не меньше, это было вполне нормально. Мне подумалось, что лет через пять и я могу стать таким же.

Жюльетта робко присела подле месье Бернардена. Она смотрела на него тем самым взглядом, который я уже описывал, исполненным почтительного внимания. Его же глаза по-прежнему были устремлены куда-то в пустоту.

– Еще чашечку кофе, месье? – спросила она.

Он отказался: «Нет». Меня слегка шокировало отсутствие «спасибо» и «мадам». Было уже ясно, что «да» и «нет» составляют львиную долю его словарного запаса. Я, со своей стороны, начинал недоумевать: с какой стати он торчит у нас, если ничего не говорит, да и сказать ему явно нечего? В мои мысли закралось подозрение:

– Ваш дом хорошо отапливается, месье?

– Да.

Мой пытливый ум, однако, побуждал меня продолжить расспросы: интересно было узнать границы его лаконизма.

– Вы ведь, кажется, не топите камин?

– Нет.

– В вашем доме газовое отопление?

– Да.

– Это не очень хлопотно?

– Нет.

Час от часу не легче. Я попробовал задать вопрос, на который нельзя ответить односложным «да» или «нет»:

– Чем же заняты здесь ваши дни?

Молчание. Взгляд его стал гневным. Губы сжались в ниточку, словно я его оскорбил. Это безмолвное недовольство произвело на меня такое впечатление, что я устыдился:

– Простите меня, я допустил бестактность.

В следующее мгновение я сам себе показался смешным. С какой стати идти на попятную, что такого неприличного в моем вопросе? Это он невежлив, явившись к нам без приглашения и не имея ничего сказать.

Мне подумалось, что, даже будь он болтлив, его поведение все равно было бы некорректным. А предпочел бы я, чтобы он обрушил на меня поток слов? Трудно сказать. Но как же действовало на нервы его молчание!

Мне вдруг пришло в голову другое предположение: он хочет попросить нас об услуге и не решается. Я прощупал почву во всех направлениях:

– У вас есть телефон?

– Да.

– Радио, телевизор?

– Нет.

– У нас тоже. Без них прекрасно можно обойтись, не так ли?

– Да.

– Вы любите читать?

– Нет.

По крайней мере, в искренности ему не откажешь. Но как можно жить в этой глуши, не имея вкуса к чтению? Я ужаснулся. Тем более что, как он сам сказал вчера, у него и пациентов в деревне не было.

– Для прогулок здесь чудесные места. Вы часто гуляете?

– Нет.

Я посмотрел на складки жира: действительно, мог бы и сам догадаться. «Все-таки странно, что врач мог так растолстеть», – подумалось мне.

– Вы специалист в какой-то области?

Тут я получил ответ рекордной длины:

– Да, в кардиологии. Но практикую как терапевт.

Вот так сюрприз. Этот медведь, оказывается, кардиолог. Не секрет, что для этого надо долго и усердно учиться. Значит, есть какой-никакой ум в этой с виду тупой голове.

В изумлении я тотчас сформулировал прямо противоположную гипотезу: мой сосед – человек высшего разума. Он думал по пятнадцать секунд над ответами на мои простейшие вопросы? Подчеркивал этим суетность моего праздного любопытства. Не разговаривал? Просто он не страшился молчания. Не читал книг? Должно быть, причина – та же, что у Малларме, вполне соответствовавшая тому, что я угадывал за его неприглядными телесами. Лаконизм и предпочтение коротким «да» и «нет» сделали его в моих глазах учеником святого Матфея и Бернаноса. А его ни на что не смотревшие глаза определенно выдавали экзистенциальную неудовлетворенность.

Таким образом, все объяснялось. Он жил здесь сорок лет, потому что ему опротивел свет. А пришел ко мне, чтобы молчать, потому что захотел попробовать на склоне лет общение нового типа.

И я решил, что тоже буду молчать.

Впервые в жизни я молчал в чьем-то обществе. Нет, если быть точным, я делал это с Жюльеттой, более того – именно так мы чаще всего обменивались мыслями, ибо за столь долгий срок, с наших шести лет, язык просто стал не нужен. Но я не мог надеяться на подобное взаимопонимание с месье Бернарденом.

Поначалу, однако, я вошел в его безмолвие уверенно. Это казалось проще простого. Всего-то навсего – не шевелить больше губами и не ломать голову, что бы такое сказать. Увы, молчание бывает разным: Жюльеттино было уютным мирком, полным обещаний и населенным мифическими созданиями; молчание же доктора раздражало с порога и оставляло от человеческого существа лишь нечто жалкое и невразумительное.

Я держался изо всех сил – так ныряльщик старается продлить апноэ. Да уж, чудовищно тяжко было существовать в молчании нашего соседа. У меня взмокли ладони, а во рту пересохло.

Хуже всего было то, что гостю, похоже, моя попытка пришлась не по душе. Он посмотрел на меня обиженно, словно говоря: «Как вы невежливы, кто же будет со мной беседовать?»

Я сдался. Мои губы предательски зашевелились, чтобы издать звук – все равно какой, лишь бы звук. Я с удивлением услышал собственные слова:

– Мою жену зовут Жюльетта, а меня Эмиль.

С ума сойти! Что за глупая фамильярность! У меня и в мыслях не было сообщать этому господину наши имена. С какой, черт возьми, стати мой речевой аппарат так много себе позволяет?

Доктор, видимо, думал так же: он не сказал ничего, даже «А». И в его глазах не мелькнуло искры, означающей: «Я слышал».

У меня было такое чувство, будто мы с ним мерились силами, и он меня одолел. На его лице читалась невозмутимость победителя.

А я, положенный на обе лопатки, еще усугубил свой позор:

– А как ваше имя, месье?

– Паламед.

– Паламед! Паламед! Замечательное имя! А знаете ли вы, что игру в кости придумал Паламед во время осады Трои?

Я так и не узнаю, было ли это известно месье Бернардену: он ничего не сказал. Я же продолжал, радуясь ономастическому повороту беседы:

– Паламед! Это имя вам идет, в вас есть что-то от лирического героя Малларме: «Бросок костей никогда не исключает случайность!»[3]

Наш сосед, похоже, не дал себе труда вникнуть в смысл моих слов. Он молчал так, будто я, забывшись, чересчур вольно пошутил.

– Поймите меня правильно: я смеюсь, потому что ваше имя очень уж неожиданно. Но звучит красиво: Паламед.

Молчание.

– Ваш отец был, как я, преподавателем древних языков?

– Нет.

«Нет» – это все, что мне дано было узнать о месье Бернардене-старшем. Ситуация начинала всерьез тяготить меня. Я всегда терпеть не мог задавать людям вопросы. В конце концов, потому я и решил похоронить себя в этой глуши. Сторонний наблюдатель, пожалуй, встал бы на сторону доктора: во-первых, потому что я и впрямь был бестактен, а во-вторых, умнее всегда не тот, кто разговаривает. Но сторонний наблюдатель не мог знать одной подробности, делавшей эту сцену непонятной: не я вторгся к этому господину, а он ко мне.

У меня так и вертелся на языке вопрос: «Зачем вы ко мне пришли?» Задать его я не смог. Это казалось мне слишком невежливым: тем самым я недвусмысленно указал бы гостю на дверь. Я-то, конечно, только этого и хотел, но так откровенно нахамить у меня не хватило мужества.

А вот Паламед Бернарден этим мужеством обладал: он сидел, тупо глядя перед собой с сонным и одновременно недовольным видом. Понимал ли он, что себя ведет крайне невежливо? Как знать?

Все это время Жюльетта сидела рядом с ним. Она наблюдала за ним искоса и как будто находила его очень занятным. У нее был вид зоолога, изучающего поведение диковинного зверя.

Контраст между ее хрупкой фигуркой, ее живыми глазами и неподвижной тушей нашего соседа был не лишен комичности. Увы, смеяться я не считал себя вправе и впервые в жизни жалел о своем хорошем воспитании.

Что, черт возьми, еще сказать? Я всю голову сломал в поисках невинной темы.

– Вы ездите иногда в город?

– Нет.

– Покупаете все, что вам нужно, в деревне?

– Да.

– Однако в лавке Мова нет большого выбора.

– Да.

«Да». Что означало это «да»? Не лучше бы подошло «нет»? Лингвистический бес снова обуял меня, но тут вмешалась Жюльетта:

– Там нет латука, месье. Конечно, сейчас не сезон. Но так трудно жить без латука. А весной его можно здесь купить?

Этот вопрос, похоже, оказался не под силу интеллекту нашего гостя. Я было счел его волхвом, но теперь вернулся к первоначальной гипотезе: передо мной все-таки слабоумный. Ведь не будь он идиотом, ответил бы либо «да», либо «нет», либо на худой конец «не знаю».

На его лице вновь появилось обиженное выражение. А между тем вопрос Жюльетты никак нельзя было назвать бестактным. Я поспешил вмешаться и сказал с нарочитой почтительностью:

– Что ты, Жюльетта, разве можно расспрашивать о хозяйстве такого мужчину, как месье Бернарден?

– Месье Бернарден не ест салата?

– Это дело мадам Бернарден.

Она обернулась к доктору и спросила, уж не знаю, в простоте душевной или с умыслом:

– А мадам Бернарден ест салат?

Я готов был снова вмешаться, но гость произнес после обычных пятнадцати секунд размышления:

– Да.

Сам факт, что он соблаговолил ответить, доказывал правильный выбор вопроса. Стало быть, о подобных вещах спрашивать его можно. На перечне овощей мы могли продержаться какое-то время.

– И помидоры вы тоже едите?

– Да.

– А репу?

– Да.

Эта сезонная таксономия была чудесным выходом из положения, но продолжать мне помешало чувство меры. А жаль, меня это начинало забавлять.

Помню, что еще долго я беспомощно барахтался между длинными паузами и дурацкими вопросами.

Около шести вечера, как и накануне, он поднялся, чтобы уйти. Я едва в это поверил. Выразить не могу, как нескончаемо тянулись для меня эти два часа. Я был измочален так, будто выдержал битву с циклопом, – хуже того, с противоположностью циклопа. В самом деле, мифического великана звали Полифем, то есть «много говорящий». Иметь дело с болтуном – испытание не из легких, согласен. Но как быть с человеком, который, вторгаясь к вам, навязывает свое молчание?

Вчера, когда сосед ушел, я посмеялся. На сей раз было уже не до смеха. Жюльетта спросила меня, как будто я мог это знать:

– Зачем он сегодня опять пришел?

Чтобы успокоить ее, я выдумал ответ, в который верилось с трудом:

– Иные люди считают, что одного визита вежливости недостаточно. Они наносят два. Больше он не придет.

– А! Ну и хорошо. Он занимает много места, этот господин.

Я невольно улыбнулся. Но в душе я, признаться, опасался худшего.

На следующий день я с самого утра нервничал, сам себе не решаясь признаться почему. Чтобы отвлечься от этой неясной тревоги, я разработал стратегический план.

– Сегодня мы нарядим рождественскую елку.

Жюльетта ахнула от изумления:

– Но ведь Рождество давно прошло, на дворе январь!

– Ну и что?

– У нас никогда не было рождественской елки!

– А в этом году будет.

Как настоящий генерал, я распланировал боевые действия: мы немедленно идем в деревню за елкой и украшениями, а после обеда поставим ее в гостиной и нарядим.

Надо ли говорить, что мне было безразлично, будет у нас елка или нет. Просто больше я ничего не придумал, чтобы отвлечься от тревожного ожидания.

В деревне елок больше не продавали. Мы купили гирлянд и разноцветных шаров, а также топор и пилу. На обратном пути я остановил машину в лесу и с неловкостью неофита исхитрился срубить маленькую елочку. Мы довезли ее до дома в багажнике, который пришлось держать открытым.

После обеда нам с большим трудом удалось установить деревце в гостиной. Я сказал, что на будущий год мы выкопаем елку с корнями и посадим ее в горшок. Потом мы стали развешивать на ветвях украшения – все они были сомнительного вкуса. Моя жена от души забавлялась: она заявила, что наша елочка похожа на деревенскую щеголиху, побывавшую в парикмахерской. И предложила повесить еще бигуди.

Жюльетта, казалось, позабыла об угрозе, витавшей над нашими головами. Но мне было не по себе, и я украдкой посматривал на часы.

Ровно в четыре часа в дверь постучали.

– О нет! – прошептала моя жена.

Этих двух слов хватило, чтобы я понял, что мои маневры не усыпили и ее страхов.

Я обреченно пошел открывать. Наш мучитель снова был один. Он буркнул невнятное «здрасте», протянул мне свое пальто и уже привычно проследовал в «свое» кресло в гостиной. Принял предложенную чашку кофе и замолчал.

Я рискнул спросить его, как и вчера, пожалует ли к нам его супруга, – не сказать чтобы мне этого хотелось, но был бы хоть какой-то мотив у этого визита.

Сосед с обиженным видом выдал одно из универсальных слов своего репертуара:

– Нет.

Это начинало походить на кошмар. Но все же мы не зря старались днем: я получил блестящую тему для беседы.

– Вы заметили? Мы поставили рождественскую елку.

– Да.

Я чуть было не спросил: «Красивая, не правда ли?», но вовремя осекся – куда интереснее было поставить научный эксперимент, задав вопрос, сформулированный смелее:

– Как она вам?

Тут уж никто не смог бы обвинить меня в бестактности. Я затаил дыхание. Ставка была высока: обладает ли месье Бернарден понятием о красоте и уродстве?

После обычных пятнадцати секунд раздумья и пустого взгляда на наше произведение искусства мы услышали двусмысленный ответ, произнесенный без всякого выражения:

– Хорошо.

«Хорошо» – что это значило в его внутреннем лексиконе? Содержало ли это слово эстетическую оценку – или суждение морального порядка: «Иметь рождественскую елку – хороший тон»? Я решился настаивать:

– Что вы разумеете под этим «хорошо»?

Лицо доктора стало недовольным. Я уже заметил, что это выражение появляется на нем всякий раз, когда мои вопросы выходят за пределы лексического поля его привычных ответов. Еще немного – и я устыдился бы, как вчера и позавчера, когда он своим видом убедил меня, что мои слова неуместны. Но на этот раз я решил не сдаваться.

– Значит ли это, что вы находите ее красивой?

– Да.

Черт! Я забыл, что нельзя давать ему случая вставить два своих любимых слова.

– А у вас есть рождественская елка?

– Нет.

– Почему?

Гневное лицо нашего гостя не испугало меня. «Давай, давай, – думал я, – злись сколько угодно. Действительно, я задал тебе на редкость бестактный вопрос: почему у тебя нет елки? Надо же, какой я невежа! И я не стану помогать тебе на этот раз. Найди-ка ответ сам».

Секунды шли, месье Бернарден хмурил брови – то ли размышлял, то ли переживал, столкнувшись с вопросом, достойным загадки сфинкса. Я начинал блаженствовать.

Каково же было мое удивление, когда Жюльетта ласковым голосом произнесла:

– А может быть, месье и сам не знает, почему у него нет елки. Причины подобных вещей нам зачастую неведомы.

Я посмотрел на нее с отчаянием. Она все испортила.

А наш сосед, благополучно вывернувшись, вновь стал прежним увальнем. Вглядевшись внимательнее, я вдруг понял, что это слово к нему не подходит. Нет, нисколько: я применил его лишь потому, что так принято называть толстяков. Однако не было и следа благодушной флегмы на лице нашего мучителя. Выражало оно, в сущности, только одно: грусть. Но это была не та изысканная грусть, которую приписывают португальцам, а грусть тяжкая, незыблемая и безысходная: она, казалось, была растоплена в жиру.

А если подумать – видел ли я когда-нибудь жизнерадостных толстяков? Я порылся в памяти, но тщетно. Похоже, веселый нрав тучных людей – это вымысел: у них, по большей части, унылая мина месье Бернардена.

Это, наверно, было одной из причин, почему присутствие соседа оказалось так неприятно. Имей он счастливый вид, думаю, его молчание меня бы так не угнетало. Было что-то невыносимое в этом заплывшем жиром унынии.

У Жюльетты, крошечной и хрупкой, лицо светилось весельем, даже когда она не улыбалась. У нашего гостя, надо полагать, случай был обратный, если он вообще когда-нибудь улыбался.

После фиаско с вопросом о рождественских елках не помню, что я еще говорил. Могу только сказать, что это тянулось долго, очень долго и тягостно.

Когда сосед наконец ушел, мне не верилось, что еще только шесть часов вечера: я не сомневался, что уже девять, и с ужасом ждал, что он напросится на ужин. Стало быть, он просидел у нас «всего» два часа, как и вчера и позавчера.

Все мы бываем в раздражении несправедливы, и я набросился на жену:

– Зачем ты пришла ему на помощь с рождественской елкой? Молчала бы, пусть выкручивается сам.

– Я пришла ему на помощь?

– Да! Ты ответила за него.

– Потому что твой вопрос показался мне немного неуместным.

– Таким он и был! Тем более стоило его задать. Хотя бы для того, чтобы прощупать его интеллектуальный уровень.

– Он как-никак кардиолог.

– Может, он и был умен в далеком прошлом. Но ясно, что теперь от его ума ничего не осталось.

– А тебе не кажется, что у него скорее в жизни что-то неладно? Он выглядит таким несчастным, этот господин, и смирившимся с судьбой.

– Послушай, Жюльетта, ты прелесть, но мы же не сенбернары-спасатели.

– Ты думаешь, завтра он опять придет?

– Откуда мне знать?

Я сам не заметил, как повысил голос. Да, я сорвался на жену, как последнее ничтожество.

– Извини. Этот тип вывел меня из себя.

– Если он придет завтра, что нам делать, Эмиль?

– Не знаю. А ты как думаешь? – спросил я, сознавая свое малодушие.

Жюльетта улыбнулась и сказала:

– Может быть, завтра он и не придет.

– Может быть.

Увы, я в это больше не верил.

Назавтра в четыре часа пополудни в дверь постучали. Мы уже знали, кто это.

Месье Бернарден сидел и молчал. Всем своим видом он показывал, что находит наше нежелание поддерживать беседу верхом невоспитанности.

Ровно через два часа он ушел.

– Завтра, Жюльетта, без десяти четыре мы пойдем гулять.

Она звонко рассмеялась.

Сказано – сделано, на другой день в 3 часа 50 минут пополудни мы отправились пешком в лес. Шел снег. Мы были счастливы, наслаждаясь свободой. Никогда еще прогулка не приносила нам столько радости.

Моя жена была десятилетней девочкой. Она запрокидывала лицо к небу и широко разевала рот, стараясь проглотить как можно больше снежинок. И даже будто бы считала их. Время от времени она сообщала мне неправдоподобные цифры:

– Сто пятьдесят пять.

– Врунишка.

В лесу наши шаги были так же бесшумны, как и падающий снег. Мы не разговаривали, вновь обнаружив, что молчание равняется счастью.

Рано начало смеркаться. От окружающей белизны стало как будто еще светлее. Если бы молчание могло иметь материальное воплощение, это был бы снег.

В седьмом часу мы вернулись в Дом. На снегу еще виднелись две цепочки свежих следов: одна вела к нашей двери, другая уходила к соседу. При виде их мы расхохотались, а особенно насмешил нас утоптанный снег под дверью, свидетельствующий о долгом бесплодном ожидании. Мы словно читали по этим следам; нам отчетливо виделось в них недовольное лицо месье Бернардена, который, надо думать, счел нас хамами из хамов: куда это мы посмели уйти, когда он пожаловал с визитом?

Жюльетта веселилась как дитя. Мне показалось, что она чересчур возбуждена: наша сказочная прогулка вкупе с афронтом доктора составили коктейль, ударивший ей в голову. Так бедна событиями была ее жизнь, что она реагировала на все исключительно остро.

Ночью моя жена спала плохо. Наутро начала кашлять. Я злился на себя: как я мог позволить ей бегать с непокрытой головой под снегом и глотать сотнями снежинки?

Простуда, ничего серьезного – но о прогулке в тот день не могло быть и речи.

Я принес ей в постель липовый отвар.

– Придет он сегодня?

Нам уже не надо было уточнять, кто это – «он».

– Может быть, наше отсутствие вчера его обескуражило.

– В прошлые разы в четыре часа у нас горел свет в гостиной. Мы можем не зажигать его.

– Вчера свет не горел. Это не помешало ему прийти.

– Эмиль, а мы вообще обязаны ему открывать?

Я вздохнул, подумав, что устами младенца глаголет истина.

– Хороший вопрос.

– Ты не ответил.

– Нет закона, обязывающего нас открывать ему дверь. Но из вежливости приходится это делать.

– А мы обязаны быть вежливыми?

Она снова попала в самую точку.

– Быть вежливым никто не обязан.

– Тогда в чем дело?

– Дело, Жюльетта, не в том, должны ли мы, а в том, можем ли.

– Не понимаю.

– Как, имея за плечами шестьдесят пять лет вежливости, в одночасье стать хамом?

– Неужели мы всю жизнь были вежливы?

– Сам факт, что ты задаешь мне этот вопрос, говорит о том, до какой степени в нас укоренились хорошие манеры. Мы так вежливы, что вежливость стала нашей второй натурой. Она подсознательна, а с подсознанием не поспоришь.

– Может, все-таки попробовать?

– Как?

– Если он постучит, а ты в это время будешь наверху, ты вполне можешь не услышать стука. Тем более в твоем возрасте. Это даже не хамство.

– А почему я буду наверху?

– Потому что я заболела, и ты сидишь у моей постели. И вообще, это его не касается. Подняться на второй этаж – что тут невежливого?

Я понимал, что она права.

В четыре часа я был наверху, в спальне, у постели больной. В дверь постучали.

– Жюльетта, я его слышу!

– Он об этом не знает. Ты мог бы и не услышать.

– Я его прекрасно слышу.

– Ты вообще мог бы спать.

– В этот час?

– Почему нет? Я больна, ты пришел посидеть со мной и уснул.

Я чувствовал себя все хуже. В горле стоял ком. Жена взяла меня за руку, как бы желая прибавить мне мужества.

– Он скоро перестанет.

Вот тут она ошибалась. Мало того что он не перестал – он стучал все сильнее. Я мог бы его не услышать разве что на шестом этаже. А дом у нас был двухэтажный.

Шли минуты. Месье Бернарден барабанил в дверь как одержимый.

– Он ее вышибет.

– Он сумасшедший. Бешеный.

Сосед между тем не унимался. Я представил его огромную тушу – долго дверь не выдержит под таким напором. А без двери зимой мы просто не выживем.

Дальше – больше: он принялся молотить кулаками непрерывно, с интервалом меньше секунды. Я и не подозревал в нем такой силищи. Жюльетта побелела; ее дрожащая рука выпустила мою.

И тут произошло нечто ужасное: в тот же миг я почти кубарем скатился с лестницы и открыл дверь.

Лицо нашего мучителя раздулось от гнева. Я так испугался, что не мог произнести ни звука и только посторонился, пропуская его. Он снял пальто, прошел в гостиную и уселся в кресло, которое числил своим.

– Я не слышал, как вы стучали, – выдавил я из себя наконец.

– Я знал, что вы дома. Снег нетронут.

Еще ни разу сосед не произносил столько слов подряд. Видимо, утомившись, он замолчал напрочь. Мне стало жутко. Его тирада доказывала, что он отнюдь не слабоумный. А судя по поведению, много хуже – опасный псих.

Потом, целую вечность спустя, он произнес еще одну фразу:

– Вчера вы ушли.

Это прозвучало как обвинение.

– Да. Мы погуляли в лесу.

Подумать только, я еще и оправдывался перед ним! Устыдившись собственной трусости, я заставил себя добавить:

– Вы так сильно стучали…

Трудно представить, сколько мужества понадобилось мне, чтобы пролепетать эти несколько слов. Но наш сосед в оправданиях не нуждался. Он слишком сильно стучал? Ну и правильно делал, раз все же вынудил меня открыть дверь!

Молчать в этот день мне было не под силу.

– Моя жена простудилась вчера на прогулке. Она слегла и покашливает.

В конце концов, он ведь врач. Может быть, наконец, будет от него хоть какая-то польза. Однако он молчал.

– Вы не могли бы ее осмотреть?

– Она простудилась, – ответил он с раздражением, всем своим видом давая понять: «Вздумали тоже беспокоить меня из-за пустяка!»

– Ничего серьезного, но в нашем возрасте…

Сосед даже не снизошел до ответа. Его позиция была ясна: если речь не идет как минимум о менингите, нам нечего рассчитывать на его услуги.

Он снова надолго замолчал. И тут на меня волной накатила ярость. Как? Я должен посвятить целых два часа этому недоумку, который только мою дверь ломать горазд, – а тем временем моя бедная больная жена будет одна лежать в постели? Ну уж нет. Этого я не вынесу.

Как мог учтиво я сказал ему:

– Покорнейше прошу меня извинить, но я нужен Жюльетте. Чувствуйте себя как дома, располагайтесь в гостиной или, если угодно, поднимитесь со мной наверх…

Любой понял бы, что его выпроваживают. Увы, любой, но не месье Бернарден. Клянусь, он возмущенно пропыхтел в ответ:

– Вы не дадите мне чашку кофе?

Я не поверил своим ушам. Итак, эту чашку кофе, которой мы каждый день угощали его из любезности, он теперь требует как причитающуюся ему дань! Я с ужасом понял, что все, чем мы ублажали его с первого визита, стало данью: в его примитивном мозгу однажды оказанная любезность обретала статус закона.

Нет уж, кофе он от меня не дождется! Это было бы чересчур. Я слышал, что американцы говорят своим гостям: «Help yourself»[4]. Но не каждому дано быть американцем. С другой стороны, у меня все равно не хватит наглости отказать ему в чем бы то ни было. И я, со свойственным мне малодушием, предложил компромиссное решение:

– Мне некогда варить кофе. Сейчас я вскипячу воду, чтобы приготовить жене отвар, и заодно сделаю для вас чашку чаю.

«…если вам угодно», – чуть было не добавил я, но хотя бы эти слова мне достало мужества проглотить.

Я подал ему чай и понес отвар Жюльетте, которая, съежившись под одеялом, шепотом спросила:

– Что с ним? Почему он ломал дверь, как разбойник?

Глаза у нее расширились от страха.

– Я не знаю. Но ты не беспокойся, он не опасен.

– Ты в этом уверен? Ты слышал, с какой силой он колотил в несчастную дверь?

– Он не злой. Просто неотесанный.

Я рассказал ей, что месье потребовал кофе. Она прыснула.

– А может, оставишь его внизу одного?

– Я побаиваюсь.

– Попробуй. Просто чтобы посмотреть на его реакцию.

– Мне бы не хотелось, чтобы он рылся в наших вещах.

– Это на него непохоже.

– А что на него похоже?

– Послушай, он просто хам. А хаму ты имеешь право хамить в ответ. Не спускайся, пожалуйста, не надо. Мне страшно, когда ты с ним один.

Я улыбнулся.

– Тебе не так страшно, когда ты со мной и можешь меня защитить?

В эту минуту что-то оглушительно громыхнуло. Потом еще раз, и еще. По ритму мы догадались, что происходит: враг поднимался по лестнице. Ступеньки, привыкшие к нашему легкому весу, трещали под тушей месье Бернардена.

Мы с Жюльеттой переглянулись, как дети, запертые в кладовой людоеда. Бежать было некуда. Неспешные тяжелые шаги приближались. Дверь я оставил открытой, мне и в голову не пришло ее закрыть: разве такая малость могла защитить нас? Нам пришел конец.

В то же время я сознавал, как смешон наш страх: на самом деле ничего серьезного нам не грозило. Сосед был, конечно, сущим наказанием, но вряд ли он причинил бы нам какой-то вред. И все же мы дрожали от ужаса. Он был уже совсем близко. Входя в роль, я с озабоченным видом взял за руку больную.

Он вошел. Увидел картину: встревоженный муж у постели захворавшей жены. Я изобразил удивление:

– О! Вы поднялись к нам?

Как будто треск лестницы позволил бы мне об этом не догадаться!

Выражение его лица не поддавалось анализу. Он был явно возмущен нашими дурными манерами и в то же время смотрел подозрительно: Жюльетта ведь могла и прикинуться больной с единственной целью пренебречь долгом гостеприимства.

– Ах, доктор, – простонала моя жена с преувеличенной до смешного благодарностью в голосе, – как вы любезны! Но я думаю, это всего лишь легкая простуда.

Сбитый с толку, он подошел и положил ладонь ей на лоб. Я уставился на него в изумлении: если он осматривает мою жену, значит, его мозг как-никак работает. Что же он выдаст?

Тяжелая лапища наконец приподнялась, но месье Бернарден молчал. На какой-то миг я вообразил худшее.

– Ну что, доктор?

– Ничего. Она ничем не больна.

– Но она же кашляет!

– Наверно, немного воспалено горло. Но она ничем не больна.

Эта фраза, которая в устах всякого нормального врача успокоила бы, у него прозвучала констатацией оскорбления: «И вы из-за такой пустяковой болезни лишаете меня своего внимания?»

Я сделал вид, будто ничего не заметил.

– Спасибо, спасибо, доктор! У меня камень с души свалился. Сколько я вам должен?

Платить ему за то, что он подержал руку на лбу моей жены – возможно, это покажется странным, но я ни в коем случае не хотел быть у него в долгу.

Он пожал плечами, угрюмо насупившись. Так я открыл еще одну черту характера нашего мучителя – мне был удивителен сам факт, что у него имеются черты характера: его не интересовали деньги. Следовало ли допустить, что в нем есть проблески – не благородства, нет, но хотя бы отсутствия вульгарности?

Верный себе, он поспешил не оставить и следа от намечающегося благоприятного впечатления: по-хозяйски шагнул к стулу и уселся напротив нас.

Мы с Жюльеттой ошеломленно переглянулись: да он никак собирается осаждать нас и в спальне? Положение было столь же кошмарным, сколь и безвыходным.

Даже будь я способен выставить человека за дверь, как прикажете действовать? Тем более, он только что бесплатно осмотрел мою жену.

Она между тем отважилась:

– Доктор, вы… вы же здесь не останетесь?

На его хмуром лице вновь проступило возмущение. Что? Как посмели сказать ему такое?

– Здесь не место для приема гостей. И потом, вам будет скучно.

Этот аргумент показался ему приемлемым. Но его следующая фраза нас добила:

– Если я спущусь в гостиную, вы должны пойти со мной.

Я уныло возразил без всякой надежды:

– Но я не могу оставить ее одну.

– Она не больна.

Это не укладывалось в голове! Я смог только повторить:

– Я не могу оставить ее одну!

– Она не больна.

– Полноте, доктор, у нее слабое здоровье! В нашем возрасте это можно понять!

– Она не больна.

Я посмотрел на Жюльетту. Она печально покачала головой. Если бы только у меня хватило духу твердо сказать: «Больна или не больна, а я остаюсь с ней! Ступайте вон!» Мне было дано понять, до какой степени я принадлежу к породе слабаков. Я сам себя ненавидел.

Я встал, признав свое поражение, и спустился с месье Бернарденом в гостиную, оставив в спальне мою бедную покашливающую жену.

Незваный гость развалился в своем кресле. Он взял чашку чая, которую я приготовил, перед тем как подняться в спальню, и поднес ее к губам. Клянусь, он поморщился и протянул ее мне со словами:

– Совсем остыл.

В первую минуту я растерялся. А потом меня одолел смех: это уже ни в какие ворота не лезло! Быть до такой степени невоспитанным – это просто немыслимо. Я смеялся и не мог остановиться, накопившееся за полчаса напряжение отпускало, растворяясь в приступе смеха.

Наконец я взял чашку из рук толстяка, которого мой смех привел в негодование, и направился в кухню.

– Сейчас заварю вам свежий чай.

Ровно в шесть он ушел. Я поднялся к жене в спальню.

– Я слышала, ты очень громко смеялся.

Я рассказал ей про остывший чай. Она тоже посмеялась. Но потом пригорюнилась:

– Эмиль, что же нам делать?

– Не знаю.

– Не надо ему открывать.

– Ты же видела, что было сегодня. Он сломает дверь, если я не открою.

– Ну и ладно, пусть сломает! Это будет повод с ним поссориться.

– Но дверь-то будет сломана. Зимой!

– Починим.

– Дверь будет сломана зря, потому что поссориться с ним невозможно. Да и лучше оставаться в хороших отношениях: как-никак мы соседи.

– Ну и что?

– С соседями всегда лучше ладить.

– Почему?

– Так принято. И потом, не забывай, мы здесь совсем одни. К тому же он врач.

– Одни? Но ведь этого мы и хотели. Он врач, говоришь? А я тебе скажу, что мы по его милости скоро заболеем.

– Не преувеличивай. Он безобидный.

– Да ты посмотри, мы совсем извелись всего за несколько дней! А до чего он нас доведет через месяц, через полгода?

– Может быть, он перестанет ходить, когда зима кончится?

– Ты сам знаешь, что нет. Он будет торчать здесь каждый день, каждый божий день с четырех до шести!

– Может, ему надоест.

– Ему никогда не надоест.

Я вздохнул.

– Послушай, он, конечно, тяжкая обуза. Но все-таки разве плохо мы здесь живем? О такой жизни мы всегда мечтали. Неужели такая смешная мелочь может нам ее отравить? В сутках двадцать четыре часа. Два часа – это одна двенадцатая. Все равно что ничего. Мы имеем двадцать два часа счастья ежедневно. На что нам жаловаться? Представь себе, что у кого-то и двух часов счастья в день нет!

– Разве это причина, чтобы позволить сесть себе на голову?

– Порядочный человек обязан думать не только о себе. У нас с тобой не жизнь, а мечта. Грех роптать.

– Ты не прав. Ты сорок лет трудился за мизерное жалованье. Наше сегодняшнее счастье – скромное и заслуженное. Мы за него уже заплатили сполна.

– Так рассуждать нельзя. Ничто в жизни не дается по заслугам.

– Чем это может помешать нам защищаться?

– Защищаться от жалкого недоумка, тупой скотины? Не лучше ли над ним посмеяться, а?

– Что-то мне не смешно.

– И напрасно. Посмеяться над ним легче легкого. Решено: отныне мы смеемся над месье Бернарденом.

На следующий день Жюльетта была вполне здорова. В четыре часа пополудни раздался стук в дверь. Я пошел открывать, широко улыбаясь. Мы договорились оказать гостю самый издевательский прием, какого он заслуживал.

– О! Вот так сюрприз! – воскликнул я, увидев на пороге нашего мучителя.

Он вошел с хмурым видом, скинул мне на руки пальто. Я зашелся еще пуще:

– Жюльетта! Угадай, кто к нам пожаловал!

– Кто там? – спросила она с лестницы.

– Это же наш славный Паламед Бернарден! Наш милейший соседушка!

Моя жена, просияв улыбкой, сбежала по ступенькам.

– Доктор? Как я рада!

По голосу я понял, что ее душит смех. Она взяла его лапищу обеими руками и прижала к сердцу.

– Ах, спасибо вам, доктор! Представьте, я выздоровела. Этим я обязана вам.

Толстяку было явно не по себе. Он вырвал руку из ладошек моей жены, решительно направился к своему креслу и сел.

– Не угодно ли чашечку кофе?

– Да.

– Что еще я могу вам предложить? Вы знаете, что жизнь мне спасли вчера? Чем вас порадовать?

Он тупо молчал.

– Миндальное пирожное? Яблочный торт?

Ничего этого в доме не было. Я даже испугался, не перестаралась ли Жюльетта. Но она так искренне забавлялась, продолжая перечень несуществующих лакомств:

– Большой кусок кекса с цукатами? Меренги? Черносмородиновое желе? Шоколадные эклеры?

Она вряд ли и видела-то в жизни подобные десерты. Доктор начал сердито хмуриться. После долгого угрюмого молчания он произнес:

– Кофе!

Будто не заметив его невоспитанности, моя жена удивилась:

– Ничего, в самом деле? Ах, как жаль. Мне было бы так приятно вас попотчевать. Благодаря вам, доктор, я словно заново родилась!

Легко, как козочка, она поспешила на кухню. Уж не знаю, что бы она делала, если бы наш гость захотел предложенных пирожных. Посмеиваясь, я сел рядом с ним и спросил:

– Дорогой Паламед, что вы думаете о китайской таксономии?

Он ничего не ответил. Даже не выразил удивления. Его усталый взгляд я истолковал бы так: «Опять мне придется выслушивать болтовню этого типа».

Я твердо решил быть занудой.

– Борхес потрясающе об этом пишет. Уж не обессудьте, я процитирую этот всем известный пассаж из «Расследований»: «На древних страницах одной китайской энциклопедии под названием «Небесная империя благодетельных знаний» написано, что животные делятся на а) принадлежащих Императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) сосунков, д) сирен, е) сказочных, ж) отдельных собак, з) включенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, к) бесчисленных, л) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, м) прочих, н) разбивших цветочную вазу, о) похожих издали на мух»[5]. Вот так классификация, не правда ли, ученому мужу вроде вас впору ей улыбнуться или даже посмеяться от души?

И я прыснул самым цивилизованным образом, в кулачок. Месье Бернарден остался каменно невозмутим.

– Однако же я знаю людей, которых это нимало не развеселит. И впрямь, помимо комичной стороны, этот пример иллюстрирует щекотливый вопрос таксономического подхода. Нет никаких оснований полагать, что наши ментальные категории менее абсурдны, чем древнекитайские.

Жюльетта принесла нам кофе.

– Ты не утомил нашего дорогого доктора своими малопонятными рассуждениями?

– Нельзя прочесть Аристотеля, не задумавшись над этими вопросами, Жюльетта. И невозможно, единожды прочитав этот дивный в своей несуразности пассаж, не запомнить его наизусть.

– Тебе бы, наверно, надо объяснить доктору, кто такой Аристотель.

– Извините ее, Паламед, она, должно быть, забыла, какую роль сыграл Аристотель в истории медицины. В сущности, идея категории сама по себе несообразна. Откуда в человеке эта потребность классифицировать окружающий мир? Я не говорю о дуализмах, которые являются, можно сказать, естественной транспозицией исконной дихотомии, сиречь противопоставления «мужское – женское». По сути дела, термин «категория» применим лишь там, где имеют место более двух топик. Бинарная классификация не заслуживает этого названия. А вы знаете, к кому восходит первая тернарная классификация и, стало быть, первая категоризация в Истории?

Мучитель попивал свой кофе, всем своим видом словно говоря: «Болтай себе, болтай».

– Вы ни за что не догадаетесь – к Тахандру Лидийскому. Представляете себе? Почти за два столетия до Аристотеля! Какое унижение для Стагирита! Вы только подумайте, что пришло в голову Тахандру! Впервые человек додумался разделить окружающий мир согласно некому абстрактному порядку – да-да, абстрактному, мы с вами сегодня этого не сознаем, но по сути всякое деление на цифру больше двух есть чистейшей воды абстракция. Если бы существовало три пола, абстракция начиналась бы с деления на четыре, и так далее.

Жюльетта смотрела на меня с восхищением.

– Уму непостижимо! Ты никогда не рассказывал таких увлекательных вещей!

– Я ждал, моя дорогая, когда у меня появится достойный собеседник.

– Какая удача, что появились вы, доктор! Если бы не вы, я бы никогда не узнала о Тахандре Лидийском.

– Вернемся же к этому первому в истории опыту таксономии. Знаете, в чем состояла категоризация Тахандра? Она вытекала из его наблюдений над животным миром. Да-да, наш лидиец был своего рода зоологом. Он разделил всех животных на три вида, которые назвал так: животные, покрытые перьями, животные, покрытые шерстью, и – сидите крепче! – животные, покрытые кожей. Этот последний класс включает амфибий, рептилий, людей и рыб – привожу их в том порядке, в каком они перечислены в его трактате. Чудесно, не правда ли? Как мне нравится эта античная мудрость, ставящая человека в один ряд с животными!

– Я совершенно с ним согласна, – с энтузиазмом подхватила моя жена. – Человек и есть животное!

– Тут сразу возникает несколько вопросов: куда, например, Тахандр относит насекомых? Ракообразных? Оказывается, для него они – не животные! Насекомые являются в его глазах разновидностью пыли – за исключением стрекоз и бабочек, которых он относит к классу пернатых. Что касается ракообразных, их он считает подвижными раковинами. Раковины же, по его классификации, относятся к минералам. Как поэтично!

– А цветы? Куда он их поместил?

– Не сваливай все в одну кучу, Жюльетта, – мы говорим только о животных. Можно также задаться вопросом, как мог лидиец не заметить, что у человека есть волосяной покров, та же шерсть. Как и то, что у животных, покрытых шерстью, есть то, что мы называем кожей. Это весьма любопытно. Его критерий близок к импрессионизму. По этой причине биологи не преминули высмеять Тахандра. Никому как будто невдомек, что его учение представляет собой беспрецедентный скачок, как интеллектуальный, так и метафизический. Ибо его тернарная система не имеет ничего общего с диадой под личиной триады.

– А что это значит, Эмиль, – диада под личиной триады?

– Ну, представь себе, скажем, что он разделил бы животных на тяжелых, легких и средних. Гегель не додумался до лучшего… Что же произошло в мозгу лидийца в тот момент, когда он это сформулировал? Этот вопрос волнует меня чрезвычайно. Его изначальное наитие уже включало три критерия, или он начал с обычной дихотомии – перья и шерсть, – и затем, в процессе, обнаружил, что этого недостаточно? Ответа на этот вопрос мы никогда не узнаем.

Лицо месье Бернардена хранило выражение сапожника, забредшего в Византию: глубочайшее презрение было написано на нем. Но он все так же сидел, развалившись в «своем» кресле.

– И зря над ним смеются биологи. Разве сегодняшняя зоология выработала что-нибудь умнее в плане таксономии? Видите ли, Паламед, когда мы с Жюльеттой решили переехать за город, я купил справочник по орнитологии, чтобы ближе познакомиться с нашим новым окружением.

Я поднялся, чтобы достать книгу.

– Вот он: «Птицы мира», издательство «Бордас», 1994. Птицы описаны здесь следующим образом: сначала девяносто девять семейств неворобьиных, затем семьдесят четыре семейства воробьиных. Нелепый подход, ей-богу. Начинать описание существа с того, что оно не является чем-то… Голова кругом идет, как подумаешь, до чего так можно дойти. Что же будет, если мы станем говорить обо всех, начиная с не?

– В самом деле! – увлеченно поддакнула моя жена.

– Представьте себе, дорогой друг, что мне вздумалось бы начать ваше описание перечнем всего, чем вы не являетесь? Это было бы нечто немыслимое. «Все, что не есть Паламед Бернарден». Список получился бы длинный, ведь вещей, которыми не являетесь вы, так много. С чего же начать?

– Можно сказать, например, что доктор – не пернатый.

– Совершенно верно. Равным образом он не зануда, не хам и не дурак.

Глаза Жюльетты округлились. Она побледнела и зажала рот рукой, чтобы не прыснуть.

Лицо же нашего гостя не выразило ничего. Произнося последнюю реплику, я внимательно всматривался в его черты. Ни-че-го. Ни малейшей искры не мелькнуло во взгляде. Ни единый мускул не дрогнул на лице. А между тем сомнений быть не могло: он слышал. Признаюсь, меня это впечатлило.

Выкручиваться, однако, опять надо было мне. Я продолжал наобум:

– Любопытно, не правда ли, что таксономия пришла в нашу жизнь через биологию. Разумеется, это объяснимо с точки зрения логики: зачем было бы изобретать категории для вещей, не отличающихся разнообразием, таких, как, например, гром. Множественность и разнородность рождают потребность в классификации. А что может быть множественнее и разнороднее, чем животный и растительный мир? Но здесь можно усмотреть и более глубинные соображения…

И тут я вдруг понял, что эти соображения, над которыми я столько думал, начисто вылетели у меня из головы. Я был не в состоянии вспомнить, к чему пришел за двадцать лет размышлений. А ведь еще не далее как вчера я отлично это помнил. Должно быть, это присутствие – гнетущее присутствие – месье Бернардена заблокировало мой мозг.

– Какие же это соображения? – пришла мне на выручку жена.

– Это пока всего лишь гипотезы, но не сомневаюсь, что я на верном пути. А вы как думаете, Паламед?

Мы ждали, затаив дыхание, но напрасно: он ничего не ответил. Я невольно восхитился им: слабоумный ли, нет ли, сосед был наделен этим мужеством – или хамством, – которым никогда не обладал я: он мог не отвечать. Ну хоть бы бросил «Не знаю» или пожал плечами. Абсолютная индифферентность. Если учесть, что человек навязывал мне свое общество на долгие часы, это выглядело почти сверхъестественно. Я только диву давался. И, признаться, завидовал ему, сам не будучи на такое способен. Он даже ничуть не смутился – смутились мы! Дальше просто ехать некуда! А впрочем, зря я удивлялся: если бы хамы стыдились своих манер, они бы не были хамами. Я вдруг поймал себя на мысли, что это, наверное, чудесно – быть таким скотом. Не жизнь, а малина: хами напропалую, а совестью будут мучиться другие, как будто это они дурно себя вели!

Вдохновение, окрылившее меня в начале «беседы», быстро сошло на нет. Я еще пыжился, разглагольствуя без передышки бог весть о чем, кажется о досократиках, но понимал, что сила не на моей стороне.

Был ли то плод моей фантазии? Мне почудилось на лице соседа выражение, которое я мог бы облечь в следующие слова: «Ну что ты из кожи вон лезешь? Верх одержал я, и ты не можешь этого не знать. Сам факт, что я ежедневно на два часа оккупирую твою гостиную, – не лучшее ли тому доказательство? Будь ты хоть сто раз краснобаем, против очевидности не попрешь: я в твоем доме и действую тебе на нервы».

Ровно в шесть он ушел.

Ночью я не мог заснуть. Жюльетта это заметила. Она, надо понимать, догадывалась, что меня гложет, и сказала:

– Ты был сегодня силен.

– Мне тоже так показалось сначала. Но теперь я в этом сомневаюсь.

– Целая лекция по философии, чтобы в итоге дать ему понять, что он зануда! Я чуть не зааплодировала.

– Пусть так. Но что толку?

– Ты, считай, плюнул ему в лицо.

– Таким людям плюй в глаза – им все божья роса.

– Ты мог убедиться, что он не способен тебе ответить.

– А ты могла убедиться, что неловко было нам, а не ему. С него как с гуся вода.

– Откуда ты знаешь, что происходит у него в душе?

– Даже если допустить, что там что-то происходит, это не снимает нашей проблемы: он все равно сидит у нас в гостиной.

– Как бы то ни было, я сегодня повеселилась.

– Я рад.

– Завтра продолжим?

– Да. Больше нам ничего не остается. Вряд ли твое несуразное гостеприимство и моя разнузданная эрудиция вместе взятые помогут нам его выкурить. Но мы хотя бы развлечемся.

Вот до чего мы дошли.

Чем порой бывает полезна пагуба – она толкает человека на крайности. Я, никогда не занимавшийся самокопанием, поймал себя на том, что силюсь заглянуть в сокровенные глубины своего существа, словно в надежде отыскать там неведомую мне силу.

Не найдя таковой, я, однако, узнал много нового о себе. Мне, к примеру, было невдомек, что я трусоват. За сорок лет преподавания в лицее мне ни разу не пришлось столкнуться с какой бы то ни было травлей. Ученики меня уважали. Думаю, я пользовался безусловным авторитетом. Но я зря сделал из этого вывод, что на моей стороне сила. В действительности на моей стороне была всего лишь культура: с культурными людьми мне было легко ладить. Стоило единожды столкнуться с хамом – и я увидел, как мало могу.

Я искал воспоминания, которые могли бы мне пригодиться; их было много, но все сплошь бесполезные. Системы защиты человеческого разума непостижимы: призываешь его на выручку, а он вместо помощи показывает красивые картинки. В сущности, он где-то прав, ибо эти картинки, хоть и не решают проблемы, спасительны в трудный момент. Память ведет себя подобно продавцу галстуков в пустыне: «Воды? Нет, но, если угодно, имеются галстуки на любой вкус» – то есть в моем случае: «Как избавиться от непрошеного гостя? Понятия не имею, но вспомните осенние розы, что были так пленительны когда-то…»

Жюльетте десять лет. Мы росли в большом городе. У моей жены в десять лет были самые длинные волосы в школе. Цветом и блеском они походили на дорогой сафьян. Мы с ней были женаты уже четыре года. Наш брак был признан всем миром и в первую очередь родителями – особенно моими, которые отличались широтой взглядов.

Они даже иногда приглашали мою супругу к нам на ночь – правда, я у нее не ночевал никогда, так как ее родители считали, что нам еще «слишком рано». Эта строгость меня озадачивала: они ведь знали, что их дочка частенько проводит у меня ночи. В моем доме, стало быть, допускалось то, что было запретно под их кровом. Я находил это странным, но ничего не говорил, боясь обидеть Жюльетту.

Мои родители жили небогато: у нас не было ванной, только душ. Ванна поэтому до сих пор остается для меня синонимом роскоши. Душевая комната не отапливалась, и я храню одно связанное с ней воспоминание, сам не понимая, почему оно мне так дорого. Мы с Жюльеттой мылись вместе, с тех пор как поженились, и это не вызывало во мне ни малейшего трепета: нагота моей жены была таким же явлением природы, как дождь или закат солнца, и мне даже в голову не приходило усмотреть в ней эротизм.

Разве только зимой. Вечером, перед сном, мы вместе принимали душ. Раздеться в этой промороженной комнатке было целым приключением. Каждый раз, снимая с себя тот или иной предмет одежды, мы оба визжали от холода, который пронизывал все сильней. И, оставшись нагими, как две ящерки, мы были единым протяжным воплем заледенелого страдания.

Юркнув за клеенчатую занавеску, я открывал кран. Вода сначала текла ледяная, что вызывало новый залп визга. Моя малолетняя супруга куталась в занавеску, защищаясь от холодных струй. А потом душ вдруг начинал плеваться кипятком, мы верещали от неожиданности и заливались смехом.

Я уже тогда был мужчиной: регулировать температуру воды полагалось мне. Задача не из легких: от малейшего прикосновения к крану кипяток сменялся ледяной струей и наоборот. Требовалось как минимум десять минут проб и ошибок, чтобы добиться сносной температуры. Все это время Жюльетта, задрапированная в клеенчатый пеплум, нервно хихикала от ужаса при каждом перепаде.

Когда вода начинала течь в меру горячая, я протягивал ей руку, приглашая под душ. Занавеска разматывалась, открывая белокожую худобу десяти лет от роду, прикрытую роскошной темно-рыжей шевелюрой. От ее дивной прелести у меня захватывало дух.

Она вставала под струи, повизгивая от удовольствия: что-что, а регулировать температуру я наловчился. Я брал в руки ее длинные волосы и мочил их, всякий раз изумляясь, как они на глазах уменьшаются в объеме под водой. Я скручивал их, словно хотел свить канат. Ее узкая спина открывалась мне во всей своей белизне, с торчащими лопатками, похожими на сложенные крылышки.

Куском мыла я тер ее волосы до тех пор, пока они не покрывались густой пеной. Я собирал их в пучок на макушке, мял и месил, вылепливал корону больше ее головы. Потом я намыливал ее всю, и, когда забирался в укромное местечко между ног, Жюльетта пронзительно взвизгивала – от щекотки.

Мы могли ополаскивать друг друга часами. Нам было так хорошо под горячими струями, что выходить совсем не хотелось. Однако пора было решаться. Я закрывал кран, Жюльетта отдергивала занавеску, и нас тут же обдавало леденящим холодом. С дружным воплем мы хватались за полотенца.

Жюльетта синела, мне приходилось ее растирать. Она смеялась, стуча зубами, и говорила: «Я умираю». Затем, надев длинную белую ночную сорочку, торопила меня, чтобы я поскорее согрел ее в кровати.

Войдя в комнату, я видел только мокрые волосы на подушке: единственный ощутимый знак ее присутствия, ибо худенькое тело было неразличимо под пуховой периной. Я нырял в кровать, и мне улыбалось ее лукавое личико. «Я замерзла», – жаловалась она. Тогда я обнимал ее, крепко прижимал к себе и согревал, старательно дыша ей в шею.

Итак, мои единственные воспоминания детства, которые можно отнести к разряду эротических, связаны с зимой. Чем они поражают меня, так это непрерывным чередованием ощущений, от муки к удовольствию и обратно: как будто мне было необходимо страдать от холода, чтобы познать изумительные прелести моей десятилетней супруги и на взгляд, и на ощупь.

Теперь я понимаю, что это лучшие воспоминания моего детства, а значит, и всей моей жизни.

Почему, черт возьми, надо было появиться мучителю, чтобы я откопал в своей памяти такой клад?

Волосы Жюльетты побелели и были теперь коротко острижены. В остальном же она нисколько не изменилась. Ничто в ней не говорило о старости. Скорее казалось, что расстаться со своей гривой ее заставила перенесенная тяжелая болезнь.

То, что осталось от ее шевелюры, имело теперь восхитительный цвет, казавшийся искусственным: чуть голубоватая белизна романтического флёра.

И мягкость! О, мягкость поистине неземная. Даже пушок на головке младенца показался бы в сравнении с ней жестким. Наверно, таковы волосы ангела.

У ангелов не бывает детей. И у Жюльетты их не было. Она сама была своим собственным ребенком – своим и моим.

Уму непостижимо, как тянутся дни. Все почему-то говорят, что время летит быстро. Это неправда.

В том январе это было неправдой более, чем когда-либо. Точнее сказать, каждый отрезок дня имел свой ритм: вечера были долгими и отрадными, утра – короткими и полными надежд. После обеда невысказанная тревога ускоряла темп, и минуты летели с головокружительной скоростью. А ровно в четыре часа время застревало на месте.

Жизнь неладно устроена: два часа, отведенные месье Бернардену, мало-помалу стали центром наших дней. Не решаясь признаться в этом друг другу, мы были уверены, что оба так думаем.

Я твердо решил не сдаваться. Коль скоро сосед навязывал нам свое общество, чтобы молчать, не логично ли было обрушивать на него поток слов, непрерывный и пустопорожний? Непрерывный, чтобы не заскучать ненароком, пустопорожний – чтобы заскучал он.

Должен признаться, порой мне это даже нравилось. Мне никогда не случалось много говорить в обществе, а теперь, на старости лет, жизнь заставила, – если общество доктора можно было считать таковым. Преподавательский опыт мне очень помог, но тут имелась существенная разница: в лицее я должен был заинтересовать учеников. В моей гостиной же, наоборот, я старался как мог быть отменно скучным.

Так я открыл истин у, о которой раньше и не подозревал: быть скучным собеседником гораздо веселее, чем интересным. На занятиях, пытаясь показать ученикам живой образ Цицерона, я иной раз тайком подавлял зевоту. Зато потчуя нашего мучителя своими неудобоваримыми познаниями, я внутренне потешался. Теперь-то я наконец понял, почему лекции почти всегда бывают смертельно скучны.

Поскольку занудой я был начинающим, случались у меня и лакуны. Я заполнял их чем мог. Однажды, после того как я битый час разглагольствовал о Гесиоде, слова иссякли. Повисла пауза, и тут бес попутал меня задать бестактный вопрос:

– А как поживает мадам Бернарден?

Сосед отреагировал не сразу, и на сей раз его можно было понять: где Гесиод и где его жена, от такой резкой смены предмета любой бы растерялся.

Он, по обыкновению, ничего не ответил. Только посмотрел на меня обиженно. Но я этим больше не заморачивался, ибо постиг одну простую истину: Паламед Бернарден всегда и по любому поводу выглядел недовольным.

– Да-да, – подлил я масла в огонь. – Вы сами знаете, как мы рады видеть вас каждый день. Нам было бы еще приятнее, если бы ваша жена оказала нам честь хоть раз прийти с вами.

Про себя я думал, что на самом деле присутствие его половины может только усугубить ситуацию. А поскольку гостю мое предложение явно пришлось не по душе, я решил, что это просто находка.

– Полноте, ваша деликатность общеизвестна, Паламед. Почему бы вам не прийти вдвоем выпить чаю или кофе, скажем, завтра после обеда?

Молчание.

– И Жюльетта будет рада иметь подругу. Как зовут мадам Бернарден?

Пятнадцать секунд раздумья.

– Бернадетта.

– Бернадетта Бернарден?

Я глупо рассмеялся, от души радуясь собственному хамству.

– Паламед и Бернадетта Бернарден. Необычное имя в сочетании с именем банальным, но итеративным. Чудесно!

И тут произошло неожиданное: наш сосед высказался по существу:

– Она не придет.

– О, извините, я не хотел вас обидеть! Покорнейше прошу прощения. Ваши имена очаровательны.

– Дело не в этом.

Он редко бывал столь многословен.

– Надеюсь, она не заболела?

– Нет.

Сознавая свою бестактность, я, довольный собой, продолжал расспросы:

– Вы с ней живете дружно?

– Да.

– В таком случае, будьте проще, Паламед! Итак, решено. И чтобы вы не смогли отказаться представить нам вашу жену, мы приглашаем вас не на чай, а на ужин, завтра в восемь часов. Как вам должно быть известно, пренебречь приглашением на ужин – это верх невоспитанности.

Жюльетта выглянула из кухни и уставилась на меня с ужасом. Успокоив ее взглядом, я продолжал без тени смущения:

– Однако, поскольку нам нужно хорошенько подготовиться к такому важному событию, мы просим вас, дорогой Паламед, не приходить к нам завтра после обеда. Давайте на сей раз потерпим до вечера, тем радостней будет встреча.

Жюльетта поспешно удалилась в кухню, чтобы скрыть душивший ее смех.

Вид у месье Бернардена был убитый. Надо полагать, по этой причине он – о, чудо! – ушел без пяти шесть. Я ликовал.

Оставшись одни, мы с женой, в шоке от его афронта и нашего нечаянного приглашения, чуть не умерли от смеха.

– Знаешь, Эмиль, нам бы надо приглашать их каждый вечер. Тогда днем мы были бы свободны.

– Это мысль. Но подождем, пока не узрим воочию чары Бернадетты Бернарден. Сдается мне, что они упоительны.

– Она не может быть хуже своего благоверного.

Нам обоим искренне не терпелось ее увидеть.

Жюльетта проснулась в пять утра. Предстоящее событие так взбудоражило ее, что я даже встревожился.

С улыбкой, которая пленила меня в шесть лет, она спросила:

– А что, если накормить их какой-нибудь гадостью?

– Не надо. Не забывай, что нам придется есть вместе с ними.

– Ты думаешь?

– А как иначе? Да и все равно, вряд ли это удачная тактика. Лучше, наоборот, ошеломить их роскошью. Давай оденемся чересчур шикарно для домашнего ужина. И подадим им изысканные блюда, каких они не едали.

– Но… у нас же нет ни подходящей одежды, ни ингредиентов для такой роскоши.

– Ну, роскошь – сильно сказано. Цель игры – показать, что мы слишком хороши для них. А ведь это правда.

Это и была правда. Мы отмыли и вычистили до блеска гостиную. Полдня провели за стряпней. Когда наступил вечер, мы оделись самым не подходящим к случаю образом.

Жюльетта выбрала маленькое платье из черного бархата, выгодно подчеркивавшее ее тонкую фигурку.

Говорят, точность – вежливость королей. Но каков был бы король, обладавший только этим единственным достоинством? Нетрудно догадаться, что я говорю о нашем соседе. Он всегда приходил точно вовремя, минута в минуту.

Ровно в восемь часов в дверь постучали.

Месье Бернарден в этот вечер показался нам стройным и словоохотливым. Думаете, за день он похудел и научился разговаривать? Ничего подобного.

Просто мы увидели его жену.

Когда-то, очень давно, мы смотрели «Сатирикон» Феллини. Жюльетта весь сеанс не выпускала мою руку, как будто нам показывали какое-нибудь «Возвращение живых мертвецов». А когда дошло до сцены с гермафродитом в гроте, я насилу ее удержал: она хотела покинуть зал, так ей было страшно.

Так вот, когда вошла мадам Бернарден, мы оба позабыли дышать. Жена соседа оказалась такой же устрашающей, как феллиниевское создание. Нет, она не походила на него, отнюдь, но, подобно ему, была существом почти запредельным.

Сосед переступил наш порог, обернулся и, протянув руку за дверь, втащил внутрь нечто огромное и неповоротливое. Это была гора мяса, одетая в платье, или, вернее, завернутая в ткань.

Невероятно, но факт. Поскольку больше при докторе никого и ничего не было, напрашивался вывод, что это вздутие звали Бернадеттой Бернарден.

Впрочем, нет: вздутие – не то слово. Жир ее, слишком белый и гладкий, никак не напоминал воспалительный процесс.

Киста, вот что это было. Киста. Ева была создана из ребра Адама. А мадам Бернарден, наверное, выросла, как новообразование, во чреве нашего мучителя. Я слышал, иным больным приходится удалять внутренние кисты, которые весят вдвое, втрое больше их самих, – вот Паламед и женился на излишке плоти, от которого его благополучно освободили.

Это объяснение было, разумеется, моим досужим вымыслом. Но, если вдуматься, оно выглядело правдоподобнее, чем другая, «рациональная» версия: чтобы эта опухоль была когда-то женщиной – и даже симпатичной, если ее взяли в жены, – нет. Разум отказывался допустить такую возможность.

Впрочем, не время было размышлять: хочешь не хочешь, а пришлось принимать чету в нашем доме. Жюльетта показала себя настоящей героиней. Она вышла навстречу кисте и протянула ей руку:

– Дорогая соседка, как я рада с вами познакомиться!

К моему немалому удивлению что-то вроде толстого щупальца высунулось из массы жира и соприкоснулось с пальцами моей жены. У меня не хватило духу последовать ее примеру, и я пригласил двух тяжеловесов пройти в гостиную.

Мадам едва уместилась на диване. Месье занял свое кресло. Оба сидели неподвижно и молчали.

Нам было не по себе. Особенно мне: ведь я сам накликал это вторжение – этот наплыв жира под наш кров. И подумать только, что мое приглашение имело целью смутить соседа!

У Бернадетты не было носа; два едва различимых отверстия, очевидно, служили ей ноздрями. В двух узких щелках чуть выше угадывались глазные яблоки, но трудно было утверждать, что эти глаза что-нибудь видят. Особенно же меня заинтриговал рот: ни дать ни взять пасть спрута. Мне было любопытно, может ли это отверстие издавать звуки.

Как гостеприимный хозяин, я учтиво обратился к ней, сам удивляясь, до чего естественно это вышло:

– Дорогая мадам, что предложить вам выпить? Кир? Капельку шерри? Портвейн?

Тут произошло нечто устрашающее: глыба повернулась к мужу, и раздалось что-то вроде приглушенного урчания. Паламед, очевидно понимавший этот язык, перевел:

– Никакого спиртного.

Я растерялся, но все же не вышел из роли:

– Сок? Апельсиновый, яблочный, томатный?

Новый залп нечленораздельных звуков.

– Стакан молока, – перевел толмач. – Горячего и без сахара.

После десяти секунд неловкого молчания он добавил:

– Мне кир.

Мы с Жюльеттой, радуясь случаю сбежать, отправились на кухню. Пока грелось молоко, мы не решались даже посмотреть друг на друга. Чтобы разрядить атмосферу, я шепнул жене:

– У нас не найдется для нее рожка с соской?

Моя седая девочка судорожно хихикнула.

Жирное щупальце коснулось моей руки, когда я подал гостье стакан. Меня передернуло от брезгливости.

Но это было ничто в сравнении с омерзением, которое я испытал, когда оно поднесло стакан ко рту. Подобие губ округлилось и втянуло содержимое. Молоко было высосано залпом, но проглочено в несколько приемов; каждый глоток сопровождался чавкающим звуком, с каким резиновый вантуз прочищает засорившуюся раковину.

Меня била дрожь. Скорее, сказать что-нибудь, что угодно, лишь бы не молчать.

– Вы давно женаты?

Мое подсознание, когда я давал ему высказаться, всегда было бестактным.

По прошествии пятнадцати секунд муж ответил:

– Сорок пять лет.

Сорок пять лет с этой кистой. Я начинал лучше понимать душевное состояние соседа.

– На два года дольше нас, – сказал я с искренним почтением к столь долгому семейному стажу.

Однако мой голос, я это чувствовал, звучал фальшиво. Из-за этого мне было еще труднее себя контролировать, и я ляпнул чудовищный в своей неуместности вопрос:

– А дети у вас есть?

В ту же минуту я проклял свой язык. Дети? Разве можно иметь детей с… с этим? Но реакция месье Бернардена меня ошеломила. Он побагровел от гнева и прорычал:

– Этот вопрос вы мне уже задавали! В первый день!

Он аж запыхтел от ярости. Судя по всему, из себя его вывела вовсе не жестокость моего опрометчивого вопроса – а тот факт, что он на него уже отвечал. Этот срыв открыл мне глаза на еще одно качество нашего мучителя: его исключительную память. И этот дар служил ему лишь для того, чтобы обижаться, уличив кого-то в забывчивости.

Я промямлил извинение. Ни слова в ответ. Сказать что-то еще я боялся. К стыду своему, я не мог отвести взгляда от мадам Бернарден. Меня всегда учили, что нельзя пялить глаза на людей с физическими недостатками. Но я ничего не мог с собой поделать, это было сильнее меня.

Я обнаружил, что это существо, которому было не меньше семидесяти лет, на свои годы не выглядело. Кожа – лучше сказать, оболочка, в которую был упакован весь этот жир, – совершенно гладкая, без морщин, а голову венчала пышная черная шевелюра, блестящая, без единого седого волоска.

Какой-то бесовский внутренний голос нашептывал мне: «О да, Бернадетта свежа, как утренняя роза». Я кусал губы, силясь совладать с приступом неудержимого хохота. И тут мне бросилась в глаза небесно-голубая ленточка, которой кто-то – Паламед, кто же еще, – связал несколько прядей ее волос. Это кокетство меня доконало: смех вырвался наружу жалкой болезненной икотой.

Когда я все же нашел в себе силы остановиться, то увидел, что месье Бернарден сверлит меня недовольным взглядом.

Моя милая Жюльетта поспешила прийти мне на выручку:

– Эмиль, ты не займешься ужином? Спасибо, ты ангел.

Я удалился на кухню, успев услышать, как она пустилась в длинный монолог:

– Вы обратили внимание, какое сокровище мой муж? Он меня на руках носит, балует, как принцессу. И так было всегда, с шести лет. Да, нам было по шесть лет, когда мы познакомились. Мы полюбили друг друга с первого взгляда и больше не расставались. Пятьдесят девять лет мы вместе и до сих пор счастливы. Эмиль – человек редкого ума и очень образованный. Он мог бы заскучать со мной. Но нет! У нас с ним только хорошие воспоминания. В молодости у меня были очень длинные волосы, светло-каштановые. Он сам всегда ими занимался: мыл, расчесывал. Слыханное ли дело, чтобы преподаватель латыни и греческого был еще и отменным парикмахером? В день нашей свадьбы он сделал мне сказочную прическу. Вот, взгляните на фотографию. Нам здесь по двадцать три года. Эмиль был таким красавцем! Да он и сейчас красив. А знаете, я ведь сохранила свое свадебное платье. Я даже надеваю его иногда. Хотела выйти в нем сегодня, но вы сочли бы это чудачеством. А у меня, мадам, тоже нет детей. Я об этом не жалею. К молодым жизнь сегодня так сурова. В наше время было легче. Мы родились с разницей в один месяц, он 15 декабря, я 15 января. К концу войны нам исполнилось пятнадцать. Какое счастье, что мы не были старше! Эмиль ушел бы на фронт и мог погибнуть. А я не смогла бы жить без него. Вы меня понимаете, не правда ли? Вы ведь тоже так долго прожили вместе.

Я выглянул, чтобы посмотреть на разыгрывающийся спектакль. Жюльетта говорила с воодушевлением оратора, а наш мучитель сидел и смотрел перед собой невидящими глазами. С уверенностью сказать, что делала его жена, я не мог.

Пора было переходить к столу. Усадить мадам Бернарден оказалось нелегкой задачей. Две трети ее массы свисали по обе стороны стула. А вдруг он опрокинется? Во избежание обвала мы придвинули ее вместе со стулом как можно ближе к столу. Соседкины телеса были теперь надежно зажаты, вот только не стоило смотреть на валик жира, образовавшийся вокруг ее тарелки.

С тех пор прошел год, а я плохо запоминаю, что́ ел. Помню только, что мы расстарались, как могли, и приготовили самое что ни на есть изысканное меню. Скажете, бисер перед свиньями? Хуже. Свиньи едят все без разбора, однако хотя бы с видимым удовольствием.

Сосед же ел жадно и с отвращением. Он запихивал в себя колоссальные порции и морщился, будто глотал невесть какую гадость. Он никак не отозвался ни об одном из блюд. За весь ужин он произнес только одну фразу – необычайно для него длинную:

– Вы столько едите и остаетесь худыми!

Это было брошено нам как упрек. Меня так и подмывало ответить, что мы вряд ли растолстеем с тех крох, которые они нам оставили. Но я благоразумно придержал язык.

Все движения мадам Бернарден были чрезвычайно медлительны. Я думал, что мне придется помочь ей резать мясо, но она справилась сама. Надо сказать, ее рот работал вместо ножа. Она подносила к отверстию огромный ломоть и, вытянув губы, словно клюв, отрывала кусок. После этого щупальце медленно опускалось, чтобы положить на тарелку остаток, который после нескольких надкусов становился похож на съедобную скульптуру.

В этом была даже какая-то грация. А вот от того, что потом делал ее рот, к горлу подкатывала тошнота. Описывать это я не стану.

Но тут, по крайней мере, оставалось сомнение в ее пользу: не исключено, что соседка получала от еды удовольствие. А вот лицо ее мужа говорило прямо и недвусмысленно: такой скверной стряпни, как у нас, поискать. Что не мешало ему опустошать блюда, словно делая одолжение: «Кому-то же надо это есть».

Жюльетта, очевидно, думала то же, что я, и первой задала вопрос:

– А что вы обычно едите у себя дома, месье?

Пятнадцать секунд раздумья – и лаконичный ответ:

– Суп.

За этим могло стоять все, что угодно, но большего мы не узнали. Сколько ни допытывались наперебой: «Какой суп? Прозрачный, протертый, рыбный, овощной, гороховый, с гренками, с мясом, с лапшой, холодный, тыквенный, со сметаной, с тертым сыром, с луком-пореем?..» – в ответ повторялось одно только слово:

– Суп.

А ведь варил-то его он. Наверно, нельзя было так много с него спрашивать.

Десерт обернулся катастрофой. Это единственное блюдо, которое я запомнил, и не без причины: профитроли и к ним полная соусница растопленного шоколада. От вида и запаха шоколада киста пришла в возбуждение. Она хотела взять всю соусницу себе, а нам оставить выпечку. Мы с Жюльеттой не возражали против такого распределения, лишь бы избежать драм. Но воспротивился месье Бернарден.

Мы стали свидетелями семейной ссоры третьего типа. Доктор встал и сам положил несколько профитролей в тарелку своей половины. Затем он не слишком щедро полил их шоколадом и убрал соусницу подальше от нее. Как только предмет вожделения оказался вне пределов досягаемости, супруга взвыла. Издавая звуки, в которых не было ничего человеческого, она тянула щупальца к заветному Граалю. Тогда доктор взял его со стола, прижал к груди и сказал твердо:

– Нет. Нельзя. Нет.

Ответом ему был жалобный вой Бернадетты.

– Месье, – пролепетала моя жена, – дайте же ей. Я могу растопить еще шоколаду, мне нетрудно.

Ее вмешательство было проигнорировано. Тон между Бернарденами повышался. «Нет!» – рявкал он, а она кричала теперь что-то похожее на человеческие слова. Мало-помалу мы различили одно:

– Суп! Суп!

Стало быть, бедняга думала, что перед ней вариант ее привычной пищи. Я имел глупость сказать:

– Нет, мадам, это не суп, а соус. Его едят иначе.

Киста, очевидно, сочла меня идиотом, а мои пояснения неуместными, и завопила еще пуще.

Нам с Жюльеттой хотелось провалиться сквозь землю. Ссора становилась все жарче, никакого примирения не намечалось. В конце концов Паламед принял решение, до которого не додумался бы и царь Соломон: он вынул ложку из соусницы, облизал ее, а затем одним глотком выпил содержимое. Пустую соусницу он поставил на стол и поморщился, словно говоря: «Какая гадость этот ваш шоколад!»

Раздался последний душераздирающий вскрик кисты:

– Суп!

После чего бедняга осела, скукожилась и понуро затихла. К своей тарелке она не притронулась.

Нашему с женой возмущению не было границ. Каков мерзавец! Через силу вылакать соус, который ему не по вкусу, только чтобы проучить богом обиженное существо! Почему было не дать несчастной супруге полакомиться? Я готов был встать и своими руками приготовить целую кастрюлю жидкого шоколада для бедного млекопитающего. Но страх перед мучителем остановил меня.

С этой минуты мы оба прониклись к Бернадетте сочувствием и даже, пожалуй, нежностью.

После ужина мы вновь умостили телеса нашей гостьи на диване, а доктор развалился в кресле. Жюльетта предложила кофе. Месье буркнул «Да»; мадам, все еще обиженная, не издала ни звука.

Моя жена не стала настаивать и скрылась в кухне. Через десять минут она вернулась, неся на подносе три чашечки кофе и большую кружку шоколада.

– Суп, – сказала она, с любезной улыбкой протягивая кружку кисте.

Паламед нахмурился с видом более недовольным, чем когда-либо, но протестовать не посмел. Мне хотелось зааплодировать: как всегда, Жюльетта оказалась мужественнее меня.

Киста вылакала шоколад, мыча от удовольствия. Зрелище было отвратительное, но мы радовались за нее. А глядя на красное от гнева лицо ее мужа, и вовсе блаженствовали.

Я пустился в разглагольствования о роли Парменида в становлении философского словаря. Но как я ни старался говорить скучно, нудно, заумно и путано, гости не выказали ни малейшего признака раздражения.

Мало-помалу до меня дошло, что им даже нравится мой словесный понос. Не потому, что он был им интересен, – он их убаюкивал. Мадам Бернарден была не чем иным, как огромным пищеварительным органом. Издаваемый мной монотонный гул обеспечивал ей тот дивный покой, о котором мечтает сытая утроба. В общем, соседка провела чудесный вечер.

Ровно в 11 часов доктор поднял ее с дивана. Если во французском языке не существует слова «невозможно»[6], то слова «спасибо» не существовало в бернарденском. Мы сами готовы были их благодарить – за то, что они уходят.

Они пробыли у нас всего три часа, что было бы почти оскорбительно со стороны обычных гостей. Но с супругами Бернарден час впору было считать за два. Мы валились с ног от усталости.

Паламед удалился в ночь, таща за собой мертвый груз супружества. Казалось, здоровенный бурлак тянет баржу.

Наутро мы проснулись с пренеприятным чувством, что совершили вчера ошибку. Какую? Этого мы не знали, но не сомневались, что она нам еще аукнется.

Говорить об этом мы не решались. Мытье вчерашней посуды показалось нам благом: так замученные муштрой солдаты предпочитают тупую работу, ибо она успокаивает.

Перевалило за полдень, а мы так и не обменялись ни словом. Глядя в окно, Жюльетта дала первый залп, спросив как бы невзначай:

– Интересно, она уже была такой, когда он на ней женился?

– Я тоже об этом думал. Глядя на нее, невозможно представить, что она была когда-нибудь нормальной. С другой стороны, если она всегда была… такой, зачем он взял ее в жены?

– Он врач.

– Профессиональный долг, конечно, дело хорошее, но жениться на такой пациентке – это уж чересчур.

– Всякое случается, не так ли?

– Надо признать, что эта версия выглядит наименее фантастической.

– В таком случае месье Бернарден – святой.

– Странный святой, право! Вспомни-ка историю с шоколадным соусом.

– Суп. Ну да. Знаешь, сорок пять лет жизни с такой женой могут изменить человека не в лучшую сторону.

– Да уж, верно, поэтому он и стал таким чурбаном. Если не с кем говорить сорок пять лет…

– Но она ведь разговаривает.

– Она способна изъясняться, это да. Но поговорить-то с ней невозможно. Видишь, все ясно: Бернарден поселился в этой глуши, чтобы спрятать от людей свою жену. Почему у него испортился характер, тоже теперь понятно: от общения с ней – и только с ней одной. И понятно, зачем он вторгается к нам на два часа каждый день: то, что в нем осталось человеческого, нуждается в человеческом обществе. Мы – его последний якорь спасения: без нас он опустится до личиночного состояния своей половины.

– Я начинаю понимать, почему наши предшественники отсюда съехали.

– И правда, они были очень уклончивы на этот счет…

– Скорее, это мы ничего не хотели знать. Мы просто влюбились в Дом. Скажи они нам, что в подполе водятся крысы, мы бы заткнули уши.

– Я предпочел бы крыс.

– Я тоже. От крыс есть отрава, а попробуй отрави соседа!

– И потом, крыс хоть беседой занимать не надо. Вот что хуже всего: необходимость поддерживать разговор.

– Я бы сказала, поддерживать монолог!

– Да. Это же ужас, что нет никакого легального способа от него защититься. В глазах закона месье Бернарден просто идеальный сосед: он тихий – и это еще мягко сказано. Он не делает ничего запретного.

– Все же он чуть не сломал нашу дверь.

– Хоть бы он ее сломал! У нас был бы отличный повод заявить на него в полицию. А так – никаких оснований. Если мы скажем жандармам, что Паламед сидит у нас по два часа каждый день, над нами только посмеются.

– Разве полиция запрещает нам закрыть перед ним дверь?

– Жюльетта, мы об этом уже говорили.

– Давай поговорим еще. Лично я готова больше ему не открывать.

– Боюсь, во мне это крепко укоренилось. В Библии сказано: «Стучите, и отворят вам».

– Не знала, что ты такой ревностный христианин.

– Христианин я или нет, но я не могу не открыть, если стучат в мою дверь. Это слишком глубоко во мне сидит. Не только врожденные качества неискоренимы. Иные благоприобретенные черты тоже остаются на всю жизнь. Общество прививает рефлексы. Например, я не смог бы не здороваться с людьми, не протягивать руку при встрече.

– Как ты думаешь, он сегодня придет?

– На что спорим?

Меня одолел нервный смех.

Часы показывали не 3:59 и не 4:01, когда в дверь постучали.

Мы с Жюльеттой беспомощно переглянулись, как первые христиане, брошенные на растерзание львам.

Месье Бернарден скинул мне на руки пальто и направился к своему креслу. На миг мне подумалось, что, судя по виду, день у него не лучший. В следующую секунду я вспомнил, что его лицо выглядит так каждый день.

В его присутствии я не мог не ёрничать: срабатывал элементарный механизм самозащиты. Я спросил его самым светским тоном:

– Сегодня вы без вашей очаровательной супруги?

Он бросил на меня сердитый взгляд. Я сделал вид, будто не заметил.

– Мы с женой просто влюбились в Бернадетту. Теперь, когда мы наконец познакомились, не стесняйтесь, приводите ее с собой обязательно.

Я не кривил душой: уж если терпеть нашего мучителя, то, на мой взгляд, он смотрелся живописнее в обществе своей половины.

Паламед взирал на меня, как на слона в посудной лавке. Опять ему удалось меня смутить. Я растерянно забормотал:

– Это правда, уверяю вас. Не важно, что она… необычная. Нам она очень понравилась.

И тут мне наконец ответил лающий голос:

– Сегодня утром ей было худо!

– Худо? Ах, бедняжка, что с ней?

Сосед сделал глубокий вдох и выпалил победоносно и мстительно:

– Переела шоколада!

Фраза сопровождалась торжествующим взглядом: ба, да он был счастлив, что его жена больна, коль скоро это дало ему отличный повод покатить на нас бочку.

Я изобразил непонимание:

– Бедненькая! У нее, видно, слабое здоровье.

Ровно пятнадцать секунд его глаза метали молнии.

– Нет, у нее не слабое здоровье. Вы ее перекормили.

Было ясно, что он решил вывести нас из себя. Не желая поддаваться на провокацию, я заюлил:

– Бросьте! Вы же знаете, женщины – такие хрупкие создания… Китайский фарфор! Стоит чуть-чуть понервничать – и уже несварение.

Я едва удержался от смеха, сравнив этого монстра с китайским фарфором. Соседу, однако, было вовсе не смешно: его жирное лицо на глазах наливалось кровью. Вне себя от ярости, он рявкнул:

– Нет! Это вы! Это ваша жена! Это ваш шоколад!

И, тяжело пыхтя, вздернул подбородок, как бы ставя точку своим неопровержимым доводом.

Не прощения же у него просить, в самом деле! Я миролюбиво улыбнулся:

– О, это не страшно, когда муж – великий врач…

Он снова залился краской гнева, помотал головой, но слов больше не нашел.

– Дорогой Паламед, расскажите, как вы познакомились с вашей женой? – поинтересовался я тоном игрока в гольф.

Сосед был явно шокирован моим вопросом. Мне даже показалось, что он сейчас встанет и уйдет, хлопнув дверью. Увы, я принимал желаемое за действительное. После паузы он процедил сквозь зубы:

– В больнице.

Я так и предполагал, но прикинулся дурачком:

– Бернадетта работала медсестрой?

Пятнадцать секунд безмолвного презрения.

– Нет.

Я забыл, что нельзя давать ему возможности употребить одно из двух своих излюбленных слов. «Нет» было сказано, и, как я ни допытывался, не узнал больше ничего о прошлом мадам.

Сосед успокоился. Мало-помалу он осознавал свою победу. Да, мы поставили его в очень сложное положение, вынудили показать нам свою жену, да еще проигнорировали его запрет в истории с шоколадом, что было подрывом его семейного авторитета.

Но, как ни крути, и эту партию выиграл, конечно, он. В этом жестоком поединке перевес был отнюдь не на стороне того, кто умнее, хитрее, кто наделен чувством юмора и умеет ошеломить противника, обрушив на него потоки эрудиции. Нет, для победы требовалось иное: быть тупым, неподвижным, скучным, пустым.

Да, пустым – это, наверно, самое подходящее слово. Месье Бернарден был пуст, особенно пуст оттого, что толст: чем объемистее тело, тем больше в нем пустоты. Это закон природы: к примеру, ягоды, ящерицы, афоризмы плотны и наполненны, а тыквы, сырное суфле и торжественные речи раздуты прямо пропорционально своей пустопорожности.

Неутешительный вывод: возможности пустоты поистине ужасающи. Ею правят беспощадные законы. Пустота, например, отвергает добро, упорно воздвигая неодолимую преграду на его пути. Зато для зла у пустоты всегда открыты двери, точно для старого друга, встреча с которым отрадна для обоих, связанных общими воспоминаниями.

Если существует память воды, почему бы не быть и памяти пустоты? Памяти, сотканной из ксенофобии по отношению к добру («Я тебя знать не знаю, поэтому не люблю и не вижу причин менять мнение»), и короткого знакомства со злом («Старый дружище, ты был у меня частым гостем и оставил по себе добрую память, знай, что тебе здесь всегда рады!»)

Конечно, найдутся люди, которые скажут, что добра и зла не существует, – но это те, что никогда не имели дела с настоящим злом. Добро куда менее убедительно, чем зло, – просто потому, что у них разная химическая структура.

Добро, как золото, никогда не встречается в природе в чистом виде – поэтому естественно, что оно не впечатляет. У него к тому же имеется досадная привычка бездельничать: оно предпочитает просто показывать себя.

Зло же скорее подобно газу: его трудно увидеть, зато легко распознать по запаху. Оно чаще всего неподвижно, стелется удушливой пеленой и в таком виде кажется поначалу безобидным, – только потом, увидев его в деле, вы осознаете, как широко оно распространилось, – и шарахаетесь в ужасе, но уже слишком поздно. Газ вездесущ, его не выгонишь.

Читаю в энциклопедическом словаре: «Свойства газа: расширяемость, упругость, сжимаемость, тяжесть». Ни дать ни взять описание зла.

Месье Бернарден не был злом – он был большим пустым бурдюком, внутри которого дремал зловредный газ. Я поначалу считал его праздным, потому что он часами сидел, ничего не делая. Но это была только видимость: он вовсю делал свое черное дело – уничтожал меня.

В шесть часов он ушел.

На другой день он пришел в четыре часа и ушел в шесть.

На третий пришел в четыре и ушел в шесть.

И так далее.

У некоторых людей есть так называемые «с 5 до 7», или «счастливые часы» – так стыдливо именуют тайные свидания. Я бы внес предложение: пусть «с 4 до 6» обозначает прямо противоположное.

– И все-таки он ведь женился на увечной.

– По-твоему, это смягчающее обстоятельство?

– Ты только представь, каково жить с этой женщиной.

– Я дам тебе почитать «Нетерпение сердца».

– Эмиль, книги не могут быть ключом ко всему.

– Нет, конечно. Но книги – это ведь тоже соседи, идеальные соседи, которые приходят, только когда их зовут, а когда не хотят их больше видеть – уходят. Считай, что Цвейг – наш сосед.

– И что же говорит сосед Цвейг?

– Он говорит, что есть два рода сострадания, истинное и ложное. Я не поручусь, что сострадание месье Бернардена истинно.

– Разве мы вправе судить его?

– Его хамство дает нам все права. Разве он вправе навязывать нам свое общество на два часа каждый день?

– Я не о том, я пыталась сказать, что изначально его женитьба на Бернадетте все же была благородным порывом.

– Ты видела, как он с ней обращается? Это, по-твоему, благородно? Нет, недостаточно взять на иждивение инвалида, чтобы стать святым.

– Святым – нет. Просто добрым человеком.

– Он не добрый человек. Упаси Боже от такой доброты.

– Если бы он не взял ее в жены, что бы с ней сталось?

– Мы ничего о ней не знаем. Какой она была сорок пять лет назад? В любом случае, без него она бы несчастнее не стала.

– А каким был он сорок пять лет назад? Я вообразить не могу, что он когда-то был молодым и стройным.

– Стройным он, может, и не был.

– Но он был молодым, представляешь себе?

– Иные люди никогда не бывают молодыми.

– Но ведь он учился на медицинском факультете! Разве идиоту это может быть под силу?

– Я, пожалуй, начинаю в это верить.

– Нет, это невозможно. Я думаю, это старость испортила ему характер. Такое случается. Какими будем мы сами через пять лет?

– В одном я уверен: ты не будешь такой, как она.

Жюльетта рассмеялась и заголосила:

– Суп! Суп!

Я проснулся среди ночи с мыслью, которую до сих пор не решался сформулировать: месье Бернарден был мифологическим занудой.

Что он зануда, мы, конечно, давно уже знали. Но этого недостаточно: многих людей можно считать таковыми. Сосед же наш представлял собой архетип в чистом виде.

Я мысленно перебрал героев всех известных мне мифологий, от древних до нынешних. Выбор персонажей был широк. Нашлись все, кроме одного – архетипического зануды. Были нахалы, несносные болтуны, надоедливые волокиты, дамы, скучные во всех отношениях, и дети – оторви да брось. Но не было среди них никого похожего на нашего мучителя.

Мне выпало встретить человека, у которого, кроме как докучать ближнему, не было и намека на какое-либо занятие, а тем паче смысла жизни. Врач? Я никогда не видел, чтобы он кого-нибудь лечил. Пощупать лоб Жюльетты или не дать Бернадетте вылакать шоколадный соус – какая это медицина?

В самом деле, месье Бернарден жил на земле только для того, чтобы докучать. Доказательство тому – в нем не было ни грана радости жизни. Я долго наблюдал за ним: все ему претило. Он не любил ни есть, ни пить, ни гулять на лоне природы, ни говорить, ни слушать, ни читать, ни смотреть на красивые вещи – ничего. Хуже всего, что даже докучал он без радости: делал это на совесть, ибо в том было его предназначение, но никакого удовольствия не получал. Судя по его виду, он докучал, находя это большой докукой.

Будь он хотя бы подобен тем старым ведьмам, которые с извращенным наслаждением изводят окружающих! Мысль о том, что он счастлив, утешала бы меня.

Он, однако, отравлял себе жизнь, отравляя жизнь мне. Сущий кошмар. Хуже того: самые кошмарные сны кончаются, а моей беде конца не было видно.

Увы, да: заглядывая в будущее, я не видел никакой надежды на то, что ситуация изменится. На горизонте не маячило ничего похожего на развязку.

Не будь этот дом Домом с большой буквы, мы могли бы уехать. Но мы слишком любили нашу поляну. Если бы Моисей успел пожить в Земле обетованной, его бы не выжил оттуда никакой Бернарден.

Другим возможным исходом был естественный конец всякой человеческой жизни: смерть. Кончина нашего соседа – это было бы идеально. Увы, несмотря на свои семьдесят лет и нездоровую полноту, умирать он явно не собирался. К тому же у врачей, я слышал, продолжительность жизни выше средней.

Оставалась последняя возможность, та, о которой постоянно твердила Жюльетта: не впускать его в дом. Наверное, так мне и следовало поступить. Это было бы разумно и законно. И не будь я жалким малодушным учителишкой, нашел бы в себе силы. Увы, мы не выбираем, какими нам быть. Я трусоват не по собственному выбору, таким уж уродился.

Не без иронии я пришел к мысли, что это рок. Когда четыре десятка лет преподаешь латынь и греческий, поневоле будешь на «ты» с мифологией. А значит, была если не справедливость, то, по крайней мере, логика в этой злой шутке судьбы: кому, как не мне, филологу, встретить вживую нового архетипического персонажа?

Это как если бы я был специалистом по болезням печени и под конец жизни сам заболел циррозом: хворь, можно сказать, не ошиблась бы адресом.

Я улыбался, ворочаясь в постели, ибо постиг прискорбную и смешную истину: искать во всем смысл – утешение слабых.

Разумеется, полчища философов додумались до этого раньше меня. Но кому помогала чужая мудрость? Перед лицом стихийного бедствия – будь то война, хула, любовь, болезнь, сосед – человек всегда один-одинешенек, новорожденный и круглый сирота.

– А что, если нам купить телевизор?

Жюльетта чуть не опрокинула кофейник.

– Ты с ума сошел!

– Не для нас. Для него. Пусть тогда приходит, будем усаживать его перед телевизором и жить спокойно.

– Спокойно – под этот адский гомон?

– Не преувеличивай. Это вульгарно, но терпимо.

– Нет, это плохая идея. Одно из двух: или месье Бернарден не любит телевидения и будет дуться еще сильней, чем раньше, но все равно не уйдет. Или он любит телевидение, и тогда будет просиживать у нас не два, а четыре, пять, семь часов каждый день.

– Жуть. Об этом я как-то не подумал. А что, если подарить телевизор им?

Жюльетта рассмеялась.

И тут зазвонил телефон. Мы посмотрели друг на друга с ужасом. Почти два месяца мы жили в Доме, и нам еще ни разу никто не звонил.

– Ты думаешь, это… – пролепетала Жюльетта дрожащим голосом.

Я рявкнул вне себя:

– Конечно, это он! Кто же еще? С четырех до шести ему уже мало! Теперь он начинает с завтрака!

– Эмиль, пожалуйста, не подходи, – проговорила моя жена умоляющим голосом.

Она была бледна как полотно.

Клянусь, я не хотел снимать трубку. Но история повторилась, то же самое произошло, когда он стучал в дверь: это было сильнее меня. Мне стало худо, я не мог вздохнуть. А звонок все не смолкал! Теперь уже не оставалось сомнений, кто звонит.

Еле живой от стыда и на грани нервного срыва, я кинулся к аппарату и снял трубку, оглянувшись на Жюльетту, которая закрыла лицо руками.

Каково же было мое изумление, когда вместо ожидаемого бурчанья я услышал в трубке самый прелестный и юный из женских голосов:

– Месье Азель, я вас не разбудила?

В тот же миг я вздохнул полной грудью.

– Клер!

Моя жена тоже просияла, удивившись и обрадовавшись не меньше меня. Клер была моей лучшей ученицей за все сорок лет. Она закончила лицей в прошлом году. Мы считали ее почти родной.

Малышка Клер объяснила мне, что получила водительские права. Она недавно купила машину, подержанную, но в хорошем состоянии, и теперь мечтала приехать на ней навестить нас.

– Ну конечно, Клер! Для нас нет большей радости!

Я объяснил ей, как до нас добраться, и она сказала, что приедет послезавтра часа в три. Я с радостью предвкушал встречу, как вдруг вспомнил о месье Бернардене.

Увы, девушка уже прощалась со мной. Я не успел предложить другой час: быстрая, как ласточка, она повесила трубку.

– Она приедет послезавтра, – нерешительно сообщил я жене.

– В субботу! Вот радость-то! Я так боялась, что больше ее не увижу!

Жюльетта была счастлива. Мне пришлось собраться с духом, чтобы добавить:

– Она приедет в три часа. Я хотел предложить другое время, но…

– А.

Радости поубавилось. Однако моя жена не подала виду и даже рассмеялась:

– Кто знает? Может быть, это будет забавная встреча.

Боюсь, она сама не верила в то, что говорила.

Клер была девушкой из другого времени. Я говорю это не потому, что она учила в свои юные годы латынь и греческий: чтобы не принадлежать к своей эпохе, ей не нужны были мертвые языки. У нее было такое доброе и кроткое лицо, что современники не находили ее хорошенькой, и она так часто улыбалась, что слыла у сверстников пустоголовой.

Она переводила с листа Сенеку и Пиндара на изящный и утонченный французский и, казалось, даже не сознавала своего дарования. Зато ее одноклассники понимали ее превосходство и на этом основании презирали ее. Я часто замечал, что ум не в почете у лицеистов.

Клер была выше всего этого. Между нею и мной завязалась подлинная дружба. Ее родители, люди славные, но недалекие, вечно попрекали ее пристрастием к древним языкам: они были бы счастливы, пойди она учиться чему-нибудь более серьезному, например на бухгалтерские или секретарские курсы. Изучать мертвый язык – это казалось им пустой тратой времени. А уж изучать целых два!..

Как-то раз я пригласил Клер к обеду. Ей в тот год исполнилось пятнадцать; Жюльетта влюбилась в нее с первого взгляда, и это было взаимно. Мы по преклонным летам не годились ей в родители, и она стала для нас почти внучкой.

Нас троих связала на редкость крепкая дружба. Клер была единственным существом из внешнего мира, имевшим для нас значение.

Имя подходило ей как нельзя лучше[7]: она лучилась светом, притягивающим взгляд. Эта девочка была из тех поистине редких людей, одно присутствие которых способно осчастливить.

Теперь Клер было уже восемнадцать, но она ничуть не изменилась: нас связывала все та же глубокая приязнь, хоть мы не видели ее почти год.

Она всегда обращалась ко мне «месье Азель», а вот Жюльетту с их первой встречи звала по имени. Я не обижался: ведь моя жена была и моим ребенком, что приближало ее к молодой девушке.

Клер не пробыла у нас и десяти минут, а в доме как будто все осветилось. Она что-то рассказывала, но дело было не в словах, а в ней самой. Ее веселость обдавала нас солнечными брызгами. Мы так радовались, что она нас не забыла. Внешний мир был нам безразличен, но она – просто необходима.

В дверь постучали. Уже четыре часа! А я-то хотел заранее предупредить малышку о нашем непрошеном госте, чтоб она поняла все правильно.

– О, вы кого-то ждали? Я ухожу…

– Клер, нет! Пожалуйста!

Месье Бернарден был явно возмущен тем, что мы посмели принимать кого-то в часы, принадлежавшие ему. Он что-то неприветливо буркнул, когда Клер поздоровалась с ним, просияв своей дивной улыбкой. Нам с Жюльеттой стало неловко за его грубость, как будто это была наша вина.

Он развалился в своем кресле, сидел неподвижно и молчал. Девушка посматривала на него приветливо, хоть и с удивлением. Она, видно, думала, что он наш друг, и поэтому сочла нужным к нему обратиться.

– В какой красивой местности вы живете! – воскликнула она своим очаровательным голосом.

Мучитель раздраженно поморщился, словно говоря: «Не хватало мне еще разговаривать с какой-то свистушкой, которая посмела явиться в мое время!»

Он не удостоил ее ответом. Я сгорал со стыда. Клер решила, что он туг на ухо, и повторила громче – он смерил ее взглядом, словно торговку на базаре. Мне хотелось его ударить. Но я лишь ответил вместо него:

– Месье Бернарден наш сосед. Он бывает здесь каждый день с четырех до шести.

Я надеялся, что Клер поймет суть этих визитов и догадается, что мы – жертвы мучителя. Увы, это было не столь очевидно: девушка подумала, что мы в самом деле дружим с этим человеком. Может быть, даже решила, что это мы его приглашаем. Повеяло холодом. Непоправимым холодом. Малышка больше не осмеливалась заговорить с незваным гостем, она обращалась теперь только к нам, но утратила свою непосредственность и веселый тон. А мы с Жюльеттой были так напряжены, что и вовсе говорили фальшивыми голосами. Наши улыбки были вымученны.

Кромешный ужас.

Клер долго не выдержала. Около пяти она собралась уходить. Мы хотели удержать ее; она сослалась на важную встречу, которую никак нельзя отменить.

Я проводил ее до машины и, как только мы остались одни, попытался объяснить ситуацию:

– Понимаете, нам трудно его не принимать, он наш сосед, но…

– Он славный. Для вас подходящая компания, – перебила меня девушка, по-своему истолковав мое замешательство.

Слова застряли у меня в горле. Впервые в жизни кто-то говорил со мной снисходительным тоном – и это была Клер, моя девочка, моя внучка! Клер, у которой я долго был любимым учителем, которая восхищалась мной, которая наполнила смыслом мою скромную карьеру, – в ее голосе я слышал теперь нотку жалкого сочувствия, предназначенного старикам!

Она пожала мне руку с ласковой и грустной улыбкой, в которой я прочел: «Что ж поделаешь, я не могу на вас обижаться за ваш возраст».

– Вы приедете еще, правда? Клер, вы приедете?

– Да-да, месье Азель, поцелуйте от меня Жюльетту, – ответила она, взглядом прощаясь навсегда.

Машина скрылась в лесу. Я знал, что больше не увижу мою ученицу.

Когда я вернулся в гостиную, жена с тревогой спросила меня:

– Она еще приедет?

– Да-да, – повторил я ответ девушки.

Жюльетта, кажется, успокоилась. Она, наверно, не знала об одной лингвистической тонкости: это только в математике плюс на плюс дает плюс, а повторенное дважды слово «да» равно отрицанию.

Зато месье Бернарден, похоже, все понял: я заметил, что в его тусклых глазах мелькнуло победоносное выражение.

Дыхание Жюльетты стало сонным. Я мог наконец побыть наедине с собой.

Я встал с постели и на цыпочках спустился по лестнице. Было уже за полночь. Не зажигая света, сел в окаянное кресло, которое присвоил себе мучитель. Только теперь я обнаружил, что от тяжести нашего соседа посередине образовалась глубокая яма.

Я попытался поставить себя на место Клер. Как ни умна была девушка, судить она могла только по видимости, и я не мог на нее обижаться.

Я сам совершал одну промашку за другой. Не скажи я ничего по поводу прихода месье Бернардена, Клер могла бы понять, что мы ему не рады. Но я зачем-то уточнил, что он бывает у нас каждый день с четырех до шести. И она сделала вывод, что этот идиот – наш друг.

Хуже того: я еще должен благодарить ее за то, что она так подумала. Как могло ей прийти в голову, что я терплю непрошеного гостя? Да если бы ей сказали, что столь почитаемый ею учитель неспособен отказать от дома хаму, она бы не поверила. Она слишком уважала меня.

Дальше ехать некуда: я, оказывается, сохранил лицо! Смех, да и только. Я, однако, готов был расплакаться. В ушах у меня звучал голос Клер, которая думала вслух: «В таком возрасте люди не переносят одиночества. Лучше любая компания, пусть не самая приятная, лишь бы не чувствовать себя брошенными. Но все-таки, чтобы человек, учивший меня мудрости древних философов, презиравший стадность и чтивший Симеона Столпника, опустился до такого уровня! Он говорил мне, что уезжает в деревню жить вдали от света, как Янсений в Иперне. И вот, подумать только, каждый день приглашает в гости какого-то неотесанного грубияна. Что ж, надо быть снисходительнее. Старость подобна кораблекрушению. Но я не хочу видеть, как идет ко дну его корабль, это выше моих сил. И уж тем паче не хочу снова встречаться с этим типом. Как только Жюльетта его выносит? Всё, больше я к ним ни ногой. Лучше сохранить их в памяти прежними. Да и у них есть теперь друг, я им больше не нужна».

Я не мог заставить замолчать этот голос. Я проклинал себя. Если бы только я мог ей все объяснить, когда провожал ее к машине! Но я не успел! Почему, ну почему я упустил этот случай?

В первый раз в жизни я понял, что уже стар. Я увидел это в глазах любящей меня всей душой девушки – откровение было от этого особенно жестоким.

Я состарился по собственной вине. Сегодня нельзя все валить на возраст: что такое в наши дни шестьдесят пять лет? Значит, корить я мог только себя.

И то сказать, было за что. Вина моя, правда не совсем обычная, была от этого не менее достойна презрения. Я был повинен в особого рода слабости: отрекся от собственного идеала счастья и человеческого достоинства. А говоря попросту – дал сесть себе на голову. И дал просто так, даже не ради чего-то: условностей, которыми я оправдывался, не существовало.

Это типично старческая позиция. Я состарился по заслугам, потому что вел себя, как старик.

А Жюльетта – допустим, я имею право отравить собственную жизнь, но кто позволил мне бросаться ее счастьем? Я поставил того, кого от души презираю, выше той, кого люблю. И ведь она сколько раз предлагала мне такой простой, такой легкий выход: всего-навсего не открывать дверь! Неужели это так трудно – не открыть дверь непрошеному гостю?

Да, я дал маху. Мне и в голову не приходило, что такая пустяковая слабость может повлечь за собой подобные последствия. К чему было лукавить перед самим собой: Клер, отвернувшись от меня, нанесла мне удар в самое сердце. Эта девочка, единственная из людей, уважала меня, зная за что, и тем самым возвышала в собственных глазах. Я не тщеславен, но каждому хочется хоть раз в жизни встретить восхищенный взгляд умного человека. Тем более, если старость не за горами, а человек этот молод.

А уж если вдобавок проникаешься нежными чувствами к юной поклоннице, она становится необходима тебе как воздух: Клер была внешней гарантией моей самоценности. Пока она уважала меня, я и в собственных глазах чего-то стоил.

В эту ночь я увидел себя смешным, убогим и недостойным уважения. Такой же казалась мне и вся моя жизнь.

Я был учителишкой в провинциальном лицее, сорок лет преподавал никому не нужные мертвые языки, жену во имя высоких принципов держал в четырех стенах вдали от простых житейских радостей, и даже того единственного, чем жизнь вознаградила меня, – искреннего восхищения способной ученицы – я теперь лишился. В глазах молодости я увидел то, что от меня осталось, – жалкого старика.

Подобно чеховскому герою, я шептал, глядя в окно: «Всякая жизнь – неудача. Всякая жизнь неудача». В этом смысле мой путь был обычным, до слез обычным, банальнейшим из падений.

Увязнув в яме, которую просидел месье Бернарден в своем кресле, я закрыл лицо руками и расплакался.

В четыре часа пополудни орудие пытки явилось ко мне в дом. Я пережил его приход стоически, как переживают потоп. Я не сказал ему ни слова. В это утро я не побрился и два часа поглаживал свой колючий подбородок со странным ощущением, что щетина произрастает из тела моего мучителя.

В шесть часов он ушел.

Вечером Жюльетта спросила меня, когда приедет Клер.

– Она больше не приедет.

– Но… вчера она сказала тебе, что…

– Вчера я просил ее приехать еще, а она ответила: «Да-да». Это значит «нет».

– Но как же, почему?

– Я прочел это в ее глазах: она к нам больше не приедет. Это моя вина.

– Что ты ей сказал?

– Ничего.

– Не понимаю.

– Нет, ты понимаешь. Не заставляй меня тебе объяснять. Ты все прекрасно поняла.

Моя жена не проронила больше ни слова за весь вечер. У нее был взгляд покойницы.

На следующее утро у нее поднялась температура до 39. Она слегла. Я сидел у ее постели. Она часто засыпала тяжелым, беспокойным сном.

Ровно в четыре в дверь постучали. Я был наверху, но мой слух обострился в последнее время, как у зверя в засаде.

И тут произошло чудо. Я почувствовал, как во мне поднимается волна незнакомой доселе силы. Я вдохнул полной грудью, челюсти мои сжались. Ни секунды не раздумывая, я сбежал вниз по лестнице, распахнул дверь и, выкатив глаза, гневно посмотрел в лицо моему противнику.

Его жирная рожа не выражала ничего. И тогда мои губы раскрылись, и поток ярости хлынул наружу.

– Вон! – заорал я. – Вон отсюда, и чтобы я вас больше не видел, не то, клянусь, вам не поздоровится!

Месье Бернарден никак не отреагировал. Регистр выражений его лица был узок, и удивление в него явно не входило. Он лишь нахмурился, а в его глазах мне почудилось что-то вроде недоумения, и это окончательно вывело меня из себя.

Я ринулся на него, схватил за лацканы пальто и с невесть откуда взявшейся силищей затряс, как грушу, выкрикивая:

– Вон, чертов зануда, вон! И чтобы духу вашего здесь не было!

С этими словами я отшвырнул его назад, как мешок с мусором. Он едва не упал, но все же удержался на ногах. На меня он даже не взглянул. Повернулся и своей неспешной, тяжелой походкой ушел прочь.

Остолбенев, я смотрел на удаляющуюся тушу. Так это, оказывается, совсем легко! Радость победы ошеломила меня: я только что испытал первый в жизни гнев и был им пьян. Как неправ Гораций, считая его безумием: напротив, гнев – это высшая мудрость; о, если бы он снизошел на меня раньше!

Я захлопнул дверь жестом пощечины – то была пощечина шестидесяти пяти годам слабости. Звонко рассмеявшись, я, окрыленный и сильный, точно генерал победоносной армии, в четыре прыжка взбежал наверх к постели Жюльетты и поведал ей о своем подвиге на манер героического эпоса:

– Представь себе! Он больше не придет, кончено, не придет никогда! Клянусь тебе, если он еще явится, я набью ему морду!

Моя жена печально улыбнулась и вздохнула:

– Это хорошо. Но и Клер больше не приедет.

– Я позвоню ей.

– И что ты ей скажешь?

– Правду.

– Ты признаешься, что два месяца не моргнув глазом терпел в своем доме хама? Признаешься, что сам открывал ему дверь, хотя имел полное право этого не делать?

– Я скажу ей, что он грозил сломать нашу дверь!

– А ты признаешься, что вилял перед ним хвостом? И даже не пытался произнести слова, которые бы нас освободили? Что тебе мешало сказать ему твердо, чтобы он больше не приходил?

– Я скажу ей, что сделал это сегодня. Я исправил свои ошибки, не так ли?

Жюльетта ласково и грустно посмотрела мне в глаза.

– Нужно ли было доходить до такой крайности? Твое сегодняшнее поведение иначе не назовешь. Ты был груб и необуздан. Ты потерял контроль над собой. Это был не поступок – взрыв.

– Ты не можешь отрицать, что это возымело действие! Все остальное – детали. Согласись, Бернарден лучшего и не заслуживал.

– Конечно. Но ты в самом деле хочешь рассказать обо всем этом Клер? По-твоему, тебе есть чем хвалиться?

Я не нашелся что ответить. Радость мою как сдуло. Жена повернулась в постели и тихо произнесла:

– Да и все равно она не оставила нам своего телефона. И адреса тоже.

На следующий день в четыре часа пополудни в нашу дверь никто не постучал.

Через день тоже. И так далее.

В 3:59 я еще испытывал все симптомы тревоги: затрудненное дыхание, холодный пот – короче, я хорошо понимал собаку Павлова.

Ровно в четыре все мои чувства до того обострялись, что я был как будто не в себе.

В 4:01 торжество током пронзало мое тело, и я содрогался, едва сдерживаясь, чтобы не запрыгать от радости.

Я употребляю несовершенный вид глаголов не случайно: эти условные рефлексы продолжались не день и не два.

В остальное время суток жизнь моя быстрее вошла в колею, я избавился от мучительного чувства ожидания, но то, что пришло ему на смену, мало походило на счастье. Синдром Бернардена не прошел бесследно: я просыпался по утрам с глубоким чувством непоправимого фиаско. Я не мог себе это объяснить, да не стоило и пытаться: чувство это было из области иррационального.

В самом деле, сравнив свою жизнь на тот момент (конец марта) с прежней, когда мы переехали в Дом (начало января), я мог убедиться, что вернулся к исходной точке: все условия были идентичны. Не стало мучителя, который приходил отравлять мои дни, и они текли так, как я всегда мечтал, вдали от мира, вне времени, в ничем не нарушаемой тишине.

Конечно, была история с Клер – но, поселившись здесь, я не ожидал и даже не надеялся, что девушка приедет нас навестить. Стало быть, я имел все основания полагать, что счастье вернулось к нам в первозданном виде и достаточно просто окунуться в него, как в теплую воду.

Однако я с удивлением понял, что не могу. Два месяца «Бернарденского ига» что-то сломали – я сам не знал, что именно, но ощущал утрату болезненно остро.

Например, хоть Жюльетта, конечно, не стала любить меня меньше, между нами теперь не было прежней атмосферы идиллического детства. Она ни разу не упрекнула меня и даже, казалось, обо всем забыла. Но это не мешало мне чувствовать в ней постоянное напряжение: она утратила свой чудесный дар отрешенности и умение слушать, которые я знал за ней всегда.

Нет, мы конечно же не были несчастны. Мы только потеряли что-то, нам самим неведомое, но жизненно необходимое. Я успокаивал себя, как мог, уповая главным образом на универсальный фактор – время. Оно рано или поздно сгладит этот риф. Скоро притупится острота воспоминаний, скоро они будут вызывать у нас лишь улыбку.

Я так верил в исцеление, что невольно торопил его: уже пытался шутить на эту тему, хохотал, вспоминая какой-нибудь эпизод вторжения или подражая тяжелой походке Паламеда, а то еще разваливался в опустевшем кресле – которое мы продолжали называть «его» креслом, никогда не уточняя вслух антецедент этого притяжательного местоимения.

Жюльетта тоже смеялась. Но – было ли в том повинно мое разыгравшееся воображение? – мне казалось, что смеется она не от души.

Иногда я видел, как она застывала у окна и долго смотрела на дом соседей с выражением неизъяснимой тоски.

Я вряд ли когда-нибудь забуду ночь со 2 на 3 апреля. Сон мой никогда не был особенно крепким, а после истории с Бернарденом еще ухудшился. Мне требовался порой не один час, чтобы уснуть. Я ворочался с боку на бок, кляня Бернаноса, утверждавшего, что бессонница – верх безволия. Понятно, когда живешь с верой, которая горы двигает, крепко спать, наверно, и вовсе детская игра. Но если всю метафизическую среду представляет собой страдающий ожирением врач, душевный покой становится недостижимым.

Вот и в ту ночь я час за часом ворочался в постели. Даже гипнотическое дыхание Жюльетты меня не успокаивало. Я начинал злиться на все вокруг, в том числе на тишину леса. В городском шуме бессонница не так мучительна. А здесь только плеск реки связывал меня с жизнью – такой тихий, что приходилось напрягать слух, чтобы его услышать, и даже это ничтожное усилие не давало телу расслабиться.

Мало-помалу вода зажурчала громче. Что случилось? Внезапный паводок? А что, если поляну затопит? В моем сонном мозгу уже возникали планы спасения: перенести мебель наверх, построить плот.

Сознание внезапно прояснилось, и я понял, что шумела отнюдь не вода – напротив, звук был механический, тарахтящий и маслянистый, словно где-то заводили мотор.

Я открыл глаза, чтобы собраться с мыслями. Да, я слышал шум машины, но она никуда не ехала. При этом непрерывный гул шел, казалось, издалека – по крайней мере, я так думал, потому что децибелам как будто приходилось преодолевать препятствия, чтобы добраться сюда.

Мой рассудок пришел к выводу, что бригада лесорубов валит деревья где-то в окрестностях. В это верилось минут пять, потом до меня дошло, что гипотеза не выдерживает критики: кто же работает в такой час? Да и знакомый мне визг бензопилы имел мало общего с этим мерным урчанием.

Не выдержав, я встал с постели, надел старые ботинки, накинул пальто и вышел из Дома. Гул шел от Бернарденов. Однако ни одно окно у них не светилось.

Я заключил, что в их доме, очевидно, имеется генератор для снабжения электричеством. Странно, правда, что раньше я никогда не слышал, как он работает. И кому пришло в голову включить его ночью? Впрочем, от такого зануды всего можно ожидать.

Так вот оно что! Соседушка не мог больше мучить нас с четырех до шести – и в отместку не придумал ничего лучше, как запустить мотор среди ночи.

Чертов Паламед! Приемчик, вполне его достойный. Ведь он прежде всего самому себе создал неудобства этим ночным концертом, который в его постели, надо думать, слышен в десять раз громче. Но, в сущности, это ничем не отличалось от прежних демаршей: когда он торчал у нас по два часа в день, ему от этого было еще тошнее, чем нам. Видно, его девиз таков: «Будем отравлять себе жизнь в надежде отравить ее и другим».

Я ответил ему вслух: «Ты думаешь, дурачина, что твоя новая находка нас беспокоит? Ошибаешься! Видел бы ты, как спит Жюльетта. Если бы не моя бессонница, и я бы ни за что не услышал твой компрессор! А вот сам ты, не иначе, коротаешь эту ночь все равно что в ядерном реакторе!»

Повеселев, я пересек по мостику речку и ступил на территорию Бернарденов. Какая чудная ночь! Ни одной звезды на небосводе, тяжелые, эбонитового цвета тучи, и ни ветерка – весной еще не веяло, она притаилась в неподвижном воздухе.

Обойдя дом, я заметил свет в гараже: видимо, там и был установлен их генератор. Оттуда шел и звук. Сосед, должно быть, забыл погасить лампу.

Я подошел к окну, чтобы увидеть агрегат. Гараж был полон дыма, и я не сразу разглядел, что там происходит. Работал мотор машины.

В долю секунды мне все стало ясно. Я ринулся на дверь – она была заперта. Тогда я бросился к окну, локтем выбил стекло, перебравшись через подоконник, мешком свалился внутрь и выключил зажигание. Не теряя времени на разглядывание лежавшего на полу тела, я рывком поднял дверь гаража.

Ухватив Паламеда под мышки, я выволок его на воздух.

Пульс еще прощупывался, но толстяк, похоже, был в критическом состоянии. Его лицо посерело, подбородок покрывала пена вперемешку со рвотой. Что делать? Врач-то он, а не я! Как прикажете мне, учителю латыни и греческого, спасать ему жизнь?

Надо было вызывать врачей. Но не от него: я слишком боялся встречи с Бернадеттой. Я помчался в Дом и позвонил в скорую помощь. «Высылаем машину», – ответили мне, но больница находилась черт-те где.

Весь на нервах, я вернулся к бездыханному соседу. Мне показалось, что он издает слабый хрип, но я не знал, хороший это симптом или плохой. Я только и мог, что похлопывать его по рукам, как будто это могло вернуть беднягу к жизни.

– Ах ты, окаянный зануда! – принялся я его чихвостить. – Ты ни перед чем не остановишься, да? Сдохнуть готов, лишь бы нам досадить! А вот те шиш, старина, и не мечтай! Я не дам тебе окочуриться, слышишь? На всей земле не сыщется другого такого исчадия ада, как ты!

Ему от моих проклятий не было ни жарко, ни холодно. Действие они оказывали на меня. И я продолжал:

– Ты что себе вообразил, а? Здесь тебе не театр! Думаешь, опустил занавес – и пьесе конец? Нет, шалишь! А если пьеса скверная, то это по твоей вине, вот так-то! Думаешь, я не мог бы стать лежачим камнем вроде тебя? Это во всех нас живет под спудом, не надо только распускаться! Никто никому не ломает жизнь, каждый сам хозяин своей судьбы. Если ты женился на больной, значит, можешь сам опуститься до растительного состояния? А знаешь, почему ты взял ее в жены? Да потому что в тебе уже тогда жил тупой пень, признавший в ней свою половину и свой идеал. С самого начала она была создана для тебя, твоя Бернадетта! Другую такую пару поискать! Нет уж, найдя женщину своей жизни, с собой не кончают! Сам посуди: что станется с ней без тебя? Об этом ты подумал, прежде чем сделать из своего гаража газовую камеру? На что ты надеялся? Что мы о ней позаботимся? Еще чего! За кого ты нас принимаешь? За Армию спасения?

Я кричал все громче, войдя в раж:

– И еще додумался выбрать такой способ самоубийства! Ты же врач! У тебя что, таблеток каких-нибудь под рукой не нашлось? Нет, конечно, тебе понадобилось наложить на себя руки самым отвратительным образом. Дурной вкус во всем – вот твой девиз. Или же… да, понятно, этот метод, единственный, оставлял тебе лазейку! Наглотайся ты снотворного или накинь петлю, разве я бы услышал? Но ты запустил мотор – так был шанс, что я спасу тебе жизнь. И я, дурак, попался на удочку, как всегда! А что, собственно, мне мешает довести твое дело до конца, затащить тебя назад, завести колымагу и запереть дверь? В самом деле, что мне мешает затащить тебя назад?

Если бы в эту минуту не взвыла сирена «скорой помощи», боюсь, что я в безумии своем так бы и сделал.

Санитары погрузили соседа на носилки, и машина укатила под оглушительный рев сирены.

Я чуть было не взмолился, чтобы и меня взяли с собой. Что-то во мне надломилось. Я еле доплелся до Дома, где меня встретила перепуганная Жюльетта: ее разбудила сирена «скорой помощи». Я без околичностей рассказал ей о случившемся. Побледнев, она осела на стул, закрыла лицо руками и прошептала:

– Вот беда-то! Вот беда-то!

От ее реакции я вконец обезумел:

– Скажи лучше: «Вот чудовище!» И не смей его жалеть! Неужели ты не понимаешь, что он ломал комедию с единственной целью отравить нам жизнь?

– Но, Эмиль…

– Как будто ты его не знаешь! А я-то, как идиот, купился на его трюк! Теперь он примеряет венец мученика! Нет, надо было оставить его подыхать. Мало того что я упустил отличный случай от него избавиться, так нам еще придется нянчиться с ним, и он будет вечно висеть камнем у нас на шее!

Жюльетта посмотрела на меня с ужасом. Так сухо она не разговаривала со мной ни разу за шестьдесят лет:

– Ты понимаешь, что говоришь? Это ты чудовище! Как тебе могла в голову прийти такая гнусность? Если бы не твоя бессонница, ты бы ничего не услышал, и он сейчас был бы мертв. Ты сейчас говоришь, как убийца, самый настоящий убийца!

– Убийца? Ты забываешь, что я спас ему жизнь.

– Это был твой долг! С той минуты, как ты узнал, что происходит, это был твой долг. Ты стал бы убийцей, если бы оставил его умирать. А то, что ты сказал сейчас, мерзко.

«Если бы она знала, что я чуть было не вернул его в газовую камеру», – подумал я – и понял, что не очень-то собой доволен.

– А Бернадетта? – добавила она, смягчившись.

– Я ее не видел. По-моему, она ничего не знает.

– Наверно, надо ей сообщить?

– Думаешь, бедняга поймет? Ручаюсь, что сейчас она спит без задних ног. И правильно делает.

– Завтра она проснется и увидит, что его нет. Для нее это будет шок.

– Подождем до завтра.

– Ты хочешь лечь спать как ни в чем не бывало? Как будто можно после этого уснуть!

– Что ты предлагаешь?

– Ты поезжай в больницу, а я пойду к ней.

– Ты с ума сошла? Она впятеро больше тебя. Может убить тебя запросто!

– Она мухи не обидит.

– Нет, я сойду с ума от страха за тебя. Я сам пойду к ней. В больнице я не нужен.

– Я с тобой.

– Нет. Кто-то должен остаться в Доме. Я дал «скорой» наш номер телефона.

– Ладно, тогда иди побудь с ней. Она не должна быть одна, когда проснется, а то испугается.

– По-моему, мы слишком добры к этим людям.

– Эмиль, это такой пустяк! Если ты не пойдешь, пойду я.

Я вздохнул. Не всегда хорошо иметь жену с золотым сердцем. Но по крайней мере в одном она была права: я все равно не смог бы уснуть.

Я взял карманный фонарик и обнял на прощание супругу, как солдат, отправляющийся на фронт.

Дверь, соединявшая их гараж с домом, оказалась не заперта. Я вошел – слабый луч фонарика осветил кухню. Зловоние наполнило мои легкие – страшно даже представить, что Бернардены ели. Пол был усыпан очистками. Я не пытался распознать их, мне хотелось одного: скорее покинуть эту помойку и вдохнуть воздуха почище.

Я открыл дверь кухни и поспешно захлопнул ее за собой, чтобы не дать распространиться запахам. Увы, напрасно: такая же вонь стояла и в гостиной. Меня замутило. Как могли здесь жить люди? Более того – как мог врач до такой степени пренебрегать элементарными правилами гигиены?

Мой нос разделил букет на составляющие: пахло подпорченным луком, прогорклым жиром, козлиным потом и – особенно сильно, странно и отвратительно – каким-то окисленным металлом. Меня доконал этот последний душок, не связанный ни с чем человеческим, животным или растительным: я в жизни не вдыхал столь нездорового запаха.

Нашарив выключатель, я зажег свет – и от увиденного чуть не прыснул со смеху. Над такой степенью дурного вкуса и впрямь можно было только посмеяться. Однако вот что меня удивило: обычно китчевая обстановка грешит избытком комфорта, чрезмерным уютом – тем, что немцы называют «gemütlich». Это же помещение походило скорее на вагон трамвая, который зачем-то вздумала декорировать консьержка: безобразное, холодное и в то же время смешное.

На стенах – ни одной картины, только медицинский диплом Паламеда в помпезной рамке, достойной портрета Сталина. Чтобы у тезки Шарлю[8] было до такой степени развито чувство уродливого и вульгарного – ну, знаете ли!

Я даже развеселился, но тут вспомнил о своей миссии. На второй этаж вела лестница, покрытая ковром липкой пыли. Поднявшись, я остановился и прислушался. Кажется, в тишине кто-то хрипел.

Мне захотелось убежать. Эти свистящие звуки не могли быть храпом – то, что я слышал, больше походило на сексуальное удовлетворение животного. Я отмел такую возможность: этого мне было бы не вынести.

Первая дверь в коридоре вела в чулан. Вторая тоже. Последняя – в ванную. Как ни дико, пришлось признать очевидное: один из чуланов был спальней.

Я вернулся к второй двери, открыл ее и, услышав хрип, понял, что попал по адресу. Содрогаясь от ужаса, я вошел в логово Бернадетты. Луч фонарика пробежал по каким-то не поддающимся опознанию предметам, затем в конце своего пути наткнулся на тюфяк, покрытый колышущимся студнем.

Это лежала она. Ее веки были сомкнуты – я немного успокоился, поняв, что напугавшие меня звуки были всего лишь сонным дыханием. Она спала.

Я нащупал выключатель – безобразная люстра залила комнату светом операционного блока. Мадам Бернарден это ничуть не помешало спать. Неудивительно: уж если она не просыпалась от собственных децибелов, ее вряд ли что-нибудь могло разбудить.

Супруги спали порознь. Я сделал вывод, что Паламед занимал другой чулан. Для второго тела – тем более тучного – просто не было места на куче тряпья, служившей постелью кисте.

По причинам, в которые я предпочел бы не углубляться, мне полегчало от мысли, что они не спят вместе. Оно было и к лучшему: благодаря своему ночному одиночеству Бернадетта не знала о попытке самоубийства и получила несколько лишних часов покоя.

Я сел подле нее на синтетический пуфик и приготовился охранять ее сон. Большие часы на стене напротив показывали четыре утра – я улыбнулся, подумав, что вторгся к соседу в час, диаметрально противоположный его вторжению к нам. Тут мне бросилось в глаза, что в комнате было еще трое стенных часов и будильник – все они показывали одно и то же время секунда в секунду. Припомнив гостиную, лестницу и коридор, я сообразил, что там стены тоже были увешаны часами: наверняка все они показывали время так же точно, как и в этой комнате.

Эта деталь, сама по себе необычная, еще больше поражала у таких нерях: в этом доме, видно, никогда не убирали и не проветривали, комнаты были заставлены коробками, полными отвратительного старья, – и в таком-то запущенном жилище кто-то следил за повсеместным присутствием болезненно точного времени.

Я начал понимать, почему Паламед всегда приходил минута в минуту. Захоти он специально создать интерьер, располагающий к самоубийству, не нашел бы ничего лучшего: этот дом, жуткий, омерзительный до смешного, заросший грязью, зловонный, неуютный, и в довершение всего это изобилие часов, выверенных до сотой доли секунды, пятикратно в каждой комнате напоминающих о том, что время беспощадно, – наверно, именно так выглядит ад.

Всхрап с подвизгом вновь переключил мое внимание на мадам Бернарден. Откуда этот хрип, не астма ли у нее? Нет, судя по спокойному сну – вряд ли. Я понаблюдал за циклом: огромная грудь медленно вздувалась, точно воздушный шар, и, достигнув высшей точки, резко, разом опадала, вызывая всякий раз этот звук – вздох чудовища. Тревожиться, стало быть, не стоило, то был феномен, объяснимый законами физики.

Если задуматься – я никогда не видел, чтобы кто-то так добросовестно спал: казалось, она вкладывает в это занятие душу. Всмотревшись в то, что условно буду называть ее лицом, я изумился, обнаружив написанное на нем истинное блаженство. Я вспомнил, как в коридоре принял ее хрип за животный оргазм, – я ошибался, в нем не было ничего сексуального, но удовольствие Бернадетта действительно получала. Во сне она, как говорится, ловила кайф.

Странным образом меня это взволновало. Было что-то трогательное в наслаждении этой громадной туши. Я поймал себя на мысли, что она во многом выше своего мужа: ее жизнь не абсурдна, раз ей знакомо удовольствие. Она любила спать, любила есть. Не важно, благородные это занятия или нет: наслаждение возвышает вне зависимости от его источника.

Паламед – тот не любил ничего. Я, правда, не видел его спящим, но имел основания полагать, что и спал он с отвращением, как делал все остальное. Впервые я понял, что мы все поставили с ног на голову: это не он был достоин жалости за сорок пять лет жизни с ней – жалеть следовало ее. Интересно, испытывает ли она какие-то чувства? Как воспримет известие о попытке самоубийства? Да и поймет ли, что значит это слово?

– Если он умрет, – прошептал я с неожиданной для меня самого теплотой, – кто тогда позаботится о тебе? Умеешь ли ты хоть что-то делать руками – или лучше сказать, щупальцами? Чем заполнены твои дни? Нельзя же непрерывно есть и спать. А знаешь, кого ты мне напомнила? Регину, собаку моей бабушки. Ребенком я ее обожал. Огромная старая сука, чья жизнь состояла из сна и еды. Она просыпалась лишь для того, чтобы поесть, и, покончив с едой, засыпала в ту же секунду. Она и десяти метров не могла пройти на своих ногах, приходилось ее перетаскивать. Верно, твой распорядок дня похож на Регинин?

Уже, наверно, лет пятьдесят, как я позабыл о той толстой суке. Воспоминание заставило меня улыбнуться.

– Все смеялись над ней. А я – я ее любил. Я наблюдал за ней: она жила как хотела – только ради удовольствия. Когда она ела, ее хвост так и ходил ходуном. А спала она в точности как ты: все ее тело сочилось наслаждением. В сущности, вы обе, она и ты, – философы.

На мой взгляд, нет ничего обидного в сравнении человека с животным. Каждый, кто знаком с греческими и латинскими авторами, знает о должном почтении к Миру. Не стоит и уточнять, что речь идет о животном мире, ибо – о, непогрешимая точность словаря! – мира человеческого не существует.

Я взирал на мадам Бернарден с умилением. Ее окутанный жиром сон теперь казался мне самым умиротворяющим на свете зрелищем. Я даже начал надеяться, что она никогда не проснется.

И произошло невероятное: я, более чем предрасположенный к бессоннице, тем паче в эту ночь, уснул на синтетическом пуфике, убаюканный храпом Бернадетты.

Я проснулся и открыл глаза. Киста со своего тюфяка робко поглядывала на меня, выражая испуг слабым похрюкиванием.

Армада часов сообщила мне точное время – восемь утра. Я вспомнил о своей миссии и, не зная, как начать, промямлил:

– Бернадетта… С вашим мужем случилось несчастье. Ничего страшного, он в больнице. Вы только не бойтесь, его жизнь вне опасности.

Мадам Бернарден никак не отреагировала. Ее глаза по-прежнему смотрели на меня. Я счел нужным объяснить:

– Он пытался покончить с собой. Я ему помешал. Понимаете?

Поняла ли она – этого я так и не узнал. Ее голова опустилась на тюфяк. Поэт сказал бы, что у нее был задумчивый вид, – на самом же деле никакого вида у нее не было вовсе.

Обескураженный и растерянный, я трусливо сбежал. В конце концов, свой долг я выполнил. Чем еще я мог помочь?

Когда я вышел из соседского жилища, чистота воздуха поразила меня, ослепила даже сильнее дневного света. Как я мог дышать в этом смрадном логове? Все-таки хорошо быть среди живых.

В Доме Жюльетта бросилась мне на шею.

– Эмиль, я так боялась за тебя!

– Есть новости из больницы?

– Да, ему уже лучше. Послезавтра его выпишут. Врачи пытались выяснить, что толкнуло его на этот шаг. Он ничего не ответил.

– Меня бы удивило обратное.

– Еще они спросили, намерен ли он повторить попытку. Он сказал «нет».

– В добрый час. А они знают, что он сам доктор?

– Понятия не имею. А что? Это что-нибудь меняет?

– Мне кажется, самоубийство врача должно привлечь особое внимание.

– Больше любого другого?

– Возможно. Ведь в каком-то смысле это нарушение клятвы Гиппократа.

– Расскажи лучше, как восприняла это Бернадетта.

Я поведал ей о последних нескольких часах и с особенным удовольствием живописал интерьер дома Бернарденов. Жюльетта фыркала от омерзения и хихикала одновременно.

– Как ты думаешь, мы должны о ней позаботиться? – спросила она.

– Не знаю. А вдруг от нас ей будет больше вреда, чем пользы?

– Надо ее хотя бы накормить. Давай отнесем ей суп.

– Жидкий шоколад?

– На десерт. И большую кастрюлю овощного супа на первое. Думаю, ест она много.

– То-то будет у нее праздник. Сдается мне, она проведет два чудесных денька, пока мужа нет.

– Как знать? Может быть, она его любит.

Я ничего не сказал, но про себя подумал, что любить Паламеда невозможно.

В Мове мы скупили чуть ли не весь запас овощей, что был в лавке, и, вернувшись из деревни, сварили целый котел супа. Я смотрел, как бурлит и бьется о стенки кастрюли овощной потоп, выплевывая на поверхность ошметки лука и сельдерея, – ни дать ни взять шторм на море с кружением водорослей и планктона. Я представлял себе будущее этой океанской баланды в утробе кисты: настоящий завтрак кита – и по качеству, и по количеству.

Около полудня мы с Жюльеттой понесли поднос за речку. Груз был тяжеловат даже для двоих: котел супа и кастрюлька шоколадного соуса. Войдя в кухню, моя жена залилась нервным смехом:

– Это еще хуже, чем я представляла по твоему рассказу!

– Вид или запах?

– Все!

На первом этаже никого не было. Мы поднялись наверх: мадам Бернарден так и лежала на тюфяке. Спать она не спала, но и ничего не делала: безмятежный покой заменял ей все занятия. Жюльетта кинулась к ней с соболезнованиями, искренность которых меня удивила:

– Бернадетта, я все время думала о вас. Я восхищаюсь вашим мужеством. Из больницы уже звонили: вашему мужу лучше, он вернется послезавтра.

Мы так и не узнали, поняла ли Бернадетта, да и слушала ли: она стерпела поцелуй моей жены, не сводя глаз с кастрюльки. Ее нюх безошибочно опознал содержимое. Только что такая спокойная, она заквохтала и потянулась щупальцами к предмету вожделения.

– Да, мы приготовили для вас два супа. Начать надо с большого, а второй на десерт.

Но туша и слышать ничего не желала. Что ж, в конце концов, без разницы, в каком порядке она будет есть. Жюльетта дала ей кастрюльку с соусом – соседка засучила ногами, захлюпала слюной. Щупальца сомкнулись вокруг сокровища и подняли его к ротовому отверстию. Она выпила содержимое одним глотком, урча и подвывая, точно помесь бородавочника с кашалотом.

Зрелище ее удовольствия было одновременно и отрадным, и омерзительным. Уголок рта моей жены улыбался, в то время как другой превозмогал тошноту. Киста поставила пустую кастрюльку, вылизав стенки до первозданной чистоты. Длинный язык высунулся еще раз, чтобы собрать капли с подбородка и усов. И тут произошло нечто в высшей степени трогательное: мадам Бернарден испустила вздох – долгий вздох блаженства с легкой примесью разочарования, оттого что счастье так быстро кончилось.

Жюльетта налила в миску овощного супа и подала ей. Бернадетта с любопытством принюхалась, попробовала языком – похоже, наша похлебка ей понравилась. Она вылакала ее, булькая, точно слив кухонной раковины.

– Надо было приготовить протертый суп, – сказала моя жена, увидев, что ошметки зелени, не попавшие в ротовое отверстие, повисли на подбородке, точно выброшенные прибоем водоросли.

Соседка между тем, звучно, по-мелвилловски, отрыгнув, улеглась на тюфяк. На миг мне почудилось в ее взгляде выражение королевы-матери, отпускающей своих подданных: «Благодарю вас, добрые люди, а теперь ступайте».

Она закрыла глаза и тотчас уснула. Ее храп сопровождался теперь звуками пищеварения, шумного, как стиральная машина. Все это было трогательно и тошно.

– Оставим кастрюлю и пойдем, – шепнул я жене.

На следующий день Жюльетта приготовила протертый суп.

Два дня кряду мы находили котел опустевшим, а мадам наполненной. Свою комнату она покидала только по нужде – слава богу, в этом ей не требовалось помогать.

– Если хочешь знать мое мнение, Бернадетта переживает сейчас самые счастливые дни в своей жизни.

– Ты так думаешь? – спросила жена.

– Да. Во-первых, твои супы, несомненно, лучше стряпни ее мужа, а поскольку еда – главное в ее жизни, эта перемена для нее чудо из чудес и настоящая революция. Но еще лучше – что мы оставили ее в покое. Я убежден, что Паламед силой заставляет ее вставать и спускаться в гостиную без всякой надобности.

– Зачем бы ему это делать?

– Чтобы отравить ей жизнь. Это его любимое занятие.

– Может быть, еще для того, чтобы помыть ее. Или переодеть.

Я рассмеялся, вспомнив ночную сорочку мадам Бернарден – гигантское платье из полиэстера в цветочек с кружевным воротничком.

– Как ты думаешь, может, нам ее выкупать? – предложила Жюльетта.

Мне на миг представилась ванна, полная белесой плоти.

– Давай лучше оставим это ее мужу.

На третий день позвонили из больницы: нам дали добро на воссоединение семьи.

– Я поеду один. Ты пока свари суп кисте.

За рулем машины я думал, какая это глупость – ехать за ним. «Надо было оставить его там», – вертелось в голове.

В больнице меня заставили подписать целую кипу каких-то непонятных бумаг. Неустрашимый месье Бернарден ждал меня в коридоре. Он сидел на стуле, придавленный вселенской тоской. При виде меня лицо его приняло давно знакомое мне недовольное выражение. Он ничего не сказал, поднял свою тушу со стула и последовал за мной. Я заметил, что в больнице никто не постирал его одежду, на которой так и остались следы рвоты.

По дороге в машине он тоже не проронил ни слова. Меня это вполне устраивало. Я рассказал ему, что мы кормили его жену в его отсутствие. Он не реагировал, ни на что не смотрел; не иначе, отравление газом лишило его и того немногого, что еще оставалось от умственных способностей.

День был чудесный, начало апреля, как его описывают в школьных учебниках, с распускающимися цветами, легчайшими, как героини Метерлинка. Я подумал, что, случись мне выжить после попытки самоубийства, такая дивная весна проняла бы меня до слез: вся эта просыпающаяся жизнь показалась бы напоминанием о моем собственном воскресении и примирила бы мою душу с этим миром, который не удалось покинуть.

Но Паламед, судя по всему, был далек от этого. Я никогда не видел его настолько сосредоточенным на себе.

Я остановил машину перед его дверью и, прежде чем уйти, спросил, не нужна ли ему помощь.

– Нет, – угрюмо буркнул он.

Стало быть, дар речи сосед сохранил – и был одарен ею все так же скупо.

Вопрос, вертевшийся у меня на языке, невольно сорвался с губ:

– А вы знаете, что это я спас вам жизнь?

И тут впервые месье Бернарден ошеломил меня красноречием. Нет, он не обновил свой словарный запас, но паузу и взгляд использовал, как заправский ритор. Устремив оскорбленные глаза прямо в мои, он молчал нестерпимо долго, а когда продолжительность моего апноэ показалась ему достаточной, сказал только одно слово:

– Да.

И, отвернувшись, вошел к себе.

Скованный ледяным холодом, я вернулся в Дом. Жюльетта спросила, как он себя чувствует.

– Как обычно, – ответил я.

– Сегодня я сварила больше супа, чем вчера. Я оставила его на виду, на столе.

– Очень мило, но впредь пусть справляются сами.

– Ты не думаешь, что ему будет приятно, если я стану готовить вместо него?

– Жюльетта, неужели ты еще не поняла: ему ничто не приятно!

На следующий день кастрюля стояла под нашей дверью; к содержимому не притронулись.

Это был отказ от дома.

Шли недели. Вопреки моим опасениям, сосед не пришел к нам ни разу. Он вообще носа не высовывал из дому. А между тем этот солнечный апрель был подобен вызову: мы с Жюльеттой часами просиживали в саду. У нас вошло в привычку обедать там и даже завтракать. Мы подолгу гуляли в лесу, где птицы исполняли нам «Весну священную» в обработке Яначека[9].

Паламед же выходил только для того, чтобы съездить на машине за покупками. Деревенская лавка была единственным социальным звеном его жизни.

Наступил май, самый сентиментальный месяц – говорю это без тени иронии: я, извечный горожанин, безудержно наслаждался жеманными ужимками природы и не пренебрегал ни единым штампом. Банальный букетик ландышей вызывал во мне бурю самых искренних чувств.

Я рассказал жене легенду о сиреневой роще – о ней напомнило мне буйное сине-белое цветение сада. Жюльетта заверила, что в жизни не слышала такой прекрасной истории, и мне пришлось тешить ее этой сказкой каждый день.

Месье и мадам Бернарден, очевидно, были равнодушны к этой весенней лубочной картинке: мы ни разу не видели, чтобы они выходили в сад. Их окна всегда были наглухо закрыты, как будто они боялись выпустить наружу свою бесценную вонь.

– Какой тогда смысл жить в деревне? – недоумевала Жюльетта.

– Не забывай, он поселился здесь, чтобы скрыть от людей свою жену. На цветочки Паламеду плевать с высокой колокольни.

– А она? Я уверена, что она любит цветы и была бы счастлива на них посмотреть.

– Он стыдится ее и не хочет никому показывать.

– Но мы-то уже знаем, на что она похожа! А кроме нас никто ее не увидит.

– Счастье Бернадетты его мало волнует.

– Какой негодяй! Держать бедняжку взаперти! Как только мы это терпим?

– Что мы, по-твоему, можем сделать? Он в своем праве, законов не нарушает.

– А если мы придем за ней и выведем погулять, это будет нарушением закона?

– Да ты видела, как она ходит?

– Ей и не надо ходить. Мы посадим ее в саду, пусть посмотрит на цветы и подышит воздухом.

– Он никогда на это не согласится.

– А мы его и не спросим! Возьмем нахрапом, придем и скажем: «Мы за Бернадеттой, она погостит денек у нас на террасе». Чем мы рискуем?

Хоть и без особого энтузиазма, но я был вынужден признать, что она права. И после обеда мы постучали в дверь соседей (мир перевернулся, подумалось мне). Нам никто не открыл. Я заколотил в дверь что было мочи, по примеру Паламеда зимой, но я не обладал его силищей. Никакого ответа не последовало.

– Подумать только, а я-то считал себя обязанным ему открывать! – воскликнул я, дуя на саднящие кулаки.

В конце концов Жюльетта просто толкнула дверь и вошла. Меня поражало мужество этой шестидесятипятилетней девочки. Я вошел следом. Смрад в этом кошмарном жилище, кажется, еще усилился.

Месье Бернарден сидел, развалившись, в большом кресле в гостиной, со всех сторон окруженный часами. Он посмотрел на нас с устало-раздраженным видом, словно хотел сказать: «Какие, однако, назойливые соседи», – ну знаете ли, чья бы корова мычала!

Не сказав ему ни слова, как будто его и не было, мы поднялись наверх. Киста лежала на тюфяке. На ней была розовая ночная сорочка в белых ромашках.

Жюльетта расцеловала ее в обе щеки.

– Пойдемте на прогулку в сад, Бернадетта! Денек чудесный, вот увидите.

Мадам Бернарден охотно позволила взять себя на буксир: мы повели ее, держа с двух сторон под руки. По лестнице она спустилась, ставя две ноги на каждую ступеньку, как двухлетний ребенок. Мы прошли мимо Паламеда, не объяснив, куда идем, – мы даже на него не взглянули.

Подходящего стула для чудища у нас не нашлось; я расстелил на траве плед и набросал сверху подушек. Мы сгрузили на них соседку; лежа на животе, она взирала на сад с выражением, близким к удивленному. Ее правое щупальце погладило маргаритки, одну она приблизила к самым глазам, чтобы рассмотреть.

– Мне кажется, она близорука, – сказал я.

– Ты представляешь, если бы не мы, эта женщина никогда не увидела бы вблизи маргаритку! – возмущенно воскликнула Жюльетта.

Бернадетта тем временем подвергла новинку анализу всех пяти чувств: разглядев цветок, она понюхала его, потом поднесла к уху, провела им по лбу, наконец надкусила, разжевала и проглотила.

– Это, бесспорно, научный подход! – восхитился я. – У нее есть голова на плечах!

Как бы в опровержение моих слов соседка закашлялась и перхала самым омерзительным образом, пока не выплюнула маргаритку: эта пища ей не подошла.

Ценой трогательного в своей неподдельности усилия она перевернулась на спину и обмякла, тяжело дыша. Взгляд ее устремился в синеву небосвода и замер. Сомнений быть не могло – она была счастлива. Небо как-никак лучше, чем потолок ее мрачной комнаты.

Около четырех Жюльетта принесла чай и сладости. Сидя рядом с лежащей тушей, она засовывала кусочки печенья в ее ротовое отверстие. Наша гостья тихонько урчала: ей нравилось.

И вдруг нас ошеломил надсадный вопль:

– Ей нельзя это есть!

Кричал Паламед, который уже несколько часов подсматривал за нами из окна своей гостиной, ожидая, когда мы дадим промашку. И дождался: при виде чинимого нами беззакония он не поленился выйти на порог, чтобы призвать нас к порядку.

Моя жена оказалась на высоте: она быстро обрела хладнокровие и продолжала, как ни в чем не бывало, кормить кисту. Я струхнул: а что, если он придет и полезет в драку? Он ведь гораздо сильнее нас.

Но маневр Жюльетты сбил его с толку. Еще минут десять он простоял в растерянности на пороге, тупо глядя на ослушницу. Затем, чтобы уйти, не потеряв лица, еще раз крикнул:

– Ей нельзя это есть! – и скрылся в своем часовом складе.

Под вечер мы отвели мадам Бернарден домой. Вошли мы на сей раз без стука. Муженек удостоил нас целой фразы:

– Если она заболеет, это будет ваша вина!

– А вам только того и надо, не правда ли, чтобы ваша жена заболела? – отбрила его Жюльетта.

Мы вдвоем уложили соседку на тюфяк. Она, похоже, совсем обессилела от пережитых эмоций.

Этого следовало ожидать: на следующий день месье Бернарден запер на ключ все двери своего жилища.

– Он держит жену взаперти, Эмиль! Может, обратимся в полицию?

– Увы, в его действиях по-прежнему нет ничего противозаконного.

– Даже если сообщить, что он пытался покончить с собой?

– Самоубийство тоже не противозаконно.

– А если он убьет свою жену?

– У нас нет никаких оснований это подозревать.

– Нет, ты подумай: он посадил ее под замок только за то, что она поела печенья?

– Может быть, он хочет, чтобы она похудела.

– А зачем бедняжке худеть, при такой-то жизни? И потом, лучше бы он на себя посмотрел!

– Суть дела мы с тобой знаем. Месье Бернарден не испытывает никакого удовольствия от жизни: он не может допустить, чтобы его жена чему-то радовалась. Вчера он видел, как она восторгалась маргариткой, млела от небесной синевы и урчала от удовольствия, поедая печенье. Стерпеть такое выше его сил.

– А ты не находишь, что это гнусно – не давать старому больному существу радоваться жизни?

– Конечно, Жюльетта! Проблема не в этом: пока он не нарушает закон, мы бессильны что-либо сделать.

– Не знаю, что мне мешает разбить окно и увести Бернадетту.

– В этом случае уже он будет вправе вызвать полицию. И что это нам даст?

– Но разве можно сидеть и ничего не делать?

– Я скажу тебе ужасную вещь: вчера, желая порадовать эту несчастную, мы ей только навредили. Она теперь заперта в доме по нашей вине. Лучше нам умыть руки. Пытаясь ей помочь, мы только усугубим ее участь.

Мой довод подействовал. Жюльетта больше не заговаривала о спасении кисты. Но было видно, что эта история не дает ей покоя. Да еще и весна выдалась, как на грех, – каждый денек краше предыдущего. Я даже начал уповать на дождь: погожие дни огорчали мою жену. Когда мы гуляли, я то и дело слышал от нее:

– Она не видит этих кроваво-красных кустов крыжовника. Она не видит этой нежно-зеленой листвы.

Надо ли уточнять, кто подразумевался под этим «она»? Каждая распустившаяся почка становилась уликой и пополняла длинное обвинение, которое – я это чувствовал – предъявлялось мне, а не соседу.

Однажды утром я не выдержал:

– В сущности, ты ставишь мне в вину, что я помешал ему свести счеты с жизнью!

Она ответила тихо, но твердо:

– Нет, вовсе нет. Надо было ему помешать.

Счастливица – она была в этом убеждена. Чего нельзя сказать обо мне. Теперь я готов был локти кусать. Я был на сто процентов неправ, что спас его.

И не сам ли он первый меня упрекнул? Да, он выразил мне это на редкость красноречиво в тот день, когда я привез его из больницы.

Хуже всего, что теперь я его понимал. Я поставил себя на его место и пришел к чудовищному выводу: он был тысячу раз прав, желая умереть.

Ибо его жизнь, надо полагать, представляла собой сущий ад. Он не ведал никаких радостей бытия, и я начал понимать, что это была не его вина. Не по своей воле он стал фригидным на все пять чувств – таким уродился.

Я пытался представить себе, как можно так жить: ничего не чувствовать, глядя на красоты леса, слушая волнующие сердца арии, вдыхая запах туберозы, без удовольствия есть и пить, ласкать и принимать ласки. Иными словами, ни одно искусство никогда не трогало его душу. И сексуального желания он не знал.

Некоторые люди настолько глупы, что употребляют выражение «ослеплен чувствами». Задумывались ли они о слепоте тех, кому эти чувства даже не светят?

Я невольно содрогался: как пуста была жизнь месье Бернардена! Если говорят, что чувства – это врата ума, души и сердца, что же оставалось ему?

Даже мистицизм познается посредством удовольствия. Не обязательно на практике, но уж точно через понятие: монахи, умерщвляющие плоть, хотя бы представление имеют о том, чего себя лишили. А ведь нехватка – тоже наука, едва ли не лучшая, чем изобилие. Паламед же от нехватки не страдал: чего может не хватать человеку, который ничего не любит?

Не доказывают ли жития святых, что религиозный экстаз – это тот же оргазм? Если бы существовал транс абсолютной фригидности, мы бы об этом знали.

Увы, не было нужды доходить до таких крайностей, чтобы поставить соседу диагноз: пустота. Не та грандиозная пустота, что описана у Гюго, нет – пустота убогая, мелочная, жалкая и комичная. Брюзгливая пустота ничтожества.

Ничтожества, которое, last but not least[10], никогда никого не любило и даже не знало, что на свете существует любовь. Я, конечно, не хочу впасть в дешевую сентиментальность домохозяек: можно прожить и не любя, – чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть, как живет подавляющее большинство людей.

Вот только у людей, чуждых любви, непременно есть что-то взамен: скачки, покер, футбол, реформа орфографии, – неважно, все равно что, лишь бы предаваться этому самозабвенно.

У месье Бернардена не было ничего. Он жил в заточении, узником себя самого. Ни единого оконца в его тюрьме. И какова тюрьма! Худшая из всех возможных: тупой, заплывший жиром старик.

Внезапно я понял его одержимость часами: не в пример большинству живущих, Паламед благословлял бег времени. Единственным проблеском света в его темнице была смерть, и два с половиной десятка часов в доме отстукивали медленно, но верно ритм его движения к ней. После кончины ему не придется больше существовать в своем небытии, он освободится из тюрьмы своего тела, и если там, за гробом, пустота, то в ней хотя бы не надо жить.

Однажды в нем взыграли остатки воли: узник попытался бежать. Нужно большое мужество, чтобы прийти к такому решению. А я, окаянный тюремщик, настиг и поймал беглеца. Да еще имел низость гордиться тем, что вернул его в карцер.

Все объяснилось: с самого начала передо мной был каторжник, влачащий ядро своей жизни. Когда он торчал у меня по два часа в день – это было поведение заключенного, которому нечего больше делать, кроме как вторгаться в камеру соседа. Его обжорство, в то время как есть он не любил, было типично для узника, достигшего пароксизма тоски. Как и его садистское отношение к жене – в нем проявилась глубинная потребность отыграться за свои муки на слабой жертве. Его распущенность, неряшливость, отупение – все это свойственно приговоренным к пожизненному сроку.

Все было ясно, кристально ясно! Как я мог не понять этого раньше?

Однажды ночью я проснулся с мыслью, не делавшей мне чести: «Почему он не пытается снова наложить на себя руки? Говорят, все самоубийцы рано или поздно повторяют попытку. Чего же он ждет?»

Может быть, он боялся, что я снова помешаю? Как бы предупредить его, что на этот раз я и не подумаю ставить ему палки в колеса?

Тут передо мной вновь встал вопрос о способе самоубийства: почему он выбрал именно выхлопные газы? В надежде, что его спасут? Нет, вряд ли, шансы были слишком ничтожны. Скорее всего из чистого мазохизма: тоже психология заключенного. Или как символический акт: этот человек, который жил, задыхаясь в самом себе, хотел умереть от удушья. Было бы во сто крат легче и безболезненнее впрыснуть себе яд, но нельзя исключить и того, что этот скот испытывал, подобно всем самоубийцам, потребность оставить послание. Предсмертное письмо, как другие, он был неспособен написать. Его подписью стала бы эта, такая варварская, смерть, в которой явственно читалась бы эпитафия: «Я умираю, как жил».

В ночь со 2 на 3 апреля, если бы не моя проклятая бессонница, месье Бернарден нашел бы избавление. Было уже начало июня. У меня сам собой родился чудовищно жестокий замысел: что, если я ему напишу? «Дорогой Паламед, теперь я все понял. Можете кончать с собой спокойно, я больше не стану чинить вам препятствий». Я уткнулся в подушку, чтобы заглушить невольный смех.

Прошло немного времени, и эта идея представилась мне вовсе не такой ужасной. Я даже начал рассматривать ее всерьез. На первый взгляд такое письмо могло показаться циничным и преступным, но, по зрелом размышлении, именно это моему соседу и было нужно. Отчего же ему не помочь?

Я понял, что не могу больше ждать. Дело не терпело отлагательств! Я должен был написать это послание немедля. Я встал, спустился в гостиную, взял лист бумаги и написал две освободительные фразы. Не дожидаясь утра, я перешел через мост и подсунул записку под дверь дома Бернарденов.

Блаженное чувство облегчения охватило меня. Мой долг был выполнен. Я вернулся в постель и уснул идиллическим сном младенца, ощущая себя посланником божественной любви. В моей голове пели херувимы.

Наутро, когда я проснулся, мне показалось, что это был сон. Мало-помалу до меня дошла реальность моего поступка: я в самом деле написал это гнусное письмо! И даже отнес его по адресу и сунул под дверь! Я, верно, лишился рассудка.

Под изумленным взглядом Жюльетты я схватил ее щипчики для бровей и пулей вылетел за дверь. Лежа ничком под дверью соседа, я шарил щипчиками вслепую, пытаясь подцепить листок. Мои попытки не увенчались успехом: письмо было слишком далеко – или же Паламед его уже прочел.

Охваченный ужасом, я вернулся домой.

– Может, объяснишь мне, с какой стати ты улегся под их дверью с моими щипчиками?

– Я сунул ему под дверь записку ночью. Теперь об этом жалею. Но мне не удалось ее достать.

– Что же ты написал?

У меня не хватило духу сказать правду.

– Ругательства. Что-то вроде: «Негодяй, как вы смеете держать жену под замком» и прочее в том же духе.

Глаза Жюльетты заблестели.

– Молодец. Хорошо, что ты не забрал письмо. Я горжусь тобой.

И она крепко обняла меня.

Весь день я ел себя поедом. Вечером лег пораньше и сразу заснул, словно убегая от себя. А в два часа проснулся и больше не смог сомкнуть глаз.

И тут мне открылось нечто страшное: я понял, что есть другой Эмиль Азель. В самом деле, в эту бессонную ночь я полностью оправдывал свой поступок. Я больше не испытывал ни малейшего стыда за пресловутое письмо – наоборот, был счастлив, что написал его.

Что же, я – новый доктор Джекил? Эту гипотезу я отверг как слишком романтическую. Зато понял вот что: огромную власть надо мной имела ночь. Мои ночные мысли всегда были обращены к худшему, не оставляя места иным возможностям – благим переменам, надежде или даже безобидному равнодушию. Все было трагично в ночи моей бессонницы, и во всем – моя вина!

Тогда я задумался над весьма необычным вопросом: который Эмиль Азель из двух прав? Дневной, малодушно умывающий руки? Или ночной, возмущенный, негодующий, готовый на крайние меры, дабы помочь ближнему – жить или умереть?

Утро вечера мудренее, решил я. А утром меня посетили мысли, прямо противоположные моим ночным раздумьям. Я вновь был готов на всяческие компромиссы.

Прошло несколько дней, и я успокоился. Месье Бернарден, судя по всему, превосходно себя чувствовал; глупо было думать, что мое письмо окажет на него действие.

Я представлял себе, как Паламед находит на полу мой листок, читает его и качает головой с презрением, которое испытывал ко мне с самого начала. И у меня вырывался вздох облегчения.

Мне наконец дано было понять миф о Пенелопе, в уподоблении которой я был далеко не одинок: не все ли мы уничтожаем ночью того себя, которого создаем днем, и наоборот? Жена Улисса на глазах у женихов ткала полотно, изъявляя покорность своей участи, но становилась под покровом темноты надменной героиней отрицания. При свете дня игралась легкая комедия благопристойности, тогда как потемки не оставляли ничего человеческого, кроме разрушительной ярости.

– Как ты думаешь, Жюльетта, почему он больше не пытается наложить на себя руки? Говорят, самоубийцы склонны к рецидиву. Почему же он не повторяет попытку?

– Не знаю. Полагаю, он усвоил урок.

– Какой урок?

– Понял, что мы этого не допустим.

– Как будто у нас есть возможность за ним следить!

– А может быть, он вновь обрел вкус к жизни.

– Ты находишь, что он похож на жизнелюба?

– Как знать?

– Да ты посмотри на него.

– Это невозможно: он безвылазно сидит дома.

– Вот именно! Ему посчастливилось жить в земном раю, на дворе весна, какая редко выдается, а он сидит дома.

– Бывают люди, нечувствительные к таким вещам.

– К чему же он, по-твоему, чувствителен?

– К часам, – улыбнулась она.

– Верно. Он любит часы, как Смерть свою косу. И снова встает тот же вопрос: чего он ждет, почему не повторит попытку самоубийства?

– Можно подумать, что ты сам этого ждешь не дождешься.

– Нет. Я просто стараюсь его понять.

– Одно могу тебе сказать, Эмиль: даже если человек хочет умереть, наложить на себя руки – это, должно быть, очень страшно. Я читала воспоминания одного парашютиста: он говорит, что сильней всего боялся перед вторым прыжком в пустоту.

– То есть, ты думаешь, что он не повторяет попытку из страха?

– Это по-человечески объяснимо, не так ли?

– В таком случае, ты представляешь, в каком бедняга отчаянии? Он хочет умереть и больше не находит в себе мужества свести счеты с жизнью.

– Так я и думала: ты хочешь, чтобы он это сделал!

– Жюльетта, чего я хочу, не имеет никакого значения. Важно, чего хочет он.

– А ты не прочь ему помочь, признайся!

– Да нет же!

– Тогда почему ты об этом заговорил?

– Чтобы ты перестала мерить его участь своей меркой. Тебе вбили в голову, что жизнь – величайшая ценность.

– Даже если бы мне не вбили это в голову, я бы все равно так думала. Мне нравится жить.

– И ты не можешь себе представить, что есть такие люди, которым жить не нравится?

– А ты не можешь себе представить, что люди меняются? Он еще может полюбить жизнь.

– В семьдесят лет?

– Это никогда не поздно.

– Ты неисправимая оптимистка.

– Ты сказал, что самоубийцы склонны к рецидиву. Тебе не кажется, что весь род человеческий склонен к рецидиву?

– «Род человеческий склонен к рецидиву» – поэтично, но я не понимаю, о чем ты.

– Нет ничего на свете, что человек делал бы только раз. Если человек однажды что-то сделал, значит, это заложено в нем от природы. Каждый из нас всю жизнь повторяет одни и те же поступки. Самоубийство – лишь частный случай. Убийцы снова убивают, а влюбленные снова влюбляются.

– Не знаю, насколько это верно.

– А я в этом уверена.

– Значит, ты думаешь, что он опять попытается покончить с собой?

– Я думала не о нем, Эмиль, а о тебе. Ты его спас. И ты спасешь его еще раз.

– Как я могу его спасти?

– Не знаю, – ответила она и добавила, просияв улыбкой: – Это не мое дело. Ты спаситель, а не я.

С тех пор как я солгал ей о письме с якобы бранью, Жюльетта смотрела на меня почти как на Мессию. Это, признаться, раздражало.

– В сущности, Жюльетта, мы с тобой идиоты. Зачем из кожи вон лезть, стараясь помочь человеку, которого мы терпеть не можем? Даже христиане не заходят так далеко в любви к ближнему.

– Мы любим Бернадетту. Пока Паламеду плохо, он будет вымещать зло на жене. Единственный способ помочь несчастной – спасти ее мужа.

– Спасти – от чего?

Отпылал пожар дрока. Наступил черед глициний.

Быть несчастным в июне так же неприлично, как быть счастливым, слушая Шуберта. Этот месяц поистине невыносим: на протяжении тридцати дней малейшая хандра убеждает в собственной невоспитанности. Счастье по принуждению – сущий кошмар.

Положение усугубляют глицинии. Я не знаю более душераздирающего зрелища, чем глициния в цвету: эти синие грозди, обливающие слезами изгибы ствола-лианы, лишают меня жизнерадостности и словно в насмешку превращают в ламартиновского страдальца. Когда я был маленьким, по воскресеньям меня возили к бабушке. Стена ее дома была увита глицинией. В июне этот синий дождь разрывал мне сердце. Я и тогда, не понимая почему, горько рыдал, сам сознавая, что смешон.

От глицинии есть противоядие – спаржа, еще один дар июня. Я давно заметил, что невозможно горевать, когда на столе спаржа. Беда в том, что нельзя есть ее двадцать четыре часа в сутки.

А в этом начале июня мне понадобилось бы очень много спаржи, чтобы утолить мои печали. Ночами я смотрел на спящую Жюльетту, как смотрел Христос на своих учеников в Гефсиманском саду: ей от рождения были даны душевный покой и вера в жизнь, и она полагалась на меня как на хранителя этих двух даров, в которых мне, увы, отказано.

Бессонными ночами мне не лежалось. Я выходил в сад. От ночной прохлады я таял, от вида глицинии расклеивался окончательно. Воспитанные японцы пишут друг другу письма, в которых идет речь только о цветущих в данный момент растениях; все остальные смеются над этим обычаем, считая тему слишком незначительной. Доведись мне родиться японцем, я, наверно, блистал бы в эпистолярном жанре: этот формализм позволил бы мне незаметно для всех изливать на бумаге чувства сентиментальной барышни.

Уравнение не сходилось: Жюльетта требовала, чтобы я спас месье Бернардена. Но по моему глубокому убеждению, только смерть могла освободить его из пожизненной тюрьмы. Моя жена, однако, не хотела его смерти. А если бы даже и хотела, он, похоже, раздумал умирать.

Глядя на цветущую глицинию, я принял решение, мне самому показавшееся ужасным: отныне я смирюсь с тем, что мы с Жюльеттой больше не понимаем друг друга.

Случай воплотить это решение в жизнь представился на следующий же день. Я увидел машину соседа – он возвращался из деревни. Я тотчас поспешил ему навстречу.

– Паламед, мне нужно с вами поговорить.

Не проронив ни слова, он вставил ключ в замок багажника, но так и не открыл его. Он стоял, застыв истуканом, возле машины.

– Вы получили мое письмо?

Пятнадцать секунд паузы.

– Да.

– И что вы подумали?

– Ничего.

Красноречивый ответ.

– А я потом много думал об этом. И хочу вам сказать, что подтверждаю: если вы повторите попытку, я не стану вам больше мешать.

Молчание. Я продолжил:

– Да, я поразмыслил и понял вас, Паламед. Теперь я знаю, что для вас это единственный выход. Мне было трудно это признать, потому что меня всегда учили совсем другому. Ну, сами знаете: «Жизнь человеческая – высшая ценность, отнять жизнь никто не вправе…» Благодаря вам я понял, какой это вздор: нельзя судить, не зная человека, как и обо всем в этом мире. Вот вам жизнь не впору пришлась – это ясно. Клянусь вам, я зол на себя: я поздно это понял и сожалею, что вытащил вас из гаража.

Молчание весом в тысячу тонн.

– Я, конечно, догадываюсь, что вторая попытка дается много труднее первой. И все же, пусть это не покажется вам странным, я пришел поддержать вас в этом начинании. Да, Паламед. Я знаю, такой поступок требует силы духа, которой у меня нет; но я – дело другое, я люблю жизнь. Вас же я заклинаю: решайтесь.

Сам того не замечая, я заговорил с пылом, воодушевляясь, как Цицерон, произносящий первую Катилинарию[11].

– Подумайте только, что будет, если вы этого не сделаете. Так продолжаться не может. Посмотрите на себя: вашу жизнь и жизнью-то нельзя назвать! Вы – скопище страдания и скуки. Хуже того, вы – пустота. А пустота страдает, как просветил нас на этот счет Бернанос. Вы, конечно, его не читали, вы никогда не читаете, вы вообще никогда ничего не делаете. Вы – ничто, и, наверное, всегда были ничем. Меня бы это не тревожило, будь вы одиноки, но это не так: вы отыгрываетесь за ваш злой удел на жене, которая, хоть и на женщину-то не похожа, во сто крат человечнее вас. Вы держите ее взаперти, хотите втянуть ее в вашу пустоту. Это низко. Если не можешь жить, не притесняя кого-то, – лучше не жить вовсе.

Мне стало хорошо. Пламень ораторского искусства окрылил меня, наполнил силой.

– Что вы собираетесь делать сегодня, Паламед? Хотите, я расскажу вам, как пройдет ваш день? Сейчас вы занесете покупки в дом, рухнете в кресло и будете смотреть на все ваши часы, пока не придет время обедать. Вы приготовите отвратительное варево, накормите им Бернадетту и обожретесь сами, хотя есть вы не любите, тем более такую гадость. Потом вы снова развалитесь в кресле и до вечера будете провожать взглядом время, которое идет и движет маленькую и большую стрелки.

Далее – новое пищевое испытание, затем вы ляжете в постель, и это будет худший момент вашего дня: я догадываюсь, что вы, как и я, страдаете бессонницей, и если мои бессонные ночи тяжки, то каковы же ваши? Бессонница жирного борова, который изнывает от скуки и даже не надеется на спасительный сон, потому что спать он не любит. Ведь вы не любите ничего, Паламед Бернарден! А когда ничего не любишь – лучше умереть! И не говорите мне, что у вас, врача, не найдется в аптечке каких-нибудь пилюль, которые могут вам в этом помочь. Это проще, чем выхлопные газы. Мужайтесь, Паламед! Всего и нужно открыть рот, проглотить упаковку таблеток, запить стаканом воды, лечь – и все будет кончено! Ни скуки, ни пустоты, ни стряпни, ни часов, ни жены, ни бессонницы! Ничего больше не будет, а поскольку не будет и вас, вы этого даже не осознаете. Это ваше спасение, Паламед, спасение! На веки вечные!

У меня пылали щеки.

И тут произошло нечто чудовищное, чего я никак не ожидал и подумать не мог, что такое возможно: сосед засмеялся. Каждый веселится, как может: его смех был мелким, дряблым и поэтому особенно жутким. Казалось, он загнал внутрь болезнь Паркинсона: я буквально видел, как трясутся его кишки, а изо рта вырывалась череда тонких всхлипов.

Это было омерзительное зрелище. Вдобавок он смеялся, глядя мне прямо в глаза. Побежденный, униженный, сломленный, я поплелся домой.

В ту же ночь начал созревать мой замысел.

Месье Бернарден, оказывается, умел смеяться. Одни на этом основании заключили бы, что он человек, другие – что дьявол.

Я же прежде всего задумался о том, что значил этот смех. Моя ли пламенная речь его рассмешила? Это означало бы, что он не лишен вкуса, – неприемлемая гипотеза.

Нет, наверно, это был иронический смех. Я истолковал бы его, пожалуй, так: «Тебя бы очень устроило, наложи я на себя руки, да? Ты бы больше не чувствовал себя виноватым. Все, что ты мне наговорил, – чистая правда, но по твоей милости я упустил единственный шанс расстаться с этой дерьмовой жизнью. Не скажи, не так это легко, даже при помощи таблеток. Семьдесят лет мне понадобилось, чтобы сподвигнуться на первую попытку. Вряд ли я дозрею до второй раньше чем еще через семьдесят. Когда знаешь, каково это, трудно решиться. А ты, помешавший мне бежать, погубивший мою надежду, смеешь теперь поучать меня! Ни стыда у тебя, ни совести! Так вот, мой милый, если ты и правда хочешь моей смерти – убей меня сам! Если хочешь искупить свою ошибку, другого выхода нет – убей меня!»

Как часто мы превратно толкуем язык цветов. Только теперь я понял горестный вопль. Все в ней было немым укором, она цеплялась за стену, как за подол платья королевы, роняя синие грозди, точно горькие слезы, – и я слышал ее упрямую мольбу: «Жизнь есть долгий мучительный стон, неизбывная мука, избавьте меня от нее!»

Сколько я ни возражал самому себе, ни один довод не выдерживал критики: нет никакого смысла ему жить, нет никакой причины ему не умереть, а у меня нет никакого оправдания, чтобы его не убить.

Я выбрал день летнего солнцестояния – признаю в этом уступку дурному вкусу, но мне так не хватало мужества, что некая ритуальная торжественность была необходима. Для того и нужны обряды, чтобы укреплять решимость слабых духом. Без их пышности не было бы великих свершений.

Принятое решение меня успокоило, или, вернее, изменило суть моей тревоги, но уже от этого мне полегчало.

Совершить задуманное я намеревался ночью, ибо ночной Эмиль Азель был одновременно сумрачнее и смелее дневного. Жюльетте я ничего не сказал.

Я дождался, пока на небосводе не осталось и воспоминания о свете. Моя жена спала крепким сном. Я перешел речку по мосту. Двери дома соседа были заперты на ключ. Я выбил локтем окно в гараже, как в тот раз, когда думал, что спасаю месье Бернардена.

Поднявшись на второй этаж, я вошел в чулан, служивший спальней моему палачу. Его кровать выглядела монументом неудобства. Было темно, но я видел впотьмах, как кошка, и сразу разглядел открытые глаза лежащего толстяка. Я был прав, полагая, что он страдает бессонницей.

Впервые он не смотрел на меня с недовольным видом. Из глубин его апатии всплыло что-то похожее на облегчение: он знал, зачем я пришел.

Он ничего не сказал, и я ничего не сказал; какие разговоры, мы же не в опере. Выступив посланником Смерти, я взял не косу, но подушку. И недрогнувшей рукой совершил акт сострадания.

Никто и представить не может, до чего это легко.

Когда тучный человек семидесяти лет от роду умирает в своей постели, никто не задает вопросов.

Я спросил у полицейских, можем ли мы с Жюльеттой взять под свою опеку жену покойного, – возражений не было. Нам даже сказали, что мы отзывчивые люди.

На похоронах Бернадетта выглядела вполне презентабельной вдовой.

Нет ничего медлительнее больничной бухгалтерии. В конце сентября пришел счет за лечение Паламеда в начале апреля, после попытки самоубийства. Я тогда поставил на бланках свое имя и подписал их – с меня теперь и требовали деньги.

Я заплатил с улыбкой. Мне это казалось справедливым: в конце концов, если бы я в свое время не имел глупость вытащить его из гаража, не было бы и счета из больницы.

К тому же после смерти соседа я испытывал к нему дружеское расположение. Известный синдром: мы любим тех, кому делаем добро. В ночь со 2 на 3 апреля я думал, будто спас жизнь месье Бернардену.

Зато 21 июня я не рисовался, не мерил чужую участь своей меркой, не совершил подвига, который снискал мне бы уважение нормальных людей, нет – я пошел наперекор своей природе, поставил спасение ближнего превыше своего собственного, не имея никаких шансов на одобрение со стороны себе подобных, попрал свои убеждения, что немногого стоит, но еще и преодолел свою врожденную пассивность, что куда существеннее, дабы исполнить желание несчастного человека, – дабы исполнилась его воля, а не моя.

Наконец-то я поступил благородно: лишь то благородство подлинное, которого никто не может понять. Когда доброта становится предметом восхищения, она перестает быть добротой.

Ибо в ту ночь летнего солнцестояния я в истинном смысле слова спас жизнь Паламеда Бернардена.

Жюльетта ничего не знает. Я никогда ей об этом не скажу. Заподозри моя жена, что человек, который делит с ней ложе, – убийца, она умерла бы от ужаса.

В своем счастливом неведении она сочла кончину соседа благом: ей больше ничто не мешало заботиться о Бернадетте. Дом Бернарденов не узнать: он теперь светлый, чистый и хорошо проветренный. Каждый день моя жена проводит не меньше двух часов с кистой. Она приносит ей домашнюю еду, цветы, книжки с картинками. Не раз она предлагала мне пойти с ней; я отказываюсь: от одной мысли, что придется, чего доброго, лицезреть купание Бернадетты, у меня стынет в жилах кровь.

– Она моя лучшая подруга, – сказала мне Жюльетта через несколько месяцев.

Графиня де Сегюр прослезилась бы от умиления.

Сегодня идет снег, как и год назад, когда мы переехали сюда. Я смотрю на кружение белых хлопьев. «Куда уходит белизна, когда растает снег?» – вопрошал Шекспир. Мне кажется теперь, что это и есть вопрос вопросов.

Моя белизна растаяла, и никто этого не заметил. Когда я поселился здесь, в Доме, двенадцать месяцев назад, я точно знал, кто я: безвестный скромный учитель латыни и греческого, чья жизнь пройдет, не оставив следа.

А сейчас я смотрю на снег. Он растает и тоже не оставит следа. Но теперь я понял, что в нем заключена тайна.

О себе же я теперь ничего не знаю.

Пеплум

– Ищите, кому выгодно преступление. Помпеи, погребенные под пеплом Везувия в семьдесят девятом году нашей эры, стали чудесным подарком для археологов. По-вашему, кто мог такое подстроить?

– Недурной софизм.

– А если это вовсе не софизм?

– Вы о чем?

– Вам это никогда не казалось странным? Погибнуть могли тысячи других городов. Однако будто случайно подвергся разрушению самый роскошный и совершенный среди них.

– Фатальное стечение обстоятельств – не такая уж редкость. Если горит библиотека, то не какая-нибудь районная, а Александрийская. Или, например, переходят улицу красавица и дурнушка: угадайте, кто из них попадет под колеса?

– Вы меня не поняли. Если бы я имела в виду разрушение как таковое, можно было бы рассуждать о фатальности. Но мы же говорим об удаче!

– Да. Понятное дело, не вы же погибли при извержении вместе с этими бедолагами.

– Они вовсе не бедолаги. По тем временам они были богатыми людьми.

– Ну-ну. Скажите еще, что им повезло!

– Речь совсем не об этом. Я пытаюсь вам втолковать, что, если бы современных археологов спросили, какой из городов они бы хотели спасти от разрушения, они бы выбрали Помпеи.

– И что? По-вашему, вулкан прислушался бы к мнению современных археологов?

– Вулкан – нет.

– А кто же тогда?

– Понятия не имею. Я просто говорю, что это слишком очевидно. Это не могло быть случайностью.

– Получается, это извержение заказали и оплатили современные археологи? Не знал, что у них такие тесные деловые отношения с Гефестом.

– В данном случае скорее с Кроносом.

– Ах, ну да!

– Современные археологи не могли вызвать извержение, произошедшее двадцать веков назад, это ясно.

– Значит, вы снимаете с них вину?

– С них – да.

– «С них – да»: что кроется за этим загадочным ответом?

– Вопрос.

– Какой?

– Могли ли археологи будущего сделать то, чего желали бы археологи современности?

– Не понимаю.

– Вы просто не отваживаетесь понять.

– Может, будете столь любезны и отважитесь вместо меня?

– После открытий Эйнштейна путешествие сквозь века – всего лишь вопрос времени. В следующем тысячелетии оно станет возможным. Какое искушение для ученых будущего – изменить прошлое!

– Перестаньте. Эта теория из области фантастики, к тому же она не ваша.

– Знаю. Но тот, кто высказал эту идею, не рассматривал ее с точки зрения археологов.

– И правильно делал. Археология штука серьезная.

– Вы думаете? А если бы археологи были обычными туристами? Я, например, никогда не была в Помпеях.

– О чем тогда разговор?

– Просто эта мысль поразила меня. Сейчас объясню, в чем суть. Вы только что говорили о пожаре в Александрийской библиотеке: нам едва ли известно, какие шедевры там погибли. Вообразите – я подчеркиваю, вообразите, – что огонь пощадил бы труды одного-единственного писателя, причем выбрал будто случайно самого лучшего. Так вот, представьте, что сгорели все книги, кроме произведений самого блистательного мыслителя эпохи. Что бы вы на это сказали?

– Что так не бывает.

– И я того же мнения! Но ведь именно так и случилось в семьдесят девятом году.

– Не вижу связи.

– Но это же ясно как день! Огонь такая же слепая сила, как Время: ни тому ни другому не важно, что сокрушить – драгоценный предмет искусства или дешевую поделку. В Александрии огонь тоже вел себя отнюдь не как литературный критик. Так объясните мне, почему Время проявило хороший вкус и пощадило Помпеи?

– Вы ерунду городите! Если город построен у подножия вулкана, всегда есть опасность, что он погибнет в потоках лавы. Это естественно.

– Вы думаете, эти люди выбрали бы столь ненадежное место для постройки города, где сосредоточились всяческие развлечения и удовольствия и где расцветали таланты величайших мастеров?

– Какая разница, что я думаю: они это сделали. Это не первая и не последняя ошибка человечества.

– Я с вами не согласна. Античные градостроители были очень умны.

– Ну что ж, Барт сказал: «Глупости, совершаемые умными людьми, поразительны». Вот и доказательство!

– Согласитесь хотя бы, что моя гипотеза имеет смысл.

– Какая гипотеза? Вы ее даже не высказали.

– Высказываю: ученые будущего, которые смогут путешествовать в прошлое, несут ответственность за извержение Везувия в семьдесят девятом году. Мотив преступления – сохранить под пеплом и лавой великолепнейший образец античного города, более того – историческую сокровищницу искусства жить! Что вы об этом думаете?

– Думаю, вам надо отдохнуть. Я позвоню вашему издателю: он вас нещадно эксплуатирует.

– Не стоит, у меня вот-вот начнется вынужденный отпуск. Завтра я ложусь в больницу на срочную операцию.

– Отлично. Надеюсь, трепанация?

– Нет, увы. Я немного волнуюсь.

– Что-то серьезное?

– Нет. Но под общим наркозом, это меня и пугает. Погрузиться в небытие…

– То же произошло и с Помпеями.

– Умеете вы подбодрить.

* * *

Когда я проснулась, больницу невозможно было узнать. Моя палата оказалась размером с бальный зал. Я лежала в полном одиночестве. Кровать была подвешена на ремнях к потолку: стоило шевельнуться, и она начинала раскачиваться.

До пола было метра два. Прыгать страшновато. Когда же я очутилась внизу, боль в животе напомнила о перенесенной операции.

Ну и пусть. Не звать же из-за таких пустяков медсестру. Я направилась к двери. Открыла и провалилась в пустоту.

* * *

– Вы кто?

– Вам не следовало покидать комнату.

– Со мной что-то случилось?

– Можно сказать и так.

– Меня снова будут оперировать?

– Успокойтесь, вы здоровы.

– А когда меня выпишут?

– Выпишут? Вы не в больнице. Вы в храме, то есть у меня дома.

– Вы священник?

– Не совсем.

Молчание.

– Вы помните день накануне своей операции?

– А что? Я потеряла память?

– Отвечайте.

– Да, помню.

– В таком случае вы поймете, почему вы здесь.

– Вы из полиции? Я совершила какое-то преступление?

– По-вашему, я похож на полицейского?

– Кто знает? Они иногда переодеваются. Где я?

– Я уже сказал – в храме. Вы неверно задаете вопрос. Вам следовало бы спросить: «Когда я?»

– Меня оперировали утром 8 мая. Наверное, я долго спала, но, думаю, сейчас все еще 8 мая.

– 8 мая какого года?

– 1995-го. Пятидесятая годовщина окончания войны.

– Какой войны?

– Второй мировой.

– Кажется, что-то припоминаю. Увы, мне жаль вас огорчать. Сейчас не 8 мая 1995 года. Сегодня 27 мая 2580 года.

– Не зря я боялась анестезии.

– Я говорю совершенно серьезно. Понимаю, для вас это огромное потрясение, но вы не оставили нам выбора. Все дело в Помпеях.

– Помпеи! Вчера я разговаривала о Помпеях.

– Да, только это было не вчера. А 585 лет и 19 дней назад.

– А часов?

– Сейчас 18 часов 15 минут. Значит, это было 585 лет, 19 дней, два часа и восемь минут назад.

– А секунд?

– Это не шутка. И Помпеи – тоже.

– Вы археолог?

– Археологов больше не существует.

– А анестезиологи существуют? Мне бы им пару слов сказать.

– Вы не можете хоть раз в жизни забыть о своей драгоценной особе?

– Да вы просто нахал.

– Я говорю с вами о Помпеях. Помпеи гораздо важнее вас.

– Для кого как.

– Нам показалось, что Помпеи важнее нескольких тысяч жителей этого города. И уж тем более Помпеи для нас важнее, чем вы.

– Я была права! Это вы устроили извержение!

– Да, в прошлом году.

– В прошлом году, то есть в 2579-м… Вижу, вы по-прежнему питаете нездоровую страсть к годовщинам.

– Причина, что мы выбрали 79 год новой эры, вовсе не в годовщине. Мы хотели сохранить для вечности Помпеи той эпохи, которую сочли их наивысшим расцветом. В 80 году ожидалось прибытие художников нового направления, которые уничтожили бы прежние шедевры и заменили их своими творениями, – чудовищный палимпсест[12]! Мы вмешались как раз вовремя.

– И мое лицо тоже собирались превратить в палимпсест?

– Нет. Но вы первая, кто заподозрил правду о Помпеях.

– А если бы вы оставили меня в 1995-м, думаете, я могла бы что-то изменить?

– Ну и самомнение у вас!

– Уж простите, если вы вырвали меня из моего времени, значит, я помешала вашим планам.

– Сказать по правде, нам было бы сложно точно определить причину, по которой мы вас вызвали.

– Вызвали! А в вашу эпоху тоже умеют преуменьшать.

– Вы поселили в нас неуверенность. А неуверенность мы не любим.

– Мы, мы! Это вы о себе так?

– Я говорю от имени ученых храма.

– Как вас зовут?

– Цельсий.

– Вы швед?

– Шведов больше не существует.

– Надо же. А мне казалось, у этой страны все в порядке.

– Стран тоже больше не существует. Есть лишь две стороны света: восток – Левант и запад – Понант. Я понантиец.

– А я?

– Вы? Вы – никто. Вы остались кем были.

– Понантийцы просто сама любезность.

– Ваша манера выражаться несколько устарела.

– Поставьте себя на мое место!

– Оно мне не по вкусу.

– Ну, хоть в чем-то мы с вами сходимся. Скажите, Цельсий, вы приставлены следить за мной?

– Да, я приставлен заботиться о вас.

– Это я и имела в виду. Можно вас попросить принести мне одежду? На тот случай, если вы не заметили: я совершенно голая.

– Меня это не беспокоит.

– Зато меня беспокоит.

– Не знаю, найдется ли у меня одежда для вас.

– Тогда покрывало.

– Покрывала тоже нет.

– А газеты?

– Прессу давно упразднили.

– Дайте же, наконец, хоть что-нибудь! Я не могу оставаться голой.

– Я что-нибудь поищу.

* * *

– Это что – пеплум?

– Или пеплум, или ничего.

– В 2580 году пеплумы снова в моде?

– Нет. Это театральный костюм.

– А почему вы не дадите мне обычную одежду?

– Вы видите мой наряд?

– Недурно выглядит. Даже элегантно.

– Это голограмма.

– Вы одеты в голограмму?

– Теперь все так ходят.

– Так вы что, голый?

– Какая разница, если вы этого не видите? Нам пришлось отказаться от одежды. Уход за ней слишком дорог, к тому же она ветшает. А голограммы хватает на всю жизнь.

– Значит, люди носят одно и то же?

– Чтобы поменять голограмму, нужно израсходовать слишком много энергии. Да и вообще зачем переодеваться? Голограмма не пачкается, не пахнет, в ней можно расти, полнеть или худеть по желанию, она не выходит из моды. Мыться, отправлять естественные потребности, осуществлять сексуальные функции тоже можно прямо в ней.

– Вы никогда не раздеваетесь? Это ужасно.

– Мы подсчитали, что, включая и отключая голограмму, мы расходуем больше энергии, чем оставляя ее включенной во время занятий сексом или посещений туалета.

– Даже боюсь спрашивать, сколько времени у вас длятся эти процессы.

– Почему вас интересуют только мелочи? Из того, что я вам рассказывал, вас должна была прежде всего поразить энергетическая проблема. Мир сильно изменился с ваших времен, и причиной тому послужил чудовищный дефицит энергии, с которым человечество столкнулось в прошедшие века и который особенно остро ощущается теперь.

– Не похоже, чтобы вы так уж остро нуждались. Углубиться в прошлое на две с половиной тысячи лет и устроить там извержение вулкана – для этого понадобилось чудовищное количество энергии.

– Повторить это мы уже не сможем.

– Вот и прекрасно!

– Знать, что единственное людское творение, достойное быть увековеченным, создано две с половиной тысячи лет назад, – это, по-вашему, прекрасно?

– В этом смысле, конечно, нет.

– Другого смысла не существует.

– А Ласко?[13]

– Что это?

– История Древнего мира – ее больше нет?

– Древний мир – это вы.

– Ладно. Расскажите мне все начиная с 8 мая 1995 года, с 10 часов утра.

– Такую длинную историю невозможно пересказать.

– Ну, хотя бы самое главное!

– Главное лишь одно – энергия. Есть только одна История – энергия. И только одна политика – энергия.

– Вы сейчас мне национальный гимн понантийцев поете?

– Это то, что движет Вселенной.

– Как все романтично в 2580-м.

– Смейтесь, смейтесь! А ведь к этому привела ваша безответственность.

– Не перекладывайте с больной головы на здоровую. Я не в ответе за деяния моих современников.

– Это вы верно заметили. Вы из эпохи безответственности.

– Предупреждаю: будете меня обвинять, заткну уши.

– Вы гораздо более яркий представитель своего века, чем я себе представлял. На мой взгляд, вы бы не прошли тестов.

– Каких тестов?

– Тестов доступа к энергетической олигархии. Только элита имеет право на энергию. Я, к вашему сведению, олигарх.

– Поздравляю.

– И вы не спросите, в чем состоят эти тесты?

– Да зачем спрашивать. Стоит отличнику получить хорошую оценку, он обязательно расскажет, о чем его спрашивали, что он ответил и как его похвалили.

– Нас оценивают по трем критериям: ум (в том числе образованность), характер (в том числе честность) и здоровье (в том числе красота).

– Красота?!

– Да. Некрасивых не допускают.

– Да это же вопиющая несправедливость!

– Не более чем все остальное. Оценивать по уму так же несправедливо, как и по красоте. И то и другое на шестьдесят пять процентов – врожденные качества. А значит, по степени несправедливости эти критерии равны.

– Но почему нужно быть красивым, чтобы принадлежать к элите?

– Не разыгрывайте негодование. Этот критерий существует целую вечность. Просто в нашу эпоху официально признали то, что раньше не решались признать.

– Но это же совершенно разные вещи! Вы и убийства готовы разрешить под тем предлогом, что они совершаются испокон века?

– Не трудитесь читать мне мораль. У нас есть причины полагать, что вы для этого не годитесь. Кстати, красоту как критерий добавили десять лет назад по необходимости. Восемьдесят пять лет назад были составлены отборочные тесты для приема в энергетическую элиту. Очень скоро было замечено, что избранные на восемьдесят процентов некрасивы, и такое положение стесняло самих избранных! Да, именно некрасивые пришли к такому решению.

– Наверное, они бы так не поступили, если бы все было наоборот.

– Наконец вы поняли.

– Надо сказать, я не удивляюсь: страшилы всегда критикуют внешность других страшил.

– Этот новый критерий вызвал неожиданные последствия: вот уже десять лет количество женщин, допущенных к тестам, неизменно уменьшается.

– Как это?

– Вот так. Нам представился случай проверить старую поговорку: «Женщины или лучше или хуже мужчин». Совершенно очевидно, что, если женщина красива, она затмевает мужчину, даже если он тоже красив. Но красавиц среди женщин гораздо меньше, чем красавцев среди мужчин. Более того, среди женщин гораздо больше дурнушек. У мужчин средний эстетический показатель определенно выше.

– Дорогой Цельсий, как же вам повезло, что вы прошли тесты больше десяти лет назад!

– Когда я получал повышение восемь лет назад, я снова их проходил и по красоте занял первое место.

– Да? Похоже, с тех пор представления о красоте сильно изменились.

– Мой эстетический коэффициент равен ста тридцати шести процентам. Он необычайно высок.

– Эстетический коэффициент? До чего докатились!

– Это было необходимо. После того как красоту признали официальным критерием, нам понадобилось установить объективные признаки для оценки красоты кандидатов.

– А можно узнать, у кого хватило дурного вкуса установить эти «объективные признаки»?

– Был учрежден эстетический комитет.

– И кто же входил в состав комитета?

– Я не имею права говорить.

– Само собой. Вижу, за прошедшие века кое-что совершенно не изменилось. В мое время, когда я встречала человека с высоким коэффициентом интеллекта, в разговоре он чаще всего двух слов связать не мог. Что же до вас, вы, конечно, не пугало, но и не писаный красавец.

– Так-так. Ну, а ваш коэффициент интеллекта, думаю, ниже среднего.

– Я не стала проходить тесты. Я и так уверена, что интеллект у меня как у одуванчика. А еще, глядя на вас, я подозреваю, что в 2580 году мой эстетический коэффициент был бы близок к нулю.

– Я воздержусь от комментариев.

– Красноречивый ответ.

– Во время испытаний на интеллект экзаменатор спросил у меня…

– Нет, Цельсий, меня это не интересует.

– Почему вы так упорствуете в своем невежестве?

– Я не упорствую, просто у меня аллергия на отличников. Поэтому примите мои самые горячие поздравления, только не заставляйте меня слушать рассказ про ваш экзамен, тем более на определение уровня интеллекта. Предчувствую, что ваш доклад меня расстроит и выведет из себя.

– Я был прав: вы бы провалились на трех главных экзаменах. Особенно проходя тест на характер.

– Очень рада.

– Типичный ответ неудачника.

– Если я неудачница в 2580-м, поступите разумно: верните меня в 1995-й.

– Об этом не может быть и речи. Вы не вернетесь в свою эпоху.

– Ваша машина не умеет отсылать людей обратно?

– Умеет. Но вы останетесь здесь из соображений политической безопасности.

– Да бросьте! Какую опасность может для вас представлять жалкая неудачница?

– Неудачники зачастую приносят наибольший вред. И вы, похоже, забываете о Помпеях.

– Помпеи уничтожены две с половиной тысячи лет назад. Не понимаю, что мог изменить разговор в 1995 году.

– Во-первых, Помпеи не уничтожены, а сохранены. Во-вторых, с тех пор прошел всего год, а не две с половиной тысячи лет.

– Это ваше субъективное мнение.

– Если бы вы принимали участие в нашей работе, вы бы так не говорили.

– Не удостоилась такой чести. Отправьте меня назад, в мое время.

– После всего, что вам стало известно? Как же мы теперь можем вас отпустить?

– Клянусь, я ничего никому не скажу.

– Если бы у меня была тайна, вам бы я ее точно не доверил.

– Это еще почему?

– Вы ведь писатель, кажется.

– Я не пишу фантастики.

– Это верно. Однако то, что произошло с Помпеями, не фантастика.

– Если бы я в 1995 году написала об этом, ни один читатель мне бы не поверил.

– Кто знает!

– Вы меня переоцениваете. Почитайте критиков – моих современников: они были обо мне невысокого мнения.

– А вы недооцениваете нас: если мы сумели вызвать извержение вулкана с задержкой на две с половиной тысячи лет, то уж как-нибудь сумеем составить мнение о посредственной писательнице, жившей пятьсот восемьдесят пять лет назад. Кто способен на большее, способен и на меньшее.

– Сразу видно, что вы не знакомы с литературной средой моего времени. По-моему, вызвать извержение вулкана куда проще, чем изменить репутацию писателя.

– Во всяком случае, если вы писали такую же чушь, какую только что сказали, не жалуйтесь, что вас не принимали всерьез.

– А я и не жалуюсь! Я просто прошу вернуть меня в 1995 год!

– Удивительная непоследовательность! Почему вы хотите вернуться в эпоху, где вы не получили признания? Мы-то принимаем вас всерьез, причем настолько, что даже опасаемся ваших разоблачений. Вам должно это льстить.

– Наоборот, мне даже страшно подумать, что кто-нибудь станет принимать меня всерьез. Поэтому мне и нравится 1995 год.

– 1995 год. Какая безвкусица!

– Да, я уже примерно полчаса люблю этот год – с тех пор, как вы мне рассказали о своей эпохе.

– Очень жаль, потому что вы больше в него не вернетесь. Надо было вам научиться любить его раньше.

– Это просто дурной сон. Я скоро проснусь в 1995 году в обычной европейской больнице.

– У нас в 2580 году есть безотказное средство доказать человеку, что он не спит.

– Ненавижу двадцать шестой век. Не хочу знать про ваше безотказное средство. Только попробуйте мне о нем рассказать – я заткну уши.

– Достаточно лишь…

Заткнув уши, я смотрела, как шевелятся губы Цельсия. Стало немного легче оттого, что в 2580 году еще можно заткнуть уши: значит, не все потеряно.

Когда движения губ прекратились, я опустила руки.

– Не желаете слушать правду. Вам не кажется, что это безответственно?

– В 1995 году было одно животное, которое мне нравилось, – страус.

– Страусы существуют и поныне. Они заменили кур. Мы выращиваем их на птицефабриках: каждая особь производит яиц из расчета примерно два килограмма в сутки, что значительно превосходит продуктивность курицы.

– Бедные твари, могут ли они прятать голову в песок на ваших фабриках?

– Исключено: там виртуальный бетон.

– Так у вас и бетон виртуальный? Отправьте меня в 1995 год!

– Ни за что.

– Давайте рассуждать логически. Предположим, я вернулась в 1995 год, у меня внезапно открылись ораторские способности, и люди поверили моим рассказам о деяниях понантийцев в 2580 году. Что бы это изменило для вас? В 1995 году извержение Везувия было для всех реальным событием, произошедшим почти две тысячи лет назад. Будь я хоть самым легкомысленным из писателей, хоть лауреатом Нобелевской премии по литературе, мои слова ничего бы не изменили в судьбе Помпей.

– Вы ничего не поняли. Извержение Везувия – факт, известный всего лишь год. Историческая реальность этого события чересчур хрупка, и мы не имеем права даже на малейший риск.

– Погодите, какая-то ерунда получается…

– Вовсе нет! Известно ли вам, чем были Помпеи в 2578 году? Нет, не затыкайте уши. В 2578 году Помпей не было вовсе. На этом месте ничего не осталось, даже развалин. И даже в кругу избранных никто не ведал, что значит это странное слово – Помпеи.

– Ваша история – чистейшая апория!

– Как и ваше присутствие здесь. Именно благодаря мне Помпеи вновь существуют. Именно я, Цельсий, величайший ум своего поколения, открыл этот город и в полной мере осознал его ценность.

– На вашем месте я бы этим не хвасталась.

– Вы не на моем месте! И представьте, я очень горжусь тем, что сделал.

– Я заметила.

– Вы, кажется, не отдаете себе отчета в том, что без меня вы не имели бы счастья любоваться развалинами Помпей.

– С вами или без вас, я не имела такого счастья. В Помпеях я никогда не была.

– Говоря «вы», я подразумеваю цивилизацию вашей эпохи. Сделайте одолжение, не принимайте все на счет своей мелкой личности.

– Вы перенесли меня сюда, чтобы читать мораль?

– Полагаю, немного смирения вам бы не помешало.

– Вам ли рассуждать о смирении? По-моему, вы только что назвали себя величайшим умом своего поколения!

– И не без основания: именно мне пришла в голову идея спасти Помпеи от забвения.

– Позволю себе заметить, что один писатель из 1995 года вас опередил.

– Опередил? Забавно. Опередить событие, произошедшее 1916 лет назад?

– Только что вы говорили, что извержение случилось лишь год назад!

– Для нас. Но не для вас.

– Бессмыслица какая-то!

– Будь у вас хоть капля ума, вы бы поняли.

– Я единственный человек своего времени, открывший правду о Помпеях! Не буду хвастаться, дорогой Цельсий, но мне кажется, я умнее вас.

– Минутку, дитя мое: не следует путать ум с проницательностью. Вы оказались достаточно прозорливы, чтобы понять истинный смысл события, случившегося 1916 лет назад. Я же не ограничился объяснением фактов. Ум проявляется в творчестве, и я сотворил Помпеи.

– О чем вы говорите? Убийство жителей целого города вы называете творчеством?

– Напомню, что в 2578 году там, где сейчас развалины Помпей, не было ничего, абсолютно ничего. Путем доселе невиданных умозаключений я возродил на месте пустоты хорошо сохранившиеся развалины великой Истории. Я обладаю умом творца, тогда как ваш пригодился бы в лучшем случае частному детективу.

– Я писала романы.

– Это я и хотел сказать. Развивать мысль на бумаге – всего лишь прихоть, развлечение. Но вам бы не хватило способностей воплотить в реальность идею, подобную моей.

– Вероятно. Но даже если бы они у меня были, я бы этого не сделала. Я никогда бы не погубила тысячи людей.

– Это естественно. Статистика подтверждает: у людей с коэффициентом интеллекта выше ста восьмидесяти нравственные ориентиры стираются.

– Да вы, ей-богу, этим гордитесь!

– Чтобы испытать чувство стыда, необходимо иметь нравственное сознание, а поскольку коэффициент моего интеллекта равняется ста девяноста девяти…

– Ну что ж, а я с высоты моего интеллекта одуванчика позволю себе считать вас не только негодяем, что вас не удивляет, но также и дураком!

– Забавно.

– Да, дураком! Тот, кто забывает о собственных интересах, просто глуп.

– Я забыл о собственных интересах?

– Подавая подобный пример грядущим векам, вы рискуете разделить ту же участь, несчастный вы идиот!

Цельсий расхохотался.

– Боюсь, ума у вас даже меньше, чем у одуванчика, дорогуша. Вы ничего не поняли. Мы сохранили Помпеи как памятник архитектуры. Оглянитесь вокруг. Сегодняшняя архитектура – вопиющий кошмар. Нам ничего не грозит.

– Откуда вам знать? Быть может, в 3125 году люди сочтут этот вопиющий кошмар изысканным.

– Вы забываете об основе основ Вселенной – энергии. В прошлом году мы потратили такое ее количество на извержение вулкана, да еще в далеком прошлом, что человечество никогда больше не сможет это повторить.

– К 3125 году найдут новый источник энергии.

– Не найдут. С 2150 по 2400 год совет, состоявший из двадцати миллионов лучших умов, рассматривал все возможные источники энергии, уже известные и те, что могут появиться в будущем. И пришел к четкому выводу: напрасно ученые пускали в ход свое безграничное воображение, новой энергии в Солнечной системе все равно не найти, разве что случится еще один большой взрыв, и начнется новый отсчет времени.

– В жизни не слышала подобной глупости.

– Боюсь, вам не хватает ума, чтобы смириться с этим вердиктом.

– Простите, но заявлять, будто потенциал будущего исчерпан, – такого во всемирной истории глупости еще не бывало.

– Уверяю вас, нам безразлично, что вы думаете на сей счет.

– На сей счет я и не обольщаюсь. Однако чем больше вы ругаете мои мозги, тем меньше я понимаю, почему вас так пугает мое возвращение в 1995 год.

– Я вам уже сказал: ограниченные умы приносят больше всего вреда.

– Допустим. Но я не улавливаю логики вашего поведения. Не допускаете же вы, право слово, что мое вмешательство заставит людей задуматься, а все ли чисто с этим извержением вулкана, произошедшим почти две тысячи лет назад!

– Не стоит так углубляться в эту тему, вы и так совсем запутались во времени. Откуда вам, например, знать, что сорок лет назад исследователь по имени Марникс открыл возможность, которую не постичь вашим примитивным мозгам, – принцип квандокитии.

– Марникс. Он, должно быть, голландец?

– Вы безнадежны. Я только что рассказал вам об одном из величайших достижений человеческого ума, а вас волнует только доисторический вопрос – национальность!

– Вы в самом начале предупредили, что я ничего не пойму. Вот я и хватаюсь за то, что могу постичь, с моими-то жалкими способностями.

– Голландцами были предки Марникса или шведами – что это меняет?

– Ничего.

– В таком случае почему вас это интересует?

– Не знаю. Может быть потому, что это подтверждает некую историческую закономерность: голландцы всегда были выдающейся нацией. Я вижу, они такими и остались.

– И что дальше?

– Дальше – ничего. Меня это взволновало.

– Смешно.

– Уверяю вас, дорогой Цельсий, мне безразлично, что вы думаете на сей счет.

– А принцип квандокитии вам интересен?

– Да, как и все, чего я не понимаю.

– Увы, боюсь, вы никогда не поймете.

– Обожаю то, чего никогда не пойму.

– Как большинство гениальных открытий, квандокития основана на простейшей идее – неуловимости онтогенеза.

– Потрясающе! Я уже почти ничего не понимаю. Между нами говоря, у вашей простейшей идеи довольно чудное название.

– Каждый убедился в этом на собственном опыте: достаточно произнести слово «сейчас», чтобы оно потеряло смысл. Настоящее не соответствует ни одной реальности. Объединив это «сейчас» с понятием места и личности, мы получаем точку тройного определения, которая называется…

– Точка СПВ – субъект-пространство-время.

– Вам-то откуда это известно?

– Ваш прапрапрапрадедушка еще не был запрограммирован в генетическом коде сперматозоидов своего прапрапрапрадедушки, когда лингвисты уже пользовались этим термином, голубчик Цельсий.

– Чтобы сместить точку, необходимо разделить ее координаты. Легче всего было уничтожить «сейчас». Чтобы рассеять понятие «здесь», достаточно поместить в невесомость предмет, который мы хотим переместить, – предмет, который вообще-то должен быть человеком, то есть индивидуумом. Заставить исчезнуть это «я» оказалось гораздо труднее. Каким образом можно лишить кого-либо сознания собственной личности, не нарушив при этом его психического равновесия?

– Никогда бы не подумала, что вы так щепетильны.

– Щепетильность тут ни при чем. Чтобы наше путешествие имело хоть какую-то значимость, нам нужен был путешественник с чистым сознанием. Это само собой разумеется.

– И как же вы поступили?

– Без Марникса ничего бы не вышло. Он получил образование в двух, казалось бы, совершенно разных областях: он был физиком и специалистом по эпилепсии.

– И что из того?

– Эпилепсия, которая на самом деле вовсе не является болезнью, представляет собой феномен, распространенный гораздо шире, чем принято думать. В перерыве между припадками человек совершенно здоров. Но во время припадка триединство его личности, места и времени полностью распадается.

– Только не говорите, что вы отправили в странствие по времени эпилептиков во время припадка!

– Так и было.

– Это чудовищно!

– Вы такая же ограниченная, как и комитеты по этике ваших времен. Что здесь плохого? Эпилептический припадок, сильный он или слабый, – это потеря сознания. Больной абсолютно не ощущает перемещения.

– Вам-то откуда знать?

– Мне неоткуда. Но вы-то должны знать.

– Очень умно. Я была под общим наркозом.

– Нет.

– Что значит – нет?

– Наши опыты требуют точности. Спящего переместить невозможно, и не важно, погружен он в естественный сон или в искусственный. Точка триединства не стирается гипнозом. Доказательство тому – сны как продолжение существования личности, разумеется, измененной, но явно присутствующей.

– В таком случае как же вы поступили со мной?

– Это было проще простого. Мы дождались, пока с вами случится припадок.

– Какой?

– Эпилептический, конечно.

– Но я вовсе не эпилептик!

– Ошибаетесь.

– Как?!

– Повторяю: эпилепсия распространена гораздо больше, чем можно себе представить. Некоторые случаи очень сложно диагностировать. Но только не ваш: стоило поговорить с вами пять минут, и все стало ясно.

– Врете! Вы пытаетесь меня надуть!

– Какой интерес мне вам врать?

– Никакого. Просто решили поиздеваться!

– Ну-ну, давайте говорить серьезно. Существует множество видов эпилепсии. Ваш случай неопасный, но не вызывающий сомнений. Ваша манера обрывать фразу в самый неподходящий момент, в основном между причастием и вспомогательным глаголом, вполне типична. Темп вашей речи свидетельствует о непрестанных колебаниях уровня вашего сознания.

– Черт-те что! Вы шутите, Цельсий.

– Напрасно вы смеетесь над подобными вещами. У вас случались и более тяжелые припадки, вам должно быть это известно.

– Не понимаю, о чем вы.

– Все вы понимаете. Например, в ночь с третьего на четвертое мая 1986 года…

– Замолчите.

– За два дня до вашей операции, шестого мая 1995 года…

– Прошу вас, не надо.

– Так перестаньте все отрицать. Более того, вам свойственны около сорока фаз потери сознания в день. Восьмого мая мы дождались вашей первой фазы после анестезии – и оп-ля!

– Весело звучит это ваше «оп-ля».

– Парадокс в том, что людей оказалось перемещать проще, чем предметы или явления… Но… что я вижу? Вы плачете!

– Мне не по себе… Я только что узнала, что больна эпилепсией, и…

– К чему такая чувствительность?

– Посмотрела бы я на вас.

– Что в этом плохого? Юлий Цезарь был эпилептиком.

– Никогда не хотела стать Юлием Цезарем.

– Вы невыносимы. Кроме того, у вас есть более серьезная причина для слез. Вы никогда не вернетесь в свою эпоху: это может привести в отчаяние. А эпилепсия – нет.

– Да, вы мастер утешать.

– Итак, возвращаюсь к нашей теме. Как привести предмет или явление в состояние эпилептического припадка? Марникс нашел способ.

– Можно я угадаю: он довел все население Помпеи до коллективного эпилептического припадка?

– Не торопитесь. Я рассказываю об исследованиях сорокалетней давности – меня еще не было на свете, о Помпеях никто не помышлял. Это было время чисто технических экспериментов. В прошлое отправляли предметы.

– Статуи острова Пасхи? Египетские пирамиды?

– Что за фантазия! Зачем возиться с такими громадинами? Нет, мы использовали ткани…

– Туринская плащаница?

– Забудьте вы все эти небылицы! Нет, кусочки ткани, носовые платки. Интерес составлял не сам предмет, а процесс. Марникс приложил огромные усилия и в конце концов нашел состояние предметов, соответствовавшее эпилепсии. Тогда-то он и открыл неожиданный закон анионной обратимости. Бомбардируя предмет обратной величиной… Ну и глупец! Что толку все это вам объяснять, все равно не поймете.

– И то правда.

– Далее наступил черед явлений. Проще всего было с кипением. Благодаря анионной обратимости мы осуществили перемещение с такой точностью, что нам удалось идеально сварить яйцо всмятку.

– Представляю себе меню по последнем у слову техники: «Закуска: яйца всмятку, сваренные во время битвы при Мариньяно»[14].

– Затем мы научились перемещать огонь, причем в точно определенный момент времени.

– Неопалимая купина – ваших рук дело?

– Пожалуйста, перестаньте паясничать. Что касается извержений вулканов, мы поступили так же, как ученые вашего времени с атомной бомбой: проводили испытания в пустынях. Из-за дефицита энергии нам удалось провести лишь три испытания. Первая попытка была неудачной: город Сен-Пьер погиб из-за ошибки в расчетах. Мы программировали извержение Мон-Пеле[15] на сорок пять веков раньше. Тогда наши машины еще не отличались точностью.

– И вам не стыдно?

– Боюсь, в данном случае не вашей эпохе нас поучать.

– Да вы хоть понимаете, с какой легкостью вы упомянули об этом «небольшом техническом сбое»?

– Да, знаю, в ваше время вся планета лет пятьдесят посыпала бы голову пеплом. Однако задам вам вопрос: что бы это изменило?

– Подумать только, а ведь в моем времени меня считали циничной.

– Циничной, вас? Невинное дитя. Нам пришлось ждать до прошлого года, чтобы добиться результата с точностью 99,99 процента.

– Вы хотите сказать, что все-таки могли погубить население Помпей ни за что? Вы посмели допустить одну сотую процента неудачи и уничтожить город вместе с жителями?

– Вам следовало бы знать, что понятие стопроцентного результата исключено из научной терминологии.

– Как вы дошли до такой нравственной деградации?

– Нравственность – это большое блюдо мяса. Когда его подали к столу, оно было полным. Его передавали из рук в руки по старшинству, и, как обычно бывает, первые положили себе слишком много. Когда блюдо наконец оказалось на дальнем конце стола, оно было пусто. Тогда оскорбленные гости в ярости съели хозяйку дома. И кто в этом виноват?

– Не буду спорить. И все-таки кое-что не дает мне покоя. Почему выбрали именно Помпеи?

– Вы не одобряете наши критерии оценки искусства?

– Нет. Но если уж менять ход истории, почему бы не попробовать совершить что-то более великое? К примеру, предотвратить нацистский геноцид, уничтожив главных зачинщиков.

– По причинам, о которых я не вправе вам говорить, это нас не интересовало.

– «Это нас не интересовало!» Уму непостижимо! «Простите, я стоял рядом с ванной, когда там тонул ваш ребенок, но я не спас его, потому что меня это не интересовало!»

– Неравноценное сравнение. Впрочем, я не имею права это обсуждать.

– Да ваша эпоха просто апогей открытости и гласности.

– Как и ваша. Но мы-то хотя бы не лицемерим.

– Старое доброе лицемерие, как мне тебя не хватает!

– Нам пришлось решать задачи потруднее. Ваш век – век Антигон, опьяненных своим красноречием на службе Добра. Наш век – век Креонтов: уж мы-то, по крайней мере, сумели взять на себя ответственность.

– Валяйте, хвастайтесь!

– Самое смешное, что эта перемена в поведении не повлияла на суть ваших поступков. В вашу эпоху, когда нужно было выбирать между Добром и Красотой, побеждала всегда Красота.

– Вы находите?

– Это очевидно. Я говорю о по-настоящему могущественных людях вашего времени, о богачах. Разве когда-нибудь во время своих престижных аукционов они выставляли на торги лепрозорий? Или аварийную АЭС? Или переполненный сиротский приют?

– Скажете тоже! Кто ж их купит?

– Если вы так хорошо нас понимаете, в чем же вы упрекаете нас?

– Неудивительно, что богачи поступают так, как положено богачам.

– Так не удивляйтесь тому, что люди ответственные поступают так, как подобает людям ответственным. И то, что ценилось в ваше время, ценится до сих пор и будет цениться всегда: во все времена Красота будет приносить больший доход, нежели Добро.

– Доход!

– Вдумайтесь хорошенько. Добро не оставляет ничего материального, то есть ничего вообще, ибо вам известно, что такое людская благодарность. Ничто не забывается быстрее Добра. Хуже того: ничто не проходит так же незаметно, как Добро, поскольку истинное Добро безымянно, а если оно называет свое имя, то перестает быть Добром и становится пропагандой. Красота же может жить вечно: она сама по себе оставляет след. О ней говорят, а также говорят о тех, кто ей служил. Таким образом, Красота и Добро подчиняются двум противоположным законам: Красота тем прекрасней, чем больше о ней говорят, Добро тем хуже, чем больше оно на слуху. Короче говоря, человек ответственный, который посвятил бы себя Добру, сделал бы неверную ставку.

– Да, но ведь о Зле говорят!

– Ну разумеется: Зло приносит еще большие дивиденды, чем Красота. Тот, кто поставил на Зло, удачно вложил капитал. Имена благодетелей вашей эпохи давно забыты, тогда как фамилии Сталина или Муссолини звучат для нас привычно.

– Пусть так. У вас шведские корни. Если бы вашими предками были евреи, вы выбрали бы целью нацистов.

– Вы неправы. Народы дорожат своими предками-мучениками. Такое аристократическое происхождение никто не станет оспаривать.

– Окажите мне любезность: давайте сменим тему. А то мой запас цинизма исчерпан.

– Да я-то с удовольствием. Это вы то и дело останавливаетесь на этих бесполезных предметах, тогда как я говорил с вами о вещах разумных и благородных, о наших технологических разработках.

– Вот-вот. Поговорим о ваших технологических разработках, надо же малость повеселиться.

– Главным недостатком анионной обратимости являются ужасающие энергетические затраты. В ваш век ядерной энергии эта цифра не показалась бы вам столь высокой. Но ядерная энергия давно исчерпана, как, впрочем, и все другие источники.

– Все другие? А солнца тоже нет?

– Есть. Но энергии нашего несчастного светила на всех никогда бы не хватило. К счастью, у нас осталась вода.

– Что? Значит, скромный белый уголь имеет такой потенциал?

– Не он, а его противоположность. Вы будете смеяться: основную массу энергии мы получаем благодаря элементарной системе, у которой множество недостатков и очень малая отдача, но ее прелесть в неисчерпаемости. Все дело в нагнетателе давления. Он действует по принципу сухого дока. Пустой цилиндр устанавливается над цилиндром несколько большего диаметра, заполненного водой, на дне которого имеются трубки, соединенные с пустым цилиндром. Вес пустого цилиндра заставляет его медленно погружаться в полный, что выдавливает воду в трубки и соответственно в пустой цилиндр; становясь тяжелее, он опускается все глубже и так далее. Для этого нужна лишь вода, текущая вниз, чтобы вновь заполнить полный цилиндр…

– Погодите, что-то я недопонимаю…

– Да. Напрасно я стал вам все это объяснять.

– Но ведь пустой цилиндр не может быть пустым, раз он полный…

– Так я и думал: эта система слишком проста, чтобы вы ее поняли. Не берите в голову. Просто знайте, что КПД нагнетателя составляет десять процентов, то есть он почти ничтожен. Однако он ничего и не стоит, и мы установили их на планете всюду, где есть вода, текущая вниз. А таких мест много.

– И вам хватает?

– Нет, но это основной источник энергии. Мы также используем несколько дополнительных – ветер в туннелях, городские сквозняки, энергию оргазма…

– Что-что?

– Было замечено, что некоторые женщины способны испытывать необычайно сильный оргазм с не менее сильной энергетической отдачей.

– И… как же вы аккумулируете эту энергию?

– Мы приглашаем женщин, наделенных сознанием гражданского долга, пройти небольшую хирургическую операцию: в нижнюю часть живота им вставляют аккумулятор размером с таблетку аспирина. Каждый месяц они приходят в храм и разряжают аккумулятор в центральном хранилище; передача происходит путем обыкновенного намагничивания, и новая операция не требуется.

– Только этого не хватало!

– Кроме того, женщины, носящие аккумулятор, имеют право на бесплатный гинекологический осмотр каждые полгода.

– Как же они, наверное, счастливы!

– Смейтесь, смейтесь.

– А извлекать энергию из пищеварения жвачных животных вы не пробовали?

– Жвачных животных больше не существует.

– Что ж, это упрощает дело. Но получается… теперь нет ни коров, ни коз?

– Совершенно верно.

– Чем вам не угодили бедные твари?

– Ничем. Их продуктивность была недостаточной.

– Сыр, бифштекс – это все уже в далеком прошлом?

– И да, и нет. Вместо скота мы теперь разводим китов. Кто может дать больше, чем кит?

– Киты еще существуют?

– Еще как существуют. Наши океаны изобилуют китами, которые дают тонны мяса с очень низким содержанием холестерина, гектолитры молока…

– Молока? Можно узнать, как доят китов?

– Так же, как и коров, только нужны ведро и табуретка побольше. Да нет, конечно. Существует система подводных капсул со шлюзовыми камерами и трубопроводами; животных привлекают при помощи ультразвука: киты мирные, дружелюбные и позволяют себя доить без проблем.

– Как мило. То есть, по сути, основной принцип вашей эпохи – гигантизм: кур вы заменили страусами, коров китами…

– Все дело в продуктивности: нам пришлось установить на земле столько нагнетателей давления, что места осталось не так уж много. Если бы мы могли превратить корову в морское животное, то, наверное, сохранили бы их. Тем не менее вы правы: нам нравится все большое.

– Простите, что я все о своем, но распространяется ли это на чтение? Каков на сегодня средний объем книги?

– Это целая история. Помните случай, который так насмешил ваших современников европейцев? Большой круг американских читателей попросил издать новую Библию, из которой были бы изъяты все печальные события. Верующие заявляли, что священная книга действует на них угнетающе. Желание клиента – закон, текст был очищен от пассажей, которые сочли печальными…

– Боже! Библия, должно быть, превратилась в брошюру!

– Да, и в непонятную брошюру. История Иова стала рассказом о богаче, который был счастлив тем, что ни разу не потерял ни гроша. Никто не понял, за что Иуда получил от римлян тридцать сребреников, потому что Христос не был распят, и от этого его воскресение стало выглядеть полнейшей чушью. Эта Библия толщиной менее ста страниц стала похожа на литературный хеппенинг: ее успех у публики был феноменальным.

– Кто бы мог подумать?

– «Happy Bible», как ее называли, оказала значительное влияние на американскую литературу. После этого неожиданного триумфа, когда издатели поняли, что публике не нужны ни логическое повествование, ни драматическая глубина, ни объем, хлынул целый поток романов объемом менее ста страниц, где отсутствие сюжета не оставляло места ни малейшей грусти. Бестселлеры захлестнули книжный рынок.

– Сагам пришел конец?

– И им тоже. Европейцы, по своему обыкновению, вволю посмеявшись над американцами, последовали их примеру. Крупное парижское издательство выпустило серию под заголовком «У счастливых нет проблем» – старая поговорка, которая стала этаким девизом американского начинания. Европа перещеголяла Америку: здесь стали выпускать романы объемом не более пятидесяти страниц.

– Вероятно, некоторые из моих собратьев пошли по миру.

– Они приняли новую веру. Самые многословные попробовали свои силы в хайку. Появились «хеппи»-версии классических романов: «Западня» Золя уместилась на сорока страницах, весь Достоевский – на двух листах.

– Если я правильно поняла, мое предположение ошибочно: современные книги совсем крошечные.

– Погодите, не торопитесь. Именно тогда-то и случился великий энергетический кризис, и экономия стала священным словом: снова начали выпускать легкие книги, чтобы расходовать меньше бумаги, а также решили издавать вместе по нескольку произведений – ради экономии на обложках. С собраниями сочинений трудностей не возникло. Сложности появились с авторами небольшого количества произведений. Пришлось выпускать смешанные издания, что неизбежно привело к нелепостям: так, Бодлер, Радиге и Роше были изданы одним сборником, и одного из них невозможно было найти без двух других. Всякие лоботрясы тут же стали путать названия, говоря «Цветы графа д’Оржеля», «Сплин Жюля и Джима»[16]…

– Как поэтично.

– Публика так не считала и накинулась на издателей. А те, найдя неожиданное применение поговорке «Timeo hominem unius libri»[17], в конечном счете просто перестали издавать не слишком плодовитых авторов, и их предали забвению.

– Какой ужас!

– С тех пор писателей охватил психоз продуктивности: поскольку у них не было ни малейшего шанса опубликоваться, имея меньше пяти произведений, они принялись сочинять книжки в нагрузку, чтобы они служили дополнением к той, которую они считали важной. Читателю, купившему такой сборник, оставалось отыскать среди пяти романов тот, который автор ценил больше остальных.

– Думаю, не всегда им оказывался действительно лучший – так было у Вольтера с «Кандидом».

– Такое случалось. В результате сегодня книги насчитывают никак не меньше восьмисот страниц.

– Что подтверждает мои слова о современном гигантизме. Впрочем, тем лучше для вас. В мое время была одна книга, образец помпезного стиля, «Последние дни Помпей». Благодаря небольшому объему она, видимо, до вас не дошла.

– Странно, никогда не слышал об этой книге.

– Вам что-нибудь говорят имена Светония и Тацита?

– За кого вы меня принимаете? Вы забываете, что я открыл Помпеи благодаря древним текстам, что…

– Спокойно, господин отличник. Дело в том, что если Светоний и Тацит вам знакомы, то ничего удивительного в том, что вам не знакомы «Последние дни Помпей». Но я представляю, как вашим детям попадется этот роман или исторический фильм, который по нему снят: они сочтут это политической фантастикой. Погодите-ка… что вы только что говорили?

– Что я не читал этой книги.

– Нет. Вы сказали, что открыли Помпеи благодаря древним текстам. Это же ерунда!

– Перестаньте.

– Если римляне говорили о Помпеях, то потому, что они были уничтожены! Но вы не могли прочесть знаменитое письмо Плиния Младшего к Тациту, где говорится об извержении! В ваше время, если можно так выразиться, оно еще не произошло.

– В самом деле, я о нем не знал.

– Это письмо могло быть написано лишь год назад. Вот черт, что за бред я несу!

– Незачем так сквернословить.

– Но эта апория не дает мне покоя!

– Не ломайте голову. Время сильно переменилось после вашей эпохи.

– Да объясните же!

– Вы ничего не поймете.

– Я уже говорила, мне нравится непонятное.

– Ну, а мне не нравится объяснять впустую. Просто знайте, что вам этого не понять. Время имеет такие свойства, которых никто до Марникса не был способен постичь.

– Расскажите об этих свойствах Времени!

– Зачем? Чтобы вы убедились в собственной ограниченности?

– Неужели я совсем ничего не пойму?

– Разумеется. Уже в вашу эпоху пропасть, отделявшая избранных от… всех остальных, постоянно росла. В наши дни она стала бездонной. Кстати, позволю себе заметить, что ваши слова неверны: римские авторы не дожидались извержения, чтобы заговорить о Помпеях. Представьте себе, городу не обязательно погибать, чтобы привлечь к себе внимание.

– Совершенно с вами согласна. Но люди чаще всего интересуются тем, что уже лежит в развалинах. Если бы Хиросиму не стерли с лица земли, вряд ли кто-то за пределами Японии узнал бы о ней.

– Хиросима не была шедевром японского искусства.

– Как вы думаете, а на меня современники обратят больше внимания после моего исчезновения?

– Вы меня умиляете.

– Честно говоря, мне не дает покоя один вопрос. Поскольку мне неизвестны свойства Времени, то ответить на него я не могу. Может, вы могли бы мне помочь?

– Что вы хотите знать?

– У меня есть двойник? Существует ли другая А. Н., которая продолжает жить в 1995 году? Хотелось бы знать, волнуются ли мои близкие, там.

– Это словечко «там» просто прелестно.

– Шесть веков назад, если вам так больше нравится.

– Мне лично все равно. Это ваше дело, что вам нравится. Подумайте: либо в 1995 году по-прежнему существует некая А. Н., и ваши близкие не беспокоятся – но эта А. Н. никак с вами не связана, вы понятия не имеете, что она делает. Либо А. Н. в 1995 году больше не существует, и ваши близкие волнуются, но вы, по крайней мере, целиком располагаете собственной личностью, вам не нужно опасаться поступков вашего двойника, вы знаете, какой была ваша жизнь, тут никаких тайн. Какой из этих двух вариантов вам больше подходит?

– Никакой.

– Жаль. Третьего не существует.

– Но это же не помешает вам сказать мне, который из двух настоящий.

– «Который из двух настоящий»! Я будто с Красной Шапочкой говорю. Да никакой из них не настоящий! Настоящего не существует. Прилагательное «настоящий», как и цифра ноль, необходимо для обозначения пустоты.

– Ваши философские рассуждения замечательны, Цельсий, но мне бы все-таки хотелось знать, существует ли в 1995 году другая А. Н.

– Как можно волноваться о подобных мелочах?

– Эта мелочь мне дорога.

– Нравится вам или нет, но мне нечего вам ответить.

– Да вы просто ничтожество! Устраиваете извержение вулкана две с половиной тысячи лет назад, самолично выбрав дату, но даже не способны сказать, существую ли я до сих пор 9 мая 1995 года!

– Вопрос о продолжении вашего существования занимает меня меньше всего на свете.

– Да никто и не просит вас этим интересоваться! Вас просят просто ответить!

– Кое-кому следовало бы усвоить, что мое молчание может быть проявлением доброты.

– Доброты? Это шутка? Вы похищаете меня, держите здесь, оскорбляете и считаете себя благодетелем!

– Если бы вы обо всем знали, то поблагодарили бы меня.

– Вот еще! Дирижисты[18] полагают, что все должны их благодарить, а я их не перевариваю! Со мной случилось нечто ужасное, а вы скрываете от меня правду, да еще называете это «добром». Я запрещаю вам решать за меня!

– Ну что за глупышка! Желаете знать правду? Так вот, ее не существует! Единственная правда – та, с которой вам тяжелее всего будет смириться: ее не существует.

– Бросьте ваши софизмы и…

– Это не софизм! Постарайтесь понять этот афоризм Марникса: «Между тем, что имело место, и тем, что не имело места, разница не больше, чем между плюс нулем и минус нулем».

– Что за чушь?

– Это самый пугающий факт, установленный с тех пор, как на свете что-либо существует.

– Ага. Ничего не меняется! Чтобы понтифика признали духовным лидером, ему стоит лишь произнести что-то помпезное и непонятное, а…

– А в толпе всегда найдется кретин, который, сославшись на то, что ничего не понял, объявит, что тут и понимать-то нечего. Действительно, ничего не меняется. Однако, со стороны того, кто требовал правды…

– Я и сейчас ее требую.

– Да? В таком случае очень жаль. Ибо в утверждении Марникса нет ничего туманного, просто с ним трудно смириться: «Между тем, что имело место, и тем, что не имело места, разница не больше, чем между плюс нулем и минус нулем».

– Иначе говоря, нет никакой разницы в том, буду я существовать после 8 мая 1995 года или нет?

– Разница та же, что отличает плюс нуль от минус нуля.

– Ее нет, понятно.

– Все зависит от того, как вы используете плюс нуль или минус нуль. Именно из этого утверждения Марникс и развил принцип квандокитии. Вся квандокития зиждется на этом отсутствии пространства между плюс нулем и минус нулем.

– А конкретно, что это значит?

– Конкретно? Ничего.

– Так я и думала.

– Знаете, если бы гении задавались вопросом, ведут ли их исследования к чему-то «конкретному» или какой «конкретный» смысл имеют высказанные ими суждения, они бы никогда ничего не открыли. Однако именно благодаря этому отвлеченному понятию, разнице между плюс нулем и минус нулем, стало возможным путешествие сквозь Время. Путешествие, конкретный характер которого вы постигли лучше, чем кто бы то ни было.

– Да уж, лучше, чем кто бы то ни было. Как подумаю, что без этих чертовых минус нуля и плюс нуля я могла бы остаться в 1995 году!

– Эти чертовы минус нуль и плюс нуль, как вы выражаетесь, здесь ни при чем. Все дело в том, как Марникс их использовал. Кстати, должен вам заметить, многие ваши современники дорого бы дали за то, чтобы оказаться на вашем месте.

– Да, это те люди, кому жилось прескверно или кто хотел спастись от врагов. Или те, которые никого не любили. Тогда, конечно, они без сожалений расстались бы с 1995 годом.

– Это люди, наделенные одним благородным свойством, которого вы, по всей видимости, лишены, – тягой к познанию, взявшей верх на их маленьким «я».

– У меня это благородное свойство есть.

– А не скажешь. Вы же без конца жалуетесь.

– В 1995 году остались люди, которых я любила. Не могу смириться с мыслью, что больше их не увижу. И это волнует меня сильнее, чем любая тяга к познанию.

– Сентиментальна, как домохозяйка!

– Да, именно так. Вам нет прощения, Цельсий: зачем вы выбрали меня для путешествия во Времени? Почему не взяли кого-то из тех многих, кто мечтал оказаться здесь? Вы жалуетесь на мою умственную ограниченность, но вы же сами виноваты: в мое время блестящих умов было хоть отбавляй. А я ведь не имела ни малейшего желания расставаться с близкими, так почему вам вздумалось возиться со мной?

– Повторяю вам, я вас не выбирал. Все дело в Помпеях. Вы первая заподозрили правду, а мы не могли идти на риск, позволив вам говорить.

– Вот вы себя и выдали: другими словами, в 1995 году не существует другой А. Н. Я всегда найду способ узнать то, что от меня пытаются скрыть.

– Право же, если вы предпочитаете потерять надежду…

– Так что? Все из-за какого-то нечаянного слова?

– Да, именно.

– Из-за каких-то слов, сказанных почти наобум, бездумно? Это чудовищно.

– Что поделать.

– Хуже всего, что меня это не удивляет. Это лишь подтверждает мое мнение о нечаянных словах: они обладают страшной силой! Сколько раз такое бывало: слово, оброненное мной или кем-то другим, влекло за собой такие несчастья, последствия которых ощущались долгие годы. Ни одна сторона человеческой жизни так не рисует неотвратимость судьбы, как нечаянные слова и их непоправимые последствия.

– Глубокая мысль!

– Смейтесь, смейтесь! Если бы не эта гипотеза, родившаяся из обрывка мысли, которую я, сама не знаю зачем, высказала вслух, не будь этого нагромождения бессмыслицы, я бы сейчас не оплакивала свою эпоху.

– Когда в ваше время человек погибал под колесами автомобиля, на это также не было серьезных причин.

– Ваша аналогия говорит сама за себя: все так, будто я уже умерла.

– Когда-нибудь умереть придется.

– Загвоздка в том, что я пока еще жива.

– Не наводите меня на нехорошие мысли.

– Говорите яснее.

– Яснее – когда один человек угрожает целой группе, его ликвидируют.

– Это я-то вам угрожаю? Чем, по-вашему, может вам угрожать несчастная жертва?

– Несчастные жертвы порой представляют опасную угрозу обществу. Особенно когда они так несносны, как вы.

– Если я настолько несносна, вы вовсе не обязаны вести со мной светскую беседу. Пойдите развлекитесь со своей квандокитией: на свете еще много древних шедевров, которые можно сохранить под слоем лавы.

– Увы, мне даны кое-какие инструкции на ваш счет.

– Ага! Так вы не единственный властитель дум после бога среди понантийцев?

– Нет. Я возглавляю духовную власть. А власть политическая принадлежит тем, у кого самый высокий коэффициент долголетия.

– А с вами не соскучишься.

– Ничего смешного здесь нет. За многие века политических проб и ошибок, в той или иной степени губительных, мы собрали обширные данные, базируясь не на преимуществах, а на недостатках, свойственных каждой системе власти. И, наконец, сформулировали очень простую задачу: вместо того чтобы выяснять, какой из режимов лучший, мы задумались над тем, который из них наименее вредоносный. Полученный ответ нас удивил: наименее опасными правителями были не самые умные, милосердные, здравомыслящие, трудолюбивые и так далее. Таковыми были те, кто прожил дольше других.

– Один из доводов в пользу монархии.

– Да, хотя это монархия без короля, поскольку глава олигархов именуется Тираном.

– Тирания восстановлена? Как это мило!

– Изучая прошлое, мы заметили, что если негласная тирания приносила вред, то тирания провозглашенная являлась самой здравой системой правления. Наша модель позаимствована у Писистрата.

– Да это же великолепно! Писистрат, замечательный тиран, опубликовавший «Илиаду» и «Одиссею»!

– Да, но… Наша издательская политика несколько иная.

– Конечно. Вы опубликовали хеппи-версии «Илиады» и «Одиссеи»? Елена – славная девушка, которая ублажает и мужа и любовника, собака Улисса не умирает…

– Нет.

– Ага! Неужели сохранились остатки совести?

– Нет. Но заглавие «Троянская война не состоится» уже утверждено.

– Не думала, что вы способны шутить.

– Быть членом правительства и не иметь чувства юмора невозможно.

– По сути, мой перенос из 1995 в 2580 год был с вашей стороны милой шуткой.

– Если вы так на это смотрите, тем лучше!

– Меня это не устраивает; вы похитили меня совершенно бесцеремонно, если не сказать цинично.

– Повторяю вам: мое чувство ответственности вынудило меня это сделать. Я предложил это Тирану, а он одобрил затею при условии, что я буду посвящать вам большую часть своего времени.

– Почему он отдал такой странный приказ?

– Он думал, что вы могли бы передать нам интересные сведения о вашей эпохе. Я объяснил ему, что вы не из тех, кто способен нас просветить, и что я ничего не почерпну из беседы с вами.

– Вы сама любезность.

– Он ничего не хотел слышать: узнав, что вы писатель, он пришел в полный восторг! И теперь я вынужден беседовать с вами, тогда как – сами можете догадаться – у меня есть занятия гораздо более увлекательные. И пожалуйста, не думайте, что я перенес вас сюда ради собственного удовольствия, это невыносимо.

– Бедняжка Цельсий, возвращайтесь к своим делам! Я не доносчица. И ничего никому не скажу. Можете оставить меня одну до конца столетия, только дайте стопку чистой бумаги и чем писать.

– Ослушаться Тирана – об этом не может быть и речи. Я давал клятву.

– А клятвопреступлений больше не существует?

– Еще как существуют. Впрочем, как и отставка. Я, знаете ли, дорожу своим местом.

– Интересно, о чем думал Тиран, отдавая подобный приказ.

– Кто знает?

– Вы холостяк?

– Какое вам дело?

– Может, Тиран любит устраивать браки. Он подумал, что я для вас хорошая партия.

– Я и вы? Впрочем, лучше такое услышать, чем остаться глухим.

– Какой галантный кавалер!

– Разве я виноват, что вы говорите глупости?

– Слушайте, я поняла, что по современным меркам я уродина, но я же не перестала от этого быть женщиной…

– Да это тут совсем ни при чем!

– Тогда в чем дело?

– Со времен вашей эпохи брак изменился. Он превратился в самую гнусную сделку.

– Значит, не так уж все изменилось.

– Напротив! Закон о браке составлен по образцу договора аренды.

– Не понимаю.

– Брак превратился в контракт, продлеваемый каждые три года.

– То есть?

– Именно так. Каждые три года супруги получают официальный запрос, желают ли они продлить брак. Достаточно, чтобы кто-то один не подписал бумагу, и контракт будет аннулирован.

– Вы меня обманываете!

– Нет! Развитие событий к этому и вело. Разводов становилось все больше. Приостановить этот процесс мы могли только одним способом: сделать так, чтобы брак можно было продлить или, соответственно, расторгнуть.

– По сути, это не так уж плохо.

– Поначалу и мы так думали. Мы не предвидели, что это приведет к нарастанию мелких супружеских конфликтов. Семейная жизнь отныне стала полем подлого шантажа: фразы вроде «Если ты не согласишься… я не подпишу!» или «Если не прекратишь… я не подпишу!» стали слишком часто звучать в разговорах супругов.

– Потому-то вы и остались холостяком? Не думала, что вы столь романтичны.

– Действительно, это послужило для меня главной причиной. Плюс к тому, я чрезвычайно занят, чтобы жениться.

– Однако у вас есть время все это мне рассказывать.

– Вовсе нет! Я же говорил: времени у меня нет. Таков приказ Тирана.

– И поделом вам! Надо было хорошенько подумать, прежде чем переносить меня!

– Вы долго будете меня этим попрекать?

– Пока не вернете меня обратно.

– Вы никогда не вернетесь обратно! Никогда!

– Тогда я не перестану вас попрекать.

– Как же вы меня раздражаете! А еще предлагали мне жениться на вас!

– Я? Предлагала на мне жениться? Да вы не в своем уме.

– Сожалею. Вы сами завели разговор о браке.

– Я говорила о намерениях вашего Тирана, а не о моих.

– Ну да, рассказывайте!

– Видать, с мужским самомнением все по-прежнему. Представьте себе, вы не в моем вкусе.

– А вы тем более не в моем.

– Стало быть, мы созданы, чтобы жить душа в душу.

– Ну, знаете!

– Признайтесь, Цельсий, вы ведь ненавидите Тирана, не так ли?

– Нет.

– Вы презираете его, вам претит подчиняться дураку, ведь правда?

– Что за вздор вы несете?

– Да ладно! Вы стоите на вершине понантийской пирамиды. И как вы терпите приказы человека, чей интеллектуальный коэффициент составляет лишь половину от вашего?

– Две трети.

– Вот видите, вы уже об этом думали!

– Ни о чем я не думал. Коэффициенты других людей известны всем.

– Давно вам хочется сбросить Тирана?

– Прекратите вы, наконец, молоть чепуху?

– Неужели такого честолюбивого человека, как вы, не гложет эта мысль?

– Вот именно, я честолюбив. У Тирана гораздо меньше возможностей, чем у меня. Если бы я был Тираном, то никогда не смог бы реализовать свою идею относительно Помпей.

– Да, уверена, вы вряд ли откажетесь от своих полномочий. Но я думаю, вам хотелось бы их совмещать.

– Совмещать?!

– Как удобно было бы не спрашивать мнения высшей власти (с более низким уровнем интеллекта) всякий раз, как ваш гениальный мозг разработает новый план!

– Долго мне еще выслушивать этот бред?

– Это ваш бред, высказанный моими устами.

– А вы у нас, значит, политическая пифия?

– Достаточно видеть, с какой неохотой вы подчиняетесь приказам Тирана.

– Неохотой! Да я трачу на вас весь запас любезности!

– Ой! Даже боюсь представить, во что превратилась бы наша беседа без этого «запаса».

– Думаю, вы не понимаете. Я обречен проводить время с вами, а значит, прекратить свои исследования, и все из-за чего? Из-за ваших слов, брошенных случайно, просто чтобы потешить свой ум, представляющий собою средоточие пустоты, не способное постичь всю их значимость. Исходя из этого, полагаю, что я веду себя с вами в высшей степени любезно.

– Я была права! Вы злитесь на Тирана.

– Я злюсь на вас, а не на Тирана, он человек мудрый. Если он приказал мне беседовать с вами, значит, посчитал это полезным.

– Нет, вы видели! Настоящий отличник! «Раз учитель сказал, значит, правильно!»

– Отлупить вас, что ли?

– Вы не посмеете меня ударить: Тиран вам не разрешил.

– Откуда вам знать?

– Я чувствую.

– А это почувствовали?

– Да вы рехнулись!

– Сами напросились.

– Я Тирану пожалуюсь!

– Давайте.

– У меня же будет фингал под глазом!

– Вы переоцениваете мою силу. Я впервые в жизни кого-то ударил, предстоит еще многому научиться.

– Вы никогда никого не били?

– Никогда. Однако следует заметить, меня никто и никогда так не раздражал.

– Я польщена.

– Берегитесь. В следующий раз фингала не миновать.

– И вам не стыдно?

– Нет, мне стало легче. С вами я начинаю по-новому смотреть на мир.

– Слава богу, что вы не женаты.

– Некоторым женщинам это нравится.

– Я не из их числа. Скажите, Цельсий, в двадцать шестом веке применяются телесные наказания?

– Наша эпоха – эпоха ответственности.

– Это ваш любимый ответ, да?

– Да. Его преимущество в том, что он позволяет ответить на девяносто пять процентов вопросов.

– Если я верно поняла, в ваше время не гнушаются телесными наказаниями?

– Мы используем их так же, как вы, просто не скрываем этого.

– К телу больше никакого уважения?

– Мы глубоко уважаем тело за его красоту.

– Иначе говоря, если тело некрасиво…

– Какую ценность может представлять тело, лишенное красоты?

– Очень большую – для его обладателя.

– Никто не является хозяином собственного тела. Оно принадлежит сообществу.

– То есть сексуальному сообществу?

– Нет. Сексу в наш век не придается особого значения.

– А когда-нибудь придавалось? Секс в лучшем случае был темой для разговоров: на мой взгляд, во все времена к нему относились пренебрежительно, даже тогда, когда на словах его превозносили.

– Тело каждого принадлежат эстетическому сообществу. Быть окруженным людьми с прекрасной внешностью совершенно необходимо.

– Я тоже всегда так думала. Но, по-моему, ужасно, что это возвели в принцип государственного правления.

– Это типично для вашей эпохи. Каждый кичился своими идеями, но стоило правителю прислушаться к одной из них, раздавались крики негодования.

– В ваших словах есть доля истины. И все же принцип эстетического сообщества меня настораживает.

– Принуждать людей следить за своей красотой безнравственно? Вспомните ваше время, когда некоторые запускали свое тело и при этом совсем не стеснялись выставлять его напоказ самым отвратительным образом…

– Я все это помню. Но лекарство мне представляется хуже самой болезни. И потом, в мое время, увидев красивого, грациозного человека, я испытывала волнение, словно от неожиданного подарка. Я думала: «Он или она постарались быть красивыми, чтобы превратить этот день в произведение искусства». А сейчас, если мимо пройдет человек, обладающий красивым телом, мне останется думать лишь: «Гляди-ка, вот человек, который уважает закон».

– Именно так. Вы напоминаете мне кретинов из двадцать второго века, восклицавших «Власть – поэзии!»

– Я не имела удовольствия познакомиться с двадцать вторым веком.

– Считайте, вам повезло. Вы избавлены от худшего.

– Худшее – это двадцать второй век?

– Я здесь не для того, чтобы читать вам лекцию по истории.

– А вы не могли бы хотя бы в общих чертах рассказать мне про шесть прошедших веков?

– Я вам уже объяснял: наша история – это история энергии.

– Не очень понятно. Хотелось бы побольше подробностей.

– Довольствуйтесь тем, что мы вам даем.

– Ага. Представляю, сколько всего вы скрываете.

– Вы можете догадаться, что мир не был идеален.

– Вам стыдно, да?

– Стыдно – мне? Когда речь идет о событиях, происходивших до моего рождения, на вас лежит бо́льшая ответственность за них, нежели на мне. Это вам следует стыдиться, дорогуша.

– Во имя того, что вы называете «коллективной ответственностью», так?

– Да.

– Скажите, Цельсий, как я могла бы избежать этой вашей коллективной ответственности? В одиночку отказаться от электричества, газа, бензина? И что бы это дало?

– Ничего.

– Так что тогда? Стать террористкой? Подложить бомбу крупным потребителям энергии? Вам бы доставило это удовольствие?

– Меня бы это насмешило.

– Ну вот. Сами видите, что ничего сделать я не могла!

– Да. И вы тут совсем ни при чем, не так ли?

– Само собой. От меня ничего не зависело.

– А разве от вас не зависело просто открыть глаза? Вы были писателем: разве вы не могли написать книгу о катастрофе, которая вот-вот разразится?

– Я не пишу книг в таком жанре.

– Замечательный ответ! Вы напоминаете мне Брахама, романиста двадцать первого века, который отказывался писать о нищете своего народа под тем предлогом, что он не умел правильно писать фамилии соотечественников!

– Своего народа? Какого народа?

– Вас это не касается. Мы говорили о вашем времени. Итак, вы не пишете книги в таком жанре. А можно узнать, в каком?

– Ну… э-э… сложно сказать.

– Не мямлите, а объясните толком. О каких проблемах вы рассуждали в ваших книжках?

– Рассуждала? Но я не философ. Это были всякие истории, в которых происходили разные вещи.

– «Истории, в которых происходили разные вещи»! Весьма изысканная литературная концепция!

– Ну да. Жубер, величайший моралист и друг Шатобриана, писал: «Великая книга – это книга, куда можно поместить много разных вещей».

– Чем дальше, тем лучше. Вижу, вы принадлежите к интеллектуальным сливкам своего поколения.

– Зря вы высмеиваете Жубера. Его книги слишком малы для вас.

– А ваши, как я понимаю, еще меньше?

– О, я обожала паясничать и заполняла этим целые страницы.

– Какой пример благородной философии!

– Философия тут ни при чем, просто ничего лучшего я не придумала. А еще вам следует научиться снисходительности, ведь вы, мой славный Цельсий, только на то и годитесь, чтобы людей во времени перемещать…

– Не только людей!

– Ах да, людей и извержения вулканов. Всякое ремесло достойно уважения.

– Вы надо мной издеваетесь?

– Я бы себе не позволила…

– Ну, а я не собираюсь лишать себя этого удовольствия, сочинительница бросовых книжек!

– Не ругайте книги, которых вы не читали.

– Да я и без того себе их представляю.

– Так говорить – признак глупости.

– Меня нельзя заподозрить в глупости, уровень моего интеллекта…

– Сожалею. Среди дураков попадаются и такие, чей коэффициент интеллекта достигает ста девяноста.

– Ста девяноста девяти!

– Оставьте мои книги в покое из уважения к тому, что бесследно исчезло.

– Исчезло? Не факт.

– Вы и мои книги перенесли вместе со мной?

– Стал бы я себя этим утруждать! Но нельзя исключать вероятности, что некоторые остались в Главном Хранилище.

– Что?

– Видели бы вы себя: писатель узнает, что его произведение, быть может, сохранилось на века. Самое забавное зрелище, какое я когда-либо видел.

– Поставьте себя на мое место!

– Делать мне больше нечего.

– Где оно, это хранилище?

– Не спешите! Я не сказал, что вы сможете туда попасть.

– Тогда сходите туда сами!

– Для чего? Лично меня не интересует, сохранились ли ваши книжки на века.

– Вы омерзительны, Цельсий.

– А вот вы нелепы. Как вы могли хоть на сотую долю секунды вообразить, что История помнит про вашу писанину?

– Я никогда так не думала, никогда! Вы впервые в жизни подсказали мне эту мысль.

– Трудно в это поверить.

– Вспомните. Я вам только что говорила: «Оставьте мои книги в покое из уважения к тому, что бесследно исчезло».

– Это была фигура речи.

– Ладно. В любом случае, если бы мои книги были в Главном Хранилище, вы бы об этом знали. Вы человек образованный.

– Не уверен. Литературу конца прошлого тысячелетия я знаю хуже всего. Доказательство тому Жубер, о котором вы только что говорили и имени которого я никогда не слышал. Мой конек – древнеримские авторы.

– В таком случае идемте в Главное Хранилище! И если мои книги там, вы сможете их прочесть.

– Зачем? Чтобы постичь секреты вашей души? Сожалею, ваша душа мне не интересна.

– Затем, чтобы вы перестали ругать мои книги.

– Как вы наивны! Похоже, вы вбили себе в голову, что ваши писания меня очаруют.

– Я бы предпочла, чтобы вы поносили их хотя бы со знанием дела.

– Зря вы это затеваете. Если я прочту ваши книжки, они утратят для меня свою единственную привлекательность: тайну.

– Так уважайте эту тайну и прекратите их поносить. Поймите наконец, что мне это неприятно.

– Ваши чувства меня не касаются.

– А почему мне нельзя пойти в хранилище? Кому это помешает?

– Мы не хотим, чтобы вы узнали о том, что произошло за последние шесть веков. Названия некоторых романов могли бы вам на это указать.

– Представляю себе серию, вдохновленную «Последними днями Помпей»: «Последние дни Брюсселя», «Последние дни Токио», «Последние дни Мобёжа» и так далее.

– Славно звучит.

– Давайте заключим договор. Клянусь, что не буду заглядывать дальше двухтысячного года.

– Почему? Вы собирались так скоро покончить со своей блестящей писательской карьерой?

– Ничего такого я в жизни не собиралась делать. Но по вашим недомолвкам можно понять, что начиная с двадцать первого века происходило нечто такое, о чем я не должна знать.

– Так и есть.

– Ну так завяжите мне глаза и дайте посмотреть только между 1992 и 2000 годами…

– Невозможно. Книги расставлены в алфавитном, а не в хронологическом порядке.

– В таком случае, если мои книги сохранились, они где-то после Нострадамуса или, скорее, после Ноткера Заики[19].

– Ваше счастье, что от нелепостей еще никто не умирал.

– К вашему сведению, от шутки пока тоже никто не умер. Не стоит об этом: завяжите мне глаза и дайте посмотреть то, что сразу за Нострадамусом или, может быть, Ноткером Заикой.

– Нет. В двадцать четвертом веке был еще писатель по фамилии Нотмор, я не хочу, чтобы вы видели названия его книг.

– Нотмор? Это псевдоним, я полагаю?

– От вас ничего не скроешь.

– И что же такого страшного написал этот Нотмор?

– Двадцать четвертый век вас не касается.

– Извините: как вы сами сказали, я несу коллективную ответственность за века, которые следовали за моим. Поэтому, чтобы я могла глубже проникнуться чувством стыда, вы должны поближе познакомить меня с этим будущим, которое для вас является прошлым.

– Вам достаточно знать, что оно было страшным.

– Напрасно вы меня щадите.

– Дело не в этом. Вас следует держать в изоляции.

– Почему?

– Таково решение Тирана.

– Дурак он, ваш Тиран. Если я больше не вернусь в свое время, почему бы мне все не рассказать?

– Таково решение Тирана.

– Когда ваш Тиран отдает нелепые приказы, вы повинуетесь?

– В приказах Тирана всегда есть какой-то смысл.

– Редкостная покорность! Полоскание мозгов в двадцать шестом веке, судя по всему, достигло наивысшего расцвета.

– Никто мне мозги не полоскал.

– Значит, дело обстоит еще хуже.

– В наш век наконец все осознали то, что в ваше время отрицали: быть верховным властителем ужасно. Тот, кто соглашается на этот пост, жертвует собой во имя общего блага. Поэтому мы питаем к нему безграничное уважение.

– Даже когда его указы противоречат логике?

– Неважно. Власть должна быть – это жизненная необходимость. Мы бы больше навредили нашему делу, ослушавшись приказа свыше, чем подчиняясь приказу, который нам непонятен.

– То, что вы говорите, очень опасно.

– А поступать иначе еще опаснее. Нам пришлось пожинать плоды вашей демократии, и мы знаем, что говорим.

– Хотела бы я встретиться с вашим Тираном. Мне бы ему пару слов сказать.

– Вы думаете, что с Тираном можно запросто увидеться?

– Понятия не имею. Возможно, ему было бы интересно поговорить с кем-нибудь из прошлого. Если бы мне в двадцатом веке предложили поговорить с кем-нибудь из четырнадцатого, я была бы в восторге.

– Но Тиран очень занят.

– По-моему, большая наглость с вашей стороны принимать решения вместо него.

– Я не принимаю решений вместо него!

– Еще как принимаете. Вы только что объявили, что ему некогда со мной встречаться, даже не спросив его мнения. Какое неуважение к тому, кто жертвует собой ради вас!

– Позволить ему терять время на нелепую особу вроде вас – вот что было бы неуважением.

– Вы не правы, Цельсий. Я подам на вас в суд. И объясню Тирану, что держать меня под надзором бесполезно, а у вас есть дела поважнее.

– То, что у меня есть дела поважнее, само собой разумеется. Но как вы сможете доказать, что держать вас под надзором бесполезно?

– Я неопасна.

– Докажите это.

– Вам не кажется, что я похожа на человека с благими намерениями?

– Нет.

– Я неопасна, потому что у меня нет ни малейшей возможности принести вред.

– Это еще вопрос.

– Что значит – вопрос? У меня нет ничего, чем я могла бы навредить.

– Вредители всегда найдут способ навредить.

– Но я не вредитель. Вы разговариваете со мной, как с террористкой.

– Я говорю с вами, как с человеком, владеющим словом.

– Вы меня переоцениваете. Наоборот, это слово всегда владело мной.

– И тем не менее вы только что показали свое умение.

– Просто поменяла местами тему и предмет. Первый встречный сумеет проделать то же самое!

– Я не доверяю первым встречным. Таких больше нет. А вот вы похожи на первую встречную.

– Как вы смешно выражаетесь.

– Если вам весело – тем лучше.

– Ладно. Допустим, я вредитель. Но кому же, черт побери, я могу навредить? Если бы вы оставили меня одну с чернилами и бумагой, я бы ни с кем не стала встречаться…

– Оставить вас одну и позволить вам писать! Может, сразу дать вам радиопередатчик?

– Да кого, в конце концов, я могу предупредить? И о чем?

– Не настаивайте. Вы здесь в полной изоляции.

– И я не смогу писать до конца моих дней?

– Разумеется.

– Это подло! Вы не имеете права. Вы уже отняли у меня тех, кого я любила. Если вы отнимете еще и возможность писать, у меня совсем ничего не останется.

– Считайте, что уже ничего не осталось.

– Вы просто отвратительны.

– Не стоит преувеличивать. Что вы сейчас писали – то есть, имею в виду, тогда, 8 мая 1995 года?

– Вас это не касается.

– Отвечайте. Я хочу знать, заслуживало ли завершения то, что я не дал вам закончить.

– Идите в Главное Хранилище и прочтите мои книги, тогда узнаете.

– Подумайте головой! Если ваши книги и есть в хранилище, той книги там быть не может!

– Интересно почему?

– Потому что вы ее не дописали!

– Уже бывали случаи публикаций незаконченных романов.

– Вы меня умиляете. Расскажите же, о чем вы писали.

– Я не умею пересказывать свои книги.

– Тысяча против одного, что это была любовная история.

– Скорее можно сказать, что в этой истории помимо прочего говорилось и о любви.

– Так я и знал. Это была книжка для домохозяек. Ничуть не жалею о том, что помешал вам ее дописать.

– То есть, по-вашему, если где-то говорится о любви, значит, это история для домохозяек? «Тристан и Изольда», «Федра» – для домохозяек?

– Вы хотите убедить меня, что писали нечто подобное «Тристану и Изольде»?

– Я сейчас не о книгах. Мне хочется знать, существует ли еще любовь в двадцать шестом веке.

– Увы, такое вполне возможно. Кто знает, что творится в низших слоях общества.

– Иначе говоря, среди элиты эти древние обычаи уже не в ходу?

– Наша эпоха – время людей ответственных.

– Хотите сказать, что любовь дело безответственное?

– Самое безответственное из всего, что может быть. Посвятить всю свою жизнь, все внимание, все мысли одному-единственному человеку или двоим людям – я это называю бездарным правлением.

– Правлением!

– Нечего так на меня смотреть. Я управляю всем населением.

– Но что вам мешает при этом кого-то любить?

– Вы неверно задаете вопрос. Он позволяет предположить, что мне хотелось бы познать любовь. Но это не так: я счастлив, что это истерическое состояние мне чуждо. И прошу избавить меня от ваших насмешек и жалостливых взглядов.

– Успокойтесь, я и не собиралась. Я нахожу чудесным, что технократы, презирающие других, не знают любви. Но я-то, бедная сочинительница, познала ее и хочу вас уверить, что она причиняет страдания.

– Видите, я огорчен.

– Вижу, что вам наплевать.

– Я не постиг священных понятий и заблуждений прошлых тысячелетий. Как же ваше горе может меня взволновать?

– А вас вообще когда-нибудь что-нибудь волнует?

– Да. Когда рассуждение оказывается верным, когда умозаключения приносят реальные плоды.

– Я это понимаю. Вы разочаровали меня, Цельсий. Противопоставление разума чувствам – это общее место. Разум может волновать, согласна. Но почему же чувство не может быть движущей силой разума?

– Пустая болтовня. Расскажите лучше, что вы знаете о любви.

– Не хочу.

– Вы не хотите рассказывать о ваших книгах, вы не хотите рассказывать о вашей любви… Вы ни о чем не хотите рассказывать.

– Не люблю говорить о том, чего не передать словами.

– Значит, вы заявляете, что познали любовь, но не хотите о ней говорить?

– Это доказывает, что я действительно ее знаю. Молчание – лучшее выражение любви.

– И однако, в своих книгах…

– Говорить и писать – это разные вещи. Да и книги мои не совсем обо мне.

– Не верю ни единому слову. Вы запутались в софизмах. Прав был Монтерлан, говоря, что любовь – несусветная чушь.

– Поэтому я о ней и не говорю. Честно говоря, удивляюсь, что вы знакомы с Монтерланом.

– Зря удивляетесь. Я же вам говорил, что хорошо знаю древнеримских классиков.

– Верно. Монтерлана понять несколько проще, чем, например, Катулла.

– На мой взгляд, Катулл не древнеримский писатель. Он итальянский поэт. То, что такой разобщенный народ, как итальянцы, произошел от древних римлян, для меня одна из величайших загадок Истории.

– Разве это загадка? Все цивилизации рано или поздно гибнут.

– Только не наша.

– Шутить изволите!

– На этот счет мы располагаем совершенно ясными прогнозами.

– Таковыми, вероятно, были и прогнозы шумеров.

– Шумеры! Может, вы нас с динозаврами сравните, раз уж на то пошло?

– В самом деле, почему бы и нет? Глядя на вас, как раз о них и вспоминаешь.

– Жалкая злюка! Вы что, не понимаете, что по нынешним временам динозавр – это вы?

– Вы выставите мой скелет в музее?

– Отличная мысль. Достопримечательность: «Скелет бельгийской писательницы двадцатого века».

– Надо же, музеи еще существуют.

– Еще как существуют.

– Как-то странно для вашей эпохи.

– Напротив. Мы понимаем, что наша жизнь стала скудной. Поэтому весьма нуждаемся в музеях.

– Может, умнее было бы вернуть жизни ее изначальное разнообразие?

– Мы не можем этого сделать.

– Вы сумели вызвать извержение вулкана две с половиной тысячи лет назад, но вы не можете жить полной жизнью?

– Для прогресса это обычное дело, так что давайте обойдемся без банальностей.

– Во всяком случае, вам удалось создать самый грандиозный музей в Помпеях – музей из вулканической лавы.

– Помпеи – нечто гораздо большее, чем музей. Помпеи – сама жизнь.

– Забавные у вас представления о жизни.

– Бросьте! Вам прекрасно известно, что чаша весов Жизни – Жизни с большой буквы – отклонится почти незаметно, если перестанут существовать несколько тысяч ничем не примечательных людей.

– Вряд ли вы стали бы так говорить, если бы речь шла о вашей собственной жизни.

– Ошибаетесь. Неужели вы думаете, что я придаю значение своему существованию? Для меня истинным и ярчайшим проявлением Жизни стало открытие Помпей.

– Вы выразили свою признательность этому городу довольно странным способом.

– Я подарил ему вечность. Вы говорили о любви: разве это не высочайшее проявление любви?

– Значит, если бы вы полюбили женщину, то сразу сделали бы из нее чучело, чтобы подарить ей вечность?

– Маловероятно, что я когда-нибудь полюблю человека.

– Это верно. Я забыла, что подобное поведение считается безответственным.

– Впрочем, повторюсь, я никогда не мог понять, как можно влюбиться в человеческое существо. Что за бесполезная трата сил! Отдавать столько энергии предмету, чей срок годности так ограничен во Времени! Я нахожу нелепой любовь к столь недолговечному созданию. При должном содержании Помпеи смогут просуществовать тысячелетия, а человек даже при благоприятном стечении обстоятельств редко доживает до ста лет, да еще в весьма плачевном состоянии!

– Вы правы, с этим не поспоришь. Только вы, похоже, не понимаете, что у нас нет выбора. Никто не принимает решение влюбиться в человека, а просто в него влюбляется. Это, как вы говорите, бесполезная трата сил, но от нашей воли она не зависит.

– Юношеский романтизм!

– Я просто рассказываю, как случилось со мной.

– На вашем месте я бы этим не хвастался.

– Я и не хвастаюсь.

– То, что с вами случилось, доказывает, что вы не владеете собой.

– Вы о чем? О моей любви или о путешествии в двадцать шестой век?

– Обо всем сразу. Если бы вы себя контролировали, то не позволили бы себе влюбиться, как и выдвигать научные гипотезы о том, что превосходит ваше понимание.

– Я не «позволяла» себе размышлять о судьбе Помпей, эта мысль завладела мной без моего ведома.

– Вот-вот. Эйнштейна бы это позабавило. Как если бы Е = МС^2 пришло ему в голову, когда он покупал газету.

– Но зачастую все происходит именно так!

– Вы считаете себя достаточно сведущей в этом вопросе? У вас большой опыт по части научных исследований?

– Нет.

– Тогда с какой стати вы так настойчиво внушаете мне свои великие истины?

– Но ведь это общеизвестно. Архимед воскликнул «Эврика!», когда принимал ванну.

– Позволю себе заметить, что ванна имела прямую связь с его теоремой. Вы же не станете говорить, что ваша брюссельская жизнь была непосредственно связана с Помпеями.

– Гюстав Гийом, знаменитый лингвист, всегда разрабатывал свои системы, когда ехал в автобусе.

– Значит, вы ехали в автобусе, следующем до площади Брукер, когда поняли правду о Помпеях, не так ли?

– Нет, это было в трамвае, который шел от Королевской площади до площади Луизы.

– Дивная картина! Как жаль, что трамваев больше не существует! Если уж такой ограниченный ум, как ваш, посетила столь гениальная догадка, то мои мозги просто бы взорвались.

– Сомневаюсь. Ваши мозги скорее годятся для лабораторий. На таких, как вы, не сходит благодать.

– Наверное, не стоит вам объяснять, что ни в какую вашу благодать я не верю? Видите ли, сохранить Помпеи мне помог вовсе не божественный промысел. Только мой интеллект и упорство моего ума позволили мне это сделать. И гордиться я могу только работой своих мозгов.

– В таком случае как вы объясните, что на мою бедную голову снизошло подобное озарение?

– Этому феномену наверняка существует научное объяснение. Благодаря Марниксу нам известно, что Время устроено наподобие бесконечной памяти – отсюда и независимые от человека, самопроизвольные перемещения, «скачки» идей, данных и открытий из одной эпохи в другую. Конечно, мы пока этого не доказали, но теоремы нередко предшествуют доказательствам.

– Вы хотите сказать, что правда о Помпеях много веков витала в воздухе, пока случайно не приземлилась на мою смиренную голову? По-вашему, это серьезно?

– Из двух нелепостей следует выбирать меньшую. Блуждающая идея – это действительно странно. Но случаются и более невероятные вещи. Например, поверхностный ум вдруг обретает способность предчувствовать замысел, который воплотится лишь шестью веками позднее, – кто бы в это поверил? Чтобы допустить столь неимоверный вздор, необходимо согласиться со старой гипотезой самозарождения. А она несостоятельна.

– А как же фантазия? А воображение?

– Фантазия и воображение служат, чтобы производить приятные видения и развлекать самого себя.

– Ну, так для меня мысль о Помпеях была «приятным видением» и способом себя развлечь.

– Вы издеваетесь надо мной? Лучшие умы двадцать шестого века годами старались поймать эту идею, а вы пытаетесь мне внушить, что наткнулись на нее, погрузившись в мечтания?

– Все ясно. Тут задета гордыня: разве не возмутительно, что я вас опередила?

– Вы нас не опережали! Вы ничего не сотворили! Ваш ум не способен ничего создать!

– Я с вами согласна. Но почему вы так кипятитесь?

– Все из-за ваших несносных притязаний! Как вы смеете предполагать, что пришли к подобной мысли раньше нас? Вам пришло это в голову, потому что Помпеи были погребены после извержения! Значит, мы додумались до этого раньше!

– Вовсе незачем говорить со мной в подобном тоне. Не забывайте, что вам следует уважать особу, которой больше шестисот лет.

– Только не вас. Я на десять лет старше.

– Знаете, так мы совсем запутаемся. Давайте договоримся: либо я древняя старуха и Помпеи погибли 2501 год назад; либо я моложе вас, и Помпеи погибли в прошлом году. А иначе ерунда получается.

– Вы так и не поняли слова Марникса: «Между тем, что имело место, и тем, что не имело места, разница не больше, чем между плюс нулем и минус нулем».

– Не понимаю, как бы это изменило ход нашей дискуссии.

– Вы бы тогда поняли, что эти плюс и минус нуль представляют собой две как бы противоположные истины. Именно в этом ваши знания больше всего устарели. В вашу эпоху только физики допускали сосуществование противоположных величин. Остальные еще придерживались принципа исключенного третьего. Поэтому для вас недопустим факт, что извержение Везувия одновременно произошло и в прошлом году, и 2501 год назад. Для нас же нет никакого логического противоречия в том, что это событие выпадает сразу на две даты, столь удаленные друг от друга во времени.

– Чушь какая-то. Чувствую себя студенткой на лекции.

– Стоит вам что-нибудь не понять, вы тут же объявляете это чушью. А может, вам попросту не хватает ума?

– Говоря вашими словами, нет никакого противоречия в том, что я глупа, а вы несете несусветную чушь.

– Я намеренно выражаюсь упрощенно и примитивно, а для вас это все равно слишком сложно. Вы, случайно, не умственно отсталая?

– Цельсий… Цельсий! Кажется, я догадалась!

– Догадались о чем?

– Вы мне морочите голову! Это шутка!

– Что вы называете шуткой?

– Сейчас 1995 год! Как же я могла попасться на вашу удочку?

– Удочку?

– С самого детства я была чересчур доверчива. Как я могла поверить в ваш двадцать шестой век? Браво, Цельсий – не важно, так вас зовут или нет. Вообще-то меня заставила поверить ваша каменная рожа. Вот это актер! Сколько самоуверенности! Вы прямо созданы для этой роли. А какое воображение! Голограммы, киты, продление брака…

– Погодите…

– Самое смешное, я знаю, кто все это подстроил! Накануне операции я говорила о Помпеях с одним приятелем, знакомым моего издателя. Наверняка он все пересказал ему на следующий же день. Как бы то ни было, но дожидаться моего пробуждения после наркоза, чтобы так меня разыграть, – это извращение.

– При чем тут ваш издатель?

– Это же он вам заплатил? Я знала, что он искал способ надо мной подшутить. Ясно как день: ваши разглагольствования о будущем издательского дела, о сохранности моих книг в этом пресловутом хранилище – кое-кто решил проверить, есть ли у меня чувство юмора. Уверена, он с самого начала наблюдает за нами в камеру.

– Кто это «он»?

– Ну хорошо, «они»! Вся шайка разом! Главный, пресс-секретари, ведущие редакторы серий, бухгалтерия… Небось славно повеселились, мерзавцы!

– Сожалею, но вы ошибаетесь. Никакого заговора нет. Мы действительно в 2580 году. А вашего издателя больше нет.

– Его больше нет? Хотелось бы в это верить! И меня пытались убедить, что я эпилептик!

– Но это так!

– Бросьте, приятель. Кажется, я вас узнала: не вас ли я видела в том отделе, куда я приносила рукопись?

– Что вы такое говорите?

– Как же до меня это не дошло, когда вы рассказывали, что получили первую премию на конкурсе красоты?

– Не премию на конкурсе, а самый высокий эстетический коэффициент. Я тогда ждал повышения…

– Да, вы потрясающий комик! Ладно, передайте моему издателю, что я здорово повеселилась, но больше в эти игры не играю.

– Подумайте сами: зачем вашему издателю разыгрывать подобную комедию?

– Чтобы убедить меня в том, что я ненормальная.

– Для чего?

– Не знаю. Может, затем, чтобы я начала писать другие книги, которые его больше устроят: исторические биографии, фантастику…

– Фантастику? Вам ее и в жизни хватает.

– Вот и я о том же!

– Не в этом смысле. Фантастикой было бы поверить в розыгрыш. Правда в том, что сегодня 27 мая 2580 года.

– А я английская королева. Хватит, повеселились. Не могли бы вы отвезти меня домой. Почтовый ящик наверняка забит, и мне надо полить гибискус…

– Вам придется свыкнуться с мыслью, что адресованные вам письма остались без ответа.

– Ответить никогда не поздно. Мне уже приходилось отвечать на письма с опозданием на полгода.

– А как насчет опоздания на 585 лет?

– «Дорогая Жанна д’Арк, я получила ваше письмо от…»

– Это не смешно.

– Я тоже так думаю. Хватит.

– Нежелание смотреть правде в глаза вам не поможет. Понимаю, вам тяжело, но вы должны смириться с тем, что сейчас двадцать шестой век.

– Может, пора уже закончить?

– Увы, нет. Все только начинается.

– Докажите!

– Что я должен вам доказать?

– Нет ничего проще, чем доказать мне, в каком мы веке. Выпустите меня на улицу, я сразу пойму, что к чему.

– Я не имею права.

– Надо же, как все сошлось! И вы хотите, чтобы я поверила вам только на основании вашей болтовни?

– Я могу принести календарь, который подтвердит…

– Ага, календарь из магазина розыгрышей!

– Если бы я отключил голограмму, то предстал бы перед вами обнаженным, и тогда вам пришлось бы мне поверить.

– Ошибаетесь. Я бы подумала только, что у вас грязные намерения.

– Вовсе нет!

– Не стоит препираться, Цельсий. Для меня единственным доказательством может быть только выход на улицу.

– Я не могу. Мне даны указания.

– Тем хуже для вас. Я вам не верю. Сейчас 1995 год.

– Как мне вас переубедить?

– У вас это не получится.

– Ну, хорошо… В 2248 году у шафрана обнаружили особые свойства, позволяющие лечить психические заболевания.

– Красиво звучит. Продолжайте.

– Энергетический кризис в начале двадцать второго века повлек за собой невиданные политические потрясения.

– Такое кто угодно мог предвидеть.

– В знак протеста против произошедших перемен члены Французской академии совершили коллективное самоубийство: 15 января 2145 года сорок академиков в зеленых мантиях бросились в Сену. Поскольку все они привязали к себе последнее издание словаря, то дружно пошли ко дну.

– Вам бы не мешало пожевать шафрана, Цельсий.

– Психические заболевания мозга лечат инъекциями шафрана. Необходимо получить осадок, растворить его, смешав с винным камнем, и…

– И добавить сметаны?

– Сметана из молока китов на вкус отвратительна. Теперь приходится обходиться без сметаны!

– Да ладно!

– Она все равно была вредна для здоровья.

– Слушайте, Цельсий, вы правда думаете, что подобные доводы меня убедят?

– Я стараюсь опуститься до вашего уровня. Совершенно очевидно, что до исследований Марникса в области квандокитии и анионной обратимости вашим мозгам как до Луны. Вот я и подумал, что про сметану вам будет понятнее.

– Благодарю за снисходительность. А плоский юмор еще существует?

– О, юмор очень изменился.

– Расскажите какой-нибудь анекдот из двадцать шестого века.

– Анекдот?

– Ну, знаете, коротенькую смешную историю, которую рассказывают, чтобы посмешить людей после еды.

– Нам не нравится, когда люди после еды смеются. Это вульгарно.

– Действительно. Но вы же рассказываете какие-нибудь смешные истории?

– Э-э… случается, что мы рассказываем обидные истории про левантийцев. Это нас смешит.

– Ага. Юмор изменился не так сильно, как вам кажется. Давайте, расскажите мне анекдот про левантийцев.

– Ну что ж… Один левантиец встречает другого и говорит: «Привет, как идут дела?» А тот ему отвечает: «Пешком».

– А дальше?

– Это все.

– Вы были правы. Юмор изменился.

– Теперь вы видите, что мы в двадцать шестом веке.

– Боюсь, вам понадобится что-то еще, чтобы меня убедить.

– Я не могу доказать вам, что сейчас 2580 год, поскольку мне приказано не рассказывать о прошлых веках.

– Но вы же рассказали мне про сметану, шафран и академиков…

– Потому что это были занятные истории.

– А самоубийство французских академиков – тоже занятная история?

– По сравнению с ужасами, которые произошли с тех пор, – да.

– Скажите лучше, что больше ничего не можете придумать.

– Вы меня с ума сведете!

– Тогда я сделаю вам уколы из смеси шафрана с винным камнем.

– Прекратите кривляться! Люди, которых вы любили, мертвы, слышите? Они уже несколько веков как мертвы!

– Нет, Цельсий, это уже не смешно.

– Пора бы вам, наконец, усвоить: двадцать шестой век – это совсем не смешно!

– Вы не имели права на такой бестактный аргумент.

– Я понимаю, что поступил бестактно, но я также понимаю, что вас могло убедить только это. Вы же не думаете, что я это выдумал.

– Как знать? Вы такой бессердечный.

– Я могу поступить и хуже, если вы до сих пор мне не верите. Я могу сделать запрос и узнать, как именно умерли те, кого вы любили.

– Пощадите! Не надо!

– С удовольствием убеждаюсь, что вы больше не подозреваете меня во лжи.

– Вы садист.

– Нет. Настоящим садизмом было бы позволить вам думать, что вы сможете вновь увидеть своих друзей. А поскольку слово «мертвый» является наиболее сильным аргументом, пришлось мне к нему прибегнуть.

– Да-да, наслаждайтесь своим величием.

– Но… вы опять плачете? С момента нашей встречи вы то и дело принимаетесь плакать!

– У меня больше не осталось надежды. Пять минут назад я верила, что это розыгрыш. А теперь сомнений больше нет, я знаю: они мертвы, те, кого я любила. И я плачу, да, плачу, потому что я одна на целом свете.

– Не надо так думать: в настоящее время население планеты составляет…

– Не хочу этого знать! Чем вас больше, тем сильнее я ощущаю свое одиночество!

– Не стоит рвать на себе волосы.

– Да это вас я готова разорвать, чурбан вы несчастный!

– К чему мы придем, если будем все время пререкаться?

– А мне некуда идти! Хочу только вас придушить напоследок, понантийский дикарь! От вас все мои беды…

– А от вас – мои.

– Ваши беды ничто по сравнению с моими! Потерять тех, кого любишь, – худшее, что может случиться.

– И дальше что? Собираетесь мне рассказать про волшебную страну Любовь?

– Я собираюсь вас уничтожить! Стереть с лица земли – вас, вашу эпоху и ваш мир!

– Браво. Наконец-то дельная мысль. И как же вы собираетесь это сделать?

– Я обязательно отыщу красную кнопку, на которую стоит лишь раз нажать – и планете конец.

– Как трогательно. Действительно, в ваше время будущее именно так и представляли.

– Так или иначе, но я вам наврежу!

– Мы в этом совершенно уверены. Именно поэтому мы и запретили вам выходить.

– Да я вам прямо здесь какую-нибудь пакость устрою!

– Валяйте, устраивайте.

– Вы ведь вынуждены сидеть тут со мной, да, Цельсий?

– Да уж.

– И вам нельзя выходить?

– К чему вы клоните?

– Я вас до белого каления доведу. По-моему, у меня к этому природная способность.

– А я вам повторяю, что имею разрешение ударить вас куда захочу. Впрочем, в прошлый раз мне даже понравилось.

– Отлично. Я это обожаю.

– Вы говорили другое, когда я заехал вам прямо в глаз.

– Я передумала. Сорок секунд назад я стала мазохисткой.

– Посмотрим.

– Я расскажу вам свою версию того, что произошло между 1995 и 2580 годами.

– Любопытно.

– Я смогу изложить события лишь в общих чертах, ведь источником мне служат лишь те мелкие детали, которые я почерпнула из нашей беседы. Я, если можно так выразиться, детектив будущего.

– Нет, прошлого.

– Правильно, никак не привыкну. Итак, в двадцать первом веке энергетический кризис достиг апогея. Началась эпоха строжайшей экономии. Я поняла, что некоторые богатые страны, даже англоязычные, довольно сильно обеднели.

– Почему вы так решили?

– Благодаря вашему намеку на некоего писателя из двадцать первого века по фамилии Брахам, который не пожелал рассказать о нищете своих сограждан, поскольку не знал, как правильно пишутся их фамилии. Эта деталь наводит на мысль, что речь идет об Уэльсе. Конечно, это всего лишь гипотеза.

– Я промолчу.

– Так или иначе, обнищание коснулось множества зажиточных стран, а в бедных уголках Земли дела обстояли и того хуже. Совершенно очевидно, что жителей всей планеты охватило крайнее негодование.

– Вот как?

– Да, а иначе не случилось бы этой чудовищной мировой войны в двадцать втором веке.

– Поподробнее, пожалуйста.

– В разговоре вы часто упоминали двадцать второй век как самый страшный кошмар. А еще вы обмолвились, что ядерные ресурсы давно истощены. Я в этом не очень разбираюсь, но, чтобы так скоро прийти к подобному дефициту, по-моему, человечество должно было устроить настоящий атомный фейерверк. И меня это поражает.

– Вас поражает, что началась война? Странно, если бы ее не было.

– Нет, меня поражает, что человечество выжило. Мы всегда думали, что в случае ядерного конфликта наступит конец света или, по крайней мере, будет уничтожен наш вид. Тогда-то люди и нашли способ укротить свои варварские инстинкты. Вообще-то «укрощенный варвар» – хорошее определение для человека.

– Говорите о себе.

– Нет, я, конечно, варвар, но не укрощенный. А вот вы укрощенный, хотя даже названия варвара не заслуживаете.

– Ваше определение не совсем точное – оно не каждому подойдет.

– Это правда. И меня тем более поражает ограниченный характер той ядерной войны. Как вам это удалось?

– «Вам, вам!» Меня там не было!

– Верно. Почему-то вы у меня ассоциируетесь со всем, что случилось после 1995 года.

– Вообще-то, слово «ограниченный» не подходит для этого конфликта.

– Но ведь человечество выжило! Как такое возможно?

– Это была ответственная война.

– Как же я раньше не догадалась! Это же ваше любимое слово. «Ответственная война», какая мерзость! Единственное оправдание для войны – это безумие, охватившее род человеческий. Но если вы превращаете войну в ответственный акт, от этого тянет блевать.

– Ни в чем себе не отказывайте. Я настаиваю, это была ответственная война: кто знает, к чему бы мы пришли, не разразись этот конфликт? Во всяком случае, мы бы не продвинулись так далеко в наших научных изысканиях, не смогли бы спасти Помпеи, и вы бы здесь не очутились.

– Не сыпьте соль на рану.

– Можно сказать, что вы умерли за Помпеи. А это благородно. Вас должна утешать мысль о том, что вы отдали жизнь не зря.

– Проблема в том, что я пока не мертва.

– Действительно проблема. Но ее легко решить, если вас это утешит. Вместо того чтобы ныть, лучше расскажите, что случилось после двадцать второго века…

– Хм… Думаю, вы до сих пор ощущаете последствия той войны. Первое – энергетический кризис, а точнее, полное отсутствие энергии. Отсюда и ваши невероятные истории, которые вы мне недавно рассказывали.

– Не такие уж они невероятные.

– Материальные последствия повлияли на политику: возникла тирания, неистовый элитаризм и энергетическая олигархия, о которой вы говорили. Вот так.

– Что значит «так»? И это все? Таково ваше описание более чем трех веков Истории?

– Не представляю, что я еще могла бы добавить.

– Какое скудное воображение для сочинителя романов!

– Скорее я была сочинителем диалогов.

– Надо же, как все удачно совпало.

– Кроме того, мне совестно фантазировать на столь мрачную тему. Однако кое-что меня поражает.

– Доверьтесь мне, дитя мое.

– Думаю, исчезновение стран – тоже последствие этой войны, отсюда и два географических направления – Понант и Левант. Так вот, меня удивляет, что в качестве оси выбраны восток и запад. Мне всегда казалось, что ось север – юг важнее.

– Вот как?

– Да. Ось север – юг – это ось богатства и бедности. Ось восток – запад не настолько значительна: в ней противопоставлены две культуры, две философии. Диалог между ними возможен, а соперничество горячит кровь. Ось север – юг заставит замолчать кого угодно: кто осмелится говорить о голоде, жажде и смерти? Монтескье и его многочисленные подражатели очаровали западный мир. Но никогда не будет романа, подобного «Персидским письмам», действие которого происходит на Юге. Никогда не будут написаны «Письма из Чада» или «Руандские письма», потому что такие книги леденили бы душу. Это я говорю о своей эпохе. Боюсь даже себе представить, что произошло с Югом с тех пор.

Молчание.

– Вам нечего мне сказать?

– Я слушаю вас. Интересно услышать о своем времени из уст постороннего.

– Я задала вам вопрос, Цельсий.

– Разве?

– Да. Что случилось со странами Юга?

– Я ведь уже сказал. Стран больше не существует, есть лишь два направления, Левант и Понант…

– Знаю, знаю. Любопытная терминология. Почему было не сохранить четыре направления? Только цифра четыре может показать нам всю полноту вселенной. Почему нельзя было поделить Понант на Южный и Северный?

– Вам мало опыта Кореи и Йемена?

– Конечно. Я не имела в виду новые границы. Просто меня поражает, почему из всех сторон света оставили лишь восток и запад.

– А меня вот чрезвычайно поражает, что какая-то жалкая курица, сочиняющая дрянные книжки, осмеливается критиковать эпохальные решения, о которых ей ничего не известно.

– Да не критикую я! Просто удивляюсь! К чему так сердиться?

– Я сердит, потому что вы меня рассердили.

– В 1995 году мне часто такое говорили.

– Ваш век вдруг стал мне чем-то близок.

– Не будем отвлекаться. Расскажите, что случилось с населением Юга?

– Почему именно Юга? Вы говорили об оси север – юг, а интересуетесь только Югом. Спросите меня о Севере.

– С вашего позволения я сначала справлюсь о самочувствии больного. Еще будет время поговорить о здоровом.

– Здоровом, здоровом… К вашему сведению, Северу крепко досталось.

– Я в этом не сомневаюсь. Но страдания северян всегда были смехотворны по сравнению с несчастьями Юга. Как будто способность притягивать беды у Юга гораздо выше, чем у Севера.

Молчание.

– Вообще-то не стоило задавать вам вопросы о Севере: я все поняла, только взглянув на вас. Вы северянин, Цельсий, это сразу видно, и имя у вас северное, впрочем как и у вашего Марникса. Из этого я заключаю, что северный мир по-прежнему остался миром богачей, «Прогресса» – и цинизма.

– Я – циник?

– Я спрашиваю вас о Юге, а вы отвечаете, что Северу крепко досталось. Все равно как если бы я встретила Еву и спросила ее: «Как поживает малыш Авель?» – а она мне в ответ: «Ой, бедняжка Каин повредил руку, когда убивал этого шалопая».

Молчание.

– Вы неважно выглядите, Цельсий.

– Я не привык столько говорить.

– Надо же! Минут пять назад лицо у вас вдруг посерело.

– Усталость всегда наваливается неожиданно.

– Угу. Едва я заговорила о Юге, как господин внезапно почувствовал усталость.

– На Юге всегда тянет подремать, это известно.

– Вы смеетесь надо мной?

– Да.

– И вам наплевать на Юг?

Молчание.

– Почему вы не отвечаете?

– Я не имею права.

– Но из-за вашего молчания у меня возникают самые страшные догадки – вы это понимаете?

– Выдумывайте что хотите.

– Я предполагаю… что было восстановлено рабство. Жители Юга стали слугами северян. И когда вы недовольны, то стегаете их кнутом.

– «Хижина дяди Тома», понятно. Какая свежая идея! Сейчас позову рабов и прикажу заткнуть вам рот. А потом они вернутся на мои хлопковые плантации.

– Положим, я не отгадала. Ну… это должно быть связано с энергетическим кризисом. Ага! Южан превратили в белок.

– В белок?!

– Да, всех жителей Юга поместили в гигантские колеса, и теперь они крутятся в них как белки и производят электричество.

– Да вашему издателю просто повезло встретить писателя с таким богатым воображением!

– Увы, боюсь, мое воображение исчерпано.

– Ваши страхи вполне обоснованы.

– Вы уже бывали на Юге, Цельсий?

– Я был в Помпеях.

– Помпеи не в Южном полушарии.

– Юг – не только Южное полушарие.

– Верно. А больше на Юг вы не ездили?

– Нет.

– Странно. Люди вашего ранга должны путешествовать.

– Вы будете учить меня, как должен вести себя человек моего ранга?

– Ну, все-таки политики обычно много путешествуют.

– Нечасто. И только когда это необходимо.

– Например?

– Я ездил к левантийцам на научные конференции. В Осаку, Гонконг…

– Как приятно слышать названия городов. И разве вам не захотелось посетить жемчужины Южного Леванта?

– Политика – это не туризм.

– Кристальной честности человек!

– Ответственный – только и всего.

– А Тиран путешествует?

– По-вашему, у него других дел нет?

– Разве не должен властелин мира знать территории, которыми управляет?

– Он их знает. В его распоряжении лучшие карты и самая обширная и точная информация.

– А может, ему следовало бы…

– Прекратите немедленно. Вы не находите, что и так уже слишком много насочиняли?

– Вы даже не знаете, что я собиралась сказать.

– Нет, знаю. Вы намеревались поведать мне о тех глупостях, которые проповедовали «светлые личности» вашего века: правитель должен быть близок к народу, он должен его понимать – и прочие демагогические рассуждения о демократических идеалах. То есть вы хотели бы, чтобы Тиран отправился пожимать руки добрым людям, как делалось в вашу эпоху трогательных зрелищ.

– Ну, а разве можно управлять тем, чего никогда не видел?

– Что бы изменилось, если бы он увидел все своими глазами? Чтобы понять суть трудностей, их надо пережить. Разве Тиран может переживать все на свете трудности?

– Значит, он управляет вслепую?

– Он прекрасно информирован.

– В таком случае власть принадлежит тем, кто снабжает его информацией.

– Не до такой степени, как в вашу эпоху. Ибо сегодня информация – прерогатива правящей олигархии.

– Вы не изобрели ничего нового. Многие режимы пользовались таким способом порабощения на протяжении веков.

– Однако имеется одно существенное отличие: мы не используем пропаганду, поэтому у нас Тиран именуется Тираном, а не «другом народа», «президентом» или иными глупыми и лживыми титулами.

– А за несогласие с властью наказывают?

– Если кто-то и высказывается о нас неодобрительно, до нашего слуха это не доходит. Нас эти речи ни в малейшей степени не беспокоят. Нам безразлично, поносят имя Тирана или нет.

– В целом эта система имеет все недостатки, кроме лицемерия.

– Думайте что хотите. Ваше мнение нас нисколько не интересует.

– Очень любезно с вашей стороны, но не будем отвлекаться. Что случилось с Югом?

– Как я могу ответить на подобный вопрос? Это обширная тема. Ведь вы спрашиваете, что случилось с большей половиной рода человеческого.

– Согласитесь, это не пустой вопрос.

– Пустой. На него придется отвечать слишком долго. Сама Шехерезада не отважилась бы за это взяться.

– Не торопитесь. У нас впереди гораздо больше тысячи и одной ночи. Нам с вами, Цельсий, целую вечность предстоит провести вместе.

– Я сейчас расплачусь.

– Об этом можно только мечтать!

– Зря вы думаете, что вам все позволено. Мы без всяких колебаний устраняем докучливых людей.

– Меня это не пугает. Для меня смерть стала бы облегчением. Нет ничего хуже промежуточного состояния. Жить, при том что в некотором смысле ты уже умерла, – невыносимо.

– Как же забавны приговоренные к смерти, заявляющие, будто они жаждут умереть. Вечно одно и то же: когда к ним подходят с капсулой цианида, они зеленеют от страха и молят о пощаде.

– Похоже, вы хорошо знакомы с процедурой казни.

– Я этого и не скрываю.

– Если вы такой откровенно бессовестный негодяй, что вам мешает четко и ясно ответить на мои вопросы?

– Когда вопросы касаются только меня, я отвечаю на них со всей охотой.

– А о ком вы не хотите говорить, не скажете?

– А вы мне не скажете, какое вам до этого дело? Почему вас волнует то, что случилось через несколько столетий после вас?

– Не так давно вы упрекали меня в том, что меня это мало интересует.

– Да, но вы задаете крайне неприятные вопросы, ответы на которые вам ничего не дадут.

– Позвольте мне самой судить об этом.

– Ни в коем случае.

– Поймите же, мы с вами только начали общую жизнь. Это как супружество в его худшем проявлении, поскольку мы не можем расстаться. И, к сожалению, мы молоды, до смерти нам еще далеко. Как же мы сможем провести следующие сорок лет, ни разу не заговорив о Юге?

– Этот предмет не столь важен. Я уверен, что множество людей прожило жизнь, ни разу о нем не упомянув.

– Если такие люди есть, я их и знать не хочу.

– А они вас знать не хотят. Впрочем, сегодня нет ни одного человека, который захотел бы с вами познакомиться.

– До чего ж вы злы на меня, это просто поразительно!

– Вы мне чрезвычайно неприятны, и я не вижу причин это скрывать.

– Вполне объяснимо, учитывая обстоятельства нашей встречи. А если бы мы встретились иначе?

– Мы бы не встретились. Если бы вы жили в наше время, то с малых лет принадлежали бы к низшим слоям общества. Люди элиты никогда не сближаются с теми, кого мы зовем «умственно неприкасаемыми».

– И какая же судьба уготована этим «неприкасаемым»?

– Лица женского пола доят китов и выкармливают страусов. Мужчины трудятся на бойнях, обрабатывают землю и охраняют склады.

– А рабочие?

– Рабочие относятся к высшей касте. Чтобы справляться с современными машинами, необходимо иметь высочайшую квалификацию.

– А служащие еще существуют?

– Нет. Вся административная система компьютеризирована.

– А как же поступают с теми, кто ни на что не годен?

– Их используют на заводах кроссвордов.

– Что, простите?

– Да. Мы пришли к выводу, что кроссворды, которые составляет компьютер, неинтересны. Составление кроссвордов остается единственной областью, где человек с низким уровнем интеллекта может превзойти машину. Поэтому для того, чтобы эти люди чувствовали себя полезными и не угрожали общественному спокойствию, мы создали множество заводов по производству кроссвордов, что позволило искоренить даже воспоминание о безработице.

– Ну, и… на все эти кроссворды есть спрос?

– Спрос можно создать. Мы привили страсть к кроссвордам среди 80–100.

– Среди кого?

– Среди людей с уровнем интеллекта от восьмидесяти до ста. Они составляют девяносто процентов населения.

– Средний показатель снизился по сравнению с моим временем.

– Да, но лучшие с тех пор стали еще лучше. Вернемся к 80–100 – именно они главная цель всякой ответственной политики, поскольку их большинство.

– По сути, эти люди – посредственность?

– Можно сказать и так.

– И вы считаете, что я из числа?

– Да вы просто одержимы своей персоной, не так ли? Успокойтесь. Совершенно очевидно, что вы овощ.

– Овощ?

– Так мы называем людей уровня 50–80.

– Честное слово, я предпочту быть овощем, нежели посредственностью.

– Вот и ладно!

– Не хотите ли меня развлечь? Расскажите, как вы называете разные группы населения.

– Людей уровня ниже пятидесяти нельзя по-настоящему назвать человеческими существами. Мы не смеем смеяться над этими несчастными, и для них мы подобрали абстрактное понятие: мы называем их воронками.

– Почему? Они их вместо шляп носят?

– Что вы такое говорите? И почему так развеселились?

– В мое время про сумасшедших говорили, что они ходят с воронкой на голове.

– И вас это смешит?

– Да!

– Мне никогда не понять юмора овощей.

– А им не понять вашего.

– Поскольку люди уровня 80–100 являются самой многочисленной группой, мы предпочитаем не давать им названия из опасения обидеть: они самые чувствительные. Мы называем их «80–100», цифры говорят сами за себя.

– А дальше?

– Дальше идут «пустоцветы» – уровень 100–120. Они недостаточно умны, чтобы войти в элиту, но и недостаточно глупы для посредственности. С ними у нас больше всего хлопот. Не совсем понятно, какое им найти применение, поскольку они не способны к послушанию. Мы пытаемся направить их в мир искусства.

– Искусство не имеет ничего общего с уровнем интеллекта!

– Это мнение овоща.

– Именно: я, овощ, была человеком искусства.

– Нет, вы были писателем.

– И к какой же группе вы относите писателей?

– Интерес к литературе проявляют любые слои населения. Существуют писатели-овощи, которые пишут для читателей-овощей, писатели 80–100, пустоцветы и так далее. Литература очень полезна для власти, ибо позволяет определить умонастроения разных интеллектуальных групп.

– Я бы хотела быть писателем-воронкой.

– Воронки не читают.

– Вот-вот.

– Лгунья! Вы всегда хотели, чтобы вас читали.

– В моем времени – да. Но писать для определенного интеллектуального слоя, будь он самым низким или самым высоким, мне противно.

– Какие мы нежные! Итак, продолжаю. Существует малая элита, она состоит из тех, чей уровень интеллекта – от 120 до 130. К этой группе принадлежат почти все юристы. Далее – элита, уровень интеллекта 130–150. Это врачи и инженеры. Затем следует большая элита с уровнем 150–190. Это математики и физики.

– Дайте я продолжу. Уровень выше 190 – это гении, такие как вы, Цельсий.

– Да, с той только разницей, что их не называют гениями. Их зовут просто грандами.

– Как в Испании?

– Да, только Испании больше не существует, а этот титул не имеет отношения к благородному происхождению.

– Это я уже заметила.

– Одна из прелестей нашей системы в том, что интеллектуальный уровень Тирана составляет 140. Он даже не входит в большую элиту.

– Да, почти слабоумный.

– Посмотрите лучше на себя.

– Простите, но я в жизни не слышала столь поразительной чепухи, как ваша классификация. Эта ваша нелепая интеллектуально-карьерная шкала – плод вопиющего тупоумия: даже в мою не самую утонченную эпоху никому бы и в голову не пришло внедрять такую примитивную и архаичную систему. И вообще у нас начали поговаривать о бесполезности тестов IQ.

– Знаете, что самое смешное? Если бы я причислил вас к грандам, вы бы сочли эту градацию совершенной.

– А к какой категории вы относите мистиков?

– Мистиков?! А почему не воздушных гимнастов?

– Отвечайте.

– Что за нелепость! Нет больше никаких мистиков. Откуда им взяться?

– А откуда вам знать, что их нет? Это же не профессия, и на лбу у них не написано.

– Ошибаетесь. У мистиков впалые щеки и глаза как у воронок.

– Глупое расхожее мнение. Большинство мистиков выглядели совсем по-другому.

– Но для чего вы хотите знать, что стало с мистиками? Пишете исследование об этнических меньшинствах?

– Мне кажется, что после всех ужасов, о которых вы даже не посмели мне рассказать, вновь возникла потребность в мистицизме.

– Не более чем в холере или чуме.

– А я вот уверена, что мистицизм расцвел буйным цветом. Но настоящий мистицизм, как истинная любовь, не выставляет себя напоказ, поэтому и не попал в вашу классификацию.

– Ваши пустые догадки просто восхитительны. Какая разница, есть мистики или их нет. Знаете, что сказал Сталин, когда ему сообщили о возражениях Ватикана: «Папа? А сколько у него дивизий?»

– Да я вам не про религию, а про мистицизм.

– Тем более. Некоторые религии откровений сумели объединиться в группы давления: так уже бывало, и не раз. Но мистики могут повлиять на будущее мира не более, чем охотники за бабочками.

– Да откуда вам знать?

– Не смешите меня.

– По-моему, если кто из нас и глупец, так это вы. Ни одна наука, ни один ум, даже такой, как ваш, не может позволить себе пройти мимо этой темы.

– Какой?

– Мистицизма. Незримого мира.

– Постойте… Уж не собираетесь ли вы говорить о Боге?

– Нет, это не тема для разговора.

– Тогда о чем вы толкуете?

– О том, о чем не говорят. О тех тревогах, о том, что недоступно нашему разуму и что будоражит нас, о том непостижимом и невыразимом, что слышится в переходах некоторых концертов Баха, что не дает уснуть по ночам и внушает мысль, что мы слепы и глухи…

– Женские штучки.

– Концерты Баха – женские штучки?

– Концерты Баха – произведения гения. Вполне естественно, что они приводят вас в трепет.

– Вот как? А вас, значит, не приводят? Вы сочиняете такие каждое утро, стоя под душем?

– Таланты у всех разные.

– Это точно. У Баха – музыка, у вас – извержения вулканов.

– Долго вы еще будете изрекать подобные глупости?

– Может, вы намерены оставить потомкам сочинения вроде «Менуэт для Везувия с оркестром – apocaliptico ma non troppo»?

– К чему вы клоните?

– Как вы можете думать, что творчество Баха или Моцарта вписывается в вашу интеллектуальную симптоматику? Как вы можете быть настолько глухи, чтобы не понимать, что за этим стоит нечто для вас непостижимое?

– И что же, по-вашему, я должен чувствовать?

– Страх. Я хочу, чтобы вы почувствовали страх.

– Страх перед чем?

– Перед тем, что я не осмелюсь назвать. Перед тем, что, возможно, не имеет названия.

– Я понял! Вы хотите внушить мне страх перед преисподней! Смех, да и только.

– Нет, у преисподней есть название. Стоит дать чему-то имя, как это перестает быть опасным. Я нисколько не сомневаюсь: в конце концов вам все-таки станет страшно.

– Вы прямо как статуя Командора из «Дон Жуана».

– Совесть у вас наверняка нечиста, поскольку вы так упорно все скрываете, но поскольку у вас это плохо получается, то, пожалуй, пример с «Дон Жуаном» – как нельзя кстати.

– По-вашему, я пытаюсь вас соблазнить?

– Дон Жуан не больше вашего любил женщин. Но ему нравилось нарушать правила.

– Я сам устанавливаю правила, поэтому нарушать их мне неинтересно.

– Вы разве не знаете, что существуют вечные законы, против которых вы бессильны?

– К нам вновь пожаловала наша Антигона двадцатого века. Представьте себе, вечных законов не существует, и ответственность – мой единственный критерий оценки.

– Повторяю, однажды вам станет страшно. Вы даже не поймете почему, но испугаетесь, и никакие красивые слова об ответственности не вернут вам покой. Когда это случится, я не хотела бы оказаться на вашем месте.

– Вы говорите так, будто я во всем виноват! Но я тогда еще не появился на свет.

– В эпоху геноцида?

– Это был не геноцид, а уничтожение, простое и неприкрытое.

– Извините, убийство всего населения Юга, по-моему, иначе как геноцидом не назовешь.

– А мы называем это событие по-другому.

– Черт. Значит, так и было? А я-то ляпнула наугад – вдруг вы клюнете. Никогда бы не подумала, что…

– Это был не геноцид, а уничтожение.

– Цельсий, цинизму тоже есть предел. Наплевать, как вы называете это – геноцидом, уничтожением или ерундой. Это омерзительно, как ни назови.

– Омерзительно было бы, если бы убили каждого десятого южанина.

– Каждого десятого? Так вы, получается, уничтожили всех южан до последнего!

– Нет, вы не поняли. Наше решение основывалось на доводах разума. Мы пришли к выводу, что Юга больше не будет.

– Что?

– Юга больше нет, и все.

– Вы хотите сказать, что на Юге никого не осталось?

– Нет, я же говорю, Юга больше не существует. В двадцать втором веке люди не захотели принять на себя такую ответственность, ведь речь шла о двух третях населения земли. Человечество бы не выдержало такого непомерного груза вины. Проблема была решена с размахом и в то же время с умом: судно пошло ко дну вместе с экипажем. Что стало с населением Юга? Поскольку Юга не существует, ваш вопрос лишен смысла.

– Напротив, ваш ответ – бессмыслица! Как это у вас выходит, что Юга больше нет? Этого невозможно!

– Дорогая моя, вот уже четыре столетия как это возможно, и ваша моральная поддержка в данном случае не требуется.

– Да я уже даже не про мораль, я вам про логику говорю. Если есть север, восток и запад, юга просто не может не быть.

– Да вы, оказывается, любите логику? Прекрасно, я тоже. Будем рассуждать логически: возьмем Помпеи. Что такое знаменитый парадокс лжеца в сравнении с парадоксом Помпей? Извержение вулкана произошло год назад – уж я-то знаю, ведь я сам его устроил. А вы из глубин своего двадцатого века знаете, что Помпеи были погребены под пеплом и лавой 24 августа 79 года нашей эры – то есть за много веков до нашего вмешательства. Это же абсурд, согласитесь? Логически совершенно бессмысленно, верно?

– Не только логически.

– Всему свое время. Будем исходить из того, что всякий порядок мыслей подчиняется логике. Я хочу, чтобы вы согласились с тем, что парадокс способен стать реальностью. Вы не можете этого отрицать – само ваше присутствие здесь тому подтверждение. До двадцать второго века все думали, что парадоксы – это лишь абстрактные рассуждения, интересные только любителям странных идей. Однако нет, парадоксы сыпались как из рога изобилия, в грамматике и вообще в жизни: их создавали из чего угодно.

– Вы не правы: нельзя решить, что дважды два будет пять.

– Нет, можно. Как вы можете отрицать то, что подтверждено четырьмя столетиями? Отсутствие Юга, может быть, и нелепо, но если эта нелепость признается всеми в течение четырехсот лет, это называется реальностью. И это существует.

– Ага. Лучше не буду спрашивать, какое давление оказали политики на людей, чтобы запретить им возражать вслух.

– Очнитесь, бедное дитя. Никогда еще выжившая часть человечества не встречала идею с таким восторгом и облегчением. Я уже говорил, люди не смогли бы вынести такое бремя вины. А здесь им предлагали замечательный выход: «Геноцид? Какой геноцид? Население Юга? А что такое Юг? Его нет. Никогда о нем не слышали».

– Лицемерие дошло до такой степени?

– Это не лицемерие. Это инстинкт самосохранения. Похоже, вы не понимаете, насколько необходимо было уничтожение Юга. Вы недавно сказали, что ось север – юг, разделяющая обеспеченных и нищих, просто ужасна. И со временем все только усложнялось. Дольше невозможно было терпеть. Нашествие бедняков стало не просто угрозой, а реальной опасностью, исчисляемой в цифрах.

– Вы пытаетесь оправдать случившееся – или мне чудится?

– Нет, я просто рассказываю, что произошло. В середине двадцать второго века человечество очутилось перед выбором: какую категорию людей принести в жертву? Инвалидов? Их не так много. Китайцев? Они слишком сильны. Самых некрасивых? Чересчур расплывчатое понятие. Интеллектуалов? Они забавны. Толстяков? Их все любят. Но к чему далеко ходить, когда есть такие неприятные люди, как бедняки? Бедняки, фу! Они отвратительны. Знаете, почему бедных ненавидели? Потому что из-за них появлялись угрызения совести. Когда встречаешь дурнушку или идиота, ты не чувствуешь себя виноватым: дурнушка и есть дурнушка, а идиот таким уродился. Но, столкнувшись нос к носу с бедняком, невольно подумаешь: «Если бы я отдал ему половину того, что имею, он бы перестал быть бедным». Это ведь тоже логично.

– Меня тошнит.

– Почему? Вы этого не знали? В ваше время тоже ненавидели бедных.

– Не все.

– Исключения были большой редкостью. Недостаточно тратить деньги на благотворительность, чтобы доказать, что любишь бедных. Поверьте, в середине двадцать второго века, когда речь зашла о том, кем пожертвовать, никто долго не думал. Наконец-то не останется бедных! Можно будет спокойно есть и без опаски включать телевизор. Из почтового ящика больше не вывалится ворох бумажек с рассказами о страданиях перуанских детей – что нам за дело до перуанских детей! Кто вообще выдумал этих перуанских детей? И с чего вдруг этим перуанцам вздумалось иметь детей? На их месте я бы понял, что не следует заводить детей. И вообще что за нелепость быть перуанцем, в самом деле, я-то разве перуанец? И от меня ждут, что я отдам свои деньги этим людям?

– Ну, а поскольку перуанцев больше не существует…

– Вот именно, их больше нет. Как нет суданцев, нигерийцев, бразильцев, сомалийцев и так далее. Мы наконец-то оказались в своей компании.

– Это отвратительно.

– Ладно, ладно. Полагаю, у себя в 1995 году вы не были матерью Терезой из Калькутты, так что вряд ли имеете право возмущаться.

– Просто не могу поверить. Подобные вещи выше моего понимания.

– Не возьму в толк почему. Ваш век был хорошо знаком с геноцидом.

– Это нельзя сравнивать.

– Неужели? Может, объясните, в чем разница?

– В размахе!

– Разве убийство пятидесяти миллиардов человек так существенно отличается от убийства двадцати миллионов? Как же вы мелочны в своих суждениях! Нет, истинное различие между геноцидом двадцатого века и уничтожением в двадцать втором надо искать в интеллектуальной области. Люди двадцать второго века попросту уничтожили определенную умственную категорию. И весьма существенный – Юг. Планете словно провели трепанацию черепа.

– Вы правы. Как можно жить без Юга? Я уж молчу о логике. Разве не Юг был солью земли? Я долгие годы провела на юге, их, конечно, нельзя назвать счастливыми, но тогда я острее, чем когда-либо, ощутила жизнь. Разве отправиться на юг не означает прикоснуться к средоточию жизни?

– Я тоже так думаю.

– Поговорим о вас, Цельсий. То, что равнодушная чернь согласилась с исчезновением Юга, меня не так уж и удивляет. Но вы! Вы, образованный человек, вы, которого я не люблю, но ценю за глубокий ум, – вы, Цельсий, специалист по Древнему Риму, который не может не знать, что Юг был колыбелью цивилизации – как же вы можете жить, зная об этом чудовищном злодеянии?

– Способность человека сопротивляться ужасной действительности поистине поразительна.

– Но неужели вы не страдаете? Другие сумели исключить Юг из своих умственных категорий, наверное, им это помогло. Но вы же так много знаете – как вы можете мириться с этим? Ведь, если я правильно поняла, Южной Италии теперь тоже нет?

– Действительно. Двадцать второй век поступил подобно Христу: он остановился в Эболи.

– Италия, Цельсий! Ваши охотничьи угодья! Я начинаю вас узнавать: такого циника, как вы, исчезновение Филиппин и Либерии вряд ли лишит сна. Но ведь руку подняли на ваш Древний Рим! Разве для вас это не было ударом?

– Вам лучше других известно, как я поступил. Или вы забыли?

– Помпеи?

– Именно. Мы все время к ним возвращаемся.

– Расскажите об этом.

– Вы бы сами легко могли рассказать об этом. Я родился тридцать семь лет назад. Очень скоро меня признали самым способным ребенком моего поколения. Мне рекомендовали заняться физикой, как всякому высокоразвитому уму. Мне нравилась эта наука, но хотелось чего-то большего. Я стал просить, чтобы меня посвятили в самое сокровенное знание, доступное лишь нескольким грандам: в науки об античном мире.

– Понятное дело. Нетрудно догадаться, что начиная с двадцать второго века история Античности стала тайной за семью печатями.

– Как и все, что происходило на Юге.

– То есть таким образом вы и узнали о существовании Юга?

– Никогда не забуду той минуты. Мне было семнадцать, и открытие Юга было подобно озарению, я словно почувствовал мощный удар. Я пережил тяжелый кризис. Целую ночь я страдал от безмерной ненависти к человечеству.

– Приятно слышать, что в двадцать шестом веке еще случаются подростковые кризисы.

– Ярость терзала меня. Утром я принял грандиозное решение: раз мне уже не исправить того, что произошло, я, Цельсий, спасу от гибели дивный образец Юга.

– Его еще надо было выбрать.

– Верно. Не знаю, представляете ли вы себе, каково это – делать подобный выбор. Учитывая наши скудные энергетические запасы, я не имел права на ошибку: мне нужно было найти уникальное и совершенное место, которое до скончания веков стало бы последним обломком Юга, последним воспоминанием о том, где зародилась и погибла цивилизация. Миссия, которую я на себя возложил, страшила меня! Мне было всего семнадцать.

– Вы меня удивляете. Похоже, вас больше заботил выбор объекта, а не научные методы его… извлечения.

– Именно! Поскольку метод зависел от того, какой объект я выберу. Я не Господь Бог; если бы рядом с Помпеями не было вулкана, мне пришлось бы изобретать нечто иное.

– Но как вы смогли провести такие исследования, если в вашем распоряжении не было ни земель Юга, ни географических карт? Думаю, я не ошибусь, если предположу, что Юг не обозначен ни на одной карте?

– Как можно обозначить то, чего давно не существует?

– В том-то и дело. Поэтому я и спрашиваю, как вы искали.

– С помощью древних текстов. Как же еще.

– Что это были за тексты? Мне не по себе при мысли, что я о них ничего не знаю.

– Не жалуйтесь: благодаря извержению Везувия ваша эпоха получила куда больше текстов о Помпеях, чем наша. Мне пришлось проявить немалую проницательность, чтобы среди стольких упомянутых в документах городов найти тот, который стоило спасти от забвения.

– Откуда взялась такая уверенность? Вы же не видели других городов.

– Нашел некоторые указания. Я придирчиво изучил переписку древних римлян: письма, отправленные из Помпей, показались мне бесподобными. Несмотря на все мое восхищение римлянами, должен признать, что им не хватает изящества и легкости. Недаром именно они стоят у истоков западного права. Они великие спорщики, как древние боги: это отражается в их речах и посланиях. Однако письма, написанные жителями Помпей, словно вышли из-под пера блистательных греков.

– Если греки вам нравятся больше римлян, надо было выбрать греческий город.

– Давайте проясним. Во-первых, как вам известно, Помпеи можно считать греческим городом. Во-вторых, я не отдаю предпочтение грекам перед римлянами. Нужно быть филологом, метафизиком, художником или сексуальным маньяком, чтобы предпочитать греков римлянам.

– И правда, ни с одним из вышеперечисленных типов вы не имеете ничего общего.

– Я человек своего времени, более того, я политик.

– В семнадцать лет вы уже были политиком?

– Нет, но я знал, что мою затею не осуществить, если я не стану человеком власти, то есть человеком ответственным. Потому я и предпочитаю римлян.

– А ведь ваша тирания заимствована у греков.

– Да, у тех самых греков. Ведь обычно, когда говорят о политическом устройстве Древней Греции, имеют в виду Перикла. А Перикл, вопреки утверждениям славных филологов, черпающих вдохновение в барельефах и изящных синтаксических конструкциях, создал худшую в мире систему власти. Впрочем, именно во времена Перикла начался упадок Греции. И когда ей пришлось распоряжаться обширными территориями, тут-то и проявилась ограниченность ее политических знаний. А римляне показали себя весьма умелыми правителями.

– Эти размышления и повлияли на ваш выбор?

– Ну да. Я хотел, чтобы город нравился и с точки зрения искусства, и с точки зрения политики. Открытие Помпей стало мне наградой. Оно так меня взволновало, ведь я вел исследования вслепую: чтобы почувствовать этот город, я мог опираться только на письменные свидетельства. Изучая тексты, я словно мало-помалу очищал город от песка. И влюбился – единственный раз в жизни. Мне было восемнадцать лет.

– Чудной вы все-таки тип.

– Потому что влюбился в город, а не в женщину? Полагаю, я куда разумнее других.

– С этим я, пожалуй, соглашусь.

– Я был опьянен своим замыслом: мне предстояло совершить то, что Яхве сделал для Ноева ковчега, но задача была гораздо труднее, ибо я должен был действовать с опозданием на двадцать веков. Масштабность идеи воодушевляла меня. Я погрузился в учебу – не только чтобы технически реализовать свой проект, но, главное, чтобы представить его властям. Без одобрения Тирана ничего бы не получилось. Мне требовалось его согласие, а для этого следовало войти в круг избранных. Вам известно, насколько успешно я выдержал испытания.

– Вы начинаете мне казаться не таким уж презренным типом.

– Правильнее было бы восхищаться мной. С тех пор как мы встретились, вы без конца меня оскорбляете. Похоже, вы не понимаете, что я единственный из людей, кто за последние четыреста лет хоть что-то сделал для Юга.

– Надо признать, вы стали действовать довольно странно.

– Возможно. Надеюсь, вы понимаете, что иначе было нельзя? Как я мог воскресить частичку Юга, если бы сначала не подверг ее испытанию огнем?

– Право же…

– Вот видите. Прежде чем объявлять современные методы бесчеловечными, задумайтесь, есть ли у нас выбор.

– Вы легко получили одобрение Тирана?

– Для этого я подготовил несокрушимые аргументы. Я готовил их десять лет – так, чтобы Тиран, ознакомившись с ними, не смог мне отказать. Самым трудным было сделать так, чтобы никто из олигархов не наложил на проект свое вето. Обычно, если в документах появлялось слово «Юг», это сразу расценивали как политическую дерзость. В моем же случае Юг был основой всего дела. Мне пришлось рассыпать жемчужины софистики и дипломатии, чтобы мою работу приняли.

– Какие же аргументы вы использовали?

– Вы будете смеяться: я построил свою речь на полном отрицании собственного идеала. Ее первая часть достойна Катона Старшего, с той существенной разницей, что я предлагал уничтожить то, что и без того было уничтожено. Я подталкивал колесницу в пропасть, изощрялся в бранных словах, описывая этот мир голодранцев, прокаженных, нищих, лодырей, развратников, плодящихся как кролики, волосатых горлопанов, разносчиков малярии, смердящих зобастых болтунов – одним словом, южан. Этот вид был язвой на теле планеты, и его уничтожение было столь же необходимо, как ампутация гангренозной конечности – таков был смысл моей диссертации, которую я написал с красноречием Жозефа де Местра[20].

– Вы прикинулись заклятым врагом Юга, чтобы усыпить всеобщую бдительность?

– Нет, я предлагал свой проект, как закономерный вывод своих обвинений. Я говорил примерно следующее: «Беда в том, что История позабыта. Грядущие поколения не будут знать, за что мы так ненавидели Юг. Они могут отыскать его и попытаться восстановить. Чтобы избежать столь колоссальной ошибки, воскресим этот город изнеженности и сластолюбия, этот символ упадка, которым были Помпеи».

– И они клюнули?

– Я слыл величайшим знатоком Древнего Рима. К моему мнению прислушивались. А название моей работы просто не могло им не понравиться: она называлась «Источник заразы». Существует ли слово, способное сильнее напугать правителя, именуемого современным? Источником заразы был Юг: от него следовало защититься способом, который я имел смелость назвать «показательной гомеопатией». Название говорило само за себя: воскресить небольшой очаг заражения, чтобы навсегда отбить желание восстанавливать подобную цивилизацию.

– Надеюсь, в этом храме нет подслушивающих устройств?

– Не бойтесь: я возглавляю также секретные службы. Чтобы защититься от какого-то учреждения, достаточно стать его руководителем.

– Так это благодаря вашим секретным службам до вас дошла моя злополучная гипотеза насчет Помпей?

– От вас ничего не скроешь.

– У вас есть экран, показывающий прошлое?

– К сожалению, нет: у нас так и не получилось передать изображение. Все из-за того, что скорость света слишком велика: она, если можно так выразиться, неуловима. А вот скорость звука – вполне доступна: мы улавливаем звуки из прошлого с величайшей точностью. Таким образом, я записал ваш разговор, но не видел вашего лица и был потрясен, увидев, насколько вы некрасивы.

– Бедный Цельсий, я так вам сочувствую.

– Именно из-за отсутствия изображений прошлого произошли небольшие технические сбои, например извержение Мон-Пеле.

– Не разбив яйца, омлет не приготовишь.

– Я думал, что сойду с ума. Год за годом исполнение проекта откладывалось: из-за несовершенства технологии существовала опасность вызвать слишком сильное извержение с серией подземных толчков, и тогда я разрушил бы Помпеи, вместо того чтобы укрыть их под защитным слоем лавы. Я вел себя, как нетерпеливый влюбленный, жаждущий познать красоту своей возлюбленной. Кроме знаний, ничто не позволяло мне вообразить ее лицо и улыбку. К тому же я жил в страхе, как бы кто-нибудь из олигархов не догадался о политической ошибочности моего проекта и не наложил вето задним числом. Вы были неправы, подозревая меня в противостоянии Тирану: мои единственные настоящие враги – это люди равные мне, три олигарха.

– Так вас всего четверо! Вот олигархия, достойная своего названия.

– Если бы вы знали, как искусно я притворялся, чтобы сохранить их доброе отношение ко мне! Как унизительно нуждаться в поддержке тех, кто стоит неизмеримо ниже тебя!

– Ваш интеллектуальный коэффициент выше, чем у них?

– Вовсе нет. Но на нашем уровне умственного развития эмоции вновь занимают отведенное им место. Я единственный среди них способен испытывать чувства.

– Наверное потому, что вы самый гордый.

– А это как-то связано? Впрочем, возможно. Хотелось бы в это верить. В конечном итоге 24 августа прошлого года мы смогли привести механизм в действие. Столько лет работы ради одного часа извержения! Это пьянило как безудержное мотовство.

– Наверное, непросто устроить извержение вслепую.

– Дорогая моя, кому вы это говорите! Не знаю, какое чувство было сильнее – восторг или страх: ведь только потом, увидев результат, мы смогли бы оценить возможный ущерб. Управлять потоками лавы, опираясь лишь на слух, – это незабываемо! Крики жертв очень помогли нам определить верное направление: если их становилось мало, значит, мы отклонились в сторону деревни.

– Какой ужас!

– Вопли были душераздирающие. Две с половиной тысячи лет назад умирающие кричали точно так же, как сейчас, и это растрогало меня. Мне казалось странным, что интонации тревоги и отчаяния в голосах этих людей так хорошо мне знакомы. У меня в глазах стояли слезы.

– Я вас ненавижу.

– Напрасно. Если бы Землю населяли люди с куриными мозгами вроде ваших, никто бы не покушался на права человека, это верно, однако никто и никогда не создал бы ничего прекрасного.

– В мою эпоху эта теория уже существовала, но я в нее не верила.

– Вам еще не хватало доказательств, чтобы в нее поверить.

– Вы шутите? Теперь я накопила их предостаточно, чтобы в нее не верить.

– Ваша манера расставлять там и сям личные местоимения уже в двадцатом веке была архаизмом.

– Это я нарочно. Двадцать шестой век вызывает во мне яростное желание погрузиться в архаику.

– Погрязнуть в архаике, если выражаться точнее. Ну а я, знаете ли, поступил иначе: я извлек из пучины смерти город, которого уже не существовало. Вы недавно упомянули об археологах: да они просто дети! Только и умеют, что копать ямки да ставить метки. И для этого им понадобилось высшее образование!

– Вы прекрасно знаете, что все было гораздо сложнее.

– Ну да, это настолько сложно, что сами они почти никогда не могли определить, где вести раскопки. Чаще всего они бросались туда, где строители метро или земледельцы уже случайно наткнулись на какой-нибудь необычный предмет. Дилетантство чистой воды.

– Действительно, некий крестьянин в девятнадцатом веке так и обнаружил развалины Помпей. Вы же умный, Цельсий, объясните, каким образом люди дважды нашли этот город.

– Думаете меня смутить, да? Деточка, рискованное безрассудство авантюристов прошлого никоим образом не противоречит великим свершениям нашей эпохи. Пока ваш не тронутый наукой разум не усвоит, что две противоположные истины могут сосуществовать во времени, вы ничего не поймете.

– А у вас есть доказательство той чепухи, которой вы меня пичкаете?

– Доказательство какой именно «чепухи» вы желаете получить?

– Ну, прежде всего я не уверена, что Помпеи вообще существуют.

– Простите, что?

– Ведь я никогда там не была. Может, меня обманули.

– Погодите. Если мои сведения верны, то вы не космонавт.

– Вас верно проинформировали.

– Стало быть, вы не бывали на Луне?

– Насколько я помню – нет.

– Значит, если следовать вашим рассуждениям, Луны не существует.

– Возможно. Вообще эта Луна мне всегда казалась подозрительной: круглый год меняет форму. Галлюцинация, не иначе.

– Вы издеваетесь, это ясно.

– Вовсе нет. Знаете, из-за своей патологической доверчивости я научилась быть осторожной. И правильно сделала, потому что не раз видела, как рушатся убеждения. Например, в детстве я считала, что у взрослых в мозгу есть нечто такое, чего нет у детей, – какой-то нарост, который со временем образуется и у меня в голове. Эта истина казалась мне незыблемой: если не эта загадочная железа, как объяснить странное поведение взрослых? Потом я выросла, но железа у меня в мозгу так и не появилась. С тех пор я научилась во всем сомневаться.

– Милое дитя, вы, оказывается, придаете большое научное значение своим детским воспоминаниям – это трогает до слез. Может, когда вам было четыре года, ваш старший брат рассказывал вам какие-нибудь небылицы, которые помогли бы вам убедить меня, например, что вода не кипит при ста градусах, что прямого угла не существует или в чем-то еще столь же необыкновенном?

– Смейтесь, смейтесь. И найдите хотя бы одно логическое доказательство – я подчеркиваю, логическое – того, что Помпеи существуют.

– Но… это бессмыслица. Всем известно, что Помпеи существуют.

– «Всем известно, что…» – какая-то у вас пужадистская[21] логика. Худшего аргумента быть не может. Более того, из ваших слов можно заключить, что человечество прожило по меньшей мере шесть веков, ничего не зная о Помпеях. Экзамен не сдан, приятель.

– Но я, стоящий сейчас перед вами, видел Помпеи собственными глазами.

– Откуда я знаю, может, вы обманщик?

– Тех, кто видел Помпеи, миллионы.

– Может, это миллионы обманщиков.

– В вашу эпоху миллионы людей тоже видели Помпеи.

– В мою эпоху тоже были обманщики.

– А Плиний Младший – тоже обманщик?

– Я почти уверена. В 1995 году на ярких примерах было доказано, что знаменитые римские летописцы обожали дурить публику.

– Ну и горазды же вы чепуху молоть!

– Докажите.

– Объясните хотя бы, какой смысл этим людям – миллионам людей – врать вам о Помпеях.

– Смысл? Вы прямо как ребенок, Цельсий. Смысл тут ни при чем. Главное – удовольствие.

– Почему же тогда все они говорят одно и то же?

– Отличный розыгрыш, вот и все.

– А фотографии? Вы не видели фотографии Помпей?

– Монтаж. Плевое дело.

– А те, кто там побывал и пришел в восторг?

– Самовнушение. Или пропаганда.

– А если я отвезу вас в Помпеи посмотреть на руины?

– Я бы сказала, что вы прикинулись почтальоном Шевалем[22]. Что это вы со своими подручными сами потехи ради соорудили эти руины.

– Скажите, над кем именно вы насмехаетесь?

– А вы? Я просила вас прибегнуть к простой логике, чтобы доказать, что Помпеи существуют, а вы приводите какие-то жалкие гуманистические доказательства. Разве вам неизвестно, что ложь – общий знаменатель человечества? И вы хотите, чтобы я вам поверила?

– Берегитесь, еще немного, и у вас появится фингал под глазом.

– Ну конечно, когда у выдающегося ученого, чей коэффициент интеллекта приближается к 200, исчерпаны аргументы, он лезет драться. Цельсий, дружочек, в вас столько человеческого, что меня это успокаивает.

– Так вот чего вы хотели? Чтобы доказать, что я человек, вы изображали недоверие?

– Ничего я не изображала, и плевать мне на то, человек вы или нет. На самом деле я вас испытывала. И не без удовольствия констатирую, что вы проиграли. Потому что, если нет никакого логического доказательства, подтверждающего существование Помпей, ваши объяснения немногого стоят. Однако существует неоспоримый аргумент, аргумент, который возьмет верх над любыми доводами, а вам не хватило ума им воспользоваться.

– Боюсь даже представить себе…

– Я верю, что Помпеи существуют, потому что они прекрасны.

– Красота – не критерий истины.

– Ошибаетесь. Истинно то, что прекрасно. Остальное – выдумки.

– Критерии красоты расплывчаты.

– Истины тоже. Существует лишь один закон: истинно то, что прекрасно. Фрина оправдана, потому что она прекрасна: ее красота внушает не сочувствие, а веру. Ее красота заставляет ей верить. И это правильно.

– Значит, я прав, что не верю вам, потому что вы некрасивы.

– А я права, что не верю в ваши шесть столетий уродства, о которых вы мне рассказали.

– Вы уже и в Историю не верите?

– С этой минуты я буду верить только в то, что прекрасно. Неважно, найдутся ли у меня последователи, однако я надеюсь, да, я очень надеюсь, что настанет великий день, когда люди наконец-то заметят, что эти тысячелетия кошмара были ложью, а нескончаемые ужасы – бредовой фантазией ущербных умов, и что, в сущности, ничего не было, не происходило, не существовало, за исключением редких, едва заметных вспышек красоты – несколько минут в Ионии (ой, простите, это же на юге!) или, например, встреча Данте и Беатриче.

– Почему именно их встреча, а не чья-нибудь еще?

– Потому что Беатриче было девять лет. Потому что Данте готовил апокалипсис.

– Вы надеетесь на апокалипсис, не правда ли?

– Тысячу раз предпочла бы конец света тому, о чем вы мне поведали. Впрочем, что мне мешает думать, что он уже произошел?

– Понимаю. Хотите вновь начать логическое состязание, чтобы я доказал вам обратное?

– Бесполезно, приятель. Все и так очевидно. Апокалипсис уже случился. Мир без Юга – несуществующий мир. Какое облегчение! Вселенной больше нет. Шутке конец.

– Раскройте глаза. Мир не погиб, потому что мы живы и мирно беседуем.

– Это еще вопрос. Вы мне кажетесь химерой, как и ваше голографическое одеяние.

– А вы сами? Не можете же вы сомневаться в собственном существовании!

– А что мне мешает? Знали бы вы, сколько раз я в нем сомневалась еще с детства! Если честно, я считаю себя такой же хрупкой, как и все, что меня окружает.

– Чего вы добиваетесь? К чему нас приведет это тотальное недоверие?

– К признанию очевидной истины, Цельсий, которую вы, похоже, скрываете от самого себя: произошел конец света. Все кончено.

– Да нет же! Ежедневно происходят миллиарды разных событий!

– Неужели? И каких же?

– Люди рождаются, умирают, сдают экзамены…

– Вот именно: ничего не происходит. Наступил конец света.

– Но в ваше время было то же самое!

– Возможно, конец света случился еще в мое время.

– Вы не дорожите теми, кого якобы любили.

– Я не мелочна. Я люблю их, даже если их не было на свете. А вас, существуете ли вы или просто мне померещились, я презираю.

– Вы меня презираете! Вы меня презираете после всего, что я вам рассказал! Анекдот! Я – единственный в своем роде, двадцать лет жизни и свой могучий ум я посвятил достижению благороднейшей из целей, а вы меня презираете!

– А как мне вами восхищаться, если Помпей не существует? Разве вы не понимаете, что слишком поздно восхищаться? Я уже сказала, все кончено, конец света наступил. Смиритесь, вас больше нет!

– Ей-богу, она возомнила себя пророком.

– Да нет же, не пророком. Пророк говорит о будущем, а я – о прошлом. Я нахожусь в выигрышном положении – могу наблюдать апокалипсис и написать мемуары о конце света: кое-кто из историков дорого бы дал, чтобы оказаться на моем месте! И наблюдательный пост у меня всем на зависть: я могу одним взглядом охватить все произошедшее, словно Иоанн Богослов, – только ему это удалось благодаря не вашим махинациям, а божественному трансу.

– Она возомнила себя святым Иоанном. Плохо дело!

– Еще в детстве я часто размышляла о конце света и хотела знать, переживу ли я его – или, скорее, умру, когда он случится. Я пыталась представить, как это произойдет; одно из моих предположений заключалось в том, что мы ничего не почувствуем, что будем заниматься обычными делами, даже не заметив, что вселенная и наш мир исчезли. Говорят, людям после ампутации кажется, будто отрезанная конечность по-прежнему на месте: похоже, нам уготована та же судьба. Ампутированные конечности – это вы и я, которых больше нет, которых никогда и не было, но которых бесплотные связки все еще соединяют с великим вселенским разумом.

– А он, получается, жив?

– Нет, он погиб.

– Но все-таки продолжает управлять нами?

– Что мы знаем о смерти? Вы, знающий все, что только возможно, – что знаете вы о смерти? Вам никогда не приходило в голову, что можно умереть незаметно для самого себя?

– Нет.

– До чего же вы узколобый! Если люди умирают во сне, разве не может быть, что они просыпаются по ту сторону, не зная о том, что произошло? Почему они должны верить в свою смерть? Еще при жизни человеку так тяжело представить, что однажды он умрет, так почему же он должен смириться с этим после кончины? К тому же всегда найдутся люди рассеянные – они-то, наверное, и становятся призраками: в минуту смерти их мысли где-то витали, так что они ничего не заметили.

– А еще есть сумасбродки, которые считают себя умершими, хотя на самом деле живы.

– Предположим, я жива. Это не доказывает, что мир все еще существует.

– Ваше восприятие жизни несостоятельно. Вы словно сыр, в котором чересчур много дырок, так много, что сыра не хватит, чтобы соединить дыры между собой.

– Но тогда это будут уже не дыры, а пустота.

– Я тоже так думаю. Вы строите свои теории на пустом месте.

– Может, для отправной точки это не так и плохо.

– Знаете, эта ваша псевдонаука не вызывает большого интереса. Ваши рассуждения ни к чему не ведут.

– Милый Цельсий, по-моему, вы чересчур чувствительны для человека, утверждающего, будто между тем, что имело место, и тем, что не имело места, та же разница, что между минус нулем и плюс нулем. Вы не по себе от того, что следует из этой теории. В конце концов, был конец света или его не было, – кому до этого дело? А вам, значит, не все равно – быть или нет? Может, вы помешаны на собственной персоне?

– Стоп. Довольно. Вы переходите все границы.

– Придется терпеть, дружок. Я же вам говорила, у нас впереди еще как минимум лет сорок совместной жизни. Теперь я знаю, что конец света наступил. А значит, от судьбы нам никуда не деться. Вы и я, Цельсий, мы вместе навечно. Вечность, Цельсий! Кошмарное супружество, которое нельзя аннулировать. Каждое утро, просыпаясь – если после апокалипсиса людям дано спать, – вы будете видеть мое лицо. На протяжении всей вашей не-жизни вам постоянно придется созерцать мое уродство. Впрочем, даже сочти вы меня красивой, через два года я бы уже надоела вам до тошноты. Но это продлится не два года, не двадцать, не двести, а будет всегда, всегда, всегда. И вам вечно придется терпеть мои разговоры, пустые и бессмысленные – я это знаю, – и чем дальше, тем больше они будут вас раздражать, а вы даже не сможете меня убить, потому что я уже умерла.

– Какая удача, что это ваши обычные бредни: более отвратительной судьбы не придумать.

– А вы докажите мне, что это бредни! Докажите! На той стадии умственного развития, которой я достигла, больше ничего не существует. Как же, по-вашему, мне не верить в конец света?

– Вы говорили, что истинно только то, что прекрасно. Если такова ваша теория, то знайте: красота еще существует. Вы не дали мне завершить рассказ, перебили меня на самом интересном месте – когда я наконец увидел лицо своей возлюбленной.

– Помпеи.

– Помпеи. Этот город следовало бы именовать Эвридикой, потому что я был для него гениальным Орфеем. Пришлось ждать три дня, пока лава остынет и затвердеет. Двадцать седьмого августа мы с моей командой сели в рейдовый катер, опьяненные мыслью, что мы вот-вот пересечем незримую географическую границу. Страбон был прав, говоря, что география – понятие философское: в головах у нас поднялась буря, когда остался позади знаменитый Эболи! Изумление от этой встречи с небытием, которое я даже не смог бы вам даже описать, ибо ни одно слово: ни «ноль», ни «ничто», ни «пустота» – не способно это выразить. И мертвая тишина в отсеке. И вдруг у нас захватило дух: перед нами возник пейзаж, пейзаж ужасающий, это верно, но не имеющий ничего общего с небытием.

– Везувий, наверное, еще курился…

– Мы даже не взглянули на наш рабочий инструмент. Наш взор приковали серые и черные холмы неопределенных и резких форм, служившие покровом для моей возлюбленной.

– Сколько времени у вас ушло на то, чтобы очистить любимую от лавы, не повредив ей?

– Четыре минуты.

– Четыре минуты! В мое время понадобилось бы четыре месяца!

– Слово «прогресс» не всегда бессмысленно. Зачастую на место ушедшей в прошлое профессии приходят высокие технологии. Археология была упразднена в двадцать втором веке – понятно почему, – за пятьдесят лет до изобретения лаворастворителя. Как следует из его названия, это вещество действует на застывшую лаву так же, как крем для депиляции на волоски на женских ногах.

– Потрясающе. И оно не повреждает хрупкие обломки и изящную мозаику?

– Не более, чем крем нежную кожу. Более того, лаворастворитель не оставляет никаких следов: он испаряется сразу, как только растворится лава.

– Замечательное изобретение.

– Есть одно но. После его применения гору Фудзи пришлось заменить муляжом. И все из-за того, что японцы вбили себе в голову, что их священный вулкан невозможно разрушить, и вознамерились доказать это с помощью науки! Через четыре минуты от Фудзи остался лишь песочный куличик. Японцам пришлось закупить миллиард тонн лавы у бывшей Исландии, чтобы восстановить свой национальный символ.

– Национальный? Я думала, этих понятий больше не существует.

– Японцы стали левантийцами позднее остальных стран.

– А китайцы?

– Китайцы уже составляли девяносто процентов населения Леванта. Им было проще поставить знак равенства между понятиями «китаец» и «левантиец». Их гордость от этого не пострадала. Но вернемся к моей возлюбленной.

– Четырехминутная чистка и затем…

– И затем встреча. Через девятнадцать лет после того, как я начал мечтать о ней, мне было даровано увидеть ту, которой я посвятил жизнь. Безумная любовь рождается из деяний во имя веры. Как вы думаете, какие мысли роились в моей разумной голове в ту ночь, когда мне исполнилось семнадцать? Примерно такие: «Я люблю ее, и мне нет дела до нынешней логики, потому что я люблю ее, единственную в своем роде, я буду лгать всему миру, одним из хозяев которого стану, потому что я люблю ее, я затею самую невероятную авантюру в истории; я добьюсь своего, только если мое поведение сочтут разумным – иначе говоря, у меня один шанс из десяти тысяч на успех, но я люблю ее, а она мертва, и разве у меня есть выбор?

– «Я люблю ее, а она мертва…» Это классика.

– Потому-то моя история так прекрасна. Я пережил приключение, прекраснее которого не было на свете, – живые воскресили мертвых. Причем не в переносном смысле, которым довольствовались бы любители прошлого, но самое настоящее воскрешение того, кого потерял.

– Лазарь…

– Нет. Оставим в покое теологические беседы: я не Сын Божий, я человек. Даже если я в чем-то его превзошел, я скорее сравниваю себя с Орфеем.

– Орфеем, который мог обернуться.

– Только этого не хватало после стольких трудов!

– И вот вы впервые на него взглянули…

– Как же он был красив, город, который я любил. Гораздо красивее, чем в вашу эпоху, когда эти недотепы археологи столько с него соскоблили! Он предстал предо мной в первозданном виде, точно саламандра, вышедшая из огня, свежим, словно только что умытым водой. Казалось, после извержения даже воздух застыл. Мой восхитительный город дышал неведомой нам жизнью и радостью. Я часами мог бы говорить о его архитектуре, но так и не сумел бы рассказать о ее чудесах, ибо она не отличалась ни совершенством, ни величием, зато была воплощением изящества, а изящество словами не опишешь. Самым прекрасным в этом городе были его глаза.

– Глаза?

– Бесчисленные фрески, от которых захватывало дух, которые приковывали взгляд. Буколические пейзажи, загадочно улыбающиеся женщины, закутанные в складчатые одежды, грациозные пугливые животные, эротические сцены, проникнутые утонченной нежностью, невиданные роскошные цветы…

– Гляньте-ка на этого демиурга в лирическом припадке!

– Дикарка!

– Не могла удержаться. Когда слышу, как кровавый убийца говорит о цветочках, так и тянет съязвить.

– Перестаньте! Горстка богатых разложившихся римлян, к тому же живших две с половиной тысячи лет назад, – кому их жаль?

– Наверное, другим римлянам, тоже жившим две с половиной тысячи лет назад.

– И что с того? Они мертвы.

– Так было не всегда.

– Скажете тоже! Знаете, подобные темы требуют реалистического подхода. Когда я слышу, как некоторые современные дамы сокрушаются о судьбе Марии-Антуанетты, я говорю им, что в любом случае сегодня ее бы уже не было в живых. Это, наверное, немного цинично…

– Скорее банально.

– Ваше мнение меня не заботит. Лично я считаю, что совершил выдающийся поступок. Я создал шедевр.

– Тем лучше для вас.

– Что может быть прекраснее, чем спуститься за Эвридикой в преисподнюю?

– Орфей не убивал тысячи людей, чтобы туда добраться.

– Орфей был безответственным типом. Он не достиг цели. В отличие от меня.

– Не понимаю, как массовое убийство можно считать ответственным поступком.

– Если бы вы жили в двадцать втором веке, вы бы это поняли.

– Надо же. А я думала, что вы осуждаете уничтожение Юга.

– В семнадцать лет я его глубоко осуждал. Но, став членом правительства, я осуждаю меньше. Помпеи – это сокровище, но я не уверен, что к ним можно было приравнять остальной Юг.

– Мерзавец.

– Юг уничтожил не я.

– Достаточно не осуждать его уничтожение, чтобы быть мерзавцем.

– От моего осуждения ничего бы не изменилось.

– Извините, но бывают случаи, когда вы обязаны негодовать, даже если от этого ничего не изменится.

– И что, по-вашему, должно вызывать во мне негодование? Или вернее, кто – разве что вы и ваши современники?

– Я и мои современники немногого стоили, однако мы никогда не совершили бы подобного зверства!

– Почему «не совершили бы»? Вы его совершили! То, что сделали люди двадцать второго века, стало неизбежным результатом ваших деяний. Они виноваты не больше вашего.

– Это неправда! Вам легко говорить!

– В самом деле, гораздо легче говорить правду, чем изрекать софизмы.

– Да вы и есть софист! Вы не имеете права обвинять нас в тех гнусностях, в которых мы не участвовали.

– Почему вы так ожесточенно защищаете своих современников?

– Почему что я была одной из них.

– Почему вы так ожесточенно защищаете себя? Кого надеетесь убедить? Себя саму?

– Я прекрасно знаю, что невиновна.

– Вы что, ничего не понимаете? Я открою вам кое-какую истину о вас самой: вам совершенно наплевать на уничтожение Юга! Вам дела нет до гибели пятидесяти миллиардов человек.

– Неправда! Мне больно думать об этом!

– Да нет, вам нисколько не больно. Вам это безразлично до такой степени, что вы об этом даже не подозреваете. Вы из той же породы, что и люди двадцать второго века, а знали бы вы, как мало тронуло их это массовое убийство.

– Я – не такая.

– Такая! И знаете почему? У вас сердце слишком маленькое. Даже те, о ком говорят, что у него большое сердце, не могут вместить в него более ста человек, и это рекорд. У вас же, по сравнению с большинством людей, сердце как у лилипута. И скажу вам, что в вашем сердце есть место человек для четырех, не более. Иначе говоря, вы способны переживать лишь об этих четверых. А то, что стало с пятьюдесятью миллиардами, вам безразлично! Именно по этой причине гораздо легче творить геноцид, чем совершить убийство. Ни у кого нет сердца достаточно большого, чтобы вместить пятьдесят миллиардов убитых, но у каждого в сердце найдется местечко для женщины, разрезанной на куски.

– Вы меня плохо знаете.

– Увы, я читаю вас, как открытую книгу. У вас сердце с горошину. Каким бы маленьким ни было мое сердце, по сравнению с вашим оно огромно. То, что я сделал, доказывает, что я беспокоюсь о судьбе человечества. Вас же заботит только собственная персона и еще четыре человека. Если б вы только знали, как неубедительно ваше негодование!

– По крайней мере, я никого не убивала.

– Большое дело! И этого довольно, чтобы гордиться собой?

– Я, пожалуй, промолчу.

– Когда вы поймете бесполезность всякого мнения, для вас это будет большим прогрессом.

– Что-то не хочется «прогрессировать».

– У прогресса есть свои недостатки, и все-таки без него нам бы не удалось спасти Помпеи. Вы не можете отрицать, что операция в Помпеях – безусловная победа.

– Еще как могу.

– Да будет вам. Вы опять станете говорить мне о горстке разложившихся римлян, которых нужно было испепелить вулканом? Вы не обладаете чувством Истории.

– Это точно, зато у меня есть вкус.

– Тогда операция в Помпеях должна тем более вас восхищать.

– Нет, я уверена, что можно было выбрать город покрасивее.

– И какой же несравненный город выбрали бы вы на моем месте? Шарлевиль-Мезьер? Или, учитывая вашу национальность, Эрпс-Кверпс?

– Есть одно неплохое место – Кампанья. Или Иония – она даже лучше. Я бы выбрала Эфес и в гораздо лучшую эпоху – пятый век до нашей эры, например.

– Дорогая моя, вы меня просто смешите.

– Почему? Вам не нравится Эфес?

– Я не считаю, что вы имеете право сравнивать достоинства античных городов. Вы видели себя со стороны? Я начинаю понимать, почему ваши современники принимали вас за писателя. Вы самонадеянны сверх всякой меры.

– Потому что мне нравится Эфес?

– Потому что, как все жалкие личности, вы слишком высокого мнения о собственном уме.

– Как и вы.

– Вы действительно думаете, что нас с вами можно сравнивать?

– Убеждена. Впрочем, себя я считаю гораздо лучше вас.

– Восхитительное самодовольство раба.

– Как вам повезло, что вы не правите миром, состоящим из таких рабов, как я. Миром, где среди прочих рабов были бы археологи, историки искусства или просто люди со вкусом, которые, подобно мне, осудили бы ваш выбор. Вы не находите, что в искусстве Помпей есть что-то мещанское?

– Мещанское?!

– Или что-то от нуворишей – а это по сути одно и то же.

– Ваша самонадеянность просто беспредельна!

– Почему? Потому что у меня больше вкуса, чем у вас? В конце концов, меня утешает то, что все это иллюзия. От Помпей осталось не больше, чем от Эфеса. Конец света позади, а впереди у нас, Цельсий, только бесконечный диалог, который, как видно, вас изрядно раздражает. И это только начало.

– Что за игру вы затеваете?

– Можете считать это семейной сценой, которая продлится вечность.

– Я вас убью.

– Невозможно. Я уже умерла.

– Ну так умрете еще раз.

– Нет, Цельсий. Вы тоже мертвы. А мертвец не может убить.

– Конца света не было, дурочка вы этакая.

– Да? Тем хуже для вас. Лучше бы он наступил – это в ваших интересах.

– Бред какой-то!

– Если мы действительно существуем в той системе, которую вы мне описали, значит, у меня есть верное средство против вас. Вы, может, и выдающийся ученый, Цельсий, но в беседе вы новичок, вы безоружны. Вы позволяете себе говорить то, что может вам навредить. Я знаю достаточно, чтобы разрушить вашу карьеру.

– Вам не представится случай сделать разоблачение. Вы скорее умрете.

– Мой труп станет большой обузой. Чем вы объясните необходимость этого убийства? Жаль портить блестящую карьеру из-за рабыни вроде меня.

– Если вас еще хоть ненадолго оставить в живых, пострадает мое психическое здоровье.

– Безусловно. И очень скоро, судя по вашему раздражению.

– Замолчите, или я немедленно вас прикончу!

– Есть гораздо более удобный способ избавиться от меня. Верните меня в 1995 год, и вам не придется избавляться от трупа. Вам будет легко найти предлог для моей отправки, скажете, что у меня заразная болезнь.

– У вас действительно заразная болезнь! Чем больше я с вами говорю, тем я ближе к истерике.

– Так-то лучше.

– Знаете, мне хотелось бы кое-что спросить. Вы нарочно это делаете?

– Что именно?

– Раздражаете меня?

– Когда я хочу кого-то вывести из себя, мне всегда это удается.

– Да, опасное оружие.

– И прогресс против него бессилен.

– Удивляюсь, почему вы им не воспользовались, чтобы отправить меня в Главное Хранилище, когда хотели узнать, есть ли там ваши книги.

– В конечном счете я предпочитаю не знать об этом. Если бы мне вдруг вздумалось писать для вечности, я бы, наверное, стала такой же напыщенной, как вы.

– После вашего ухода я посмотрю.

– Что посмотрите?

– Схожу в Главное Хранилище. Посмотрю за Нотмором. Мало ли что.

– А… если там окажется моя книга, вы ее прочтете?

– Вероятно.

– Ушам не верю! Вы заинтересовались моими книжками?

– Ни в малейшей степени. Просто хочу проверить, раздражают ли меня ваши сочинения так же, как вы сами.

– Вы мазохист, Цельсий.

– Ничуть. Мне просто пришло в голову, что нашему отделу пыток еще многому нужно учиться. Если один из ваших диалогов обнаружится в Главном Хранилище, мы воспользуемся им как пособием по словесной жестокости и психологическим пыткам. Возможно, вы станете Торквемадой двадцать седьмого века.

– Есть множество способов остаться в памяти потомков. А если моих книг не окажется в Главном Хранилище, что очень возможно, не устраивайте извержение вулкана в Париже или Брюсселе в двадцатом веке: у книг есть неприятная особенность – они горят.

– Не беспокойтесь, я не стану утруждаться ради пошлой бумаги с текстом. Как бы там ни было, даже если ваши труды не сохранились, воспоминание об этой беседе будет весьма полезно. Вы многому меня научили.

– Так и должно быть. В этом и состоит роль предков.

– Предков, предков… Не верится, что я могу быть вашим потомком.

– Ну и слава богу.

– Добавлю, что от меня, хоть я и не ваш предок, вы почерпнули куда больше.

– Вот как? И какой же урок вы мне преподали? Пример, как не нужно поступать?

– Неблагодарная! Я вам рассказал обо всем! Вы ничего не знали, когда появились здесь!

– И о чем же я теперь знаю?

– О том, что случится в будущем!

– Уверяю вас, я предпочла бы этого не знать. Как только вернусь в свое время, постараюсь забыть обо всем, что вы наговорили.

– Да уж, метать бисер перед свиньями… К счастью, вы скоро поймете, что не так-то просто все забыть.

– Увы, кажется, я уже это чувствую. Но скажите, Цельсий, зачем вам нужно, чтобы я запомнила ваши слова?

– Я не теряю надежды, что они послужат предостережением.

– Да перестаньте! Вы слишком умны, чтобы поверить, будто я могу изменить ход событий! Скажите мне настоящую причину.

– С чего вы взяли, что есть причина?

– Ваша настойчивость кажется мне странной. Кроме всего прочего, для человека, который столько твердил, что мне не видать больше своей эпохи, вы слишком легко меня отпускаете. Что за всем этим кроется?

– Вы говорили о потомках – а я бы хотел, вступив в игру с Временем, проникнуть в прошлое.

– Что-что?

– Учитывая мои деяния, я обязательно останусь в памяти грядущих поколений. Но мне этого мало. В особенности потому, что истинные причины моего поступка должны остаться тайной – по политическим соображениям. Но вам-то эти причины известны, и ничто не мешает вам рассказать о них вашим современникам.

– Не понимаю.

– Нет, понимаете. Такой человек, как я, не может довольствоваться лишь памятью потомков. Мне нужна вечность. Мне недостаточно будущего. Мне необходимо прошлое. Только прошлое может оценить меня по справедливости, потому что через ваше посредничество людям прошлого станет известен секрет моей жизни.

– Мое посредничество?

– Вы были писателем и будете им снова. Вы напишете обо мне книгу.

– Не имею ни малейшего желания.

– Иначе не выйдет. Я буду мысленно преследовать вас.

– До чего же вы самонадеянный!

– Такое приключение не забывается. Я верю, вы обо мне напишете.

– А если я это сделаю, вы думаете, что предстанете в выгодном свете?

– Я вам не нравлюсь, знаю. И все же вы не сможете обойти молчанием дело Помпей: просто рассказа о нем будет достаточно, чтобы покрыть меня славой.

– Вы думаете?

– Не все ваши современники так же безнадежны, как вы. Среди ваших читателей найдутся такие, кто будет мной восхищаться, ни секунды не сомневаюсь.

– Вам нужно, чтобы вами восхищались, не так ли?

– Конечно. Я горжусь тем, что сделал. И поэтому жажду восхищения. Слава – прекрасная и благородная вещь.

– Никогда не слышала, чтобы Вовенарга цитировали так некстати.

– Кто такой Вовенарг?

– Еще один из тех, кто по вашим меркам написал слишком мало. Но не будем терять время. Отправьте меня в 1995 год – и, пожалуйста, не позднее 9 мая.

– Вы так любите свое время, что не хотите пропустить ни дня?

– Дело не в этом. Это все мой гибискус, он и дня не протянет без полива.

– Вы самое нелепое существо из всех, кого я встречал.

– Потому что дорожу своим гибискусом?

– Я рассказываю ей о Помпеях, пересекаю вместе с ней две с половиной тысячи лет, толкую о самых значительных научных законах в Истории, а она думает лишь о том, как полить свой гибискус.

– У каждого свои ценности, сударь.

– Как же несправедливо, что мысль об извержении пришла именно в вашу голову.

– Я того же мнения. Однако в моей голове она наделает меньше бед, чем в вашей. Могу я вас попросить перенести меня прямо домой? Не хочу просыпаться в больнице.

– Она еще и требования выставляет!

– Это в ваших же интересах: если я проснусь в больнице, то буду думать, что наша встреча – всего лишь сон под наркозом. А если проснусь у себя, буду знать, что все правда.

– Так и быть.

* * *

Аппарат для перемещений во времени по форме напоминал капсулу. Цельсий уже собирался закрыть стеклянную дверь, как вдруг спросил:

– Вы ничего не хотите сказать мне?

– Прощайте.

– Конечно, мы не понравились друг другу, но мы пережили вместе волнующие минуты. Я ни перед кем еще так не изливал душу. Вы единственная, кто знает меня.

– Потрясающе.

– Вместо того чтобы смеяться, не хотите ли вы сказать мне что-нибудь существенное?

– Что-нибудь существенное? С чего бы мне говорить вам что-то существенное?

– Все-таки не каждый день случается то, что с нами произошло. Это должно вызвать у вас какие-то чувства, вдохновить на какую-нибудь фразу.

– Бог мой, нет, ни на что меня это не вдохновляет.

– Вы меня не обманете. Писатели обожают последние фразы.

– Понятно. Вам нужны исторические слова, послание предков потомкам?

– Ну да, к примеру.

– Сейчас… Придумала.

– Слушаю вас.

– Фи.

– Как, простите?

– Фи, сударь.

– А что это значит?

– Такого слова нет больше?

– Я никогда его слышал.

– Что ж, когда пойдете в Главное Хранилище искать мое наследие, воспользуйтесь случаем и загляните в какой-нибудь старый словарь. Это станет для вас последним сюрпризом.

– Как пишется это странное слово?

– Эф – И. Фи.

– Всего две буквы? И это все, что вы можете сказать?

– Будьте спокойны, когда вы узнаете его значение и этимологию, то увидите, что я вас не обидела.

– Но что оно собой представляет? Наречие, императив?

– Обыкновенное междометие.

– Опять ваши архаизмы!

– Да я сама по себе архаизм. Пожалуйста, отправьте меня в мою архаическую эпоху. Жду не дождусь, чтобы вы пошли посмотреть словарь.

– Что ж, прощайте. Привет вашему гибискусу.

– Прощайте, Цельсий.

* * *

Я проснулась у себя дома.

Полив гибискус, спустилась на первый этаж за почтой. На письмах стояла вчерашняя дата – 8 мая 1995 года. Цельсий сдержал слово.

Мне повстречался сосед, который как-то странно на меня поглядел, и я заметила, что все еще одета в пеплум. Точно актриса, сбежавшая со съемок фильма Сесила де Милля[23].

Я поднялась в квартиру. Сняла пеплум: на животе виднелся шов после операции.

9 мая был вторник.

Цельсий оказался прав: я не могла не написать о нем книгу.

Это оказалось нелегко, пришлось восстанавливать нашу долгую беседу по памяти. Места, где встречались научные подробности, я описала приблизительно.

Несколько дней спустя я получила письмо от своего итальянского издателя, чей офис находился в Неаполе. Я подумала, что оттуда совсем недалеко до Помпей. Хорошо бы ему пригласить меня в гости.

Мне ужасно хочется съездить на Юг – настоящий, большой Юг.

Закончив рукопись, я отнесла ее в редакцию. И уточнила, что история подлинная.

Никто мне так и не поверил.

Топливо

Моему отцу

Действие первое

Сцена представляет собой комнату; всю заднюю стену занимают стеллажи, переполненные книгами. Остальная обстановка поражает своим убожеством: ни столов, ни секретера, ни кресел, только несколько деревянных стульев и справа, в углу, большая чугунная печка.

М у ж ч и н а лет пятидесяти сидит на одном из стульев и что-то пишет, положив стопку бумаги на колени. На нем свитер с высоким воротом.

Входит мужчина лет тридцати – Д а н и е л ь; он в теплом пальто, которое, войдя, не снимает.

Даниель. Уже работаете, профессор?

Профессор (не поднимая головы). Да уж целый час.

Даниель берет стул, переносит его поближе к печке. Садится.

Даниель. До войны вы не имели обыкновения так рано подниматься.

Профессор. От холода не мог уснуть. Чуть не рехнулся, ворочаясь в постели; в конце концов плюнул и встал. Странное дело, почему-то сидя мерзнешь куда меньше.

Даниель. Потому что вы работаете: это отвлекает от мыслей о температуре воздуха.

Профессор. Я думаю, еще и поза играет роль: когда лежишь, труднее сопротивляться холоду. Так, во всяком случае, кажется.

Даниель. А над чем вы работаете?

Профессор. Вы будете смеяться, Даниель: я пишу – как же это назвать? Лекцию? Доклад? Просто мысли? – о последней главе «Бала в обсерватории».

Даниель. Блатека?

Профессор. Вы знаете еще один «Бал в обсерватории», написанный кем-то другим?

Даниель. Поймите меня, профессор: я вас знаю много лет и никогда не слышал от вас ни одного доброго слова о Блатеке.

Профессор. Вы меня знаете много лет, но давно ли вы живете со мной под одной крышей?

Даниель. С тех пор, как варвары разбомбили мой квартал. Два месяца уже.

Профессор. За эти два месяца, Даниель, у вас была возможность понаблюдать за мной в обыденной жизни. Вы хоть раз видели, чтобы я читал Фатернисса?

Даниель. Нет.

Профессор. Видели, чтобы я читал Обернаха? Эсперандио? Кляйнбеттингена?

Даниель. Нет.

Профессор. И что же из этого, по-вашему, следует, друг мой Даниель?

Даниель. Ничего удивительного: вы так давно читаете лекции о них, что знаете их творчество наизусть. О Фатерниссе вы написали диссертацию – с чего бы вам его перечитывать?

Профессор. Напрасно вы так снисходительны, голубчик, на повышение все равно не стоит рассчитывать. В мирное время я уже сделал бы вас доцентом. Но пока не кончится война – а вы сами знаете, что кончится она нескоро, – быть вам моим ассистентом. Штатное расписание заморожено – это вклад университета в войну.

Даниель. Все это я знаю, профессор. Но это не лесть: я счел бы полным идиотизмом, читай вы дома авторов, которых расхваливали нам на лекциях.

Профессор. А читать авторов, которых я перед студентами высмеивал, – это, по-вашему, умно?

Даниель. Я думаю, у вас есть на то свои причины.

Профессор. Да нет же, Даниель! Неужели даже война не научит вас нетерпимости? Хоть какой-то был бы от нее толк.

Даниель. От нее не будет никакого толка, профессор: даже если она чему-то нас научит, все равно ведь убьет.

Профессор. Вы вдобавок начисто лишены чувства юмора.

Даниель. А вы считаете, есть над чем смеяться?

Профессор. Да, еще как есть. Вам посчастливилось увидеть то, в чем ни один преподаватель литературы в жизни не сознается: что он читает – что он действительно читает – на досуге.

Даниель. На досуге… война – это досуг?

Профессор. Для меня это вынужденный досуг. Раньше у меня было четырнадцать часов лекций в неделю. Теперь я читаю лекции, когда университет не бомбят. Сегодня у нас пятница – на этой неделе я проповедовал моим студентам в общей сложности ровно сорок минут. Так что у меня теперь куда больше досуга на неподобающее чтение.

Даниель. А я бываю в университете почти так же часто, как раньше.

Профессор. Вы молоды, вот и геройствуете. Оставьте моим сединам право на трусость.

Даниель. Дело не в геройстве. Я вас уверяю, в университете не так холодно. (Кладет ладони на печку.) Профессор, печка опять погасла.

Профессор. Топить больше нечем. Смотрите: на растопку пошли все столы и даже секретер с инкрустациями. Жечь стулья неразумно: сидя на полу, мы еще сильнее замерзнем. Знаете, почему в университете теплее? Потому что его непрерывно бомбят. После каждой бомбежки появляются обломки полов, которые можно жечь. Если бы самолеты варваров почаще наведывались в мой квартал, я мог бы предложить вам лучше отопленное жилище.

Даниель. Это называется юмор в холодном виде.

Профессор. Браво, Даниель, браво! Как видите, война порой оттачивает остроумие.

Даниель. Если бы я хоть сознавал, что мы на войне! На войне сражаются, а мы что? Сидим в осаде.

Профессор. Не могу с вами согласиться. Вы сражаетесь. Для нас, преподавателей, продолжать читать лекции значит сражаться. А для наших студентов продолжать, невзирая на бомбежки, интересоваться местом наречия у поэтов-романтиков тоже значит сражаться.

Даниель. Еще вопрос, это ли их интересует. Боюсь, они ходят на лекции только потому, что университет еще отапливают.

Профессор. Отапливают, но бомбят – они там рискуют жизнью. Не преуменьшайте их заслуг.

Даниель. Положа руку на сердце, профессор, я не уверен, что им дорога жизнь. Это я говорю по собственному опыту: утром, поднимаясь в четыре часа, чтобы идти в университет, я не думаю ни о моей диссертации, ни о предстоящем опасном пути по улицам, ни о бомбах, ни о том, что это, возможно, мое последнее утро. Я думаю: «Скорей бы в факультетскую библиотеку к теплым трубам!»

Профессор. К трубам?

Даниель (исступленно). Вы не замечали? Трубы, что у стен, горячие, прямо кипяток. (Встает, раскидывает руки.) Я прижимаюсь спиной и руками к этому переплетению труб и стою, пока от моего пальто не запахнет паленым.

Профессор. О, дивный сон! Спасибо, буду иметь в виду.

Даниель. Так вот, вставая утром, я думаю только об одном: о горячих трубах. Не о жизни, не о смерти, не о войне, не о варварах, не о моей диссертации – поймите меня правильно, – ни даже о голоде.

Профессор. Не о Марине?

Даниель. Не о Марине, профессор. Я думаю только о трубах, о том, что скоро почувствую сквозь пальто их тепло.

Профессор. Теперь я понимаю, почему вы столько времени проводите в факультетской библиотеке.

Даниель. Вы всерьез полагали, что меня так увлекает диссертация?

Профессор. Вас поди пойми… С виду такой идеалист.

Даниель. Я и есть идеалист! Именно поэтому осадное положение мне невыносимо. Оно превратило нас в животных.

Профессор. Если эта война помогла вам понять, что мы по сути своей животные, это уже кое-что.

Даниель (садясь). Ваше благодушие меня раздражает. (Повышает тон.) И потом, почему вы не наденете пальто? Вам жарко?

Профессор. Я дома. А дома я никогда не надеваю пальто.

Даниель. Ну знаете, глупее довода я в жизни не слыхал. (Встает и оглядывается вокруг.) Где оно, ваше пальто?

Профессор. Вас ни о чем не просили, Даниель.

Даниель. Это просто смешно. Вы же посинели от холода! (Обходит комнату.) Да где же это пальто? (Находит его у входной двери.) А! Вот оно… Пожалуйста, доставьте мне удовольствие…

Профессор (вскакивает и бежит на другой конец комнаты с криком.) Не надену!

Даниель. Да какая муха вас укусила?

Профессор. Вы не сдаетесь врагу на свой манер: продолжаете читать лекции, как до войны. А я на свой манер: не надеваю пальто, когда я дома! В тот день, когда я его надену, моя война будет проиграна!

Даниель. Умный человек, а несете такой вздор! (Идет к нему с пальто в руках. Профессор отскакивает. Они бегают по всей комнате, как разыгравшиеся дети. Даниель держит пальто перед собой, как плащ тореадора.)

Профессор (кричит, убегая). Я не умный! Я читаю авторов, которых сам же расхваливаю, без всякого удовольствия! Я люблю читать Блатека, потому что это глупое чтиво! Я двадцать пять лет лгу студентам!

Даниель (кричит, догоняя его). Да чем это вам мешает надеть пальто?

Профессор (кричит, убегая). А если мне хочется быть глупым? Имею право!

Входит молодая д е в у ш к а, худенькая, серьезная. Даниель и профессор прекращают свой бег по кругу. Им явно неловко, оба застыли на месте, она тоже.

Даниель. Марина.

Марина. Что здесь происходит?

Профессор. Происходит то, что ваш дражайший не признает за мной права быть идиотом, если мне хочется.

Марина. Если вам не нужно пальто, я его охотно надену. (Профессор берет пальто из рук Даниеля и набрасывает на плечи Марины. Оно ей слишком велико. Марина садится у печки, прижимает к ней ладони.) Профессор, печка погасла.

Профессор. Я знаю, Марина. Топить больше нечем.

Марина (смотрит на книжные полки). А это?

Профессор. Стеллажи? Они металлические.

Марина. Нет, книги.

Тягостное молчание.

Даниель. Это не топливо, Марина.

Марина. Почему же, Даниель? Горит отлично.

Профессор. Если мы примемся жечь книги, значит, война и вправду проиграна.

Марина. Война проиграна.

Профессор. Полноте, детка, вы переутомились.

Марина (с радостной улыбкой, которая очень ее красит). Не притворяйтесь, будто вы этого не знаете. Идет вторая военная зима. Скажи вам кто-нибудь прошлой зимой, что до этой зимы война не кончится, какой вывод вы бы сделали? Тот же самый: что война проиграна. Для меня она была проиграна еще прошлой зимой. Я поняла это в первый же день холодов.

Профессор. Это оттого, что вы мерзлячка. И немудрено: сколько в вас весу?

Марина. Мой вес соразмерен весу двух тысяч книг, которые вы сожжете, чтобы согреть меня, профессор.

Даниель. Прекрати, Марина.

Марина (кротко). Природа устроена несправедливо. Мужчины всегда были менее чувствительны к холоду, чем женщины. Благодаря войне я поняла: в этом и состоит основная разница между полами. Я знаю, вы думаете сейчас: куда девалась моя любовь к книгам? А я говорю, что это вы никогда не любили их по-настоящему: вы видели в них только материал для ваших диссертаций, а значит, для карьеры…

Профессор. Вы только посмотрите, с каким невинным видом это дитя поливает нас грязью!

Марина. Я вовсе не поливаю вас грязью. Я отстаиваю законность своих притязаний: пытаюсь дать вам понять, что вашими книгами вы не так уж и дорожите.

Профессор. Ну-ну, сейчас наслушаемся и недрогнувшей рукой предадим их огню, чтобы обогреть мадемуазель. Вы серьезно просчитались, голубушка: допустим, вы нам докажете, что мы и вправду бездушные карьеристы, но ведь в таком случае сжечь придется вовсе не книги, необходимые для удовлетворения наших низменных амбиций, а вас. Поскольку от вас нам нет никакой пользы, Марина.

Даниель (рванувшись к профессору). Профессор!

Марина. Большого костра из меня не получится.

Профессор. Да, наподобие чувств Даниеля к вам: минутная вспышка.

Даниель (хватая профессора за грудки). Прекратите!

Марина. Я знаю. Даниель каждую осень соблазняет какую-нибудь студентку с последнего курса – непременно последнего, чтобы наверняка не встретить ее следующей осенью. Четыре года подряд я наблюдала его маневр и знаю, как это у него отлажено. По некоторым признакам, подмеченным за эти годы, я могла предположить, что стану счастливой избранницей на своем курсе, – впрочем, это единственное, в чем я не была уверена. Так что я прекрасно знаю: мне отпущен всего год, и хочу получить по максимуму.

Даниель (он отпустил профессора и стоит перед сидящей Мариной). Ты чудовище.

Марина (встает и оказывается лицом к лицу с Даниелем. Улыбается ему с неподдельной нежностью, без тени иронии). Я чудовище? А может быть, ты, Даниель? Или война?

Даниель. Если ты и правда думаешь то, что сейчас сказала, я не понимаю, как ты можешь любить меня!

Марина. Я тоже этого не понимаю. (Подается к нему с ангельским видом, он едва заметно отступает.)

Даниель. Если ты и правда думаешь то, что сейчас сказала, твое поведение недостойно.

Марина (приближаясь). Мое поведение недостойно, Даниель. (Подойдя вплотную, прижимается к нему и замирает. Он секунду колеблется, потом, беспомощно вздохнув, заключает ее в объятия.)

Профессор. Ах! Прелестно, прелестно! Мариво в разгар войны!

Даниель (обнимая Марину, с горечью). Мариво? Вы хотели сказать, Фатернисс!

Профессор. Вы правы. Как этот сытый буржуа Фатернисс сумел прозреть любовь во всей ее наготе и неприглядности?

Марина (высвобождаясь из объятий Даниеля и отскакивая, гневно). Ну уж нет! Не надо лекций по литературе! Мне холодно, я хочу огня!

Профессор. Мотайте на ус, Даниель, так говорила доисторическая самка, возвращаясь к пещерному очагу.

Марина (оборачиваясь к профессору). Презираете меня, профессор? На здоровье! Вы-то даже в войну не слишком отощали. Будь вам так же холодно, как мне, вы бы меня поняли.

Профессор. Надо вас подкормить, детка.

Марина. Отличная мысль. Что вы мне предложите? Кусочек замороженного трупа? Больше, по-моему, есть нечего.

Профессор (идет к книжным полкам). Постойте-ка… (Берет книгу.) Вот вам лучшая пища: «Честь по чести» Кляйнбеттингена. Вы это проглотите!

Марина. Какой цинизм! (Отворачивается.)

Профессор (подходит к ней, силой поворачивает к себе и сует книгу ей в руки). Уверяю вас, это пойдет вам на пользу.

Марина (смотрит на книгу, как наказанный ребенок). Я ее сожгу. Не буду читать.

Профессор (хочет отобрать у нее книгу, но она крепко держит ее, прижав к животу). Марина! Если жечь, так хоть не эту!

Марина (поворачивается к нему). Ах вот как? У вас есть романы, которые лучше горят?

Профессор. У меня есть романы, которые хуже написаны.

Марина (смеется). Наконец-то я узна́ю, какие книжки вы любите на самом деле.

Профессор (роясь в книгах). Как раз об этом мы говорили перед вашим приходом… Вот! Вот это можете взять. (Привстав на цыпочки, достает два тома.) «Дневники» Стерпениха. (Протягивает ей книги, она не двигается с места.) Ну?

Марина. Этого мало.

Профессор. Как? Ну вы и штучка, я же даю вам две вместо одной.

Марина. Вы соображаете, профессор? Один Кляйнбеттинген стоит больше двух Стерпенихов.

Даниель. Марина!

Профессор. Нет, вы только послушайте эту расчетливую самочку!

Марина. Назначьте сами цену Кляйнбеттингену, профессор. Это вопрос первостепенной важности для мировой литературы. (Профессор, озадаченно улыбаясь, смотрит на полки.)

Профессор. Коль скоро мы начали со Стерпениха, забирайте его «Вечный бой» и три тома переписки с Белиндой Бартоффио. (В руках у него уже шесть толстых томов.) И лучше вам удовольствоваться этим, ваши тоненькие ручки все равно не удержат больше.

Марина. Я вам не доверяю. Положите их на пол. (Профессор кладет книги стопкой, Марина садится на них.) Вот ваш Кляйнбеттинген! (Профессор берет книгу, Марина встает и подхватывает шесть томов.) Стерпених! Как вспомню, что вы заставили меня все это прочесть на первом курсе!

Профессор. Только не говорите, что вы и вправду прочли.

Марина. Прочла, профессор. Я недостаточно умна, чтобы сделать вид, будто читала. Я одолела всего Стерпениха от корки до корки.

Профессор (Даниелю). Нет, вы представляете, Даниель? Оказывается, есть такие студенты, что читают все книги, которые мы им велим прочесть. Знай я это раньше, скорректировал бы список обязательной литературы. (Марине.) Голубушка, мне, право, очень жаль.

Марина. Не жалейте, профессор. Вы даже представить не можете, с каким наслаждением я предам их огню. Когда я читала это четыре года назад, была весна и не было войны: мирные весенние дни я бездарно потратила, продираясь сквозь нечитабельные страницы, о которых вы говорили нам столько хвалебных слов на лекциях. Ни одно аутодафе в мире не было столь заслуженным. До свидания, профессор. До вечера, Даниель. (Убегает.)

Даниель. Она так и ушла в вашем пальто. Я принесу его вам завтра.

Профессор. Оставьте его ей. Ей оно нужнее.

Даниель. Хватит и того, что она забрала у вас всего Стерпениха, профессор.

Профессор. Невелика потеря. И потом, в ее словах есть резон: если она действительно прочла всего Стерпениха, то имеет право на маленькую месть. (Садится на стул, на котором сидела Марина, не выпуская из рук книгу Кляйнбеттингена.)

Даниель. И все-таки мне за нее стыдно.

Профессор. Ну и напрасно. Она ведь сказала правду: женщины страдают от холода сильней, чем мужчины. Я это давно заметил: у восьмидесяти процентов моих любовниц были ледяные ноги. И не только у худышек. Так что, когда я вижу вашу Марину, легонькую, как дуновение, я думаю о ее ногах, об этих ножках, которых ваши ноги будут касаться этой ночью, и содрогаюсь, представляя себе температуру их пальчиков – ужас!

Даниель. Верно, ужас. Но она вела себя просто неприлично!

Профессор. Действительно. Ей это очень идет. Этот тип трогательной красоты особенно выигрышно смотрится в разнузданности. Нам с вами посчастливилось увидеть великолепный спектакль. Согласитесь, он стоил всего Стерпениха.

Даниель. Никогда бы не подумал, что вы так снисходительны.

Профессор. Я не снисходителен. Однако я нахожу, что у вас отменный вкус. Она еще восхитительнее, чем та, что была в прошлом году. Как бишь ее звали? Вылетело из головы.

Даниель. Соня. Она погибла под бомбежкой в июне.

Профессор. Бомбежка пришлась очень кстати, избавив вас от традиционной и тягостной процедуры августовского разрыва.

Даниель. Профессор! Как вам не стыдно? Я теперь не тот, каким был до Сониной гибели.

Профессор. Что вы пытаетесь мне сказать? Что не погибни Соня в июне, вы все еще были бы с ней сейчас, в декабре? Бросьте!

Даниель. Нет. Я о Марине. Думаю, что я не порву с ней в августе.

Профессор. Да? Вы намерены порвать раньше?

Даниель. Я вообще не намерен с ней рвать. Я ее люблю.

Профессор. Вы их всех любили.

Даниель. Да, но после гибели Сони я изменился.

Профессор (резко встает и, насмешливо фыркнув, пожимает плечами). Что делает с нами война, раньше я не замечал в вас склонности к мелодраме, голубчик! Советую вам перечитать Фатернисса, пока ваша дульсинея его не сожгла. (Подходит к печке и смотрит на нее со странным выражением нежности.) Представляю, как она в своей комнатушке в студенческом общежитии стоит на коленях перед буржуйкой и жжет Стерпениха, улыбаясь своей ангельской улыбкой… (Улыбается.) Как жаль, что я этого не вижу.

Даниель. Можете сколько угодно прикидываться циником, все равно вы умиляетесь, как отец, говоря о Марине.

Профессор. Умиляюсь, как отец? Очень смешно. Вы только не знаете одну немаловажную вещь: не будь она так смазлива, я бы вышвырнул ее за дверь, и рта бы раскрыть не успела! Так что прекратите восхвалять доброту моего благородного сердца.

Даниель. Ну почему обязательно надо говорить мерзости? Вам недостаточно войны?

Профессор. Лично у меня от этой войны возникает неодолимое желание наконец-то называть вещи своими именами. И я предлагаю вам последовать моему примеру, ведь благородства и доброты в вас не больше, чем во мне: не будь Марина так хороша собой, вы не взяли бы ее под свое крылышко.

Даниель. И что с того? Я люблю ее. В чем, по-вашему, моя вина?

Профессор (идет к нему, засунув руки в карманы). Здесь как в литературе: все зависит от выбора слов, от построения фразы. Если вы скажете: «Я покровительствую Марине, потому что люблю ее», – люди подумают, что вы чисты сердцем. Но попробуйте озвучьте другую правду, которую вы никогда не скажете вслух: «Меня не волнует судьба Берты, Анны, Стефании и прочих уродин»… делайте вывод сами. А ведь в каком-то смысле эти две фразы синонимичны.

Даниель. Прекратите. (Садится и наклоняется вперед, словно сдерживая тошноту.) За последние полчаса я выслушал столько мерзостей, сколько не слышал за всю мою жизнь.

Профессор. Это война, голубчик.

Он еще не успевает договорить, как, будто в подтверждение его слов, слышны далекие взрывы. Даниель вскакивает и прижимается ухом к книжным полкам.

Даниель. Не разберу… Кажется, где-то в районе университета, но может быть, и на старых складах.

Профессор. Наверняка на складах: варвары достаточно глупы, чтобы думать, будто у нас еще есть продовольствие.

Даниель. От души надеюсь, что вы правы!

Профессор. Даниель, даже если это университет, Марины там еще нет, она же не чемпионка по бегу! Полноте, успокойтесь, сядьте.

Даниель садится, он напряжен, двигается как автомат. Профессор садится на стул, на котором сидела Марина.

А ведь она невзначай задала мне вечный вопрос, ваша ненаглядная. Обычно его формулируют немного иначе: «Какую книгу вы бы взяли с собой на необитаемый остров?» Такая постановка вопроса всегда казалась мне глупой, ибо это абсурд: если бы преподавателям университетов полагалось путешествие на необитаемый остров, я бы об этом знал. Но тот же вопрос, если задать его наоборот, становится основополагающим: какие книги вам было бы не жаль уничтожить? Если бы не война, мне это никогда не пришло бы в голову. А не будь Стерпениха, какого автора я выбрал бы в первую очередь?

Даниель. Берем за основу вашу библиотеку?

Профессор. Да: она представляет собой, в сущности, библиотеку Честного Человека, вдобавок революционно настроенного… может быть. Так что бы выбрали вы?

Даниель встает и прохаживается, глядя на книжные полки.

Даниель. Задача не из легких. Вот, пожалуй, возьмем «Мобильное зло», я всегда считал, что это худшая книга Фостоли. Но она необходима для понимания всего его творчества. (Берет книгу с полки и открывает.) Ну вот, я прочел первую страницу и уже не уверен, что она так уж плоха. Может быть, повлияла мысль, что я должен ее уничтожить.

Профессор. Вы неисправимо сентиментальны. Все в точности как с вашими августовскими разрывами. Каждый год в конце июля вы находите тысячу достоинств у девушки, которую месяцем раньше едва терпели. А дело-то в близком расставании, эта перспектива застит вам глаза, ничего больше. Так что не будем поддаваться чувствительности, я принимаю ваше первое предложение: «Мобильное зло» Фостоли. Неплохой выбор.

Даниель. Мне кажется, будто я сдаю экзамен.

Профессор. Весьма своеобразный экзамен! Экзамен по аутодафе! Я ваш профессор аутодафе, голубчик, я заведую кафедрой аутодафе в…

Вбегает М а р и н а, прижимая к груди книги.

Марина. Даниель! Студенческий городок разрушен! (Обессиленно застывает у двери. Профессор и Даниель вскакивают.)

Даниель. Ты там была?

Марина. Я как раз подходила. Мне теперь негде жить.

Профессор. Что ж! Будете жить здесь, со мной и Даниелем. Это облегчит вам жизнь.

Марина (испуганно смотрит на Даниеля). Правда?

Профессор. Ну конечно. Это называется уплотнение, одна из любимых социальных мер нашего довоенного правительства.

Марина. Ты не против, Даниель?

Профессор. Это еще что за новости? Разве задают такие вопросы мужчине? И потом, спрашивать надо не у него, а у меня: война – не война, а я в этом доме хозяин. Имейте в виду, я принимаю вас у себя не как возлюбленную Даниеля, но как жертву войны.

Марина (жалобно). Если тебе неприятно, Даниель, я уйду.

Профессор (закатывая глаза). Это же надо быть такой гусыней!

Даниель. Нет, что ты, Марина, я счастлив, что ты будешь жить со мной.

Профессор. Лопух! Хоть бы попытался воспользоваться ситуацией!

Марина (метнув в него дерзкий взгляд). А вы не иначе сами намерены ею воспользоваться?

Профессор. С ума сойти! Как она глупа, когда разговаривает со своим любовником, и какой лисой становится со мной.

Даниель (смеется и обнимает Марину). Делайте выводы, профессор, они очевидны.

Профессор. Да. Вы будете спать в одной кровати с Даниелем, детка, а она односпальная.

Марина. Вот и отлично! Вдвоем теплее.

Профессор. Вы слышали, Даниель, она любит не вас, а температуру вашего тела.

Марина (высвобождается из объятий Даниеля и подходит к профессору). Профессор, не будем же мы воевать между собой, правда? Хватит нам той войны, что бушует снаружи.

Профессор (смотрит на нее с насмешливой улыбкой). Я согласен заключить мир при одном условии: вы вернете мне Стерпениха.

Марина (поколебавшись, протягивает ему книги). Хорошо.

Профессор берет книги.

Профессор. Это мое право, и я никому не уступлю удовольствия бросить в огонь этого зануду! (Идет к печке.)

Действие второе

Та же комната. Половина книжных полок опустела. Закутанная М а р и н а одна сидит на стуле и с озадаченным видом листает книгу. Входит п р о ф е с с о р. Его пальто и меховая шапка в снегу.

Профессор (снимая шапку и пальто). Подумать только, а ведь в детстве я любил снег! (Переодевается в висящее у двери старье. Марина продолжает читать. Он смотрит на нее.) Прелести домашнего очага: женщина читает, поджидая мужчину. Прибавить бы вам килограммов двадцать, и посмотреть на вас было бы приятно, Марина. (Она по-прежнему не поднимает головы.) Женщине полагается встать и приветствовать мужчину счастливым возгласом.

Марина (как будто только что заметив присутствие профессора). Вы что-то сказали, профессор?

Профессор. Так, ничего, мысли вслух. (Садится на другой стул. Видно, что ненастье его вымотало.) Что вы читаете, голубушка?

Марина (не глядя на него). «Броню пророка».

Профессор. Сорлова? Ай да умница! Я поражен вашей тягой к культуре.

Марина. Вы смеетесь надо мной?

Профессор. Никоим образом. Когда у отощавшей и озябшей девушки хватает сил, невзирая на бомбежки, постигать сложного автора – это достойно восхищения, без дураков.

Марина (наконец поднимает на него взгляд, кротко). Я не постигаю сложного автора, профессор. Знаете, что я делаю? Медленно, дотошно вчитываюсь в каждую фразу и на каждой фразе задаю себе вопрос: «Хоть что-нибудь в этом подлежащем, в этом сказуемом, определении, дополнении, обстоятельстве стоит жаркого пламени в печке? Вправду ли глубокий смысл этой фразы (или отсутствие такового) нужнее мне для жизни, чем лишний градус тепла в комнате?» Вот, слушайте, я прочту вам любую строчку наугад: «Как давно в тишине не мерещилось ему столько опасностей». Мне не к чему придраться в этой фразе, я даже понимаю, в чем ее глубина, но почему, спрашиваю я, эта подозрительная тишина должна быть дороже минуты тепла?

Профессор. Вы прекрасно знаете, что фраза, вырванная из контекста, не представляет интереса.

Марина. Пожалуйста, я готова поместить ее в контекст: Эмиль долго выслушивал жалобы матери, потом помог ей снова лечь в постель, а сам сел рядом, с газетой, ожидая, пока бедняга уснет. Мне понятно это чувство бессилия перед страданиями матери, понятно, почему в тишине ему мерещатся опасности. Но, повторяю, мне непонятно, почему это стоит дороже, чем лишняя минута тепла.

Профессор. Вы забываете о стиле, Марина.

Марина. Отнюдь. Я не могла не отметить звукопись, этот шелестящий шепот шипящих, который делает тишину особенно подозрительной. Браво, Сорлов. Но разве эти аллитерации могут заставить меня забыть, что я умираю от холода?

Профессор. Забыть они вас не заставят. Но ведь вся история разворачивается на фоне разгрома, в тот момент последней войны, когда мы были уверены, что надежды больше нет. Думаю, вы сами понимаете, в чем ее интерес.

Марина. Да, идея понятна – надежда. Но вы как хотите, а меня она не греет.

Профессор. Помилуйте, Марина! Цель литературы не в том, чтобы вас греть.

Марина. Ах вот как? (С яростью швыряет книгу на пол.) Тогда в гробу я видала литературу!

Профессор. Идиотка одноклеточная.

Марина (кротко). Если литература настолько цинична, что не желает знать, какие муки я терплю, с какой стати я должна относиться к ней с уважением?

Профессор. Вы на глазах превращаетесь в животное, Марина.

Марина. Не превращаюсь: я и есть животное.

Профессор. Даже у животных есть чувство времени. Эта книга вечна. А гореть она будет две минуты.

Марина. Нам ли думать о вечности?

Профессор. Вечность – это не так уж плохо.

Марина. Почему?

Профессор. Это долго.

Марина. С ума сойти – вы написали пятнадцать монографий, чтобы прийти к такому выводу!

Профессор. Мои пятнадцать монографий не сыграли роли в моем понимании вечности. Чувство вечного – оно либо есть, либо его нет, это заложено от природы. У вас, я вижу, его нет – или вы его утратили.

Марина. Не знаю, было ли оно у меня когда-нибудь. Профессор, мне холодно! Никакая вечность не стоит двух минут тепла.

Профессор. Ну конечно! Вы же часами сидите неподвижно! Когда мерзнешь, надо двигаться, шевелиться!

Марина (не двигаясь). Какая прекрасная мысль! И какие телодвижения вы мне предлагаете? Может, прогуляться? На улице еще холоднее, чем здесь, и есть немалая вероятность поймать шальную пулю. Очень заманчиво.

Профессор. Вовсе не обязательно гулять. Можно двигаться и здесь. Потанцевать, например! Тем более в вашем возрасте.

Марина. Танцевать? Одной и без музыки!

Профессор. Почему бы нет? Триумф минималистской хореографии. Вам будет рукоплескать Запад.

Марина. После вечности еще и Запад! У вас талант говорить громкие слова, за которыми ничего не стоит.

Профессор. Великолепно, Марина! Это достойно войти в словари: «Запад – громкое слово, за которым ничего не стоит. См. «Вечность» – это слово набрано жирным шрифтом. О, простите.

Марина. Почему вы извиняетесь?

Профессор. Говорить о жирном при вас – это дурной тон. Все равно что говорить о водопаде путнику в Сахаре.

Марина (гордо). Не стесняйтесь. Думаете, мне этого хочется? Жирного я всегда терпеть не могла. Нет, я хочу огня, пламени, гори-гори ясно!

Профессор. Детка, потерпите до вечера. Вы же сами установили это правило: топим раз в день, за час до отхода ко сну.

Марина. Знаю. Но сейчас только три часа. Я не могу больше ждать. (Подтягивает колени к подбородку и обхватывает их руками со страдальческим видом. Профессор смотрит на нее сочувственно.)

Профессор. Уныние вас не согреет. Надо двигаться, Марина! Двигаться!

Марина. Зачем? Двигаться просто так, впустую? Движение ради движения?

Профессор. Именно так! Ваша цель – согреться, а движение будет средством.

Марина (вяло). Не знаю. По-моему, бесцельное движение не свойственно человеческой природе.

Профессор. А что такое человеческая природа?

Марина. Это то, чем занимаются люди.

Профессор. Превосходно! Вы напомнили мне декана математического факультета – когда его попросили дать определение математики, он ответил: «Это то, чем занимаются математики».

Марина. Ей-богу, хороший ответ.

Профессор. А чем занимаются люди, Марина?

Марина. Люди воюют. Война свойственна человеческой природе.

Профессор. С этим трудно спорить. А женщины – чем они занимаются?

Марина. Тем же, чем и мужчины.

Профессор. Разве вы воюете?

Марина. Мы все воюем, профессор.

Профессор. И в чем же состоит ваша война, Марина?

Марина. Моя война хуже всех. Чистая мука, изнурительная и без малейших шансов на подвиг: моя война состоит в том, что мне холодно. Вы читали Бернаноса?

Профессор. Студентка экзаменует профессора? Я не преподаю французскую литературу, но Бернаноса – да, читал.

Марина. Его перу принадлежит величайшая на свете истина в одной короткой фразе: «Ад – это холод».

Профессор. Да. Вряд ли он имел в виду то же, что и вы.

Марина. Не важно! Эта фраза верна во всех смыслах! Это истина, а не метафора! Мне осточертели метафоры. Ад – это холод. Значит, я в аду. И сказать больше нечего.

Профессор (решительно). И не надо говорить, надо делать. Ну-ка, шевелитесь, Марина! (Она сидит неподвижно, обхватив колени руками.) Если вам непременно нужна веская причина, чтобы двигаться, я найду их сотню. Смотрите, как в этой комнате грязно! Ну-ка возьмите щетку и тряпку да уберитесь хорошенько.

Марина. Еще чего? Я вам не уборщица!

Профессор. Нет, конечно! Я просто даю вам повод, коль скоро вам он необходим.

Марина. Очень удобный для вас повод.

Профессор. Цель-то не в этом! Нет, у вас типичная реакция бедных, вы так высоко ставите ваше достоинство, что становитесь его жертвой.

Марина. Естественно. Я и есть бедная, всегда была.

Профессор. А что, когда бедные люди страдают от холода, они сидят, не отрывая зада от стула?

Марина. Да. Надо быть богатым, чтобы иметь силы как-то реагировать. Когда бедные мерзнут, они поступают как воробьи: раздувают перышки, чтобы сохранить собственное тепло, и сидят неподвижно.

Профессор. Вы слишком тощая, чтобы походить на воробья, раздувшего перышки.

Марина. А у меня и перышек почти не осталось.

Профессор (резко встает). Да. Стало быть, воробьиная стратегия не для вас. (Подходит к Марине и протягивает ей руку.) Идемте.

Марина (вяло). Куда?

Профессор. Вы сказали, что не хотите танцевать одна. Так потанцуйте со мной.

Марина. Это же курам на смех.

Профессор. Благодарю.

Марина. И музыки нет!

Профессор. На войне как на войне! Пошли!

Он берет ее за руку и тащит. Завязывается борьба: она упирается, он все-таки стаскивает ее со стула и поднимает, перехватив за талию. Держит ее в позе танго. Она вырывается. Он ведет ее по комнате то ли в танго, то ли в борьбе. Борьба беззвучна, и оттого кажется особенно яростной. Наконец Марине удается вырваться; она бежит на другой конец комнаты и, застыв в углу, поворачивается к профессору. Она в бешенстве.

(Расхохотавшись.) Ну вот! Я уверен, что вам уже не так холодно.

Марина (возмущенно). И вам не стыдно?

Профессор. Напротив! Я же вас согрел.

Марина. Не согрели, а заледенили. От нелепости стынет кровь.

Профессор. Это вы нелепы! Кого вы тут передо мной изображаете? Оскорбленную невинность? Чем же я запятнал ваше неприкосновенное тельце?

Марина не отвечает, возвращается на прежнее место и садится, злобно глядя на профессора. Снова съеживается, обхватив колени руками.

Вы, может быть, вообразили, что я вас домогаюсь? (Молчание.) Увы, должен вас разочаровать, и не думаю. (Молчание.) Вы слишком тощая, чтобы возбудить желание.

Марина (вкрадчиво). Кто здесь говорит о желании, профессор?

Профессор (вдруг вспылив). Вы сами прекрасно знаете! Стоит мужчине и женщине оказаться в комнате наедине, люди только об этом и думают!

Марина (все так же вкрадчиво). Люди? Люди ничего не говорят. И немудрено: здесь никого нет, кроме нас с вами. О желании заговорили вы.

Профессор (со вздохом встает). Ладно, Марина, хватит. Не пытайтесь воспользоваться ситуацией. (Идет к книжным полкам и поворачивается к ней спиной.)

Марина. Как, интересно, я могу этой ситуацией воспользоваться?

Профессор (рассматривая книги). Ну-ну, стройте из себя дурочку, вам это очень идет.

Она пожимает плечами, встает, поднимает брошенную на пол книгу, идет к печке и опускается перед ней на колени. Ищет спички. Все это она делает открыто, не прячась. Профессор оборачивается и видит ее.

Могу я узнать, что вы затеваете?

Марина не отвечает, находит спички и собирается разорвать книгу.

Вы спятили?

Марина (с надрывом). Мне холодно. (По-прежнему стоит на коленях.)

Профессор. Это всем известно.

Марина (с надрывом). Нет, не известно! Если бы знали, если бы только знали, какой это кошмар, меня бы уже кто-нибудь согрел! Если бы вы могли себе представить, какие муки я терплю, вы бы сейчас же сожгли все ваши книги! Вы не знаете, никто не знает – никто, никто не допустил бы, чтобы человек мучился так, как я мучаюсь!

Профессор. Думаете, вы единственная?

Марина. Понятия не имею, и какая разница? Я в аду! (По-прежнему стоя на коленях, колотит кулаками по полу и кричит.) Я в аду! В аду! В аду! В аду!

Профессор (бросается на нее, навалившись сзади, зажимает ей рот обеими руками). Замолчите, ведьма! (Она вырывается, падает ничком, он падает на нее, но руки разжимает.)

Марина (сдавленным голосом). Почему я должна молчать? Все равно никто не слышит.

Профессор (все еще лежа на ней). Именно потому, что никто не слышит.

Марина. Значит, я никому не мешаю.

Профессор. Мешаете – мне.

Марина. Почему? Вам-то что?

Профессор (выпрямляется и встает, отпустив ее. Она остается сидеть на полу). Я не выношу женских истерик.

Марина (смеется злым смехом). Ах, бедняжка! Вынужден терпеть вопли истерички! (Сгибается и падает ничком от смеха.) Ах, какая печальная участь! (Смеется, но очень быстро ее смех переходит в судорожные рыдания.)

Профессор (стоит, глядя на нее с презрением). Ну вот, теперь слезы! И какой толк плакать?

Марина. Хочу и плачу! (Рыдает, потом, немного успокоившись, встает на колени. По ее щекам текут слезы.) И потом, от этого теплее. Вы замечали, профессор, что слезы всегда теплые? (Теперь она говорит очень тихо, собирает слезы пальцами, рассматривает их в ладони.) Как странно: почему слезы теплые? Откуда это тепло? Не может быть, чтобы из моего тела, потому что во мне все замерзло. Почему природа так распорядилась, чтобы слезы были теплыми?

Профессор (он уже сел). Теперь ударились в дебри метафизики! Почему Богу угодно, чтобы слезы были теплыми?

Марина (кротко). Я не говорю о Боге. Но это хорошо, что слезы теплые. Так хорошо! Вспоминается горячий душ, я его часто принимала до войны. Такой горячий, что ванная запотевала. Я бы все отдала, все и сверх того, за горячий-прегорячий душ.

Профессор. «Все и сверх того» – а что, собственно, вы можете отдать, крошка? Кроме одежды, что на вас, у вас ничего нет. А кому нужна ваша одежда?

Марина (вздрагивает). С одеждой я не расстанусь ни за какие сокровища!

Профессор. А вам их никто и не предлагает.

Марина. Почему вы так суровы со мной, профессор?

Профессор (встает, подходит к ней, взяв за руки, бережно поднимает и не выпускает ее рук). Я с вами не суров. Я всего лишь пытаюсь вправить вам мозги.

Марина. Вокруг города найдется достаточно варваров, которые сделали бы это лучше – с помощью пули.

Профессор. Не смешно, Марина. (Он по-прежнему держит ее за руки. Сцена почти идиллическая.)

Марина. Зачем цепляться за жизнь, профессор?

Профессор. Умереть не так-то легко.

Марина. Ничего подобного. Знаете, как поступают те, кто хочет умереть? Надевают свою самую красивую одежду и гуляют по главной площади, пока не получат пулю от какого-нибудь снайпера.

Профессор. У вас нет красивой одежды, Марина.

Марина (с улыбкой). Я думаю, эта мелочь не смутила бы варваров.

Профессор. Зато меня бы смутила.

Марина (смеется). Вас бы смутило, что я умру плохо одетой?

Профессор. Нет, просто – что вы умрете.

Марина. Почему? Вам бы не пришлось больше жечь ваши драгоценные книги. Вы наконец вздохнули бы спокойно.

Профессор. Я очень хорошо к вам отношусь, Марина.

Марина. Если вы хорошо ко мне относитесь, то почему не хотите, чтобы мне стало лучше?

Профессор. Понимаю, куда вы клоните. Я хочу, чтобы вам стало лучше, но, если я слишком быстро сожгу все книги, чем мы завтра будем топить?

Марина. Завтра мы умрем.

Профессор. Не факт.

Марина. Такая вероятность есть, разве этого недостаточно?

Профессор. Нет.

Марина. Да. Представьте, что сегодня вечером на нас упадет бомба. Книги сгорят вместе с нами – впустую. Это ли не обидно?

Профессор. А представьте, что бомба на нас сегодня не упадет, а мы сожжем все книги, и на завтра не останется ни одной. Это ли не ужасно?

Марина. Нет. Во-первых, потому что это будет роскошная топка, как минимум два часа тепла. И потом, тогда я больше не буду бояться смерти. Знаете, что мне не дает покоя, с тех пор как я живу здесь? Я с ума схожу от мысли, что меня могут убить, прежде чем мы сожжем последнюю книгу.

Профессор. Это лишняя причина их экономить. Я не хочу, чтобы вы наложили на себя руки, Марина. Теперь я понял: когда мы сожжем последнюю книгу, вы пойдете на главную площадь.

Марина. Да почему вам так необходима моя жизнь?

Профессор. Она необходима вам.

Марина. Зачем? Вы же видите, как я провожу дни. Уверяю вас, от холода я просто не в состоянии ничего делать.

Профессор. Марина, нельзя исключать гипотезу, что война когда-нибудь кончится и что вы к тому времени будете еще живы. Я понимаю, что шансы ничтожно малы, но, говоря вашим языком, такая вероятность есть – разве этого недостаточно?

Марина. Я думала об этом.

Профессор. Ну и?..

Марина. Я уж постараюсь, чтобы мне всегда было тепло, но делать все равно ничего не буду. Эта война навсегда отбила у меня охоту что бы то ни было строить и созидать. Я мечтаю только о тепле – не о жизни. Как я могу любить жизнь, после того как узнала ее истинное лицо?

Профессор. Ее истинное лицо? Да что вы можете знать о жизни?

Марина. Профессор, я ничего не хочу, ничего, только согреться!

Профессор. Естественно. А когда вы согреетесь, вам захочется многого другого. Это называется иерархия потребностей.

Марина. И как же, по-вашему, я буду жить после войны?

Профессор. Закончите учебу.

Марина (смеется). Очень заманчиво!

Профессор. Выйдете замуж, родите детей.

Марина (смеется). Еще не легче!

Профессор. Все женщины так живут.

Марина (смеется). Какой убойный аргумент!

Профессор. А что? Думаете, вы не такая, как другие?

Марина. Понятия не имею. Но даже если предположить, что война когда-нибудь кончится, я плохо представляю себе, чтобы какая-то женщина еще захотела произвести на свет ребенка.

Профессор. Сейчас бессмысленно говорить об этом. О чем вы мечтали до войны?

Марина. Влюбиться.

Профессор. Радуйтесь! Это с вами произошло.

Марина (с горьким смехом). Аллилуйя!

Профессор. И вы хотели иметь детей, не правда ли?

Марина. Не помню и не хочу вспоминать. Какая разница, чего я там до войны хотела. Одно я знаю наверняка: мне никогда уже не стать такой, какой я была до войны.

Профессор. Не зарекайтесь.

Марина. Я это знаю! Было бы гнусностью, если бы хоть кто-нибудь смог стать прежним.

Профессор. А между тем именно это и произойдет. Так бывает после всех на свете войн.

Марина. Тогда тем более не стоит жить. Меня просто стошнит, если я это увижу.

Профессор. Ничего подобного. Это вы сейчас так говорите, потому что вам двадцать лет, вы истощены и нездоровы. А вот когда станете дородной матроной, посмотрите на вещи иначе: вам понравится.

Марина (вырывает руки из рук профессора и поворачивается на сто восемьдесят градусов). Это мерзко, мерзко!

Профессор. Это и называется жизнью, дитя мое.

Марина. Если это жизнь, я ее знать не хочу!

Профессор (подходит и обнимает ее сзади). Да нет же, вы хотите узнать жизнь.

Марина. Лучше сдохнуть! (Профессор приникает губами к ее шее.) Нет. (Усталым голосом, даже без раздражения.) Нет! Нет! (Вырывается. В ее поведении – скорее отчаяние, чем протест.)

Профессор. Почему нет?

Марина. Потому что я вас не люблю. (Надувает губки, как маленькая девочка.)

Профессор. Кто здесь говорит о любви?

Марина. Я. Я люблю Даниеля.

Профессор. Неправда. Если бы вы любили Даниеля, вам хотелось бы жить.

Марина (поворачивается к профессору, насмешливо). Можно подумать, вы что-то понимаете в любви!

Профессор. А вы?

Марина. Я, по крайней мере, знаю, что это такое.

Профессор (передразнивает ее, тонким голосом). «Я, по крайней мере, знаю, что это такое». Соплячка! Самонадеянная, как все в вашем возрасте. Вы были бы смешны, когда бы не были так трогательны. (Идет к ней, она пятится.)

Марина. А я-то думала, я слишком худа, чтобы быть желанной.

Профессор. В самом деле. Как ни странно, я хочу вас от этого еще сильней.

Марина. А я вас – нет.

Профессор. Вы запоете по-другому, когда окажетесь в моих объятиях.

Марина. Никогда.

Профессор. Война вас ничему не научила? Прав тот, кто сильнее. Вы у меня дома, уйти не можете: слишком холодно, сами знаете, что деваться вам некуда. (До сих пор он наступал, а она пятилась. На этой реплике она останавливается.)

Марина. Ладно. И правда, что я ломаюсь? В конце концов, это лучший способ согреться.

Профессор. И эта циничная стерва утверждает, что влюблена! (Смеется.)

Марина. Я влюблена. То, что будете делать со мной вы, не имеет к любви никакого отношения.

Профессор. А, ну да. (Тонким голосом.) «Мсье, вы можете взять мое тело, но душу мою не получите», не так ли?

Марина. Плевать мне на душу. Я согреюсь, и только это имеет значение. (Медленно идет к нему.) Скорее же, скорее обнимите меня, я хочу ощутить ваше тепло. Нет, это не вы мной попользуетесь, это я попользуюсь вами.

Профессор (со снисходительным смешком). Вы мной попользуетесь? Это как же, интересно знать?

Марина (продолжает медленно наступать. Профессор начинает потихоньку пятиться). Расслаблюсь и получу удовольствие. (Ровным голосом, твердо, но без малейшей агрессивности.) Вот увидите, мне понравится, с первой же секунды, по-настоящему, без притворства. (С жутковатой улыбкой.) Но вовсе не по той причине, о которой вы подумали. Видите ли, профессор, в ту самую минуту, когда вы обнимете меня, я хоть ненадолго перестану страдать, потому что ваше тело будет теплым.

Профессор (сухо). Вы думаете, мне тепло?

Марина. Вы теплее меня, и это главное. Вы покажетесь мне раскаленным, и я всей своей плотью впитаю ваше тепло.

Профессор (пятясь, с озадаченной гримасой). А у вас есть плоть?

Марина (прикусив губу). Хватит и кожи. Всей кожей можно получать удовольствие. Вообще, я думаю иногда, что это удовольствие можно получить от чего угодно.

Профессор. Что угодно – это я?

Марина. Это можете быть и вы, если я вас презираю, – а на этот счет не извольте сомневаться. (С ангельской улыбкой.) На моем лице отразится истинное наслаждение, мое тело будет податливо, и вы, конечно, решите, что вы классный любовник… но для меня вы будете всего лишь грелкой, и, даже если любовник вы и в самом деле неплохой, тепло настолько превзойдет все другие… ощущения (хихикает), что я их вряд ли замечу. (Заливается детским смехом, словно радуясь удачной шутке.) Почему вы пятитесь, профессор? Вы меня больше не хотите? (Нежно улыбается ему.)

Профессор. Вы действительно так замерзли?

Марина. Вы только сейчас это заметили?

Профессор. Я только сейчас в полной мере оценил результат. Вы стали чудовищем.

Марина (с интонациями инженю, зазывно). Я теперь нехороша?

Профессор. Хороши. Вы черт в юбке.

Марина. Если живешь в аду, как не стать чертом? Ад – это холод… Если бы вы знали, сколько холода скопилось во мне! Когда тело мерзнет, в голове остается одна-единственная мысль: найти что-то теплое, припасть к нему, забрать у него и впитать в себя его тепло. Эти несколько градусов, ставшие пропастью между нами, пропастью, на одной стороне которой вы – человек, а на другой я – животное в аду (слова «в аду» она выкрикивает), эти градусы я у вас отниму! Тогда поймете, каково это!

Профессор (перестав пятиться, спокойно и серьезно). Нет.

Марина. Что – нет? Вы уже не хотите?

Профессор. Хочу. Но эти несколько градусов между нами заставляют меня сказать: нет. Я не хочу получить вас так.

Марина (с презрительным смешком). Что это вы вдруг стали так нравственны?

Профессор. Нравственность тут ни при чем…

Марина. Постойте, я угадаю: вам хочется, чтобы злодеем были вы, не так ли? А я – жертвой? Беда в том, что мне нисколько не хочется быть жертвой, да и злодейкой быть, честно говоря, тоже не очень хочется. Именно это вам неприятно, правда? Что ж, если вам неприятно, тем приятнее мне! (Она уже прижимается к нему всем телом с демонической улыбкой. Он холоден и неподвижен.)

Профессор. Нет, Марина. Берите лучше пример с вашего возлюбленного Даниеля: идите в университет и прижмитесь к трубам в факультетской библиотеке.

Марина. Зачем мне куда-то идти, чтобы прижаться к трубам, когда я прижимаюсь к вам?

Профессор. Трубы дольше останутся теплыми.

Марина. Трубы в аду не будут, а мне нужно, мне необходимо, чтобы вы были в аду! Я по-настоящему согреюсь только тогда, когда вы замерзнете, как мерзну я. Чтобы вы испытали это на собственной шкуре! Мне нужно вас унизить за то, что вы презирали меня.

Профессор. Никогда не думал, что вы такая.

Марина. Я тоже.

Профессор. Что за извращенное удовольствие доставляет вам эта игра, Марина?

Марина. Не знаю, но сама я понимаю себя. А вы, профессор, какому извращенному соблазну вы поддадитесь, когда ваши руки обнимут меня?

Профессор (обнимает ее, но не сжимает крепко). Не знаю и сам себя не понимаю.

Марина. Это нормально: вы еще не обжились в аду.

Она смотрит ему в глаза с ангельской улыбкой. Она сияет. Он сжимает ее все крепче, потом их губы встречаются. Они выглядят безумно влюбленными друг в друга, и от этого сцена кажется особенно жуткой.

Действие третье

Та же комната. На полках осталось не больше десятка книг, сложенных стопкой.

Д а н и е л ь и п р о ф е с с о р сидят на стульях и читают. Оба выглядят не лучшим образом. Глаза профессора медленно закрываются, голова клонится набок, книга выпадает из рук и падает на пол, но он не просыпается.

Даниель (обернувшись на шум). Профессор! Не спите!

Профессор (не открывая глаз). Оставьте меня в покое.

Даниель. Но вы же сами приказали мне будить вас, если вы уснете.

Профессор. С каких это пор вы подчиняетесь моим приказам?

Даниель. С тех пор, как нахожу их здравыми.

Профессор. Какие здравые приказы, это же чистый плагиат! В романе «451 градус по Фаренгейту» люди учат книги наизусть, потому что все написанное будет уничтожено. Идея прекрасная, но безумная: как прикажете учить наизусть Кляйнбеттингена?

Даниель. Читали же аэды на память Илиаду и Одиссею.

Профессор. Да. Им-то не приходилось тратить три четверти своего времени на написание монографий. Они могли позволить себе роскошь учить книги наизусть.

Даниель. Я не говорю, что это легко. И наизусть мы их не выучим, факт. Но позвольте вам напомнить, что вы сами утверждали вчера: когда книгам осталось жить считаные дни, надо читать до последнего.

Профессор. Но не всю же ночь без передышки!

Даниель. Это был ваш приказ.

Профессор. Как вы можете верить словам человека, который смешивает Блатека с грязью перед студентами и с наслаждением читает его в одиночестве?

Даниель. Стыдиться тут нечего, дело обычное.

Профессор. Вот именно! Вы ведь думали обо мне лучше?

Даниель. Нет.

Профессор. Вот как? Ну что ж, по крайней мере, внесли ясность.

Даниель. Профессор, уверяю вас, что вы могли бы найти лучшее применение вашей гордыне.

Профессор. Например?

Даниель. Например, читать и перечитывать Кляйнбеттингена, который у вас в руках, пока мы его не сожжем.

Профессор. Пффф… У меня возникает искушение сжечь его сейчас же.

Даниель. Профессор! Эта книга называется «Честь по чести»! Вы посвятили ей статью восемь лет назад! Помните, что вы написали в этой статье? Я – помню!

Профессор (раздраженно). Знаю, знаю, я написал: «Ни один человек, прочитав «Честь по чести», впредь ни при каких обстоятельствах не сможет забыть о своем достоинстве».

Даниель. Ну вот, вам не кажется, что настала пора претворить эти прекрасные слова в жизнь?

Профессор. Нет, мне кажется, что настала пора над этими прекрасными словами посмеяться. И сжечь Кляйнбеттингена. Вот что я вам скажу: «Честь по чести» была написана человеком, не страдавшим от голода, а моя статья восьмилетней давности о «Чести по чести» была написана человеком, не страдавшим от холода! Так что – в огонь!

Даниель. Это несправедливо, профессор. С такими аргументами вы можете сжечь всю вашу библиотеку.

Профессор. Что мы с вами и делаем, голубчик, вы не заметили?

Даниель. Можно подумать, что вас это радует.

Профессор. Радует? Нет. Веселит – да. Жечь книги, которые я препарировал десять лет, а потом двадцать лет превозносил, – обхохочешься! Когда епископ Ремигий крестил короля Хлодвига, он произнес фразу, от которой я всегда приходил в восторг: «Сожги все, чему ты поклонялся, поклонись всему, что ты сжигал». Чем я, собственно, теперь и занимаюсь.

Даниель. Да если бы вы хоть поклонялись тому, что сожгли! Но вам, похоже, ни капельки не жаль, более того, вам это нравится.

Профессор (встает, потягивается, говорит сквозь зевок). Это так заметно?

Даниель. Надо быть слепым, чтобы не понять.

Профессор (исполняет уморительное танцевальное па, кружась на одной ноге, как балерина, размахивает книгой над головой и весело хохочет). И ничего-то я не умею скрывать! Вот такой я рубаха-парень, душа нараспашку!

Даниель (морщась). Вообще-то ваше поведение с начала этой зимы – полная противоположность всему, что я слышал от вас двенадцать лет.

Профессор. А мы знакомы уже двенадцать лет?

Даниель. Да. Мне было восемнадцать, когда я впервые вас услышал. Ваши лекции казались мне средоточием человеческого разума. Когда я слушал их, мне хотелось кричать от радости, я гордился тем, что я – человек.

Профессор (исполняет антраша, все так же размахивая книгой). А теперь-то, теперь ему за это же стыдно! (Ухмыляется.)

Даниель. А вам – нет?

Профессор. Да. Но мне это безразлично. Я как Марина: мне бы только согреться, все остальное не имеет значения. Гори все огнем, как говорится.

Даниель. Марина не такая.

Профессор. Что вы знаете о Марине, Даниель?

Даниель. Одно могу сказать наверняка: я знаю ее лучше, чем вы.

Профессор (со странной улыбкой). Да?

Даниель. Между вами есть существенная разница: она страдает оттого, что превратилась в животное. А вам это безразлично.

Профессор. Ах, бедняжечка! Она страдает!

Даниель (в ярости вскакивает, выронив книгу, хватает профессора за грудки). Да, она страдает! Если вам нравится валяться в грязи – на здоровье! Но не смейте пачкать ее!

Профессор. Какой пыл! Ну просто роман!

Даниель (отпускает профессора и отходит к книжным полкам). Кстати о романах… здесь восемь штук, плюс те два, что мы читаем. У нас осталось ровно десять книг, профессор. Скоро мы сможем дать ответ на пресловутый вопрос: какая же та ЕДИНСТВЕННАЯ книга, с которой я не расстанусь?

Профессор (садится). Какие же это книги?

Даниель. Вот… у нас в запасе «Миф султана» Обернаха, «Говорящая кукла» и «Шорох шелка» Эсперандио, «Положить конец» Фостоли, тетралогия Фатернисса – как бы случайно…

Профессор. Что «как бы случайно»?

Даниель. Да, как бы случайно это единственный автор, ни одной книги которого мы не сожгли… и как бы случайно именно ему вы посвятили свою докторскую диссертацию.

Профессор. Это называется привилегия старшинства, голубчик.

Даниель. Да. Я тут перечитал первый том этой тетралогии, «Жидкое тело», и как подумаю, что вчера мы сожгли «Оцепенение» Сальбонатуса, меня всего переворачивает: если честно, «Жидкое тело» в подметки не годится «Оцепенению»!

Профессор. А я другого мнения. И напомню, что главный здесь я.

Даниель. Ну-ну.

Профессор. А впрочем, сжечь книгу под названием «Жидкое тело» – в этом что-то есть. Сожгите ее сегодня вечером, голубчик. Видите, я иду навстречу пожеланиям масс.

Даниель. Ну уж нет! «Жидкое тело», конечно, не блестящий роман, но, сами знаете, не худший из тех, что у нас остались.

Профессор. Вы опять за свое, Даниель!

Даниель. Да, опять, и снова, и каждый день, пока мы не сожжем наконец эту муть.

Профессор. «Бал в обсерватории» – не муть. И еще раз напоминаю, что главный здесь я.

Даниель. Какой достойный аргумент.

Профессор. Это не аргумент. Это право сильного.

Даниель. Если на то пошло, рискну предположить, что вне стен университета я сильнее вас.

Профессор. Но стены университета с нами повсюду: это как религия.

Даниель. Даже когда храм разрушен?

Профессор. Вы преувеличиваете: факультетская библиотека в цокольном этаже еще цела. Можете ходить туда и перечитывать любимые книги, припадая к теплым трубам.

Даниель. Отлично! Сожжем «Бал в обсерватории». И вы тоже будете перечитывать его на факультете.

Профессор. Это невозможно. Разве я могу перечитывать эту книгу на людях, после того как столько лет ее хаял?

Даниель. Ага! А меня вы не стесняетесь?

Профессор. Нет. Ведь каждый ассистент считает своего научного руководителя болваном – это аксиома. Так что с вами мне вряд ли есть что терять.

Даниель. Вы меня поражаете! Мне казалось, что все наоборот: каждый профессор считает своего ассистента болваном.

Профессор. И это тоже правда. Закон исключенного третьего, как вам известно, неприменим к психологии. В этом вся прелесть отношений между профессором и ассистентом: взаимное презрение под маской пиетета.

Даниель. Все-таки объясните мне, как вы можете, вы, такой искушенный и циничный интеллектуал, благоговеть перед «Балом в обсерватории»?

Профессор. Дело в том, что я хоть и искушенный и циничный, но прежде всего интеллектуал, то есть человек, который ждет и жаждет, чтобы с ним спорили. И когда Блатек, писатель недюжинного ума, пытается убедить меня, что такая раздутая безделица, как первая юношеская любовь, заслуживает серьезного отношения, – меня это окрыляет, вот так!

Даниель. Ладно! Почему же в таком случае вы из года в год твердили вашим студентам, что этот роман донельзя мелкобуржуазен?

Профессор. Потому что и это правда. Но когда идет война, когда подыхаешь от голода и холода, когда люди вокруг тебя мрут как мухи, невольно начинаешь думать, что мелкобуржуазность – это не так уж и плохо.

Даниель. От вас ли я это слышу? Да, мы в самом деле проиграли войну.

Профессор. Вот только не надо снобизма! В конце концов, мелкобуржуазным было мое прочтение «Бала в обсерватории», а сам роман – отнюдь не таков. Это чудесная история первой любви.

Даниель. Не смешите меня! Представляю, как вы скажете студентам на лекции: «Ошибочка вышла, это не буржуазная книга, а чудесная история первой любви». Но этого не произойдет никогда, не так ли? Вы слишком боитесь уронить свое достоинство.

Профессор. И правильно делаю: преподавателю так трудно завоевать доверие студентов. А после подобного признания я потерял бы его раз и навсегда.

Даниель. Да. И потом, очень удобно поливать грязью книгу. Она ведь не может отомстить – этим книги выгодно отличаются от людей. С литературой можно все себе позволить. Вы мне омерзительны, профессор!

Профессор. Извольте, выступите сами с этим разоблачением, если ваша кристальная совесть вам велит! В самом деле, что вам мешает сказать студентам, что вы со мной не согласны, что, по-вашему, это великолепный роман?

Даниель. Что мне мешает? Правда, только и всего. Я не люблю эту книгу. Просто не люблю, и мне не нужно было для этого ваше мнение.

Профессор. Какие же у вас претензии к «Балу в обсерватории»?

Даниель. Глупейшая книжонка!

Профессор. Что же в этой книге глупого?

Даниель (устало вздохнув, садится). Всё.

Профессор. Нет, это слишком легко. Подробнее, пожалуйста. Я жду развернутой критики.

Даниель (пожимает плечами). Ну, не знаю… Вот, скажем, сцена первой встречи на конкурсе импровизации.

Профессор. Что вы имеете против этой сцены? Вряд ли она наивнее сцены вашей первой встречи с Мариной.

Даниель. Это запрещенный прием, профессор! Мы говорим об искусстве! Наша жизнь может не иметь художественной ценности, согласен. Тогда тем более ее должна иметь литература.

Профессор. Вас это очень устраивает, не так ли? Можно жить бездарно – литература все восполнит.

Даниель. Я живу уж точно не бездарнее вас.

Профессор. Откуда вам знать? Вы слепы, Даниель, не вам судить ни мою жизнь, ни эту сцену первой встречи. Случай сводит юношу и девушку на ринге – именно там происходит конкурс импровизации. Не забывайте, что прежде они никогда не виделись. Им по шестнадцать лет, они красивы, и первое чувство между ними зарождается, подумать только, на боксерском ринге. Ну не чудо ли?

Даниель (с улыбкой). Вы умиляете меня, профессор.

Профессор. Не будь вы лицемером, сказали бы то же самое.

Даниель. Смею вам напомнить, что из нас двоих лицемер – вы.

Профессор. Я хотя бы не лицемерю сам с собой. Это важнее. Ну же, будьте раз в жизни искренни! Замысел великолепен! Предлагаемая тема – борьба Иакова с ангелом. Но поскольку и Лариса, и Яромил воспитаны не в русле христианской культуры, им невдомек, что это такое. Поэтому приходится импровизировать вдвойне. Признайте, что это потрясающе!

Даниель. С возрастом вы ударились в лирику, профессор. (Смеется.)

Профессор. Смейтесь, смейтесь, вы сами не знаете, чего вас лишает ваша ирония. Будьте проще, и эта сцена вас заворожит, вы поймете, что готовы все отдать за счастье быть Ларисой или Яромилом в день их первой встречи.

Даниель. Ладно, какая разница! Все равно это не литература! Мы читаем, к примеру, «Александрийский квартет» не потому, что хотим быть Жюстиной или Дарли. Нам интересно другое – мировоззрение. А согласитесь, у Блатека оно ниже плинтуса.

Профессор. И вы еще говорите, что я вас умиляю, голубчик? Воистину, никакая глупость не сравнится с глупостью ученой. Вы что, не понимаете, тупица, что идет война? Веками лучшие умы человечества излагали самые высокие мировоззрения в самых прекрасных книгах. По-вашему, их идеи что-то человечеству дали?

Даниель (закатывая глаза). Вопрос не в этом.

Профессор (вскакивает). В чем же тогда? Какого черта излагать мировоззрение, если миру на него начхать?

Даниель. А вот это наша с вами задача воспитать читателя, чтобы чтение не было пустой тратой времени!

Профессор. Воспитать читателя! Как будто читателя можно воспитать! Вы уже не мальчик, чтобы верить в подобную чушь. Люди что в чтении, что в жизни одинаковы: эгоистичные, жадные до удовольствий и не поддающиеся воспитанию. Писателю следует не сетовать на публику-дуру, а принимать ее такой, какая она есть. Воображать, будто возможно ее изменить, – тем более сейчас, несмотря на войну, верить в это – может только безмозглый романтик, не понимающий Блатека.

Даниель. Если вы правы, то вдвойне виноваты, ибо двадцать лет учили прямо противоположному.

Профессор. Наверное, только отличники вроде вас мне и верили, Даниель. У остальных хватало ума отнестись к моим лекциям критически. И я уверен, сегодня те из них, что еще живы, с наслаждением читают «Бал в обсерватории» именно потому, что я хаял этот роман.

Даниель. Это надо уметь вот так, на голубом глазу, договориться со своей совестью.

Профессор. Я знаю, нечистая совесть сейчас в моде, но как посмотришь, что творится вокруг, скажу я вам, если и есть на мне вина, это такая малость.

Даниель. А вы как будто об этом жалеете.

Профессор. Может быть. Горько сознавать, что от твоей жизни не было ни пользы, ни даже вреда. (Идет к книжным полкам, берет одну из книг. Возвращается, садится на стул и показывает ее Даниелю.) Видите? Мне все еще хочется перечитывать Блатека. Любые аргументы бессильны против желания, поймите же это, наконец.

Даниель. Уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания перечитывать «Бал в обсерватории».

Профессор. Не может быть! Да что у вас, вода вместо крови в жилах? Даже если первая встреча вас не тронула, вы не могли остаться равнодушным к самой сцене бала!

Даниель. Она действительно не оставила меня равнодушным: я нахожу ее верхом безвкусицы.

Профессор. Верхом безвкусицы? (Изумленно вытаращив глаза.) Вы спятили!

Даниель. Послушайте, когда пятидесятилетний ловелас соблазняет юную девушку – это банально и в то же время гадко.

Профессор. Ничего подобного! Это старая как мир история!

Даниель. Если так, то тем более банально и гадко!

Профессор. Ну что за тяга к морализаторству? Эстетика этой сцены не могла вас не тронуть.

Даниель. Девочка шестнадцати лет в объятиях пятидесятилетнего хрыча – лично я это эстетичным не нахожу.

Профессор. Что, собственно, вы имеете против пятидесятилетних?

Даниель. А вы как думаете?

Профессор. Хорошо. Что вы имеете против меня лично? (Гордо выпрямляется, скрестив руки на груди.)

Даниель. Несколько минут назад я выяснил, что каждый профессор считает своего ассистента болваном. Делаю вывод, что я в ваших глазах болван. Но не надо держать меня за полного идиота: неужели вы думаете, будто я не знаю, что происходит между вами и Мариной?

Профессор. Не понимаю, о чем вы.

Даниель (со злостью). Бросьте, не отпирайтесь! Я вас видел, представьте себе, когда однажды вернулся раньше обычного. Я тихо ретировался, ни она, ни вы ничего не заметили.

Профессор. И что же? Вы меня убьете?

Даниель. Если бы не война, может, и убил бы. Но сейчас, боюсь, это будет слишком банально.

Профессор. Что же вы намерены делать?

Даниель. То, что делаю уже две недели: смотреть на вас с отвращением.

Профессор. А на нее? Она вам не отвратительна? Если вы думаете, что я взял ее силой, то ошибаетесь.

Даниель. Не ее же тело внушает мне отвращение.

Профессор. Послушайте, это дело вкуса, я вам не набиваюсь.

Даниель. Этого только не хватало!

Профессор. Но она как-никак живет в моем доме.

Даниель. Убойный аргумент!

Профессор. И вообще, черт побери! Что вы хотите – война!

Даниель. Ну уж нет, хватит! Это ваша универсальная отговорка! На все один ответ: война! Вы жжете шедевры – война. Превозносите бульварное чтиво – война. Соблазняете невесту ассистента – война.

Профессор. Так ведь действительно – война!

Даниель. С какой стати она служит вам оправданием?

Профессор. В войну живут по иным законам, если вы этого еще не поняли.

Даниель. Вот-вот. Вы хотите убедить меня, что в мирное время были невинным агнцем?

Профессор. В мирное время у меня были женщины получше ваших цыпочек. И все, хватит, если вы чем-то недовольны, ищите себе другое жилье вместе с вашей…

Входит М а р и н а.

Марина. С кем?

Профессор. С вашей стервозной девкой.

Даниель (вскакивает, хватает профессора за грудки и стаскивает со стула). Слушайте, вы, вам мало вашей грязи? Вы еще ее оскорбляете!

Профессор (сдавленным голосом). А вам мало ваших рогов? Вы еще ее защищаете!

Даниель замахивается, чтобы ударить его, Марина перехватывает его руку.

Марина. Не надо! Смертоубийства и так хватает! Оставь его, не обращай внимания.

Даниель (швыряет профессора на пол, как куль с тряпьем, поворачивается к Марине). Ты уверена, что вправе меня поучать?

Марина. Я тебя не поучаю. Я виновата и не пытаюсь оправдаться. Но только что на улице трех человек убили на моих глазах, и на сегодня с меня довольно. (Устало садится. Профессор тем временем поднялся и сел на другой стул. Для Даниеля стула не осталось. Он ходит кругами вокруг них.)

Даниель. Ничего, дорогая. Ты скоро забудешь сегодняшний кошмар в объятиях этого почтенного человека, который годится тебе в отцы.

Марина. То, о чем ты говоришь, не помогает ничего забыть, если тебя это утешит.

Даниель. Тогда зачем ты это делаешь?

Марина. Потому что это согревает. Только поэтому.

Даниель. И не стыдно тебе говорить такие вещи!

Марина. Замолчи! Тоже проповедник нашелся! Нравоучений я больше не выношу ни в каком виде.

Профессор. И пяти минут не прошло, как я говорил ему то же самое, Марина.

Даниель. Да что же это такое? Куда я попал? Один все себе позволяет, потому что война, другая – потому что ей холодно!

Марина. Что же делать, если действительно война и мне действительно холодно?

Профессор. И это я ему говорил, Марина. У него острый приступ нравственности.

Даниель. А вы вообще помолчите! Человек, утративший ориентиры до такой степени, что молится на «Бал в обсерватории», не имеет права голоса. (Вырывает у профессора книгу, которую тот держал на коленях. Марина вскакивает и вырывает книгу из рук ошеломленного Даниеля. Садится, крепко прижимая ее к животу.)

Марина. Я люблю эту книгу! Я не дам ее сжечь!

Профессор (расхохотавшись). Вот это номер! Вот видите, Даниель, не только старые паскудники со мной солидарны!

Даниель. Ты любишь эту книгу?

Марина. Это прекрасно! Так прекрасно…

Даниель. Да что ты в ней нашла прекрасного?

Марина. Особенно последняя сцена, на балу.

Даниель. Ах да! Та, где пятидесятилетний хрыч соблазняет молоденькую девушку. Ну конечно, тебе это навевает чудесные воспоминания.

Марина. О нет! Думаешь, мне было хорошо с профессором? Отвратительно!

Профессор. Спасибо!

Марина. Но в книге это происходит в обсерватории, и это так прекрасно.

Даниель. А! Значит, прекрасна, по-твоему, обсерватория?

Марина. Нет, просто все, начина я со стиля и слога. Этот язык обольщения, они словно перебрасываются шелковым мячиком. Так, наверно, Ева разговаривала со змеем. Это так тонко, божественно и в то же время с чертовщинкой, это прекрасно, как борьба между ангелом и бесом…

Даниель. Замолчи! Ты сама поборолась с бесом, должна бы знать лучше, чем кто-либо, как это гадко, – да ты сама только что сказала.

Марина. Нет, Даниель. Жизнь – это другое дело, да и я, знаешь ли, далеко не ангел.

Профессор. Что-что, а за это я могу поручиться.

Марина. Если бы ты знал, до чего это было мерзко с профессором, ты бы понял, как мне нужна эта книга. Мне нужно, мне так необходимо знать, что на земле еще осталось хоть что-то прекрасное!

Даниель. Жалкое утешение. Книга – это тебе не красивая безделушка, на которую смотрят, чтобы забыть уродство этого мира, Марина.

Марина. Да ну? А что же тогда?

Даниель. Книга – это детонатор, поднимающий людей на борьбу.

Марина. Будь это так, люди бы боролись. А они не борются, ты же видишь.

Профессор. Я устал ему это повторять, Марина.

Даниель. Чья бы корова мычала! Зарубите себе на носу: вы не можете быть никому примером и не имеете права никого ничему учить.

Профессор. Ладно, ладно.

Даниель. Пойми, Марина, если ты и вправду думаешь то, что говоришь, значит, мы проиграли войну.

Марина. Мы ее проиграли, Даниель! И перестань разглагольствовать: твои словеса о надежде и достоинстве слишком циничны сейчас, когда война проиграна!

Даниель. Ты бы, конечно, предпочла, чтобы я вывалялся в грязи, уподобившись тебе?

Марина. Опять словеса! Я не валяюсь в грязи. На моем месте ты сделал бы то же самое. Ты просто не знаешь, потому что тебе никто не предлагал. Может, об этом-то ты и жалеешь в глубине души: не повезло тебе, не предложили.

Даниель. Чем выслушивать такое, лучше оглохнуть!

Марина. Я молода и красива. И прекрасно знаю, что, будь я старой и безобразной, у меня не было бы никакой возможности согреться. Теплое тело в моей постели стало для меня одним из условий выживания. Так что не говори мне, что война проиграна.

Даниель (рывком стаскивает ее со стула). Тебе доставляет удовольствие говорить мерзости, да?

Марина. Да! Это последнее удовольствие, которое мне осталось!

Даниель (швыряет ее на пол). Мразь! (Бросается на нее. Они борются, катаясь по полу, как дети, дерутся, кусаются; время от времени слышен слабый сдавленный вскрик Марины. Профессор тем временем встает и разжигает огонь в печке.)

Марина. Подлец! Ты же знаешь, что ты сильнее!

Даниель. Хочу в этом убедиться! (Борьба продолжается, становясь все более двусмысленной: теперь кажется, что они занимаются любовью.)

Марина. Подумать только, я ведь тебя любила!

Даниель. Подумать только, меня ведь умилял твой ангельский вид! (Борьба продолжается.)

Профессор тем временем перенес все десять книг к печке и, открыв дверцу, бросил туда девять томов. Последний он держит в руке, стоя у печки на коленях.

Профессор (ласковым отеческим голосом). Дети мои, я уверен, что вы славно согрелись в этом ближнем бою, но мне все же жаль, что вы упускаете тепло большой литературной топки.

Борьба тотчас прекращается. Оба вскакивают.

Даниель. Он сжег все книги! (Хватается за голову.)

Профессор. Не все: одна осталась… догадайтесь какая.

Марина (бежит к печке и падает на колени рядом с профессором). «Бал в обсерватории»!

Профессор. Угадали, детка. Я ждал вас, чтобы решить ее судьбу.

Марина. О, не сжигайте ее, пожалуйста!

Профессор. Не знаю… Это прекрасная книга, но чем она может нам помочь, Марина?

Марина. Кроме нее у нас не осталось ничего прекрасного. Она может помочь нам забыть войну.

Даниель (тоже садится на пол, брезгливо морщась). Мне кажется, пожар Александрийской библиотеки был поставлен с бо́льшим вкусом, чем этот дешевый спектакль.

Профессор. Надолго забыть войну она нам не поможет.

Марина. Не важно, профессор, нам ведь и осталось недолго. Пусть эта книга живет до нашей смерти!

Профессор. Что-то мне не нравится ваш внезапный идеализм. Не вы ли предаетесь со мной животной похоти? Почему же, стоит зайти речи об этом романе, вы пылаете жертвенным огнем, преображаетесь в святую? Кончится тем, что я ее возненавижу, эту книгу!

Марина. Бросьте, не надо ревновать к книге!

Профессор. Хорошо, не буду. Только скажите, что вы – животное.

Марина. Я животное!

Профессор. Скажите, что в вас не осталось ничего человеческого.

Марина. Во мне не осталось ничего человеческого!

Профессор (относит книгу к дверце печки). В таком случае вам все равно? Я могу уничтожить эту книгу?

Марина. Нет, пожалуйста, не надо, мне не все равно! (Привстает со стула, хочет остановить его.)

Профессор. Стало быть, вы солгали. Вы еще не совсем животное. Человеческое в вас еще осталось: эта книга. И чтобы наказать вас за ложь, вот какая участь постигнет вашу последнюю крупицу человеческого. (Бросает книгу в огонь.)

Марина. Нет! (С ужасом смотрит, как пламя пожирает книгу. Несколько мгновений сидит оцепенев. Потом переводит взгляд на профессора, смотрит на него с безграничной ненавистью.) Я не хочу вас больше видеть! (Вскакивает и убегает за кулисы.)

Профессор (громко, тоном радушного хозяина). Куда же вы? Не уходите! Погрейтесь у этого славного огня! Ох, до чего же глупы женщины!

Даниель. Ну слава богу, от сердца отлегло: она не такое чудовище, как вы.

Профессор (игриво улыбаясь). Выше головы не прыгнешь.

Даниель. Куда она побежала, зачем?

Профессор. Как, вы не знаете?

Даниель. А вы знаете?

Профессор. Конечно. Она мне давно говорила, что, когда у нас не останется книг, пойдет прогуляться по главной площади. Кажется, это теперь модный способ самоубийства.

Даниель. Что? (Бежит за кулисы вслед за Мариной.)

Профессор (посмеивается, греясь у печки). Вот так, теперь все тепло достанется мне одному! (Глубоко, с наслаждением вздыхает.) Эта парочка меня уже достала. (Закрывает дверцу печки.) После можно будет сжечь еще стул (говорит медленно, будто экономит слова так же, как топливо), потом второй, ну а когда ничего больше не останется, никакого топлива (закатывает глаза с блаженной улыбкой на лице), пойду отыщу два трупа на главной площади и тоже погуляю там сколько понадобится.

Примечания

1

Из басни Жан-Пьера Клари де Флориана (1755–1794) «Сверчок». (Здесь и далее прим. перев.)

2

Скютенер Луи (1905–1987) – бельгийский поэт, друг художника Рене Магритта.

3

Название и первая строчка поэмы Стефана Малларме.

4

Здесь: обслужите себя сами (англ.).

5

Борхес Х.Л. Аналитический язык Джона Уилкинса. Из книги «Новые расследования», пер. Е. Лысенко.

6

Крылатая фраза, приписываемая Наполеону I.

7

Клер (claire) – светлая (фр.).

8

Паламед де Шарлю – персонаж эпопеи Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».

9

Яначек Леош (1854–1928) – чешский композитор.

10

Последнее, но немаловажное (англ.).

11

Катилинарии – четыре речи, произнесенные в ноябре и декабре 63 года до н. э. в римском сенате консулом Цицероном при подавлении заговора Катилины.

12

Палимпсест (от греч. palin – опять и psēstos – соскобленный) – древняя рукопись на пергаменте, написанная по счищенному, еще более древнему письму.

13

Ласко – палеолитическая пещера близ г. Монтиньяка на юге Франции.

14

Битва при Мариньяно произошла 14 сентября 1515 года.

15

В 1902 году в результате извержения вулкана Мон-Пеле был уничтожен город Сен-Пьер; тогда погибло свыше 30 000 человек.

16

Перепутаны названия нескольких произведений:

Шарль Бодлер. Цветы зла. Парижский сплин.

Реймон Радиге. Бал графа д’Оржеля.

Анри-Пьер Роше. Жюль и Джим.

17

«Боюсь человека одной книги» (лат.) – то есть «Боюсь того, кто знает твердо, но немного»; изречение, приписываемое Фоме Аквинскому.

18

Дирижисты – сторонники активного вмешательства государства в управление экономикой. Дирижизм возник во Франции в середине 40-х годов XX века.

19

Ноткер Заика (лат. Notker Balbulus, около 840–912) – монах-бенедиктинец Санкт-Галленского монастыря, поэт, композитор, богослов и историк.

20

Местр Жозефде (1753–1821) – французский католический философ, литератор и политик; основоположник политического консерватизма.

21

Пужадизм – ультраправое движение мелких предпринимателей, направленное против крупного капитала и аристократии, а также против интеллектуалов, во имя «здравого смысла» и защиты «маленького человека».

22

Шеваль Фердинан (1836–1924) – французский почтальон, создатель памятника наивной архитектуры, известного всему миру под названием Идеальный дворец почтальона Шеваля.

23

Милль Сесил Блаунт де (1881–1959) – американский кинорежиссер и продюсер. Снимал зрелищные фильмы, в том числе и исторические, с роскошными костюмами и интерьерами, великолепными батальными сценами.

Content

Амели Нотомб
Катилинарии. Пеплум. Топливо

Катилинарии

Пеплум

Топливо

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Примечания