ВАЛЕРИАН БОРОДАЕВСКИЙ. ПОСОХ В ЦВЕТУ: СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ.

СТИХОТВОРЕНИЯ. (Элегии, оды, идиллии. СПб, 1909.)

I. «Вкруг колокольни обомшелой…»

Вкруг колокольни обомшелой,

Где воздух так безгрешно тих,

Летают траурные стрелы

Стрижей пронзительных и злых.

Над кровью томного заката

Склоненных ив печаль светла.

И новых стрел душе не надо:

Душа все стрелы приняла.

Стрижи ватагою победной

Дочертят вещую спираль;

И, догорая, запад бледный

Отбросит пурпурную шаль.

И будут ив бездумны речи,

Как черствый ропот старика,

Когда одна стучит далече

Его дорожная клюка.

II. РАННЯЯ ОБЕДНЯ

Сумрак предрассветный… Буря снеговая…

Злоба вихрей бледных треплет ранний звон…

Колокол безумный бредит, обмирая,

И относит дальше взвеянных ворон.

Там, в приделе черном, засветилась свечка.

Что-то там скребется… Крыса или поп?

Протянулось дыма сизое колечко,

Замерцал глазетом позабытый гроб.

Яростная буря воет неустанно,

Бьется в стекла церкви льдистое крыло…

И зачем так холодно? И зачем так рано?

И зачем дороги снегом замело?

Не склонится ухо к тайне позабытой.

Нагорает свечка. Вырастает гроб.

Плачет воск один на каменные плиты,

Да в дверях, простершись, молится сугроб.

III. «Панихиды в синеве мерцают…»

Панихиды в синеве мерцают,

Зажжены рукой холодеющей.

Облетают, отлетают,

Те, что нежились в полдень млеющий.

Широко открытыми глазами

Смотрят в поле окна пустынные.

Над полями, над прудами

Нити тонкие, паутинные.

Паркой срезаны жизни скромные,

И концы их лаской светятся…

На кресты садятся темные,

Над могилой хотелось бы встретиться.

IV. «Слышу я тихие стуки…»

Слышу я тихие стуки,

Стуки ночные в стены…

Слабые, милые руки,

Земли вас опутали плены.

Бьете, как сторож в доску,

Черствое сердце мягчите.

Выманить надо ль вам слезку?

Тайную ль встречу сулите?

Глохнут залетные звуки…

Вот и совсем замолчали…

Милые, белые руки,

Видно, вы путы порвали!

V. СВИДАНИЕ

В тайне рассвета, бела, недвижима,

Ризой, как облаком легким, одета,

Мертвая, — ты мне явилась, томима,

В тайне рассвета.

Ты мне сияла лучом искупленья.

Сердце тревожилось и трепетало…

Но, побеждая земное смятенье,

Ты мне сияла.

Светлой мечтою промчалась ты мимо

Сумрак, серея, навис надо мною…

Тихо; лишь сердце, как арфа, томимо

Светлой мечтою.

VI. «Маскарад любите погребальный!..»

Маскарад любите погребальный!

Да живит, как легкое вино,

Этот блеск цилиндров триумфальный,

Строй коней под черным домино,—

Фонари, повязанные крепом,

Длинный гроб, где кто-то, притаясь,

В этом фарсе, милом и нелепом,

Мертвеца играет, не смеясь!

Хороши под балдахином дроги

И цветы из ласковых теплиц,

И зеленый ельник по дороге,

И слеза на выгибе ресниц…

И люблю, когда, со мной равняясь,

Подмигнет он радости моей.

Я молчу… Я тайно улыбаюсь

Черным маскам ряженых коней.

VII. «Рассветало. Моросило…»

Рассветало. Моросило.

Нахлобучив капюшон,

Ночь угрюмо опочила.

И, в умершую влюблен,

Застонал последний сон.

А по улице печальной

Побледневшие спешили

Вереницей погребальной:

— Ночь, тебя мы обнажили,

Миром сладостным омыли.

Ты ушла с заклятой тайной!-

Под зонтами, вереницей

Шли за черной колесницей.

VIII. «Печаль опустошенной, затихающей души…»

Печаль опустошенной, затихающей души,

Где свет, словно в чаще, что расчистил топор.

Склоненные колени у последней межи,

Широкая улыбка, туманный взор.

Обнять, простить хотелось бы, обласкать ножи убийц,

Презрительной любовью одарить врагов: —

Так Цезарь, в плаще закутанный, поверженный ниц,

Торжественно вступал в обитель богов.

IX. «Нынче Горе мое нарядилось…»

Нынче Горе мое нарядилось,

Надевало бальное платье;

Духами смеясь окропилось,

У зеркал примеряло запястья.

Нынче, Горе, твои именины.

Будет бал, торжествен и светел.

В алом — дамы; в черном — мужчины.

Я гостей улыбками встретил.

В нежном танце тебя закружу я,

Потону в твоем огненном взоре.

Как хочу твоего поцелуя,

Как люблю тебя нынче, Горе!

X. «Хожу меж обугленных балок…»

Хожу меж обугленных балок

Пожарища веси моей.

Сам себе странен и жалок,

Пепел сбираю,

На ветер гудящий бросаю,

И солнце сквозь пепел страшней.

О, как пламенело, как жгло ты,

Блаженство багряных орлов!

Сладость твоей позолоты

Ввек не изжить!

Той изгари едкой вовек не избыть

Всей дружбе холодных ветров.

Но траурной ризы не сброшу.

Влеку этот длинный

Шлейф, как бесценную ношу.

Пепел сбираю,

Над пашней разрытой бросаю:

Взойди, воскрешенный, забвенный, старинный!

XI. ПИР

Зеленые, хитрые волны, со мной не лукавьте,

Честных объятий хочу я, старый пловец.

Мчите от берега прочь, песней забавьте.

Вокруг головы оплетите зеленый венец.

Вспененные гряды в зыби — морское похмелье!

Тело, что бури ковали, не нужно земле.

Акулы, акулы, любил я ваш плеск и веселье

В холодной, глубинной, зеленой, колдующей мгле.

Вы, белые чайки, отраден ваш лёт замеделённый,

Склонитесь, приникните ближе к холодным губам!

Акулы и чайки, на пир! Кудрявой коровой

Увенчанный друг потрясает свой кубок червонный,

Где горькая кровь, что кипела по дальним морям.

XII. СТЕПНЫЕ ВИХРИ.

1. «Глянь: как лезвие, остер…»

Глянь: как лезвие, остер

Край земли.

Мчится всадник, буйн и скор,

Там вдали.

Мчится он по лезвию

Все кругом:

Обскакал бы жизнь мою

На лихом!

Я спешу наперерез…

Я — всё здесь. Он — всё там!

Дух чудес,

Заверть, вьется по степям…

2. «Там, в далекой дали…»

Там, в далекой дали,

Перерезаны жилы мои.

Я не вижу, не знаю,

Только чую, —

Истекаю

Там вдали, за тридевять земель…

На смертельную рану мою

Я скачу посмотреть.

Ошалелые тройки гублю, —

И кого мне жалеть?

На смертельную рану мою —

Там вдали — посмотреть!

— Этих вражьих равнин

Неоглядную рать

Отрази, паладин,

Научись побеждать!

Мчатся кони на смерть,

Пена снегом валит.

Одинокая жердь,

Угрожая, стоить —

Там вдали…

XIII. КАРЕТА

Ах, карета, что еле плетется,

Ослабевшими дверцами машет!

Улица грубо смеется,

Ветер пронзительный пашет…

Голубая обивка слиняла,

И герб облупился древний.

Ты везла меня, дребезжала,

Подпевала душе моей гневной.

Там гуляла любезная сердцу,

Поджидала приезд желанный.

Распахну скрипучую дверцу,

И войдет с улыбкой венчанной.

Повернуть, шатаяся, клячи,

Посвистит толпа, провожая —

Потому, что не могут иначе:

Мы простим, всех простим, дорогая.

Не поедем в наследственный терем,

Распряжем коней, спустим шторы —

И в мечту свою пылко поверим,

И сплетем своих снов узоры.

А на утро покинем карету;

Как бродяга, встал день, беззаботен…

Разнесем наше счастье по свету

Под шарманку у всех подворотен.

XIV. НОКТУРНО

Я тень зову, я жду Леилы.

Пушкин

Ко мне в жемчужнице, на черных лебедях,

Плывешь, любимая, и простираешь длани,

С глазами нежной и безумной лани

И розой в смольных волосах.

Тоскуя ждешь, да примет берег мой

Твою ладью и спутников прилежных.

Два черных лебедя у камней прибережных

Плывут торжественной четой.

И камни острые вонзаются им в грудь!

И перья черные развеяны ветрами.

Расширенный мятежными зыбями,

Влечется алый, алый путь…

Ко мне в жемчужнице, на черных лебедях,

Плывешь, любимая, и простираешь длани,

С глазами нежной и безумной лани

И розой в смольных волосах.

Как недвижимый страж, замерший на часах,

Я жду, когда, недлительно и строго,

Снесут тебя до бедного порога,

Подъяв на траурных крылах.

И слезы на обветренных глазах

Туманят даль; и пенистые гряды

Растут, гремят, вздымаются в громады,

Изнемогая на камнях.

Тоскуя ждешь, да примет берег мой

Твою ладью и спутников прилежных.

Два черных лебедя у ка мней прибережных

Плывут торжественной четой.

Твои глаза подъемлются с мольбой,

И видишь ты угрюмые теснины…

И воют волны с яростью звериной,

И брызжут пеной снеговой.

Воздвигнуты над грозною волной,

Презрев истому, лебеди стремятся, —

Но скалы хмурые на встречу им толпятся

Неколебимою стеной.

И камни острые вонзаются им в грудь!

И перья черные развеяны ветрами.

Расширенный мятежными зыбями,

Влечется алый, алый путь…

XV. АД

Певучим голоском, колебля тощий посох,

Про муки адские рассказывал монах…

Пел соловей о монастырских розах;

Лучилась звездочка в березовых ветвях,

Дремотно зыблющих сережки и листочки;

И, охмелев, неслись янтарные хрущи…

— «Так сбудется от строчки и до строчки:

Возьмут тебя в каленые клещи»…

И, вскинув посох, сумрачный, грозится.

Замолк; потупился: «Вот так-то, милый брат!»

И теребить плачевную косицу.

— «И подлинно… Уж если ад, так ад —

Пунцовый, с бесами и серными парами!..»

О, звезды нежные! Влюбленный соловей!

И пусть она придет, с губящими глазами,

И этот ад сожжет меня скорей!

XVI. «Вижу там, в багреце заходящих лучей…»

Вижу там, в багреце заходящих лучей,

Паучок раскачался на нити своей.

— Золотая березка, ты сдержишь меня?

— Ты закинешь повыше, — повыше меня?

Мимо мошек огнистых летит, упоен,

Как они — окрылен, как они — озарен.

И на ветер пустил хитроумную сеть.

Не беда ведь осенним деньком поговеть!

— Золотая березка, ты вскинешь меня?

— Золотая березка, ты любишь меня?

В багреце заходящих холодных лучей

Ты проходишь, шурша вдоль пустынных аллей.

Вот замедлишь. И глянешь… И сумрачный взгляд

Изольет в мою душу томительный яд.

Вырвут слабый, восторженно-жалобный крик

Эти красные губы и каменный лик.

— Золотая березка, ты примешь меня?

— Золотая березка, ты любишь меня?

XVII. «Я пронжу, пронжу иглой…»

Я пронжу, пронжу иглой

Сердце куклы восковой.

– Жарко, сердце, загорись,

Разорвись! –

Много дней и много лет

Целовал я милый след.

– Оглянись ко мне, – шептал,

Умолял.

В тихой комнате моей,

Непреклонный чародей,

Ныне я колю иглой

Сердце куклы восковой.

– Жарко, сердце, загорись,

Разорвись! –

Неподкупная игла

Так светла…

Вот, ты здесь, в моих руках,

Воском таешь… Смертный страх

Здесь со мной, дрожит во мне:

«Я в огне.

Приголубь больную грудь,

Осени на смертный путь…»

Сердце куклы восковой

Под иглой.

– Здесь я, здесь, твой верный друг,

Обвожу заклятый круг

И в дыханьи тайных чар

Шлю тебе мой лучший дар:

– Сердце, сердце, разожгись,

Разорвись! —

Неподкупная игла –

Как стрела.

XVIII. «Он нашел тебя, овца заблудшая…»

Он нашел тебя, овца заблудшая, –

Не пугайся солнечного взгляда.

Для Него теперь ты – лучшая,

Ты – царица белого стада.

Забудь об оврагах глубоких,

Где нога твоя тайно скользила.

О ночах забудь темнооких

И о тех, кого ты любила.

Отдыхая на росистых травах,

Говори с цветами голубыми;

Но молчи про злую правду правых –

Ты, греховная, взнесенная над ними.

XIX. «Кругом – одна лазурь. Прозрачен небосклон…»

Кругом – одна лазурь. Прозрачен небосклон.

Трепещет речка в искрах золотистых.

Раскинулись ковры подснежников звездистых,

И слышен зябликов задорный перезвон.

Березки белые, как дружные сестрицы,

Лепечут что-то… Трудно их понять!

Высоко надо мной едва-едва видать

Последних журавлей отсталые станицы…

Праматерь смуглая, благослови меня!

Я – сердце, полное терзаний

Неутолимого огня.

Я – блудный сын среди твоих созданий.

Я только блудный сын, – благослови меня!

XX. «Над пустынными полями видится…»

Вячеславу Иванову

Над пустынными полями видится

В облачках серебристая лествица.

До меня ли Любовь унизится?

Ты ли, Крепкий, грядешь из-за месяца?

Через грудь мою руки скрещаются,

Я вступаю на путь неизведанный, –

И ступени так томно качаются

Под пятой, землистому преданной.

От низин задымились туманы,

Голубые с алыми отливами.

Чей-то смех прозвенел так странно.

Белый образ под черными ивами.

Устоишь ли, воздушная лествица?

Отойдешь ли, чудо недостойному?

Серый зверь притаился у месяца.

В очи смотрит небесному Воину.

XXI. СТРАСТНЫЕ СВЕЧИ

Отвращайте свечами страстными

Тучу белую, тяжелую градом.

Призывайте Господне имя:

Смилуйся, Пастырь, над стадом!

Синеалых молний изломы

Плещут крыльями, как гневные птицы.

Прогремят многотрубные громы,

Долу велят склониться.

И презрительно туча минует,

Взыскуя нив не заклятых,

Где сожгли уже свечку страстную

В темных, пугливых хатах.

XXII. НАПРАСНО

Колючей молнией венчанное Чело

Точило кровь с высот… Печальный, тихий дождь

Багрил поля. Сквозь желоба несло

Рубинную струю. И мы взывали: «Вождь!

Божественная жертва! За тобой

Все потечем… Неизреченный час!

Покинем очаги и бледною толпой

Все устремимся на призывный глас!»

Пролился тихий дождь. И огненный закат

На клочьях сизых туч гневливо трепетал,

И сладкий свет надоблачных лампад

Блеснул – и ночь сошла… И каждый засыпал!

А поутру докучный, белый свет,

Как бич, сгонял к заботам и трудам.

И дню угасшему мы говорили: «Нет!

Ты был ли там? Нет! Как верить облакам?»

XXIII. СОРАСПЯТЫЕ

Горькая складка скривила уста.

Кровь пролилась на ланиты.

– «Если Ты – Бог, сойди со креста!

С нами вместе сойди Ты»…

Мертвенно тело на древе, – в ночи

Руки так бледны, так хилы.

Слабо у Лика струятся лучи;

Тлея, мерцают, унылы.

– «Ветру ли славу Твою унести?

Ночь ли украдет победу?

Вместе по крестному шли мы пути,

Ты не поможешь соседу?

Или погибнем, пройдем без следа?

Будут злодейства – забыты?

Если Ты – Бог, сойди со креста!

С нами вместе сойди Ты!»

XXIV. ЭОЛОВА АРФА

Ты, да ветер, да арфа эолова

На столбе, в голубой вышине.

Тяжко дремлется… Мало веселого!

Как в горячечном пышет огне

Изнемогшая степь. Трескотание

Замирает усталых цикад.

И растет, искушая, стенание,

Оловянные петли звенят…

Через степь, через степь дымносерую

Преклоняется нудный быльняк…

Нынче горестно в Господа верую:

Нынче Бог – будто тот же бедняк.

На крыльце прикорнул Он у хижины,

Загляделся в бесплодную степь…

И, к Предвечному странно приближены,

Все влекут бесконечную цепь:

Ты, да ветер, да арфа эолова…

Ах, уснуть бы, уснуть… Не могу!

Затомила коробка из олова:

Топором бы хватил по столбу!

XXV. В НЕДРАХ

Плесень по сводам, осклизлые стены.

И рудокоп, ночью и днем,

С чахлым огнем.

Вянущим, тающим, – в долгие смены

Медленным мерно стучит молотком…

Кони понурые вдоль галереи

Гулко катят груды камней.

Окрики: гей!

Плавно дрожат седоватые шеи,

Вислые губы темничных коней.

Словно над гробом, поют молотками…

Слышишь удар? То динамит

Скалы громит.

Цепи тележек бегут за конями.

Снова и снова гремит и гремит.

Мнится, рассядет утроба земная.

Дух заняло… В глубях земли –

В желтой пыли –

Скорбные тени, огнями качая,

Движутся, движутся. Мимо. Прошли…

XXVI. В МУЗЕЕ

Зародыши людей! примите мой привет,

Бессмертные в спирту, меж кукол восковых,

Желудком пьяницы (что тоже много лет

Черпал бессмертие из чарок огневых) –

И слепком гнусных язв, карающих порок!..

Зародыши людей! я знаю: ваша пыль

Мрачит лазурный день, и сточных труб поток

Подземной Летой мчит неявленную быль…

Миры планетные, безумною пятой

Низринутые в мрак и хаос сил слепых!

Здесь, рядом с женщиной, сообщницей больной,

Я вас приветствую меж кукол восковых.

XXVII. КОЛЕСА

И колеса кругом были полны очей.

Иезекиил, X, 12

Сон молнийный духовидца

Жаждет выявиться миру.

О, безмысленные лица!

О, разумные колеса!

Ткут червонную порфиру.

Серо-бледны, смотрят косо.

И под гул я строю лиру…

За ударом мчатся нити.

И на лицах нет вопроса,

И не скажут об обиде.

И зубчатые колеса

Поцелуев вязких ищут.

На железный бег смотрите!

Челноки, как бесы, рыщут.

Напевая дикой прыти,

Свиристит стальная птица.

Рычаги, качаясь, свищут.

Реют крылья духовидца.

XXVIII. ДА И НЕТ

В.В. Розанову

I. «Художник, женщина и солнце! Вам дано…»

Художник, женщина и солнце! Вам дано

Родить… Вы матери, о Трое!

Художник, кисть твоя! Вот солнце золотое,

Освободясь от туч, ударило в окно.

Покров упал. Сияньем залита,

Нагая плоть безгрешна, как мечта.

II. «Вглядись во мрак, печальный богомаз…»

Вглядись во мрак, печальный богомаз.

Кто здесь с тобой средь кельи омертвелой?

Бросай же камнем в этот призрак белый!

Но ты в смятеньи… – не отводишь глаз

И руки тянешь к ней – и только лишь

«Будь проклята» молитвенно гласишь.

XXIX. «Зову тебя в воды хрустальные…»

Зову тебя в воды хрустальные,

К безгрешным объятьям маню.

Засмотрятся ивы печальные

На белую тайну твою.

Ты в брызгах идешь, окропленная,

И ты высока под луной,

Навстречу любви устремленная,

Подхвачена синей волной.

Плывем мы, как духи бесплотные.

И ты далека в глубине.

Гляди – огонечки болотные

Кивают нам, будто во сне.

И ластились руки воздушные…

И был неподкупен хрусталь…

А страсти, как дети послушные,

Глубоко таили печаль.

XXX. «Явлен знак. На персях напишу я…»

Явлен знак. На персях напишу я:

– Ты моя. Не быть тебе с другим. –

И запястьем окружу десную,

Пламенеющим, тройным.

Кандалы любви, свяжите ноги,

Чтоб измене жало разрубить.

И ключами зазвоню я, строгий, –

У темницы любо мне бродить.

Ты жива ли, умерла ль, не знаю.

Стой ли то, иль капля с потолка?

Цепь ключей к губам я прижимаю,

Грудь сжигает сладкая тоска…

Нет! О, нет! К себе тебя ревную!

Пусть ключи летят в туман морской…

Как на грудь, паду на дверь стальную…

Слышишь плача смертного прибой?

Это я. Мой череп о засовы

Бьется, бледный, а в руках дрожит

Связка роз, и мой костяк суровый

Страсть твою, как прежде, сторожит.

Через скважину проникнут взоры

Двух орбит, где ночи глубина…

Но в мой дух, что передвинет горы,

Верю – ты на вечность влюблена.

XXXI. ИСКУСИТЕЛЮ

Печать Антихриста – червонная звезда –

Горит на лбу твоем, возвышенном и ясном.

И луч певуч, и поднята мечта

Глаголом пышно-сладострастным.

– «Ко мне, ко мне – в запечатленный круг.

Наш легок пляс, а губы – язвы неги.

Мой миг велик, и нет разлук и мук

Тому, кто смел в последнем беге». –

Соблазны древние! О, памяти моей

Полуистертые, разбитые скрижали…

И зов веков, и вещий змей страстей, –

Завитые, скользящие спирали.

Печать Антихриста! Иуда! Страшный суд!

Всё та же ты, — икона Византии.

Но ярче твой огонь. – Сердца куют и жгут…

О, мудрецы!.. Рабы глухонемые!

XXXII. МАГИ

I. «Мы – цари. Жезлом державным»

Мы – цари. Жезлом державным

Крепко выи пригибаем

Своенравным.

Нашей воле двигать звенья

Цепи мира вправо, влево

Наслажденье.

Корабли несут нам дани:

Амбру, золото и пурпур.

Взмах лишь длани –

Мерно в бубны ударяя,

Хор плясуний легких вьется…

Девой рая

Будет та, что перст укажет:

Улыбнется

И к ногам владыки ляжет.

II. «Мы – цари. В венцах с жезлами…»

Мы – цари. В венцах с жезлами

Мы идем в пустыню грезить

Под звездами.

И столицу забываем,

Забываем блеск престольный

И внимаем.

Речи праведных созвездий,

Головой склонясь на камень:

Нет в них лести!..

Там короной драгоценной

Из ключей черпаем воду –

Дар бесценный.

И, торжественные маги,

Пьем свободу,

Как забвенные бродяги.

XXXIII. БАРЕЛЬЕФ

Пока на льва Сарданапал

С копьем в руках в рдяным оком,

Напрягши мышцы, наступал,

И зверь кидался и стонал

И падал, пораженный роком, —

В опочивальне смутных грезь

Царица тихо распускала,

Как знамя грусти, траур кос,

И чаши увлажненных роз

К грудям пылающим склоняла…

Далекий рёв! Предсмертный рёв!

И плеск, и буйственные клики…

Но неподвижен и суров,

Подъят над спинами рабов

Чернобородый лик владыки.

Внесли… Поникни головой,

Склонись, поздравь царя с победой,

Да примет кубок золотой, —

И пурпур губ его отведай,

Закрывшись бледною фатой.

XXXIV. ХЕРУВИМЫ

I. «Херувимы Ассирии, быки крылатые…»

Херувимы Ассирии, быки крылатые,

Бородатые,

Возникают из пыли веков.

Железо лопаты, как резец ваятеля,

Чародателя,

Возрождает забвенных богов.

Херувимы крылатые — камень пытания

Высшего знания, —

Из пыли веков

Двинулись ратью на новых богов.

II. «Вашу правду несете вы, пращуры древние…»

Вашу правду несете вы, пращуры древние,

Херувимы Ассирии,

Ответ человека на пламенный зов Божества.

Был час — и на камне

Почила Рука и руку искала:

Вы — встреча двух дланей,

Вы — их пожатье.

Привет вам, быки круторогие,

С лицом человечески-хмурым грядите!

XXXV. СФИНКС

Каменным когтем на грудь наступил.

Шествовал мимо и грузной стопой

Тронул, свалил.

Орошались уста ярко-рдяной струей:

Сфинкс проходил.

Шествовал мимо божественный зверь,

Белые очи в безбрежность ушли.

Лапой смахнул, — и в кровавой пыли

Пал я теперь.

Белые очи в глубинах скользят,

Поднят к далеким и чуждым мирам

Льдистый их взгляд.

Лапы по теплым ступают грудям,

Кости хрустят.

Лапы по рдяным ступают цветам.

Тронули, — вот под пятой я расцвел…

Сфинкс, устремляясь к безбрежным векам,

Мимо прошел.

XXXVI. Я ХОЛОДЕН

О, если бы ты был холоден или горяч!

Апокалипсис, гл. 3, 15.

Отверзи мне двери, те, что я не открыл —

Оттого, что заржавели петли, — не было сил.

Заржавели петли от холодных дождей…

От людей, что Ты дал мне, — от слез людей!

Людей, что Ты дал мне, — я их не любил.

Из сладостной Книги был ближний мне мил.

Из сладостной Книги я много читал.

Мне за это отверзи. Я устал…

Душа моя — льдина, до костей я застыл.

Открой хоть за то мне, что я не открыл!

XXXVII. С ДОРОГИ

Белый храм родной моей деревни,

Я любил тебя — издалека.

Забелеешь — бубенцы напевней,

И прошла дорожная тоска.

Ранним мартом, меж туманов сизых,

Мне подснежник грезился в тебе,

Что раскрылся, как весенней вызов,

Беззаботно брошенный судьбе.

А дорога прилипала к спицам,

Чтобы миг желанный оттянуть,

Чтобы счастья дробные крупицы

Вихрем встреч бездумно не смахнуть.

Поворот. Резвее скачут кони.

Рига. Сад. И дом за ним родной.

А уж храм забыть на тихом склоне,

Как цветок, оборванный рукой.

XXXVIII. ТОСКА

Вот он, старинный зал, где фикусы всё те же,

Так неизменны под кривым ножом, —

(Десятки лет он им вершины режет).

Вот он, старинный зал, где бегал я мальцом

С квадрата на квадрат паркетный вперепрыжку…

Вощеный пол скользил под резвою ногой,

И, стульев чопорных наруша строгий строй,

Здесь с братьями играл я в кошку-мышку,

Но чаще с бледной маленький Тоской.

Она была — как кукла восковая,

Невелика. И в локонах. С лицом

Неизъяснимо сладким. Золотая

Коронка высилась над выпуклым челом, —

Челом упрямицы… И, правда, ты упряма

Была, и нудила: «Играй со иной. С одной.

О них не думай… Будь для них — немой.

Засохнуть фикусы. Остынет папа, мама.

Изменят братья. — Но всегда ты мой». —

И крепко, крепко шею обнимали

Мне ручки тонкие. И больно было мне,

И радостно. И в горле замирали

Рыданья бурные… И мчались мы по зале!..

И поздно, ввечеру, при сладостной луне,

Я крался с ней по дремлющим покоям.

Звенел хрусталь в шандалах голубых.

От жардиньерок розой и левкоем

Тянуло слабо… И в ушах моих

Был топот тихий. В тайную беседу

Вступали мы. Хотелось воскресить

Забытый мир… крылатую планету,

Где можно, не стыдясь, обнять, любить…

И тени фикусов тянулись по паркету.

Вот он, всё тот же, мой старинный зал,

Где фикусы по кадкам, точно мумий

Иссохший ряд… Где я с тобой играл!

Ты подросла. Тоска… Темнее и угрюмей

Твои глаза. Но также и теперь

Желанна ты, и мне не изменила.

Я на балкон открыл широко дверь…

Луна высокая и белая царила

Над елями… Как прежде, так теперь!

И те же ветхие, бестрепетные ели

С крестообразными вершинками у звезд…

Как будто мимо годы пролетели,

Как будто мало град, и снег, и бремя гнезд

Над мшистыми ветвями тяготели…

XXXIX. МЯЧ

Давно-давно, в беспечной суматохе

Ребячьих игр, кружася меж детей,

Лиловым вечером плененных тополей

Ловил я тайные, прерывистые вздохи.

Их тень, как исполин, бежала на меня

И падала к ногам, как исполин сраженный!

И вдруг глаза мои слезою затаенной

Туманились. Дыхание огня

Чела касалось. Я игры шумливой

Законы строгие внезапно забывал,

И мимо рук моих далече улетал

Свистящий мяч… Я слышу переливы

Дразнящих голосов, и смеха яркий звук

Бесславное мое венчает пораженье!..

И жалко было тех, но смутное томленье,

Как первый вестник отдаленных мук,

Хватало сердце тонкими когтями…

О, глупый, старый мяч! Игра сплетенных воль!

Не береди ребяческую боль:

Ты пролетишь над праздными руками!

XL. ВОЗЛЕ ЕЛКИ

В шумной зале, где играли

Возле елки осветленной, —

Как дриада, в чаще сада,

Меж ветвей смеялась Нелли.

Мы глядели, как блестели

Золоченые орехи,

И глазами, что огнями,

Обожгли друг другу сердце.

Вся краснея и робея,

«Навсегда!» — она сказала.

Это слово было ново… —

«Навсегда!» — я ей ответил.

И, с улыбкой, вдруг, ошибкой,

Мы устами повстречались…

А вкруг елки были толки,

Что… играть мы не умеем.

XLI. «Мы носились на гигантах…»

М. Б.

Мы носились на гигантах.

Мы кружили до усталости.

В ваших косах, в ваших бантах

Были зовы сладкой алости.

Эти косы, эти змеи, —

Две змеи в игре стремительной, —

Разбегались все смелее,

Заплетались упоительней.

С обнаженными ногами,

Нежным хохотом дразнящие,

Два амура между нами,

На одном кресте висящие,

В синем бархате витали,

Златокудрые, воздушные…

Отдаляли и сближали

И свергались, простодушные.

И гвоздик кровавых гряды

Замутились, благовонные.

И не знали мы, что взгляды

Наши встретились — влюбленные.

XLII. НА ПАСХЕ

«Христос воскрес!» — Потупилась она.

Зардела вся, как утренняя зорька…

Но неотступен он, и — сладко или горько, —

«Воистину» пролепетать должна.

Уста сомкнулись в грезе поцелуя.

И думают…

Она по-своему: «зачем

Когда я жажду слов, он, как заклятый, нем?

Он имени Любви не произносить всуе…

Он ждет… Чего? Я понимать должна:

Страшит грядущее… Но как бы я любила!

Я сердца первоцвет, как тайну, сохранила…»

А он по-своему: «мила, но холодна».

XLIII. БОЖЬЯ КОРОВКА

«Лети туда, где суженый живет!»

Шепнула ты, — и божия коровка

По белым пальчикам забегала неловко.

Мигнула, поднялась… Слежу ее полет.

Над синевой реки чуть видная краснеет.

Слабеют крылышки… Она не долетит!

Твой взор, насмешливый и ласковый, горит,

И ветерок кудрями тихо веет…

За ней, за ней летят твои мечты,

Ты счастья ждешь. — А божия коровка

Уж тонет… Грустно мне. Но радостно плутовка

Смеется, светлая: «как легковерен ты!»

XLIV. ВСТРЕЧА

В стекла кареты твоей заглянули

Солнцеподобные желтые лики

И, лепестками качая, кивнули, —

И на шелку перекинулись блики.

Ты пробудилась, ты вздрогнула. Мигом

Окна спустила, в поле вдыхала…

И, отвечая подсолнечным ликам,

Белым платочком приветно махала.

Встретилась в тряской телеге молодка.

Барышню мимо, дивясь, пропустила.

Стан над подсолнухом выгнулся четко.

Желтую голову ловко сломила.

XLV. «Наши тени на снегах…»

Наши тени на снегах

Закачались, закивали.

Месяц — в бледных кружевах

Лик утонченной печали.

По межам бурьян горит

Переливными огнями;

Вдалеке как бы висит

Лес застывшими клубами.

Мы восходим на бугор,

Где сугроб завился башней.

Продолжаем разговор —

Неоконченный вчерашний.

Месяц в тонких кружевах

Мудрый череп преклоняет,

И признанье на губах

Так красиво замерзает.

И когда мы разошлись

Каждый с чуждыми мечтами,

Наши тени обнялись

И кружились над снегами…

XLVI. СТАРЫЕ ДЕВУШКИ

I. «Повесть немая о тягостной страде…»

Повесть немая о тягостной стра де

Жалко загубленных дней —

Осеребренные белые пряди

В пышной прическе твоей.

Выпала чаша из рук золотая

И, убегая, звенит…

В дрожи пугливой руки прочитаю:

«Кто позабыл — позабыть».

Тайны коснусь я, тревожный и чуткий;

Что не прочту — допоют

Голуби пленные с пестрою грудкой, —

Девичьей спальни уют.

Жгучей пустыней Египта святого

Вспоена горькая трель.

Нежно воркуют, – и тайна былого –

Как золотая свирель.

II. «Ты любила стихи и была горбатая…»

Ты любила стихи и была горбатая.

Были резкие тени на желтом лице.

И часто мечтала ты, с тайной усладою,

О бале блестящем и жемчужном венце.

Ты днем закрывала ставень скрипучий,

Жалобно читала, запрокинув чело;

Вдруг голос твой крепнул и лился так жгуче,

И рука поднималась, дрожа как крыло.

А мы шли к окошку подсмотреть, поглумиться,

Ловили сквозь щели обезумевший глаз…

Но всё же ты пленной казалась царицей,

И наш смех срывался, фальшивил и гас.

И, бывало, мы видели в ночи грозо вые –

Появлялась ты белая на ветхом крыльце;

И казалось: ты вышла под зарницы лиловые

С блестящего бала в жемчужном венце.

XLVII. «Номер тринадцатый наша каюта…»

Номер тринадцатый наша каюта:

Нам хорошо, но и жутко…

Мы так смеемся, так веселы, будто

Вовсе лишились рассудка.

Мы обручальные кольца снимали,

Надписи в кольцах читали;

В бледном, тревожном раздумьи смолкали,

Мысли, как чайки, летали…

Вышли на палубу. Ветер порывом

Рвал наши речи на клочья.

Белый платок в исступленьи красивом…

Плакали синие очи.

Ждали ограды… великого чуда!

Волны всё выше вставали.

– Номер тринадцатый ваша каюта, –

Пенясь, нам злые бросали.

XLVIII. «Мышь ворвалась к нам летучая…»

Мышь ворвалась к нам летучая,

К белому платью заманена…

Вот и дождался я случая:

Жутью ты в сердце ужалена!

Звякнет у люстры… По зеркалу

Вдруг соскользнет – и замечется!

В сумраке сладостно меркнуло

Белое платье прелестницы.

Низко над грудью взволнованной

Цепкие крылья проносятся…

Сердце забьется по-новому, –

К новому сердце запросится.

XLIX. У СЕБЯ

Я не знаю лучшего:

Сумрак голубой,

Лунный трепет Тютчева

Льется под рукой;

Золотыми косами

Заплело окно;

И шумит березами

Ветер про одно, –

Про одно, забытое,

Что нельзя забыть,

Про одно, изжитое,

Что нельзя изжить…

И ласкаю пальцами

Лунные листы.

И в тени за пяльцами

Улыбнешься ты.

L. ГОЛУБЯТНИК

Когда в закатный час, к лазури,

Над сизой головой твоей,

Ты бросишь к небу голубей

И смотришь вверх, глаза сощуря,

На осветленный хоровод,

А с колоколен позлащенных,

Как в медь, в сердца неутоленных

Гудящий колокол забьет,

И тряпка белая взовьется

На палке в старческих руках, –

Я мыслю: всё пройдет как прах,

Но этот вечер помянется…

Пусть немы рабские уста.

Твоя молитва, в плоть одета,

На белых крыльях, в струях света,

Кружа, взлетит к Нему – туда.

LI. АПРЕЛЬ

Лазурные цветы по зыби облаков,

С отливами то жемчуга, то стали,

Сырые ветры резво гнали

От южных берегов.

Размытым логом буйно убегали

Дубовые листы, виясь до облаков.

И вешний день, то светел, то суров,

Играл кинжалом вороненой стали.

Резнет клинок, внезапен и суров, –

И прячется в ножны, чтоб снова расцветали,

Росли и множились, плелись и убегали

Лазурные цветы над сучьями дубов.

И там, где синие гирлянды расцветали,

Курлыкая под зыбью облаков,

Как буквы двух божественных стихов,

Равнялись журавли и рифму окликали.

LII. «Капал дождик с шатких веток…»

Капал дождик с шатких веток,

А уж звезды просияли,

Беглым тучкам напоследок

Ласки тайные шептали.

Что шептали, что открыли,

Не слыхать в моей лощине, —

Но светлее тучки плыли

Через свод сафирно-синий.

Но как знак – как знак ответный –

Длани тонкие метали

И, облекшись в саван бледный,

Улыбались – умирали.

LIII.«Зеленя разбегались, струились…»

Зеленя разбегались, струились,

Справа, слева, – далёко, далёко…

И я видел, как былки молились

Расцветающей Розе востока.

Замирали, прилежно склоняясь,

Повторяли тропарь хвалебный,

Призывали на хрупкую завязь

Дождик ласковый и целебный.

И о росте молились безбольном,

О подъеме над матерью черной,

Чтобы колос развился привольно,

Чтоб налились янтарные зерна.

О кончине покорной гласили

Под косой, чьи размахи велики…

И от Розы небесной сходили

На склоненных святые языки.

LIV. БЕГЛЫЕ СТРОФЫ

Небо заткано мелким узором, –

Облака высоки и недвижны.

Будто лилия, солнце за ними

Хрупкой чашей сквозит и мерцает.

Забурело поблеклое жнивье.

Зеленеет и стелется озимь.

И порхающий ветер лепечет

Однозвучные белые строфы.

Разыгрались грачи. Ниспадая,

Загудят, словно рокот прилива,

И поднимутся снова, и реют,

На невидимых волнах качаясь…

Мнится, будто сижу и гляжу я

В мой альбом, где все лица – родные,

Под наивной гравюрой, старинной,

Одноцветной, как серое небо.

LV. В ЛЕСУ

I. «Утро раннее в красных огнях…»

Утро раннее в красных огнях.

Серебром и румянцем сугробы горят,

И в еловом лесу, на тяжелых ветвях,

Ледяные мечи в переливах дрожат.

Сном окованный

На заре искрометного белого дня.

Темносиние тени кругом

Полегли неподвижной зубчатой каймой.

У опушки, скрываясь густым лозняком,

Волчий след потянул… Вот другой.

И в лощину два следа спускаются

И сплетаются

И бегут, хоронясь от стрельчатых лучей.

Отгорая, тускнеет восход.

Слышен по лесу звучный топор:

Рубят старую сосну, и глухо поет

Похоронную песню встревоженный бор.

Вьются вихри, как духи бесплотные,

Перелетные

На заре ослепительно-яркого дня.

II. «Оттепель. С длинных сосулек сбегая…»

Оттепель. С длинных сосулек сбегая,

Капля за каплей бежит, напевая.

Серо и сыро. В косматом лесу

Гулко рокочут высокие кроны.

Смутно пророчат, – и нежные звоны

В сердце больном я покорно несу.

Эти печальные, сладкие звоны…

Жалобный крик пролетевшей вороны

И безнадежная зелень хвои!

Оцепенение и содрогание,

Жизни прощение, смерти лобзание –

Лед, – это слезы твои!

LVI. ВИНОГРАД

Я насаждал виноградные тонкие лозы.

Я поливал их, роняя любовные слезы.

Зыбкие листья тихонько руками колебля,

Я выпрямлял, воздвигал побледневшие стебли.

С жаром и холодом бился, – прожорливой птице

Ставил силки, и капканы лукавой лисице…

Диво ли в том, что теперь, упоенный струею,

Сплю и царицу мою обнимаю мечтою?

Диво ли в том, что мой хмель так разымчив и светел,

Что виноград за любовь мне любовью ответил?

LVII. «Образы любимые, что сердце перетрогало…»

Образы любимые, что сердце перетрогало,

Измололись жерновом, потеряли связь.

Я с руки взволнованной отпускаю сокола,

Я застыл, Восходу алому дивясь…

Вот он стаю гонит, высоко заброшенный.

Знал я этих томных, лживых лебедей!

Старая лебедка падает, подкошена,

Мертвая покоится на груди моей.

Выше взмыл стремительный, тучами овеянный.

С птицей-Рок схватился. Птица-Рок страшит…

Побеждай, о сокол, сердцем возлелеянный,

Кровью лучшей вспоенный – кровных обид!

И глаза смежаются, солнцем ослепленные…

Там под жгучим оком вершится бой!

И завяло сердце, мукой пораженное,

И маню заступника – мертвой рукой.

УЕДИНЕННЫЙ ДОЛ. ВТОРАЯ КНИГА СТИХОВ. (М.: Мусагет, 1914)

ДАЛЕКИЙ БРЕГ

Далекий, вожделенный брег!

Пушкин

I. МЕДАЛЬОНЫ. Цикл сонетов

1. Святой Франциск

Когда я пал так безнадежно низко,

Что взор Христа страшуся повстречать, –

Хочу рукой слабеющей достать

До ризы бедной нежного Франциска.

Так тленный глаз от солнечного диска

К его лучам спешит перебежать;

Когда – в разлуке – милой не обнять,

Так сладостна – любовная записка.

Друг нищих душ, о младший брат Христов,

Ты не забыл ни пташек, ни волков,

Скитаясь меж бездомных лаззарони;

И даже злую плоть, что распинал,

В предсмертный час улыбкой ты ласкал,

Соединив пронзенные ладони.

2. Мильтон

Как сладко грезить мне, что, вспенив море,

Я посещу туманный Альбион,

Где состязались мудро виг и тори,

И даже бури ведали закон!

Мечтать в ночи о важном разговоре

Вестминстерских часов, – услыша звон, –

И о гробнице в лавровом уборе,

Где имя гордое прочту: Мильтон.

А ниже: Бард, или еще: Свобода.

И ясен мир заморского народа,

И как приближен дальний этот край!

Бестрепетный, железный пуританин,

Я верую в твой возвращенный рай ,

Где даже дух твой – вечный Англичанин.

3. Паскаль

На лоб твой геометра полагая

Венок из терний, – вещую печаль,

Смиряясь, умирил ты, Блэз Паскаль!

Пусть бездны зев грозит тебе, зияя, –

Пронзенная Десница всеблагая

Коснулась глаз твоих, и дальний Граль

Провидел ты и лобызал скрижаль,

Еще горящую огнем Синая.

А в час отдохновений и побед

Вручал тебе свой циркуль Архимед,

И дух живил предвечный Архитектор;

Склонясь к листу, ты числил и чертил,

Но под пером твоим малейший сектор

О таинстве распятий говорил.

4. Сведенборг

Едва теснины дольние расторг

Твой жгучий глаз и в далях безымянных

Витал, – скажи, избранный от избранных,

Кто о тебе подъял последний торг?

Кто, охмелевший бездной Сведенборг,

Встречал тебя на скалах первозданных, –

Денница ли с изгибом уст желанных,

Сулящий в дар свой ледяной восторг?

Как отвечал ты Князю искушений,

Воздвигнутый горе, к иным кругам

В обители лазоревых видений?

Но голос твой, завещанный векам,

Звучит темно и глухо о святыне,

Как колокол, затопленный в пучине.

5. Калиостро

Спеша из края в край в раскрашенной карете,

Как кожу гибкий змей, меняя имена

И жесты важные, – Маэстро и жена,

Лоренца лживая, несутся к дальней мете.

Великий Кофта ли в пурпуровом берете,

Граф Феникс в бархате, – быть может, Сатана? –

Он сыплет золотом и зельями, – она

Глазами жгучими влечет в иные сети.

И золото всех стран за райский Пентагон

Рекой стекается и, нимбом окружен,

Ты – чудо сам себе, волшебник Калиостро!

Но, чу! рожок звенит… Толпа ливрейных слуг

Снует бездельная… И мчит тебя, сам-друг,

Карета шестерней, малеванная пестро.

6. Бальзак

Огромный Оноре! плечом циклопа

Покорно принял ты, как дар от муз,

Седых камней неизреченный груз,

Отторгнутых могуществом потопа.

Ты храм воздвиг, – но дряхлая Европа

Змеей бежит пророчественных уз:

Богам из глины молится француз

С позорным сладострастием холопа.

До наших дней непонятый чудак,

Как хороша твоих созданий свита:

Ведун Ламберт и томный Растиньяк,

И лик свирепый красного бандита!

Но слаще всех, возвышенный Бальзак,

Твой андрогин крылатый – Серафита.

II. ОРЛЫ

Где будет труп, там соберутся орлы.

Матф. 24, 28; Луки 17, 37

На бледный труп от льдистой мглы,

С бесплодных гор, ширяя, канут

Широковейные орлы

И, веки приподняв, заглянут

В безжизненный зрачок… И вот,

Пророча воскресенье персти,

Орел седой, ярясь, клюет

Из окровавленных отверстий.

Глаза, что в грозный день Суда,

Восхищены от пасти орлей,

Уж не померкнут никогда, –

Скользят в ненасытимом горле.

И ждут косматые орлы

Обряда темного свершенье;

Глядят, нахмурены и злы,

На первое преображенье.

Их дрогнут крылья, чуть старик

Вонзит меж ребер клюв согбенный,

И горд и буен будет клик,

Когда из груди вожделенной

Ужасный повлечет комок

И когтем над орлами вскинет,

Да клюва алчного не минет

Пустой бессмертного чертог.

III. ПАМЯТИ Н. Ф. ФЕДОРОВА

1. «С каким безумием почтил ты человека…»

С каким безумием почтил ты человека,

Как жутко высоко ты длань его занес,

Ты, вещий и святой старик-библиотекарь,

Кротчайший из людей и повелитель гроз!

В убогой комнате, зарями золотыми,

Когда Москва спала, а Кремль был нежно-ал,

Листы дрожащие, непонятый алхимик,

Реченьем пурпура и крови покрывал.

Как зыбким ладаном, овеянный отцами,

Сын человеческий, сыновством ты болел;

И выкликал, трубя над горными мирами,

Аскет и праведник, – бессмертье грешных тел!

2. Заставка

Высокий серый крест… У мшистого подножья

Желтеет тускло шар на скрещенных костях.

Вдали – гряда холмов. А сверху:Нива Божья.

Славянской вязию гласит поблеклый стяг.

Адамов череп там возник из бренной персти,

Но в ужасе глазниц подъята тьма гробов:

Так когти льдистые владычной древней смерти

Еще свирепее под молотом веков!

Эдема бедный Царь, на дне времен не ты ли,

Как божий сын, сиял в безгрешной наготе,

И то тебя — Тебя — нагого пригвоздили

Твои сыны, вверху, на сером том кресте?

…А там холмы, холмы… И сверху: Нива Божья,

Вписал Неведомый на полинялый стяг

И опочил, припав у серого подножья,

С нетленной лилией в хладеющих перстах.

IV. ГИМН ПРЕДКАМ

То верно был монарх, кто взора жадной тягой

Тарпана дикого сдержал привольный лёт;

Чей клич, как первый конь, носился пред ватагой

И заклинал, грозя, и в дальний звал поход.

Нагой среди нагих, седым крылом орлиным

Холодный блеск чела по праву оттенил;

И первый тот венец за первородным сыном

Копьем жестоких битв, не дрогнув, закрепил.

То верно был пророк, кто на костер гудящий,

Кудрявый, радостный, юнейший из костров,

Пролил всю кровь свою и, бледный, пал средь чащи,

Как жертва сладкая для трапезы богов.

Любовь вам, пращуры, чьи трепетные жилы,

Как узы строгие, на хаос налегли,

А сердца рдяный угль и чресл слепые силы

Вещали тайну солнца и земли.

И это был поэт, кто в темном реве ветра

Ловил крылатую души своей печаль

И звуки первые размеренного метра

Одни, свистящие, любил в тебе, пищаль;

Кто в шее лебедя провидел выгиб лиры,

В кудрях возлюбленной искал поющих струн;

Блуждая по горам, на красные порфиры

Врубил, восторженный, сплетенья первых рун.

И это был поэт, кто крик любови жгучей

Бросал одним волнам песчаных берегов

И слушал перезвон дождя, смеясь под тучей,

И руки простирал за трубами громов.

О, пращуры, когда внимаю бури ропот,

И злоба вьюжная кружит отмерший лист,

Мне будто слышится набегов буйный топот

И тяжких ваших стрел неверный, резкий свист.

Не вы ль проноситесь, овеянные мглами,

Будить и влечь сынов к невиданным огням,

Чтоб кровью жертвенной и гулкими струнами

Ваш дух живой отдать иным векам?

V. КОВЫЛЬ

Где только плуг пройдет, ковыль, волшебство степи,

Развеется, как серебристый дым;

И дикая страна немых великолепий

Отступит вглубь, за пастырем своим.

С печальным рокотом встревоженные волны,

За валом вал, спеша, прольют гурты;

Верблюдов проплывут чудовищные челны,

Качая рыжекосмые хребты.

И косяки коней сомкнет гортанным кликом,

Арапником над головой свистя,

Широкоскулый всадник с медным ликом,

Родных степей любимое дитя.

За пыльным облаком, без дум и без желаний,

Исчезнет, как непонятая быль;

И, уходя, свернет ковры бесценных тканей, –

Жемчужный и серебряный ковыль.

VI. ТУЧИ

Есть тучи бурые, как стая злых гиен,

Косматых, мстительных и никогда не сытых,

С промозглым холодом струящих гробный тлен

Своих дыханий ядовитых.

Они приходят в дни грозой чреватых лет,

Когда разгул стихий так хмелен и беспечен,

И ливень, брошенный для варварских побед,

Поникшими полями встречен.

Они приходят к нам, когда, в закатный миг,

Лиловый тусклый диск из щели косо глянет

И в лужи кровь прольет, презрителен и дик,

И в бездну дымчатую канет.

Тогда-то, с севера, на пепельный покров

Нежданно ринется, друг друга обгоняя,

Ватага желтая с оскалом злых клыков,

На бой развернутая стая…

В торговой слободе, по суетным делам,

Тоскующий, я жил, сжигая дни за днями;

Средь жадных прасолов трактирный слушал гам,

Смеясь за водкой и груздями.

Касанья цепких рук, делецкий разговор,

Развинченный орган и этот дым зловонный, –

Весь кем-то для меня придуманный позор, –

Я нес, холодный, непреклонный.

А вечером глядел сквозь потное окно

На небо сизое, на жидкий луч закатный,

На скачку бурых туч, и было мне дано

Раскрыть их символ непонятный.

Они бегут туда, бурно зло прошло,

Где всё ненастьями убито или смято, –

Гиены жадные, – и правят ремесло,

Им предназначенное, – свято.

VII. «Порвался мертвый полог забытья…»

Порвался мертвый полог забытья:

Внезапный ужас сердце ускоряет.

Виски стучат… — Зачем я здесь? Кто — я?

И чья игра из бездны забытья

Меж этих стен, как кость, меня бросает?

С игральной костью сопряженный дух

Восстал, дивясь… И были непривычны

Тень головы, руки и светлый круг

На потолке. И чуждо резал слух

Гудящий бой часов, как зов иноязычный.

Да, – я летел… Я пережил позор…

Рука у сердца, ослепленный взор,

И стыд пылал, как факел, на ланитах.

Склоню колена… Мягче – на ковер.

И глажу перья крыл моих разбитых.

А там?.. Бессилен мозг. Душа молчит.

Разбились, выпали божественные звенья.

Я перья глажу… Нет, крыло не полетит!

Лишь маятник из глубины стучит,

Да серым пеплом сыплется забвенье.

VIII. «Мой хранитель в орлянку играл…»

Мой хранитель в орлянку играл,

И высоко меня он метал.

Выше гор, и лесов, и озер

Поднимался я, весел и скор.

– Будь орел! – он вскричал и замолк;

А другой усмехнулся, как волк.

Выше гор и озер я летел,

Ярче солнца в лазури горел.

– Выбирай. Обретаешь ты власть

Возлететь, устоять или пасть. –

И я – стал… Размышлял… И стрелой

Падал ниц, повлеченный землей!

И хранитель в смущеньи поник,

Побледнел затуманенный лик.

А другой взял суму, развязал,

Горсть открыл и бездумно мигал.

IX. «Когда Господь метнет меня на землю…»

Когда Господь метнет меня на землю, –

Как кошка блудная о камень мостовой

Ударюсь когтем я и гневный вопль подъемлю;

И, выгибаясь жилистой спиной,

Гляжу к Нему: с улыбкой наблюдает

Мой жалкий вид Господь – и, сумрачен, бреду…

Потом кричу: «Ты прав! Душа моя пылает!

Ты прав!» – кричу в молитвенном бреду.

И смотрит Он. Рука Его подъята,

И я бегу, и на руки Его

Бросаюсь, и ложусь так беззаботно-свято;

И гладит Он меня, лаская: «Каково?»

X. ВОДОПАД

О Mort, vieux capitaine, il est temps! levons l’ancre!

Ce pays nous ennuie, o Mort! Appareilions!

Baudelaire

О волны хмельные, о сосны вещей дремы.

Хоругви строгие зубчатых мудрых елей!

Грозящий гулкий смех, воркующие громы

Зеленых рокотов, алеющих веселий!

Ты, книга бурная псалмов, от века петых,

Меж скал раскрытая на древнем аналое,

Склонись к призывам рук, молитвенно воздетых,

И погаси в груди смятенье роковое…

А нет – благослови на путь к безвестным странам.

Прыжок слепой тоски оплачьте, волны, пеньем;

И, буйные, опав над телом бездыханным,

Пролейтесь благостным заоблачным виденьем!

И, прилетев, ту песнь подхватит хор метелей,

Помчит к горам, кружась от сладостной истомы…

О, волны хмельные, о сосны вещей дремы,

Хоругви строгие зубчатых мудрых елей!

XI. БЕСКРАЙНЫЙ ПУТЬ. Сонет

Полярными пионами венчана,

Пирует твердь над бледностью снегов,

Над башнями лазоревых дворцов

У берега холодного Мурмана.

Узывный бубен древнего шамана,

Утишь круженье огненных духов!

Олени ждут, и самоед готов, –

И белая приветлива поляна.

Бескраен путь, а нарты так легки!

Мне к небесам, играючи, снежки

Подбросить хочется, – но уж возница

Заносит жердь… Ветвистые рога

Качаются, – и мы летим, как птица,

Взметая вихревые жемчуга.

XII. ИСКАТЕЛИ

Вам по плечу и, знаю, нужен

Чудовищный и тяжкий шлем

И трубка гибкая, – затем,

Что вы – искатели жемчужин.

Зовут, манят во мглу пучин

Волшебства зарослей пурпурных,

Лилеи в известковых урнах

И сангвинический дельфин.

Морской конек на ваше пламя

Круглит, дивясь, беззубый рот;

Звезда заденет и падет

И слабо хрустнет под ногами.

И золотистых рыб игра

Овеет вдруг, как лист осенний…

Но уж, виясь из клуба теней,

Плывет змея… Пора, пора!

Под грузом непосильной тяги

Вы рветесь ввысь – к земле родной.

Любовь владычицы морской

Не вам – лукавые бродяги!

Руно червонное кудрей,

Томящий хвост осеребренный,

И лучший перл – тоски влюбленной

Из бледно-голубых очей –

Тому, кто, с тайной грустью дружен,

Приплыл к ней бледный – наг и нем…

Он презрел этот мудрый шлем,

Вы, похитители жемчужин!

XIII. «Я не искал крутых дорог…»

Я не искал крутых дорог

На обездоленные скалы;

Их очерк был так дивно строг,

Мои шаги – так скорбно малы!

От глетчера поток бежал

И пенился, и голос гневный,

Ударясь с кручи, разрывал

Ручьев долины хор напевный.

И в огненных лучах, зардев,

Свергались, ухая, лавины;

А гром гремит, как ярый лев,

Гремит и бьется о стремнины.

И чей-то исступленный лёт,

Свой путь означа буреломом,

Безмерной скорбью сотрясет

Столетний лес вослед за громом…

Мне не искать святых дорог

На цепенеющие скалы,

Где на заре глядится Бог

В золотосиние кристаллы.

XIV. «Как столб, иссеченный в горах, один, затерян…»

Как столб, иссеченный в горах, один, затерян

У нисходящего пути,

Приказу древнему самозабвенно верен,

Я не могу сойти;

Я не могу сойти в роскошные поляны,

Где труд и пир людской,

Где нивы спелые грустят благоуханны,

Когда спадает зной.

И странен я и дик для вас, бегущих мимо, –

Посмешище и грех, –

Но сердце темное мое неуязвимо,

Сокрытое от всех.

Лишь тот один, кто здесь меня оставил

И пригвоздил пяту,

Тот ведает, что, – против ваших правил, –

Я на моем посту.

XV. «Не люби на земле ни леса, ни луга заливные…»

Не люби на земле ни леса, ни луга заливные, –

Над полями, над бором люби монастырские главы;

Темносиние главы и звезды по ним золотые,

Колокольный отгул и седины затворника-аввы.

Припечатанный лаптем, на звоны бегущий проселок

Где в железах поет юродивый, алкающий боли;

И, белея платками, присела толпа богомолок,

Распуская узлы и грустя про земные недоли.

И над озером тихим, где тянутся братские тони

И огромными хлопьями падают белые птицы,

По-над рокотом пенистых волн, в опрозраченном звоне

Ты услышишь серебряный голос Небесной Царицы.

XVI. ХРИСТОВА НЕВЕСТА

Хрусткой ночью путь-дороженька ведет,

Хрусткой ночью глаз Лукавый не сомкнет.

Ты иди, моя смиренница, иди,

Ничего, душа, не бойся и не жди!

Льдистой ночью исчисляются дела,

Льдистой ночью закаляется стрела.

Непорочная, иди себе да пой –

И жива пройдешь под вражеской стрелой.

Синей ночью сопрягаются пути, —

Синей ночью, одинокая, иди.

А увидишь если беса под кустом,

Огради себя ты Спасовым крестом.

Чуткой ночью замыкается кольцо,

Чуткой ночью открывается лицо.

Ах, не нужно бы, не нужно бы кольца,

Всё идти бы без оглядки, без конца!

Чтоб тропинка да за горы поднялась,

Через звездные узоры повелась…

Зоркой ночью путь-дороженька ведет,

Зоркой ночью глаз Лукавый не сомкнет…

XVII. СКИТЫ

Они горят еще – осколки древней Руси –

В зубцах лесной глуши, в оправе сизых вод,

Где в алый час зари, распятый Иисусе,

Любовный голос Твой и плачет и зовет.

Чуть из конца в конец неизречимый клекот

Небесного Орла прорежет сонный бор

И сосен мачтовых ответит струнный рокот

И запоет в груди разбуженных озер;

И, за свечой свеча, разверзнут очи храмы –

Кругом у алтаря, как черный ряд столпов,

Сойдутся иноки, торжественны и прямы,

Сплетать живую сеть из верных тайне слов.

Там старцы ветхие в священных гробах келий,

Где дышит ладаном, и воском, и смолой,

Уж видят кровь Твою, пролитую сквозь ели,

И воздвигают крест иссохшею рукой.

И в алый час зари, распятый Иисусе,

Как голос Твой томит и манит и зовет

Разрезать плен сердец – к осколкам древней Руси,

К зубцам лесной глуши, к оправе сизых вод,

К сиянью алтарей и чарованьям строгим

Стихир таинственных, чтоб сетью властных слов

Жемчужину любви привлечь к сердцам убогим

Из царства розовых и рдяных облаков.

XVIII. СТАРЦЫ

Волы священные – Иосиф, Варсонофий, –

Глубоко взрезали вы скитские поля.

И белый – тих и благ, а сизый – тем суровей,

Чем неподатливей заклеклая земля.

На жесткий ваш ярем, два сопряженных брата,

В лучистом трепете нисходит крестный знак;

И с ликом огненным божественный Вожатый

К отцовым пажитям ведет ваш мерный шаг.

Две кельи связаны объятьем низких сводов,

Две дружные сестры у нежно-алых врат;

Их окна зрячие, презрев дрему и отдых,

В седую мглу ночей без устали глядят…

Глядят на дремный бор, что глуше всё и старей,

На перегиб тропы, завитой меж стволов,

Где тихо шествуют Амвросий и Макарий

Прозрачной радугой в лиловый сон снегов.

XIX. ИКОНА

Я не один, когда с таинственной иконы

Предтеча Господа, Архангел окрыленный,

Глазами дикого, пустынного орла

Глядит, пронзительный и острый как стрела,

И в согнутой руке, глася о грозном чуде,

Подъемлет голову кровавую на блюде.

Хладеют сумерки, и желтый вечер строг.

Из скал зазубренных, опоры смуглых ног,

Кривится тощий куст, а у корней, под древом,

Секира брошена, отточенная Гневом,

И свиток выгнулся, как разъяренный змей,

Готовый броситься в сумятицу людей.

Я не один, когда с крылатым Иоанном

Я, духом пробудясь, пою о несказанном,

И в тихие часы мне, как своя, близка

Меж скал гремящая пустынная тоска,

И пальмы стройные, и волны Иордана,

Где, верую, моя запекшаяся рана

Тобой омоется, а перст укажет твой,

Вдали Идущего с поникшей головой.

НА ЛОНЕ РОДИМОЙ ЗЕМЛИ

И распяты копны крестами старинными

На лоне родимой земли…

I. «Ударил гром. В ночи бездонной…»

Ударил гром. В ночи бездонной,

Раскрыв пурпурные глаза,

На колеснице окрыленной,

Как фурия, летит гроза.

Там – треск осей и ржанье коней,

И бледных грив слепящий взлет;

Здесь – шелест листьев на балконе

И в сердце – жути тонкий лед.

Что ты несешь родимым нивам

Под громыхающей пятой,

Сердцам унылым и пугливым,

Царица ночи боевой?

Ломящий вихрь? Кристаллы градин?

Огонь, что нищий дом сожжет? –

Дать сок от лучших виноградин –

Довлеет сердцу в свой черед.

II. БАГРЯНОРОДНОМУ

Кремлевый дуб, один ты близ опушки взрос

Широк размах ветвей державных;

Чело кудрявое над лесом ты вознес

И трепет листьев своенравных

Гармонию творит неведомых услад

В часы вечерних откровений,

И пляска легкая доверчивых дриад

У ног твоих колышет тени.

Лесные голуби в развилине суков

Найдут семейственным заботам

Прибежище и мир под сению листов;

Замедлит сойка перелетом

На маковке твоей, лазоревым крылом Кичася…

Безмятежный, строгий,

Ты всем окрест отраден и знаком,

Откроешь всем свои чертоги.

Когда же, в осени, вдруг бурей омрачен,

Воспримешь гневную завесу,

Ты, мнится, сам той бурей порожден

И злую мать бросаешь лесу.

III. БЕРЕЗА

Остановись. Смотри, как хороша сквозная

Игра моих листов… Уж больше сотни лет

Тростинку хрупкую сажал твой грозный дед,

О лаврах боевых мечтательно вздыхая.

И он мне изменил – в двенадцатом году.

А я росла в громах иных, воздушных ратей…

Вы, страсти грозные и взрывы злых проклятий,

Когда металась я в горячечном бреду! –

Я вас осилила!.. Иного поколенья

Неслась ко мне волна – лазурный, нежный сон;

И кроткий человек, осмеян и влюблен,

Лишь мною понятый, бродил, как привиденье…

И ночью вешнею ко мне издалека

Домчалась песнь любви… Как сладко шелестели

Юнейшие меня, и серьги в лад звенели,

А соловей молчал под чарами смычка.

Я выше всех росла и стала я – царица.

Я мантию снегов, мой горностай, люблю.

Приди: моя кора – как чистая страница,

Белей, чем тело жен, – тебе ее даю.

Мой ствол – как столп небес. Я древняя береза.

Я как своей – горда мне близкой синевой;

Но ветвь поникшую родню с твоей мечтой

И трогаю чело, как трепетная греза.

IV. НА БАЛКОНЕ

Стихи прочитаны, приветы отшумели,

И самовар погас. – Молчи и слушай ночь.

И совы, может быть, про то, что не сумели

Мы воплотить в слова, проплачут нам — точь-в-точь.

Ты слышишь? Вот они, раскатистые кличи,

Где робкая мольба вдруг перельется в смех,

Смех истерический, русалочий — не птичий…

И снова жалоба – на смутный миг утех.

А полночь звездная тиха, – и месяц нежный

На небе выведен, как некий тайный знак;

И шепоты в листах о доле неизбежной,

О том, что путь любви прорежет злой овраг…

Куда умчало нас? Иль мы не на балконе.

Где недопитый чай и бедный том стихов,

А в мире чудом вдруг открывшихся гармоний

Божественных и музыкальных сов?

V. ИВОЛГА

В сады моей страны и хмурые дубровы

Ты солнце тропиков на перьях принесла;

И строгой красоты нарушила основы,

Вся – слиток золота, и уголь – два крыла.

И крик твой радостный волшебною валторной

Как вызов прозвенит, как дерзостная весть,

Что для любви моей медлительно-упорной

Есть солнце жаркое, и счастье тоже есть!

Когда по синеве пологими волнами

Ты мягко кинешься, твой золотистый след

Хочу я задержать широкими глазами,

В душе зарисовать отрадный силуэт.

В сады моей страны и строгие дубровы,

Вся – слиток золота, и уголь – два крыла,

Ты образ женщины любимой принесла,

С ноги заточника снимающей оковы.

VI. «Я пью мой долгий день, лазурный и прохладный…»

Эрнесту Кейхелю

Я пью мой долгий день, лазурный и прохладный,

Где каждый час – как дар и каждый миг – певуч;

И в сердце, трепеща, влетает рдяный луч,

Как птица райская из кущи виноградной.

Я пью мой синий день, как брагу хмелевую

Из чьих-то смуглых рук, склонивших древний жбан.

От утра до зари брожу, смятен и пьян,

И землю под ногой жалею и милую.

И тайно верится, что в струях этой влаги

Отныне и вовек душа не отцветет…

Но тише… Меж дерев – ты слышишь? – Бог идет.

И ветви, заалев, колышатся, как стяги.

VII. ФЕВРАЛЬ

Уж истощил февраль последние метели, –

Сегодня синева, и солнце, и капели;

И тронули сугроб предвешние лучи.

Иссиня-черные клювастые грачи

Над первой лужицей ступают осторожно.

Крыльцо уж высохло, и сельской деве можно,

Накинув на лицо лазоревый платок,

Без шубки выглянуть на солнечный припек

И поцелуй принять от берегов далеких;

Меж тем, как бережно два парня краснощеких

На долгих поводах проводят у крыльца

В попоне праздничной гнедого жеребца.

VIII. РАННИЙ СЕВ

Лишь воды вешние в оврагах отыграли

И озимь тронулась – прозеленели дали;

И, спячку долгую с трудом преодолев,

Тушканчик выбежал взглянуть на первый сев.

Из деревень, бренча, съезжают сохи к нивам;

Влекутся бороны, и сосункам пугливым

За кроткой матерью не спрятаться никак;

Спокойней стригуны: их юношеский шаг

Степенен и ленив, а морды, то и дело,

К телеге, где овес, склоняются несмело…

Вот пашня рыхлая. И каждый черный ком

Рассыплется в руках, едва его сожмем…

Соха налажена. Старик проводит лехи.

Севалку поднял сын – не видно ли прорехи;

И, осенив крестом широкий белый лоб,

Рядно отворотил и семена загреб.

IX. «В сизые волны речные юноши, сбросив одежды…»

В сизые волны речные юноши, сбросив одежды

И долгогривых коней метким прыжком оседлав,

Бойко вступают. Храпят боязливо добрые кони,

В брызгах и плесках зыбей мерно копыта взнося.

Там, где студеней бегут родников потаенные струи,

Прянули юноши вдруг, рядом с конями плывут;

Снова и снова взлетают на скользкие зыбкие спины,

С кликом победы лучам стройные кажут тела.

Этот, – могучий плечами, раскинувши смуглые руки,

Ржанью коней подражал, – тот, – горделивый нарцисс, –

Нежной рукой подбочась, заслушался песни далекой,

Рокота первой тоски зорких и ласковых дев.

X. «Любишь ржавых тростников…»

Любишь ржавых тростников

Полусонное шептанье?

Любишь утренних часов

Золотое одеянье?

Любишь дни, как валуны,

В синь реки бросать без счета?

Любишь степи? Табуны?

Ветер? Шмелей диких соты?..

Любишь – Бог тебя дарит!

Выбирай коня любого, –

Вихрем взвейся… Гул копыт

Сердцу слаще говорит,

Чем докучливое слово.

XI. ВЕЧЕР

Слышишь ли иволги голос влюбленный

В куще зеленой?

Видишь, как ласточки вьют хороводы

В синих просторах Пьянящей свободы?

Трав подрастающих шорох,

Шепоты в чаще цветочной,

Повисшей от неги…

Грохот порожней телеги,

Где, стоя, красотка несется;

За первой – вторая…

И парень смеется,

Скоком ее догоняя, –

Сельских ристаний

Нестройные клики!

Меж тем как багровый, великий

Расточитель желаний,

Могуч и безгрешен,

Трогает ложе земли, лиловой чалмой занавешен…

XII. ДЕНЬ ТУМАНА

Тихий день тумана струйно-белого

Над рекой, над бором и лугами, –

Передышка лета всепобедного,

Утомленного льстивыми хвалами.

Влажный сноп, оставленный, не вяжется,

Не свистит косы стальное жало.

В праздный день скорей усталость скажется;

И клубы из труб струятся вяло…

Дымка неги вьется над равнинами,

В грезах смерти поникают злаки;

Красный царь с очами соколиными

На охоте позабыл о браке.

Краток отдых лета перед родами

Над рекой, над бором и лугами, –

Сон царицы с синими глазами,

Утомленной хвалебными одами.

XIII. «Тревожен лепет темных верб…»

Тревожен лепет темных верб,

Вздыхает красная пшеница;

Заносит позлащенный серп,

Склонясь, божественная жница…

Час совершений и ущерб!

И колос жизнь предать готов

Янтарной горсти спелых зерен;

И лишь насмешливо упорен

То здесь, то там, — со всех концов, —

Немолчный бой перепелов.

XIV. КАЗАНСКАЯ. Сонет

И вот они – кануны сельской страды.

Под липняком толчется мошкара;

И, жарким солнцем залито, с утра

Цветет село, что маков алых гряды.

Владычице мы поклониться рады,

А колокол гудит: пора! пора!

Но смутен лик под ризой серебра

И красными миганьями лампады.

А вечером, при трепете зарниц,

Тревожны взлеты диких, вольных птиц

Над слабо плещущей, заросшей речкой;

И в полумрак малейшей между хат

Заглянешь Ты, – где, возлюбя, почтят

Смиренную копеечною свечкой.

XV. ДРОФЫ

Вы не верите нам… О, как знаете

Вы нас, — дрофы мудрые, сторожкие…

Как будто беспечно гуляете,

А заходите в межи – заросшие.

Вы крылами широкими, мощными

Плеснете – и тихо отходите;

И кругами своими урочными

За собой обманчиво водите.

Наши кони ничуть не страшны вам,

Отвратительны – бледные лица!

Но чужда своевольным порывам

Умудренная степью птица.

Безопасно по жнивью гуляете:

Не дохватят винтовки мелькнувшие…

Вы нас знаете, мудрые, знаете,

Глубже нас в нашу ложь заглянувшие!

XVI. «Я не сменю на вас, возвышенные грезы…»

Я не сменю на вас, возвышенные грезы,

Мой тихий серый день,

И крик сорок, насевших на плетень,

И бедный гул моей березы.

И по тропам спускаюсь я неспешно

К обрыву над рекой.

Парит бездумно взор над сизой чешуей,

А сердце стонет безутешно.

И этот стон, как будто извлеченный

Из гулких тростников,

Растет, подьемлется, – как небо однотонный,

Как полог серых облаков…

XVII. ПАМЯТНИК БРАТА

Ах, верно, мертвецам покоя не найти

И в матери-земле!.. И нет черты заветной:

Твой бедный памятник велели нам снести,

Дождями вымытый твой столбик безответный!

Живым всё места нет… И ветхий сельский храм,

Болея и кряхтя, разверз объятья шире

Таким же, как и он, убогим старикам

И детям ласковым, как ты, уснувший в мире.

Но нет… К тебе стучат, и холмик твой разрыт…

И больно, что ты там, – стенами окруженный,

Что птица ранняя весной не прилетит

К твоей проталинке, пригретой и зеленой.

XVIII. БЕЛЫЕ ВЕТКИ

Колыхались бледные гардины,

Манили блуждать и вздыхать;

Цветом яблонь томились куртины,

Когда умирала мать.

И кукушка золото ковала,

Обещала нам долгий век,

А рука на руке лежала,

И темнели провалы век…

Голосящая нота псалтири,

Огоньки, огоньки – как в бреду,

И мечта, что лучшее в мире —

Это белые ветки в саду.

XIX. «Вы прошли, как листва прошлогодняя…»

Вы прошли, как листва прошлогодняя,

Вы, смиряясь, легли под кресты,

Чтобы внукам дышалось свободнее

И пестрели над тленом цветы.

Чтобы в ночь половодья безлунную

К вам сбегали, журча, ручейки

И, упав на ограду чугунную.

Заплетались две милых руки.

Если вешние стрелы нас маяли,

Нам так любо у тихих отцов,

Что, как снежные куклы, истаяли

На распутьи ребячьих годов.

XX. НА ЛОНЕ РОДИМОЙ ЗЕМЛИ

Близ пруда брожу и пою под осинками,

Репей рассекая хлыстом,

А пруд мне кивает кугой и кувшинками,

Обласканный ранним лучом.

Из чаши лазурной на желтые пажити

Прольется томительный зной;

И миги промчатся – провеяли, скажете,

Стрекозы над рябью стальной.

Вот косы пришли и звенят над равнинами…

Ряды золотые легли;

И распяты копны крестами старинными

На лоне родимой земли.

И миги, сменяясь, промчатся за мигами;

И, жизни свершая чертеж,

Закованный в годы, как в цепи с веригами,

Согбенный ты снова придешь.

Рукой заслоняясь от солнца, с усилием

Поймешь, как осинник подрос;

Опять умилишься над злаком и былием

И свисты почувствуешь кос.

И пруд, изумрудной затянутый ряскою,

Меняя загадочный лик,

Покажется вещей и мудрой присказкою

В предсмертный и радостный миг.

ИНТИМНЫЕ ЛИКИ

Гр. Алексею Н. Толстому

I. ПАМЯТИ ФЕТА

У парка дремного, где на заре весенней

Рокочут горлицы среди зеленых теней;

Где в ризе золота, воздушный иерей,

Взывает иволга под куполом ветвей, –

Просторный, белый дом, уютный и прохладный,

Обвитый дикою лозою виноградной,

Как бы расцвеченный лирической мечтой,

Лелеял бережно твой вдумчивый покой.

Белели яблони в расчерченных куртинах,

И ранний первоцвет ждал песен соловьиных,

И ждали соловьи, когда ты выйдешь к ним,

Старик болезненный, но с пламенем живым

Неутолимых глаз, влачащий слабо ноги,

И станешь, охватив колонну, на пороге…

Лениво громоздясь, воздушных облак рой

В лазурной высоте проходит над тобой;

Сонливый ветерок, дохнув, на кольцах ржавых

Натянет полотно – и опадет на травах;

И белая твоя взовьется борода

От вздоха жаркого, забывшего года…

Ты в светлой комнате… Твой профиль хищной птицы

Заостренную тень на белые страницы

Бросал, а зайчиков лучистая игра,

Лаская череп твой, скользила у пера;

Меж тем, как радуга из песен восставала

И вещим таинством два мира сопрягала.

II. УТРО ОХОТНИКА

Еще тенета паука

Волшебны в бисере росистом;

Еще замглевшая река

Прибережного кулика

Не внемлет перекрестным свистам;

Еще бакчи столетний страж,

Приметив, как подъемлет донце

Подсолнечник, – бредет в шалаш

И проворчит, кряхтя: шабаш!

Оставя караульным солнце.

Деревню лиловатый дым

Волнистым ладаном окурит,

И, прозвоня ведром своим,

Лучом обласкана рдяным,

Молодка томный глаз прищурит; –

А уж псари ведут на двор

Коней, – и ты, степной патриций,

Спешишь, под завыванье свор,

Чтоб кончить твой вчерашний спор

С ушедшей в камыши лисицей!

III. НА ВЫБОРАХ

С. С. Романовскому

Да здравствует задорный треск шаров

И ящики загадочных избраний;

Мундирный блеск и рокот голосов, –

Внезапный взрыв призывных восклицаний!

Пожатья рук и сочный поцелуй, –

И на руках взлетает предводитель!

И острый ток шампанских пенных струй

Широко льет румяный победитель.

Я слушать вас любил с досужих хор,

Шумливые российские дворяне.

Смотрю, дивлюсь… Потом слабеет взор, –

Вы там, внизу – в мистическом тумане…

Меж тем со стен, где бледных досок ряд

Златят имен немые вереницы, –

На буйный пир таинственно глядят

Блестящие холодные гробницы.

IV. ДОМ ДЕДОВ. Сонет

Ты не для жизни, нет, – для томной мелодрамы

Построенный, стоишь, дощатый серый дом,

Где стекла – в радугах, и покосились рамы

С сердцами по углам, поросшими грибком.

Здесь были до конца меланхоличны дамы…

Как нежно клавесин журчал и пел о нем!

Но франты ловкие ловили легче гаммы

Записку жгучую с надушенным платком.

И тонкий аромат красивого порока,

Насквозь провеянный дыханьем злого рока,

Струил трагический и пряный пустоцвет;

И сколько шепотов носилось в темных залах,

Когда оглядывал в раздумьи пистолет

Вивёр, развенчанный усмешкой губок алых!

V. ПОРТРЕТ В КАБИНЕТЕ. Сонет

В шлафроке стеганом, над грудью утучненной

Чубук подъемлет он как некий властный жезл;

Десница ж мягкая с истомой полусонной

Качает плавно кисть пурпурную у чресл.

На блеклом бархате резных огромных кресл

Как светел воск лица и череп обнаженный!

А над челом кумир Киприды благосклонной

Восставил друг искусств и судия ремесл.

Припухлые глаза, не ведая печали,

От дней медлительных лазурность потеряли, –

Лишь тлеет искорка в хладеющей золе.

Отец для поселян, а к девам пуще ласков,

Он весь тут до конца. – Прибавьте на столе

Том кожи палевой с тиснением: Херасков .

VI. ЦЕРКОВНЫЙ СТАРОСТА. Сонет

Ты был простой и тихий человек

И в сюртуке ходил ты длиннополом;

Краснел как девушка, детей не сек

И не блистал ни сметкой, ни глаголом.

– Стань ктитором! – тебе однажды рек

Сам протопоп. В молчании тяжелом

Ты сгорбился, потупя пленку век,

Зане ты был смиренным мукомолом.

И двадцать лет по церкви ты бродил

С тарелкой жестяной, покуда сил

Хватало. Колокол, тобой отлитый,

Так сладок в ночь, когда затихнет мир,

Что для тебя, почивший под ракитой,

Он, – верю, – слаще лучших райских лир.

VII. ПРИКАЗЧИК

Дорожкой полевой в потертом шарабане

Ты не спеша трусишь… Луга еще в тумане;

Но встал ты вовремя: ты правишь ремесло.

Картуз, надвинутый на хмурое чело,

В рубахе кубовой твой стан отяжелелый,

Степная крепость мышц и шеи загорелой,

В перчатке замшевой огромная рука

И длинный жесткий ус, седеющий слегка,

На грунте желтых нив и неба голубого, —

Как много для меня храните вы родного!

Лошадка круглая, не требуя вожжей,

Бежит размеренно – ни тише, ни скорей.

Ты должен осмотреть порядки полевые:

Потравы нет ли где, идут ли яровые,

Шалят ли овражки; не виден ли жучок…

Телега встретится: соседский мужичок;

Поклон приветливый – и вольная дорога. –

Ты тронешь козырек и поворчишь немного,

Что, в рожь заворотив, погложет как-никак

Клячонка тощая тобой хранимый злак.

На полку едешь ты. Там вольный распорядок.

Подолы подоткнув, рассыпались меж грядок

Девицы шустрые; не молкнет яркий смех…

Мелькнет вдруг молодость и первый сладкий грех,

И первое «люблю» полольщицы-дикарки

В глазах, расширенных как у пугливой ярки,

Что нож почуяла от любящей руки

И блеет и дрожит, исполнена тоски…

И снова никого… Кругом простор да тишь.

Поводья натянув, на пашню ты катишь,

А чибис, вспугнутый над ржавыми лугами,

Кружит и плачется и хлопает крылами…

Уж солнце высоко, и недалек обед.

Ты повернул – домой… Подруга многих лет,

Смирившая твой пыл своей природой прочной,

Завидя шарабан в окошечко молочной,

Поспешно кубаны на ледник отошлет

И, сплющив нос, к стеклу губами припадет.

VIII. ПОВАР

Ходит черный при луне

Таракан по балалайке

И бренчит о старине

Да о белой молодайке.

На плите вода шипит,

Жаром пышет поварская. –

За окном сверчок трещит,

Смотрит звездочка, мигая…

– Спишь ты, старый? – И стучат

Девки шустрые в окошко.

За картинами шуршат

Прусаки… Мяучит кошка.

Замирает при луне

Таракан на грустных струнах,

И бежит по седине

Серебро от струек лунных…

Ну, играй же, таракан!

Запляши на балалайке!

– «Ночь раскрыла сарафан,

Светят груди молодайки!»

БОГИНИ

I. БОГИНИ

Их было две по сторонам балкона,

Отрытые из древнего кургана,

Две бабы каменных, широкоскулых

И с плоским носом — две огромных глыбы,

Запечатлевших скифский вещий дух.

И милый дом, восставшие от праха,

Вы сторожили, мощные богини,

С улыбкой простоватой и жестокой

На треснувших, обветренных губах…

Одна была постарше, с вислой грудью.

Ее черты казались стерты влагой:

Быть может, сам великий, синий Днепр

Ее терзал в порыве покаянном, –

Владычицу греховную зачатий, –

И мчал к морям, с порога на порог.

Другая, юная, еще хранила облик

Девический; граненых ожерелий

Тройная нить ей обнимала шею,

Округлую и тяжкую, как столп.

О, серый камень, как томил ты дивно

Ваятеля, – как мучил он тебя,

Чтобы мечту пылающих ночей

Привлечь к твоим шероховатым граням!

Когда ко мне прекрасная хозяйка.

Чуть улыбаясь, шла с балкона, в блузе

И пышных локонах, кивая головой,

И становилась, опершись на плечи

Одной из двух таинственных богинь, –

О, что тогда в груди моей кипело…

Я слышал речь ее, с едва заметным

Акцентом польским, целовал персты

И увлекал от каменных чудовищ

К террасе, завитой плющом тенистым…

А там, внизу, они стояли грузно,

И каменные плечи их серели

Непобедимой, вечной, мертвой мощью…

II. В ОСЬМНАДЦАТЬ ЛЕТ

В мой городок из северной столицы

Глухой, метельной ночью я скачу

Услышать смех двоюродной сестрицы.

Я юный ус порывисто кручу,

Бубенчикам заливистым внимаю

И ямщику нелепости кричу.

Оборотясь, кнутом он машет: знаю!

(А борода – как глетчер, и в глазах

Лазурное приветствие читаю.)

Вкруг фонарей танцует снежный прах;

Дымится пар над крупами лошадок

И свищет ветер в гривах и хвостах.

И этот свист, как голос лирный, сладок

Под сводами торжественных ворот

(Являющих возвышенный упадок).

Вот белый дом. И здесь она живет…

Молчите, бубенцы! И тихо мимо

Дверей заветных он меня везет.

Горит душа, больной тоской томима,

И к лону нежной девушки мечта –

В осьмнадцать лет! – влечет неудержимо.

«Теперь скачи!..» Знакомые места:

Дрема домов, что выбиты навеки,

Как в бронзе, в детской памяти. Креста

Серебряное пламя; шар аптеки…

Там – сад во мгле… Всё за сердце берет!

И грезится: вот приоткроет веки,

Шепнет: «целуй!» и как дитя уснет.

III. РЕБЕНКУ

Смеясь идешь, но с твоего пути

Я сторонюсь и, головой качая,

Шепчу:

– Дитя, повремени цвести.

Не раскрывайся, роза, ласке мая!

Они страшат – твои тринадцать лет

И этот профиль горного орленка,

Глаза огромные – их тьма, их свет, –

И алость губ, очерченных так тонко,

И платьице в широких кружевах…

Скажи мне – зеркалу ты верно говорила

Слова любви с улыбкой на устах?

И мать печальная, не правда ли, бранила

За долгий, нежный и пытливый взгляд?

Не прекословь… Склоненные ресницы,

Сокройте ясные глаза отроковицы:

Пусть тайну женскую до времени хранят.

IV. «Ты помнишь ли тот день, когда в саду отцовом…»

Маргарите Бородаевской

Ты помнишь ли тот день, когда в саду отцовом

Вдруг изнемог наш смех… И ты была в лиловом

И с лентой венчиком, и голос твой звучал

Как сладостный рожок среди вечерних скал;

А клены стройные сквозистыми перстами

Гасили острый луч и зыбились над нами, –

И падал изумруд – и вспыхивал и гас

Зеленый огонек полуоткрытых глаз?

Я полюбил узор простых и плавных линий,

И ты казалась мне забытой героиней

Романов дедовских, чью древнюю печать

Досужим вечером так сладко пробегать

И путать т и ш , похожие как братья…

И были мы одни. И многое сказать я

Хотел тебе… Но нет, нас кто-то окликнул!

И охлажденный ветр в лицо нам потянул,

И туча сизая, как чья-то дума злая,

Гнала полями тень от края и до края.

V. «Лицо твое, как светлый храм…»

Лицо твое, как светлый храм,

И купол сверху – золотистый.

Как этим северным чертам

Идут и кика и монисты!

В глаза как будто смотрит бор

Зеленых сосенок и елей,

Кивая смотрит – взор во взор –

Сквозь дымку мглистую метелей.

Слова любви дрожат, текут…

В ответ едва ты двинешь бровью,

Но вьются ленты и зовут

И на груди вскипают кровью.

А там – гудят колокола

От синих струй лесистой дали,

И в сердце сладкая стрела

Несет нездешние печали.

VI. РЕЧНЫЕ ЛИЛИИ

Вы лишь одни цветы речных холодных лилий

Душой младенческой тогда еще любили;

И праздником был вам тот долго жданный час,

Когда мы под вечер на счастье брали вас

В челнок охотницкий, и вы к рулю склоняли

Два пестрые крыла персидской легкой шали;

Мы ж, властно укротив лягавой визг и прыть,

Решали, важные, куца нам лучше плыть,

Чтоб дичь сторожкая – бекасы, утки, даже

Малютки-кулички (для полноты ягдташей)

Нас не почуяли, сокрытых в тростнике.

Так плыли мы втроем, качаясь в челноке,

И с весел медленных, журча, стекали капли.

За беглым плеском рыб, за взлетом тощей цапли

Следим прилежные… Вот щелкают курки, —

Весло скользит из рук… Напрасно: высоки!

И стайка серая чирят, свистя крылами,

Углом разорванным проносится над нами.

На миг забыты вы… Но зоркий синий глаз

Уж видит на волнах то, что пленяет вас:

За гривой камышей, в лучистой синей дали

Вам белые цветы любовно закивали.

Откинув локоны, вы, как бы невзначай,

Туда везете нас, и белый этот рай, –

Когда приблизимся, – с таким внезапным пылом

Охватит жадный взор, таким движеньем милым,

Ребяческим, вскочив, склоните лодку к ним, –

А шаль протянется по волнам заревым,

Чуть розовеющим, – и руки стебель длинный

Ухватят, цепкие, и вырвут с липкой тиной,

С листами влажными возлюбленный цветок,

Что был (казалось мне) тот час уж недалек,

Тот строгий час, когда, тревожны и суровы,

Любви таинственной предать себя готовы,

Мы, побледневшие, как тайной роковой,

Упьемся этих глаз бездонной синевой.

VII. МЕФИСТОФЕЛЬ

Андрею Белому

В красный вечер вдоль опушки

Мне навстречу пудель черный:

Завитушки, погремушки,

Над ушами бант задорный, –

Пышный бант из ленты алой!

А за ним, как лебедь статный,

Чудо-дева колебала

Солнца пурпурные пятна.

Скромен был жакет дорожный;

Хлыст в руке и Ритор сладкий, –

Том божественно-безбожный, —

И в глазах одни загадки.

Мефистофель с бубенцами

Вдруг залился… Вот обида!

Улыбнулась мне глазами

Чудо-дева, Маргарита.

Прянул красный луч по платью,

На губах зажег рубины…

Сгиньте, мары злой заклятья,

Наважденья сатанины!

И оделись пыльной тучей,

Провалились за ракитой:

Лик безмолвный, том певучий,

Алый бант и пес сердитый.

VIII. ИДИЛЛИЯ

Le jour qui plus beau se fait,

Nous refait Plus belle et verde la terre.

Ronsard

Отгремел последний гром.

Как вином

Упоен наш сад приветный.

Влажный лист в лучах сквозит,

И скользит

Резвый зайчик семицветный.

Тянет дым из поварской,

Над травой

Тихо стелется, молочный.

Звонкий голос прокричит,

Пробежит

Босоножка в час урочный.

Кличет желтых гусенят;

И пищат,

Ковыляя вперевалку.

На балкон с тобой придем

И вдвоем

Сядем в шаткую качалку.

Книжку станем разрезать,

Пробегать

И страницы потеряем…

Прочь! Друг друга на побег

В рощу нег

Влажным взглядом призываем.

IX. «Долгий день читали вы журналы…»

Долгий день читали вы журналы,

Одиноки в недоступной комнате.

Облака уж догорали, алы,

И я думал: теперь меня вспомните.

И как были мертвы в старом доме

Бесконечные коридоры и горенки…

И с какой изнывали истомой

За окном розоватые горлинки!

Я смотрел сквозь кружево завесы

На тропинки, песком убеленные,

Слушал шепот сада, шорох леса,

Свисты кос на лугах, – отдаленные.

И когда я грустил на закате,

И обвеялись тополи дремою,

Зашуршало любимое платье

И шаги простучали, – знакомые.

Коридоры темны и пустынны.

Думал я: в переходах заблудитесь…

Ваше платье так строго и длинно.

Как от долгого дня вы пробудитесь?

И как тронете ручку дверную:

Вдруг охватят льдистыми объятьями

Тени древние – горячую, живую, –

И пройдете, звякнувши запястьями…

X. ЗАРЕВО

Всю ночь над полями алело,

Как факел, тепло и светло.

Далекое где-то горело

Безвестное чье-то село.

И облак кровавые звенья

Вплетались в лазурную ночь

В тот час, как немые виденья

Плен сердца идут превозмочь.

Мы вышли… Искали прохладу…

Над клуней кричала сова…

Я верил пурпурному взгляду,

Но бледные лгали слова!

Всю ночь над равниной алело, —

Как знать, что творилось вдали?

И сердце восторженно пело

О розах ревнивой земли.

XI. БАЯДЕРА. Сонет

Твоей мечтой взлелеяна химера

Высокого служения богам.

В объятия, отверстые, как храм,

Слепой хаос приемлешь, баядера.

Не дерзостно свободная гетера

Дитя учила ласкам и дарам, –

Покорствуя торжественным жрецам,

Ты возросла, священная пантера.

Твои полуоткрытые уста

Лобзаньями бессмертных славословят:

Как голубица в страсти ты чиста.

И путь из роз, смиренные, готовят

К лазури очистительной реки

В запястьях две истонченных руки.

XII. «Ты, женщина любви, бегущая вольней…»

Ты, женщина любви, бегущая вольней,

Чем дикий мчится конь в безудерже степей

И, буйный, прядает, кидая вширь ногами;

Немая женщина с желанными губами,

Раскрытыми для нег, как розовый бокал,

Что в забытьи моем я вновь и вновь искал!

Я знаю, – ты спешишь… Твои мерцают взоры.

Окно зовет тебя; открыты дерзко шторы

На площадь шумную, где каждый друг и брат, –

И пальцы по стеклу насмешливо стучат…

О, конь! Каким тавром плечо твое отметить

Иль бархатистый круп, чтоб, – где тебя ни встретить, –

Моя рука одна властительно легла

На холку длинную бездумного чела,

И ты пошел за мной, забыв и степь и волю,

И буйных косяков приманчивую долю?

Какой бы тайный знак мне в сердце начертать

Твоем, о женщина, чтоб, обратившись вспять,

Ты вновь пришла, любя, и, сжав чело перстами,

Сжигала кровь мою безумными словами?

XIII. УЕЗДНАЯ

Я люблю печаль уездных городов,

Тишину ночей беззвездных, гул подков;

Площадей ленивых травы – подорожник и лопух –

И причудливые нравы пригородных молодух.

Что мне в том, что машет осень рукавом,

Льется дождь, другим несносен – что мне в том?

Переклик неугомонный ржавых труб

Сердцу, ищущему звоны, – только люб!

Сердцу, любящему струны, – лучший друг

Ночь, несущая буруны, матерь вьюг.

На стене моей беленой два скрещенные ружья

И портрет необметенный – будто милая моя;

Затянуло паутиной взор усталый, неживой,

И над грудью лебединой окружило как фатой.

Ударяет тихо в ставни чья рука, –

Или ты, друг стародавний, ты, Тоска?

Нежно бусы прозвенели на губах.

Этот пламень в гибком теле, детский страх!

Ах, в пурпурных этих волнах мне ли к берегу доплыть?

Ты притихнешь и подсолнух станешь робко теребить.

На груди, не позабыла, принесла стыдливый дар

И, потупясь, говорила: муж хмелен и стар…

Как любил я эти нравы молодух!

Площадей ленивых травы и лопух;

Тишину ночей беззвездных, заглушенный гул подков, –

Грусть забытых и безвестных, слишком русских городов.

XIV. «Ты в дубленом полушубке…»

Ты в дубленом полушубке

Хороша, как зимний день!

Целовал бы эти губки,

Да подняться что-то лень.

Сапоги твои расшиты,

На подковке каблучок;

Брови хмуры и сердиты,

И нахохлился платок.

А глаза – что у голубки:

Не видал таких во сне…

Целовал бы эти губки,

Только жутко что-то мне.

Слово горькое отрубит

Иль ударит – не беда!

Страшно, если приголубит,

Зацелует навсегда.

Брови хмуры и сердиты,

Ходят бусы на груди…

Нецелованный, небитый

Лучше мимо проходи.

СОФИЯ

«София, София, Небесная Дева…»

София, София, Небесная Дева,

Кропила и грела ты эти поля;

Но рдяные заросли вражьего гнева

Мне к лету высоко подъемлет земля.

София, София, Царица, Царица,

От гарпий спасешь ли твой гибнущий всход?

Взмахнешь ли серпом, светлоликая жница, –

Крылатая стая мне сердце клюет!

В победе неверной на миг возлетает

И кубком горячим упьется одна, –

Но мертвая снова, грозя, оживает

И вновь с победившей змеей сплетена.

София, София, Небесная Дева,

Царица над сонмами ложных цариц,

Исполнись святого и правого гнева!

Сожженный к стопам твоим падает ниц…

София, София, Царица, Царица,

Еще я не кончил молитвы моей, –

Как новая сладкая, страшная птица

Резнула мне сердце ударом когтей.

РАЗБИТОЕ ЗЕРКАЛО

I. МОЯ СВИРЕЛЬ

Моя свирель – из белой косточки:

Слезами щели прожжены.

Когда взойдут, мигая, звездочки,

И копья льдистые ясны

Над белым и лазурным глетчером,

И зелень неба холодна, –

Еще белей холодным вечером,

Еще умильнее она.

Ко мне свирель моя запросится,

Коснется губ моих, любя;

И с ней душа горе возносится,

И с ней — ищу, ловлю тебя!

Вожу очами оробелыми:

И там и здесь – неверный свет…

И мне ль за горними пределами

Найти твой перелетный след?

II. «Я не знаю, что было, как было…»

Я не знаю, что было, как было, –

А смерть – та будет потом.

И за что мое сердце изныло,

Расскажет Архангел с мечом.

Расскажет Архангел гневный,

Потрясая пурпуром крыл,

Что очи любимой царевны

Я сам – убийца – закрыл.

А впрочем, на свитке свершений

Так много заклятых имен…

Так темны сходящие тени,

Так жуток прощальный их стон!

Не знаю, как было, что было, –

Вся мудрость моя изошла.

Кровавые смотрят светила

На холм, где царевна легла.

III. «Июль пылал, и вихорь пыльный…»

Июль пылал, и вихорь пыльный,

Крутясь, бежал и бил в лицо

И от невесты замогильной

Бросал разбитое кольцо.

Лучились жгучие осколки,

Дымился золотистый прах…

И дале вихорь мчался колкий

И где-то падал – на полях.

И где-то падал – в сизой дали,

И не восстанет никогда!

Ланиты, как июль, пылали

От грезы смутной и стыда.

А кузнецы в траве звенели,

Ковали неразрывный сплав…

И кольца новые горели

На перегибах шатких трав.

IV. «Огнем пожара сожигая…»

Огнем пожара сожигая

Из темных, окруженных глаз,

Мою дорогу, роковая,

Пересекала ты не раз.

И как губительной стихии,

Что победить не станет сил,

Я образа заповедные

Тебе навстречу выносил.

Ты усмехалась и бледнела

И, вскинув горестно платком,

Как лиру, выгнутое тело

Топила в хаосе людском.

Тогда я звал… Но ты молчала,

И я достичь тебя не мог,

Пока ты вдруг не вырастала

На перекрестке трех дорог!

И через годы, – в этой пытке, –

На перекрестке трех дорог,

Судеб таинственные свитки

Я разбирал — за слогом слог.

И ныне мне темно и сиро:

Уж не постичь твоих путей,

Ты, пламень сумрачных очей,

Ты, плоть, звенящая как лира!

V. «Довольно. Злая повесть кончена…»

Довольно. Злая повесть кончена

О возмутившемся рабе.

Чтоб улыбнулась ты утонченно,

Я посвящу ее – тебе.

Ты в ней проходишь, маскирована;

Но, размышляя, ты поймешь,

Зачем с прожитым согласована

Однажды снившаяся ложь.

И острия зачем притуплены

Былой снедающей тоски,

И много ранее искуплены

Пожатия твоей руки.

Не повторить, что жизнью скажется

О возмутившемся рабе;

А как узлы в ней крепко вяжутся,

Ты верно знаешь – по себе.

VI. «Подошли мы к разбитому зеркалу…»

Подошли мы к разбитому зеркалу

И глядимся, глядимся туда…

Черной трещиной лица коверкало;

О былые, о злые года!

Камнем выбит твой смех озаряющий

(Я осколок в душе схоронил).

Брезжит глаз, как огонь догорающий,

Как светляк на кусте у могил.

Изувеченный резкими струями,

С омертвелым стоял я лицом.

Покрывай же его поцелуями

И рыдай о небывшем былом.

VII. «Натянешь ли ты голубую вуаль…»

Натянешь ли ты голубую вуаль,

Мерцая булавкой, – широко, округло

Откинувши руки, и смотрятся в даль

Глаза, где угрюмое пламя потухло;

Иль руку в перчатке мне молча даешь

(Там бледный кружок у ладони любовно

Моим поцелуям оставлен!) – и ждешь

И слушаешь сердце, – забилось ли ровно;

И тронешь дверную скобу и ко мне

Опять повернешься и медлишь, мечтая

О встречах давнишних, о милой весне,

И крадет румянец вуаль голубая, –

Я знаю: я нищий… И чем отплатить

За чашу, где пенится горечь разлуки?

Не этой ли позой: недвижно скрестить

Тебя обнимавшие руки?

VIII. ПРОГУЛКА

И гуще кровь становится, и сердце,

Больное сердце, привыкает к боли.

Ап. Григорьев

Да, мы пройдем с тобой близ ветхого собора

И стену обогнем, и тот же жидкий сквер

Нас поманит иссохшими ветвями

К скамье убогой, где когда-то мы

Читали вензеля, слова – признанья

Любовников давнишних… Уж они

Те надписи забыли и затерли

Телами грузными, вкушая отдых

С детьми и няньками в закатный час.

Под нами – Тускар. В голубых волнах,

Как жимолости цвет, снесенный ветром,

Тела людей отрадно розовеют –

Бесстыдные, зовущие тела.

Там, над водой часовенка и крест,

Которому так жарко я молился;

О чем – ты знаешь… Эти вечера,

Когда луна нас мягко озаряла,

Казалась ты далекой, как луна,

Как метеор, низвергнутый на землю…

Теперь всё это – правда ведь – как сон?

И, может быть, пора с холодным смехом

Резнуть ножом усталую скамью

И начертать горящие два сердца,

Которые пронзил единый вертел,

Протянутый лукавою судьбой?

Ты видишь, там – веселые гуляки,

Идут сюда… В нахохленном платочке

Девица краснощекая… Нам нужно

Скамейку уступить. Мечтать о жизни

Они не будут, если должно жить!

И отведем глаза, затем что опыт

Неправо судит бренную любовь.

IX. «Ты, дорассветной мечтою взволнована…»

Ты, дорассветной мечтою взволнована,

Никнешь к стеклу утомленным челом.

Белое небо, печально по-новому,

Смотрится будто незрячим бельмом.

С плеч заостренных платок опускается;

Ночью греховной ты шепчешь упрек.

Жадные красные губы сжимаются,

Как на снегу оброненный цветок.

К Царству Небесному сердце усталое,

Уж не противится, тихо идет.

Но и земное свое, запоздалое,

Счастье, как крест, покоряясь, несет.

X. «Солнце потоками крови горячей исходит…»

Солнце потоками крови горячей исходит.

Солнцем зажженные, мы улыбаемся двое.

Губы раскрылись, как рана, – и рану находят.

Солнце великое, кто твою рану закроет?

В древнем покое бесстрастья – кто прорубил тебя, злобный,

Жизнь неизбывная, боль воспаленных зияний?

Черные, милые очи, что тайне домирной подобны,

Слезы роняют одни, но верны своей тайне…

XI. ДВОЕ

С улыбкой детских губ, раскрашенных на диво,

Он смело подбежит и, перед вами став,

Окинет взглядом вас так остро и пытливо

Глазами цвета ранних вешних трав!

И вы потянетесь к остриженной головке,

Звеня запястьями; а он, скользнув, как уж,

Докажет скоро вам, что не всегда вы ловки

И что дитя отважнее, чем муж…

Легки, затопают сафьянные сапожки;

У ваших ног, грозя, сомкнет он полк солдат,

Рукой коснется вдруг агата круглой брошки, –

И, не сморгнув, на взгляд ответит взгляд.

А вы потупитесь негаданно-нежданно,

И в сердце запоет, заноет, зацветет,

Как роза пурпура, зияющая рана

И бледность щек окрасит в свой черед…

XII. «Если сердцу нужно приобщиться радости…»

Если сердцу нужно приобщиться радости, –

Шелковинку нежной паутинной нити,

Что струится в крепком, ясном, синем августе,

Между мной и вами, улыбаясь, киньте.

Если скорби сердце хочет упояющей,

Только скорби жгучей – что, слепые, знаем? –

К страсти одинокой неравного товарища

Увлечете ль весело, холодная и злая?

Но я знаю, знаю… Пусть вы не поверите…

Ночь любимых глаз мне одному измерить:

Если станет жаждать сердце только смерти,

Вы одна придете смертный кубок вспенить.

XIII. «Гремели, ослабев, и множились трикраты…»

Гремели, ослабев, и множились трикраты

Над сводами туманных, синих чащ

Еще зловещие, последних битв раскаты,

И в клочьях багровел простертый в небе плащ.

Стволы дубов, мрачась, как уголья, чернели;

Больной огонь под пеплом слабо тлел.

И только над крестом горе взнесенной ели

Кровавый мотылек любовью пламенел.

XIV. ОСЕННИЙ ПАНТУМ

Разносит вихорь сумрачный глагол

Бездомными червлеными листами.

Сойди ко мне в уединенный дол,

Коснись чела прохладными перстами!

Бездомными червлеными листами

Пестрят овраги и сожженный луг.

Коснись чела прохладными перстами,

Заворожи снедающий недуг.

Пестрят овраги и сожженный луг.

Зеленый луч дробится в сетке веток.

Заворожи снедающий недуг,

Твой поцелуй рассеянный так редок…

Зеленый луч дробится в сетке веток.

Смешливая синица прозвенит.

Твой поцелуй рассеянный так редок…

В какую даль лазурный взор стремит?

Смешливая синица прозвенит.

Стучит желна, подъемлясь по вершине.

В какую даль лазурный взор стремит?

Ведь ты моя… Ведь ты моя – поныне?

Стучит желна, подъемлясь по вершине.

Там за холмом, трубя, манит рожок.

Ведь ты моя… Ведь ты моя – поныне?

Пусть затаен язвительный упрек.

Там за холмом, трубя, манит рожок.

Заноет сук надломленной березы.

Пусть затаен язвительный упрек, –

Я жадно жду, когда прольются слезы.

Заноет сук надломленной березы;

Вот дождь листов пурпуровый пошел.

Я жадно жду, когда прольются слезы.

Разносит вихорь сумрачный глагол.

XV. РОНДЕЛИ

1. «Румяный луч из-за руин…»

Румяный луч из-за руин

Прощался с темною землею,

Когда склоняла над волною

Ты тонкогорлый твой кувшин

И по тропе среди стремнин

Прошла бесшумною стопою.

Румяный луч из-за руин

Прощался с темною землею.

Я поднял твой забытый крин,

Благоухающий тобою.

Смыкались тени под горою;

И лишь в кудрях дрожал один

Румяный луч из-за руин.

2. «Вас было двое меж олив…»

Вас было двое меж олив.

И ты, и он в забвеньи млели.

Уж очи неба пламенели,

Был вечер грустен и красив.

У ног едва плескал залив,

И волны тускло голубели.

Вас было двое меж олив.

И ты, и он в забвеньи млели.

Домчал ли ветерка порыв

Вам нежный стон моей свирели?..

Вы лишь на звезды посмотрели

Про землю скудную забыв:

Вас было двое меж олив.

3. «Листва вздымалась под ногой…»

Листва вздымалась под ногой

Пестрее, чем ковер востока.

Скакала пегая сорока

По сучьям яблони нагой.

Ты шла с поникшей головой

И так задумалась глубоко.

Листва вздымалась под ногой

Пестрее, чем ковер востока.

Я тихо крался за тобой,

А возле, злая птица рока,

Треща вертелась белобока,

И, будто смочена слезой,

Листва вздымалась под ногой.

XVI. «Золотая минута любви как лист пролетает осенний…»

Золотая минута любви как лист пролетает осенний,

Лист, что утренник меткой рукой в лазоревом небе сломил.

Выходите же, мудрые девы, спешите на встречу мгновений:

Скоро буря всё золото вмиг свеет к уступам могил.

В час крылатых свиданий забудь про ненужные, длинные речи.

Постучится ли в маске любовь, – нет, не гони ее прочь.

День придет, и вздыхая шепнешь: день не румянит мне плечи.

Ночи скажешь: не лги про любовь, гадальщица нищая, прочь!

XVII. ПОСЛЕДНИЙ ЛАНДЫШ. Цикл СОНЕТОВ

1. «О, светлый день, едва на вешней прялке…»

О, светлый день, едва на вешней прялке,

Дробясь, мелькнет лазоревая нить,

И пальцами холодными весталки

Подснежники ты в цепи станешь вить!

О, первый день, едва дохнут фиалки,

А над рекой слетятся, чтоб кружить

В священном танце, белые рыбалки,

И сердце вновь запросится любить!..

Но высока стена меж нами, дева, –

На камень налегла, хладея, грудь.

В глазах огни то нежности, то гнева,

А губы шепчут: «Уходи! Забудь!»

И на руках – лазурны и лиловы –

Цветы весны, как сладкие оковы.

2. «Уж по кустам малиновок и славок…»

Уж по кустам малиновок и славок

Весенний хор щебечет без конца, –

Плетут круги из прошлогодних травок,

И сладко бьются нежные сердца.

Взгляни: клювы острей твоих булавок,

В их горле медь и сила бубенца…

Приобрети нехитрый сельский навык

Узнать по песне каждого певца.

Ах, приготовь душе своей тропинки,

Где можно сбросить иго тайных мук

И позабыть о скорбном поединке

Безжалостно сплетенных страстью рук,

Когда сердца покорны и усталы,

Как две ладьи, гонимые на скалы.

3. «Ты, бархат глаз! Истомная кручина…»

Ты, бархат глаз! Истомная кручина

Смешливой речи: «брат, твоя сестра,

В саду тобой забытая вчера,

Уснула на скамейке у жасмина»…

Сменяет грусть насмешливая мина.

А я в ответ: «душисты вечера.

Приветен сад и алых туч игра,

Но я хочу, чтоб ты была – едина.

Чтобы душе взволнованной моей

Твоя душа бездонное открыла,

Пока ты спишь в жемчужной мгле ночей.

Так я склоню далекие светила,

Едва, как маг молитвенно-немой,

Приближу твердь взыскующей трубой».

4. «Как ягода кровавой белладонны…»

Как ягода кровавой белладонны,

Упало солнце. И вечерний гром

Прогромыхал над меловым бугром,

И зазмеился бледный лик Горгоны.

Перед крыльцом белели вдруг колонны,

И снова меркнул старый, тихий дом.

И лишь в окне, под гофреным чепцом,

Качала тень докучные поклоны.

Уснешь ли ты? Скажи – твоя мечта

По-прежнему крылата и чиста?

Иль грозный лик дохнул своей отравой;

И сон бежит отяжелевших век,

И грезишь ты, как в оный день Лукавый,

Нас проклянув, соединил навек?

5. «Весна спешит, и быстрокрылый лёт…»

Весна спешит, и быстрокрылый лёт

Никто – увы! – остановить не может.

Я весело колол последний лед, –

Последний ландыш сердце мне тревожит!

И каждый цвет склоняет в свой черед

Усталый взор, – да солнце приумножит

И расцветит и возлелеет плод.

Благословен, кем круг Господень прожит!

Но никогда с беспечностью жены

Ты не сомкнешь кольца твоих объятий,

И двое мы – предатели весны.

О, шепоты безрадостных заклятий!

Вы, губы нег, язвите горячей

Полудня обеспложенных степей!

XVIII. НОЧЬ

Пусть подразнит – мне не больно,

Я не с ним, я в забытьи…

Ин. Анненский

Еще мертворожденный день

Костлявыми руками скошен.

И Ночь мою торопит лень,

Затем, что сам себе я тошен.

Она тиха, она черна,

И поцелуи ей не внове:

Она – законная жена

В задрапированном алькове.

Прольет холодного свинца

Она мне в мозг – и веки тронет,

Морщины темного лица

Короной фольговой разгонит; –

И до полудня я готов

Внимать бездумно, недвижимо,

Как с реверансом ряд послов

Шуршит, прихрамывая, мимо.

ИТАЛЬЯНСКАЯ ПРИЗМА

Вячеславу Иванову

I. ФРЕСКИ. Сонет

За фресками безумная окота, –

Я не знавал нелепей ремесла, –

Нежданно нас в больницу занесла:

Наш гид был строг, и нам была работа!

Искусство и больница, – странно что-то…

Но красота усталая звала,

А мы – за ней… Когда б не эта мгла,

Да запахи, да жуткая икота!

Смутясь глядишь, как тлеют угольки

Былых миров… Как детских две руки

Переплели сведенные колени.

Довольно, прочь! Но гид не досказал:

Перед стеной, где мальчик угасал,

Тут был алтарь, и вот к нему – ступени .

II. ДВУЛИКАЯ

Торговка низкая, едва бледнеет день,

К воротам бронзовым Марии дель Фиоре

Ведет красавицу – на верхнюю ступень.

Толпа снует… Толпа оценит вскоре.

Спешит зарисовать божественный овал

Какой-то юноша, раскрыв альбом украдкой;

Пылал огонь в глазах, и карандаш дрожал,

Как шпага, обессиленная схваткой.

И нет ее… Ушла. – А старая всё тут,

Змея пригретая… Мгновенья грезы – где вы?

Он закусил губу и в несколько минут

Мегеру набросал на нежный абрис девы.

III. ПАДАЮЩАЯ БАШНЯ

Точно в платье подвенечном тонкий стан ты преклонила;

Или вправду ты – невеста, золотая кампанила?

В кружевах окаменелых, в многоярусных колоннах,

В этом небе густо-синем ты мечта для глаз влюбленных!

И когда спиралью шаткой я всходил, и сердце ныло,

Близко билось чье-то сердце – не твое ли, кампанила?

В бездну падали колонны, и над сизыми холмами

Облака сплывались в цепи и кружились вместе с нами.

И я думал: там за далью целый мир пройдешь безбрежный, –

Чуда равного не встретишь этой девственнице нежной!

И я думал: чары знаешь, а напрасно ворожила:

Будешь ждать его веками, не дождешься, кампанила!

IV. В ПОЛДЕНЬ

Ты к площади, где в жар томительный

Отраден сумрачный платан,

Идешь походкою медлительной,

Перетянув осиный стан.

Как ты бледна под синью черной

Любовно глаженных кудрей!

Я узнаю тебя, упорную,

По самой тихости твоей…

Шумят подруги с водоносами,

Звонка певучая струя;

Они со смехом и вопросами

Все льнут к тебе, любовь моя!

А ты, блаженная, ленивая,

Тебе их речи – нипочем?

Ведь он не лжет, что ты красивая,

Холодный, ясный водоем?

V. СИЕНСКИЙ ЧЕРЕП

Он

– Говорит мне череп из Сиены:

«Всем конец один убогий уготован.

Помни, помни – поцелуи тленны,

Кто предастся им – будет скован».

Желтый череп блистает на славу,

Злым оскалом угрожают эти зубы;

Он в любви нашей видит забаву,

Говорит, что радости – грубы.

Она

— Милый, нет: «Поцелуи мгновенны,

Не теряйте дни золотые!»

Так смеется мне череп из Сиены:

«Вы, холодные, слепые и глухие!»

И еще я слышу другое:

«Что вы знаете о страсти настоящей?

Небо нас лобзало голубое,

Оттого мы целовались слаще».

VI. ЭПИЛОГ

По улицам извилистым, как расщелины скал,

Как узкие расщелины, жилища горных фей,

Ночами полнозвездными один я блуждал

Среди домов торжественных, где не было людей.

Казалось, то не улица, а волшебницы нить;

Казалось, по-над плитами, светясь, бежит клубок.

И было мне так счастливо и привольно жить,

Ночами полнозвездными вдыхая ветерок.

Змеилась нить, вела меня – уводила под уклон

Туда, где своды мшистые одели водоем.

И, как струя холодная, охватил меня сон.

И снился мне прекрасный лик, и были мы – вдвоем.

Сказала мне: «мы в городе, где не было людей.

Здесь в ночи наши звездные, под дремный струйный гул,

Скользим мы, тени белые, с крылами лебедей.

Молись, чтобы в моих руках навеки ты уснул»…

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В ОСНОВНЫЕ СБОРНИКИ

ИЗ СБОРНИКА «СТРАСТНЫЕ СВЕЧИ: СТАНСЫ». СПБ, 1909

СОЛНЦЕ-ЛИРА

Федору Сологубу

Солнце-лира!.. Со струн золотых,

Где зачался хорал мирозданья

И творящий восторг не затих,

Льется песня святого страданья.

И когда в первый час раздались

Под предвечной Рукой эти звуки, –

От огней твоих, Лира, зажглись

Все миры, все обители муки.

Под стенанье пылающих струн

Понеслись круговыми стезями

Сонмы тусклых планет, бледных лун

И комет с голубыми крылами.

И чем громче аккорд, чем больней

Затрепещет под властной Рукою,

Тем свободней, любовней, полней

Мир сольется с надмирной Душою.

1903

«Отведи синие шторы…»

– Отведи синие шторы.

Стукнули. Выглянь немного.

– Чьи-то тяжелые взоры

Смотрят строго.

– Рукой поманил он, стеная,

Согнулся и мягко отпрянул…

– Выйдешь ли?– Ночь ледяная.

– Выйдешь ли? – Канул…

Запахнулись синие шторы.

– Не гляди так больно и строго.

– Ах, не скоро, не скоро

Добредем до Бога…

1907

СЕРЕНАДА

Дробным дождем,

Золотистым дождем освежало меня.

Пел я под милым окном,

На гитаре звеня.

И к окну подошла посмотреть,

Кто поет под дождем.

Розу бросает смеясь,

Пышно зардевший цветок.

Как я запел веселясь!

Вышла ко мне на росистый лужок.

Юноша, строен и смел,

Хлыстиком тронул цветок.

Юноша строен и смел,

Томную деву победно кружил.

Струны щипал я и сладостно пел,

Словно колдун ворожил.

Строфу кончаю – зажгу поцелуй.

Пел – пламенел.

Солнечным пылом возжег

Двое сердец…

Только уж я изнемог –

Песне конец.

Вот оборвалась струна.

Утренний сон мой далек…

Замер последний аккорд.

Птицей взлетел на коня

Юноша, строен и горд.

Хлыстик целует и мчится склонясь…

И, не взглянув на меня,

Тихо к себе поплелась.

Плача, я ждал у окна.

Вот показалась она.

Очи пылают огнем.

Грозно качнула перстом…

— Будь же ты проклят навек! –

Дрогнули ставни окна.

ЗАРНИЦА

Мы вышли к берегу. Темнело. У реки

Был тот же тяжкий зной. Суровыми тенями

Покрылась даль, и черных туч клоки

Неслись разбитыми грядами.

Аллея вязов, словно две стены,

Во мгле ночной теряла очертанья;

А смутный гул ветвей и плеск волны

Сливались в трепет ожиданья.

Как снег бледна, в короне черных кос,

Она глядела вдаль, загадочно немая,

И на груди гирлянда чайных роз

Дышала, тихо увядая.

И к мраморной руке устами я приник.

Я говорил: – Люби меня, царица. –

Она не вздрогнула… Но в этот миг

Синея вспыхнула зарница.

Зарница беглая мелькнула вдалеке, –

И взоры, полные зловещего покоя,

Зажглись, как меч в закованной руке

Непобедимого героя.

1899

СТРАННИК (Восточный мотив)

– Будь господин, – вот лучший лозунг мой.

Спокойно странствуй в пламенной пустыне.

От полдня жгучего укутанный чалмой,

Пей воду из ключей, молись перед зарей, –

Из камня грубого не сотвори святыни!

Будь господин душе своей мятежной;

Иди вперед и благодарен будь,

Когда к тебе, на твой кремнистый путь,

Скользнет красавица, блестя улыбкой нежной;

Люби ее на миг и тотчас позабудь!

Но если, раненый, ты изнемог в пыли, –

Страдай один… Молчи! И не моли

Ты у людей холодного внимания;

Гляди: вот лютый барс. Уже вдали

Он чует кровь твою и полон сострадания!

1898

РОЗА И ЛИЛИЯ

Девушка в белом: «Он любит тебя.

Слышишь, как жалобно струны дрожат?»

Девушка в розовом: «Любит тебя.

Помнишь вечерний зардевшийся взгляд?»

Девушка в белом: «Он ласков со мной,

Чтоб о тебе я шептала ему».

Девушка в розовом: «Ласков со мной.

Только я песен его не пойму».

Об руку шли, отдаваясь судьбе.

Тайну откроет цветок на пути!

Девушка в белом: «Вот роза – тебе!»

Девушка в розовом (тихо): «Прости…»

1908

«Надвое косу свою расчесала…»

Надвое косу свою расчесала.

(Волосы хорошие были.)

Белая ночь твою кожу ласкала,

Сердце иголки язвили.

И ты вздыхала… Ты знала, ты знала…

Косы бессильны, бессильны!

Белая ночь твою кожу ласкала

Словно сиделка – бесстрастно, умильно.

Он не придет: отопри же шкатулку,

Вынь конверт пожелтевший.

Кто-то крадется по переулку…

– «Счастье?» – «Лист облетевший».

ГИМН ЗАРЕ (Ведийская мелодия)

Светлая, вечно прекрасная!

Знамя твое поднялось на горах снеговых.

Мрак, отступая, редеет, – близка ты, всевластная…

Утренний ветер затих.

Вот показалась ты нам из тумана,

Вышла как юная дева из вод голубых.

Ждали тебя мы – и рано,

Рано собрались с молитвой и жертвой своей;

Логос зацвел под лучами, раскрылись тюльпаны…

Кроткая, вечно прекрасная,

Кони твои понеслись всё быстрей и быстрей.

Пылкие кони летят, – покори их, бесстрастная!

ПУБЛИКАЦИИ 1915-1917 гг.

СОНЕТ

Дымок рассеялся, и только рокотали

Вагоны – там вдали… Их красная черта

Влилась в холодный мрак, а мы еще стояли,

Склонясь под тяжестью незримого Перста.

Еще глаза, борясь, из мрака вырывали

Мигнувший огонек, – но даль была пуста;

Лишь звезды в высоте роились и дышали

И ночь струила сон, нетленна и проста.

От золотых полей и смуглоликих жен,

Ракит раскидистых и белых колоколен

В какую даль твой лёт грозящий устремлен,

Над брошенной сохой внезапно вставший воин?

И где твоим святым дерзаниям предел,

Когда в грозе, о жнец, как жатва мир поспел?

НА ВОЙНУ. Сонет

Пусть плачут женщины с пустынными глазами

И капли горьких слез срывают рукавом;

Пусть дети побегут за милыми отцами,

Когда пройдут они, суровы, под ружьем;

Громада двинулась. За хмурыми полями

Уж гулко прогремел и раскатился гром;

Над смертной высотой сплетаются крылами

Железные орлы в объятьи мировом.

Смиряясь, подними, о мать, детей на плечи

И пусть безгрешный взор один глядит туда,

Где дрогнули весы последнего суда;

Где для бессмертия не нужен гроб и свечи,

И шествуют отцы, спокойны до конца,

К воздушной лествице единого Отца.

1 октября 1914

ЗИМА В ДЕРЕВНЕ

Зима. Что делать нам в деревне?

Пушкин

I. «И вот опять судьба моя упорна…»

И вот опять судьба моя упорна.

Всё кануло. Все громы отгремели…

И вот на нить я собираю зерна

Оборванных бездумно ожерелий.

Пусть там, в полях, гудящая валторна

Скликает вихри к хмельной карусели.

Душа, как степь, пустынна и просторна,

Как степь, где веют белые метели.

Зима, зима… Уж по тропинкам сада,

К устам прижав настороженный палец,

Лукавая не крадется дриада.

Один снегирь, – пурпуровый скиталец, –

Везде, где сердце изошло любовью –

То там, то здесь – сугроб окрасит кровью.

II. «Был разговор. И спор. Но что же?..»

Был разговор. И спор. Но что же? –

Потом был мир… И как всегда,

Но только выспренней и строже,

Твоя мерцала красота.

Твои движенья тише стали

И вдумчивей. И в час разлук

На плечи руки мне упали,

И помню тот хрустящий звук.

И только колющую жалость

Струил мимобегущий час,

Твою смертельную усталость

И пепел отгоревших глаз…

Не приходи. Себя не мучай.

Пусть за блаженством – ничего.

День торжества и скорби жгучей!

День постриженья моего!

III. «Лилово небо, поле бело…»

Лилово небо, поле бело,

Порыв промчится вихревой…

И сердце словно оробело

Затем, что поле слишком бело,

Что вечер близится глухой.

И немы снеговые шири…

Лишь ворона пустынный грай, –

Один удар по вещей лире, –

Уронит от небесной шири

На землю гордое «прощай».

IV. «Зачем зашли мы в этот лог…»

Зачем зашли мы в этот лог,

Куда нас волчий след заманит?

Прощелкнет взведенный курок…

Минута трепетная канет…

Напрасно. В гору тянет след.

Здесь был – прыжок, а тут – усталость…

Раздумье… И, как призрак бед,

На белом проступает алость.

Опять, по грудь в снегу, бредем

Одервенелыми шагами,

А красный месяц над кустом

Грозит склоненными рогами;

И меркнет напряженный глаз…

Ружье тяжеле и тяжеле.

В зените мреющий алмаз

Нам говорит – о лучшей цели.

V. «Вносили смолистую елку…»

Вносили смолистую елку

В овчинах два мужика;

И долго топтались без толку,

Хоть ноша была легка.

Плясала метель распояской,

Снежки бросала в окно;

И жизнь казалась мне сказкой,

Пока я шел на гумно:

И вихрей злая мятежность,

И свист дымящих застрех,

И эта узорная нежность

Звезды, упавшей на мех…

Сегодня холмы и овраги

Снега венцом оплели.

Сегодня восточные маги

К Младенцу путь нашли.

VI. «Здесь много лет, в теплице парной…»

Здесь много лет, в теплице парной, –

Воюй, смиряйся иль тужи, –

Живут семьей неблагодарной

Златоголовые ужи.

И сколько раз из тонких трещин,

Где вилась лента под плющом,

Я был – хозяин – обесчещен

Дразнящим, черным языком!

Но я любил, как уж, – левкои;

Как уж, спешил от георгин;

Сквозь стекла небо голубое

Наш общий побеждало сплин;

А если там курило снегом,

Мы здесь мечтали – о весне

И отдавались долгим негам

В неизъяснимой тишине.

И, тайну древнюю лелея,

Порой я гладил – давний друг –

По банке свернутого змея

Недвижный, светозарный круг.

«Ледяная рука простучала в окошко…»

Ледяная рука простучала в окошко;

Чей-то голос и смех за стеклом:

– «Мой звенит бубенец и как скатерть дорожка,

В санках мчаться отрадно вдвоем».

И с улыбкой пошел ты на зов непреклонный:

– «Дайте шубу. Остынешь в пути».

Тронул конь, и помчались порошей взметенной,

И следов не найти, не найти…

Мы остались. Нам пусто. И зябко. И странно.

– «Слышишь там бубенец вдалеке?»

– «То метель разыгралась. То вихрей осанна…

Разводи же огонь в камельке».

И глядим мы туда, через стекла, на вьюгу;

И нет сил этот сон превозмочь:

Как помчались они, окликая друг друга,

В безысходную, бледную ночь.

ПЕСНЬ НАРОДУ РУССКОМУ

Красную Пасху встречаем.

Пасху пресветлую ждем.

Розой штыки украшаем,

Песню мирскую поем!

Если недели довольно,

Чтобы века искупить,

Если, как птицам, привольно

Сердцу в лазури парить, –

Алой заре возрожденья

Верь благодарной душой:

Рухнули ржавые звенья

Цепи твоей вековой.

Красную Пасху встречаем.

Пасху пресветлую ждем.

Розой штыки украшаем,

Песню мирскую поем!

Ты, не предавший Свободы,

Жертвенной кровью кропил

Буйные юные всходы,

Полные дремлющих сил.

Крепни же в мудрости строгой:

Помни семнадцатый год!

С Богом, широкой дорогой

Шествуй спокойно вперед,

Русский народ!

3 марта 1917 Град св. Петра

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ОПУБЛИКОВАННЫЕ ПРИ ЖИЗНИ АВТОРА

I

«Ты не читала их – слова мои больные…»

Ты не читала их – слова мои больные,

Глаза твои не лгут: ты не читала их!

А книгу ты несла в просторы золотые

И через две строки теряла третий стих.

Тропами росными брела ты наудачу,

Скликала трелями пугливых, вольных птиц

И, вспомнив обо мне, что, одинокий, плачу,

Четырехлистники роняла меж страниц.

«Отсветы облак в струях розовато-лиловые…»

Отсветы облак в струях розовато-лиловые.

Призраки тихого стада, бредущего берегом.

Лепет касатки, янтарные смолки еловые.

Девушки белая тень под раскидистым деревом.

Ангел ли мне говорил – душе моей чутко взволнованной,

Или то сердце раскрылось, и первая в сердце вошла

Девушки белая тень, как в чертог уготованный,

С розой небес на груди, с тихим раздумьем чела?

«Томится зноем степь. Морщины залегли…»

Томится зноем степь. Морщины залегли

Крестообразные по лику многотрудной,

Огнем измученной кормилицы-земли.

Даль зыбко курится. Ватагой безрассудной

Грачи проносятся, и белый клюв раскрыв,

Без сил спускаются на ветви древних ив.

И жатва нищая, где каждый колос пуст,

Как торба тощая бездомного скитальца,

Под видом пламенным издаст лишь мертвый хруст

В тоске безвыходной заломленного пальца;

А вихрь, безумствуя, проносится вперед,

До неба вскинется и прахом упадет.

«Вы правы, как всегда – нужны ль мои признанья…»

Вы правы, как всегда – нужны ль мои признанья,

Занять ваш острый ум – увы – мне не дано;

Скажу «люблю» иль нет – не всё ли вам равно,

А в музыку стиха как перелить страданья?

И повесть горькую постыдного изгнанья

От врат Эдемовых, закрывшихся давно,

Вам, светлой, повторять напрасно и грешно;

Нет, сердца нежного не омрачу сиянья!

Но буду с верой ждать, когда нежнее арф

Мне прозвучит ваш зов, а заповедный шарф –

Ваш дар – взовьет крыло трепещущего банта.

И пусть я странен вам безумною мечтой,

Я – верный рыцарь ваш! Где добрый Санхо мой?

Вперед! Уж слышится мне ржанье Россинанта.

СВЕТЛАНЕ

Видно, солгал мне месяц багряный,

Месяц, что в синюю ночь колдовал;

Видно, за призраком нежной Светланы

Я, ослепленный, напрасно скакал.

Только и помню – очи да косы,

Взлет над челом непокорных кудрей,

Будто всё те же и те же вопросы

В топоте гулком буйных коней.

Там, уплывая, вьются туманы…

Там простонали – колокола.

В тучу уходит месяц багряный.

Синяя ночь, побледнев, отошла.

Еду один – без дороги, без цели…

С милой Светланой встречусь ли вновь?

Рыцарь безумный, пою на свирели

Розам небесным земную любовь.

«Мне иногда судьба дарила…»

М. Л. Сергеевой

Мне иногда судьба дарила

Вас провожать через поля,

Когда, склонясь к земле, светила

Шептали: «милая земля…»

И поднимался гул окрестный,

И каждым хрупким стебельком

Земля любила свод небесный

И говорила лишь о нем.

А вы внимали и дремали,

Л шарабан наш мирно плыл…

И, верно, в полусне вы знали,

Что значит звездной ночи пыл.

«Как мотылек ты бьешься в паутине…»

Как мотылек ты бьешься в паутине

Моей любви, и только крепнет сеть

От взмаха крыл, бессильных улететь

И затонуть в лазоревой пустыне.

Вот символ мой, излюбленный отныне;

Его в душе без ропота отметь

И знай, дитя, про счастье умереть

На алтаре таинственной Богини!

О Афродита! славлю твой полет

Над зеркалом зарумяневших вод,

Над рощами и светлыми лугами…

Твой верный раб, покорен я давно

И падаю в нерукотворном храме

К твоим стопам, как в океан – на дно.

«Сегодня над душой царит туман…»

Сегодня над душой царит туман

Тонов голубо-розовых – и втуне

Пестрит в глазах седой Тертуллиан

И бронзовый мерцает Сакья-Муни.

И каждую страницу и строку

Как груз влеку — ненужный и постылый…

Одну зову – зову мою Тоску

Затем, что звать не смею милой.

Затем, что в одиночестве моем

Раскроется цветок сердечной боли,

Что муку, спетую в приливе огневом,

И ты разделишь – поневоле.

Отрадно слезы лить и грезить о весне,

Вновь биться над немыслимой задачей;

А там следить, как с грацией кошачьей

Ты пробежишь, белея при луне…

РИЗЕ

Ризе, кошница роз, упавшая на скалы,

Не мой ли шаг будил твой камень вековой,

Когда бросал, любя, звенящие опалы

У белых ног твоих ласкательный прибой?

Как странно видеть мне знакомые светила,

Вдруг обступившие безвестный минарет,

Колодцы древние с плитой, что повторила

Словами золота непонятый привет;

Жилища тихие, запретные гаремы,

Как вы волнуете и будите мечты –

Живые символы, наглядные эмблемы, –

И всё же лучше вас румяные цветы,

И всё же лучше вас порхающие светы

В листве пылающих мятущихся жуков,

И всё же лучше вас бездомные поэты,

Мечту прядущие под мертвый стук шагов.

«Когда б мы здесь отпечатлели…»

В. М. Пуришкевичу

Когда б мы здесь отпечатлели

Вдруг распахнувшейся душой

Не свисты пуль, не гром шрапнели,

А голос жизни мировой.

Когда б, откинув клетки партий –

Капканы на твоем пути, –

Прочесть слова от звездных хартий

И Божьим ратником пойти.

«Конец безрадостным блужданиям…»

Конец безрадостным блужданиям –

От вечно-памятного дня,

Когда очей склоненных манием

Ты вдруг приблизила меня;

И от печали убивающей

Отведенный твоей рукой,

Смеюсь под тучкой нежно-тающей,

Проголубевшей надо мной.

Так прикорнувший на завалинке

За зиму очумевший дед

Насквозь – через тулуп и валенки –

Весной живительной прогрет.

«Я слезам заглушенным внимаю…»

Я слезам заглушенным внимаю

И улыбки, как розы, ловлю;

Но я знаю, мучительно знаю

Легкокрылую душу твою.

И в глазах, потемневших как омут,

Я читаю – минутный король, –

Как мечты, умирая, застонут,

И вонзится жестокая боль.

Как безумно молить об ответе,

Заклинать о прощальной любви,

Лишь тебя унесут на рассвете

Стрекозиные крылья твои!

«Непреклонен и упорен…»

Непреклонен и упорен,

В сердце врос косматый корень,

Все преграды одолел;

Раздвоился, растроился,

Дна заветного дорылся,

Глубинами овладел.

Кто мне семя смерти кинул,

В бездну кто меня низринул?

Кто, враждебный, колдовал?

Дни за днями угасают, —

Мнится, свечи тихо тают

В глубине немых зеркал…

Мнится: на груди, прижаты,

Как закованные в латы,

Две руки легли крестом.

И чуть слышно лепетанье

Слов унылых отпеванья,

Смутных шорохов кругом.

А из сердца в небо прямо

Стебель мощный и упрямый

Пурпурный возносит цвет;

Жаркой кровью напоенный,

Пышен венчик округленный,

И ему подобных нет!

И к цветку от гор, ширяя,

Прилетает птица злая,

Чтоб обнять его крылом

И, победу торжествуя,

Удостоить поцелуя

Лепесток за лепестком.

ПОДРАЖАНИЕ АНДРЕЮ КРИТСКОМУ

На поисках ослиц, беглянок резвых стада,

Румяный юноша пророка повстречал.

– Вот царь Израиля, и в нем моя отрада! –

Так гость от высоты пророку провещал.

И рог помазаний над головой склоненной

Пролил святой елей – и стал царем Саул…

…Бодрись, душа моя! пребудь настороженной,

Чтоб враг людей твой путь назад не повернул.

Трезвись молитвенно в благоговеньи строгом,

Пред волей вышнею повергнись, сердце, ниц…

Душа-избранница, соцарственная с Богом,

Захочешь ли бежать вослед твоих ослиц?

«К милой родимой земле мы прикованы цепью бескрайной…»

К милой родимой земле мы прикованы цепью бескрайной;

Неистощимый родник в жилах пурпуровых бьет;

Тайной <жестокой> начатое кончится разве не тайной?

Разве устанет рука сплетаться в живой хоровод?

Пусть мы в священной игре пробегаем как легкие тени,

Факел горит высоко, факел гуляет кругом.

Знаки сильнее, чем гроб, и ведут нас всё те же ступени.

Там, где прошли мы вчера, завтра мы снова пройдем.

ЛЕБЕДЬ

Я помню рдяный час и голос белой птицы

И рокот мощных крыл в пустынной вышине…

Ты руку подняла… «Смотри», – шептала мне,

И устремлялись ввысь стрельчатые ресницы.

Я помню этот час: напрасно вереницы

Годов мучительных текли в кошмарном сне!

Пушинка лебедя, вся в розовом огне,

Спускалась медленно на грудь отроковицы.

Прильнула и легла, и нежные персты

Нежданно бережно и слабо прикоснулись

Моей руки… «Так правда, – любишь ты?» –

Спросил я трепетно. И губы улыбнулись,

Как ласковый цветок, и поцелуй сам-друг

Прославил лебедя, летящего на юг.

«Бродячая безумная царица…»

Бродячая безумная царица

Влачит свой гнев, и муку, и любовь;

Гляди: раскроется широко багряница,

И жертвой огненной прольется долу кровь.

Под грохотом взволнованных заклятий

Затихли мы; но благ царицы гнев:

Он руки вновь сомкнет для пламенных объятий,

И вновь, как изумруд, прозеленеет сев.

«Хочется солнцу тучку порвать…»

Хочется солнцу тучку порвать

Всей пятерней светозарных перстов,

Хочется солнцу лицо показать –

Только смыкается туча опять,

Ткет дымно-серый покров.

Там неустанно сети прядут

Серые руки смелей и быстрей.

Чуть просинеет – уж брошен лоскут!

Солнцу не глянуть – не выйти из пут

В царской короне своей.

Солнце мне в грудь золотистый поток,

Видно, не может сегодня пролить,

Будет до вечера хмуриться рок.

Молча уйду и забьюсь в уголок,

Буду в ночи ворожить.

Буду с моей тишиной говорить,

В трепете молний провидеть тебя…

Можно ли солнце мое погубить?

Как не томиться, любя?

Как не любить?

«Полет грачей над жнивьем опустелым…»

Полет грачей над жнивьем опустелым

Медлительно спокоен и упрям;

Доверься тот невзгодам и ветрам,

Кто неистомным овладеет делом.

Клик торжества, привет собратьям смелым,

«Аминь, аминь» всклокоченным вождям…

Далекий путь готовится крылам,

Вознесенным к заоблачным пределам.

Так в синий день куда ни кину взгляд –

Везде сплетенья вижу черных кружев,

Один неутомимый вахтпарад!

Далекая, вниманьем удосужив

Сонет грачам – прочтешь ли между строк

Порыв любви, осиливший свой рок?

«Преклонись, душа, будь наготове…»

Преклонись, душа, будь наготове

Повернуть восставший грозный вал!

Вот они – сомкнувшиеся брови!

Гнев любимой – я тебя не знал!

Уж не брови – смертной сабли жало

На прекрасном вижу я лице;

Пусть любить ты, сердце, не устало

И в терновом, горестном венце!

Доля мне открыта роковая

Тихо гаснуть, пламенно любить

И в слезах, как туча, тихо тая,

В глубину, в безвестность уходить…

Кто раскроет тайну огневую,

Зрячий кто слепого вразумит?

Вот я руку белую целую.

Нежный друг, восставший одесную,

Улыбаясь, в молниях горит.

«Качнуло дерево порывом бури вешней…»

Качнуло дерево порывом бури вешней,

Гнездо накренило – и птенчик там, внизу!

Белеют лепестки, осыпаны черешней,

И ветер дале мчит мгновенную грозу.

И солнце глянуло, а он, вчера рожденный,

Дрожит и трепетно смыкает синий глаз.

О счастья бедный миг, погибнуть обреченный,

Миг счастья моего — не так ли ты угас?

Птенец поверженный, возросшими крылами

Уж ты не полетишь к неведомым морям,

К лазури солнечной, пропитанной лучами,

К пустыням выжженным и девственным снегам

У МОРЯ

Только гул раздроблённой волны,

Только пригоршня пены морской… —

Вознесен из моей глубины,

Загораясь, потир золотой.

Он нежнее румяной луны,

Озаряющей сизую даль.

Разве с ним мои страхи – страшны?

Как слеза, не прозрачна печаль?

Я слежу за любимой волной,

Вот придет, разобьется о грудь..

И рокочет мне мудрый прибой:

– Позабудь. Не люби. Позабудь.

Но беглянку мне все-таки жаль,

Что уходит туда, в глубину…

Пусть тоска – просветлевший хрусталь,

В ней храню – как в гробнице – волну!

«Трепещут голуби упругими крылами…»

Трепещут голуби упругими крылами,

На подоконнике как звезды – их следы.

Курит снежок, но не угаснет пламя

В крови живых – до смертной череды.

Взвились, летят. Навстречу клубы дыма

От черных труб. Чета едва видна.

Там, высоко кружит неутомимо –

И вдруг опять у моего окна!

Опять их песнь, исполненная неги,

И зыбкий крест переплетенных крыл.

Опять следы звездистые на снеге,

Как бы чертеж неведомых светил.

Им хорошо в моем соседстве виться:

Для них я – сон сквозь тусклый пар стекла.

Им в первый раз здесь довелось влюбиться,

Моя любовь их в первый раз зажгла.

II

ЖАВОРОНКИ

Глаза – изюмины, хвосты и струйки крыл

Бесформенно-уютны, как пеленки:

Такими пекарь взору вас явил,

Печеные из теста жаворонки!

Вы на окне возникли – будто сон,

То парами, а то с птенцом на спинке,

Что шариком нелепым припечен,

Сощурившим пугливо маковинки.

Здесь у окна нельзя не постоять

И, грея кулаки, не подивиться,

Как будет пекарь мышцы напрягать,

Как он с зимой бестрепетно сразится.

«Истомно в лазурности плавясь нещадной…»

Истомно в лазурности плавясь нещадной,

Смолистые почки страдальчески рвутся,

Две желтые бабочки к любви безоглядной

В дыхании юга, утопая, несутся.

Курчавы, полки серебристые облак

Качаются, тают, синеют, темнеют;

И гром обрывается, угрюм и неловок

Как отрок, чей голос, ломаясь, немеет.

И больно, о други, опять признаваться,

Что кубок вешний хмелит, как бывало,

Что солнцем повелено устам – улыбаться,

Хотя бы ты, сердце, безутешно рыдало.

«Душа угрюмая, и в стародавнем вкусе…»

Душа угрюмая, и в стародавнем вкусе

Влекусь я к таборам, кочующим по Руси,

К шатрам, разметанным среди больших дорог,

Где синим вечером запляшет огонек,

Котлы запенятся и, заплетаясь кругом,

Мужи суровые к пленительным подругам

Тесней содвинутся. Короткие слова

Лениво падают. Темнеет синева.

В хрустальной высоте роится улей Божий.

Гудит алмазный хор… Таинственней и строже

Раздастся ржание стреноженных коней;

А в песне плачущей услышишь: «Пожалей

И не губи. Твоя». Так бред любви недужной

Один безумствует под кровом ночи южной;

И остановится бесстрашный конокрад,

Ударит в грудь себя – и повернет назад.

……………………………………………………

Как сладко большаком скакать во весь опор

На краденом коне… Там позади позор

И мука смертная, но конь всегда с цыганом,

И легче на пути падет он бездыханным,

Чем выдаст всадника, сдавившего бока,

Чья сухощавая когтистая рука,

Едва дотронувшись, рукой хозяйской стала

И степью повлекла, куда душа алкала…

И кто ответит нам – скакал ли здесь цыган

Иль птица ловчая упала за курган?

«Как печальны глаза, где часами, во мгле мутно-белой…»

Как печальны глаза, где часами, во мгле мутно-белой

Отражался взлохмаченный лес, потемневшие срубы,

Дрема псов на крыльце и вороны полет омертвелый, –

Как печальны такие глаза и как сердцу отзывному любы.

СОЛОВЕЦКИЙ ИНОК

Беглец житейских бурь, пустынным островам

Под солнцами крестов ты дух свой предал мощный;

Восторг мечты твоей – лазоревым волнам,

И сердца трепеты – молитве полунощной.

Монах и мореход, благословясь, весло

Из рук святителей приемлешь: путь опасен,

Но сила их с тобой, и свято ремесло,

Когда плывешь, смирен, покоен и бесстрастен.

Звеня, бежит волна, послушна под кормой,

Не ранит красота морян зеленокудрых,

И в сердце укрощен прельстительный прибой

Напевами псалмов властительных и мудрых.

«Что ни день, как пчела, ужалит…»

Что ни день, как пчела, ужалит.

Умирает,

Как пчела, когда жало оставит.

Что ни день, островок мой всё меньше.

Путь мой — уже,

Разъяренные волны – выше.

Если любишь меня, – не мучай.

Станем тише и лучше.

И друг к другу прижмемся — под тучей.

Наше сердце – как пленная белка.

Ты любила? –

Вот хочу, чтоб ты руку на грудь положила,

Как сиделка,

И о том, что вдали – позабыла.

«Пусть слова тоски бесплодно отшумели…»

Пусть слова тоски бесплодно отшумели:

Кто, скажи, скорбит над женской раной?

Посмотри, как из серебряной купели

Золотой возносится младенец, –

И с улыбкой материнской, несказанной

Позовешь глазами: здравствуй, месяц!

И пока, одна, пройдешь пустынным садом,

Нежный луч с тобой не разлучится;

Он заметит, он ответит ясным взглядом,

Приведет, смеясь, к любимой тени.

И тогда, смирясь, захочешь поклониться

Палачу – и станешь на колени.

«Жарок полдень. Небо как пергамент…»

Жарок полдень. Небо как пергамент.

Голубое желтым пережгло.

И в зияньи трещин под ногами

Черное скорбящее чело.

Кто-то небо запечатал, строгий.

Будем скоро святость поднимать,

Осадим и межи и дороги,

Чтоб упала темная печать.

Повернем очами Матерь Божью

К неродимым, к проклятым полям,

Чтоб вздохнула над убогой рожью,

Помогла обмершим колоскам.

Будет плакать свечка на краюху,

Залучится венчик золотой…

Ты простишь ли древнюю старуху,

Что зовется, горькая, землей?

«Слышно – ноет истомно сирена…»

Слышно – ноет истомно сирена:

Слышно – сердце мое простонало.

Белый голубь из темного плена

Улетел бы – крыло поломало.

И, взволнованный, зову я внемлю…

Знаю, лжет мне узывная Майя,

Но люблю твою дальнюю землю

И тебя… И тебя, дорогая!

Пусть осилен грозой неизбежной

Белый голубь и сорван с лазури.

Принимаю твой вызов мятежный,

О сирена, зовущая бури,

Чтоб за час роковой и единый

Расквитаться с забвенною долей

И меж скал над ревущей пучиной

Целовать этот коготь соколий.

«Это случилось недавно и вовсе нежданно…»

Это случилось недавно и вовсе нежданно,

Это случилось совсем, о, совсем неизбежно…

С ветки слетает листок, обнажается небо так странно,

Синее небо глядит – и знаешь, что небо безбрежно.

С сердцем случилось как с тихим потоком природы,

Сердце предела достигло и путь начинает обратный.

Годы росток прозябал – шелухой отметаются годы.

В чаще блуждая, беглец услышал призыв благодатный.

«Только и знаю – леса да овраги…»

Только и знаю – леса да овраги,

Только милую – красавицу-ночь.

Сам я избрал тебя – доля бродяги!

Долю бродяги – кто ты? – не порочь!

Верно, затем, что венцом загорелись

Рыжие космы от ранних от лет –

Кудри кольцами, – а щеки зарделись

Кровью горячей, что маковый цвет;

Верно, затем потянуло на волю –

Хата тесна, докучает сосед.

Крутится ветер по чистому полю –

Резвые ноги бегут ему вслед.

Всю бы тебя обежал – да куда там! –

Тихая, темная Матерь моя. –

«О, пусть весна погонит к морю…»

О, пусть весна погонит к морю

Стада голубо-серых льдин

И с высоты окличет зорю

Зарумяневший лебедин;

И пчелка, забывая улей,

От духа терпкого взыграв,

Гудящей пронесется пулей —

Упасть на шелк упругих трав…

О, пусть! В чертах судьбы суровой

Как нам улыбку не прочесть,

Когда подснежник жизни новой

Прозвонит радостную весть?

«И нас венчали в утро Божие…»

И нас венчали в утро Божие

Короны синих васильков,

И улыбались нам прохожие,

Пока мы шли в тиши лугов.

Но четверть месяца отмолота, –

И я спешил с моим серпом,

А ты в шатре снопов из золота

Над зыбкой пела – о былом.

И громы рокотали ранние,

Призыв трубил пророчий рог,

И славил я мое избрание,

Когда огонь чело мне жег.

Ты на распутьи шла, печальная;

И ты звала – и ты ждала,

И вот твой стон, душа опальная,

Привлек небесного орла.

Теперь идешь ты в латах кованых,

Как рыцарь мне грозишь мечом.

Меж скал сошлись мы зачарованных

Окончить спор наш – о былом.

Н. Е. МАРКОВУ

Гряди, Буй-Тур, громи крамолу,

Пудовый дан тебе кулак;

Пусть турий рог, склоненный долу,

Бодает тухлый лапсердак!

Внимая мудрому глаголу,

Пусть твой признательный земляк

Ревнивую оттянет полу

И должный выложит ясак.

Что Курск тебе? Шагаешь быстро;

Сегодня свергнешь ты министра,

А завтра будешь сам премьер…

Но помните, Щигровский витязь:

Превратностям бывал пример,

А потому – не обожритесь.

В. Н. КУШНАРЕВОЙ

Глаза Ваши – голубые иль серые?

На них не смотрел я в упор,

Но крепко, по-детски, верую

В сияющий, светлый взор.

Вы вся – деревенская, летняя;

И кудри Ваши – спелая рожь.

Нашими городскими бреднями,

Мудрая, Вас не собьешь.

Над Вами серебрятся облачка

И небосклон, так бирюзово синь.

И мы живем!.. Мы, грешные, пока

Вы с нами, светлоликая. Аминь.

АВТОСОНЕТ

Кружатся дни мои запутанным романом,

И кажется порой: рехнулся романист,

Когда рядит меня то магом, то цыганом,

Сегодня жезл дает, а завтра только хлыст.

Языком пламени влюбленная Осанна

Моя возносится – и, мнится, сам лучист;

И вот уже грущу с лепечущим фонтаном

О том, что падает сожженный зноем лист.

Мечты свершаются назло докучной яви –

И обрываются, – и снова в тупике

Не к счастью шествуешь, не к радости, не к славе,

А просто, как пескарь, повисший на крючке,

Вздыхаешь о ведре – туда тебе дорога! –

Где, может быть, еще поплаваешь немного.

«Бредешь наудачу по роще осенней…»

Бредешь наудачу по роще осенней,

Выходишь на зелень озимых полей:

В молочном тумане толпой привидений,

Стреножены, прядают тени коней.

И ветер свивает кудлатые гривы,

И ветер мне сырость приносит земли:

Зеленые нивы, и бурые нивы,

И синие, синие нивы – вдали…

Затишье. Безмолвье. В бескрайном просторе

Кто встретится? Разве охотник верхом,

С обветренным ликом и грезой во взоре,

Бодрящий борзую призывным свистком.

Смеркается. Гаснет, задумчиво-кроток,

Закат в розовато-седых облаках…

И вспомнится нить многоцветная четок

В ленивых, когда-то любимых, перстах.

«Как эти строки сладостны и новы!..»

Как эти строки сладостны и новы!

Как больно бьется сердце над письмом,

Сквозящим сквозь лазурные покровы

Под бледно-золотистым сургучом.

Размашистыми острыми штрихами

Ты хочешь лишь о деле говорить;

Твой стиль откован, как гравюра в раме,

И разума нигде не рвется нить.

Но видится мне много… слишком много:

В колючем «р» мерещится копье.

И ждешь удар наездника степного,

О, сердце беззащитное мое.

Прочел. Опять здесь не найду ответа.

«Терпи и жди» – вот смысл немногих слов…

Терпеть и ждать – что лучше для поэта,

Когда он весь под чарой алых снов?

А если, как уснувшая весталка,

Забыла муза долг священный свой, —

Я рву письмо. И мне его не жалко.

И ненавижу всей душой.

«Печаль мою снежинками…»

Печаль мою снежинками

Прохладными овеяло,

Лебяжьими пушинками,

Танцующими феями!

Гуляет хоровод кругом,

Сплетаясь, развевается,

Велит забыть, молчать о том,

Что горем называется;

О том, что в глубине моей

В бездонном сердце плакало —

Велит молчать круженье фей

Таинственными знаками.

И вот иду. – Мне всё равно:

Пусть сердцу вы не верили.

Я улыбаюсь им давно,

Я с ними нынче заодно,

С порхающими феями!

НА МОГИЛЕ СЫНА

Устал я от живых, – мне мир усопших ближе,

Я научаюсь зовы их любить.

На кладбище, в отрадную отчизну

Я ухожу: здесь сердцу можно жить.

И там, наперекор глухой тоске и боли,

Вкушаю мир моей грядущей воли.

Меж холмиков ищу тропу к тебе, мой сын,

И над твоей могилкой неосевшей,

Листом сухим осыпанной, – один

Стою и жду. Чего? Отзыва? Доброй вести?

И в шорохе ветвей и шепоте листов

Ловлю намеки вожделенных слов.

Песнь иволги из чащи раздается,

Но трудно мне припомнить нежный смех,

Что навсегда затих, и тяжко сердце бьется,

Усталое искать путеводящих вех

Средь призраков, встающих из тумана.

Или уснуть?.. И встал я слишком рано?

Скажи же мне, откройся сердцу, друг,

Поэт-дитя, мне милый брат по лире,

Так быстро совершивший дольний круг,

Витающий в лазоревом эфире,

Где я найду покой? Где стану я на путь,

И сердцу где дозволят отдохнуть?

Когда, скажи, от любящих не буду

Удара тяжкого нежданно получать?

Когда среди друзей коварного Иуду

Уже не стану – жертва – лобызать?

Когда, отбросив труп, свободный как стихия,

Прольюсь к стопам твоим, предвечная София?

СВОБОДНОЙ

Вижу я: сердце твое не терпит регламенты.

Радуюсь: сердце твое не выносит власти ничьей.

Разве укажешь путь причудливо рдяному пламени

Или удержишь в беге хрустальный горный ручей?

Буду, любя, созерцать прихотливый твой путь, легконогая,

Ритмы твои держать, духом объемля моим.

Да, ты права: пред тобой солнечных дней вволю много,

Всеми путями приходит дух созревающий в Рим.

«Золотому дождю подставляю…»

Золотому дождю подставляю

Я ладони, сложенные горстью.

Крепнет дождь. Я руки опускаю.

Дождь поет. И славлю силу Божью.

Льется дождь мне на лицо, на плечи, –

Весь в огнях, и радугах, и блесках…

Или это только нежной девы речи,

Только солнце у нее в подвесках?

УРСУЛА

Дочь короля, невеста, всей душою

Томится к Богу сил. И час настал.

Корабль их ждет. Со свитой молодою

Она взошла, и белый парус взвился.

Ее глаза ласкали синий вал,

Пока народ на берегу молился.

Вкруг – свита многих дев. Мечтой упорной

Они волнуются. Их ждет прекрасный юг;

Святой Отец в могуществе и славе.

Молитвенно персты перебирают зерна,

И сердце ширится, готовясь к дивной яви.

Лишь ворон на дубу, прощаясь, плачет.

Так… Вещему глубь смутных дней видна.

Толпа косматых всадников маячит.

То гунны двинуты для жатвы грозной.

Погибнут десять тысяч и одна.

Так рок судил. Возврата нет. Уж поздно.

МЕССИЯ

– Они твои разрушили варки

И по совхозам развозили. –

Вскипает кровь моя… Стучат виски.

Но я зову к нетленной силе:

Пусть в каждом сокрушенном кирпиче

Мне видится ступень стези чудесной неба.

Змея премудрости! Ты на моем плече

Отец мне дал тебя в замену хлеба.

Пускай мятежных крепнет дерзкий лом,

Обетованью чутко внемлет ухо:

Над черным и поверженным орлом

Взлетает белый голубь Духа.

Ты презрена, прекрасная моя,

Печальная, убогая Россия.

Но уж цветет голгофская заря,

И в сердце просится, про солнце говоря,

Созвучье дивное: Мессия.

БЫЛОЕ

Народовольцы… Строй людей из стали,

Откованных, как лезвие кинжала,

Вы, что в былом святыми проблистали,

Святыми, позабывшими про жалость:

Перовская, душа мечты кровавой,

Желябов и пытливый ум Кибальчич…

Кто, скудный духом, скажет: вы не правы?

Кто без унынья прочитает дальше?

И Александру павшему на смену

Явился правящий немым тяжеловозом.

Он получил широкою арену,

Державец в бармах иглистых морозов.

Царь Николай с Алисой колдовали…

Смесились кровь, и грязь, и снова кровь,

Чтоб древние твердыни грохотали.

И голос был: «Внемли. Не прекословь.

Свершается торжественная воля.

Блажен, кто зряч и видит сеть времен.

История – одно Христово поле,

И сеятель идущий – только Он.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ СЕРДЦУ

Лебедь прекрасный, твоя чистота отражает

Розы румяной зари.

Синие воды твою белизну повторяют.

Лебедь прекрасный, душе говори.

Озеру ты ли навеешь сон о снежных вершинах?

Берегу – рокот забытых гармоний?

Ты ли, душа, отразишься в душе лебединой?

Душу мою истомленную помни.

Лебедь прекрасный, побудь хоть немного со мною:

Я не дотронусь твоей белизны.

Ты ведь успеешь лететь над печальной землею,

Синие могут терпеть глубины.

RETARDUS

Есть в человечестве натуральная сила инерции, имеющая великое значение. Сила эта… безусловно необходима для благосостояния общества.

Победоносцев

Ты встал над Русью мертвенным кащеем,

Наставник царский и российский папа;

Ты тайно совещался с древним змеем,

И мощь была в твоих костлявых лапах.

Ты обнимал до смертного томленья

И поцелуем замыкая стоны,

А сам любил красу богослужений,

Просфоры, свечи, золотые звоны…

А сам любил кремлевские седины,

Раскольников пылающие срубы…

И мозглых казематов рык звериный

Чуть поводил насмешливые губы.

Самодержавия предызбранный оракул,

Тебя страшил налитый ветром парус.

Ты веровал в несокрушимый якорь.

Тобой владел угрюмый дух Retardus.

В СТЕПИ

Жаворонки в синем возжигают свечки.

То и дело свечки ставят по-над полем.

И пионы степи пламенные речи

Властно выкликают о широкой воле.

В сердце радость свищет, как на лапках суслик.

Солнце не устанет, кони не изменят.

И пролетки ловкой круговые щели

Бесконечность Бога безнадежно мерят.

СНЕЖИНКИ 1922 ГОДА

Солнце щурится, желтея сквозь туманы,

И лениво падает перекрестный снежок.

Из гигантской трубки кто-то над домами

В небо чуть пускает сиреневый дымок.

Я ушел из дома и брожу без цели.

Я смотрю, как трое дерево валят.

За веревку тянут. Слышу – заскрипело.

Рухнуло и стихло… Глухо говорят.

Слышало ты, сердце, как деревья стонут,

Старые деревья парков и дорог?

Из туманов синий приоткрылся омут

И последний падает белый пушок.

Вот бегут: старушка, мальчик и салазки.

– «Войтыл, поросенок, а теперь лимон:

Что – лимон?» А мальчик, растаращив глазки,

Видит – снег и солнце. Миру удивлен.

Миру удивляюсь и брожу, как пьяный,

Говорю снежинке вздорные слова.

Солнце желтое сквозь сизые туманы

Словно в полумаске улыбается едва.

1921

Венчанные кровавыми звездами,

Они песнь вольности широкую несут.

И на ветру развеянное знамя,

Пурпурное, гласит: «Они идут».

И мир взирал с надеждой и тревогой

На грозный труд тех роковых людей,

Что, повинуясь чьей-то воле строгой,

Искали неизведанных путей.

Европа порывалась и не смела,

И, мастера крапленых карт, вожди

Коварно говорили: «Не поспело»,

В зачатке убивая мятежи.

Мы кровью изошли на скудных нивах,

И побеждал красноармейский штык.

Но облака на небе были лживы,

И солнце всякий выпило родник.

С Поволжья ширится зловещий голод

И сердце слабое полно тоской,

Оно стучит – стучит, как тяжкий молот,

Взлетающий над крышкой гробовой.

Земля, насытясь трупами, устала.

Живые спорят с гробовым червем.

О, Русь, ты правды мировой искала,

И правда обернулась – костяком.

«Родитель мой король – он был в жестоком гневе…»

Родитель мой король – он был в жестоком гневе,

Когда пасти стада за речкой голубой

Я, королевский сын, к пастушке, робкой деве,

Однажды убежал весеннею зарей.

И как Адам в раю полурасцветшей Еве,

Так я отдался ей – и мудрой чередой

Скользили дни мои, и грезил змий на древе,

Пока я песни пел любви моей святой.

А в королевстве шли великие раздоры:

Король низвержен был, другой на трон воссел,

Но что мне до того? Я только песни пел.

И помню: раз мы с ней от королевской своры

Спаслись на дереве. Там, заплетясь гнездом,

Ласкал нас древний змий – и спали мы втроем.

9 ЯНВАРЯ

Кровавым январем ты продолжал этапы

Судьбины роковой безумно отмечать;

Издалека ее к тебе тянулись лапы,

И на чело легла проклятия печать.

Когда к тебе с хоругвями, как дети,

Текли толпы и пели гимн отцов, –

Вдруг проиграл рожок, и залпом ты ответил,

И лег багрец на белизну снегов.

Ты показал, что страх позорней преступленья,

Узнала Русь, что там, в дворце – лишь раб.

И день за днем ковал ты только звенья,

И, слабый царь, ты в кузне был не слаб.

В грозовых днях ты был изнанкой нужной,

О цоколи дворцов точилися мечи…

Ты трепетал, как выродок недужный,

И сердцу и уму ты говорил: молчи!

Но в глубине твоей Водитель жил суровый,

Сильнейший, чем Гапон, избранник января.

Он вел страну к пожарам жизни новой,

Он миру жертвовал Россию и царя.

III

«Наш милый сын, рожденный на вершине…»

Наш милый сын, рожденный на вершине,

Как неба дар был сердцу беглецов;

И кольца змиевы баюкали отныне

Младенца нежного под шелесты дубов.

Он дивно рос и креп, внимая, как в долине

Скликались голоса торжественных дроздов,

Как в горней высоте, к неведомой судьбине,

Стремился рой святых на властный клич богов.

Уж стал он отроком прекрасным и печальным;

Уже в расщелину ушел премудрый змий,

Чтоб сердце сжечь свое на алтаре хрустальном

Под пенье сладостных подземных литаний;

А юноша мечтал о славном бранном споре

И о красавице, тоскующей в затворе.

«В сияющей чаше белогрудые ласточки…»

В сияющей чаше белогрудые ласточки,

Безумствуя, реют на широких кругах;

– «Из солнца бы вырвать нам зернышко радости,

А там и затихнуть, умереть в камышах». –

Не спросят у сердца: ты, сердце, устало ли?

Сгорая, всё выше восходить мы должны

И помнить про небо, про ласточку малую,

Про волю святую острокрылой весны.

«Ты свела, как раковина, створки…»

Ты свела, как раковина, створки.

Ты бледна и говоришь едва.

Редкие слова бессонно горьки,

Как полынь-трава.

И, в глубоком кресле отдыхая,

Видишь там, через окно зеркал:

Брошена русалка молодая,

Вольная русалка между скал.

Острый камень окровавил руки;

Непреклонна стража хмурых гор.

И в последней угасает муке

Синий взор.

«Скажи, какой рукой, нечистой и позорной…»

Скажи, какой рукой, нечистой и позорной,

Ты сброшена – ребенок — под уклон?

За слово ль нежное иль за платок узорный

Ты предала твой дорассветный сон?

Какими шла неверными тропами,

Где находила камень — голове

И алыми холодными устами

Росинку малую ловила на траве?

Как, наконец, смирилась и потухла,

И вот теперь — ключом заведена —

Косишь глаза, как розовая кукла,

И просишь поцелуев и вина!

Ах, в этом теле, маленьком и хрупком,

Ты тайну неизбывную хранишь

И – мертвая, – кружась заздравным кубком,

Нам о любви растоптанной поешь

«Итак, фальшивы были роды…»

Итак, фальшивы были роды,

Был крик ребенка – только миф,

И возле дерева свободы

Разлегся охмелевший скиф.

Всё глуше, глуше льются речи,

Всё тише топот стад людских.

Так меркнут тлеющие свечи

В дыре подсвечников пустых.

Увы! Навеки – то, что было,

Что в древности своей седой

Сказалось Тютчеву как сила

Бессмертной пошлости людской .

«На поиски, быть может, лучших мест…»

На поиски, быть может, лучших мест

Стремится нить лучистая далеко;

Что до меня – куда ни кину око,

Я вижу свет и только свет окрест.

Небесный хлад в парче златистых звезд

Встречает клен, как мудрый царь востока;

Душа лесов, под дуновеньем рока,

Восторженно свой поднимает крест!

Здесь бересклет, румянясь как ланиты,

Стыдливой девы, сердцу говорит,

Что беззаветно любящий дарит;

Что вечностью те будут позабыты,

Кто в строгий час свиданья с женихом

Тьму не пронзит приветственным огнем.

БАБЬЕ ЛЕТО

Спеши, спеши – короче стебель!

Дробите лист – вся сила в цвет!

Так мало солнца в бледном небе,

Чуть улыбнулось – и уж нет!

Вот на бугре, средь глины бурой

Пригрелся лютик… – как цветет!

Он до поры успеет хмурой

И просиять — и кинуть плод.

Гвоздика, видно, опоздала:

Малиновый венок так мал!

Пусть! Ты права, когда искала

Пробить свой корешок меж скал!

А было жестко, было больно, –

Так больно было – путь искать

И, замирая мимовольно,

О влаге камень вопрошать!

Что было так легко в апреле,

То чудо – в этот краткий срок;

Но мир – весь чудо, и у цели

Смеется каждый лепесток.

Святое время – бабье лето:

Тепла последний перегон;

Как будто явь — и точно сон;

Как будто песнь – а кем пропета?

«В звуке – вся жизнь, вся надежда в торжественном гуле…»

В звуке – вся жизнь, вся надежда в торжественном гуле

В трепете ветра и рокоте вод;

Думы свой круг завершили – устали, уснули;

Сердце смирилось – и ждет.

Вот из-за рощи волна доплеснула святая

Колоколов.

В синих просторах звезда прочертила, мерцая,

Мнится: ласкающий зов…

Ты ли, душа, мне родная,

Вышла, любя, из своих берегов?

«Серебристо-воздушными нежными пятнами…»

Серебристо-воздушными нежными пятнами

Одуванчики светятся в росных лучах

И мерцаньями тихими, сердцу понятными

Говорят о мгновенном, гласят о веках.

Красный стебель ты сломишь и дунешь рассеянно –

Зыбкий призрак разорван и тает, как дым;

Но не верь: что природой, как семя, содеяно,

Причастилось бессмертью под солнцем святым.

В этот утренний час, отягченные росами,

Улыбнутся цветы мимолетной весне;

И ответы богов за людскими вопросами,

Словно облак волокна, скользят в глубине.

RESIGNATION

Воздвигнуты для въезда знатных лиц

За городом Херсонские ворота.

Я пленный в них входил, глядящий ниц.

Конвой был строг, уставший от работы.

Была глухая ночь. И сердцем я страдал,

Я чувствовал года – их груз мне сел на плечи.

Втроем мы шли. От них я отставал.

С конвойными какие будут речи?

Всё будет сделано как повелит закон.

Я говорю себе: откройся всякой каре.

В тюремной тьме, в ее давящей хмаре

Я верю, что сдержу совсем ненужный стон.

И, мнится, я впитал уроки древней Стои,

И сила мудрых слов как вечная скала:

Терпи не жалуясь, покуда кость цела.

Страдать покорствуя – ведь дело-то простое.

Наш дом – диковинный кирпичный красный куб,

Окошки сводчаты, замки по пуду каждый,

И черный дым, виясь над рядом труб,

Восходит к небесам с неутоленной жаждой.

Со всех сторон мы кинуты в тюрьму.

Грехи свои кто знает, кто не знает…

Тот сердцу верует, тот гордому уму,

И дни за днями тихо тают.

«Нам, полоненному народу…»

Нам, полоненному народу,

Что пал под силою враждебной,

Пошли твой дар, твою свободу,

Свод неба синий и целебный.

Пошли нам солнце золотое,

И пенье птиц, и ветер вольный,

Простор полей многоглагольный

И сердце, как цветок простое.

Дай нам понять, что волей отчей

Творится наше восхожденье,

Что первый в мире Бог – рабочий

И что к Творцу идет творенье.

Дай пленному лихую долю

Принять как таинство святое,

Дай сон: нет стен, а только поле

И в небе солнце золотое.

ЛЕГЕНДА О МОИСЕЕ

Однажды Моисей, взошед на гору,

Взирал задумчиво. Кругом светло

Сияла ширь холмов на радость взору.

Весной обласкана, земля цвела,

Ликуя в пестротканом облаченье,

Душа пророка радостной была,

И на челе сияло вдохновенье.

Вся в радугах под нежной синевой

Цепь снежных гор, как легкое виденье,

Сулила неизведанный покой….

Вдруг соколом гонимый голубь белый

Промчался в небе трепетной чертой –

И Моисея сердце восскорбело.

Он бросил в небо возглас: не убий!

И как бы тучей небо потемнело.

Нарушилась гармония стихий,

Гром грохотал, и эхо повторяло

Всё тот же возглас строгий: не убий!

И сокол внял. Над голубем витала

Смерть неминучая, но вот он снова жив,

А птица ловчая далече улетала.

Вернулась вновь, голодных положив

Птенцов к ногам сурового пророка.

И молвил: «Мне ловитву запретив,

Не хочешь ли их гибели? Жестоко

Твое решение. Возьми, корми их сам!»

И сокола пронзительное око

В последний раз скользнуло по птенцам

И вещему пророку. И покинул

Детей тому, кто взор свой к небесам

Воздвиг, молясь. Но миг сомнений минул,

Он нож берет. Вот грудь он обнажил

И лезвие кругообразно двинул.

И плотью Моисей голодных наделил,

И кровью их поил, забыв страданье.

Так, став истоком живоносных сил.

Пророк святое вынес испытанье.

ПЕСЕНКА СТРАЖА

Мурлычет сторож песенку

У двери у моей;

Знать, тоже ищет лесенку

Туда, где посветлей.

То кается, то мается,

То будто вовсе пьян…

Так по ветру качается

Замотанный бурьян.

С той песнью в сердце просится

Мечтаний легкий рой:

По малой капле точится

За звуком звук родной.

Люби кого приходится.

Кого? Не всё равно ль?

Святую Богородицу

Иль трепетную моль?

На всем печать Господняя,

Везде Его рука,

И песня та свободнее,

Что плачет у замка,

Что стонет понемножечку

Всю ночку напролет,

Сверлит себе окошечко,

Хоть щелку на восход.

МЕЧТАТЕЛЬ

Ах, бежать от стен ревнивых,

Поразмыкать злое горе,

Позабыть зоилов лживых,

Видеть горы, видеть море!

Видеть вольные просторы,

Слышать говор, клик и хохот.

Шире море! Выше горы!

Там, где мула звонок топот…

Над тропинкой каменистой,

Там витают только птицы,

И озон струится чистый

В царстве вещей Ледяницы.

Обежать мир стародавний,

Облететь ли быстрой думой?

Ну, скажи, что своенравней

Вновь прийти к тюрьме угрюмой,

Попроситься под запоры,

Повиниться перед стражем,

Оттого что море, горы,

Всё у нас – когда прикажем.

ЭЗОПУ

Гений в теле горбуна,

Вдохновеньем озаренный,

Ты — всегдашняя весна,

Вечный лавр густо-зеленый.

Что тебе зима и плен,

Непогода или вёдро?

Всё земное – прах и тлен,

Правда только в песне бодрой.

Жизнь уходит, как струя

Из разбитого сосуда,

Все условья бытия –

Черепков гремящих груда.

Правда там, где дух царит,

Где мечте своей в угоду

Непрестанно он творит

Сам себе свою погоду.

Правда там, святой мудрец,

Где бессильны плеть и казни.

В легкокрылой твоей басне

Ты нашел ее, творец?

ПАУК

Посвящено Диме

Вот он, паук, давно классический.

Как быть тюрьме без паука?

В нем символ дан почти мистический:

Отъединенье и тоска.

Таясь, весь день глядит внимательно

На суету бездумных мух

И ткань свою блюдет старательно,

Как инженер суров и сух.

Ему пути давно намечены

(В себе носил он те пути)…

Там, где две нити третьей встречены,

Он должен жертву оплести.

А сколько на улов отчислено

Крылатых фей на каждый день?..

И молвит он глубокомысленно,

Почти сурово! «Не задень,

Не нарушай порядка строгого,

А сам в углу своем сиди,

Учись у паука убогого

И познавай, что значит: жди».

Так говорит он или слышится

Из глубины моей тоски?

И паутина чуть колышется,

Натянутая мастерски.

По вольной воле иль рождению

В тюрьме нашел ты крепкий дом?

Что уподоблю наслаждению

Беседы с пауком?

ПЕСНЯ ЛУНЫ

Посвящено Наталии Ивановне

Сквозь мою решетку из-за туч струится

Тонкий луч, трепещущий и нежный,

То луна, земли моей сестрица,

Всё-то ходит по степи безбрежной.

Наливает тучку золотым елеем,

Душу наполняет грезой и покоем,

Будто тихо молвит: «Что мы разумеем?»

И еще потише: «Многого ли стоим?

О тебе, поникший, в небе я тоскую,

Вот и заглянула в малое оконце.

Солнце наклоняет чашу золотую;

Солнце не устанет оттого, что – Солнце.

На полях лазурных, заплетая петли,

В ризе сребротканой я почти устала.

Свет мой хоть и видишь, вопрошаешь свет ли?

Неба дар безмерен – сердцу всё-то мало».

ПОСОХ В ЦВЕТУ

Если твой посох расцвел, кто помешает скитанью,

Кто преградит тебе путь, если ты с Богом идешь?

Странником был ты и станешь свободен, пленный;

Каждой дороге отдаст верный свой оттиск стопа.

ДРУГ ПРИРОДЫ

посв. Вас. Иван. Шевченко

Менять ружье не так уж безопасно,

За это попадешь порой и под замок.

Ну, что ж? Я рад: я слушаю, как красно

Ты про охоту молвишь, мой стрелок.

Ты говоришь, и видится мне ясно

Весенний день, скользящий твой челнок.

Ты сгорбился и в небо смотришь страстно,

И тихо-тихо щелкает курок.

Почуяли… крыла звенят по влаге.

Чу! выстрел! И Трезор твой, полн отваги,

Бредет в кусты, куда чирок упал.

Промок, дружок… И гладишь ты Трезора…

Так при тебе я волю вспоминал.

Терпи и жди!.. Ты в Льгов уедешь скоро.

ЗАЩИТА ПЕСНИ

Пишущий стихи похож на того, кто,

собираясь ходить, подвяжет ногу.

Л. Толстой

Суровый дух, стихи ты осудил.

Мудрец, ты в них забаву только видел.

Но не людей – ты истину обидел,

Ты о цепах поющих позабыл.

К певунье пряхе стройный ритм восходит,

Кто с челноком заговорит шутя.

Взгрустнется ли, забвение находит

В мурлыканье безгрешное дитя.

А бурлаки, что бечевой ходили,

Как вьючный скот поникшие в тоске…

Их песни вольные о матушке-реке

От очерствения, как миро, сохранили.

Смягчается томление дороги,

Когда бренчит колоколец дуги,

И пел ямщик про жребий свой убогий

И создавал «не белы то снеги!».

Нарушена ль души моей больной

Гармония — ищу родных созвучий.

Ты, песня, – радуга под тучей грозовой,

Опора и надежда жизни лучшей.

МАЛЫШУ

Дитя без соски и гремушки,

Ты – радость наших тусклых дней,

И как судьбе, седой старушке,

Не улыбнуться веселей?

Рука косящей не устала,

А ты явил свое лицо,

Пришел, пока несет так мало

Яиц куриных Глав-яйцо.

Трещит, скрипит ладья Харона,

Работою утомлена.

Давно «на пана и барона»

По Стиксу плавает она.

Цвети без булочки… И много

Одолевай докучных без!

Но, если вправду силен бес ,

Он только тявкает на Бога.

АНДРЕ ШЕНЬЕ

посвящ. Е. М.

Нет, никогда ошейник гильотины

Не омывала кровь святей, чем эта…

Огнем и духом правились крестины

Прекрасного и юного поэта.

Как он любил укромные долины,

Где дремлет Пан в палящий полдень лета,

И песни дев, роняющих в корзины

Дар нежных роз для гроба и букета.

Тропою кротости он шел к великой силе,

И стал он – лев, когда пришел палач,

И волки исступленные завыли,

Чтоб заглушить детей и женщин плач,

Гнев правого и рокот соловьиный,

Витающий над черной гильотиной.

КНИГА В ТЮРЬМЕ

Посвящ. Леон. Петр. Богданову

Романы Эркмана и Шатриана

Читаем здесь. В них прелесть простоты,

И выступают как бы из тумана

Народные незримые черты.

В них жизнь дана вне позы и обмана:

И сельские смиренные цветы,

И горечь слез под грохот барабана,

И сердца заповедные мечты…

Блюдет один из пленных книги эти,

Тюремный шкаф кой-чем снабжает нас.

Забудешь всё. Вдруг вскрикнешь: «вот те раз…

Странички нет! Граждане – те же дети:

На папироски дергают листки,

Чтоб табачком забыться от тоски».

МОЕМУ СЫНУ. Сонет мистический

Когда они пришли, ты рисовал безделки,

В которых был намек на строгий ход судьбы:

Блужданья моего там намечались стрелки

И Года старого увечья и горбы.

Когда они ушли – от острой переделки,

Как Астероиды – след мировой борьбы,

Ютились ящики, бумаги, скарб наш мелкий,

А я уже шагал на внятный зов трубы.

Душа смятенная клянет свои основы…

Но, зодчий храма, знает: нет, ты не в плену,

Здесь тайна некая, бродило жизни новой.

В солнцевороте том угадывай весну,

И ты поймешь, мой сын (пускай немного позже),

Кто, мудрый, замесил нам в этот хлебец дрожжи.

ТИФ

посвящено Талаловскому

Есть паразит, приносящий в укусе

Немочь лихую, нередко и смерть.

Верит ученый в науку и трусит,

Смел неученый: он верит лишь в твердь.

Злой паразит заповедному служит,

Правит им ход неуклонный планет.

Кто о небесной планете не тужит,

Должен о тифе не слишком скорбеть.

Он не напрасно тебя посещает;

Вот отчего неученый правей:

Верит в планиду и бодро шагает,

Смерть ли он встретит – братается с ней.

Вот посмотри: на снегу бросил платье,

Голый сидит и снежком себя трет:

Надо быть чистым, – и это занятье

Я во дворе наблюдал… О, народ!

Много ты тайн недоведомых чуешь,

В этом святая твоя красота.

Пасхой Христовой ты смело целуешь

Хоть и проказу – устами в уста.

И ничего! Так наступит на змея

И скорпиона, кто прав и велик.

Кто через зло перейдет не робея,

Тот уж не носит цепей и вериг.

У БОЛЬНОГО

Он бледен и в тенях зеленых. Уходят

В орбиты глаза.

Протянуты руки вдоль тела

Поверх одеяла.

Что скажешь ему,

Посетитель?

Помнешься

И бросишь тоскливую глупость,

Что, дескать, напрасно

Горькую долю тюрьмы

Усложнять…

Что люди лихие

Не могут понять…

Довольно.

Он слушает? Нет. Забылся? Ни слова…

Ему не смешно и не нужно.

Довольно!

Его лихорадит. Уходят

В орбиты глаза

На лице исхудалом.

СОЛНЦЕ В КОРИДОРЕ

Клонится к западу ясное, красное.

Вышли и мы в коридор

В длинном окне посмотреть

Солнце прекрасное,

Желтый по стенам узор.

Бледные лица друзей,

Тех, кому здесь посветлей.

Ходим мы кучками, речи не вяжутся…

Всех-то нас тянет к окну

То ли себя пожалеть,

То ль помечтать про «такую бы лестницу»,

Про старину,

Иль посмеяться, кто в смехе успел

Выковать щит от томительных стрел

И дразнящих…

Лучей,

Тихо скользящих

По лицам людей.

ЧЬЯ КРАСНЕЙ?

Посв. Нат. Никол.

К раббину Риво некто приходил,

Глася: «Назначено мне дело злое;

Мне говорят, чтоб меч я обнажил

На человека. Но мерзит кривое,

А повелевший смертью мне грозил,

Когда ослушаюсь. Рабби, больное

Утишь мне сердце, совесть развяжи,

Что ныне делать, ясно расскажи».

И отвечал учитель: «Сам подумай

О крови брата – иль твоя красней,

Чем кровь его? Пускай злодей угрюмый

Убьет тебя – ты крови не пролей.

Ждет смерть тебя иль жизнь в юдоли шумной,

Не изменяй завету: “Не убий”».

Так говорил смятенному Рабби.

ИЗОБРЕТАТЕЛИ

Посвящ. Ив. Евг. К.

Долой острог! Да здравствует трудовая коммуна!

Надпись на флаге

Убийство Каин изобрел

(Был человек-кремень),

И кроткий Авель отошел,

Как гаснет вешний день.

А кто решил людей согнать

От четырех дорог?

Кто первый изобрел острог?

Кого мне поминать?

Иль имя это сам Господь

Скрывает от людей?

Ведь Каин убивает плоть,

И душу – этот змей.

Еще охотнее сравнишь

С косматым пауком…

Он опозорил слово дом:

Ни дна ему, ни крыш!

Пусть он витает в пустоте,

Не ступит на порог,

Кто черной послужил мечте,

Кто выдумал острог!

ОКНО БЕЗ РАМ

Диме

Поднявшись на этаж второй,

Ты подойдешь к окну без рам,

Где сквозь решетку ветр живой

Несет не воздух – фимиам;

И вольный виден кругозор:

Площадка бега и за ней

Пустынных домиков узор,

Дымки, а там – простор полей.

И восхищенный ловит взгляд

Вид идиллический. Вдали

На лыжах четверо ребят

Цепочкой резвой протекли.

Вот сняли лыжи. На снежки.

Меж ними бой уже кипит;

Они задорны и легки,

И верно каждый победит!

Над ними веет ветерок

И тот же ветерок в окно

Несет порхающий пушок,

И место мне в игре дано.

ВИРГИЛИЙ. Сонет

Посвящ. Е.В. Шлоккер

Бальзам надежды он на раны пролил,

В железный век мечтал про золотой,

Гласил о Том, кто исцелит все боли

И успокоит мир с его тоской.

Душа, влекомая к земной юдоли,

Томилась неключимою рабой.

Он с ней заговорил о светлой воле,

О синем, что сияет над землей.

Живя с природой, чуткий и пытливый,

Он изучил крылатую пчелу

И возрождений символ дал нелживый.

Садовому искусный ремеслу,

Привил ты Риму черенок Мессии

И дал Психее пару новых крылий.

ПАВЕЛ ЕФИМОВ

Влечение, а не принуждение властвует над вселенной.

Фурье

Сам к нам пришел ты незваный, непрошеный,

Вымел нам камеру, щи разогрел.

Строгой судьбой в эти стены заброшенный,

Нес ты уж месяцы грустный удел.

Стал ты нам другом, спокойный и сметливый.

Мы тебе хлебца давали, кто мог.

Круглый лицом и улыбкой приветливый,

Утром приходит, несет кипяток…

Было нас двое и двое к нам прибыло.

Ты помогаешь и всем четырем.

С ласкою тихой блюдешь ты, что б ни было.

Как без тебя мы отсюда уйдем?

Ждешь ты амнистию. Грех твой не маленький:

С поля бежал – и добрел до тюрьмы.

Месяцы ждешь ты, солдат неудаленький,

Месяц с тобой дожидаемся мы.

Ты говоришь нам в часы откровенности:

«Вы хороши мне и я вам хорош».

Труд твой за хлеб, а безмерные ценности –

Ласку твою – бескорыстно даешь.

Жизнь не оставит нас в нашем томлении;

В этом покинутом солнцем мурье

Осуществляем семьей восхождение

К миру гармоний, что строил Фурье.

ЖЕНА И МУЗА

Обеим

Чтоб видеться (в тюрьме тоска — не голод),

Ты, пленнику, приносишь мне обеды,

Усталая пересекаешь город,

И наши через щель не веселы беседы.

А по ночам божественная дева,

Пока я сплю, незримо ждет у ложа.

Проснешься – «Здесь ты?» – «Здесь!» Глядишь налево:

Окно во тьме. Но ты и так пригожа.

Твой голос – свет душе. Не надо утра.

Чем сердце ты, богиня, удостоишь?

И вот начнет торжественно и мудро.

Я тихо вторю ей: нас в мире двое.

Ты прежде забавляла — учишь ныне,

Я познаю, чем мир стоит и движим.

Как человек, подобный мерзлой глине,

Восходит ввысь – про то мы строки нижем.

И ритмы мира, музыку вселенной

Несешь ко мне и сыплешь из корзины

Твои цветы, и я ликую, пленный,

Вознесенный на снежные вершины.

Пока ты здесь в ночи и озаряет

Мне щелку милый взор в дневную пору,

Я не томлюсь… Печаль моя витает

Как облако по синему простору.

ТЕБЕ И ЕМУ

Ты говорила мне, что он уже садится

И гордо выглядит, как молодой орел.

И любо слышать мне, как сыном мать гордится,

Приветствуя ребячий произвол.

Он зим еще не знал, и круг его в начале.

Стремленье первое – дать юной силе ход.

Чтоб руки матери подняться не мешали,

Он много раз их гневно оттолкнет.

И будет сладкий миг, когда он крепко станет,

И лучший миг еще, когда он крикнет: я!

И он пойдет на клич, куда его поманит

Прекрасная богиня бытия.

В углу моем, смиряясь, незримо привыкаю

Сурово заглушать зов жизни изжитой.

Чего еще я жду? Иль, может быть, желаю?

– Жизнь хороша, но лучше – на покой…

Что впереди с моей я стал бы делать волей?

Обманы смутных дней я до конца познал,

И ныне утлый гроб мне грезится без боли,

Заманчивый, как страннику привал.

Расскажешь сыну ты, когда понять он сможет,

Как странно наши с ним скрестилися пути;

И пусть рука его тебе еще поможет

За мною вслед покорно добрести.

СТАРУХА

Посвящено В. Е. Бахтадзе

Едва повечеру окончится поверка

И скрежетом ключа мне кровь оледенит,

Ко мне приблизится старуха-лицемерка

И на ухо спеша заговорит.

Меж тем как ночь недвижима на страже,

Проходит старая и шепчет, наклонясь,

Что был ты то да се, силен и важен даже,

И чьей-то прихотью стал только грязь.

И липнет, как слюна, и сморщенной рукою

Докучно, медленно чело ласкает мне.

От этой жалости я рабьим сердцем вою

И цепь мою кусаю в полусне.

Все койки до конца она пройдет дозором,

Оплачет всех, кто слезы лить готов,

И нескончаемым, томящим разговором

Заманит нас в трясину без краев.

А ночь тюремная на страже не устанет,

Покуда черноту царапает восток,

И каждый, истомлен, как приведенье встанет

На скрип ключа, будящего замок.

ЗАПРЕТНОЕ СВИДАНИЕ

Сквозь щелку двери мы едва переглянулись,

Ты поняла меня, и губы улыбнулись.

Прощаемся кивком. И вот к тому окну

Спешу перебежать: обманем сатану!

И я не долго жду. Спешит. Остановилась.

Корзину ставит в снег. Окно дарует милость

Беседы радостной, свободной и живой.

Чуть только далеко… Но воздух-то какой!

И в этом воздухе ядреном и колючем

Твой голос слышится, отрадно благозвучен,

Как горного рожка торжественная медь,

Как журавлиный клик, манящий улететь…

Морозец-то каков! Но в сочетанье дружном

Два наших голоса текут зефиром южным.

НОВЫЕ СОСЕДИ

От сумы да от тюрьмы…

Пословица

Новые соседи принесли нам жалобы новые,

Слова-то другие, а послушаешь – те же.

Ночью храпы иные, а сны, видно, наши, свинцовые…

Наши прошли вы этапы, наши канавы и межи.

Новые соседи, привет от старых пленников!

Только не горюйте слишком, не советую:

Жить здесь можно труднику, можно и бездельнику,

Есть куда направить лодочку отпетую.

Лодки наши, лодочки, с парусами рваными,

Бури-то вас бросили и рубили скалами…

Солнце где-то прячется, скрытое туманами.

Много горевали вы? То ль еще бывало нам?

Бросьте счет, товарищи: дни, недели, месяцы…

Не томи, друг, сердца, назад не оглядывайся,

Принимай без страха всё, что только встретится,

От сумы с тюрьмой, смышленый, не отказывайся…

КОРЕЙША

Провидец, скрывшийся безумьем, словно маской,

Он в шутку звал себя студентом хладных вод

И жил, утешенный какой-то дивной сказкой,

В больнице под ключом – Бог весть который год.

В чудачествах не знал ни меры, ни предела,

Сегодня – балагур, назавтра – глух и нем.

Брал приношения и раздавал их тем,

Над чьими душами нужда отяготела.

И много было в нем непонятых глубин…

Забьется в уголок, зачем-то камнем диким

С благоговением, с вниманием великим

Дробит бутылки там… Как маг и властелин.

Когда к нему порой ходили за советом,

Он на клочке писал неясные слова.

Он юродивым был и, может быть, поэтом,

И умер, преклонясь, как осенью трава.

………………………………………………

За гробом рос прибой задумчивых людей.

Шли плача и скорбя. Казалось, будто правил

Он сердцем простецов, кто любит горных фей…

И след сияющий по-над Москвой оставил.

МОЕЙ ЖЕНЕ

Мать четырех детей – двоих ты потеряла:

Порхнули ласточки из милых рук.

Мечтой скорбящею за ними ты витала;

Так облачко целует лунный круг.

И двое близ тебя: наш отрок и малютка,

А я в плену – и как могу помочь?

Томит грядущее: оно темно и жутко:

Холодная, всклокоченная ночь.

И пусть мне говорят, что я напрасно верю,

Что я не в силах Бога доказать, –

Пусть будет так! Я тайну сердцем мерю:

Я знаю, что такое смерть и мать.

НЕ ХЛОПОЧИ

День пережит – и слава Богу

Тютчев

Читай мои стихи… Я в них тебе виднее.

Забудь про шелуху печальную мою.

Я душу отдаю моей крылатой фее

И в ней тебя и мир ласкаю и люблю.

И что мне до того – я тощ или упитан?

Тюремной сырости души не умертвить.

Когда для песен я взлелеян и воспитан,

Я в беспредельности давно уж начал жить.

Не беспокой же тех, кто в мире власть имеет.

Так безразличен мне превратный мой удел…

Когда в душе моей весной незримой веет,

Мне только жалко их тупых враждебных стрел.

СЕКТАНТ. (Откровение, гл. 11, ст. 2-3).

Сегодня ввергнут к нам евангельского толка

Сектант, и вопрошал его наш сионист,

Как экземпляр живой диковинного волка,

Что между сереньких так странно бел и чист.

Да, веру жаркую не спрячешь – не иголка.

– Но в Тройцу верите? – Как в Библии стоит.

– И в Богородицу? – Он гнулся мягче шелка,

Но отвечал, храня невозмутимый вид.

– В Апокалипсисе, – сказал он в заключенье, –

Есть нам пророчество: закончится наш строй

В сорок два месяца – и будет нисхожденье.

Затихнул и поник печально головой.

«О, два свидетеля, отцы святых декретов!»

Так говорил слуга евангельских заветов.

РУДОЛЬФ ШТАЙНЕР. Сонет

Твое обетование не ложно,

Великий Вождь, ты прав, я вижу это:

Душа народа ждет, как мать, тревожно

Неверный шаг незрелого поэта.

Так вешним днем пробьются осторожно

Побеги трав, когда земля пригрета.

Теперь мне сердце выразить возможно,

Когда над ним стоит моя планета.

И пусть ты далеко: ведь дух твой мощный

Достиг меня через поля и горы,

От юга твоего к стране полнощной.

Мне грезятся пылающие взоры,

Чело жемчужное, движенья дланей

И слышны громы вещих заклинаний.

СОСЕД

Посвящено Л. А. П.

Были соседи мы, стали соседями,

Рядом ведь камеры нашей тюрьмы.

Душу отводим порою в беседе мы

В краткие дни нашей лютой зимы.

Ввергнутый в яму (хотя и не львиную),

Так же ты ясен, как ранее был,

А запоешь про детину с кручиною –

Кажется, всё бы с тобой позабыл!

Мы прочитали вчера с изумлением,

Будто пропали бумаги твои.

Ищут по городу их объявлением…

Водку хватил он иль выпил Аи?

Что б он ни выпил, печальный мучитель твой,

Верно, не будет ему веселей,

Чем близ тебя, средь волны освежительной

Песни широкой и вольной твоей.

СЕМИЦКАЯ ПЕСНЯ

Мы березку заплетали,

Мы кукушку поминали

В светлый вешний наш семик.

Небо было – голубое

И веселье – молодое…

Прикасался к лику лик.

К губам – губы, к сердцу – сердце,

Распахнулась настежь дверца

Меж душою и душой.

Гулко квакают квакушки;

Все мы девоньки-подружки,

Это праздник наш родной.

Из одной-то мы деревни,

Мы блюдем обычай древний:

Заплетайся, хоровод!

Парней прочь – бери их леший!

На березку ленты вешай,

Лето жаркое нас ждет.

Будет пёкло, будет страда,

А весной – одна отрада,

Соловей-то: чок-чок-чок!

Только Ваня пусть придет к нам,

Ваня тихий пусть поет нам,

Как у норки друг-сверчок.

«Сегодня в сумерках звучал согласный хор…»

Сегодня в сумерках звучал согласный хор

Из женской камеры. И вспоминались живо

Поля родимые, зеленошумный бор

И юных девушек, бегущих торопливо

По ягоды, беспечный разговор.

Я говорил в тоске. Пусть счастье будет вновь,

Но никогда уже к нам не придет беспечность.

Как первоцвет души – лучистая любовь,

Так и тюрьмы объятья – это вечность,

И навсегда она отравит кровь.

ПЕРВЫЙ ЗУБ

Ты бросаешь мне в окошко,

И твой голос юн и звонок:

– «Показался зубик первый». —

Зреет радостно ребенок.

Шаг за шагом, понемножку

Он идет дорогой верной.

«Сосунок такой забавный,

Укусил сегодня больно,

И о зуб стучала ложка…»

Сердце слышало невольно:

Я тебе, родная, равный, —

Догоняю понемножку.

Так чрез слезы, стоны боли

Слышен мерный шаг природы.

Так от века и до века,

Через годы, через роды,

Вырастаем поневоле,

Достигаем человека.

«Свободен мухи лёт, а пауку работа…»

Свободен мухи лёт, а пауку работа.

Пусть буду мухой я, плененной пауком.

Я не забочусь, нет, но я для них – забота:

Сначала изловить и высосать потом.

Чуть смеркнется – пришли, всех нас переписали,

И гнусно скрежетал в замочной щели ключ.

Не я считал их, нет; они нас проверяли,

И сердце слышало, как ручеек певуч.

Пускай у стен моих сменяются патрули –

Простивший тот же всё, всегда, и в ночь и в день.

Не я их запирал – они меня замкнули,

И надо мной шумит и зеленеет сень.

СОНЕТ ПРОЗРЕВШЕГО. Сонет

В. А. Полоскову

Как протекло мое перерожденье,

Хотите знать? Бог посетил меня.

В осьмнадцатом году я из селенья

Бежал в поля, тоскуя и стеня.

Вблизи гремело жуткое сраженье,

И треск и грохот на исходе дня.

Открылось мне, что это – преступленье:

«Проливый кровь – убийца», – думал я.

И громко так моя душа стонала,

И я молил: «Творец мой, пронеси

Твой правый гнев. Служил тебе я мало.

Отныне весь я твой: от зла спаси;

Прозревшего учи, как жить для Бога».

И внял Отец. Так стал я у порога.

ЖЕНЕ БОЛЬНОГО

О. В. Рождественской

Вам дали, как жене, вблизи больного светить.

Быть может, надобно, чтоб был преступник жив;

А может быть и так: сам непреклонный тиф

Способен женщине как джентельмен ответить.

Блажен, кто в забытьи глаза любимой встретит:

Пусть бред горячечный упорно прихотлив,

Он может те глаза преобразить в залив

И тем благой исход издалека наметить.

То с книгой дружеской, то с верною иглой,

Жена всегда войдет к больному как хозяин.

Был Адой любящей утешен даже Каин.

А муж преступный ваш не Каин – Боже мой!

Дерзайте, кроткая: за вас сама природа;

И пусть второй ваш приз последует: свобода.

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ. Сонет Диме

Полонский пел кузнечика так нежно.

Мишле творил глубокий труд — «L’insecte»:

Жизнь малых тварей изучив прилежно,

Преодолел он грани многих сект.

Он показал, что дробное безбрежно.

Любви и смерти узел он рассек;

Явил осу, что строит безмятежно

Дворец детве, кончая краткий век.

Он понял мотыльков, что в круг сберутся

Пред тайной тайн… Раздумье….

Миг один – Они к цветку прямым путем несутся,

Где ждут приют и амбра для родин,

Где юность их блаженно протекала,

Где мать-старушка тихо угасала.

МЕРТВАЯ ГОЛОВА. Сонет Диме

В лучистой Франции, когда вино Шампани

Лилось, как позже кровь, во славу трын-травы [1],

Явились бабочки, неведомые ране,

С энигмой на спине ужасной головы.

Народ, измучен злом, бродящий как в тумане,

Ждал знамений везде и думал: каковы

Удары грозные? Гадали поселяне

О смысле подлинном той мертвой головы.

Что страшный этот знак стране родной пророчит?

Из пропасти ли сонм колдуний прилетел?

Он язвы моровой, войны иль глада хочет?

Закон возмездия никто не разумел…

Впервые океан переплывал картофель,

Личинки сфинксовы и тонкий Мефистофель.

Примечание: Le sphinx Atropos etait venu en chenille avec sa plante natale, la pomme de terre amiricaine… que Parmentier preconisait, que Louis XVI protigeait et qu’on repandait partout. Michelet [2]

СКАРАБЕЙ

Quand la veuve en deuil, l’eternel Isis qui se reproduit sans cesse avec les memes douleurs, s’arrachait de son Osiris, elle reportait son espoir sur le scarabee sacre, et elle essuyait ses pleurs.

Michelet[3]

Египтянам скарабей

Дорог был как символ жизни.

Жизнью жил их мавзолей,

О таинственной отчизне

Говорил им скарабей.

Был усопший египтянин

В дивный кокон заключен

Для пути в отчизну тайн,

Как ладья был оснащен:

Плыл к Изиде египтянин.

Мудрость древних тех людей

Угасала понемногу:

Позабыт и скарабей,

И гробницы, и дорога

В область праведных теней.

Спит, как лев, в пустыне знойной

Край великих пирамид,

Дивный сфинкс его хранит,

И в увечье вид достойный.

Оттого порой томит

Душу царство пирамид.

РАКИТЫ

Посвящ. И. В. Нестерову

Ракита, вездесущая ракита,

Ты – дерево родной страны моей.

Зеленой тенью лента речки скрыта

От ярких ослепительных лучей.

Кудрявым хмелем в чаще лоз увита

Тропинка втайне любящих людей.

Там, к хилой хате прислонясь, ракита

Сожмет ее объятьями ветвей.

Зимою вдоль проселочной дороги

Наставлен веток бесконечный ряд, –

И верен путь, хотя метели строги.

А кинешь на погост досужий взгляд –

И там она: ничьи не позабыты

Холмы могил крестом живой ракиты.

ОХОТНИКУ. Сонет

Убита Треплевым таинственная чайка.

Вы «Чайку» видели, охотник? Крепко вы

О нежном символе подумали? Увы!

Вы были тетерев, а драма – только лайка.

Когда из логова поднялся робкий зайка,

Подумали ли вы про коготь злой совы;

Иль, наведя ружье, о всем забыли вы?

И с выстрелом вскричали: получай-ка!

Не думалось ли вам, что всякий долгонос,

В болото погрузив мудреный свой насос,

Весь день работает почище вас, охотник;

Что всякий куличок, летящий над водой

С бодрящим посвистом, живет, как вы, мечтой

О солнце и любви, мой милый греховодник?

ЗИМНИЙ РАССВЕТ

Светает. Колокол, зовущий к службе ранней,

Душе вскрывающий блаженство упований.

О, час прозрачности, неясной, но живой,

Когда по облачкам струится золотой

Новорожденный луч и кличут по застрехам

Друг дружку воробьи к заботам и потехам;

Час пробуждения трудящихся людей,

Скрип бодрый сапогов, скрип дровяных саней,

Веселый дым из труб, струей всходящий зыбкой,

В окошке пара глаз с проснувшейся улыбкой,

Движенье гроздьями висящих кубанов

В руках румяных жен – их лепет, смех и зов,

И крепкий дух овчин оранжевого цвета –

Во всем гармония и радость для поэта.

НОВОБРАНЕЦ

И. Н. Решетинскому

За звездочкою звездочка,

За белой веет белая…

Лежит мой путь-дороженька

Сквозь степи омертвелые.

Любезную гармошеньку

Терзаю всё разлукою,

Жену мою Матрешеньку

Томлю сердечной мукою.

Изба моя, жена моя

Да мерин мой саврасенький…

Прости-прощай! солдат уж я

Под звездочкой, под красненькой….

Дадут ружье да скажут: пли!

Пойду за океан-реку.

Индусы, слышно, подошли…

Равняться лестно – на Москву!

За звездочкою звездочка,

За белой веет белая.

Поет моя гармошечка

Про нивы-жатвы спелые.

АКАФИСТ В КАМЕРЕ

П. Обабкову

В соседней камере, когда сгустился мрак,

При трепетной свече акафист Иисусу

Читали нараспев, и ждал с надеждой всяк,

Чтоб облегчил Господь больной души обузу.

Сменялись два чтеца, и семеро людей,

С благоговением оборотясь к решетке,

Ловили каждый стих… Дышалось им вольней,

И были их глаза молитвенны и кротки.

Славянские слова звенели в тишине,

Во глубь седых веков мечту мою стремило.

«Иисусе, Пастырю, не погуби мене» –

И вопиял мой дух из стен своих: «помилуй!»

ПОХВАЛА ТЮРЬМЕ. Сонет

Тюрьме моей я буду благодарен:

Мне очень хорошо в тюрьме жилось.

Тюремщик здесь – слуга, острожник – барин

(Такое уж в России повелось).

Нам каждый день кулеш горячий сварен,

Мясца шматок (при нем большая кость).

Лишением свободы кто ужален,

Пускай того, безумца, гложет злость.

В России нет свободы лучезарней,

Чем в тюрьмах, где дозволено цукать

Не только ту ж неведомую мать,

Но и к свободе нежных чудо-парней.

И говорю друзьям: Живи и наслаждайся,

Да помни сказ: тюрьмы не отрекайся.

КРЕТИН

Я называл его кретином. Лобик низкий

Над бровью убегал, теряясь в волосах,

И весь какой-то был он мятый, серый, склизкий

И пробуждал недоуменный страх.

Лицо людское в нем скользнуло точно с горки,

Запнувшись как-то вдруг у роковой черты

Животного. Таких легко судили порке,

А ранее гвоздили на кресты.

Он бессловесен был, ему не дали койки,

Один на каменном валялся он полу.

Без философии был человек он стойкий,

Без пессимизма верил в ночь и мглу.

Он в шапке меховой казался будто лучше

И даже пробовал похохотать порой;

Усевшись на тряпье, он говорил, что мучат,

И поминал, что хочется домой.

ПЕСНЯ ЧЕРНОЙ ЗЕМЛИ

По зеленой по пшенице

Густо-синий василек…

Посмотрел я молодице

Прямо в синий во глазок,

Посмотрел – она косится.

– «Поцелуй меня разок.

– Муж-то увалень да дурен,

Ты же павушка из пав». –

Синий глаз ее зажмурен.

– «Ну, целуй, когда ты прав,

Видно, быть грозам да бурям –

Слышишь шелест дремных трав?»

Так мы начали беседу

С молодицей в добрый час;

Только тот и жди победу,

Чей не дремлет верный глаз.

Было всё равно соседу,

Ну а милой – в самый раз.

ЦАРИЦА НИЩЕТА

Святой Франциск к Царице Нищеты

Любовно возносил лазурные зеницы;

Учил Готама нас: Всё в мире — это ты,

И говорил Христос про беззаботность птицы.

Он звал к лугам, где нежные цветы,

Где сельный крин прекрасней багряницы

Царей земных… Но люди, как кроты,

Ушли от солнца в черные темницы.

Но вот приходит Бог, как сила злая,

И сочетаемся мы с грозною нуждой,

А из-за туч манит рука родная

И вечный взор сияет глубиной…

Пойми слова, звучащие нестрого:

«Нет в людях сил — возможно всё для Бога».

ВЕРЕВКА

Ощупью средь ночи я петлю накинул

На непрочной койки рваную холстину;

Правой узел правил, левой сжал края:

Крепкая веревка слушалась меня.

Узел был на славу, всё казалось прочно,

Но, слабея снова в темноте полночной,

Разошелся узел. Падала рука!

И сжимала сердце строгая тоска.

Всё-то представлялось сумрачное дело:

Как дрожали руки и душа скорбела

У того, кто жаждал верную петлю

Ночью той ужасной, стоя на краю

Бездны необъятной, что дышала грозно

И шептала в ухо: поздно, слишком поздно!

Голову сдавило как бы злым недугом.

Я с веревкой скользкой говорил, как с другом.

– Вот я пленник бедный, починяю ложе;

Дело просто, ясно, – только отчего же

В пальцах моих трепет и в груди огонь?

Мнится мне, мерцает смутно бледный конь,

А над ним отверсты в мгле недвижной ночи

Роковой медузы фосфорные очи.

Или ты, веревка, вольной смерти учишь,

Для чего меня ты долгой ночью мучишь? –

И я ждал ответа… Но из рук скользила,

Как змея, веревка. И в углу уныло

Шелестели мыши средь бумаг моих,

И щемил мне душу нерожденный стих.

«Пальмы да пальмы… Сплетения пальм без конца…»

Пальмы да пальмы… Сплетения пальм без конца

Ночью морозной на стеклах изваяны.

Завтра встречаем мы красное солнце Творца

Нашими стройными вайями.

Как изваял их мороз, мы не в силах понять, –

Разум немеет пред явью и грезою.

Робкое сердце плотское учись же смирять

Перед небесною Розою.

ЭПИГРАММА (на Валер.Гавр. Калинина).

Познайте тайну душ: Как агнец нес он

Неправый плен, но быв освобожден,

Глядел насупленно, был грустен и смятен,

Как бы блуждая меж трех сосен.

ОТРЫВОК

М. Г. Рождественскому

Сдвинуть вы меня хотите, друже;

Ваши символы – туманные слова.

Вы без мысли не пройдете лужи,

В строгой мысли зреет голова.

Символ что? Под образы любые

Что угодно я вам подведу,

А у вас всё — Логос да София,

С вами вместе – нет, я не пойду.

Ваши доводы – гонимый бурей листик,

Их не хочет ни мой ум, ни вкус;

Есть один душе опасный мистик –

Галилейский плотник Иисус.

«Наш разговор оборван часовым…»

Наш разговор оборван часовым:

— Здесь говорить нельзя. Скорее проходите. –

Поежась, ты пошла, не спорить же с таким!

А он вослед кричал еще сердитей:

Повиновение дало ему размах;

Воистину, для счастья нужно мало.

И вырастал он в собственных глазах,

Пока вдали ты пропадала.

ПЛЯСКА СТРАЖЕЙ

Слышу пляски дробный топот

За железными дверями.

Этот – ну в ладоши хлопать,

Семенит другой ногами.

Эй, Тула, Тула – я,

Тула – родина моя!

Ночь длинна, устали стражи,

Подремали сколько надо.

В коридоре свянешь даже –

Невеликая отрада.

Слава Богу, мы не пленны:

Те замкнуты – нам свобода.

Хоть одни и те же стены,

Да иная, знать, природа!

Вот к рассвету близко время.

Оседлай коня-скамейку,

Повод в руки, ноги в стремя –

Догоняй судьбу-злодейку!

Эй, Тула, Тула – я,

Тула – родина моя!

ПЕСНЯ

Взгрустнется ль мне, всхрапнется ль мне,

Всегда со мной глаза милой,

Глядят во дни, глядят во сне,

С такой ли грустью да тоской?

Далеко милая моя,

Проехать надо город Псков.

Со мной не разлучилася

Ее горячая любовь.

В тюрьме моей сижу, бобыль,

Никто ж меня не навестит,

Мету полы, глотаю пыль, –

А отделенный-то ворчит.

Приходят дни, проходят дни,

Всегда со мной глаза милой,

Они глядят ко мне одни,

Как я живу с моей тоской.

НАРОД ОСВОБОЖДЕННЫЙ

Заветный час пришел. Восстал народ державный,

По всей стране звучал как бы набатный звон;

Повел плечом едва и пал подгнивший трон,

И красный стяг воздвиг наш победитель славный.

Владык не нужно нам! Брат брату в праве равный,

Вступают в новый путь, увенчанный огнем.

Привет, привет тому, кто битву с древним злом

Несет бестрепетно, как труженик исправный;

Кто может жертвовать и ждать грядущих дней

С терпением и мудростью великой;

Кто кликнул лучший клич: Ленивых не жалей!

И в праведном бою с разрухой многоликой

Кто на полях родных, средь хлеба золотого

Познал великий долг народа трудового.

КОСОВИЦА

Рожь готова, рожь поспела, всяк налился колосок.

На рассвете закосили, помолившись на восток.

Головным шел дядя Ваня, шире всех его размах;

Он не станет, не устанет, разойдется просто страх!

Развернулись стройным рядом все другие молодцы.

Вся артель сошлася дружно: загляденье – не косцы.

Знаем дело, знаем время: коли можно надломить

В колоске зерно любое – время матушку косить.

Чтоб вольнее – шапки скинем, венчик ржицы вкруг волос.

Слушай песню в небе синем… Жаворонку довелось

Видеть светлое раздолье нашей Руси трудовой.

Заходи дружней, ребята, вишь, уходит сам-большой,

Дядя Ваня, наш вожатый, голова и быстроход,

Будто шутит, а не косит – будто водит хоровод.

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

Мир виден через замочную скважину.

N.N.

Глубокая ночь. Тишина. И замочная скважина

Еще золотится от лампы – извне.

Душе моей грезилась башня… Этаж за этажем

Она возносилась на синем – во мне.

Прекрасная башня из мрамора чудом не падала,

А только склонилась, как зрелый цветок.

Я видел, как ты поднималась, смертельно усталая,

И слабой никто восходить не помог.

Я грезой приближен к тому, что мне сладостно было бы.

Иль рухнула башня живая во мне?

Замочная скважина ярко мне в сердце светила бы. –

Я спал. И пришла ты во сне.

«Сердце бьется шибко, шибко…»

Сердце бьется шибко, шибко –

Жгучий ветр в лицо дохнул.

В чьих руках я – только скрипка?

Кто струну перетянул?

Кто привел к пересеченью

Двух стремлений, двух путей,

Осенил, как вдохновенье,

Чашу дал и молвил: пей!

Чьею окружен я бездной?

Чьим истерзан я венцом?

Ночью синей, ночью звездной

Встречен Богом? Палачом?

Тишина… Лишь крови шелест.

Слышен дальний чей-то зов.

Я познал святую прелесть

Облетающих цветов.

СВОБОДА

Я проводил двоих друзей на волю.

Один, весь озаренный, ликовал,

Тюремную позабывал он долю

И милых уж душою обнимал.

Другой – мудрец, – изведав, что в неволе

Он только мыслил, только отдыхал,

Спокойно выходил, как пахарь в поле,

Когда налажен плуг и час настал.

Я, провожая, думал, что друзьями

Дух наградил прекрасными в тюрьме,

Что многие томятся здесь годами

И выйдут ли – Бог весть, и было мне

Предчувствие моей свободы больно:

Из храма так выходишь – мимовольно.

ПАМЯТИ СЫНА

I. «Был у нас такой мальчонок – Бог увел его от нас…»

Был у нас такой мальчонок – Бог увел его от нас.

Был удачлив от пеленок – он родился в добрый час.

В Павлов день родился крошка, подсказал, как надо звать;

На крестины пригласили мы писательскую рать,

Не затем, что горды были и любили блеск бесед,

Единил нас златокудрый, легконогий Мусагет.

Вячеслав отцом был крестным – красил розами купель,

Алексей Толстой пел оду, что пастушечья свирель.

Был Кузмин, Верховский, точно лики тех ушедших дней.

Всё собранье олимпийцев, весь венок крылатых фей.

И лилась беседа наша, беззаботна и светла,

В петербургский день морозный Иисусова числа.

II. «Вырастал наш Павел крепким; был спокоен, много спал…»

Вырастал наш Павел крепким; был спокоен, много спал;

Был веселый, – лапкой цепкой он с медведиком играл,

Любовался травкой малой, синий венчик васильков

Созерцал благоговейно в час весенних вечеров.

Позже, музой посещаем, сочинял порой стихи

И почитывал с охотой про отцовские грехи

(Впрочем, то, что папа-цензор, испытуя, пропускал;

Жгучим эросом младенца греховодник не питал).

Издавал малец газету с гордым именем «Шалун»,

В ней он сказку нацарапал… Рос писатель в нем иль лгун?

Лгун пытливый и правдивый, как поэту надо быть –

Часто строчит день-то целый, позабудет есть и пить.

III. «С революцией настала Павлу новая пора…»

С революцией настала Павлу новая пора.

Вся семья-то выезжала из широкого двора.

Нужно было осмотреться, становясь на новый путь,

Нужно было с новым веком столковаться как-нибудь.

Деревенское приволье городским сменив домком,

Он узнал малютку Славу с черной коской и глазком.

Славе Павел был представлен. Был он розов и смущен.

Он еще не знал то слово: вероятно, был влюблен.

То ли шалость, то ль стремленье преклониться, полюбить.

Пили рядом чай, варенье предлагал, чтоб услужить.

Убегали в садик малый, в уголке искали тень.

На малютках-креслах тихо ворковали в ясный день.

IV. «Так роман был первый начат, и конца роман не знал…»

Так роман был первый начат, и конца роман не знал.

Волн быстрей дни нашей жизни, и Павлуша поспешал.

Смерть пришла, как тень внезапна, и ребенок наш угас,

Он, рожденный в день прекрасный и в счастливый тихий час.

Он лежал в гробу прозрачный и как будто говорил:

«Плачьте, плачьте, я-то знаю, что свое здесь совершил,

Заключил я краткий век мой, но успел всё испытать,

Всё, что сердцу нужно было и на чем лежит печать

Жизни вечной… Всё святое полюбил я в ранний час,

Оттого иду спокойно и в душе лелею вас.

Между нами нет разлуки, только крепче связь с Отцом».

Так, казалось, говорил он просветившимся лицом.

V. «Провожали гроб ребята и девули без числа…»

Провожали гроб ребята и девули без числа.

Между ними, как вдовица. Слава юная прошла,

И была она прекрасна, словно белой розы цвет.

Лета день был теплый, ясный — он был дан тебе, поэт,

Чтоб печаль тобой любимых озарялася лучом

И кропился, как елеем, дух, пронизанный мечом.

Вот и вся поэма Павла, я писал ее затем.

Что во сне склонился милый и спросил он: «Папа нем?

Пусть напишет он про сына, не смущается концом,

Пусть собрата видит в Павле. Сочиняем мы вдвоем.

Сократи что больно было, вникни в светлый детский мир:

Нас, поэтов, ведь могила не лишает звонких лир».

AD ROSAM PER CRUCEM[4]

Всё темнее сердце и печальней,

Но к Тебе, упорствуя, стремлюсь.

Как лоза завьет колонну пальмы,

Я вкруг воли Спаса обовьюсь.

Никогда б не ведать мне исхода,

Не дойти до Божьего крыльца,

Если б Ты, предвечная Свобода,

Не приял тернового венца.

Если б, багряницей облеченный,

Ты не стал позорищем для слуг

И, на крест рабами вознесенный,

Не простер широко бледных рук.

И в борьбе с властителем упорным

Нам ясней Любовь твоя, Христос, –

На кресте обугленном и черном

Расцветет венок пурпурных роз.

ПОДРАЖАНИЕ КАМПАНЕЛЛЕ

Народ наш величав, как некий светлый бог

С неисчерпаемой и творческою силой,

Но чудно правит им ребенок злой и хилый,

Велит ему – несет то камень, то песок.

Тирану низкому он выстроит чертог,

На дикий клич его забудет страх могилы –

Пойдет колоть людей, как сноп, что колют вилы

И в слепоте своей <замкнет> себя в острог.

И дело страшное! Когда к нему приходит

Вернейший друг его и говорит: «восстань!»,

Безумно в друге он обидчика находит

И яро на него свою подъемлет длань.

А тот – ничтожный царь, что ядом зелья травит,

Смеется в высоте и черту свечки ставит.

СЛЕПОЙ

Слепой от малых лет, старик убогий, с палкой,

По коридорам он бродил часами;

Своим незрячим взором жуткий, жалкий,

В шубейке порванной был одинок меж нами.

Как он попал сюда? Чем согрешил? Болтали,

Что обладал он памятью лукавой

И выдавал партийных… Тут кивали

На приходящего… Такой печальной славой

Был окружен слепец. Но многим он казался

Почти что ведуном. Он сны соседям

Истолковать умел и тихо улыбался

В отрывистой и сумрачной беседе.

Он в камере своей всех поименно помнил,

Знал святцы наизусть, был сам календарем.

И если жизнь нам делалась истомней,

Он утешал словами: «все умрем».

ВЕЧНОЕ. Сонет

Пока забвение стыда

Как ткань гнилая не порвется

И многоглавая беда

Змеей вкруг мира грозно вьется,

Во дни, когда растет вражда,

И с братом брат безумно бьется,

И злое слово никогда

Пугливым сердцем познается,

На рубеже предельных мук,

Когда целующий – Иуда, –

Порвется пестротканый круг,

Нежданное свершится чудо,

И расцветет, как белый крин,

Из сердца мира – Божий Сын.

АИД

Они вскрывали мощи Иосафа

И видели в них только прах и тлен.

Пусть так! Когда Христа постигнул плен,

Что видел в нем надменный Каиафа?

Пусть Иосафу до Христа далеко,

Пусть мощи – только тень Святой Любви;

Но, если миру Бог сказал «живи!»,

Свирепей змия пламенеет око.

Змий, миру подаривший древле тленье,

Влечется лишь к тому, что создал сам.

Бессильному войти в лучистый храм –

Тому в гробах и сила и значенье.

ВОРОБЬИ

То бывало, воробьи слетались

У решетки под моим окном

И чирикали и светом упивались,

Опьянялись солнечным вином.

Был я счастлив счастьем воробьиным,

Забывался под моим замком.

Вот их нет… И ныне ни единым

Уж не греюсь солнечным лучом.

И куда девались птахи эти?

Перелет – не дело воробья,

Их не ловят в западни и сети:

Неизвестна им тоска моя.

Мое сердце – как цветок измятый,

Кем-то брошенный на мостовой.

Одинок я, холодом объятый,

Одинок под пылью и пятой.

УБЕЖАЛИ

Убежали нынче двое арестованных с работ,

Оттого-то наши власти злая оторопь берет.

Не пускают нас сегодня пробежаться по снежку,

На дворе чуть-чуть размыкать наше горе да тоску.

Мы, покорные, страдаем за удачливый побег,

Мы сегодня не гуляем, и без нас кружится снег,

И без нас заводят вихри песни гулкие свои,

И без нас близ кухни скачут на дежурстве воробьи.

Двор сурово охраняют-соблюдают сторожа.

Двое где-то убегают – им погода хороша.

Заметает след мгновенно легковеющий снежок,

И насвистывает бойко загулявший ветерок.

«Я новеллы нынче слушал…»

Я новеллы нынче слушал:

Мопассан галантерейный

Нынче спиртик будто кушал

У порога спальни ейной.

Был хозяйский сын героем,

Сам он был герой – пожиже;

Наслаждались жизнью трое,

Почитай, как и в Париже!

Жили-жили. Торговали

Многоценными духами

И цветочки обрывали

Ошалелыми руками.

Воровали дерзновенно,

И всегда сходило гладко.

И вздыхал проникновенно:

– Те года – не сон ли сладкий?

Жизнь, как Маслена неделя,

Торовато протекала…

А теперь – мели, Емеля,

К языку-то что пристало?

«Во тьме, меж нами, в ночь беззвездную…»

Во тьме, меж нами, в ночь беззвездную

Он умирал – вне череды,

И мы стучали в дверь железную,

Просили света и воды.

Всё глубже вздохи и размернее

Из груди миг за мигом шли,

И ночь, казалось, беспредельнее

Склонилась к матери-земли…

Вот чиркнет спичка отсыревшая –

Но света не увидим мы…

И грудь хрипела наболевшая

Средь этой сырости и тьмы.

Никто не внял. Не дрогнут правила,

Навеки данные тюрьме,

И под замком пребудут камеры,

Пока земля в глубокой тьме.

Последний звук… Ни вздоха более.

Спасен… Свободен он теперь!

Но кто-то всё стучит неволею

В железом кованную дверь.

«Пятидесятый день меж этих мрачных стен…»

Пятидесятый день меж этих мрачных стен

Я и томлюсь, и странно наслаждаюсь.

Вот ночь последняя, и кончится мой плен,

И в старый мир я возвращаюсь.

Настанет сладкий миг, и белой пеленой

Вдруг ослеплю глаза, и не в квадратах тесных

Промозглого окна утешусь синевой –

Увижу всю красу полей небесных.

Увижу я глаза не сквозь дверную щель,

Скажу, что думаю, без сторожей ревнивых,

И высшая тогда откроется мне цель

В моих томительных порывах.

Но не забыть мне тех, кто долгие года

Не перейдет теснин изгнанья;

Мне больно им сказать: простите навсегда

И жутко молвить: до свиданья.

ПЕСНЯ ЮРОДИВОГО

Я от Бога всё приемлю,

Как небесные цветы,

Что летят ко мне на землю, –

Я от Бога всё приемлю

В свете вечной красоты.

Скорби, боли и недуги,

Если сердцем ты готов, –

Только сладостные други,

Скорби, боли и недуги –

Только круги лепестков.

Недоведомой мне тайной

Ты хранишь меня пока.

Средь сумятицы печальной

Недоведомой мне тайной

Жизнь страданий мне легка.

Так летят ко мне на землю

В свете вечной красоты,

И я дивным звонам внемлю,

Что несут ко мне на землю

Вековечные цветы.

«Кругл и розов. Взор сияет…»

Кругл и розов. Взор сияет.

Рот открыт и машут руки –

Вот таким меня встречает

Мой младенец – по разлуке.

Лиру строить не дерзаю

На державинскую оду,

Лишь смиренно прославляю

Мать и мощную природу.

Ева средь волчцов и терний

Тем упрямей поднимает

Человека, тем размерней

И полней в нем кровь играет.

А насколько и докуда

Хватит сил – что дальше будет?

Эта мысль – души остуда,

Здесь не мы, а Высший судит.

Званы мы в наш мир юдоли

Для труда преодолений.

Пусть гнетут и мучат боли,

Эти боли – лишь ступени.

«Мы двое вышли из тюрьмы…»

Мы двое вышли из тюрьмы.

Ты полетел – стрела из лука,

Я тихо шел… Расстались мы:

Для каждого своя наука.

Чрез площадь шел мой долгий путь.

Смеркалось, и снега сияли…

Дышала, поднимаясь, грудь.

Сквозь дымку звезды проступали.

Потом я улицей шагал.

Встречались люди, обгоняли,

Их голос ласково звучал,

Когда они мне объясняли,

Как здесь пройти, где повернуть,

Как выйти на мосток к порожкам.

Так я держал обратный путь

И в жизнь вливался – понемножку.

И сердце ждало сладкий миг…

Так ждет, в лазури догоняя,

Журавль подбитый горний клик

Его приветствующей стаи.

КРУЧИНА

Над равниной плакала кручина;

Растекалась кручина ручейками,

Ручейки по речкам собирались –

Уходили речки к синю-морю.

И кручина, голосом окрепнув,

Говорила, пела синю-морю:

– Море, море, – Русь в боях могуча,

Каждый в ней – закал принявший витязь.

Только сердцу вдовьему не легче,

Только сердцу матери не слаще

О погибшем витязе крушиться.

Льются слезы без конца, без края.

На полях, политых кровью братней,

Вызревает хлеб, и хлеб тот горек. –

Так кручина морю говорила.

Омрачилось сине-море. Горькой пеной

Побелели волны, но спокойно

Прогремело море: – Праздный ропот.

Человек приходит не навеки,

Не навек уходит из-под солнца.

Посмотри на небо: круги правит

Человек, подобный звездам светлым.

Не горюй о нем ты, доля вдовья,

И не плачь о нем, старушка Божья:

Зоря алая не на век отгорает –

Пролитая кровь не погибает.

Поклонись, кручина человечья,

Ты отцу зари, предвечному солнцу.

«Издалека мертвил я благодать…»

Издалека мертвил я благодать

И осквернял тебя, божественная фреска;

И краски яркие затем лишились блеска,

Что я не мог палитры удержать.

Я двигал кисть вперед и снова вспять,

И вот судьбы законная отместка.

Так Космоса незыблемый закон

Один навек – как ход самой природы.

Узнай ту ткань, где ты, как нить, вплетен,

И обретешь ты дар святой свободы –

То будет миг, где явь сменяет сон.

«Он нездоров – и стал вдвойне нам дорог…»

Он нездоров – и стал вдвойне нам дорог:

Дрожа, горит в нем малый огонек.

Нам каждый вздох и крови каждый шорох

Гласят как зов, как ласка, как упрек…

Меж нас он врос звеном нерасторжимым,

Беспомощный – он силу нам дает;

То нас роднит с высоким херувимом,

То с червяком, что по листку ползет.

Далекие светила, сохраните

Недужного целительным лучом:

Вот жизнь его на еле зримой нити

Качается под каждым ветерком.

«Причалили… И брызги влажной пыли…»

Причалили… И брызги влажной пыли

Блеснули на лету, но луч погас. –

Усталость нашу мы еще хранили,

А море бурное ушло из глаз.

Освобожденные, мы снова вместе были,

Тюремные собратья, – в первый раз.

Мы о случайном много говорили;

Молчание соединяло нас.

И вот опять переживаю снова

Вчерашний день — и он во мне поет;

Ушедшие, к вам обращаю слово:

Пусть радуга над вами расцветет;

Открытым взором нашу боль окинем,

Как легкий дым, витающий на синем.

ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ

Плугом я оторван от земли родимой,

Я подхвачен ветром и несусь по полю –

Чрез овраг, дорогу, пашню – мимо – мимо,

С ветром разделяю новую мне долю.

Я землей питался и развил недаром

Купол свой ветвистый – был кустом зеленым;

Мчусь я бурым комом, обкатался шаром,

Породнился с буйным вихрем-ветрогоном.

Пробегаю версты, – и поля всё те же;

Конь храпит, испуган, смяв меня копытом.

Хорошо мне прядать чрез кусты и межи,

По пути обняться с бурьяном невзрытым.

Жажду вместе с ветром вечной перемены;

Хочется летать мне, нравится катиться.

Я еще не волен, но уже не пленный:

На крылах воздушных я лечу, как птица.

ДВА СОНЕТА

1. «Лик Спаса моего я подниму ль, склоняясь…»

Лик Спаса моего я подниму ль, склонясь,

Хоругвь священную я понесу ли миру?..

О, сколько долгих дней я не тревожил лиру,

Слезами горькими смывая кровь и грязь…

Ты не возьмешь меня, мой древний темный князь,

Не привлечешь раба к покинутому пиру;

Довольно послужил я жалкому кумиру –

На новый, лучший путь иду, перекрестясь.

В тюрьме моей твои сокрушены оковы.

Суровые враги, хвалю ваш грозный стан;

Дерзай, слепец, ты мне от Бога дан.

Твой залп не заглушит моей Осанны,

Свобода не лишит даров твоих, острог,

Когда со мной Отец, душе рожденный Бог.

2. «В руке Твоей я только ком земли…»

В руке Твоей я только ком земли,

Ты вылепил и, сжав, растопишь снова.

Покорно жду таинственного слова,

Чтоб лилии над бездной расцвели.

Когда б уста изобразить могли

Хоть луч любви, луч солнышка Христова,

Иль между волн, где тонут корабли,

Размах сетей, раскинутых для лова!

Влеки меня, предвечная Любовь,

Не покидай привычного к изменам.

Пусть голос твой звучит еще и вновь:

Как я блажен моим нежданным пленом!

За дверью там блестит нестрашный штык…

Товарищ, ты слыхал, что Бог велик?

«О новом смертнике мы слышим каждый день…»

О новом смертнике мы слышим каждый день,

И каждый день уму вопросы ставит.

Уж смерти не страшит таинственная сень,

И, мнится, правильно наш перевозчик правит.

Бодрись, мой дух. Будь легок, как олень,

Беги к тому, чье имя солнце славит.

Пусть в шлаки темные тоску мою и лень

Высокий Параклет в каленом горне плавит.

О, други близкие, вы слышите ли гром,

И гнева ярого вы видите ли чаши?

Вопросы крайние поставлены ребром.

Для истины сердца зажгло ли ваши?

И мудрость вещую отвергнете ль теперь,

Когда безумствует в своем бессилье зверь?

«Мои часы ведутся без ошибки…»

Мои часы ведутся без ошибки,

Мой жребий вынут – я не тороплюсь.

В перстах Твоих лозой хочу быть гибкой

И слышу голос Твой: «Дерзай, не трусь».

В саду любви благоухают липки.

С цветка к цветку я, как пчела, несусь;

Я верю, Ты простишь мои ошибки,

Когда Тебе, Единому, молюсь.

Ты без меня детей моих научишь

Прекрасному, как ты учил меня…

Быть может, ты темницей только шутишь,

И я, бубенчиком моим звеня,

Пасусь, как мул, в репьях и без поклажи,

Беспечный мул, простой, ленивый даже.

«Ты пишешь и слезу роняешь на листок…»

Ты пишешь и слезу роняешь на листок.

Зачем ты здесь? Бежал от пули и штыка.

О хате и земле сожгла тебя тоска,

И ты ушел в кусты и скрылся, как сверчок.

Не вышло – не того… И строгий человек

В разлатом галифе накрыл – и цап-царап!

Теперь сиди и плачь… И слезы кап, кап, кап…

Бумага смокла вся. Утешься: не навек.

Плечами богатырь. Румян, как маков цвет,

Стыдлив, как девушка… Ты – подлинно герой

И вместе дезертир с поникшей головой.

Как мне понять тебя? Поведай свой секрет?

Устал от крови ты… Ты лил ее весь год.

Сначала с радостью. Потом – потом привык.

Но вот в печальный день вдруг поскользнулся штык,

Ты потянул назад, назад, а не вперед.

Ты не боялся, нет, но убивать устал.

Душа остынула… Довольно, дайте срок…

Теперь сиди в тюрьме, плененный голубок,

И всё, и кончено… Письмо ты дописал?

«Жизнь сердца жаждет вечной перемены…»

Жизнь сердца жаждет вечной перемены;

Я вновь пришел к тебе, мой мертвый дом.

Вновь посмотрел извне на те же стены

И видел часового под ружьем.

Играет изморозь по стенам; воздух ясен –

И пламенеет солнце на штыке.

Вот я гляжу, спокоен и бесстрастен,

А люди там – в уныньи и тоске.

Вокруг тюрьмы блуждаю наудачу.

И мнится мне, что тайну я открыл:

Простор полей я чувствую иначе

И белый снег по-новому мне мил.

УДАВЛЕННИК

М. Г. Рождественскому

Он с нами жил и ждал суда в смятеньи,

А в сердце тьма вросла, как черный цвет.

Нам слышались в ночи то стоны, то хрипенье

Души растерзанной, не верящей в рассвет.

Он ждал суда, но смерть впитал заране;

В прощальный час дрожал, как зябкий лист,

И бросился в петлю, избрав крючок в чулане,

Толкнул ногой скамью, мотнулся и повис.

А утром мы веревку разделили,

Бранили глупого: куда, зачем спешил?

А как и где его похоронили,

Не знаю, не слыхал, и звать как — позабыл.

Безумный ты, мудрец ли, я не знаю;

Я знаю, ты ушел туда, где нас мудрей.

Вслед за тобой душою я блуждаю

Сквозь сумерки торжественных зыбей.

От смерти в смерть уйти! Бежать от смерти лютой

В объятья смерти нежной, как сестра.

Приять венец, дарованный минутой,

Услышать зов: «Приди. Я жду… Пора».

СНОВИДЦЫ

И. М. Персиц

Мы поутру в чека от таинства ночного

Несем на братский суд видения и сны.

Тот видел паровоз, а тот барана злого,

Та – жутко-алый луч, а этот – сук сосны.

И серый старичок, болезнью изнуренный,

В провидцы чуткие внезапно обратясь,

Толкует медленно: «К добру, когда зеленый».

«Ждет оправдание». «Твоя к тебе придет».

«Яйцо мерещилось как будто бы большое», –

Продребезжал чуть слышный голосок.

«Яйцо? К слезам всё круглое такое».

«Хлеб видела? Дождешься, верь, дай срок».

Мы здесь вповалку все… Но трепет жизни тайной

Струится над челом измученных людей,

И рок божественный, извечный, неслучайный

Сердец касается крылом летучих фей.

БЛИЗКИМ

Ваш дом уютный на Веселой

Я так любил… Он и теперь

Манит меня в мой час тяжелый

Прийти и постучаться в дверь.

На этот стук Андрей ваш верный

Свой лик святителя являл;

Карат бросался, пес примерный,

И, пристыженный, отступал.

И я входил, и сладко было

Пройти через Фемидин зал

Туда, где Маша стол накрыла

И ярко самовар сиял.

Я заходил к вам за улыбкой,

За словом дружеским, за тем,

Чтобы развеять сумрак зыбкий

Ненужных дум, померкших тем…

Старик с горящими глазами

Гремел перунами порой

И вдохновенными словами

Нас звал – подняться над собой.

А вы, склонясь за самоваром,

Грозу улыбкой победив,

Нас приобщали к лучшим чарам,

И знали мы, чем смертный жив.

Вот деспот дома, крошка Лида,

Мелькнет, как мышка, у стола,

И дед забудет Аристида,

И розой мама расцвела…

………………………………….

Я сердце отдаю надежде,

А рок насуплен и сердит.

Издалека меня манит

Ваш дом покинутый – как прежде.

НА СМЕРТЬ С.С.Р.

Ты умер как герой, и, верю, умер светел.

Твой мощный дух умел благоговеть;

На зов Отца ты, просияв, ответил

И сбросил плоть, как порванную сеть.

Ты был нам колокол, порою лишь будильник,

И раздражал ленивых и слепых.

Мы от тебя, как дети, уходили,

Когда ты звал – и близких, и чужих;

Ты звал нас всех к неугасимым светам,

Ты крестоносцев видеть в нас хотел;

Ты был пророком, мистом и поэтом,

Томить сердца – тебе был дан удел.

Тобою мир постигнут был глубоко,

А сам ты был, как лев, неукротим.

Теперь закрылось пламенное око.

Дух отлетел… Склонимся перед ним.

НА СМЕРТЬ С.С.Р.

1. «В дали веков у склонов Этны жгучей…»

В дали веков у склонов Этны жгучей

Великий Эмпедокл учил людей

И в кратер бросился навстречу жизни лучшей

В объятья очистительных огней.

Хлеб огненный, наследие Сатурна,

Вкусил мудрец, когда к богам пришел.

Кто говорит, что поступает дурно,

Раскрыв крыло, взлетающий орел?

Твой жребий был таким. Не умирают боги,

А только шествуют свободно сквозь миры, –

И, верно, для тебя открылись те чертоги,

Где ждут тебя товарищи игры.

На нашем языке пусть ты – самоубийца,

Пусть в этом слове жесткий слышен суд:

Так вырвется из тяжких туч зарница

И, хмурясь, тучи медленно плывут.

2. «Ты рождена голубкой нежной…»

Дочери

Ты рождена голубкой нежной;

Тебе – страдать, тебе – терпеть!

В познании, что скорбь безбрежна,

Земную тягу одолеть.

Любовь твою ищи расширить

И охватить душою смерть;

Идти за тем, кто в дольнем мире

Голгофой озаряет твердь.

Принять суровый символ жизни,

Не устрашиться до конца

И к пламенеющей отчизне

Смиренно проводить отца.

«Я сквозь железом кованную дверь…»

Я сквозь железом кованную дверь

Вступаю к вам, отверженные люди,

Теперь войду не как плененный зверь

И не как тот, кто вины ваши судит;

Свою вину постигнул я теперь,

И чей-то зов войти к печальным нудит;

И слышится душе: дерзай и верь,

Открой уста – всё остальное будет.

Подъемлю чашу трепетной рукой,

И, ведая, что доли недостоин,

Я духов тьмы зову на крепкий бой.

Кто без меча и лат; ужели воин?

Но голос твой, возвышенный Орфей,

Звучит душе гармонией своей.

ЗИМНЯЯ БУРЯ

Ожесточение белой метелицы

Сердце пугает, как гнев демонический,

Вихорь возносится, поземок стелется,

Кто-то вдруг вскрикнет в тоске истерической.

Будто бы пьяный слоняюсь по городу.

Кровельный лист, громыхая, срывается.

Снегом в ледяшку сковало мне бороду.

Тополь пугливой тростинкой шатается.

В этом смятении, в этом кружении

Душу сжимает тоска безысходная.

Путники, страннички, ваше томление

Крадется в сердце, как струйка холодная.

Счастливы те, кто у печек пылающих,

Кто окружился родными и милыми,

Кто лишь вздыхает о тех погибающих,

Песнями вьюги отпетых унылыми. –

*

Какая музыка средь телеграфных нитей!

Колдунья в белых космах – ты хитра.

Вы, вихри хваткие, скитальца закружите

И будете водить от полдня до утра.

Чу… Колокол гудит без воли человечьей.

Иль это зов для многих похорон?

Когда сокрылся люд, стихий понятней речи

И каждый ветра вздох – как жалоба и стон.

ПЕРВАЯ ЛЕКЦИЯ В ТЮРЬМЕ. Сонет

Скоро ты узнаешь в школе,

Как архангельский мужик

По своей и Божьей воле

Стал разумен и велик.

Архангельский мужик, с твоих рамен могучих

Дозволь мне говорить, пришедшему в тюрьму,

О том, как ты служил народу твоему.

В крови поникнул мир… И горизонты в тучах.

Душа скорбит. Срываются на кручах

Тропинки жуткие. Глазами меришь тьму;

Но веришь в путь, сияющий уму,

Внимая поступи часов грядущих.

Я буду говорить о том, кто, средь снегов,

От юных лет взирал, благоговеен,

На тайны несказанные миров,

Судьбою то обласкан, то осмеян,

Кто знал, что тьма – безумие и грех,

А свет – Христов и просвещает всех.

ПЯТЬ РАН БОГОМАТЕРИ (К циклу медитаций)

1. «В заветный день Перворожденный Богу…»

В заветный день Перворожденный Богу

Во храме посвящен, и в славный храм

Пришел ведун, проживший слишком много,

Чтоб горний свет блеснул его глазам.

О, как давно стремился он в дорогу

К Истоку Сил… И вот сквозь фимиам

Он видит дивный Лик, он близок Богу

И, взяв дитя, вдруг озарился сам…

– «Ты отпускаешь с миром, о Владыко,

Раба, что зрел Спасителя Земли.

Словам моим, Пречистая, внемли!

Твой Сын на подвиг выступит великий

Как царь сердец, – мою запомни речь, –

Тебе ж самой пройдет сквозь душу меч».

2. «О, дивный Отрок, мудрыми словами…»

– «О, дивный Отрок, мудрыми словами

Ты души старцев мощно колебал;

В очах твоих горит святое пламя,

И голос твой отрадней, чем кимвал.

Над тайной букв коснели мы годами,

Ты волшебством сердца в лазурь умчал!» —

И белыми качали головами,

Дивясь Тому, кто как пророк вещал.

А в сумрак храма красноватым бликом

Вечерний луч вливался, опочив

Над златокудрым отроческим Ликом…

Кто стукнул в дверь? Чей ворвался призыв:

«Мой Иисус!» Бледны черты благие,

И к Отроку склоняется Мария.

3. «Послушай, мать. Ликует сила злая…»

– «Послушай, мать. Ликует сила злая:

Взят в Гефсимании твой милый Сын.

Ученики сокрылись, убегая,

И не остался с Мудрым ни один.

Подъятыми мечами угрожая,

Они ворвались в тишь немых долин.

Иуда пал… Учителя лобзая,

Он указал, где Царь и Властелин.

Отважный Петр в мече искал защиту.

Сын запретил, сказав: “извлекший меч

Обрек себя, чтоб быть мечом убиту”.

Уведен Он… И надо нам напречь

Всех тех, кому твой Сын был благодетель;

Пусть всяк из них предстанет как свидетель».

4. «Вот тело обнаженное белеет…»

Вот тело обнаженное белеет

Вдоль дерева, и дан рукам размах;

Вокруг креста неведомое веет,

И волос палачей колышет страх.

В их жилах кровь как будто леденеет,

Но ремесла усмешка на устах —

К деснице гвоздь прижат, и молот реет;

Глухой удар, и слышен хруст в костях.

Вот по ладони струйка пробежала,

Другая заалела ей вослед,

И скорбная Мария простонала:

«Палач, остановись!.. Иль это бред?

Он перед миром чист!» – и меть святая

Поникла в прах, стопы Его лобзая.

5. «Родимый Сын, не ты ли предо мной…»

– «Родимый Сын, не ты ли предо мной,

Спеленутый, как бы младенец ранний…

Прекрасный лик, прозрачный и немой,

И скрещены в кровавых язвах длани.

Ты в мир пришел, как голубь молодой.

Твой взор был слаще взора кротких ланей,

Он скорби побеждал, как луч весной,

Он утишал огонь земных желаний;

Мир воздает позорищем креста.

Тобою крест святыней мира станет;

Мир без тебя – печальный сирота,

Во мглу не-бытия бесследно канет;

Прими, земля, того, кто был мне Сын,

Лелей Его во тьме твоих глубин!»

ADLER LIED[5]

Посв. Olga Mertens

Мое гнездо я на вершинах строю,

Куда достигнет только взлет крыла,

И бездна тусклая зияет подо мною,

Где пролегает вольный путь орла.

И грудь моя, охотника в эфире,

Целящий пряный воздух жадно пьет.

Я, одинок в моем безбрежном мире,

Витаю по кругам, как царь высот.

Мой острый взгляд легко измерит дали,

На высоте объемлю мир — один;

И дикий клекот мой так чужд сынам печали,

Как чужды для меня цветы равнин.

Когда же молния вдоль гор померкших блещет

И эхо громово над безднами поет,

Во мне испуг позорный не трепещет,

И в бурю гордое крыло меня несет.

ОСТРОВ ЮЖНЫЙ

I. Очи земли

И снова смотрят фиалки,

Фиалки снова.

До сих пор не знал ты,

Что очи земли лиловы.

И. В.

Грезой, прозрачной как утро,

Тайное ты постигаешь.

Ты, как фиалки, мудро

В синее небо взираешь.

Ладан плывет, голубея, –

Прах оставляется урнам…

Разве забыли мы, фея,

Что когда-то парили в лазурном?

II. Прогулка

Мы огибали дом полуразрушенный,

Темнеющий сквозь заросли кустов;

Ты шла, грустна. Таил твой взор опущенный

Раздумья фиолетовых цветов.

Легко стопа несла тебя, крылатая;

Голыш, задетый, мчался под уклон…

Мы говорили: здесь семья богатая

Весельем наполняла старый дом.

Мы говорили, что могучи эти заросли,

Что вязы величавы, как нигде…

Но наши речи, прерываясь, замерли,

И я в глаза твои широкие глядел.

Да, всё пройдет: холопы-победители

Уйдут за барами… Все будут как земля!

И только эти очи-небожители

Прольют свой свет в лазурные поля.

III. Красная роза

Я сегодня принес тебе красную розу,

Густо-красную розу – как кровь,

Чтоб над ней твой младенческий рот улыбнулся

И мечтательным очерком выгнулась бровь.

От куста эту розу я срезал ножом:

Непокорен и крепок зеленый был стебель.

Мы прекрасное смело берем!

Мы прекрасному молимся в небе…

И когда белизну твоей груди

Ярко-красный цветок озарил,

Мне пригрезился остров южный,

Где безумно я розы любил.

Вспоминалось жемчужное море,

Гул прибоя и пена у скал.

Вспоминался мне голос напевный,

Что когда-то меня окликал.

IV. Психея

Рука вознеслась и перстом, полным власти,

Указала мне дали зеленых холмов,

Указала березок струистые пряди

И прозрачную ткань облаков.

– Там ласточек много! – и, нежная, рея,

Слетела улыбка с пурпуровых губ.

– Ты опять покидаешь меня, Психея?

– С тобой человек я, без тебя – только труп.

– С каждым шагом – выше! С каждым мигом – свободней!

– Так ветер научит меня танцевать.

– На снежных вершинах я буду сегодня.

– Я с ветром буду одно опять…

Рука вознеслась и перстом, полным власти,

Хоровод указала святых облаков,

Указала мне молодость и вольное счастье

И кубок железный бессмертных богов.

БАЛЕТ ИЗЫ ВАЛЛАТ

Свет раздражал вас электрический,

Томила чуждая толпа…

Вы волновались в артистической

И репетировали па,

Движенья белоснежных рук

И веера волнистый круг.

Как всё высокое опошлено,

Когда скучающей толпе.

Любя, несешь мечту полнощную

И сердца рдяную купель.

И всё же прелесть всепобедная

Явила нам в урочный миг

Какой-то мир, еще неведомый:

И вихрем опьяненный лик,

И негу хрупкого цветка

В объятьях нежных ветерка.

О, легкокрылая плясунья

С душой, как горный эдельвейс!

Как под рукой покорны струны,

Прекрасному я предан весь.

IV

«Над сдвигами бровей рубцы глухого сплина…»

Над сдвигами бровей рубцы глухого сплина

Пусть не смутят тебя… Подумай: кто, мужчина,

Измлада преданный мятущимся страстям,

Кующий цепь побед, закован не был сам?

В любовной кузнице, у жаркой пасти горна

Он мышцы напрягал – и молот бил упорно,

И молоту его послушен был металл…

Ты улыбнись ему… Ты видишь: он устал.

Недвижный и немой, протянутый в качалке,

Он будто нежится. Но посмотри, как жалки

Бегущая на лоб седая прядь волос,

И щеки впалые, и сдержанный вопрос

Красивых губ его, где лишь на миг летучий,

Как луч хладеющий сквозь сомкнутые тучи,

Блеснет ирония – над жизнью, над судьбой

И над тобой, дитя… не сетуй – над тобой.

А ты пойми его и тусклый взор недужный

Глазами ясными приветь как вызов дружный.

Ты подойди, смеясь, и, тихая, качни

Ленивый стул его, и, – если вы одни, —

Откинь седую прядь, и легче паутины

Рукой любви смахнешь суровые морщины.

ВОЗОК

Остаток древней старины,

Возок, забыт совсем задаром;

Конечно, лакомые сны

Мерещились в нем старым барам

На лоне сельской тишины…

В каюте мчаться по снегам

Тепло и тишь – чего же боле?

Здесь можно зеркальце для дам

Хранить для путевой неволи

В утеху бархатным глазам!

В суконной сумке, о, поэт,

Напрасно ты припрятал флягу.

Ты музой шустрою согрет –

Тебе бы карандаш, бумагу…

А вот бумаги-то и нет!

Мораль посланья такова:

Кто хочет взглядом веселиться,

Возка не бойся: голова,

Ручаюсь, в нем не закружится,

Всё это лживые слова!

Для нежных питерских девиц

Возок – полезная обитель;

Лелей их, добрый сельский житель!

Как зябких перелетных птиц:

В возке вези отроковиц!

«Поэты роскошной Пальмиры!..»

Поэты роскошной Пальмиры!

(Я с грустью шептал ей: прости…)

Пусть Ваши согласные лиры

Застряли на долгом пути, —

Они победили пространство,

И вот — полногласно звучат

И будят мое окаянство

С тоской оглянуться назад,

К године, мелькнувшей так быстро,

Когда управляли душой

То нега манящего систра,

То грозный и гулкий гобой;

И Вы из заоблачной башни

(Где страж так огромен и строг)

Сходили на пир мой домашний,

Вкушали крестильный пирог…

«Если ливень промчится стремительный…»

Если ливень промчится стремительный

По полям, и лугам, и садам,

И воздвигнет закат упоительный

Семицветную арку богам,

И росинки зардеют пунцовые

На шелках умиленных берез,

И глаза улыбнутся как новые,

Улыбнутся сквозь призраки слез; —

Не грусти, что мгновенье кончается;

Что дано – то навеки дано:

Если чаша любви проливается,

Пей без меры святое вино.

ДЕТИ

Там, где черемуха ветки

Зыбким сплетает шатром,

Словно два птенчика в клетке,

Плещутся дети песком.

Я помешать не хочу им,

Мне подойти не дано; –

Мимо пройду с поцелуем,

Неразделенным давно.

Словно два маленьких гнома

Что-то колдуют, смеясь…

Жаркая дышит истома,

Вьется зеленая вязь.

Мы – уж давно не колдуем,

Нам заклинать не дано;

Пламень мы только задуем,

Только расплещем вино.

Знайте, исполнил я дурно

Мудрый закон любви.

Сердце – как мертвая урна,

Темные яды в крови.

Детки мои — малолетки,

Смех ваш звенит как ручьи,

Вы ведь зеленые ветки,

Зеленые ветки мои!

Дети, растите, цветите!

Сердце, омойся в крови!

Дети, как око храните

Мудрый закон любви.

ТЕБЕ

Я полюбил тебя… Прости, что полюбил!

Сквозь чуждый мир, под тучей беспросветной

Я шел один, – я выбился из сил;

Я меж камней искал цветок заветный

И небо о звезде мерцающей молил.

Гудела буря. Гневными громами

Твердь мир кляла, и вороны, крича,

Вились над головой зловещими кругами…

Я шел неровными, неверными шагами,

Я ждал удар разящего меча.

И вдруг – просвет. Средь туч звезды жемчужной

Небесная игра; и близ тропы цветок

Белел, благоухал, и точно теплый, южный

Мое лицо обвеял ветерок…

К тебе, к тебе летел мой дух недужный!

И ты была цветком среди нагих камней.

И ты была звездой на небе полуночи.

Твой голос пел, как нежный голос фей,

Горели трепетно ласкающие очи…

И ты была моей… И ты была моей…

Моя звезда, цветок благоуханный!

Что, если рок разгневанный судил

Мне тучей быть твоей, и бурею нежданной,

И черным вороном?.. Прости, мой друг желанный:

Я полюбил тебя… Прости, что полюбил!

МАРГАРИТЕ

Жена моя, сестра и мать моя родная,

Все три в одном лице… Сказать тебе иль нет?

Я полюбил тебя, в ночи моей блуждая,

Твоя любовь несла мне просиявший свет.

Звездой ласкающей была ты мне в пустыне,

Огнистою слезой над гребнем злой волны,

В темнице ты – мой день, и четко вижу ныне

Брега желанные лазоревой страны.

Наш путь перешагнет над этой жизнью тленной.

Уже не изменю, и ты не отлетишь.

Так рядом мы пойдем, скитаясь по вселенной.

Какая благодать! Какая ширь и тишь!

СВОИМ

Как он там, средь кучи белой

И пелен и полотенец,

Машет ручкой оробелой,

Наша радость – наш младенец?

В одиночестве кроватки

Растаращились глазенки.

Неприятные повадки:

Мамы нет – одни пеленки.

Чу, шаги!.. И взоры ясны,

Разгорается румянец…

Пуще гневен, крики властны,

И воздушный резов танец.

Как отрадно тискать маму

В упоительной надежде

И братишкиному гаму

Улыбнуться – всё как прежде.

Усмехнуться, поперхнуться…

Миг – и сонное дыханье,

И, чтоб крошке не проснуться,

Тишина и трепетанье.

Одолев людские злобы,

Будьте веселы и дружны,

А ухабы и сугробы

Раскидает ветер южный.

«По коридору печки трещат, и, близ огней…»

По коридору печки трещат, и, близ огней

Присев, вдыхают люди благоуханье щей.

Согреют ужин скудный, хлебнут глоток-другой,

Растянутся на нарах, и будет им покой.

Лениво ночь иссякнет, быстрее канет день,

И соберутся к печкам питомцы деревень.

Вдали от милой хаты, от жен и от детей

Качаются, лохматы, у тлеющих огней.

ДИМЕ ИЗ ТЮРЬМЫ

Вспоминаешь ли, мой сыне,

Об острожнике-отце,

Что в стенах таится ныне,

Как птенец в своем яйце?

Я заочно шерстку глажу

На упрямой голове

И тихонько песню лажу

О Ереме и Бове.

Мнится, затеваю прятки.

– Где ты, папа? – В клетке, сын!

То леплю тебе загадки,

Комом выйдет первый блин.

Размышляй, родимый сыне,

Про птенца в своем яйце

Иль про пальму средь пустыни

В зеленеющем венце.

ГИМН ИЗ ТЮРЬМЫ

Был я жалок и слаб и блуждал во тьме,

Пробираясь путями безглазыми.

Вот дошел до тюрьмы – и, спасибо тюрьме,

Загораются звезды алмазами.

Был я в мире моем и безумен и слаб,

Только червь, только прах, только раб.

За тюремным окном, там плывут облака,

Веют вольные ветры целебные.

Ночь тюрьмы – наша ночь – глубока, широка,

Но в ней слышатся хоры хвалебные.

Я в предутренней мгле, я в суровой зиме,

Там, внизу, я в промерзлой земле.

Там ли песни поют, там ли ткани плетут?

В эти ткани миры облекаются,

В этих тканях пути посвященья и суд,

В них и боги и люди встречаются.

Не сгорев до конца, не приемлешь венца,

Не дойдешь до благого Отца!

Духи света, вы слышите ль песню мою,

Вы, текущие с Божьими чашами?

Эту песню сложил, эту песню пою,

Весь овеянный хорами вашими.

Но летите вы вдаль, как звезда за звездой

Проплывают лазурной стезей.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Вячеслав Иванов. ПРЕДИСЛОВИЕ <К СБОРНИКУ «СТИХОТВОРЕНИЯ: ЭЛЕГИИ, ОДЫ, ИДИЛЛИИ» СПб.: Оры, 1909>

Первины поэта редко позволяют ценителям поэзии вынести убежденный и убедительный приговор о новом даровании. Не завершительных достижений справедливо ищем мы в этих начальных опытах, но намечающихся возможностей будущего развития. Поэтому естественно спросить себя, при оценке первой книги стихов, прежде всего о том, принадлежит ли она вообще искусству или вовсе чужда ему; если же поэзии причастна, – то какова степень зрелости художника. И правыми кажутся нам критики, склонные разрешать исходный вопрос о принадлежности искусству в утвердительном смысле на основании одного, быть может, но истинного стихотворения и пусть немногих, но строго-художественных строк, достаточных, по их мнению, чтобы оправдать и несовершенное в целом творение начинающего стихотворца. Решающим же, во всяком суждении о новом даровании, является, несомненно, живое впечатление его выявляющейся самобытности.

Книга, на которую «Оры» привлекают внимание любителей поэзии, в такой мере – по убеждению пишущего эти строки – превышает уровень выше намеченных требований, что о ней можно говорить уже как о произведении возмужалого и во многом характерно, если еще и не окончательно, определившегося таланта. Нельзя не расслышать в стихах г. Валериана Бородаевского того, что Стефан Георге означает выражением: «собственный», т.е. единственно данному поэту свойственный, собственно ему присущий, «тон»[6]. И впечатление этой своеобычности лирического тона тем ярче, что В. Бородаевский вообще чуждается какой бы то ни было манеры , т.е. преднамеренного применения типически-выработанных внешних приемов изобразительности. Форма его стихов чаще всего привлекательна соединением обдуманности и решительности, своею емкостью, вескостью и своеобразною остротой эстетического действия, подчас же и счастливою новизной словесного и звукового изобретения; но поэт с равною свободой и мерой пользуется преданием и новшеством, не боясь быть заподозренным ни в зависимости от старых образцов, ни в подражательности современникам, ни в литературном сектантстве, ни в эклектизме.

Это сочетание беспечной неразборчивости в наряде и позе с ясно выраженным стремлением к формальной законченности и даже утонченности в словесной передаче овладевшего душой (всегда до глубины ее) музыкального волнения – проистекает из всепоглощающего сосредоточения творческой энергии на лирическом содержании, которое, будучи, в пределах разбираемого собрания стихотворений, не только разнообразным (для значительной части их именно отличительна новизна замысла ), но и как бы внутренне антиномически, естественно приемлет разновидные формы.

Какой-то глубокий, почти – сказали бы мы – манихейский дуализм в восприятии жизни и, без сомнения, в миросозерцании автора есть первый двигатель его вдохновения. Подобно певцу «Цветов Зла», поэт не принадлежит к монистически успокоенному множеству образованных людей современности, с легким сердцем поверивших в формулу: «по ту сторону добра и зла», – так, как будто они в самом деле поняли, что говорил Заратустра. Противоречия жертвенности и преступления, любви и жестокости, неба и ада, крылатого духа и змеиной плоти не бесстрастно-философское выражение нашли в стихах В. Бородаевского, но вызвали к жизни его красочный импрессионизм и его трагические видения, его подлинные молитвы и его глухой, подавленный, порой злорадный ропот, и эти раскаяния, в которых слышится неукрощенная гордость, и эти мимовольные и мимолетные умиления, и эти улыбчивые идиллии на черном фоне.

Не современная, а какая-то архаическая закваска душевной разделенности и равного влечения воли к идеалу аскетическому и к искушениям «искусителя» заставляет поэта переживать каждую полярность сознания в ее метафизически последней и чувственно крайней обостренности. Он не знает, что краше – белое или черное, – оно же победительно, неотразимо красное; что пленительнее, что соблазнительнее – всё страстное и огненное и жестокое или всё похоронно-лазурное и благостно-отрешенное; что усладительнее – быть распинаему или распинать… Но он не из легиона тех модных богоборцев и «бездников», которым подобная психология была бы вожделенна, как материал или только предлог для словесных дерзаний и кощунственных декламаций и провокаций: критик подслушивает тайное поэта, он читает между строк, строки же говорят совсем иное.

Поэт настойчиво утверждает белый идеал и с чисто-монашескою мнительностью готов заподозрить, как мать соблазнов, самое красоту, самое поэзию. В этом византийце духа, мнится, еще живет и ищет вновь сказаться поздним отступникам страшного предания весь золотой и багряный хмель ослепителей-деспотов и весь мироненавистнический фанатизм ересиархов-иконоборцев. Душа, влюбленная в цвета, как будто долго томилась она, слепая, в подземных рудниках, грустящая полутенями бледных красочных гамм и жизненно ликующая упоением огня и багреца, так опьянительно влекущего по милому черному «свой алый, алый путь», – хотела бы опять ослепнуть на жестокое, царственное солнце и погрузиться в одно серебряное и лазурное, – хотела бы, и не может. И с ужасом вскрывает в себе новое противоречие – противоречие пламени и льда, – и не знает сама, из пламени ли она, или изо льда. Мертвенным холодом души обличается обращение к «благостной Книге»; но и «червонная печать Антихриста», и червленец «Византии», – не багряные ли только маски того же холода – эти метаморфозы черноты? – ибо черен холод, и вечная покрывает сатанинские льды, откуда бессильно лижущими мрак языками прорывается невещественное пламя.

Такова на наш взгляд природа этой лирики, столь отзывчивой на всё, нас окружающее и мучащее, и вместе столь глубоко несовременной. В этой «несовременности» мы усматриваем важнейший признак самобытности поэта. Будучи чуждым по духу большинству просвещенных людей нашего века и общества, он тем ближе к сознанию народному. Вся книга написана, в сущности, о религии, хотя религиозная тема затронута в ней, по-видимому, лишь бегло и случайно. Но отношение к религии у В. Бородаевского иное, чем у столь многочисленных ныне искателей религиозного смысла жизни. Поэт не мыслью ищет и узнает в мире Бога и Диавола, но всею жизнью их испытывает: слишком ведома ему их борьба, поле которой, по Достоевскому, – человеческое сердце. И смерть для него – только «погребальный маскарад»… Но многие ли поймут из этой книги «страстных свеч», в которой отпечатлелась борьба, но еще не означился ясно исход, – почему лишь после этих обретений уже не смутно прозревающей веры, а отчетливого духовного зрения впервые, по-видимому, представился поэту, во всей своей неотразимости и глубине, вопрос о пути ?

Май 1909.

ВАЛЕРИАН БОРОДАЕВСКИЙ. ВОСПОМИНАНИЯ О А. БЛОКЕ

Зимой 1909 года я в первый раз встретился и познакомился с Александром Блоком на собрании литературного кружка, группировавшегося вокруг Вячеслава Иванова.

Внешность Блока сразу выделила его среди других. Лицо античного характера под волнистой шапкой волос казалось исключительно прекрасным. Лицо Блока, знакомое читающей России по акварели Сомова, – одно из тех лиц, которые не забываются: тонкий извив губ своим изяществом напоминал лица женщин да Винчи. Глаза говорили о жизни, и два резкие штриха под ними носили печать бессонных ночей. Слышать его в этот первый раз мне почти не довелось.

Александр Блок не был словоохотлив. В людных собраниях он подолгу молчал, изредка бросая беглое, всегда меткое, изысканно-отточенное слово своим певучим, но как бы надтреснутым голосом.

Встречаясь с ним позднее, мне приходилось не раз слышать его в уединенных беседах, всегда искренних и задушевных. В них преображался поэт. Его мысли, его слова приобретали плавное, вольное течение, становясь как бы органическим продолжением его сокровеннейшей сущности, его благоуханной лирики.

Одна из таких бесед памятна мне во всех словах и оттенках речи. Это было в хмурый, зимний петербургский день. Входит Блок. Заметив на письменном столе старый бисерный экран, он говорит, что эта вещь соблазнительно хороша своими сине-лиловыми тонами, и полушутя-полусерьезно продолжает, что такой предмет не следует держать близко от себя. «Впрочем, – добавляет он, рассмеявшись, – это действует как наркоз, а без наркоза нынче трудно». И он перевел речь на то, что его занимало.

В ту пору в кружковой литературе Питера и Москвы шла мелкая травля нашумевшего тогда «мистического анархизма» и особенно Блокова приятеля, Георгия Чулкова. Даже Андрей Белый, захваченный влиянием кружка «Скорпиона», в одной из своих симфоний беспощадно вывел комическую фигуру, названную им Жеоржием Нулковым, и Чулков в те дни стал воистину притчей во языцех. Блок очень болезненно переживал злобные и едва ли справедливые нападки на близкого ему человека и, говоря об этом, произнес характерные слова: «Я люблю русский характер, особенно русскую цыганщину, не выношу только жестокость, с которой у нас принято нападать на одного… С этим я никогда не смогу примириться». Эти слова обнажали сердце Блока, в котором широкая человечность била живой неоскудевающей струей.

Перейдя снова к сине-лиловым тонам заинтересовавшего его экрана, Блок заговорил о магии некоторых красок, о Врубеле и о его судьбе. Врубель был задушевной любовью Блока. Великого художника воспринимал он целиком, с его творчеством, характером, с изгибами его капризной и роковой судьбы. Во Врубеле ему мерещился близкий, как бы однотипный с ним человек, чье рукопожатие, будь оно возможно, уже переживалось бы как счастье.

В тот же день речь коснулась новых методов, примененных Андреем Белым к изучению русского стиха. Исследования Белого в ритмике Блок очень ценил, но выводами работ не увлекался, выдвигая на первое место непосредственную самоотдачу наитиям духа.

Позже я встречал Блока не раз, видел его внимательно выслушивающим чтение поэтов и вставляющим короткие замечания, изумительные по своей прямоте.

Однажды он с самым беспечным видом посоветовал мэтру модернистов Вячеславу Иванову снабдить одно очень мудреное стихотворение объяснительным чертежом. «Здесь, – сказал он, – можно бы сделать нечто вроде изящной виньетки, и сразу идея стала бы понятной. А слова не выражают задуманного». На такую шутку, у которой многому можно поучиться, великий мастер был поэт Александр Блок…

Я уже говорил выше, как отзывался Блок об увлечениях кружковой борьбе. Здесь он всегда оставался верен себе. Позже, когда Розанов в связи с некоторыми выступлениями подвергся остракизму со стороны радикальной интеллигенции, Блок, всей идеологией принадлежавший к этой интеллигенции, стал искать сближения с Розановым, этим исключительным в русской литературе человеком, этим пытливым умом, всегда искавшим и потому часто впадавшим в заблуждение.

Поддерживать страдающих и гонимых – было воистину невызываемым девизом Блока; здесь он был подлинным рыцарем в лучшем смысле этого слова.

…Свой дар Блок посвятил служению символизму. Рядом с Тютчевым и Владимиром Соловьевым Александр Блок у нас был самым могучим поэтом Символа.

На днях я слышал, как отпевался символизм. Раздавались голоса: «Символизм, ведая мудрость созерцания, забывал о мудрости действия», «Символизм отвращается от живой жизни, блуждая в отвлечениях мечты». В заключении вгонялся якобы осиновый кол в мнимую гробницу символизма: «Символизм умер».

Считаю долгом любви к поэту и делу его жизни заявить здесь следующее:

– Неумирающее значение трех названных лириков – лучший ответ на слова о смерти символизма.

– «Символизм не любит жизни». Искатель жемчуга от поверхности моря погружается в глубины, вынося из них дивные жемчужины. Скажете ли вы про отважного, что он не любит моря и волн его? Или еще нелепее, что он боится и бежит от моря, он, измеривший все его омуты и пучины?

Творчество символиста жертвенно, это бескорыстная, можно сказать, священная жертва. Сама жизнь поэта становится поэзией, становится символом. Еще несколько слов о тех Трех, которых я здесь назвал: об изумительной жизни их.

Во-первых, Тютчев, создатель дивной эротики и провидец космических иерархий в стихиях мира. Тютчев, ломающий свою карьеру дипломата и блестящего царедворца, чтобы изжить до конца роковую тайну Эроса, приять двойной венец клеветы и отвержения за себя и за любимую женщину и заключить свою драматическую жизнь, как потерпевший кораблекрушение на одиноком, диком берегу.

Владимир Соловьев. Рыцарь, верный той неведомой, чей зов он слышит среди напряженного умственного труда и, бросив всё, едет в Египет, чтобы в пустыне возле Каира, едва не убитый бедуинами, приобщиться дивному переживанию, о котором он нам поведал в поэме «Три свидания»… Эта жизнь вся сложилась как мистерия.

И третий – наш Александр Блок. Жизнь его прошла как прекрасная поэма. Подобно Орфею, растерзанному Менадами, он отдается стихиям жизни, и эти стихии, сожигая человека, преобразуются поэтом в ритмы, в гармонию, в красоту. Так говорил о себе Блок:

Сердце!

Ты будь вожатым моим. И смерть

С улыбкой наблюдай. Само устанешь,

Не вынесешь такой веселой жизни,

Какую я веду. Такой любви

И ненависти люди не выносят,

Какую я в себе ношу…

Хочу,

Всегда хочу смотреть в глаза людские,

Когда жара мешает днем мечтать

И песни петь! И слышать в мире ветер!

Александр Блок, так мудро и проникновенно умевший говорить о смерти, о том, «как хорошо и вольно умереть», ушел от нас в смерть. Но вечно живым останется с нами образ поэта, который по праву мог сказать о себе:

Моя душа проста. Соленый ветер

Морей и смольный дух сосны

Ее питал. И в ней – всё те же знаки,

Что на моем обветренном лице.

И я прекрасен нищей красотою

Зыбучих дюн и северных морей.

МАРГАРИТА БОРОДАЕВСКАЯ. О МОИХ ВСТРЕЧАХ С ПИСАТЕЛЯМИ

1-го ноября 1904 года я стала невестой поэта Валериана Бородаевского. Мы предполагали венчаться в начале следующего года, до наступления Великого Поста, но этот следующий год оказался 1905 и начался 9-м января в Петербурге. Затем случилось, что я вышла из гимназии, где занималась с малышами приготовительных классов[7], и едва прошла несколько шагов, как услыхала сильный взрыв в стороне Кремля; оказалось, это был взрыв кареты Великого Князя Сергея Александровича[8]. После этого Валериан не мог получить отпуск для свадьбы. Он только что получил службу в Западном крае, в Петроковской губернии, как фабричный инспектор на участке Пабианице-Згерж. До этого он служил как горный инженер на шахтах в Макеевке и Рутченкове, но жизнь там ему не нравилась, и, думая жениться, он взял работу в более культурных условиях. Но там тоже не так было просто.

29-го апреля наша свадьба состоялась в нашей гимназической церкви. Присутствовала все мои мальчики[9], поднесли мне корзину цветов и оборвали весь низ у моей фаты на память. Преподавателям и друзьям был подан шоколад, а малышам сладкое и апельсины. Потом был обед для родных в Лоскутной гостинице[10], и после него мы с мужем уехали на новое место нашей жизни.

Но ведь это был 1905 год. То тут, то там возникали столкновения рабочих с администрацией. По ночам, громко трубя в трубы, проносилась по улицам «чарна сетина», а днем носились верхом, в кунштуках, «народовцы». Стреляли редко, помахивали саблями. Раз кому-то отрубили кончик носа. Однажды к нам позвонили, и когда я открыла дверь, я увидала, что вся лестница, мы жили на 2-м этаже, забита рабочими. Они вызывали пана инспектора. Муж вышел к ним, а я стояла за дверью, готовая открыть ее, если будет нужно.

Оказалось, что администрация ниточной мануфактуры (филиал петербургской английской) заперла фабрику без предупреждения и выехала. Рабочие просили мужа поехать к ним и открыть ворота. Сделать это было, конечно, нельзя, но муж обещал им узнать, что можно сделать, и назначил им прислать на следующий день депутации в магистрат, чтобы обсудить, что можно сделать, а сам поехал к старшему Фабричному инспектору за советом и книгами. Узнав, что администрация должна была предупредить за две недели и оплатить их, но этого не сделала, муж составил обоснованное прошение в суд, которое рабочие подали и стали ждать результата. Через 2-3 недели дело было назначено к слушанию в Варшаве. Муж выступал от лица рабочих. Оказалось, что, т.к. Фабрику закрыли без предупреждения, то должны платить за всё время простоя, вышло около 30 тысяч. Тогда представитель владельцев предложил рабочим мировую: заплатить половину и открыть Фабрику. Это последнее обещание было то, чего больше всего хотели рабочие, и они согласились. После этого суда рабочие считали мужа их особым приятелем, и если приходил кто-нибудь к нему в неприемный день или часы, оставались ждать его прихода, говоря: «Я же с нитчарни». Значит, примет.

Все эти волнения, а главное, что, не зная польского языка, муж должен был выступать всегда по-русски и часто не мог сказать, что хотел, навело его на мысль сменяться в центральные губернии, а были желающие и из Твери, и из Самары. Самара, Волга прельстили, и обмен состоялся. В это время у нас уже была дочка, родившаяся 8 марта 1906 года[11].

Муж поменялся с другим инспектором, и вот мы в Самаре. Квартира, нанятая по объявлению, нам не понравилась, и мы пошли к новому сослуживцу мужа, давно живущему в Самаре, за советом. Он нам сказал, что на этой же улице, Саратовской, рядом с костелом, есть дом некоего Бострома[12], где он жил с женой и пасынком в хорошей квартире, но жена его умерла[13] и он квартиру сдает. Мы тотчас туда пошли и быстро сговорились с хозяином. Дом оказался во дворе, среди березок, очень приятный.

Постепенно самарцы нам рассказали, что Алексей Аполлонович Бостром был учителем в Саратовской губернии, рядом с имением графа Толстого, уже немолодого, имевшего взрослых дочерей от 1-го брака и молодую жену. Как-то получилось, что молодая жена, оставив 3-х детей, ушла к Вострому, хотя была беременна от мужа. Они уехали в Самару, где купили или построили дом, и там родился А.Н. Толстой, будущий писатель[14].

Учился А.Н. Толстой в Самаре и женился 19-ти лет на Юле Рожанской, дочери известного самарского врача[15]. Я вспомнила, что в той гимназии, где я училась, кончала 8-й класс Юля Рожанская. У них был сын, но умер от менингита 4-х лет[16]. От менингита умерла и жена Бострома в той самой квартире, которую сдали нам.

С Алексеем Аполлоновичем у нас установились сразу дружеские отношения. Вероятно, поэтому, как только А.Н. Толстой приехал к нему, он привел его к нам. Они с мужем моим подолгу разговаривали за чаем. У нас был небольшой сборник стихов А.Н., который он считал слабым и, когда мог, отбирал его у знакомых. Так ушла и от нас его книжечка «Лирика»[17]. Часто были разговоры об охотниках и помещиках. Муж рассказал об одном соседе, который хвалился, что бьет вальдшнепов без промаха. Он до охоты выпивал столько, что птица летящая двоилась перед его тазами и он стрелял в середину между двух и всегда без промаха. А.Н. очень смеялся и потом в одном из ранних рассказов поместил эту историю, слегка изменив.

В июне 1907 года у нас родился сын Димитрий[18]. А ночь после его появления была настоящая воробьиная, белые молнии сверкали поминутно, гремел гром и ветер был ураганный. В такие ночи птицы мечутся, прибиваясь к домам, и пищат. Утром ярко светило солнце, пришла нас с малышом навестить акушерка и взяла с окна градусник в футляре. Взглянув на него с некоторым ужасом, спросила, как я себя чувствую, и очень обрадовалась, что хорошо. Градусник показывал 48°, нагретый самарским солнцем.

Дочка наша ужасно любила братишку, но жили они вместе недолго. В конце 1907 года, как раз когда в Самаре был Толстой, она заболела, оказался менингит. Был приглашен д-р Рожанский[19], очень точно описанный в «Хождении по мукам» – «отец» Даши. Но ни он, ни консилиум других врачей помочь не могли. В то время эту болезнь лечить не умели, и в январе 1908 года наша девочка умерла.

Летом этого же года мы вывезли ее в Курскую губернию, чтобы похоронить около Городищенской церкви, где были похоронены наши родные Воейковы[20]. Если бы мы оставили ее на кладбище в Самаре, ее могилка была бы нам более доступна, чем оказалась впоследствии в деревне, в 40 верстах от железной дороги. В октябре 1908 года мы там же похоронили тетку моей матери[21], 74 лет, оставившую мне в наследство родовое имение Петропавловку, куда мы и переехали жить с нашим Димой.

Предшествующей зимой мы присутствовали в селе Рождествене за Волгой на свадьбе А. А. Бострома, на которой были и его друзья Куроедовы – из тех самых Куроедовых, которые описаны у Аксакова под именем Куролесовых[22]. Сам Куроедов, сверстник Алексея Аполлоновича, был женат на своей племяннице, красивой молодой женщине, а сестра его жены, которую я знала как Маню Куроедову, окончила с моей теткой, моей ровесницей, сестрой моей матери от второго брака деда Мясникова, Екатерининский институт в Москве. Она была маленького роста, некрасивая лицом, но со складной фигуркой. В Самаре она себя вела казачком. Ходила в шароварах и поддевке с наборным поясом, в сапожках и в папахе. На свадьбе Алексея Аполлоновича ей пришлось держать эту папаху подмышкой, чтобы не смущать народ.

Востром описан в «Детстве Никиты» как отец с его охотой скупать неожиданные и ненужные вещи. Во дворе стояла комбинированная молотилка или веялка, никому не нужная, и туда же попала, когда мы увезли свою девочку, ограда с ее могилки. Говорилось, что годится загонять в нее цыплят, которых не было.

В том же 1908 году, скоро после похорон бабушки Анфисы Павловны, я поехала в Москву на свадьбу маминой сестры Вари. Она выходила замуж за итальянца-инженера, с которым познакомилась в Неаполе во время экскурсии учительниц. Он стал ей писать, потом приехал в Москву, и их обвенчали у Николы Гнездниковского (храм теперь разрушен). Всё это заняло 2 недели, и я вернулась в Петропавловку, освободив мужа от присмотра за сынишкой.

После Нового 1909 года[23] муж поехал в Петербург, где учился в Горном институте[24] и который любил больше Москвы. Он взял с собой свои стихотворения молодых лет и отдал их напечатать в типографию «Печатное искусство» под заглавием «Страстные свечи»[25]. Когда они были отпечатаны, кажется в количестве 100 шт., он отнес книжку Вяч. Иванову[26], с которым только что познакомился перед этим на заседании Художественной академии при журнале «Аполлон»[27]. Через несколько дней пошел за отзывом. В.И. встретил его похвалой стихам и неодобрением издательству. Велел принести весь тираж к нему на Башню с тем, что он переиздаст книжку в своем издательстве «Оры» и выпустит со своим предисловием и с заглавием «Стихотворения (Элегии, оды, идиллии)». Из прежнего издания у меня осталась одна книжка. Все остальные остались на Башне, и я нигде их потом не видала. Они стали редкостью.

В декабре 1910[28] года мы с Димой и няней переехали в Петербург. Была снята в Ковенском переулке меблированная квартира герольдмейстера Веселкина. Мы ждали третьего ребенка, и он родился 23 декабря, накануне сочельника. Родился днем, сравнительно легко, и я сама не могла понять, почему не было радости, а текли слезы и не хотели кончаться. Причины для них не было. Муж был доволен, я чувствовала себя хорошо, мальчик был крепкий и здоровый, а я плакала и никак не могла перестать. Но всё кончилось наконец.

Муж ходил к Вяч. Иванову, похвалился сыном и просил его в кумовья. На следующий день, 24-го, В.И. сам пришел к нам, вошел ко мне в спальню и поздравил меня с сыном. Вечером принесли для Димы елку, зеленую и душистую, пришел случайно приехавший в Петербург товарищ школьных лет мужа, курянин, Рымаренко Борис, сын фотографа[29]. У них в доме жили мальчики Бородаевские[30], учась в гимназии. Они вместе украшали елку в соседней комнате, я слышала, как радовался Дима при виде игрушек. Потом ужинали, и Борис больше у нас не появлялся, уехал.

Незаметно настал вечер сочельника. Я собралась спать, няня уложила Диму, и вдруг начались стуки в стены и в пол. Спать невозможно. Прислуга побежала узнать, не рубят ли дрова в подвале, но ничего не было. Пришел из кабинета муж и как-то сконфуженно сказал: «Мне показалось, что это не просто стук, я взял календарь и нашел, что сегодня “преподобного епископа Павла”, и мне сразу пришло в голову, что покойная бабушка[31] хотела, чтобы мальчика, если он будет, назвали Павлом. Это она нам напоминает». Я сказала: «Ну что же, если ей хочется, пусть так и будет». Сразу стало тихо, стуки кончились.

Малыша 7-го января окрестили Павлом. Вяч<еслав> не удивился тому, как выбрали имя. Он сам имел понятие о таких потусторонних влияниях. Из церкви Входоерусапимской Знаменской (ее больше, кажется, нет)[32] привезли купель и приехал протоиерей Синайский с дьяконом. Вяч<еслав> спросил у него, можно ли украсить купель живыми розами, и когда получил разрешение, воткнул по бокам купели три живые красные розы. Кумом был В.И.[33], а за мою свекровь[34], которая должна была быть записана кумой, принимала малыша падчерица, а впоследствии жена В.И., Вера[35]. Тут я ее в первый раз увидала.

Вечером был устроен крестильный обед. Были В.И. с Верой, Федор Сологуб[36] с Ан. Ник. Чеботаревской[37], Кузмин[38], Юрий Верховский с женой[39], сын художника Ге[40], знакомый с мужем по Горному институту, с женой, сестрой певицы Забелло[41], жены Врубеля, кузина мужа Миля, Алекс. Толстой, который потребовал, чтобы сварили гречневой каши, надел фартук и, насолив тарелку каши, поднес ее кумовьям, требуя, чтобы они откупились. Было много смеху, Вяч. и Вера положили по золотой пятерке. Потом мы купили крестнику цепочку для креста.

Тут состоялось мое первое знакомство с петербургским писательским миром. Толстой написал новорожденному шутливое стихотворение, которое осталось случайно в деревне, а я помню из него несколько строк: «Что колыбель? Толкни ее ногою. Пусть мать в слезах бежит тебе вослед. Ты, купанный поэтом и судьбою, какие мышцы, как широк твой след».

Мальчик родился накануне Рождества, крестили на другой день Крещенья. В Сретение, 2-го февраля, мы с Верой пошли в церковь Знамения, где я должна была взять очистительную после родов молитву, а Вера понесла Павлика к алтарю, где его принял у нее священник и, как полагается для мальчика, положил его на несколько минут у подножия престола, «воцерковил его» его. Девочек кладут только у царских врат на амвоне.

Через несколько дней, когда я стала выходить, мы с мужем пошли знакомиться к Ивановым. У них полагалось бывать только вечером, т.к. днем В.И., работавший много ночью, спал. Вера была на Раевских курсах, Лидия[42], – ей было 12-13, – в музыкальной школе, а Мар. Мих. Замятина[43], подруга Зиновьевой-Аннибал, которая после ее смерти вела все хозяйственные дела Ивановых на Башне, была в городе по делам. В это время у них жила Анна Рудольфовна Минцлова[44]. Она учила Вяч. И. составлять гороскопы. Они составили гороскоп Павлика, но В. И. сказал, что гороскоп составлен на 22-е, а когда я сказала, что родился он 23-го, сказал, что очень хорошо, что гороскоп составлен неправильно, т.к. он печальный. Я не спросила, а они не сказали, что именно. Но т.к. Павлик умер 10-ти лет, то, вероятно, гороскоп был правильный.

Меня на Башне принимали очень приветливо. Кроме своих, там был всегда М. А. Кузмин. Он часто бывал у нас и очень ласково относился к Диме. Мне в альбом первыми написали стихи Вяч. Ив. и Кузмин. Все поэты, петербургские и приезжие, постоянно бывали на Башне. Бывали серьезные философские и литературные разговоры, а бывали шутки и выдумки. Однажды вечером, когда на Башне был Мейерхольд, вздумали строить слона. Передние ноги и хобот был Мейерхольд, задние – Юрий Верховский. Всё было покрыто серым одеялом или пледом. Под музыку Кузмина слон двигался в тесноте людей и мебели, и все радовались. От времен Зиновьевой-Аннибал был сундук, полный больших кусков разноцветной материи, в которые она любила драпироваться. Иногда вдруг приходило в голову драпировать кого-нибудь из присутствующих. Валерьяна покрыли ярко-синей материей по рисункам библейских фигур, а на голову надели род чалмы со спускающимся на плечо концом из желто-оранжевого вельвета. При его черной бороде это вышло очень эффектно.

Муж бывал на Башне часто, и они бывали у нас. Я бывала там реже. Думала, что от меня интереса мало, т.к. многое, о чем они говорили, было мне чуждо. Однажды при мне были у них Андр. Белый, которого Вяч. звал Гоголенком, с женой Асей Тургеневой[45], тоненькой изящной женщиной. К ней стали приставать, чтобы она встала на голову. Видимо, это был в то время ее номер. Она сняла со стриженых волос резинку, на которую были нанизаны черные бусы, и надела ее на ноги, прижав юбку. Затем легким движением вскинула ноги, опираясь на руки, получилась фигура, напоминающая вазу. Белый подал ей зажженную сигарету, и она простояла, пока докурила[46]. Все восхищались и, кажется, сам Белый больше всех. После этого мы были на лекции Белого о «Гамлете»[47]. Там я познакомилась с Блоком и его женой, но это было в антракте и мимолетно. Больше я их не видала, потому что когда Блок был у мужа с ответным визитом[48], – он ему перед этим отвозил книгу[49], – меня дома не было.

Писательские знакомства очень интересовали мужа. Мы были с ним на шестом или седьмом этаже без лифта у Ремизовых[50] и сидели в кабинетике, увешанном и уставленном домовичками, недотыкомками и т.п. Были, тоже очень высоко, у Чулковых[51], но это знакомство тесно не завязалось. Часто у нас, кроме Ивановых, бывали Кузмин, Верховский и Гумилев[52], читали стихи и муж им читал свои. Однажды зашел А. Толстой звать к себе на следующий вечер. В тот период такие приглашения были постоянно от всех. У меня в то время была шапка, сделанная из бабушкиной собольей муфты. Спереди к ней были приколоты круглой золотой брошкой два перышка марабу как эгрет. Толстой схватил ее в прихожей с зеркала и надел, и так она к нему пошла, такой у него был видой польского магната, прямо этакий Радзивилл [53], и все, кто был у нас, им восхищались, а ему это, конечно, нравилось, и он долго красовался перед зеркалом. Когда мы у него были, познакомились с его женой Софьей Исааковной[54], художницей, с которой он познакомился в Париже. Очень красивая, стройная женщина. Помнится, она в это время ожидала дочь, Марьяну [55]. Обстановка в комнатах была старинная, вывезенная из имения после смерти отца. Помнится, именно в этот раз Юр. Верховский застрял в лифте между этажами и опоздал. Это было 27.11.1910 г. Я помню потому, что бывший там же Гумилев взял мой альбом, который был со мной, и написал в него маленькое стихотворение о моем синем платье[56]. А вслед за ним написал и Верховский. В этот же период 1910 г. написали мне в альбом Белый, но не специально написанное, и Ф. Сологуб, тоже Ремизов написал две странички своим удивительным почерком, а В.В. Розанов 4 очень интересные страницы о лечении запахом цветов. В это же время Вяч. Ив. написал мне чудесное шутливое стихотворение, посвященное «Куме»[57], а Толстой – шутливое «Излияние М. А. Бородаевской о муже ее Валериане», где его пробирал за страсть к собиранию старинных вещей на рынках Петербурга (7.III). А Кузмин (9.III) – привет мне. Всё это было перед отъездом домой, в курские места.

5/III у нас был Гумилев, прочитал стихи «Крыса»[58], которые мне очень понравились. Тогда он их вписал в альбом и посвятил мне, но в книгу его они попали без указания на это посвящение. Вечером, когда он был еще у нас, раздался звонок и явилась молодая особа, сказавшая, что она была у него в Царском Селе и ей там сказали, что он должен быть у нас, а она собирает для какой-то выставки рисунки поэтов и приехала, чтобы получить рисунок от него, так как тут и другой поэт, Бородаевский, то и от него. Гумилев категорически отказался, а муж для смеха нарисовал три свечки с пламенем в разные стороны[59]. Тогда Гумилев сказал: «Ей я не дал, а Вам сделаю три рисунка к Крысе». Девочка, крыса и кошка и на каждой вензель автора.

Перед отъездом мы пошли к В.В. Розанову, чтобы взять мой альбом, в который он обещал написать. В его небольшом, заставленном книгами кабинете у нас была очень интересная встреча с М.М. Пришвиным[60]. Он был еще молод, у него была черная борода и много черных пушистых волос, мы тут узнали от В.В., что он был его учеником в гимназии – помнится, в Ельце[61]. Все, кто у него учились, он был историк, его помнили и любили. В этот раз это был Пришвин, он ходил по комнате и оживленно рассказывал о том, как ездил по Киргизии и изображал из себя «черного араба». Об этом у него потом была книга.

На следующий год мы встретили у В.В. Розанова К.И. Чуковского, и между ними и мужем шел оживленный разговор о Константине Леонтьеве. Муж хотел выступить в Религиозно–Философском обществе с докладом «Религиозная правда Леонтьева». Был доклад и вечер прений по докладу[62]. А у нас рукописи почему-то не осталось[63], и много лет спустя я узнала в букинистическом магазине в Камергерском переулке от старого приемщика книг, которому я продала Григоровича, на крышках которого было оттиснуто золотом «За успехи в науках Бородаевскому Валериану», что у него на столе увидел эти книги приезжий из Сербии и сказал, что он купил у себя в Белграде книгу этого автора «Религиозная правда Константина Леонтьева». Но связаться с этим человеком мне так и не удалось.

Наш отъезд был назначен на 10-е марта. Всё было уложено и увязано. Поезд должен был быть часов в 7-8 вечера, а часов в 5 пришел Ю.Н. Верховский и сообщил, что принес 4 стихотворения в разном роде и надо их немедленно вписать в альбом. А альбом был уложен в большой корзине и корзина завязана при содействии дворника, Ю.Н. очень огорчился, и муж решил корзину развязать, что мы сделали, и Ю.Н. все стихи вписал, а потом они с мужем вдвоем довольно неумело завязали корзину. На вокзале не обошлось и еще без задержки. Няня вдруг вспомнила, что забыла в квартире погремушку-паяца, подаренную Верой Павлику, и, пользуясь тем, что горничная Юля нас провожала, она отдала ей малыша – и вдруг исчезла. Мы очень беспокоились, что она опоздает, а она придумала объяснение, что будто забыла паспорт. Но по счастью наша квартира была очень недалеко и няня явилась своевременно. Мы-то ведь по-провинциальному забрались на вокзал рано и всё успели сдать в багаж и попрощаться с Ю.Н.

Время возвращения в деревню мы выбрали необдуманно. Это был март, середина, у нас в Курской губ<ернии> снег только сошел и было очень грязно. За нами выехала карета с кучером Мишей из Петропавловки и коляска со старым Николаем Федоровичем, кучером старых Бородаевских из Кшени. Ехали мы не домой, а к родителям мужа во Кшень, т.к. к ним дорога шла большаком и не было оврагов и переправ. Но дорога была очень тяжелая и лошади шли почти шагом. Муж ехал в коляске, а я с детьми и няней в карете. Нас с Димой всегда укачивало, он плакал, а я нетерпеливо ждала конца пути. Мы ехали часа 4, если не больше. У дедов мы прожили несколько дней, пока было можно добраться домой.

Говоря о первых знакомствах с петербургскими поэтами, я не упомянула Макса Волошина, он был у нас всего один раз. Они с мужем сидели в кабинете, им подали печенье и какое-то вино. Дима, избалованный вниманием других, решил забраться на колени к Максу, но тот, занятый разговором, спокойно ссадил его на пол, и обиженный малыш ушел.

Прошел год. Муж опять поехал в Петербург и снял комнату в Северной гостинице, куда звал приехать и меня. Я оставила детей с няней у родителей и поехала. В Петербурге я пробыла всего одну неделю, но прошла она шумно и весело. В один из первых дней нового 1911 года был назначен маскарад у Ф. Сологуба[64]. Мы с мужем были приглашены и должны были взять с собой Веру Иванову:[65] Вячеслав почему-то не мог или хотел идти. Мой муж в прошлом году был на таком маскараде, в костюме тунисского бея, а я тогда из-за рождения Павлика не выезжала. Мы поехали к Лейферьту[66], у него все брали костюмы, и я взяла себе костюм боярыни, а муж тоже – боярский, темно-зеленый кафтан и шапочка меховая, темно-малиновые шаровары и желтые сапоги. Вид у него был суровый – этакий Вяземский. Вера оказалась в красной тунике, с плющом на плечах и жезлом (тирсом), кончающимся шишкой, в руке. Когда мы вошли, она побежала вперед с криком «эван-эвоэ», муж тоже ушел, а я застряла в прихожей, укрепляя маску, которой мешал кокошник, в это время ко мне подбежали Добужинский[67] и кто-то другой и заспорили: мужчина или женщина? Рост, особенно в кокошнике, большой, уши не проняты[68]; выдали руки, мягкие и в кольцах не мужского стиля. Скоро маски поснимали, и все стали сами собой. Я с удивлением встретила нашего деревенского соседа Колю Познякова в костюме Пьеро. Ремизов изображал чиновного черта с широкой красной лентой через грудь и длинным черным хвостом, который он носил подмышкой. Сам Сологуб был в красном берете, с лентой на плече, в костюме испанского гранда. Жена Толстого изображала укротительницу зверей, на ней была блестящая зеркальцами, обтягивающая фигуру кофта без рукавов, а на голове муфта-шиншилла, надетая как средневековый убор с пучком лент на конце[69]; а звери были Толстой и Верховский. На них были шкуры – и на спине, и на ногах. Жена Сологуба ворчала, что они такие большие, стерли ее шкурки – кажется, пантеры. Они разыгрывали стихотворение «Мы голодные звери, голосим как умеем. Крепко заперты двери, мы открыть их не смеем»[70].

Для танцев стали убирать ковер. Кто-то сказал: «Ой, не поднимайте пыль». А. Ремизов поднял палец и сказал: «Потише о пыли, Федор кузьмич обижается». В это время был напечатан рассказ сологуба «Пыль». Когда танцы и угощение кончились, мы завезли Веру домой и поехали к себе. Как память в моем альбоме осталось стихотворение В.И. «Хронологическая помета»[71].

Мы поехали домой и договорились, что Вера и лидия едут к нам[72]. Они провели у нас около двух недель. Дома играли в столовый крокет, а днем катались на лыжах и просто с гор, а потом придумали: прикрепляли вожжами лыжи к седлу лошади, на седло садилась Лидия, а Вера на лыжи и катила за лошадью. Это очень занимало окрестных крестьян. Раз они так доехали до соседей, верст 6. Ну, а назад я за ними приехала в санях. 21 января девочки уехали. Было очень холодно, и мы их отправили на станцию в возке (карета на полозьях). Отсюда явились стихи мужа в похвалу возка[73], и открытка и стихи Веры и Лидии в его порицание[74].

В 1912 г. умерла моя свекровь, мать Валериана. 1 июня 1910 г. умер его отец, а 4 июня 1912 г. мать. Собрались все 4 брата и решили произвести полюбовный раздел. Дома по плану разделили землю по указанию старика управляющего и друга всех братьев, и еще соседа. Когда все это вчерне оформили, все поехали в уездный город Тим к нотариусу и у него тянули жребий, какой кому участок достанется. Усадьба с домом досталась мужу. Это и соответствовало курской традиции: дом родителей остается младшему. Всегда братья гостили у нас как желанные гости.

12-й год прошел незаметно. Мы перебирались на житье во Кшень, но и Петропавловку еще не покидали. Было решено провести дома Рождество, а потом ехать с детьми и няней в Италию. Сперва мы заехали в Киев, где жила двоюродная сестра мужа, мой большой друг. Мы хотели показать Диму врачу, т.к. у него бывали иногда сильные головные боли. Врач очень одобрил перемену климата и зиму в тепле. И мы поехали сначала в Вену, где пробыли два дня, показали детям музей, где были огромные кристаллы аметиста и горного хрусталя и изделия из них. Сами посмотрели картинную галерею и усыпальницу императоров. Затем выехали в Венецию. Дети все ждали теплого края, а в Тироле в это время выпал снег и все ели и сосны по пути были им покрыты.

Поздно вечером, уже затемно, мы вышли на венецианском вокзале и были поражены теплым воздухом, лунной ночью и гондолами. В одну из них мы погрузились и поехали в пансион, который нам рекомендовали попутчики в поезде. Мы получили две комнаты – одну для нас с мужем, другую для няни с детьми, нам подали чай с медом и булочки с маслом, и мы тотчас уложили детей, в это время на площади раздался звон часов – полночь. Это пришел 13-й год. Легли спать и мы. На другой день нам предстояло осматривать Венецию.

Мы с мужем пошли осматривать дворец дожей, а няня с детьми гуляли на площади. В 12 часов раздался обычный пушечный выстрел и за ним – отчаянный рев Павлика, он испугался выстрела. Мы, конечно, бросили дворец дожей и сбежали вниз к детям. На площади у собора мы снялись с голубями. Они там совсем ручные, и дети были очень довольны.

На следующий день двинулись дальше, во Флоренцию, где сперва сняли комнату в пансионе Pendini, где сразу за столом встретили москвича Сюннерберга[75], племянника Гортензии Сюннерберг[76], которая училась в Екатерининском институте одновременно с моей матерью, а потом была довольно известной певицей. Тут я лишний раз поняла, как мир тесен.

Все-таки в этом пансионе мы пробыли недолго и перешли в другой пансион, сестер Кастри, при котором был садик и было более комфортабельно и ближе от старого моста и сада Боболи[77], куда мы ходили с детьми. Мы туда переехали в первых числах января, а 6-го поехали в русскую церковь[78], где встретили мою тетку Варю, которую хотели искать. Потом мы часто с ней виделись. Раза два она с мужем и сынишкой 1 1/2 лет была у нас, а мы часто ездили к ней, т.к. она жила в Торре Галло (башня петуха)[79], даче (вилле) друзей ее мужа, маркизов Фаринола. Вокруг были поля и зелень, и дети могли побегать. А мы всегда привозили с собой ветчину, сыр и мандарины для всех. Жарили на рогатках тосты в камине, и всем это нравилось. В феврале, когда стала показываться весна, фиалки и тюльпаны в пшенице у крестьян, муж собрался в Рим, где был в это время Вяч. Иванов с семьей. Он сперва куда-то въехал, но В.И. его перетащил к себе, и он пробыл у него дней 10. Когда он вернулся, в Рим поехала я. Детей мы с собой не брали. У В.И. и я пробыла с неделю. Мы ходили по Риму с маленьким Димой[80], которого еще подкармливали молоком серенькой ослицы, мы ходили всюду, особенно на гору Пиньчио, где был зоопарк. Звери содержались в открытых вольерах и не обращали внимания на публику. Только когда приезжала королева с детьми на лошадях, звери бросались на стенки, но они были слишком высоки для них, и они падали. Одного львенка водили на поводке по саду, и еще ходил свободно один черный тюлененок. Раз мы с Верой так увлеклись, что не заметили, как ворота заперли, и нам пришлось уходить через сад виллы Боргезе[81]. Она знала этот ход. Мы с ней бывали и в музеях, и я ездила бросить монетку в фонтан Треви[82]. Правда, я в Рим больше не попала, верно потому, что не выпила из него воды и не разбила чашку. Но об этом я тогда не знала.

В то время как мы были во Флоренции, туда приезжал Сергей Соловьев[83] с женой Таней, сестрой Аси Тургеневой, жены Белого. Они были очень возмущены, что приехали с ней около Неаполя к лазурному гроту и там проводники подхватили Таню на руки и понесли в грот. Она очень испугалась, а Сергея они не понимали и не сразу вернули ее к нему.

В тот год Пасха в Италии была по сравнению с нашей очень ранняя, на второй неделе нашего поста, и няня детей очень возмущалась (она была дьяконица). Гулять мы ездили в Кашины – сад, где всюду цвели крокусы, белые, желтые и лиловые. Было тепло и хорошо, и всех нас потянуло на родину.

Тут в Бреславль, куда мы в это время приехали, приехал и Д-р Штейнер, и мой муж поехал за ним в Дрезден слушать лекции (Д-р видел Диму и погладил его), а мы с няней и детьми поехали домой и приехали в Петропавловку 1-го апреля. Пасха наша была 5-го. К нам приехал брат мужа Володя, а потом подъехал к самому празднику и муж. Жизнь пошла своим порядком: приезжали родные и друзья, гуляли [зачеркнуто : и дети катались на ослике] вокруг дома и в лесу. В августе приехал Вяч. Ив. с Верой и Димой[84]. У нас жила тогда моя мама. Я на нее оставила дом и гостей, они не захотели переехать в пустовавший дом во Кшени и остались у нас. Тут был и повар, и прислуга, и им не было ни в чем заботы. А я поехала в Мюнхен на антропософские мистерии Штейнера и пробыла там около 2 недель[85]. На обратном пути заехала в Киев на выставку. Меня встретил муж Людмилы, и мы с ним провели этот день до поезда, которым я вернулась домой.

(В Бреславле я была впервые на открытой лекции Р. Штейнера и была у него на аудиенции. Второй раз – в Мюнхене, где получила от него медитацию. Там мы познакомились с М-me Сивере, впоследствии женой Штейнера.)

Последний раз я видела Ивановых в Москве проездом в Ленинград. Дима был еще совсем маленький.

В Петербурге я была несколько дней в 16 году, в те дни, когда был убит Гр. Распутин[86]. Вернувшись, мы провели последнее Рождество с елками у нас и у соседей, еще не предчувствуя конца этой жизни.

Нашей гаранткой при вступлении в антропософическое обществе была Татьяна Алексеевна Бергенгрюн[87], урожденная Сабашникова, тетка Маргариты Волошиной[88]. От нее и ее дома пошло сближение с Киселевыми[89], художниками, и возобновилось знакомство с Белым и его женой. Они были у меня. Я случайно купила в магазине кусок арбуза, очень красного, но мало сладкого, и потому их не угощала им особенно. Но они сами ему очень обрадовались и остались довольны. Потом я была у них в номере. Хозяйничал, варил кофе и всё подавал сам Белый, Ася сидела в уголку дивана и курила, сама как гостья.

В последний раз я видела Белого в Детском Селе в квартире Иванова-Разумника[90]. Мы были у него с Димой и встретили во дворе подметающим снег. Я привезла ему письмо из Москвы. Потом мы сидели у него, познакомились с его второй женой[91], вспоминали наши мюнхенские дни. Он был уже гораздо более мирно настроен к Д-ру. Еще раз случайно я встретила Белого у Спасских[92], он приходил проститься перед отъездом в Москву, где скоро умер.

Еще из старых друзей-поэтов мы с Димой видели М.А. Кузмина[93]. Он был стар и худ. Жилось ему, видимо, плохо.

Видели А.Н. Толстого в его даче в Детском. Познакомились с его женой Натальей Крандиевской[94] и детьми Марьяной, Никитой[95], и Митей[96], тогда 6-7 лет. Свидание было одно и последствий не имело. Митя читал какое-то свое сочинение о дикарях и крокодилах. Семья производила впечатление дружной.

ДОПОЛНЕНИЯ

АНДРЕЙ БОРОДАЕВСКИЙ. ПРОПАЖА, ИЛИ АЛЬБОМ МОЕЙ БАБУШКИ

Жизнь состоит из утрат. Уходят люди. Навсегда уезжаем из полюбившихся городов. Куда-то исчезают любимые вещи. Иногда их просто отнимают.

Когда мне было восемь и я только начал привыкать к кирзовой офицерской планшетке, с которой ходил в школу, бабушка своими руками – в незапамятном прошлом дворянскими, а в невообразимые военные годы изрядно покореженными – построила мне самокат. Две доски, соединенные шарниром, на сверкающих шарикоподшипниках. На асфальте нержавеющие колесики сочно гудели, и я мог больше не завидовать счастливчикам нашей улицы.

Но счастье не успело померкнуть само собой. Я даже толком не научился разгоняться, когда самокат этот был у меня отобран. Подошел «большой мальчик», уверенно выхватил из моих рук рулевую перекладинку и со словами «Я сейчас!» умчался на моем самокате. Ни того, ни другого я никогда больше не видел.

Но это, так сказать, утилитарная вещь. Хотя в нищие сороковые такая самоделка значила для мальчишки гораздо больше, чем просто средство передвижения. Безвозвратно исчез с годами дедушкин брелок к часам в виде миниатюрного дуэльного пистолета. Можно было щелкать курком, прицеливаться. Как-то в Орле, в музее Лескова я видел такой – в витрине о тульских умельцах. Был еще – итальянский, английский – ножичек в форме лежащей болонки, с бочками из перламутра, но я обменял его в школе на какую-то дрянь.

В доме присутствовала и чуть рассохшаяся китайская шкатулка из черного лака, с золотыми хризантемами. В ней держали штопку. Ныне она где-то за океаном, у знакомой литературной дамы, в которую я был влюблен в юности, а потом ее с мужем унесло стылым эмигрантским ветром. Была дедова хрустальная печатка с мудреным вензелем на донышке. Я не сразу понял ее назначение – припечатывать сургуч. Было пресс-папье – тяжелая аспидная пластинка, а на ней – бронзовая змейка, обвившая бронзового же совенка и готовая его ужалить. Один из змейкиных глазков-рубинчиков был утрачен, зато испуганные совиные бусинки по-прежнему таращились. Теперь оба этих дорогих сердцу предмета прописаны в блочном доме в Медведково у моей бывшей жены. Там же бронзовая подставка для каминного экрана. Хорошо еще, сам экран с охотничьей сценкой – бисер по шелку – в чуть траченом виде помещен под стекло и висит у меня в изголовье.

В начале века Александр Блок восхищался этим экраном, который уже тогда был довольно старым и стоял на письменном столе у деда. Этот стол красного дерева – огромное с причудливыми закруглениями сооружение – я тоже застал и любил играть с ним, выдвигая и задвигая выгнутые скрипучие ящики, в те годы уже пустые. Он не дождался времен, когда мог бы быть реставрирован, и однажды, уже в пятидесятых, был расчленен и по частям бездумно отнесен на помойку.

Но пора сказать несколько слов о самом деде.

Валериан Валерианович Бородаевский был горный инженер, а в 1908 году по наследству стал владельцем двух небольших усадеб в Курской губернии. Как выяснилось – ненадолго, хотя и поныне жители деревеньки, где находился барский дом, зовут ее Бородаевкой, а самые древние старухи еще помнят, как запросто ходили гулять в большой яблоневый сад и встречали там «барчука» с осликом. Этому маленькому казачку в черкеске с газырями суждено было стать моим отцом…

В пореформенной России положение выпускника петербургского Горного института было видным и почетным. Кстати, в среднерусской полосе многие из таких выпускников выполняли обязанности межевых инспекторов и сыграли конструктивную роль в осуществлении столыпинской реформы.

Но главным в деде Валериане – и для него самого, и для семьи и друзей, а теперь и для меня, потомка, – была его причастность к поэзии. Валериан Валерианович писал стихи всерьез, выпускал сборники, участвовал в антологиях. В довольно известной антологии «Мусагета» 1911 года его стихотворения помещены между Блоком и Белым.

Готовя свою первую книгу стихов, дед познакомился с признанным мэтром символизма Вячеславом Ивановым и быстро вошел в его ближайшее окружение. Вячеслав Иванович написал теплое предисловие к этому сборнику, предсказывал новому поэту большое будущее. Они были близки духовно, дружили домами.

Есть снимок, на котором Вячеслав Иванов в компании маленького Димы – моего будущего отца – и сокурсника Бородаевского по горному институту Эрнста Кейхеля удобно развалились на копне свежего сена в кшенском имении деда.

Стихи Валериана Валериановича были замечены Брюсовым, который, впрочем, отзывался о них довольно сдержанно. В 1911 году в письме к Брюсову Вячеслав Иванов писал: «Сожалею и удивляюсь, что ты не хочешь признать Бородаевского. Сила его дарования очевидна» . А Николай Гумилев посвятил творениям Бородаевского несколько замечаний в своих знаменитых «Письмах о русской поэзии». Первое их них было и самым лестным.

О книге-дебюте поэта Николай Степанович писал, что «в ней чувствуется знание многих метрических тайн, аллитераций, ассонансов; рифмы в ней-тo нежный прозрачны, как далекое эхо, то звонки и уверенны, как сталкивающиеся серебряные щиты» . Справедливости ради отмечу, что стихи деда в «Антологии» понравились Гумилеву меньше.

Так вот, о Блоке. Дед хорошо знал Александра Александровича, любил беседовать с ним на литературных встречах, принимал дома.

Во время одного из таких посещений Блок и обратил внимание на каминный экран. Он долго рассматривал бисерную картинку, а потом заметил полушутя-полусерьезно: мол, такой предмет не следует держать близко от себя. «Впрочем, – добавил он, рассмеявшись, – это действует как наркоз, а без наркоза нынче трудно», вглядываясь в сине-лиловые тона пейзажа с охотником, ласкающем на привале поджарую бело-рыжую гончую, Блок рассуждал о магии некоторых красок, о Врубеле и его судьбе.

Была у деда и большая папка с авторскими оттисками гравюр Федора Толстого – знаменитый цикл «Душенька». Я еще успел помусолить толстые листы, на которых предприимчивый Амур склонился над спящей Психеей. В голодной послевоенной Москве папка закономерно перекочевала к букинистам из Метрополя. А чуть раньше дедовы карманные золотые часы с двумя массивными крышками и мелодичным боем счастливо удалось обменять в селе Кнучер под Переяславлем на козу Розку, которая поила двух маленьких «выковырянных (эвакуированных!) из Москвы» сладким спасительным молоком. Кстати, сарай для содержания бесценной Розки соорудила – без инструментов и на шестидесятом году жизни – бабушка.

Как я уже упомянул, кроме деда была у меня еще и бабушка, Маргарита Андреевна. Собственно говоря, из того старшего поколения одна она у меня и была. О Валериане Валериановиче я только слышал, конечно, от нее же. Он ушел из жизни голодной весной 1923 года, вслед за Блоком и Гумилевым, не найдя места в той жестокой и бессмысленной действительности, которая его окружала.

Бабушка была настоящей женой поэта. Высокоразвитая творческая личность, исполненная духовности и доброты. Потеряв четверых детей, старшим из которых был мой отец, Дмитрий Валерианович, архитектор и живописец, погибший тридцати двух лет отроду в ледяном январе 1940 года на финской войне, бабушка обратила всю свою любовь и воспитательные таланты на меня. Единственный внук, я был для нее свет в окошке. С ней мы читали, ходили на выставки, ездили на Птичий рынок. Ради меня она выстаивала многочасовые очереди за билетами в Малый и МХАТ, для меня выкраивала из пенсии за сына (142 рубля в старых деньгах) то на грушу, то на кисточку винограда. Помнит ли кто, что в Москве тех лет пачка молочного мороженого стоила полста рублей и ее продавали половинками?

Если было у меня в жизни крупное везение, так это возможность вырасти в благодатной тени моей бабушки. Только не всегда я это ценил…

И был у Маргариты Андреевны «альбомчик», как все мы называли его, – настоящий литературный альбом, в который великие, и просто большие поэты начала века писали ей стихи. Писали охотно, уважая и любя эту прекрасную женщину. Писали щедро, от души и таланта. И не только старое, известное, но и специально для нее созданное. Однажды Алеша (так она его называла) Толстой, выросший в Самарской губернии и общавшийся в Самаре с Бородаевским, только что опубликовавший свой первый (по всеобщему признанию, неудачный) поэтический сборник «За синими реками», разразился опусом «Шутливое излияние М. А. Бородаевской о муже ее Валериане». Алексей Ремизов, забрав на сутки альбом, создал на одной из толстых, чуть желтоватых (под слоновую кость!) мелованных страниц целую каллиграфическую миниатюру, с удивительным мастерством и тщательностью выполненную красной и черной тушью и повествовавшую о посвящении своего друга, а моего деда в рыцари высшего «обезьяньего ордена». Суховатый, всегда сдержанный поэт-джентльмен Николай Гумилев, только что вернувшийся из Африки, написал одной из первых в России и только входивших в моду златоперых авторучек обращенное к Маргарите Андреевне четверостишье, которое я называю «синим». Синими были чернила, что резко отличало растянутые пружинки Гумилевских слов, составленных из мелких наклонных буквочек, от артистически-размашистых, с нажимами и арабесками исполненных черной тушью автографов Вячеслава Иванова и Федора Сологуба или известного всему миру журавлиного полета блоковских строк. «Синим» было и содержание:

Гляжу на Ваше платье синее,

Как небо в дальней Абиссинии,

И заполняю Ваш альбом

Воспоминанием о том…

Строчки, ей-Богу, немудреные, но где еще их можно было прочесть!

Я ловлю себя на том, что всё время пишу «было», «были». Пора сказать главное. Давно, с осени 1969 года, нет моей бабушки, так неохотно покидавшей коммуналку в полюбившихся Сокольниках и пожившей в новой тогда квартире у стадиона «Динамо» всего несколько месяцев. Нет и альбома ее… То есть он наверняка где-то есть. Но не у меня, не в нашей семье. Редкая душевная слепота, может – «затмение сердца», как пелось в некогда популярном шлягере, привело к тому, что он смог стать предметом кражи. Я не хотел убирать «альбомчик» из той комнаты, где жила Маргарита Андреевна, оставил в их с мамой общем шкафу, на той же полке. Наведывался к нему редко, от случая к случаю, чтобы показать кому-нибудь из друзей. И однажды обнаружил, что его больше нет в том шкафу. И вообще нигде в доме.

Это было настоящее семейное горе. Я обвинял маму, тем более что незадолго до этого она без моего ведома передала в Лен инку некоторые бумаги деда. Мама была в растерянности, но не виновата. Ведь никому альбома она не отдавала. Виноват был я один. Мама была, конечно, слепа и доверчива, что в семьдесят с лишним лет понятно и простительно. Но я-то… А дело, скорее всего, было так.

Года через четыре после смерти бабушки в нашем доме объявился — всего два раза и приходил – один жалкий старик. Его порекомендовали маме давние знакомые Маргариты Андреевны и ее, известные в нашей семье как «сестры Кронидовны» – по их общему отчеству, довольно редкому. Кстати, старшая из сестер умерла, чуть ни дотянув до сотни и пережив сестру-подругу на три года (той тоже было хорошо за девяносто). Так вот, Ольга и Евгения Кронидовны послали к нам этого старика, которого, как потом выяснилось, и сами толком не знали. А послали потому, что он интересовался старыми изданиями подешевле, скупал кое-что по мелочам — для перепродажи. Тем и жил, судя по внешнему виду, в крайней бедности.

Этот старик, даже имени-отчества которого никто из нас не запомнил, пришел в мое отсутствие и был допущен к ТОМУ шкафу. Там на нижней полке пылилось несколько расхристанных хрестоматий (какое столкновение «х»!). Он ими заинтересовался, листал, в конце концов купил две-три у мамы рублей за десять.

При этом жаловался на жизнь, безденежье.

К следующему приходу я даже приготовил пару вышедших из моды рубашек и вполне приличный свитер – предложить ему.

Он был рад, благодарил. Снова что-то отобрал из книг. Я еще не думал: вот будет дочь – ей пригодятся… Отобрал он эти книги, снова благодарил. И исчез, как в воду канул. А через полгода или больше я обнаружил пропажу…

Сегодня я уже далеко не так уверен, что именно тот старик всему виною. Наметились и иные версии – все как на подбор еще более унизительные и обидные. Тогда же, сознаюсь, на него одного и грешил. Но в любом случае мне самому оправданий нет. Нельзя вводить библиофилов (и вообще кого бы то ни было!) в соблазн. Альбомчик воистину «плохо лежал», так и просился в слабые, хотя и цепкие руки.

Повторяю, я был уверен, что соблазна не выдержал тот старик. Но затмение продолжалось. Я даже толком не попытался его разыскать. Наткнулся на незнание адреса, имени-фамилии, на нежелание мамы допекать престарелых сестер неприятными вопросами – и руки опустились.

Так или иначе, миновало почти двадцать лет. Затмение прошло, потеря осталась. После драки кулаками не машут, да я и не собираюсь. И едва ли он жив сегодня, этот старик. Но чувство такое: надо хоть что-то сделать, рассказать прилюдно об утрате.

Тем более что потеря-то общая. Речь идет о незаурядной культурной ценности.

Поэтому расскажу об альбоме Маргариты Андреевны подробнее. Держали его в засиженной мухами, некогда белой картонной коробочке, в которой он и находился, когда был куплен (в Лубянском пассаже? в Гостином дворе?). Небольшая вещица, сантиметров двадцать в длину и десять в ширину. С золотым обрезом, одета в вишневую кожу с легким тиснением, с бронзовым запором и ключиком на шелковом шнурке. Открывался альбом стихотворением Валериана Валериановича, который, если память не изменяет, больше в него не писал. А дальше шел большой цикл стихов Вячеслава Иванова, частью по-французски. Среди них помню стихотворение, обращенное к Маргарите Андреевне. В 1978 году оно вошло в сборник Вячеслава Иванова, выпущенный в малой серии «Библиотеки поэта» (с. 225). Вот эти строки:

СЛАВЯНСКАЯ ЖЕНСТВЕННОСТЬ

М.А. Бородаевской

Как речь славянская лелеет

Усладу жен! Какая мгла

Благоухает, лунность млеет

В медлительном глагольном ла!

Воздушной лаской покрывала

Крылатым обаяньем сна

Звучит о женщине: она,

Поэт о ней: очаровала.

(1910)

Было там и стихотворение «Моей куме», которого я опубликованным не видел. Кума – это тоже Маргарита Андреевна, которая была крестной матерью сына Вячеслава Иванова – Дмитрия. Уже в зрелом возрасте, вскоре после первого молодежного фестиваля в Москве Дмитрий Вячеславович, римский корреспондент парижской газеты «Франс суар», писавший под псевдонимом Жан Нёвсель, посещал нас в Сокольниках. Они подолгу говорили с бабушкой – о былом, о последних годах Вячеслава Ивановича в Ватикане, где он был хранителем папской библиотеки. Кстати, кумовство было, так сказать, перекрестное — Вячеслав Иванов был восприемником моего отца, тоже Димы.

В альбоме стихи Вячеслава Иванова перемежались с элегиями и сонетами Юрия Верховского – еще одного тонкого мастера русской поэзии, ценимого Блоком, а в наши дни незаслуженно забытого.

А дальше шла целая антология символизма и вокруг, включая редкий по графической красоте автограф известного стихотворения Александра Блока, не помню точно какого. Может быть, «Душа! Когда устанешь верить?..», где, между прочим, упоминается имя Маргарита. По страничке заняли Федор Сологуб и Константин Бальмонт. Вслед за автографом не опубликованного нигде обращения к бабушке А. Н. Толстого шли еще какие-то его стихи, а рядом – строфы его первой жены Наталии Крандиевской, кстати, единственной «литературной дамы», представленной в альбоме. Маргарита Андреевна не слишком жаловала «женскую» поэзию, что не позволило ей по достоинству оценить, например, Ахматову. Впрочем, Анна Андреевна была в те годы очень молода, сказывался разрыв в поколениях. А Зинаиде Гиппиус, как бабушка мне рассказывала, она просто сама никогда не предлагала воспользоваться своим альбомом, хотя симпатизировала ей по-житейски, бывала в гостях. Не помню точно, писал ли ей в альбом Дмитрий Мережковский, хотя это было бы логично предположить. Маргарита Андреевна любила его стихи, восхищалась трилогией «Христос и Антихрист».

Вообще же в бабушкин альбом, который она всегда брала с собой, отравляясь на литературные встречи, писали прежде и больше всего посетители знаменитой Башни, петербургской квартиры Вячеслава Иванова. Это был, как теперь бы сказали, просторный богатый «penthouse», знавший и многолюдные политические чтения, и костюмированные рождественские балы, и чопорные приемы с участием заезжих европейских знаменитостей. После одного из таких святочных маскарадов, когда Маргарита Андреевна была одета русской боярышней, а Валериан Валерианович предстал в эффектном облачении турецкого бея, и появилась «Славянская женственность». В тот вечер в ее альбом писали многие, в том числе Андрей Белый. Это был ее маленький триумф, о котором она охотно вспоминала.

В те же годы бабушка познакомилась с Максимилианом Волошиным, к которому относилась одновременно с симпатией и легкой отстраненностью. Ее потешала тяга «Макса» ко всякого рода мистификациям, вроде «открытия» мифической поэтессы Черубины де Габриак, а вот о его дуэли с Николаем Гумилевым вспоминала с большим неодобрением. В альбоме Волошин аккуратно заполнил две странички большим «крымским» стихотворением. Помнится, что стихотворение это не сопровождалось рисунками, хотя от Волошина можно было ожидать «художеств» и в прямом смысле слова. Но рисунки в альбоме все-таки появились, и при довольно необычных обстоятельствах.

Однажды Гумилев был в гостях у четы Бородаевских на «пятичасовом» чае. Внезапно появилась экспансивная дама из какого-то журнала и стала подсовывать Валериану Валериановичу листы горячо убеждая его нарисовать что-нибудь. Она, мол, готовит подборку рисунков поэтов, иллюстрирующих их собственные стихотворения. Обнаружив, что здесь Гумилев, она, естественно, принялась и за него. Николай Степанович покладистости не проявил и, когда обескураженная посетительница ретировалась, тут же попросил у бабушки альбом: «А вот Вам, дорогая Маргарита Андреевна, нарисую с удовольствием!» Альбом, как всегда, был под рукой. И тут же, взяв перо и тушь, Гумилев вписал в него большое стихотворение «Крыса» (не знаю, было ли оно когда-нибудь опубликовано), окружив строфы «детскими» по стилю рисунками: испуганная девочка с бантом, усатая крыса, крадущаяся к ней, брошенная на пол кукла… Видно, тема детских страхов волновала не одну Анну Ахматову («Я боюсь того сыча, для чего он вышит?»).

По встречам на Башне дед хорошо знал Михаила Кузмина, высоко ценил его стихотворную технику. У нас сохранились книги Кузмина с дарственными надписями автора. Был представлен в альбоме и Георгий Чулков.

Несколько страниц было исписано неровным остроконечным почерком известного писателя и философамистика тех дней В. Розанова. Дед познакомился с ним в петербургском Религиозно-философском обществе, и они быстро подружились. Одобряя религиозные искания деда, Василий Васильевич почти полностью перенес на страницы альбома текст одной из своих статей (кажется, что-то о лечении болезней запахом цветов). Их разговоры вращались вокруг проблем оккультизма, книг Блаватской, «антропософских» лекций Рудольфа Штейнера. В те годы многие им увлекались, ездили в Швейцарию, в горное местечко Дорнах, где, подобно Андрею Белому, участвовали в строительстве «Гётеанума» – храма Духа.

Незадолго до Первой мировой побывали в Дорнахе и Бородаевские. А уже после Второй мировой у Маргариты Андреевны в Сокольниках раз в две недели снова начали собираться попить чаю с тарталетками и поговорить о запретном старики-антропософы – отец нашего знаменитого руководителя танцевального ансамбля Игоря Моисеева, Александр Михайлович, в прошлом крупный международный юрист, и Семен Григорьевич Сквозников, рядовой чиновник министерства путей сообщения, холостяк, увлекавшийся историей религии и исследовавший генетическое родство мировых языков. Главная его мысль, обоснованию которой он посвятил несколько десятилетий, выражалась в том, что коренные человеческие понятия – «я», «ты», «небо», «земля», «солнце», «бог», «хлеб» – имеют единое происхождение и родственны во всех языках, от древнекитайского до суахили. Иностранных языков как таковых он не знал, истово работал со словарями, составляя сложнейшие таблицы, вычеркивал схемы, исписал более сорока школьных тетрадей…

Слушать их обоих было очень интересно. То и дело произносились маловразумительные, но многозначительные слова — «эфирное тело», «мистерия Голгофы». И всё равно я по молодости обычно норовил улизнуть побыстрее, ограничившись чашкой чая и каким-нибудь анекдотом Александра Михайловича времен его блестящей карьеры в Париже. Оба они были трогательны, бедны и одиноки, немного «не от мира сего». Но как тепло вспоминается о них сейчас…

Но еще больше, чем о Дорнахе и «строителях капища», как иронически называли русских последователей Штейнера современники, Маргарита Андреевна рассказывала о Риме, Венеции и Флоренции, где они побывали в ту единственную заграничную поездку. Станцы Рафаэля, Мост Вздохов, дворец Уффици… Своими рассказами об Италии бабушка навсегда внесла в мою жизнь запах теплого моря и водорослей над венецианскими каналами, шум голубиных крыльев на площади Святого Марка, трепет перед лицом великого искусства Возрождения. В моем сознании венецианские впечатления предков соседствуют и перекликаются с образом города в стихах молодого Бориса Пастернака:

Я был разбужен спозаранку

Щелчком оконного стекла.

Размокшей каменной баранкой

В воде Венеция плыла…

Маргарита Андреевна любила рассуждать о судьбе русских в Италии, о «прекрасном далеком» Гоголя, его нежной дружбе с художником Александром Ивановым. Может быть, их совместные с Валерианом Валериановичем размышления на эти близкие каждому интеллигентному русскому темы и побудили деда в 1922 году сказать решительное «нет!» друзьям, уговаривавшим его уехать вместе с ними из Советской России. «Я не имею права лишать своих детей Родины!» – сказал он тогда.

В 1917 году дед приветствовал свержение Царя, называл революцию «Красной Пасхой», участвовал во всероссийском конкурсе на республиканский гимн. Один из экземпляров листовки с текстом для гимна («Красную Пасху встречаем, Пасху пресветлую ждем, Розой штыки украшаем, Песню святую поем…») я передал еще в шестидесятых своему другу Николаю Илларионовичу Панину для основанного им краеведческого и художественного музея в селе Желанное Шацкого района Рязанской области, где она по сей день экспонируется в историческом отделе.

А вот несколько четверостиший из оставшегося неопубликованным цикла «Историческое»:

Народовольцы! Строй людей из стали,

Откованных, как лезвие кинжала.

Вы, что в былом святыми просияли,

Святыми, позабывшими про жалость

…Когда к тебе с хоругвями, как дети,

Текли толпы и пели гимн отцов, –

Вдруг проиграл рожок и залпом ты ответил,

И лег багрец на белизну снегов…

… И мир взирал с надеждой и тревогой

На грозный труд тех роковых людей,

Что, повинуясь чей-то воле строгой,

Искали неизведанных путей…

Позднее Валериан Валерианович, вошедший было после Февраля в состав одного из первых Советов своей (Курской? Самарской?) губернии, пережил насильственное отторжение от революции. Еще в начале 1918-го пришли в имение мужики и сказали: «Барин! Нам, говорят, пора тебя громить. Бери подводы, сколько нужно, и уезжай с Богом!» По справкам времен «военного коммунизма» прослеживаются мытарства с работой: опытный дипломированный специалист одной из самых дефицитных профессий еле-еле мог наскрести на оплату наемной квартиры (свой дом в Курске был конфискован за то, что, мол, «хотел уйти с белыми», – ежели «хотел», так что же не ушел?!). Не миновала деда с бабушкой и тюрьма (еще по-Божески: полгода всего – сказать страшно! – за петицию в защиту приходского священника). И всё равно оставить Родину дед не счел возможным…

После эстетического и интеллектуального великолепия опусов «серебряного века» в альбоме Маргариты Андреевны шел большой пробел, оставленный, видимо, с надеждой на продолжение, на новые встречи с людьми своего круга. А ближе к концу снова начинались стихи – моего отца Дмитрия Валериановича и его друзей, «неоперившихся» поэтов, членов основанного Валерианом Валериановичем в Курске литературного кружка. Были здесь стихи Димы Олицкого, позднее погибшего в сталинском лагере, обаятельной Жени Станиславской, Сергея Андриевича, талантливого художника-графика, также успевшего отбыть часть своей «десятки», полученной уже после войны за запись в блокадном дневнике: «О чем они там думают, на своей Большой Земле!» Писал в альбом и Фима Черномордик, брат известной нашей переводчицы Риты Яковлевны Райт-Ковалевой. Из всей этой курской компании только Елена Александровна Благинина стала большим поэтом. Ее преданная дружба с моей мамой, Зинаидой Васильевной, продолжалась до последнего дня жизни «Леночки», как она звалась в нашем доме. С восхищением и легкой завистью я глядел на опрятных старушек, в любую погоду собиравшихся на традиционные «четверги» в квартире Благининой в большом писательском доме на улице Левитана. Здесь читали стихи Юлия Нейман и сама Елена Александровна, устраивались вечера памяти друзей – Георгия Оболдуева, Марии Петровых, Марии Поступальской.

Когда Елена Александровна умирала, я знал о происходящем и думал о ней всю ночь. Так возникло стихотворение – маленький памятник любимому человеку.

СВЯТАЯ ТРОИЦА

Елене Александровне Благининой

Если умер поэт,

как найти нам значение Икса?

Вечен поиск ответов

к загадкам премудрого Сфинкса,

ворожба над секретом

нетленного точного слова,

без которого нет

причащения Духу Святому.

Покидала ты мир

этой свежею ночью весенней,

загорался и мерк

впереди ночничок Воскресенья,

а меня в светлом бденье

держала нездешняя сила,

и труба Провиденья

свой дальний призыв возносила.

Вот пробило четыре,

и рык поливальной машины

(барс, терзающий Мцыри!)

встревожил вороньи вершины,

а за Соколом – там,

где оазисом спящие дачи,

отлетела к ногам

Саваофа, легка и незряча,

и безгрешна уже,

и достойна Святого Престола,

как пристало душе,

дочь привольного курского дола…

А в моей голове,

точно в скалах разбуженных вереск

строчки к новой главе прорастали

в восторге и вере.

«Леночка», «тетя Лена» всегда играла большую роль в моей жизни. В конце сороковых она доставала мне билеты в Колонный зал на «День детской книги», каждые Святки собирала детей своих друзей на елку с чтением стихов и подарками. И происходило всё это в тесном подвале на Кузнецком, где она обитала в те годы одна (любимый муж, поэт и философ Георгий Оболдуев был в армии, а потом в ссылке). Этот наш главный зимний праздник назывался «Мандариновые корочки», потому что в конце вечера все мы обязательно получали мандарины, а к чаю подавалось мандариновое же варенье, будто бы сваренное из корочек, оставшихся от прошлого Нового года.

И где бы ни жила Елена Александровна, где бы мы с нею ни виделись, всегда она растроганно вспоминала «писки» (от слова «пищать») – литературные сборища тридцатых годов в старой квартире на Новинском бульваре у талантливейшего мастера–конструктора театральных кукол Екатерины Терентьевны Беклешовой. Там, на «Новинском» отец и познакомился с мамой, в вихре литературных представлений и розыгрышей между ними возникло большое чувство, что и сделало возможным мое скорое появление на свет.

В нашей семье отнюдь не эпохальный факт моего рождения, конечно же, не мог остаться не отмеченным стихами. Сочинил их мой отец душным и страшным летом 1936 года, так что в альбоме они появились много позже остальных. Начинались они обращением к маме:

Те минуты живы, только вспомни

Переулок узкий и глухой.

Я к тебе не мог прийти на помощь,

Ты одна и страх перед тобой…

Потом, где-то в середине, звучала надежда на долгую счастливую жизнь в семье, с сыном, звучала как заклинание:

Так давайте дружно пожелаем

В этот славный и веселый час.

Чтоб суровой жизни вьюга злая

Пощадила и его и нас…

И в самом конце мотив надежды возникал снова. Правда, оптимизм этих строк кажется мне наигранным (может быть, потому, что знаю последующее…):

Так расти, расти, зверенок милый,

Расцветай прекрасней с каждым днем.

И покуда хватит нашей силы,

Мы с тобою вместе поживем.

Предчувствовал ли отец свою скорую гибель? Время было неспокойное, а глядя из наших дней – роковое, трагическое время. Отец не был силен в политике. В письмах из действующей армии, куда попал с обычных летних сборов (сначала на «раздел Польши», а оттуда – на Карельский перешеек), он сетовал, что, мол, «англичанка мутит воду», но тон писем домой был спокойный, бодрый.

Только в самом последнем письме с «финской кампании» к маминой старшей сестре отец показал, что было у него на сердце: «… я писал, и пишу, что мы занимаемся спокойной строительной работой. До сих пор это и верно было почти так… Теперь же нас шлют вперед в самые передовые линии, иной раз впереди пехоты пойдем… Вы из газет знаете характер нашей войны и роль в ней саперов. Т. к. от других я не отстану, а наоборот как командир буду впереди, шансы мои сложить здесь голову очень велики… Надеюсь на то, что до конца войны очередь моя еще не наступит. Я, конечно, не спешу петь себе отходную, но смотрю правде в глаза. Вот завтра-послезавтра эта жизнь начнется… Я бодр, уверен, семьи нашей не посрамлю…» Когда это письмо дошло до адресата, отца уже не было в живых.

Да, по-разному могут складываться мужские судьбы в одной и той же семье. Мой отец, будучи в начале тридцатых годов выперт из ленинградской Академии художеств «за сокрытие социального происхождения», еле-еле завершает высшее образование и почти десятилетие мыкается с семьей, исполняя копеечные работы по договорам (зато не надо заполнять подробных инквизиторских анкет!). После чего, весной 1939 года, его, человека сугубо штатского, преданного искусству и дому, подхватывает безумный вихрь коварной и пагубной внешней политики Сталина, чтобы меньше чем через год принести прямо под пулю снайпера.

А его прадед Осип Осипович Бородаевский вступил в 1809 году юнкером в Сумской гусарский полк, прошел с ним всю «кампанию 1812 года», получил в Бородинском сражении «контузию картечью в правую ногу» и «за отличие, при сем оказанное» – Золотую Саблю с надписью «За храбрость»; потом, при отступлении к Можайску снова был ранен, на этот раз в правую руку; далее с боями шел сквозь Пруссию, Польшу, Саксонию и Баварию – во Францию, где и кончил войну с Серебряной медалью на Георгиевской ленте, Орденом Св. Владимира 4 степени, Орденами Св. Анны 4 и 2 класса и Серебряной медалью на голубой ленте – за участие во взятии Парижа. А еще через восемь лет «герой Бородина», как писал о нем курский краевед наших дней Юрий Александрович Бугров, «по Высочайшему приказу… уволен от службы за рангом полковника и с мундиром». После чего занимается хозяйством, пишет картины маслом и дает жизнь сыновьям Сергею, который тоже становится художником, и моему прадеду Валериану (окончил университет, учился в петербургской консерватории у Венявского). Завидная участь!

В шестидесятые годы альбом пополнился автографами новых знакомых Маргариты Андреевны, с которыми тогда – в десятых– двадцатых – судьба ее не свела. Эти поздние по времени записи вступили в причудливую перекличку с теми, первыми, из Серебряного века русской поэзии. Сильные, совсем не «женские» стихи вписала Ольга Мочалова, былая соперница Ирины Одоевцевой, оспаривавшая право на особое внимание их общего мэтра – Николая Гумилева. Эсхатологические настроения деда нашли своеобразный отзвук в духовной поэзии Александра Солодовникова.

А еще через десятилетие в альбоме появились последние записи – уже мои. И были они навеяны светлой памятью Маргариты Андреевны. Вот стихотворение, в котором я вспоминаю о ней, а заодно и о других умерших женщинах нашей семьи:

Покидают нас наши старухи,

уплывают к истокам,

в природу.

Огнь

и всякие «членистобрюхие»

обращают их в пепел

и воду.

Не просматривается

их присутствие

в событийно-людском каталоге,

но само их темное отсутствие

есть напоминание о Боге.

Сердце мягко щемит

сожаление

о невысказанном,

упущенном.

Разучилось мое поколение

отдавать свою нежность живущим!

Маргариты, Марьяны, Марии

и другие –

свои и чужие,

вы – слезинки, росинки

России,

и без вас в ней стыло и сиро.

Наши тетушки,

наши бабушки,

кулебяк фамильных блюстители…

Прорастают зеленой муравушкой

незабвенные долгожители.

Осеняют тихие звезды вашей памяти

наши жизни.

Горько-сладки прощальные тосты

на родной

человеческой тризне.

Но пора кончать эту историю с альбомом моей бабушки. Зачем я ее написал? Чтобы сделать хоть что-то для его «возвращения к жизни».

Я долго готовился к этой задаче. Первым толчком послужила публикация Владимиром Петровичем Енишерловым в альманахе «День поэзии» за 1980 год сокращенного текста речи В.В. Бородаевского об Александре Блоке, прочитанной им в Курском союзе поэтов в 1921 году. А когда чуть позже меня разыскал Ю.А. Бугров, глубоко копающий культурные пласты Курского края и натолкнувшийся на имена художника Сергея Осиповича Бородаевского и Валериана Валериановича, я впервые твердо решил рано или поздно обнародовать эту историю. Теперь же, когда в нашу литературу массово возвращаются славные имена, когда в Музее писателей-орловцев можно прикоснуться к письменному столу, за которым написаны «Темные аллеи», когда страна заново открыла для себя творчество Алексея Ремизова, Николая Гумилева, Евгения Замятина, Василия Розанова, молчать больше не могу.

Поверьте, я не столь наивен, чтобы ожидать, что после этой публикации завтра же прозвонит звонок и на пороге возникнет раскаявшийся жулик. Уповаю на другое. Мир безбрежен, но он же и тесен. Альбом Маргариты Андреевны – ценность немалая, хоть в рублях, хоть в долларах. И я тайно надеюсь, что украден он был не для того, чтобы пылиться в сундуке под старыми телогрейками. Скорее всего, он был продан какому-нибудь коллекционеру, знатоку, человеку небезразличному. А если это так, то я призываю этого человека, будь то наш соотечественник или «гражданин одной иностранной державы», откликнуться. Поскольку я заранее отказываюсь от каких-либо личных прав на этот альбом, данная публикация делает нынешнего его обладателя законным владельцем. От него ожидается только одно – не держать эту, пусть малую часть нашего культурного достояния под спудом, допустить к ней специалистов, ноль скоро у них возникнет такое желание. Кстати, о существовании этого альбома известно в литературоведческих кругах. Еще при жизни Маргариты Андреевны с ним знакомился и делал выписки например, Вадим Вацуро, сотрудник Пушкинского дома.

Для себя же я мечтаю об одном – получить ксерокопию, чтобы иметь возможность прикасаться к вехам семейной истории. Я допускаю, что по каким-то причинам нынешний хранитель альбома может оказаться не готов пойти на огласку своего имени. Но что может помешать ему своими силами сделать хотя бы фотокопии страничек — и передать мне через издателя? А уж я позабочусь, чтобы моя дочь Анна научилась ценить их больше, чем когда-то я. Что касается представителей научной общественности, то им был бы гарантирован надежный доступ к этому литературному источнику.

Если же в этом авантюрном начинании меня постигнет неудача — тоже не беда. По крайней мере, мне удалось рассказать хоть что-то о главном человеке в моей жизни – любимой бабушке Маргарите Андреевне и других прекрасных людях ее поколения.

ЕЛЕНА ГЛУХОВА. «ДУХОВНЫМ ГОЛОДОМ ТОМИМЫЙ…» (Послесловие)

Валериан Валерианович Бородаевский (12 (24) декабря 1874 –16 мая 1923), курский помещик, происходил из старинного дворянского рода, проживавшего на протяжении столетия в Тимском уезде Курской губернии. Его отец, Валериан Осипович, был разносторонне талантливым человеком, обучался в Московской консерватории по курсу скрипки, некоторое время служил в должности инспектора Курской мужской гимназии. Мать, Анастасия Григорьевна, урожденная Воейкова, вела домашнее хозяйство. В семье было пятеро братьев, трое из них избрали военную стезю. Валериан обучался в Петербургском горном институте, который и окончил в 1900-м году; состоял на службе в должности горного инженера на шахтах Макеевки, а позднее был отправлен в Петроковскую губернию Царства Польского на фабрики в городках Пабьянице и Згеж, где и служил вплоть до 1908 г.[97]

Заинтересовавшись модным литературным направлением, декадентством, Бородаевский отмечается в московских модернистских салонах. Известно, что в 1902 году он читал свои стихи Валерию Брюсову, которому, однако, не пришлось по вкусу его поэтическое дарование. В дневниковых записях Брюсова за октябрь и ноябрь 1902 г. отмечено: «Пришлось познакомиться мне с целым рядом новых и молодых. <…> приходил Бородаевский – его стихи довольно жидки, – как лицо, он интереснее, но немного»[98]. Не исключено, что брюсовский отрицательный отзыв надолго поселил сомнения в начинающем таланте; действительно, между первыми стихотворными опытами, появившимися в журнале «Книжки “Недели”» в 1899 г., первым поэтическим сборником «Страстные свечи» прошло 10 лет. В составе брюсовской библиотеки сохранились две книги с дарственными надписями от автора. Свой первый сборник Бородаевский, очевидно, никому не дарил, а вот изданный Вяч. Ивановым в «Орах» с удовольствием рассылал знакомым по литературному цеху: «Великому Скульптору Русского Слова, Несравненному Поэту Валерию Брюсову. С глубоким уважением, автор»[99].

В начале 1900-х Бородаевский наезжает в Петербург, посещает первые заседания религиозно-философских собраний; действительным членом Религиозно-философского общества он оставался вплоть до 1914 гг.[100] На заседаниях в РФО Бородаевский познакомился с В.В. Розановым, к нему же было обращено опубликованное на страницах «Нового пути» письмо[101]. На шестнадцатом заседании РФО, посвященном теме брака, Бородаевский произнес речь против розановской «новой концепции христианства»: «Страдания, смерть, воскресение – борьба с мировым злом в себе и вне себя – вся трагическая и возрождающая сторона христианства остается ему чуждой и непонятной. В его воззрениях нет и тени того нравственного мира, который снизошел на землю в Вифлеемскую ночь»[102]. В выступлении прозвучала тема «трагизма в христианстве»[103], характерная для Бородаевского в его поисках духовной истины: «“Не мир пришел Я принести, но меч”, – сказал Тот, Кто заповедал вложить меч в ножны. Предсказание и повеление выразили полярные точки той сферы, которая заключила в себе земное христианство. Пророчество о войне и заповедь о мире всего мира; примыкающие к ним ненависть, с одной стороны, и любовь – с другой, – вот основные ферменты той всеобщей борьбы, в которой мы все участники, – все, даже те блаженные, чей меч – любовь»[104].

Посещение собраний Религиозно-философского общества послужило толчком к изучению работ русского философа Владимира Соловьева. В одном из писем к будущей жене, Маргарите Андреевне Князевой (1882-1969), Бородаевский рекомендовал ей прочесть Соловьева; скорее всего, речь шла о его статье «Смысл любви» – эта работа, как известно, сыграла решающую роль в формировании мифопоэтики русского символизма: «Я рад, что тебе понравилось окончание присланной мною статьи. Но ты неправа, что Соловьев только уясняет вещи почти известные. Это впечатление – иллюзия, которая объясняется подавляющей убедительностью его мысли. Иные из идей его, правда, носились раньше, но чаще как поэтические грезы, в которые и сами-то поэты не особенно верили. Разве не поразительно нова идея личного бессмертия и воскресенья мертвых не от последней трубы, а, так сказать, от последнего мистического поцелуя двух любящих?»[105]

Со своей будущей женой Бородаевский делился и поэтическими опытами: «Мои стихи навеяли на тебя грустные мысли, но, мой друг, это же только стихи, т. е. плод настроения, а не убеждения. Попробуй прочти их громко, отрешась от того, что речь идет о нас – и если ты получишь удовольствие, стихи достигли своей цели; если же нет – они художественно слабы. Если бы здесь точно передавались наши отношения – в чем заключалось бы творчество, а ведь хоть крупица его необходима для самого наивного лирного бряцания»[106]. 23 марта 1905 г. Бородаевский отвечает Маргарите, отчего он мало пишет: «Ты спрашивала меня, отчего я мало пишу. Ответ один: “служенье муз не терпит суеты”; поэтические струны души должны тщательно перетираться “тряпкой досуга” и “канифолью труда” – не всякого труда, а специального; одним словом – нужно холить свой талант, как его холят хотя бы профессиональные и любительские музыканты, барабанящие по 8-и часов в день. Только при таких условиях возможно продуктивное творчество – вне его всякое писательство остается случайным, дилетантским… Правда, наслаждение и оно может дать, но дает и огорчения, выражающ<иеся> словами: “а что бы было сделано, если бы!..” и т. д.»[107].

Служба в пограничном польском городке, возмущаемом забастовками фабричных рабочих, была беспокойной. Революционные настроения января 1905 года коснулись и Бородаевского: «Вчера я был весь день в Згерже, – писал он М.А. Князевой, – <…> обращался к рабочим с речью, выслушивал их просьбы и требования и старался разобраться в хаосе этих желаний, потом, резюмировав все это, передал со своими соображениями собранию фабрикантов и, после разговора с ними, снова обращался к рабочим. Толпа вдохновляет, и я, почувствовав в себе жилку трибуна, кажется, выбрал подходящий тон. <…> Революционная агитация поддерживается усердно, но громадное большинство преисполнено умеренности и требований, которые могут быть удовлетворены действующим законодательством»[108].

В 1906 г. семья Бородаевских с новорожденной дочерью (которая вскоре умерла) перебирается в Самару; там же спустя год появился на свет первый сын – Дмитрий. В конце 1908 г. поэт принимает решение оставить службу. Трудно сказать, что привело Бородаевского к такому решению. Возможно, это было связано с тем, что осенью 1908 г. его жена получила в наследство имение Петропавловка в Курской губернии, которое, как и родовое имение Бородаевских Кшень, требовало хозяйственной заботы. Наконец, имея больше свободного времени, Бородаевский собирает первую книгу стихотворений «Страстные свечи: Стансы» и в начале 1909 г. издает ее на собственные средства в петербургской типографии «Печатное искусство». Странной оказалась судьба этого поэтического сборника: его как будто и не было. В объявлении об изданиях авторских сборников, помещенном на обложке третьей книги стихов «Уединенный дол» (М., 1914), первым упоминается изданный в «Орах» сборник «Стихотворения: Элегии, оды, идиллии», который всё же был издан почти через полгода после первого. Совершенно очевидно, что сам поэт считал именно этот сборник началом своей поэтической карьеры, и не последнюю роль в формировании Бородаевского как поэта отводилась Вячеславу Иванову – поэту-символисту, филологу-античнику, литературному критику; его знаменитый литературный салон на Таврической улице в Петербурге на многие годы стал центром культурной жизни столицы.

Не известно точно, кто пригласил Бородаевского на ивановскую «башню», но, судя по воспоминаниям жены поэта, это вполне мог быть А.Н. Толстой[109], который со своей второй супругой, художницей Софьей Дымшиц, арендовал осенью 1907 г. комнаты в квартире, где располагалась художественная школа Е.Н. Званцевой, по Таврической улице, 25 (дом с «башней») – прямо под квартирой Вяч. Иванова. Вероятно, по возвращении из парижской поездки в конце 1908 г. Толстой и пригласил Бородаевского посетить заседания Поэтической Академии, которые собирались на «башне», в квартире Вяч. Иванова. Первое появление Бородаевского в протоколах Академии датируется апрельским заседанием 1909 г.[110] Сергей Маковский, редактор «Аполлона», в 1910 г. печатавший на страницах журнала стихотворения Бородаевского, припоминал его среди посетителей: «Раз или два собирались в Академии человек двадцать (а та и больше) служителей муз: Вячеслав Иванов, несменяемый наш председатель, Иннокентий Анненский (в первые месяцы). Блок, Гумилев, Кузмин <…> Волошин, Зноско-Боровский (первый секретарь “Аполлона”), М. Лозинский, А. Толстой, Иоганнес фон Гюнтер, Пяст, Чудовский, Недоброво, Сологуб, Верховский, Кондратьев, О. Мандельштам, Г. Иванов, Нарбут, Бородаевский, Рождественский, проф. Зелинский»[111]. Таким образом, большинство литературных знакомств Бородаевского происходят из башенного окружения Вяч. Иванова: сохранились немногочисленные письма его к Ф. Сологубу, А. М. Ремизову, Андрею Белому, А. Н. Толстому, Вяч. Иванову, Ю. Верховскому. Странным кажется только то, что немногие о нем вспоминали впоследствии. Вероятно, это объяснялось чертами личности Бородаевского: будучи интересным собеседником, он, тем не менее, по складу характера своего оставался человеком чрезвычайно замкнутым, избирая роль немногословного присутствия.

Свидетельства Вяч. Иванова о первой встрече с поэтом близки к воспоминаниям о том же событии жены Бородаевского: «Познакомился я с ним следующим образом. В мое отсутствие явился домой ко мне человек и, оставив стихотворения для меня, просил в случае, если они окажутся хорошими, позвонить ему, ибо он немедленно должен уехать, если же они окажутся незначительными – оставить так. Придя домой и найдя стихи, я приступил к чтению их с обычной подозрительностью. И как же я был поражен, стихи были совершенно оригинальные и замечательные. Я немедленно его вызвал к себе. Это оказался человек уже женатый, за 30, с бородой. Я его горячо приветствовал (потом я его издал в “Орах” – наше издательство), и мы с ним сдружились. Сам он был [курский] помещик, я крестил у него ребенка, упоминаемый же в “Мизопоэте” Дима – тоже его сын, только старший. Помню, когда я хвалил очень стихи его, то в ответ на это он меня спросил: “Ну, а писать стихи не грех?” – “как вам сказать”, — и я замялся»[112].

Знакомство с Вяч. Ивановым можно датировать 24 февраля 1909 г. или немного более ранним временем. Эта дата стоит на подаренном Бородаевскому экземпляре «Кормчих звезд». Инскрипт дарителя был щедр: «Валериану Валериановичу Бородаевскому братски преданный Вяч. Иванов»[113]. Давая доброжелательную оценку начинающему поэту, Иванов не мог не припомнить и свой собственный поздний дебют в литературе (в этом смысле преподнося свой первый поэтический сборник, Иванов совершал символический жест).

Кажется знаменательным, что, едва будучи знаком с начинающим поэтом, Вяч. Иванов разглядел в нем многообещающий талант, явственно ориентированный на традиции русского классического стиха. Летом 1909 г. вышел сборник Бородаевского «Стихотворения»[114] с предисловием Вяч. Иванова, в котором автор стихов предстает в образе русского поэта-духовидца; критический взгляд Иванова, с одной стороны, включает поэзию Бородаевского в систему модернистской антиномической поэтики, с другой – утверждает ее архаичность: «Какой-то глубокий, почти – сказали бы мы – манихейский дуализм в восприятии жизни и, без сомнения, в миросозерцании автора есть первый двигатель его вдохновения <…> Не современная, а какая-то архаическая закваска душевной разделенности и равного влечения воли к идеалу аскетическому и к искушениям “искусителя” заставляет поэта переживать каждую полярность сознания в ее метафизически последней и чувственно крайней обостренности»[115].

Воодушевившись отзывом Иванова, Бородаевский именно в таком ключе позднее анализировал в автобиографии предпосылки собственного поэтического творчества: «Парадоксальная гармонизация света и мрака, ведущих борьбу в душе человеческой, – вот что, прежде всего, предстало мне как задача лирического восприятия мира»[116]. Тот же напряженный религиозный драматизм и специфическое балансирование на грани болезненного декадентства и романтического двоемирия отмечал в своей рецензии на сборник «Стихотворений» Бородаевского и Н. Гумилев: «Как мистик, Бородаевский не знает благостного Христа солнечных полей Иудеи, ему дорог Христос русский “удрученный ношей крестной”, с губами слишком запекшимися, чтобы благословлять. Этот Христос видит самые мучительные сомнения, самые темные грехи, и он прощает не потому, что любит, а потому, что понимает <…> Сообразно этому и стихи Бородаевского тусклы по тонам и болезненно-изысканны по перебоям ритма. Он не чувствует ни линий, ни красок. Что касается синтаксиса, то дыхание его, короткое и быстрое, как у смертельно уставшего человека, не позволяет ему создавать длинные, величавые периоды, изысканные сочетания слов, на которые так податлив русский язык»[117].

Но то, что видел в поэзии Бородаевского мэтр русского символизма, с трудом воспринималось современниками. Все его сборники стихов получили скупые отклики в критике,[118] а «Страстные свечи» и вовсе прошли незамеченными. В. В. Розанов в обзоре «Молодые поэты» замечал: «Строки прямые и упрямые как палки, – без всякой в себе гибкости и бегучести, без всякой пахучести и испаряемости (знаю, что так нельзя говорить…), чудесно “стилизуют” горячий, сухой Восток, где бродили эти чудовищные царьки маленьких стран, убежденные, что они “как боги” на земле, “равны богам”, и что прочие смертные не имеют с ними никакого подобия… <…> В. Бородаевский не обещает большой литературной деятельности. Ум его слишком пассивен для этого, недвижим. Но русская литература может ожидать от него со временем сборник изящнейших стихов…»[119]. Похоже, что Розанов был вполне оригинален в своем отклике; прочие рецензенты по большей части пересказывали предисловие Вяч. Иванова – о «византизме» поэзии Бородаевского, его следовании традициям эстетики русского и французского символизма.

М. Кузмин записал в дневнике 12 июля 1909 г.: «Читал подряд стихи Бородаевского, “Урну” и Лемана, чуть не одурел»[120]. Книга была неожиданной для современников[121] – никто не знал такого поэта. В письме к Андрею Белому от 11 сентября 1909 г. Сергей Бобров сетовал: «Видел я сегодня в окне у Вольфа новую книгу “Валериан Бородаевский” (кажется, так!). Стихотворения издания “Ор” с предисловием Вячеслава Иванова. Некогда было зайти посмотреть ее. Я еще об этом Бородаевском ничего не слышал»[122]. Стихов Бородаевского требовала и Аделаида Герцык в письме к сестре, Е.К. Герцык, 11 ноября 1909 г.: «Милая, мне хочется стихи Бородаевского. Я ведь ничего не знаю. И еще, может быть, чьи-нибудь? Гумилева? может быть прямо на бумажке, еще не напечатанные?»[123]

Думается, что именно знакомство с Вячеславом Ивановым стало решающим в дальнейшем формировании Бородаевского как поэта. Иванов активно занялся его духовным и поэтическим воспитанием: ср. запись в его дневнике от 2 сентября 1909 г.: «Бородаевский пришел к обеду. Был радостен и доверчив. Хорошо познакомился с Кузминым, который очень приласкал его. Он читал с Бородаевским, по моей просьбе, из Пролога. Бородаевский прочел новые стихи. Прекрасен “Кремлев дуб” (“Багрянородному”, – под которым он, как сказал вчера, разумеет – меня!) и “Орлов”. Там ночевал стих – очень остры и смелы. Он очень поэт. Я в нем не ошибся. Вечер был посвящен мною воспитанию Бородаевского посредством Кузмина. Между прочим. Я сказал: “вы видите в нем эту религиозную гармонию, вместо которой в вас раскол?” Бородаевский сказал “вижу и завидую”. Я в ответ: “завидовать нечего, это достижимо, средство простое, его нельзя назвать вслух”. И намекнул: “непрестанная молитва”. <…> Обилие и непрерывный ритм любви, благорастворение воздуха, в котором он живет. Бородаевский едет в Вологду за стариной».[124]

В сентябре 1909 г. Бородаевский поселился в Петербурге. Вскоре к нему присоединилась супруга, которая ожидала рождения второго сына. Бородаевский принимает живейшее участие в интеллектуальной и литературной жизни столицы: кроме заседаний РФО и «Академии стиха», его присутствие было замечено на похоронах И. Анненского, на обеде литераторов в ресторане «Малый Ярославец» 27 ноября 1909 г., когда было организовано чествование Е.В. Аничкова[125].

Посещения Бородаевского часто отмечает в своем дневнике М. Кузмин: «Пришел Бородаевский», «Обедал Бородаевский и сидел вечер»[126]. Иванов был приглашен в крестные к сыну Бородаевского; об этом событии сохранилась запись М. Кузмина от 7 января 1910 г.: «Поехал на крестины к Бородаевскому. К обряду опоздал, но попы еще были. Вячеслав был во фраке, очень торжественный, так что священник пожелал новорожденному быть директором завода». Впоследствии тема «кумовства» будет не раз обыгрываться в шуточных посланиях Иванова[127] к супругам Бородаевским. Между семьями завязываются самые дружеские отношения: в письмах имя адресата «Вячеслав Иванович» сменяется на просто «Вячеслав».

Мистицизм Бородаевского и его интерес к русской религиозности, к особой роли христианства в истории, с момента встречи с Ивановым начинает приобретать черты увлечения оккультными учениями. Время знакомства Бородаевского с «башенной» жизнью совпадает с усиленным интересом Вяч. Иванова к розенкрейцерству. Бородаевский был представлен теософке А.Р. Минцловой, которая месяцами гостила на «башне»; тогда она переводила «Теософию» Штейнера и хотела организовывать розенкрейцеровское «братство»[128].

Весной 1910 г. супруги Бородаевские уезжают в курское имение. О «башенной» жизни они расспрашивают в письмах М.М. Замятнину и Веру Шварсалон, которые охотно посвящают их в перипетии литературного быта. Бородаевский обменивается дружескими поэтическими посланиями с М. Кузминым и Ю. Верховским, которому писал летом 1910 г.:

Дорогой Юрий Никандрович,

Сердечное Вам спасибо за Ваше милое и прекрасное послание, которое должно быть признано образцовым. Оно меня очень порадовало, а некоторые характеристики заставили от души смеяться. Собирался ответить вам александрийским стихом (почему-то он стал мне особенно мил теперь), но сперва помешали дела, а потом лихорадка, и я вынужден отвечать Вам речью бескрылой.

О Петербургских поэтах скучал не порой, а очень часто, и вообще после Петербурга мне как-то не хватает (психически) воздуха.

Настоящего, деревенского спокойствия я не зияю, так, как охвачен сейчас бездной хозяйственных работ по двум имениям, а <разгар?> уборки самый, можно сказать, настоящий.

Я все-таки надеюсь ответить поэтически; в Вас есть бодрящая сила, которая заставляет браться за струны самых ленивых.

Когда Вы рассчитываете на выход Ваших идиллий? Жду экземпляра с автографом.

Жена шлет Вам свой искренний привет, а я крепко жму руку Вашу.[129]

Дружеское стихотворное послание – характерная примета башенного быта; возрождение жанра послания свидетельствовало о сознательном культивировании нового направления – неоклассицизма, ориентированного прежде всего на традиции русской романтической поэтики и особенно явственно проявившегося в поэзии В. Бородаевского, Ю. Верховского, Б. Садовского. Речь идет как о формировании определенного стилистического строя, ориентированного на поэзию пушкинской эпохи (Баратынского, Вяземского, Батюшкова, Тютчева), так и о своеобразной попытке реставрации жанровой системы романтизма. Иванов не случайно формулировал названия сборников стихотворений Верховского и Бородаевского по жанровому принципу[130]. Сам Бородаевский считал одним их «самых могучих поэтов Символа» Ф. Тютчева (также Вл. Соловьева) и упоминал его в стихах как верного спутника одиноких размышлений.

В начале осени 1910 г. издательство «Мусагет» задумывает издание антологии современной поэзии. Во многом эта идея принадлежала Андрею Белому: весной того же года он организовал при издательстве «кружок экспериментальной эстетики» (Ритмический кружок), в котором принимали участие молодые поэты. Вероятно, именно Белый просил Бородаевского дать стихи в «Антологию» (М., 1911); в письме А. Блоку он сообщал: «Книгоиздательство “Мусагет” издает альманах стихов. Желательны из Петербурга ты, Иванов, Кузмин, Бородавеский и несколько других»[131].

В «Антологию» Бородаевский представил подборку стихотворений, которые позднее были включены им в сборник «Уединенный дол». Редактировали рукописи и формировали состав антологии А. Белый и Эллис (Л. Кобылинский); в связи с возникавшими трениями между редакторами, необходимо было сопровождать черновые рукописи краткими рецензиями на авторов сборника. В наборной рукописи «Антологии» к машинописным копиям стихотворений Бородаевского – «Скиты», «Старцы», «Последний ландыш», «Если сердцу нужно приобщиться радости…» – приложена рукописная копия сонетов с рекомендательной записью Андрея Белого карандашом: «Независимо от данных стихов Бородаевский крупная личность и большой талант. Стихи же данные одобряю . Бугаев»[132]. Уже после выхода «Антологии» редактор «Мусагета» Э.К. Метнер упрекал Андрея Белого: «и если бы я следовал далее тем обещаниям, которые Вы только по слабости воли раздавали направо и налево, то мы издали бы наверно сборник стихов Юрия Верховского, затем Валериана Бородаевского, потом, м<ожет> б<ыть>, статьи Максимилиана Волошина и т. д. ad infinitum»[133]. Ирония заключалась в том, что следующий сборник Бородаевского «Уединенный дол», вопреки воле главного редактора, вышел именно в «Мусагете», и, скорее всего, именно Белый рекомендовал его к изданию.

В конце 1910 г. Бородаевские вновь посетили Петербург, новый год они встречали вместе с семьей А.Н. Толстого. 31 декабря 1910г. Толстой писал А.М. Ремизову: «Если же Вам обоим нельзя будет прийти (что нас очень огорчит), то 2-го января ждем Вас обоих непременно. У нас будет Бенуа и Бородаевский, больше никого»[134].

Те же лица присутствовали и на маскараде у Ф. Сологуба, о котором у М.А. Бородаевской сохранились яркие впечатления; Вяч. Иванов на маскараде не присутствовал, отправив вместо себя Веру Шварсалон с Бородаевскими[135].

Дочь Иванова Лидию и его будущую супругу Веру Шварсалон Бородаевские пригласили погостить в Кшень. В дневниковых записях М. Кузмина за 6 января 1911 г. отмечено: «Зашел к Бородаевским, пил чай, на столе у него книжечка о Ефреме Сирине, разговоры полумосковские, полупровинциальные, успокоительные. Вера и Лидия едут с ними»[136]. В письмах к Вяч. Иванову В. Шварсалон рассказывала о помещичьем быте курской глубинки, всё было в диковинку; из писем мы узнаем о характере Бородаевского: «Вал<ериан> В<алерианович> ведет почти, как мне кажется, келейную жизнь (м<ожет> б<ыть>, от нас он прячется) целый день, с утра до ночи в кабинете, редко после обеда или завтрака присядет на четверть часа от читального стола в гостиной. За обедом у нас с ним интересные разговоры – он мне рассказывает и философствует о <курских?> типах, когда не расспрашивает меня о петерб<ургских> знакомых»[137].

Бородаевский посещал и заседания христианской секции Религиозно-философского общества, которые также проходили на «башне». Всерьез заинтересовавшись славянофильством, в 1910 г. он выступил с докладом «Религиозная правда Константина Леонтьева»[138]. Об одном из таких заседаний вспоминал Андрей Белый: «помню, торжественно заседает совет петроградского религиозно-философского о<бщест>ва <…> или кто-нибудь, близкий Иванову: Бородаевский, Недоброво, иль сектант, иль поэт и т. д.»[139].

В собраниях петербургской секции РФО Бородаевский познакомился с Н.А. Бердяевым и С.Н. Булгаковым, которые пригласили его сотрудничать в московское религиозно-философское издательство «Путь». Е.К. Герцык сообщала Вяч. Иванову в письме от 9 января 1911 г. из Москвы: «Сегодня прямо от нас с чемоданами уехал Бородаевский. Он виделся с Николаем Александровичем и Булгаковым в Княжьем Дворе и сегодня у нас и, хотя десять раз порывался уходить, боялся наскучить и т. д., всё же хорошо под конец разговорился и прочел даже стихи. Бердяев предложил ему написать для “Пути” монографию о Леонтьеве, и он заинтересовался и хочет попытаться»[140].

В начале февраля 1911 г. Бородаевский приезжает в Москву на открытое заседание Московского РФО, посвященное 10-летию со дня смерти B.C. Соловьева. Заседание состоялось в зале Политехнического музея; прочитанные доклады вошли в сборник «О Вл. Соловьеве» (М.: Путь, 1911). Бородаевский приезжал специально чтобы послушать Вяч. Иванова, который выступил с докладом «О значении Вл. Соловьева в судьбах нашего религиозного сознания». В одной гостинице с Ивановым остановились и Бердяевы. Вскоре после докладов, 11 февраля, состоялся импровизированный вечер у Н.А. Бердяева, о котором подробно сообщал в письме к жене В.Ф. Эрн: «11-го вечером, все собрались у Бердяевых. <…> Вечер удался на славу, с большим внутренним содержанием, с интересными разговорами, но без споров. Меня выбрали “председателем” и я заведовал чтением поэтов. Сначала читала Аделаида Казимировна Герцык, затем Бородаевский и, наконец, Вячеслав. <…> После того, как прочли Герцык и Бородаевский, пришла Маргарита Кирилловна (в первый раз) и очень быстро освоилась с нашим обществом. <…> Л<идия> Ю<дифовна> попросила, чтобы я как председатель еще раз устроил чтение стихов Герцык и Бородаевского, и они читали второй раз, чтобы слышала их и Маргарита Кирилловна. От второго чтения стихи еще выиграли»[141]. Об этом же вечере сообщал в письме к Андрею Белому его давний приятель и антропософ М.И. Сизов, который на вечере в РФО зачитывал доклад отсутствовавшего А. Блока: «Вчера я был у В.И., поговорили с ним дружески, он самостоятелен и чувствует как бы нашедшим путь. К нему пришел Эрн, которого только что оправдали: ему грозил год каторги за издание одной брошюры, а жену надо везти на юг. Потом поднялись к Бердяеву, там был маленький раут, был Булгаков, Эмилий Карлович, Маргарита Кирилловна, Бородаевский, Герцыки. А. Герцык, Бородаевский и В.И. читали стихи. Было мило»[142]. В Москве Бородаевский провел около двух месяцев. К этому периоду следует отнести его активное знакомство с группой «Молодого Мусагета» и участие в работе Ритмического кружка; скорее всего, тогда же он заинтересовался антропософским кружком, группировавшимся вокруг издательства. Об одном из чтений его стихов сообщал Белому С. Бобров в письме от 16 апреля 1911 г.: «В прошлую среду в “Мусагете” Сергей Соловьев читал статью о Дельвиге. <…> Потом читали стихи. Вяч. Иванов (хорошие стихи, но немного холодные), Бородаевский (слабо), Эллис, Любовь Столица <…>»[143].

Тогда же, весной 1911г., Вяч. Иванов, предлагая Брюсову стихи Бородаевского для публикации в «Русской мысли», настаивал на том, что его поэзия заслуживает более пристального внимания; Брюсов, тем не менее, печатал его с большой неохотой. В письме к Вяч. Иванову от 11 мая он вяло констатировал: «Одно стихотворение Верховского, из числа переданных тобою, напечатано. Бородаевского стихи мне нравятся менее»[144]. В ответном письме от 25 мая Иванов продолжает настаивать: «Сожалею и удивляюсь, что ты не хочешь признать Бородаевского. Сила его дарования очевидна»[145]. Брюсов так и не изменил своего отношения к поэзии Бородаевского; вот как описывала свой визит к Брюсову Аделаида Герцык в письме к сестре от 31 октября 1910 г.: он «читал ужасные строчки из присланных ему рукописей <…>. Язвительно и сухо отвечал мне на вопросы о поэзии Бородаевского, Черубины <…>»[146]. Всё же в рецензии на «Антологию» Мусагета Брюсов «довольно кисло похвалил»[147] в числе прочих поэтов и Бородаевского: «большинство молотых поэтов питает непобедимое пристрастие к стилю парнасцев <…> Их стихи, нередко принимающие форму сонетов, – большею частью риторические рассуждения о каком-нибудь “муже древности”, по возможности о таком, существование которого мало кому известно и имя которого дает повод для интересной рифмы. Бесспорно, мастерства (не в дурном смысле слова) достиг в этом роде Валериан Бородаевский, у которого, например, очень хорошо сделано стихотворение “Волы священные – Иосиф, Варсонофий”»[148]. В брюсовском экземпляре «Уединенного дола» (М., 1914), подаренном автором[149], о внимательном чтении свидетельствуют карандашные пометы на рифмах, показавшихся Брюсову интересными: «персти – отверстий», «орлей – горле». В инскрипте на авантитуле книги значится: «Глубокоуважаемому Валерию Яковлевичу Брюсову. Автор. 12 мая 1914 г.»; кроме того, Бородаевский тут же почтительно процитировал и последнюю строфу брюсовского стихотворения «Блудный сын» (сб. «Urbi et Orbi»).

В конце 1912 г. чета Бородаевских с детьми отправляется в путешествие по Италии, где в 1913 г. встречается с семьей Вяч. Иванова. Эта поездка была отмечена важной вехой на пути духовных поисков поэта: давно и с интересом присматривавшийся к теософии Штайнера, вскоре он присоединился к антропософской общине. Андрей Белый писал А.С. Петровскому 14 февраля 1913 г.: «Да, кстати, получил письмо от Бородаевского (жалуется, что “Мусагет” не ответил на его просьбу сообщить мой адрес); Бородаевский по-серьезному рвется к Доктору (не так, как Бердяев), а по-внутреннему: прочел “Wie erlangt man” и решил искать пути у Доктора. Я ему ответил подробно о маршруте Доктора, советовал ехать в Гельсингфорс, а для справок по поводу курса (у Вас же будут нити, куда ехать, адрес ложи и т.д.) дал адреса: Твой и Григорова. Вы его осведомите, если будет проситься: Бородаевский подлинный человек»[150].

По-настоящему увлеклась антропософией М.А. Бородаевская, в доме которой уже после второй мировой войны собирались антропософы (в частности, Александр Михайлович Моисеев, Семен Григорьевич Сквозников); в семейном архиве сохранились записи штейнеровских лекций. Бородаевские вместе с антропософской общиной следовали за доктором Штейнером, который читал лекционные курсы в различных европейских городах. Эти перемещения можно проследить по записям «Материалы к биографии» Андрея Белого; например, в мае 1913 г.: «Отправляемся в Гельсингфорс; оказываемся в одном поезде с Бердяевым и В.В. Бородаевским; оказывается: Бородаевский стал членом А.О. и тоже едет на курс Штейнера; в Гельсингфорсе мы встречаемся с рядом русских из Москвы и Петербурга, приехавших на курс <…>»[151]; «Со следующего дня начинается курс лекций (10 лекций): “Оккультные основы Бхагават-Гиты”, по вечерам я прочитываю свой конспект лекции группе москвичей; Бердяев относится двойственно к слышимому; Бородаевский же потрясен курсом»[152]. На слушание восьми лекций из курса Штейнера «Die Geheimnisse der Schwelle» (24-31 августа 1913) приезжала М.А. Бородаевская[153]. В ноябре того же года Бородаевский навестил Вяч. Иванова в Москве, где в кругу близких лиц делился впечатлениями об антропософских лекциях Штейнера: «26 ноября 1913 года, мы вместе с Толстыми у В. Иванова на Смоленском, – вспоминала Е.Ю. Кузмина-Караваева. – Народу мало, против обыкновения. Какой-то мне неведомый поэт, по имени Валериан Валерианович (потом узнала, – Бородаевский), с длинной, узкой черной бородой, только что приехал из Германии и рассказывает о тоже мне неведомом Рудольфе Штейнере. Хозяин слушает его с таким же благожелательным любопытством, как слушает вообще всё. Для него рассказ в основных чертах не нов, поэтому он расспрашивает больше о подробностях, о том, как там Белый, Волошин и т.д.»[154]. Антропософия, вероятно, становится камнем преткновения между Бородаевским и Вяч. Ивановым, для которого она отнюдь не была единственно приемлемым истинным путем духовного самосознания. Следы антропософских дискуссий с Ивановым встречаются в письме М.А. Бородаевской к нему осенью 1913 г.: «Читаем Штейнера, и только остается поражаться необычайной стройности его системы, но не Вам, упрямцу, это рассказывать»[155].

Творчество Бородаевского периода 1910-1914 гг. во многом отмечено влиянием Вяч. Иванова, когда-то проницательно разглядевшего, а затем и культивировавшего в начинающем поэте образ поэта-духовидца. И если сборник «Стихотворения» (1909) ориентирован на романтическое двоемирие в плане языка и поэтики и отмечен влиянием элегической поэзии XIX в. и поэзии французского символизма, то новая книга стихов «Уединенный дол» (М., 1914), наряду с явственным увлечением христианской и славянской мистикой (особенно Бородаевского привлекало учение Н. Федорова о воскрешении мертвых и славянофильство К. Леонтьева) и пристальным интересом к оккультным наукам, всё же демонстрирует поэтическую ясность в изображении природы. Не случайно основной сюжет книги – лирический герой в его органической, порой мистической связи с окружающим миром. Первоначально сборник должен был называться «На лоне родимой земли»; была подготовлена обложка книги с гравюрой В. Фаворского, изображающей сеятеля[156]. Однако Бородаевский отверг этот проект обложки и изменил название на «Уединенный дол»[157]. Столь резкая смена заглавия сообщала одному и тому же сборнику совершенно различные смысловые обертоны. Бородаевский усваивает один из важных принципов построения книги стихов в символистской традиции, где каждый раздел – это, как правило, неслучайная часть целого, семантика которого во многом определена заглавием; вместе с тем это и лирические главы романа, повествующие о внутреннем состоянии автора. Соответственно, Бородаевский вынужден был отказаться от первоначального названия, поскольку оно могло склонить читателя (как склонило В. Фаворского) к вполне однозначной трактовке автора как представителя крестьянской поэзии. Характерно, что поэту и критику С. Городецкому в книге ясно слышались ноты новой «крестьянской» поэзии в духе Клюева, Радимова и Ширяевца, за что он и хвалил автора, вспомнив давнюю характеристику Иванова: «Бородаевский вскрывает византизм, пышную, обрядовую красоту провинциальной России.

Это очень своевременно. <…> Византизм осознан поэтом. В двух своих учителях – Шарле Бодлере (оригинально и верно понятом) и Вячеславе Иванове он нашел яркий пример любви к пышным тяжестям в словесном искусстве, к словесной меди, к словесному бархату»[158].

Название «Уединенный дол» – по одноименному разделу – в гораздо большей мере отражало авторский замысел книги, части которой выстроены в соответствии с теми духовными поисками, которым следовал поэт на протяжении последних лет. Не случайно сборник большей частью составлен из стихотворений, написанных начиная с 1909 г..

Сборник вышел в апреле 1914 г.[159] Бородаевский, который в это время находился за границей на лекциях Штейнера, отправил Э. К. Метнеру телеграмму: «Эмилий Карлович убедительно прошу Вас разрешить выпуск моей книги в апреле Бородаевский»[160]. Выходу книги сопутствовала непрекращающаяся вражда внутри редакции «Мусагета» между сторонниками и противниками д-ра Штейнера. Эллис, который сначала был яростным приверженцем антропософии, а в конечном счете переметнулся в лагерь его критиков, поддерживая политику главного издателя и редактора Э. Метнера, рекомендовал ему среди прочих в качестве союзника Бородаевского: «…привлекайте лучших из “Мол<одого> Мусагета” (Дурылина, Сидорова, Шенрока), что, впрочем. Вы уже и делаете, дайте больше свободы патриарху Григорию, очень хорош, по-моему, Скалдин, не плох Бородаевский, Степун в небольших дозах – мыслим…»[161]. Эллис, скорее всего, почувствовал в сдержанном Бородаевском своего сторонника; в недатированном письме к Андрею Белому М.И. Сизов сообщал: «Приезжал в Москву Бородаевский. Лев с ним подружился: просветил его относительно Штейнера, раскрыл глаза на Иванова и поручил вести в Петербурге соответствующую пропаганду, т.к. там, оказывается, все были превратного мнения. Бородаевский сказал: “а, понимаю”, обещал выписать Geheimwissenchaft и уехал»[162].

Согласно записям Белого, Бородаевский появляется на курсе лекций Штейнера “Der Christus-Impuls im Zeitenwesen und sein Walten im Menschen” (Мюнхен, 29—31 марта 1914 г.) и посещает строительство Гетеанума: «В эти дни, помнится, в Дорнахе оказался В.В. Бородаевский, которому здесь не понравилось; он всё жаждал умственных разговоров, дебатов и споров об антропософии, а мы были заняты главным образом вопросами техническими: как держать стамеску, как резать по дереву; помню, что лили дожди, дороги превратились в грязь <…>»[163].

Однако вскоре поэт критически переосмысливает антропософию как возможность собственного духовного пути. В письме к Вяч. Иванову от 1915 г. он размышлял: «С поэзией я еще не покончил, с антропософией тоже, – однако и то и другое выкристаллизовывается во мне по-иному. <…> Охладел ли я к антропософии? Да, если понимать таковую, как особую международно-немецкую секту, нет – если взять ее шире “в духе и в истине”. Оккультизм индийский и среднеевропейский, русская церковная мистика и многое другое в какой-то сокровенной глубине духа складываются в нечто целое и свое, от чего легко не откажешься; во всяком случае, от такого отказа я дальше чем когда бы то ни было»[164]. В 1915 г. поэт всё реже появляется в Москве и Петербурге, ведет жизнь деревенского затворника, радушно приглашая навестить курские пенаты своих литературных знакомых. В ноябре он всячески звал в гости А.Н. Толстого с супругой: «У нас тихо и мирно, соседство почти всё разъехалось – все условия налицо для уединенной работы. Сейчас мы остались в полном одиночестве; летом же было довольно много гостей, да сверх того партия художников-богомазов, которые расписывали нашу церковь, где я состою старостой. Зиму в целом пробудем в деревне, если не считать моих большей частью 5-6 дневных вылазок в Курск на земские собрания и, может быть, в Питер, тоже на несколько дней»[165].

До революции Бородаевский не раз бывал в Петербурге, во всяком случае, следы его общения с литературными кругами прослеживаются вплоть до 1917 г.; например, Вл. Пяст, вместе с которым Бородаевский печатался в студенческом журнале «Gaudeamus» (1911), упоминал в письме к А.А. Блоку от 3 февраля 1917 г., что «читал однажды у Бородаевского <…> первую часть своего романа<…> “Круглый год”»[166]. Он продолжает общение с семьями Ф. Сологуба и А.М. Ремизова. В семейном архиве сохранились две книги Ремизова с дарственными надписями – на 7 томе собрания сочинений и на книге «Укрепа» (Пг., 1916); оба инскрипта датируются мартом 1916 г.

В начале 1917 г. Бородаевский встречался в Москве с Андреем Белым, вернувшимся из Дорнаха осенью 1916 г. Находясь в весьма стесненном материальном положении, Белый по-дружески одолжил у Бородаевского небольшую сумму денег, которую затем и возвратил с сопроводительным письмом: «Дорогой и многоуважаемый Валериан Валерианович, с огромной благодарностью возвращаю Вам 300 рублей. Пишу Вам отдельно. Извиняюсь, что опоздал сроком. Объяснения – в письме. Примите уверения в совершенном почтении и преданности. Б. Бугаев»[167].

После Февральской революции поэт с семьей перебрался в Курск, был избран комиссаром Курского губернского земства, принимал активное участие в первом заседании экспертного губернского земского собрания[168]. Когда был объявлен конкурс на лучший текст гимна новой Российской Республики, Бородаевский написал стихотворение «Песнь народу русскому»[169]. На письмо Андрея Белого Бородаевский отвечал:

«Дорогой Борис Николаевич,

письмо Ваше заказное переслали мне из Курска в деревню, где я отдыхал после сумятицы моего временного земского комиссарства (этот пост я занимал до Земского собрания, на котором Земство благополучно сорганизовалось; впрочем, земские дела будут не раз вовлекать меня в вихрь событий). Очень жалею, что Вы так кратки; было бы мне чрезвычайно важно знать, какими представляются Вам события. Судьба России тревожит, но хочется верить, что “болезнь во спасение”… О книжке мы не сговорились, но ведь, надо полагать, мы свидимся? Я надеюсь, что Вы выберете кусок Вашего времени и побудете у нас в деревне? Социальные волнения не настолько остры пока, чтобы деревня потеряла свою цену; природа безмятежна, и если смотреть на вещи немного по-теософски – жить можно».[170]

После Октябрьской революции Бородаевский возвращается в разгромленное крестьянами поместье Кшень и с трудом привыкает к новой жизни; вскоре умирает его второй сын, Павел. Пытаясь обустроить быт и в поисках средств к содержанию семьи, поэт уезжает в Киев, где ему удается устроиться делопроизводителем общего отдела в «Автоцентр» Киевского Совета Народного хозяйства. Вернувшись в 1919 г., Бородаевский занимает должности заведующего подотделом Курского губтрамота, специнструктора в отделе земледелия и животноводства Курского губсовета рабочих и крестьянских депутатов.

В мае 1920 г. поэт поступает в канцелярию курского сыпнотифозного лазарета, затем устраивается на должность заведующего Кустарно-промысловым отделом Курского кооперативного союза. В начале 1920-х заметно оживляется культурная жизнь провинциального Курска, организуется Курской Союз поэтов; разумеется, Бородаевский принимал участие в заседаниях, вероятно, преподавал основы стиховедческого мастерства молодым поэтам в литстудии. В конце 1921 г. кружок обрел официальный статус Курского отделения Всероссийского союза поэтов. Осенью 1921 г. Бородаевский организовал вечер памяти Александра Блока, на котором выступил со своими воспоминаниями о нем.

В начале 1921 г. Бородаевский отсидел в тюрьме около двух месяцев; по некоторым сведениям, причиной тому были петиции супругов Бородаевских в защиту приходского батюшки. Многие стихотворения, написанные в период тюремного заключения, Бородаевский посвятил своему старшему сыну-подростку.

Одна из наиболее одаренных участниц курского кружка, Елена Благинина, вспоминала позднее в письме к Ю. Бугрову, автору первой книги о Бородаевском: «В те далекие годы, когда мы встречались с В.В., мы были в таком самоупоении юношеского восторга перед жизнью, что мало обращали вниманье на таких странных и чуждых нам людей, каким казался нам В.В. Это был человек среднего роста, страшно бледный, в поведении несколько замкнутый, молчаливый, очень серьезный. Ему было лет сорок пять, но в нашем представлении это был старик , с которым скучно. В крутом своем невежестве мы не понимали, что перед нами человек, знавший Блока, Вячеслава Иванова, Белого, Ахматову и других крупных поэтов века. <…> Позже я узнала, что В.В. увлекался оккультными науками, был теософом, жил трудно, даже тяжко, под конец жизни, как говорят, заболел психически и скончался вскорости после того, как Курский союз поэтов перестал существовать»[171].

В условиях суровой действительности первых лет советской власти поэт не прекращал писать. Последний раз стихи Бородаевского появились в печати за год до его смерти – в небольшом и редком коллективном сборничке Курского союза поэтов.

Начало 1923 г. было тяжелым – умер самый младший из сыновей Бородаевского, Леонид. Сам поэт тяжело болел, но, по семейному преданию, отказался от лечения, попросив жену «отпустить» его, и 16 мая скончался. 25 мая состоялся вечер памяти Бородаевского, на котором были прочитаны последние его произведения и доклады о его творчестве. Вечер стал последним мероприятием Курского союза поэтов, вскоре прекратившего свое существование[172].

На момент смерти Бородаевского имя его в столичных литературных кругах было уже давно и прочно забыто. Перепечатка четырех стихотворений в антологии «Мир искусств в образах поэзии» (М., 1922)[173] – скорее исключение, подтверждающее правило. В вышедшей спустя три года самой известной и представительной поэтической антологии того времени[174] для Бородаевского уже не нашлось места. Такое положение сохранялось до 1980-х годов, когда появились первые биографические статьи о поэте, а стихи его стали включаться в антологии. Полноценное же собрание стихотворений Бородаевского предпринимается впервые, спустя 100 с лишним лет после выхода его сборника в издательстве «Оры» (по авторскому счету – первого), в предисловии к которому Вяч. Иванов важнейшим признаком самобытности лирики Бородаевского назвал ее несовременность. Весьма вероятно, что нынешний читатель сочтет эту лирику несовременной, однако хочется надеяться, что, вслед за Вяч. Ивановым, ему удастся разглядеть в Валериане Бородаевском одно из наиболее самобытных явлений литературы Серебряного века.

ПРИМЕЧАНИЯ

При жизни Валериана Бородаевского вышли три сборника его ст-ний: «Страстные свечи: Стансы» (СПб.: типолитография «Печатное искусство», 1909), «Стихотворения: Элегии, оды, идиллии» (СПб.: Оры, 1909) и «Уединенный дол» (М.: Мусагет, 1914). О судьбе тиража сборника «Страстные свечи» см. в воспоминаниях М. А. Бородаевской (с. 276). «Стихотворения», вышедшие в том же году, Бородаевский считал своим первым сборником, «Уединенный дол» – вторым; эти сборники представлены в настоящем издании в полном составе и авторской композиции. 8 ст-ний из сборника «Страстные свечи», не включенные в «Стихотворения», и ст-ния, опубликованные в периодике в 1915-1917 гг., составляют отдельный раздел.

После выхода сборника «Уединенный дол» Бородаевский не переставал писать, по крайней мере, до марта 1917 г. Затем, судя по всему, в его творчестве наступил длительный перерыв, продолжавшийся до 1921 г. В большинстве своем тексты ст-ний 1913-1922 гг., не опубликованных при жизни Бородаевского, дошли до нас в немногочисленных материалах его личного архива (собрание А. Д. Бородаевского), из которых важнейшими являются три рукописные тетради. Тетрадь № 1 содержит ст-ния 1913-1916 гг., самые ранние из которых написаны в период итальянского путешествия Бородаевских; большая часть ст-ний 1913 г. вошла в сборник «Уединенный дол». Тетрадь № 2 начинается блоком ст-ний 1915-1916, затем следует резкий переход на ст-ния 1921-1922 гг. – видимо, самые последние; одно ст-ние 1922 г. записано на свободной странице среди ст-ний 1915— 1916 гг. Тетрадь №3 начинается ст-ниями 1916-1917 – хронологически они продолжают блок ст-ний 1915—1916 гг. тетради № 2; затем следуют ст-ния, связанные с тюремным заключением Бородаевского и, следовательно, написанные в январе-марте 1921 г. либо вскоре после освобождения, – эти ст-ния переписаны в тетрадь М. А. Бородаевской; далее, со ст-ния «Я новеллы нынче слушал…», идут ст-ния недатированные и, ближе к концу, датированные лишь числом и месяцем. При составлении раздела неопубликованных ст-ний решено было отказаться от реконструкции хронологической последовательности и в первых трех подразделах расположить ст-ния в том же порядке, как в трех тетрадях. Необходимо также сказать об источнике текстов пяти ст-ний четвертого подраздела. Он представляет собой рукопись сборника ст-ний в тетради большого формата; все тексты записаны рукой М. А. Бородаевской. По всей вероятности, это рукопись сборника «За решеткой», подборка ст-ний из которого стала последней прижизненной поэтической публикацией Бородаевского. Рукопись сохранилась не полностью: во многих местах видны следы вырванных страниц, отсутствуют титульный лист и содержание, сохранилось лишь два шмуцтитула с названиями разделов – «Песни печали» и «Историческое». Ввиду неполноты рукописи, а также того, что степень авторского участия в ее составлении неизвестна, мы воспроизводим по ней лишь те ст-ния, для которых она является единственным источником текста.

В примечаниях к ст-ниям, вошедшим в сборники, указываются их первые публикации и лексические варианты по отношению к окончательной редакции, а также датировки, установленные по автографам в тетрадях и по хронологическому списку ст-ний 1906-1911 гг. в тетради № 1. Все датировки к неопубликованным ст-ниям вынесены в примечания; конъектуры составителей даны в угловых скобках. Орфография и пунктуация в основном приведены к современной норме с сохранением специфических особенностей авторской манеры оформления текста.

Условные сокращения

Бугров – Бугров Ю. Л. К уединенному долу: Жизнь и творчество поэта Валериана Бородаевского. Курск: Курский гос. ун-т, 2006.

КН – журнал «Книжки “Недели”». Прил. к газ. «Неделя» (СПб.).

КСП – Курский союз поэтов. Альм, первый. [Курск,] 1922.

НИОР РГБ – Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (М.).

HP – На рассвете: Сб. Казань: Типолитография В.В. Вараксина, 1910.

РВ – журнал «Русский вестник» (СПб.).

РМ – журнал «Русская мысль» (М.).

Совр. – журнал «Современник» (СПб.).

СС – Бородаевский В. Страстные свечи: Стансы. СПб.: типолитография «Печатное искусство», 1909.

СТИХОТВОРЕНИЯ. Элегии, оды, идиллии СПб., 1909

II. Ранняя обедня. СС. С. 24; дата: 23 декабря 1907.

IV. «Слышу я тихие стуки…». СС. С. 28, под загл. «Ночное»; варианты – ст. 2: «по стенам» вм. «в стены»; ст. 4: «Запутались в мире тленном»; ст. 7: «Выдавить надо вам слезку?»; ст. 8: «Тайную» вм. «Тайную ль»; ст. 11: «О, мои белые руки,».

V. Свидание. КН. 1899. №11, нояб. С. 182; варианты – ст. 1, 4: «дымке» вм. «тайне»; ст. 6-7: «Сердце тревожно в груди трепетало, / Но, побеждая и страх и сомненье,». – СС. С. 29; вариант – ст. 6-7: как в КН.

VI. «Маскарад любите погребальный!..». СС. С. 30, под загл. «Смертию смерть»; дата: 1907. Дата по списку: 1908.

VII. «Рассветало. Моросило…». СС. С. 12; дата: 1907.

IX. «Нынче Горе мое нарядилось…». СС. С. 15; варианты – ст. 6: «и торжествен» вм. «торжествен»; ст. 8: «И гостей я» вм. «Я гостей»; ст. 12: «о Горе» вм. «Горе».

X. «Хожу меж обугленных балок…».СС. С. 14; варианты – ст. 11-15: «Изгари едкой вовек не избыть / Дружбе холодных ветров. // Я траурной ризы не сброшу. / Шлейф этот длинный / Влеку как бесценную ношу».

XI. Пир. СС. С. 11; варианты – ст. 4: «Вкруг» вм. «Вокруг»; ст. 8: «В холодной, глубинной, колдующей мгле».

XII. Степные вихри. СС. С. 8-9; дата: 1907 (то же по списку).

XIII. Карета. СС. С. 13; варианты – ст. 6: «Облупился древний»; ст. 19: «нашу» вм. «свою»; ст. 20: «наших» вм. «своих».

XIV. Ноктурно. Дата по списку: 1909. Эпиграф из ст-ния «Заклинание» (1830).

XVI. «Вижу там, в багреце заходящих лучей…». СС. С. 34. В списке под загл. «Паучок»; дата: 1908.

XVII. «Я пронжу, пронжу иглой…». СС. С. 36-37. В списке под загл. «Игла»; дата: 29 февраля 1908.

XIX. «Кругом – одна лазурь. Прозрачен небосклон…». КН. 1899. № 5, май. С. 140; вариант – ст. 9: «Природа-мать» вм. «Праматерь смуглая». – СС. С. 38; дата: 1898.XX. «Над пустынными полями видится…», СС. С. 39, без по свящ.; дата: 1908. В списке под загл. «Лествица»; дата: 4 февраля 1908. В постскриптуме к письму Вяч. Иванову от 16 марта 1909 г. Бородаевский писал: «Разрешите ли посвятить Вам пьесу стр. 39: “Над пустынными полями”, устанавливающую мою связь с Вами, как с моим “Крепким”?» (Письма В.В. Бородаевского Вяч. Иванову / Публ. У. В. Глуховой // Вячеслав Иванов: Исследования и материалы. Вып. 1. СПб.: Изд-во Пушкинского Дома, 2010. С. 515).

XXI. Страстные свечи. СС. С. 43; варианты – ст. 1: «Отражайте» вм. «Отвращайте»; ст. 2: «Белую тучу» вм. «Тучу белую»; ст. 3: «Господнее» вм. «Господне»; ст. 5: «Фиолетовых» вм. «Синеалых»; ст. 6: «крылами» вм. «крыльями»; ст. 8: «Призывая до пола склониться»; ст. 10: «Будет искать себе» вм. «Взыскуя»; ст. 12: «запуганных» вм. «пугливых». Дата по списку: 7 февраля 1908.

ХХIII. Сораспятые.Дата по списку: 1909.

XXV. В недрах. СС. С. 26; варианты – ст. 5: «Мерно» вм. «Медленным мерно»; ст. 11: «Точно» вм. «Словно»; ст. 12: «Гроза-динамит» вм. «То динамит»; ст. 15: «гремит» вм. «гремит и гремит»; ст. 17: «Безмолвно внемли…» вм. «В глубях земли –»; ст. 20: «Движутся» вм. «Движутся, движутся».

XXVIII. Да и нет. СС. С. 18; дата: 1903; варианты – ст-ние II, ст. 4: «Но ты в смятении… – Ты не отводишь глаз».

XXIX. «Зову тебя в воды хрустальные…». СС. С. 19; варианты – ст. 4: «роскошь» вм. «тайну»; ст. 12: «точно» вм. «будто».

XXX. «Явлен знак. На персях напишу я…». СС. С. 33; варианты ст. 3: «браслетом» вм. «запястьем»; ст. 9 – «умерла» вм. «умерла ль»; ст. 12: «Сожигает» вм. «Грудь сжигает»; ст. 13: «Нет и нет!» вм. «Нет! О, нет!».

XXXII. Маги. СС. С. 67-68; варианты – ст-ние I, ст. 7: «На коврах» вм. «Корабли»; ст. 8: «вина» вм. «амбру»; ст. 10-12: «Рой танцовщиц величавый, / Ударяя в бубны, вьется… / Краше павы»; ст-ние II, ст. 5: «дворцовый» вм. «престольный»; ст. 13-15: «И, как странники беспечны, / Пьем свободу, / Пьем в лазури бесконечной!».

XXXIII. Барельеф. СС. С. 69. В списке под загл. «Сарданапал»; дата: 1908.

XXXVIII. Тоска. СС. С. 40-41. Дата по списку: 17 февраля 1908.

XXXIX. Мяч. Дата по списку: 1909.

XL. Возле елки. РВ. 1903. № 1. С. 201; варианты – ст. 2: «озаренной» вм. «осветленной»; ст. 14 – «прикоснулись» вм. «повстречались».

XLI. «Мы носились на гигантах…». СС. С. 49. Посвящение – Маргарита Андреевна Бородаевская; см. о ней в примеч. к ее воспоминаниям.

XLIII. Божья коровка. СС. С. 48; дата: 1900; варианты – ст. 9: «Озарена лучами Красоты,»; ст. 12: «суеверен» вм. «легковерен».

XLV. «Наши тени на снегах…», СС. С. 53; варианты – ст. 15-16: «И признанья на губах / Так красиво замерзают».

XLVI. Старые девушки. СС. С. 51-52.

I. Дата по списку: 13 февраля 1908.

II. Варианты – ст. 9: «И» вм. «А», «посмотреть» вм. «подсмотреть»; ст. 11: «И» вм. «Но». В списке под загл. «Горбатая»; дата: 19 февраля 1908.

XLVII. «Номер тринадцатый – наша каюта…». Дата по списку 1907.

XLIX. У себя. СС. С. 55. Дата по списку: 1908.

L. Голубятник. СС. С. 56; варианты – ст. 5: «просветленный» вм. «осветленный». Дата по списку: 1908.

LII. «Капал дождик с шатких веток…». СС. С. 59. Дата по списку: 1908.

LIII. «Зеленя разбегались, струились…».СС. С. 58. Дата по списку: 6 февраля 1908.

LIV. Белые строфы. СС. С. 62; варианты – ст. 10: «точно» вм. «словно»; ст. 13: «Вот мне грезится, будто гляжу я»; ст. 14: «В мой» вм. «Мой».

LV. В лесу. СС. С. 60-61; дата: 1903.

I. КН. 1900. № 3. С. 141, под загл. «В лесу»; вариант – строфа II, ст. 7: «И бегут от зари светоносного дня» (таким образом, изначально последний стих каждой строфы заканчивался нерифмующимся словом «дня», что в окончательной редакции нарушено).

II. РВ. 1903. № 3. С. 160, под загл. «Тает»; варианты – ст. 2: «летит» вм. «бежит»; ст. 3: «Сыро и серо. В сосновом лесу»; ст. 4: «зеленые» вм. «высокие»; ст. 5: «Что-то пророчат… Их нежные звоны»; ст. 7: «тихие» вм. «сладкие».

УЕДИНЕННЫЙ ДОЛ. Вторая книга стихов М., 1914

Далекий брег

Эпиграф – из ст-ния «Монастырь на Казбеке» (1829).

I. Медальоны. Аполлон. 1910. № 7. Лит.альм.С. 39-45, с иллюстр. M B. Добужинского. Дата по списку: январь 1910.

1. Святой Франциск. Вариант – ст. 9: «робких» вм. «нищих».

Паскаль. Варианты – ст. 3: «усмирил» вм. «умирил»; ст. 13. «твоим пером» вм. «пером твоим».

II. Орлы. hp. С. 9; варианты – строфа II, ст. 3: «насуплены» вм. «нахмурены»; строфа II, ст. 8 – «от груди» вм. «из груди». Дата но списку: июль 1909.

III. Памяти Н.Ф. Федорова

1. «С каким безумием почтил ты человека…». Дата в тетради 21 июля <1913>.

2. Заставка. В списке под загл. «Памяти Федорова»; дата: 7 ноября 1910.

IV. Гимн предкам. Дата по списку: 6 ноября 1910.

V. Ковыль. Совр. 1914. № 2. С. 3. Дата по списку: март 1911.

VI. Тучи. Совр. 1912. № 4. С. 38, под загл. «Во дни грозовых лет»; варианты – строфа I, ст. 1: «скопище» вм. «стая злых»; строфа II, ст. 1: «Они приходят к нам во дни грозовых лет,»; строфа VI, ст. 1: «Касанье» вм. «Касанья».

VII. «Порвался мертвый полог забытья…». В списке под загл. «Полог»; дата: 7 апреля 1908.

X. Водопад. Эпиграф – из ст-ния «Путешествие» (Le voyage) Шарля Бодлера; в переводе М. Цветаевой: «Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило! / Нам скучен этот край! О Смерть, скорее в путь!»

XI. Бескрайный путь. Gaudeamus. 1911. № 7. С. 2, под загл. «В пути». В списке под загл. «В пути»; дата: январь 1910.

XII. Искатели. HP. С. 10, под загл. «Собирателям жемчуга». Дата по списку: 1909.

XVI. Христова невеста. Дата по списку: 1908.

XVII. Скиты. Антология. М.: Мусагет, 1911. Дата по списку . 28-29 ноября 1910.

XVIII. Старцы. Антология. М.. Мусагет, 1911. Дата по списку: декабрь 1910.

XIX. Иконе. Дата в тетради: 6 сентября 1913.

На лоне родимой земли

II. Багрянородному. РМ. 1914. № 2. С. 3, № 4 в разделе «Из цикла “Деревня”». Дата по списку: 1909.

III. Береза. РМ. 1913. № 10. С. 42-43, № 3 в разделе «Из цикла “Деревня”». Дата в тетради: 10 июля <1913>.

IV. На балконе. РМ. 1913. № 10. С. 41, № 1 в разделе «Из цикла “Деревня”»; вариант – ст. 3: «того» вм. «про то». Дата в тетради: 19 июля <1913>.

V. Иволга. РМ. 1913. № 10. С. 41-42, №2 в разделе «Из цикла “Деревня”»; вариант – строфа III, ст. 1: «промеж берез» вм. «по синеве». Дата в тетради: 20 июля <1913>.

С.73. VI. «Я пью мой долгий день, лазурный и прохладный…». Дата в тетради: 14 июля <1913>. Посвящение – Эрнст Карлович Кейхель, сокурсник Бородаевского; после окончания Горного института работал на монетном дворе. Эмигрировал; до 1939 г. жил в Риге, затем выехал в Германию. Печатался в эмигрантских газетах, переводил на немецкий произведения Вл. Соловьева.

VII. Февраль. РМ. 1914. № 2. С. 1, № 1 в разделе «Из цикла “Деревня"». Дата по списку: февраль 1911.

VIII. Ранний сев. Совр. 1912. №4. С. 37; варианты – ст. 9: «морда» вм. «морды»; ст. 10: «склоняется» вм. «склоняются». Дата по списку: февраль 1911.

IX. «В сизые волны речные юноши, сбросив одежды…». Дата по списку: 1 ноября 1909.

X. «Любишь ржавых тростников…». Совр. 1912. № 4. С. 37; вариант – строфа 111, ст. 3: «взвился» вм. «взвейся».

XII. День тумана. Дата в тетради: 27 июля <1913>.

XIII. «Тревожен лепет темных верб…». РМ. 1913. № 10. С. 44, № 6 в разделе «Из цикла “Деревня”». Дата в тетради: 7 июля <1913>.

XIV. Казанская. РМ. 1913. № 10. С. 43-44, № 5 в разделе «Из цикла “Деревня”». Дата в тетради: 8 июля <1913>.

XV. Дрофы. Дата по списку. 2 апреля 1908.

XVII. Памятник брата. Дата в тетради: 26 июля <1913>. Посвящено памяти Александра Бородаевского, рано умершего брата поэта.

XX. На лоне родимой земли. Дата в тетради: 9 июля <1913>.

Интимные лики

I. Памяти Фета. Дата по списку: март 1911.

II. Утро охотника. Дата в тетради: 7 сентября 1913.

III. На выборах. РМ. 1914. № 2. С. 2-3, № 3 в разделе «Из цикла “Деревня”», без посвящ. Дата по списку: 23 января 1911. Посвящение – Севастьян Севастьянович Романовский (4 сентября 1854 – ?), помещик, земский деятель Курской губернии; в 1920-х гг. некоторое время работал делопроизводителем в Курском губвоенкомате. С Бородаевским его связывала многолетняя дружба, вплоть до смерти Романовского (см. ст-ния на с. 240-242 наст. изд.).

IV. Дом дедов. РМ. 1913. № 10. С. 43, № 4 в разделе «Из цикла “Деревня”». Дата в тетради: 11 июля <1913>.

VI. Церковный староста. Дата в тетради: 18 <июля 1913>.

VII. Приказчик. РМ. 1914. № 2. С. 1-2, № 2 в разделе «Из цикла “Деревня”».

VIII. Повар. Дата по списку: 3 апреля 1908.

Богини

V. «Лицо твое, как светлый храм…». Дата по списку: 10 ноября 1910.

VI. Речные лилии. Gaudeamus. 1911. № 8. С. 1. Дата по списку: 8 декабря 1910.

VIII. Идиллия. Эпиграф – из ст-ния Пьера де Ронсара «Chanson» (Quand се beau Printemps je vois…); перевод: «День, который делается красивее, / Нас снова делает / Красивее и зеленит землю».

X. Зарево. Дата по списку: 31 октября 1910.

София

София. Дата по расположению в тетради: сентябрь 1913.

Разбитое зеркало

I. Моя свирель. Дата по списку: 1909.

II. «Июль пылал, и вихорь пыльный…». Дата по списку: июль 1909.

IV. «Огнем пожара сожигая…». Дата по списку: 1909.

VI. «Подошли мы к разбитому зеркалу…». Дата по списку: апрель 1907.

VII. «Натянешь ли ты голубую вуаль…». Дата по списку: 1909.

VIII. Прогулка. Эпиграф – из ст-ния «Призрак» (1845).

XIV. Осенний пантум. Дата по списку: 1909.

XV. Рондели. №№ 1,2-Вестник Европы. 1910. Кн. 10. С. 109-110, без подписи. Дата по списку: июль 1909.

XVII. Последний ландыш. Антология. М.: Мусагет, 1911. Дата по списку: январь 1910.

XVIII. Ночь. Эпиграф – из ст-ния «Мой стих» (<1910>).

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В ОСНОВНЫЕ СБОРНИКИ

Из сборника «Страстные свечи: Стансы», СПб., 1909

Солнце-лира. РВ. 1903. № 7. С. 190, с подзагол. «Посвящается Ф. Сологубу»; варианты – ст. 3: «И где творческий трепет не стих, –»; ст. 6, 14: «рукою» вм. «Рукою»; ст. 7: «От пылающей лиры зажглись»; ст. 9: «Полетели под музыку струн,»; ст. 15: «Тем блаженней, свободней, полней». – СС. С. 17.

Зарница. КН. 1899. № 12, дек. С. 69; вариант – строфа V, ст. 3: «протянутой» вм. «закованной». – СС. С. 35.

Странник. КН. 1899. № 6, июнь. С. 60, с подзагол. «Подражание восточному»; варианты – ст. 6: «своей душе» вм. «душе своей»; ст. 12: «Страдай один и молча. Не моли». – СС. С. 42.

Роза и лилия. СС. С. 50. Дата по списку: 10 февраля 1908.

«Надвое косу свою расчесала…». СС. С. 52, iii в цикле «Старые девушки».

Гимн заре. КН. 1900. № 4, апр. С. 127, с подзагол. «Из Риг-Веды». – СС. С. 63.

Публикации 1915-1917 гг.

Сонет. РМ. 1915. №. 3. С. 93.

На войну. Пряник осиротевшим детям: Сб. в пользу убежища об-ва «Детская помощь» / Ред.-изд. А. Д. Барановская. Пг.: Паровая скоропечатня М. М. Гутзаца, 1916.

Зима в деревне. РМ. 1916. № 4. С. 147-150.

I. «И вот опять судьба моя упорна…». Дата в тетради: 2 декабря <1915>.

III. «Лилово небо, поле бело…». Дата в тетради: 7 февраля <1916>.

IV. «Зачем зашли мы в этот лог…». Дата в тетради: 9 февраля <1916>.

V. «Вносили смолистую елку…». Дата в тетради: 7 февраля <1916>.

«Ледяная рука простучала в окошко…». РМ. 1917. № 11-12. С. 69. В тетради – под загл. «Смерть брата»; дата: 12 декабря <1916>.

Песнь народу русскому. День. 1917. № 1574 (2), 7 марта.

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ОПУБЛИКОВАННЫЕ ПРИ ЖИЗНИ АВТОРА

I

«Ты не читала их – слова мои больные…». Дата: 6 сентября 1913.

«Отсветы облак в струях розовато-лиловые…». Дата. 29 июля <1915>.

Светлане. Бугров. С. 90, под загл. «Синяя ночь». Дата в отд. автографе: 14 июля 1915.

«Мне иногда судьба дарила…». Посвящение – возможно, либо соседка по поместью Бородаевских, либо жена земского гласного С.В. Сергеева.

«Сегодня над душой царит туман…». Бугров. С. 89, под загл. «Тоска», Дата: 16 июля <1916>.

«Когда б мы здесь отпечатлели…». Посвящение – Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870-1920), ультраправый политический деятель, один из лидеров Союза русского народа, депутат II, Ш и IV Государственной думы; в годы Первой мировой войны – организатор в начальник санитарного поезда.

«Бродячая безумная царица…». Бугров. С. 91. под загл. «Грезы». Дата: 19 августа <1916>.

«Хочется солнцу тучку порвать…». Дата: 30 августа 1916.

«Полет грачей над жнивьем опустелым…». Дата: 31 августа <1916>.

«Преклонясь, душа, будь наготове…».Дата: 4 <сентября 1916>.

«Качнуло дерево порывом бури вешней…». Дата: 4 <сентября 1916>.

У моря. Дата: 5 <сентября 1916>.

«Трепещут голуби упругими крылами…» Бугров. С 90. Дата: 5 <сентября 1916>.

II

Жаворонки. Дата: 19 апреля <1915>.

«Истомно в лазурности плавясь нещадной…». Бугров. С. 92, под загл. «Кубок вешний». В тетради подзаголовок: «К циклу “Кубок вешний”»; дата: 19 апреля <1915>. В автографе на отд. листах – под № I вместе со ст-нием «Ты свела, как раковина, створки…» под общим загл. «Кубок вешний».

«Душа угрюмая, и в стародавнем вкусе…». Дата: 21 апреля <1915>.

«Как печальны глаза, где часами, во мгле мутно-белой…». Дата: 24 апреля <1915>.

Соловецкий инок. Дата: 13 мая <1915>.

«Что ни день, как пчела, ужалит…». Дата: 14 мая <1915>.

«Только и знаю – леса да овраги…». Дата: 13 ноября <1915>. Ст-ние, по-видимому, незавершено.

«О, пусть весна погонит к морю…». Дата: 6 февраля <1916>.

Н. Е. Маркову. Адресат – Николай Евгеньевич Марков (1866-1945), помещик Щигровского уезда Курской губернии, председатель главного совета Союза русского народа, депутат III и IV Государственной думы; с 1920 г. в эмиграции.

В. Н. Кушнаревой. Дата: 12 марта 1922; ст-ние записано на свободной странице среди ст-ний 1916 г. Адресат – помещица Тимского уезда Курской губернии.

«Бредешь наудачу по роще осенней…». Дата: 24-го <февраля?> <1916>. В тетради только черновик строфы II; целиком ст-ние записано позже, среди поздних ст-ний, под загл. «Из старого альбома. Леле».

«Как эти строки сладостны и новы!..». Бугров. С. 91, под загл. «Письмо». Дата: 24-го <февраля?> <1916>.

«Печаль мою снежинками…». Дата: 4 ноября <1916>.

На могиле сына. Помета: «1921. После Семисвещника. 1/14 августа».

Свободной. Дата: 1/14 августа <1921 >.

«Золотому дождю подставляю…». Дата: 17 августа <1921>.

Урсула. Дата: 18 октября 1921.

Мессия. Дата: 23 октября / 5 ноября <1921>.

Колыбельная сердцу. Дата: 1 февраля <1922>.

Retardus. Эпиграф – из статьи К. П. Победоносцева «Народное просвещение» («Московский сборник», 1896). Retardus (лат.) – препятствующий, замедляющий, сдерживающий.

В степи. Дата: 6 февраля <1922>.

1921. Дата: 27 февраля <1922>.

«Родитель мой король – он был в жестоком гневе…». В тетради под загл. «В 1915 году». В автографе на отд. листе дата: 22 июня.

III

«Наш милый сын, рожденный на вершине…». Дата: 20 декабря <1916>.

«В сияющей чаше белогрудые ласточки…». Бугров. С. 89, под загл. «Ласточки». Дата: 22 декабря <1916>.

«Ты свела, как раковина, створки…». Дата: 23 декабря <1916>. В автографе на отд. листах — под № II вместе со ст-нием «Истомно в лазурности плавясь нещадной…» (см. с. 154) под общим загл. «Кубок вешний».

«Скажи, какой рукой, нечистой и позорной…». Дата: 21 февраля 1917.

Песня луны. Бугров. С. 82-83. Посвящение – возможно, Назита Ивановна Бровцта (в замужестве Романовская), мать Василия, Веры и Севастьяна Романовских.

Тиф. Посвящение – Максим Григорьевич Талаловский, врач, гласный земского собрания Курской губернии; в 1920-е гг. – врач в больницах Курска.

Виргилий. Посвящение – Е. В. Шлоккер, курский врач.

Старуха. Посвящение – в 1920-е гг. помощница делопроизводителя в Курском губвоенкомате.

Корейша. Корейша Иван Яковлевич – известный московский юродивый, предсказатель.

«Он нездоров и стал вдвойне нам дорог…». Дата: 29 декабря.

«Ты пишешь и слезу роняешь на листок…». Посвящение – видимо, Наталья Николаевна Моисеева, знакомая семьи Бородаевских.

Близким. Посвящение – Лида Кустаревская, знакомая семьи Бородаевских.

На смерть С.С.Р. (Ты умер как герой, и, верю, умер светел…). Помета: «6 января. Утро. Крещение». С.С.Р. – Севастьян Севастьянович Романовский (см. примеч. к ст-нию «На выборах»).

«Я сквозь железом кованную дверь…». Дата: 10/23 января.

Зимняя буря. Дата: 12/25 января.

Первая лекция в тюрьме. Дата: 19 января ст.ст. Эпиграф – из ст-ния Н. Некрасова «Школьник» (1855).

Adler lied. Посвящение – Ольга Карловна Мертенс, сестра Людвига Карловича Мертенса, первого посла РСФСР в США.

Остров южный

I. Очи земли. Дата: 16 июня. Автор и источник эпиграфа не установлены.

II. Прогулка. Дата. 22 июня / 5 июля.

Балет Изы Валлат. Иза Валлат – член Курского Союза поэтов, участница балетных выступлений студии Э.М. Плевицкого в Курске.

IV

«Над сдвигами бровей рубцы глухого сплина…». НИОР РГБ. Ф. 386 [Брюсов В. Я.]. Карт. 55. Ед. хр. 20. Л. 2. Дата по списку: 17 января 1911.

Возок. Вячеслав Иванов: Исследования и материалы. Вып. 1. СПб., 2010. С. 503. Дата: 21 января 1911.

«Поэты роскошной Пальмиры!..». Вячеслав Иванов: Исследования и материалы. Вып. 1. СПб., 2010. С. 521, в письме Вяч. Иванову от 26 апреля 1911 г.

«Если ливень промчится стремительный…». Это и последующие 2 ст-ния печатаются по автографам на отд. Листах из собрания А.Д. Бородаевского.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Воспоминания о Блоке. День поэзии. М., 1980; публ. В.П. Енишерлова. Сокращенный текст речи, произнесенной Бородаевским осенью 1921 г. на собрании Курского союза поэтов, посвященном памяти Блока.

О моих встречах с писателями. О Маргарите Андреевне Бородаевской (урожд. Князева, 1882-1969) сохранились воспоминания Димитрия Вячеславовича Иванова, воспроизведенные в комментариях к ст-нию «Славянская женственность» Вяч. Иванова: «Пышная, красивая русская барыня, изящная, веселая, остроумная собеседница, превосходная, страстная хозяйка, щедрая и ласковая, она казалась беспроблемной и беспечной; но это только казалось. Внутренняя жизнь ее была сложной, тревожной. В поисках духовного пути они стала ревностной антропософкой» (Иванов Вяч. Собрание сочинений. Брюссель, 1975. Т. II. С. 738). Текст воспоминаний печатается по машинописной копии, выполненной Ю.М. Гельпериным и переданной им А.Д. Бородаевскому в декабре 1982 г. Автограф представлял собой записи шариковой ручкой в тетради, 34 лл.; его местонахождение на сегодняшний день неизвестно. Примечания Ю. Гельперина, сделанные в копии, включены в общую сетку комментария и отмечены особо.

Фотографии

Примечания

1

Vive la bagatelle! (Примеч. автора.) [Да здравствуют пустяки! (фр.)]

2

«Мертвая голова» была завезена в виде гусеницы вместе с ее родным растением - американским картофелем... который превозносился Пармантье, пропагандировался Людовиком XVI и распространился повсюду. Мишле (фр.).

3

Когда скорбящая вдова, бессмертная Изида, неспособная избыть свою боль, оплакала наконец Осириса, она вверила надежды священному скарабею, и слезы ее осушились. Мишле (фр.).

4

К розе путем креста (лат.).

5

Орлиная песнь (нем.).

6

«Unsere wahl hat nur die verfasser getroffen deren ton ihnen so eignet dass er keines andren sein konnte nicht solche denen cinmal einmal ein gutes lied oder eine gute reihe gelang». - Deutsche Dichtung, S. 4.

7

М.А. Бородаевекая была домашней наставницей и классной дамой Елисаветинской женской гимназии, которая располагалась по адресу: Маросейка, д. 11.

8

Великий кн. Сергей Александрович (1857-1905), генерал-губернатор, московский градоначальник. 4 февраля 1905 г. был убит бомбой, брошенной в его карету террористом Иваном Каляевым. Взрыв произошел возле Николаевского дворца в Кремле.

9

Вероятно, речь идет о родственниках Бородаевских и Князевых.

10

Гостиница «Лоскутная» - одна из самых известных московских гостиниц начала XX в., находилась в Лоскутном переулке, примыкавшей к Тверской улице Гостиницу неоднократно посещали русские писателя: Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой, И.А. Бунин, С.А. Есенин, Андрей Белый.

11

Первая дочка Бородаевских - Наталья (1906-1908).

12

Алексей Аполлонович Бостром, дворянин, земский служащий, отчим писателя Алексея Николаевича Толстого (1882-1945). В городской усадьбе А. Л. Бострома сейчас расположен дом-музей А.Н. Толстого (ул. Фрунзе, 155). В усадебный комплекс входили два одинаковых двухэтажных жилых дома, флигель, хозяйственные постройки и два небольших садика. Семья писателя занимала квартиру на втором этаже одного из домов, а остальные квартиры сдавались внаем.

13

Александра Леонтьевна Бостром (урожд. Тургенева, 1854-1906), прозаик, драматург, детская писательница, мать А.Н. Толстого.

14

Предыдущий абзац, зачеркнут автором; рядом вклеен листок со следующим текстом: «мать A.H.T. Александра Леонтьевна, урожденная Тургенева, оставила мужа. Ник. Алекс. Толстого, помещика Самарской губ., и 3-х маленьких детей. Александра, Мстислава и Елизавету, и ушла к Алексею Аполлоновичу Вострому, тогда бывшему члену земской управы в г. Николаевске (теперь Пугачевск). У него было небольшое имение Сосновка, там родился младший Толстой, Алексей Николаевич. В 1897 г. имение продали и переехали в Самару, где А. А. Бостром купил дом на Саратовской улице». (Примем Ю. Гельперина.).

15

Юлия Васильевна Рожанская (1880-1943), вторым браком за купцом Иваном Смоленковым; скончалась в Риге, где проживала с 1919 г. Брак А.Н. Толстого с Ю. Рожанской длился с 1902 по 1910 г. (фактически брак распался гораздо раньше в 1907 г.). К моменту знакомства с Бородаевскими Толстой жил в Петербурге и встречался со своей будущей женой Софьей Исааковной Дымшиц (см.: Петелин В. Территория любви Алексея Толстого. М., 2007).

16

Юрий Андреевич Толстой (1903-1908), сын А.Н. Толстого и Ю.В. Рожанской; его воспитанием занимались дедушки и бабушки со стороны отца и матери.

17

Стихи гр. Толстого [обл.] Лирика: янв.-март 1907. СПб.: типолит. С.М. Муллер, 1907. В собрании А.Д. Бородаевского сохранилась книга: Гр. Алексей Н. Толстой. За синими реками. М.: Грифъ, MCMXI. На форзаце дарственная надпись: «Милым Бородаевским, которые, строя курятники, нашли настоящую свою точку, не то что мы - долой город - к милым курятникам! Гр. А.Н. Толстой. 4.1.1911».

18

Дмитрий Валерьянович Бородаевский (1907-1940).

19

Василий Михайлович Рожанский (?-?), коллежский асессор, доктор, отец первой жены А.Н. Толстого.

20

Как по линии Князевой, так и по линии Бородаевского в роду были Воейковы, проживавшие в Тимском уезде. Так, родовое имение Бородаевских Кшень принадлежало бабушке Валериана Бородаевского - Екатерине Павловне (урожд. Воейковой).

21

Анфиса Павловна Воейкова (1834?-1908).

22

Помещик-самодур Куролесов, прототипом которого послужил реальный персонаж – помещик Куроедов, - появляется в повестях С.А. Аксакова «Семейные хроники» и «Детские годы Багрова-внука».

23

В 1908 г. Бородаевский выходит в отставку и решает посвятить себя управлению поместьем и литературному труду. Сложно сказать, что послужило причиной такому решению; возможно, и смерть дочери, и полученное в наследство имение.

24

Бородаевский получил образование горного инженера в Санкт-Петербургском горном институте, который окончил в 1900 г.

25

Страстные свечи: Стансы. Спб.: Печатное искусство, 1909. Бородаевский издал книгу, вероятно, на собственные средства.

26

Вячеслав Иванович Иванов (1866-1949), поэт-символист, философ, переводчик, драматург, литературный критик, доктор филологических наук. О знакомстве Вяч. Иванова с В. Бородаевским см. нашу публикацию: Глухова Е.В. Вячеслав Иванов и Валериан Бородаевский: к истории взаимоотношений // Вячеслав Иванов: исследования и материалы. Вып. I. СПб., 2010. С. 493-533.

27

Судя по всему, знакомство произошло на 5-м заседании 23 апреля (см.: Гаспаров МЛ. Лекции Вяч. Иванова о стихе в Поэтической Академии 1909 г. И НЛО. 1994. № 10. С. 94).

28

Ошибка, речь идет о 1909 г.

29

Борис Рымаренко (?-?), товарищ В. Бородаевского по курской гимназии; сын фотографа А. Рымаренко, державшего в Курске профессиональную фотостудию.

30

Братья Бородаевского – Владимир, Александр, Евгений и Григорий.

31

Т. е. Анфиса Павловна Воейкова (см. выше).

32

Церковь закрыта в 1938 г., снесена в 1940 г.; ныне на ее месте находится наземный павильон станции метрополитена «Площадь Восстания» (пл. Восстания. 1).

33

Ср. запись в дневнике М. Кузмина от 7 января 1910 г.: «Поехал на крестины к Бородаевскому. К обряду опоздал, но попы еще были. Вячеслав был во фраке, очень торжественный, так что священник пожелал новорожденному быть директором завода» (Кузмин М.А. Дневник 1908-1915. С. 163, 164 и др.).

34

Бородаевская Анастасия Григорьевна (?-1912), мать В.В. Бородаевского.

35

Вера Константиновна Шварсалон (1890-1920), дочь Л. Д. Зиновьевой-Аннибал от первого брака, падчерица и впоследствии третья жена Вяч. Иванова. С Верой М.А. Бородаевская поддерживала переписку, часть писем сохранилась в НИОР РГБ.

36

Семья Бородаевских была дружна с семьей Ф. Сологуба. В РО ИРЛИ хранится переписка Сологуба с Бородаевским (Ф. 289. Оп. 3).

37

Анастасия Николаевна Чеботаревская (1876-1921), писательница, переводчица, драматург, жена Ф. Сологуба.

38

Михаил Алексеевич Кузмин (1872-1936), поэт, прозаик, композитор.

39

Верховский Юрий Никандрович (1878-1956), поэт, историк литературы; его жена - Александра Николаевна (1876-1950). Вместе с Бородаевским принимал участие в заседаниях Поэтической Академии. Так же как и в случае с Бородаевским, Иванов способствовал публикации поэтического сборника Верховского в «Орах». По некоторым сведениям, Ю. Верховский навешал Бородаевского в Кшени в 1916 г.

40

Ге Пётр Николаевич (1859?-1918?), архитектор, младший сын художника Н.Н. Ге, был женат на Екатерине Ивановне Забела.

41

Надежда Ивановна Забела-Врубель (1868-1913), русская певица, жена М. А. Врубеля.

42

Лидия Вячеславовна Иванова (1896-1985), музыкант и композитор, дочь Вяч. Иванова и Л.Д. Зиновьевой-Аннибал.

43

Мария Михайловна Замятнина (1865-1919), близкий друг семьи Вяч. Иванова; сохранилась небольшая часть ее переписки с М. А. Бородаевской, а также несколько писем к ней В. Бородаевского (НИОР РГБ. Ф. 109).

44

Анна Рудольфовна Минцлова (1860?-1910?), теософка, оккультист. О ее взаимоотношениях с Вяч. Ивановым и с литературными кругами см.: Carlson М. Ivanov-Bely-Minclova: a mistical triangle II Cultura е Memoria: Atti del terzo Simposio Intemazionale dediccato a Vjaceslav Ivanov. Vol. 1. Firenze. 1988; Богомолов H.A. Anna-Rudolph: маленькая монография П Богомолов Н.А. Русская литература начала XX века и оккультизм. М.. 1999; Азадовский К. У истоков русского штайнерианства // Звезда. 1998. № 6; Обатнин Г. Иванов-мистик: Оккультные мотивы в поэзии и прозе Вячеслава Иванова (1907-1919). М., 2000. Зима 1909-1910 гг. - наиболее интенсивный период общения Вяч. Иванова с А.Р. Минцловой в ракурсе «розенкрейцеровского» союза.

45

Анна Алексеевна Тургенева (1890-1966), художница, антропософка, первая жена Андрея Белого.

46

В этом месте рукописи – рис. автора, изображающий А.А. Тургеневу стоящей на голове с сигаретой во рту. (Примеч. Ю. Гельперина).

47

Здесь очевидная путаница: специальной лекции о Гамлете Белый не читал. Поскольку речь идет о феврале - марте 1910 г., то, вероятнее всего, это было выступление на вечере памяти В.Ф. Комиссаржевской, которое состоялось 7 марта 1910 г. в Петербурге, в зале Городской думы. На этом вечере выступали Вяч. Иванов, Андрей Белый, А.А. Блок, Н.Н. Евреинов, Г. И. Чулков. Отчет о выступлении с кратким резюме был опубликован Л. Василевским в газете «Речь» (1910. № 66, 9 марта).

48

Об этом визите см. в «Воспоминаниях об А. Блоке» Бородаевского.

49

В составе библиотеки А.А. Блока имеется экземпляр книги Бородаевского «Стихотворения: Элегии, оды, идиллии» с дарственной надписью на обложке: «Глубокоуважаемому Александру Александровичу Блоку, Поэту» (Библиотека А.А. Блока: Описание. Кн. 1. Л., 1984. С. 107). Кроме того, в составе утраченных книг библиотеки Блока значится и «На лоне родимой земли» (первая часть тиража, которая не пришлась по вкусу Бородаевскому из-за обложки Фаворского; основной тираж вышел под заглавием «Уединенный дол», - маловероятно, чтобы Бородаевский отвозил Блоку именно эту книгу).

50

Алексей Михайлович Ремизов (1877-1957), писатель; его супруга Серафима Павловна Ремизова-Довгелло (1877-1943) увлекалась антропософией, вполне вероятно, что могла встречаться с четой Бородаевских на лекциях Штейнера в 1912-1913 гг. Письма Бородаевского А. М. Ремизову от 1916 г. хранятся в фонде РО ИРЛИ (Гречишкин С.С. Архив А. М. Ремизова // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1975 год. Л., 1977. С. 36).

51

Георгий Иванович Чулков (1879-1933), поэт; прозаик, литературный критик; его жена Надежда Григорьевна Чулкова (1875-1961).

52

Николай Степанович Гумилев (1886-1921), поэт, литературный критик, переводчик. Гумилеву Бородаевский обязан по меньшей мере двумя рецензиями на сборники своих стихотворений (Речь. 1909,21 сент.; Аполлон. 1909. № 1). Сохранилось свидетельство ревнивого отношения H. Гумилева к В.В. Бородаевскому и Ю.Н. Верховскому: «Николай Степанович говорил постоянно о Вяч. Иванове - его любимая тема такого разговора была - о том, что Вячеслав покровительствует бездарной молодежи - Верховскому, Бородаевскому и другим; что он хочет себе подчинить всех, что это невыносимо и мучительно» (Лукницкий П.Н. Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой. Париж; М., 1997. Г. 2: 1926-1927. С. 23).

53

Радзивиллы - польский род, богатейший в Великом княжестве литовском, ведет свое начало с XVI в.

54

Софья Исааковна Дымшиц-Толстая (1884-1963), художница-авангардистка; была гражданской женой А.Н. Толстого с 1907 по 1914 гг.

55

Марианна Алексеевна Толстая родилась 10 августа 1911г.: надо полагать, что некоторая часть воспоминаний М. Бородаевской относится скорее к сезону 1911 г. (см. ниже).

56

Это стихотворение нами не выявлено.

57

Стихотворение Вяч. Иванова «Моей куме» впервые опубликовано: Вячеслав Иванов. Из неопубликованных стихов: Дружеские послания; Из неопубликованных переводов; Dubia / Публ., коммент. Д. В. Иванова. А. Б. Шишкина // Русско-Итальянский архив: III: Вячеслав Иванов - новые материалы. Salerno, 2001. С. 27-28.

58

Стихотворение Н. Гумилева вошло в сб. «Романтические цветы».

59

Над текстом воспроизведен этот рисунок (примеч. Ю. Гельперина).

60

Михаил Михайлович Пришвин (1873-1954), прозаик. В дневниковых записях Пришвина не обнаружено свидетельства о его встрече с Бородаевскими.

61

Ср. воспоминание Пришвина о Розанове-учителе в письме к Ященко (сентябрь 1922 г.): «Учиться я начал в Елецкой гимназии, и такой она мне на первых порах показалась ужасной, что из первого класса я попытался с тремя товарищами убежать на лодке по реке Сосне в какую-то Азию (не в Америку). Розанов Василий Васильевич (писатель) был тогда у нас учителем географий и спас меня от исключения, но сам же потом из 4-го класса меня исключил за пустяковину, нанес он мне этим исключением рану такую, что носил я ее незажитой и незашитой до тех пор, пока Василий Васильевич, прочитав мою одну книгу, признал во мне талант и при многих свидетелях каялся и просил у меня прощения (“Впрочем, - сказал, - это Вам, голубчик Пришвин, на пользу пошло")» (Пришвин М.М. Собр. соч.: в 8 т. Т. 2.1 Коммент. В.Н. Чувакова. М.: Худ. Лит., 1982. С. 650-651). Встреча Розанова и с Пришвиным состоялась в Петербурге на заседании Религиозно-философского общества в 1909 г.

62

Бородаевский выступил с докладом 28 февраля 1910 г. (См.: Религиозно философское общество в Санкт-Петербурге (Петрограде): История в материалах и документах. Т. 2: 1909-1914. М., 2009. С. 91-104).

63

Беловой автограф хранится в РГАЛИ (Ф. 290. Оп. 1. Ед. 63); рукопись была передана Бородаевским (вероятно, для публикации) священнику И.И. Фуделю: «Глубокоуважаемый отец Иосиф Иванович, при этом, согласно обещанию моему, прилагаю (с небольшими сокращениями) копию прочитанного мною в 1910 г. реферата - в Христианской секции Религиозно-философского общества в С.-Петербурге. С совершенным к Вам уважением имею честь быть Валериан Бородаевский. 27 февр. 1911 г. Станция Кшень, Московско-Киево-Воронежской ж.д.» (цит по.: Религиозно-философское обществ») в Санкт-Петербурге (Петрограде). Т. 2. М., 2009. С. 541).

64

Маскарад состоялся 3 января 1911 г. Ср. запись в дневнике Ф.Ф. Фидлера: «Был вчера на костюмированном вечере у Сологуба. Он был одет горцем, а Чеботаревская обрядилась в короткое черное платье фантастического вида. ... Маскарадный костюм Ремизова состоял из - одного пушистого хвоста. Граф А.Н. Толстой нарядился японцем, Тэффи - медузой со змеями в ярко-красных волосах; лицо - набеленное, под глазами - круги, подведенные черным. Верховский держал перед своим лицом маску ибиса; поэт Борсщаевский изображал боярина. Аверченко пришел без костюма, Арабажин - тоже... Но истинного веселья - несмотря на самые резвые мелодии Оффенбаха и Штрауса, которые я играл, - так и не получилось. Возможно потому, что выпивки было совсем немного ... Ничего декадентского и ничего циничного (как было в прошлые годы)». (Фидлер Ф.Ф. Из мира литераторов: Характеры и суждения / Вступ. ст., сост., пер. с нем, примеч., имен. указ., подбор илл. К.М. Азадовского. М., 2008. С. 548-549).

65

Шварсалон.

66

Бутафорская мастерская братьев Лейферт в Петербурге.

67

Мстислав Валерианович Добужинский (1875-1957), художник, художественный критик, мемуарист.

68

Т.е. не проколоты для сережек.

69

В этом месте текста – рисунок костюма С.И. Толстой. (Примеч. Ю. Гельперина).

70

Стихотворение Ф. Сологуба.

71

В стихотворении Вяч. Иванова «Хронологическая помета» («Боярыня в жемчужинах...», 4 января 1911 г.; опубл.: Русско-Итальянский архив: 111: Вячеслав Иванов - новые материалы. Salerno, 2001. С. 27-28) обыгрывается имя и внешность М.А. Бородаевской в маскарадном костюме русской боярыни в жемчужном кокошнике.

72

Вера и Лидия гостили у Бородаевских в январе 1911 г.

73

См. стихотворение В. Бородаевского «Возок».

74

Ответное стихотворение Веры и Лидии «Возвратное послание по поводу Возка» опубл.: Вячеслав Иванов: исследования и материалы. Вып. 1. СПб., 2010. С. 504.

75

Сюннерберг Константин Александрович (псевд. Эрберг, 1871-1942) поэт, художественный критик, посетитель «Башни», участник поэтической Академии.

76

Сюннерберг Гортензия Альбертовна (сценический псевд. Соловьева, 1856-1920), русская оперная певица (контральто, меццо-сопрано), солистка Мариинского и Большого театров.

77

Сады Боболи во Флоренции – парковый ансамбль эпохи Ренессанса.

78

Однопрестольный православный храм во имя Святителя Николая Чудотворца в Риме с 1901 г. по 1932 г. располагался в палаццо Менотти на пьяцца Кавур.

79

Tor de gallo (XIII в.) – сохранившаяся часть фортификационного средневекового замка во Флоренции, располагалась на вершине холма.

80

Димитрий Вячеславович Иванов (1912-2003), сын Вяч. Иванова и Веры Шварсалон. Лидия Иванова и Валериан Бородаевский были назначены его заочными крестными в июне 1913 г. во Флоренции.

81

Ландшафтный парк в английском стиле в Риме.

82

Самый крупный фонтан в стиле барокко в Риме (XVIII в.); существует поверье, что человек, бросивший в него монетку, вернется в Рим.

83

Сергей Михайлович Соловьев (1885-1942), поэт, переводчик, прозаик; его жена - Татьяна Алексеевна Тургенева (1896-1966). Ср. в записях Андрея Белого этого периода: «мы переписываемся с С.М. Соловьевым и с Таней, сестрой Аси, ставшей женой С.М. Соловьева; они - в Италии, в Риме; вращаются в кругах католических, видятся с кардиналом Рамполле, с В.И. Ивановым, уехавшим в Италию из Петербурга и женившемся на своей падчерице (В.К. Шварсалон)» (Андрей Белый и антропософия // Минувшее. Вып. 6. М., 1992. С. 349).

84

В июне 1913 г., вскоре после крестин, Вера Шварсалон с сыном сразу же отправилась в Петропавловское, и только в августе к семье присоединился Вяч. Иванов. Е.К. Герцык в письме к B.C. Гриневич от 16 июня 1913 г. сообщала: «они ездили во Флоренцию окрестить Диму, и он вернулся один еще на месяц работать в Риме в библиотеке, а Вера с Димой и М. Мих. поехали к Бородаевским» (Сестры Герцык. Письма / Сост. и примет. Т.Н. Жуковской, вступ. ст. М.В. Михайловой. СПб., 2002. С. 527).

85

Это было в августе 1913 г. 24-31 августа в Мюнхене Штейнер читал восемь лекций курса «Die Geheimnisse der Schwelle»; там же были поставлены (20, 22 и 23 августа) две из четырех «Мистерий» Штейнера. Ср. в записях Андрея Белого: «из Москвы приезжают: М.И. Сизов, М.В. Волошина, Н.Н. Белоцветов. Ю. Сидоров (позднее профессор), Григоровы, Христофорова; из Петербурга - Е.И. Васильева, приезжает Т.Г. Трапезников, который только что женился, с С.П. Ремизовой (женой писателя); приезжает жена Бородаевского, сестра ван-дер-Паальса с мужем» (Андрей Белый и антропософия. С. 354).

86

Григорий Распутин был убит в ночь на 17 декабря 1916 г.

87

Бергенгрюн Татьяна Алексеевна (1851-1945), антропософка; М. Бородаевская ошибается – Бергенгрюн была урожденная Алексеева, тетка Маргариты Сабашниковой по материнской линии.

88

Маргарита Васильевна Сабашникова (1881-1973), художница, антропософка, мемуаристка; первая жена М.А. Волошина.

89

Николай Николаевич Киселев (? - ?), антропософ, художник, принимал участие в строительстве 1-го Гетеанума; его жена - Татьяна Васильевна (1881-1970), антропософка, эвритмистка, автор книги: Kisseleff Т. Eurythrrue-Arbeit mit Rudolf Steiner. Basel, 1982 (Эвритмическая работа с докором Штайнером. Киев: Наири, 2010). Андрей Белый также впервые познакомился с Киселевыми в феврале 1913 г.

90

Андрей Белый с женой проживали в Детском селе у Иванова-Разумника с 6 сентября по 30 декабря 1931 г. (см.: Андрей Белый и Иванов-Разумник: Переписка / Публ., вступит, ст., коммент. А.В. Лаврова, Дж. Мальмстада. СПб., 1998. С. 688).

91

Клавдия Николаевна Бугаева (1886-1970), антропософка, вторая жена Андрея Белого.

92

Сергей Дмитриевич Спасский (1898-1956) - поэт, прозаик, антропософ, с середины 1920-х гг. был с Белым в дружественных отношениях; его жена - Софья Гитмановна (урожд. Каплун, 1901-1962), скульптор, антропософка. Семья Спасских проживала в Ленинграде. О взаимоотношениях с Белым см.: Письма Андрея Белого к С.Д. и С.Г. Спасским / Вступ. ст., примеч. Н. Алексеева; Подгот. писем B.C. Спасской // Новобасманная-19. М., 1990. С. 642-662.

93

Вероятно, встреча с М. А. Кузминым состоялась в тот же приезд М. А. Бородаевской в Ленинград – осенью-зимой 1931 г.

94

Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая (1888-1963), поэтесса, писательница, третья жена А.Н. Толстого.

95

Никита Алексеевич Толстой (1917-1994), физик, доктор физ.-мат наук, профессор.

96

Дмитрий Алексеевич Толстой (р. 1923), композитор, педагог.

97

О биографии В.В. Бородаевского см. подробнее в кн.: Бугров Ю. А. К уединенному долу: жизнь и творчество поэта Валериана Бородаевского. Курск, 2006. См. также работы И.П. Михайловой: Художественный мир поэта В.В. Бородаевского: Авторсф. дисс. канд. филол. наук. Орел, 2010; Религиозно-мистические мотивы в поэзии В. Бородаевского // Материалы Четвертой Международной краеведческой конференции «Краеведение в Курском крае: прошлое и современность. Межрегиональные связи». Курск. 2009. С. 129-133; Традиции Е. Боратынского, Ф. Тютчева в поэзии В. Бородаевского // Вестник Тамбовского Университета. 2007. № 11. С. 182—185; «Мои шаги - так скорбно малы». Личность и поэзия В.В. Бородаевского // Вестник Московского Университета. 2007. №2. С. 195-199.

98

Брюсов В. Я. Дневники / Подгот. к печати И.М. Брюсовой; примеч. Н.С. Ашукина. М., 1927. С. 122, 123.

99

Дарственная надпись В.Я. Брюсову на шмуцтитуле кн.: Бородаевский Валериан, Стихотворения. СПб, 1909 // НИОР РГБ Ф. 386 [ВЛ. Брюсов]. Книги. Ед.xp.970.

100

Взыскующие града: хроника частной жизни русских религиозных философов в письмах и дневниках С.А. Аскольдова, Н.А. Бердяева, С Л. Булгакова, Е.Н. Трубецкого, В. Ф. Эрна и др. / Вступит. ст., публ., коммент. В. Л. Кейдана. М.. 1997. С. 717.

101

Бородаевский В. Из частной переписки. [Письмо В.В Розанову] // Новый путь. 1904, февр. С. 206-209.

102

Записки Петербургских Религиозно-философских собраний:(1901-1903) / Общ. ред. С. М. Половинкина. М., 2005. С. 324.

103

Ср. также: Бородаевский В. О трагизме в христианстве // Русский вестник. 1903. № 2. С. 615-624.

104

Записки Петербургских Религиозно-философских собраний. С. 324.

105

Письмо В. Бородаевского М.А. Князевой от 2 декабря (1904 г.) // НИОР РГБ. Ф. 218. К. 1349. Ед. хр. 9. Л. 9-10.

106

НИОР РГБ. Ф. 218. К. 1349. Ед. хр. 9. Л. 15-16.

107

НИОР РГБ. Ф. 218. К. 1349. Ед. хр. 9. Л. 19-19 об.

108

Письмо В. Бородаевского М.А. Князевой от 18 января (1905 г.) // НИОР РГБ. Ф. 218. К. 1349. Ед. хр. 9.

109

«В ту пору его можно было видеть на всех юбилеях, вернисажах, театральных премьерах, - и на воскресных посиделках Сологуба, и на всенощных радениях Вячеслава Иванова, и на сборищах журнала “Аполлон”, и на вечеринках альманаха "Шиповник”» (Воспоминания об А.Н. Толстом. М., 1982. С. 36).

110

Гаспаров М.Л. Лекции Вяч. Иванова о стихе в Поэтической Академии 1909 г.// НЛО. 1994. На 10.С.89-405.

111

Маковский С. Портреты современников. М.. 2000. С. 384.

112

Альтман М.С. Разговоры с Вячеславом Ивановым / Сост, подгот. текстов Б.А. Дымшица, К.Ю. Лаппо-Данилевского; предисл., коммент. К.Ю. Лаппо-Данилевского. СПб., 1995. С. 74.

113

Собрание А.Д. Бородаевского.

114

Бородаевский В. Стихотворения: Элегии, оды, идиллии. СПб.: Оры, 1909. Первоначально Бородаевский хотел назвать сборник «Стансы» - ср. в письме к М.М. Замятиной. «Будьте добры, не откажите сообщить мне, в каком положении находится издание моего сборника “Стансы”, переданного мною 26 февраля Вячеславу Иванову» (НИОР РГБ. Ф. 109. К. 13. Ед. 69. Л. 1).

115

Вячеслав Иванов. Предисловие / Бородаевский Валериан. Стихотворения: Элегия, оды, идиллии. СПб.: Оры, 1909. С. 5.

116

Гельперин Ю.М. Бородаевский Валериан Владимирович // Русские писатели: 1800-1917: Биографический словарь. Т. 1. А-Г. М., 1989. С. 314.

117

Гумилев Н. Письма русской поэзии: С. Городецкий. Русь: Песни и Думы. М., 1909. - В. Бородаевский. Стихотворения: Элегии, оды, идиллии. СПб., 1909. - Б. Садовской. Позднее утро: Стихотворения. М., 1909 // Аполлон. 1909. № 2, нояб. С. 22—23. Ср. также свидетельство ревнивого отношения Н. Гумилеве к Бородаевскому: «Николай Степанович говорил постоянно о Вяч. Иванове - его любимая тема такого разговора была - о том, что Вячеслав покровительствует бездарной молодежи - Верховскому, Бородаевскому и другим; что он хочет себе подчинить всех, что это невыносимо и мучительно» (Лукницкий П.Н. Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой. Т. 2: 1926-1927. С. 23).

118

Гумилев Н. // Речь. 1909, 21 сент.; Гумилев Н. //Аполлон. 1909. № 1; (Городецкий С.) // Золотое Руно. 1909. № 10; Тарасенко Н. // Рижские новости. 1909. Прил. к 12 дек.; Верховский Ю. // Отклики худож. жизни. 1910. № 3.

119

В. Варварин (Розанов В.В.). Молодые поэты (В. Бородаевский, С. Гедройц) // Русское слово. 1910. № 126, 4 июня.

120

Кузмин М.А. Дневник: 1908-1915 / Подпет, текста, коммент. Н. А. Богомолова, С.В. Шумилина. СПб., 2005. С. 152.

121

Не случайно чуткий слух Ин. Анненского уловил влияние на поэзию Бородаевского символистского окружения: «Пьесы разнообразны, но, кажется, главным образом, благодаря разнообразию влияний» (Анненский И. О современном лиризме. 2. «Они» // Аполлон. 1909. № 2. С. 28).

122

Письма С.П. Боброва к Андрею Белому: 1909-1912 / Вступит, ст., публ., коммент. К.Ю. Постоутенко // Лица: Биогр. альм. СПб, 1992. (Вып.) 1. С. 145.

123

Сестры Герцык: Письма / Сост., коммент. Т.Н. Жуковской. М.- СПб 2002 С.197.

124

Иванов Вяч. Собр. соч. Брюссель, 1974. Т. 2. С. 799.

125

Из эпистолярного наследия Александра Блока: Письма к Конст. Эрбергу (К.А. Сюннербергу) // Лавров А.В., Гречишкин С.С. Символисты вблизи: очерки и публикации. СПб., 2004. С. 255.

126

Кузмин М.А. Дневник 1908-1915. С. 163,164 и др. Ср. также воспоминания Андрея Белого о посещениях Башни в 1909-1910 гг.: «Из частых на “башне" запомнились: Е.В. Аничков, профессор и критик, Тамамшева (эс-де), Беляевские..., Столпнер, С.П. Каблуков, математик-учитель и религиозник, Протейкинский, Бородаевский, Н. Недоброво, Скалдин, Чеботаревская, Минцлова, Ремизов, Юрий Верховский, Пяст, С. Городецкий, священник Агеев…» (Белый Андрей. Начало века. М., 1990. С. 357); «... на «башне» у В. Иванова мне подставлялись: Бородаевский, Верховский и даже - Кузмин, Гумилев» (Там же. С. 483; ср. также: Белый Андрей. О Блоке: Воспоминания; Статьи; Дневники; Речи. М., 1997. С. 352).

127

Например, стихотворение «Моей Куме», датированное февралем 1910 г. (Вячеслав Иванов. Из неопубликованных стихов: Дружеские послания: Из неопубликованных переводов; Dubia / Публ., коммент. Д.В. Иванова, А.Б. Шишкина // Русско-итальянский архив III: Вячеслав Иванов – новые материалы. Salerno, 2001. С. 27-28), сохранилось в машинописной копии в архиве Ольги Мочаловой в РГАЛИ; вместе с несколькими другими стихотворениями входило в альбом Маргариты Бородаевской.

128

См. об этом сюжете: Богомолов Н.А. Русская литература начала XX века и оккультизм. М., 1999; Азадовский К. У истоков русского штайнерианства // Звезда, 1998. № 6; Обатнин Г. Иванов-мистик: (Оккультные мотивы в поэзии и прозе Вячеслава Иванова (1907-1919)). М., 2000; Киселев Н.П. Из истории русского розенкрейцерства / Предисл. А. И. Серкова; сост., подгот. текста и коммент. М.В. Рейлина и А.И. Серкова. СПб., 2005 и др.

129

НИОР РГБ. Ф. 218. К. 1262. Ед. хр. 6. Л. 1.

130

Ср., напр.: Верховский Ю.Н. Идиллии и элегии. СПб.: Орры, 1910. О дружеских посланиях Верховского к Вяч. Иванову и их месте в языке эпохи см.: Лавров А.В. Дружеские послания Вячеслава Иванова и Юрия Верховского // Вячеслав Иванов - Петербург - мировая культура: Материалы междунар. науч. конф. 9-11 сент. 2002 г. Томск - М., 2003. С. 194-204.

131

Андрей Белый и Александр Блок: переписка 1903-1919 / Публ. предисл., коммент. А.В. Лаврова. М., 2001. С. 367.

132

НИОР РГБ. Ф. 190. К. 43. Ед. 1.

133

Письмо Э.К. Метнера А.Белому от 26 июня 1911 // НИОР РГБ. Ф. 167. К. 5. Ед. 24. Л. 2 об.

134

Обатнина Е.Р. От маскарада к третейскому суду («Судное дело об обезьяньем хвосте» в жизни и творчестве А.М. Ремизова) // Лица: Биогр. альманах. [Вып.] 3. М.; СПб.» 1993. С. 451.

135

Об этом сюжете см. в записях М.А. Бородаевской, а также в кн.: Фидлер Ф.Ф. Из мира литераторов: Характеры и суждения / Вступ. ст., сост., пер. с нем., примеч., указ., подбор иллюст. К.М. Азадовского. М., 2008. С. 548-549.

136

Кузмин М. А. Дневник 1908-1915. С. 251.

137

Письмо от 20 января 1911 г. // НИОР РГБ. Ф. 109. К. 37. Ед. хр. 4. Л. 33. Письмо от 20 января 1911 г.

138

Бородаевский В.В. О религиозной правде Константина Леонтьева // К.Н. Леонтьев: Pro et contra. Кн. 1: Личность и творчество Константина Леонтьева в оценке русских мыслителей и исследователей: 1891-1917 гг. СПб., 1995.

139

Белый Андрей. О Блоке: Воспоминания; Статьи; Дневники; Речи. М., 1997. С. 350.

140

Сестры Герцык: Письма. М.; СПб., 2002. С. 593.

141

Взыскующие града: хроника частной жизни русских религиозных философов / Вступит, ст., публ., коммент. В.И. Кейдана. М., 1997. С. 341-342.

142

НИОР РГБ. Ф. 25. К. 22. Ед. хр. 26. Л. 15.

143

Письма С.П. Боброва к Андрею Белому: 1909-1912 / Вступит, ст., публ., коммент. К.Ю. Постоутенко // Лица: Биогр. альм. [Вып.] 1. СПб., 1992. С. 158.

144

[Брюсов В.] Переписка с Вячеславом Ивановым // Литературное наследство. Т. 85: Валерий Брюсов. М., 1976. С. 534.

145

Там же.

146

Сестры Герцык: Письма. М.; СПб., 2002. С. 208.

147

В. Бородаевский в письме к Вяч. Иванову от 19 августа 1911 г. // Вячеслав Иванов: Исследования и материалы. Вып. 1. СПб., 2010.

148

Бакулин В. Брюсов В. Будущее русской поэзии: Антология. М.: Мусагет, 1911 // Русская мысль. 1911. № 8. Отд. III. С. 15-18.

149

НИОР РГБ. Ф. 386 [В.Я. Брюсов]. Книги. Ед. хр. 971.

150

«Мой вечный спутник по жизни»: Переписка Андрея Белого и А. С. Петровского: Хроника дружбы / Предисл., подгот. текста, коммент. Дж. Малмстада. 2007. С.241.

151

Андрей Белый и антропософия / Вступ. ст., подгот. текста, коммент. Дж Малмстада // Минувшее: Ист. альм. [Вып.] 6. М.; СПб., 1992. С. 352.

152

Там же. С. 352-353.

153

Запись в «Материале к биографии» Белого об августе 1913 г.: «... из Москвы приезжают М.И. Сизов., М.В. Волошина, Н. М. Белоцветов, Ю. Сидоров (позднее профессор), Григоровы, Христофорова;... приезжает жена Бородаевского, сестра Ван-дер-Паальса с мужем» (Андрей Белый и антропософия. С. 354); в его же «Ракурсе к дневнику»: «встреча с Петровским, Христофоровой, Григоровимы, Сабашниковой, Форсман, Ел. Ив. Васильевой, Бородаевской, Сизовым, Колпакчи» (цит. по: Малмстад Дж. [Вступит. статья] // «Мой вечный спутник по жизни»: Переписка Андрея Белого и А.С. Петровского: Хроника дружбы. М., 2007 С. 40).

154

НИОР РГБ. Ф. 109. К. 13. Ед. хр. 67. Л. 5 об.

155

Кузьмина-Караваева Е.Ю. Встречи с Блоком // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 1980. С. 68-69.

156

Толстых Г. А. Издательство «Мусагет» // Книга: исследования и материалы. Сб. 56. М., 1988. С. 112-130.

157

Сборник вышел под двумя заглавиями: начальный тираж – «На лоне родимой земли», основной – «Уединенный дол».

158

Городецкий С. Византийский лик // Речь. 1914. № 175, 30 июня.

159

Корректура «На лоне родимой земли» датирована 18 февраля 1914 г., последняя – 21 марта 1914 г.

160

НИОР РГБ. Ф. 167. К. 13. Ед. хр. 19. Л. 1. Б/г., датирована 26 марта?.

161

Письмо от 3 февраля 1914 г. из Дагерлоха // НИОР РГБ. Ф. 167. К. 8. Ед. хр. 27. Л. 3.

162

НИОР РГБ. Ф. 25. К. 22. Ед. хр. 26. Л. 12 об.

163

Андрей Белый и антропософия. С. 375, 377.

164

Письма В.В. Бородаевского к В.И. Иванову / Вступ. ст., подгот. текста, коммент. Е.В. Глуховой // Вячеслав Иванов: Исследования и материалы. Вып. 1. СПб., 2010. С. 526.

165

ОР ГЛМ. Ф. 186. Оп. 3. Ед. хр. 160. Л. 2. Благодарю В. Резвого за любезно предоставленный текст письма.

166

Литературное наследство. Т. 92: Александр Блок: Новые исследования и материалы: Кн. 2. М., 1981. С. 224. Р. Тименчик сообщает, что чтение романа Пяста состоялось у Бородаевского 20 декабря 1916г., среди присутствовавших упоминаются Е.Г. Лисенков, К.Ю. Ляндау, Е.В. Аничков (Тименчик Р. Рыцарь-несчастье // Пяст Вл. Встречи. М.. 1997. С. 13).

167

Письмо на бланке, 25 апреля 1917 г. // НИОР РГБ. Ф. 218. К. 1349. Ед. хр. 10. Л. 1.

168

Об этом периоде жизни Бородаевского см. подробнее в кн.: Бугров Ю.А. К уединенному долу: жизнь и творчество поэта Валериана Бородаевского. Курск, 2006.

169

День. 1917. № 1574 (2), 7 марта.

170

НИОР РГБ. Ф. 25. К. 10. Ед. хр. 6.

171

Бугров Ю.А. К уединенному долу: жизнь и творчество поэта Валериана Бородаевского. Курск, 2006. С. 47.

172

Там же. С. 56.

173

«Падающая башня», «Богини», «Барельеф», «Херувимы».

174

Ежов И.С., Шамурин Е.И. Русская поэзия XX века: Антология русской лирики от символизма до наших дней / С вводной статьей Валерьяна Полянского. М., 1925.

Content

ВАЛЕРИАН БОРОДАЕВСКИЙ. ПОСОХ В ЦВЕТУ: СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ.

СТИХОТВОРЕНИЯ. (Элегии, оды, идиллии. СПб, 1909.)

I. «Вкруг колокольни обомшелой…»

II. РАННЯЯ ОБЕДНЯ

III. «Панихиды в синеве мерцают…»

IV. «Слышу я тихие стуки…»

V. СВИДАНИЕ

VI. «Маскарад любите погребальный!..»

VII. «Рассветало. Моросило…»

VIII. «Печаль опустошенной, затихающей души…»

IX. «Нынче Горе мое нарядилось…»

X. «Хожу меж обугленных балок…»

XI. ПИР

XII. СТЕПНЫЕ ВИХРИ.

1. «Глянь: как лезвие, остер…»

2. «Там, в далекой дали…»

XIII. КАРЕТА

XIV. НОКТУРНО

XV. АД

XVI. «Вижу там, в багреце заходящих лучей…»

XVII. «Я пронжу, пронжу иглой…»

XVIII. «Он нашел тебя, овца заблудшая…»

XIX. «Кругом – одна лазурь. Прозрачен небосклон…»

XX. «Над пустынными полями видится…»

XXI. СТРАСТНЫЕ СВЕЧИ

XXII. НАПРАСНО

XXIII. СОРАСПЯТЫЕ

XXIV. ЭОЛОВА АРФА

XXV. В НЕДРАХ

XXVI. В МУЗЕЕ

XXVII. КОЛЕСА

XXVIII. ДА И НЕТ В.В. Розанову

I. «Художник, женщина и солнце! Вам дано…»

II. «Вглядись во мрак, печальный богомаз…»

XXIX. «Зову тебя в воды хрустальные…»

XXX. «Явлен знак. На персях напишу я…»

XXXI. ИСКУСИТЕЛЮ

XXXII. МАГИ

I. «Мы – цари. Жезлом державным»

II. «Мы – цари. В венцах с жезлами…»

XXXIII. БАРЕЛЬЕФ

XXXIV. ХЕРУВИМЫ

I. «Херувимы Ассирии, быки крылатые…»

II. «Вашу правду несете вы, пращуры древние…»

XXXV. СФИНКС

XXXVI. Я ХОЛОДЕН

XXXVII. С ДОРОГИ

XXXVIII. ТОСКА

XXXIX. МЯЧ

XL. ВОЗЛЕ ЕЛКИ

XLI. «Мы носились на гигантах…»

XLII. НА ПАСХЕ

XLIII. БОЖЬЯ КОРОВКА

XLIV. ВСТРЕЧА

XLV. «Наши тени на снегах…»

XLVI. СТАРЫЕ ДЕВУШКИ

I. «Повесть немая о тягостной страде…»

II. «Ты любила стихи и была горбатая…»

XLVII. «Номер тринадцатый наша каюта…»

XLVIII. «Мышь ворвалась к нам летучая…»

XLIX. У СЕБЯ

L. ГОЛУБЯТНИК

LI. АПРЕЛЬ

LII. «Капал дождик с шатких веток…»

LIII.«Зеленя разбегались, струились…»

LIV. БЕГЛЫЕ СТРОФЫ

LV. В ЛЕСУ

I. «Утро раннее в красных огнях…»

II. «Оттепель. С длинных сосулек сбегая…»

LVI. ВИНОГРАД

LVII. «Образы любимые, что сердце перетрогало…»

УЕДИНЕННЫЙ ДОЛ. ВТОРАЯ КНИГА СТИХОВ. (М.: Мусагет, 1914)

ДАЛЕКИЙ БРЕГ

I. МЕДАЛЬОНЫ. Цикл сонетов

1. Святой Франциск

2. Мильтон

3. Паскаль

4. Сведенборг

5. Калиостро

6. Бальзак

II. ОРЛЫ

III. ПАМЯТИ Н. Ф. ФЕДОРОВА

1. «С каким безумием почтил ты человека…»

2. Заставка

IV. ГИМН ПРЕДКАМ

V. КОВЫЛЬ

VI. ТУЧИ

VII. «Порвался мертвый полог забытья…»

VIII. «Мой хранитель в орлянку играл…»

IX. «Когда Господь метнет меня на землю…»

X. ВОДОПАД

XI. БЕСКРАЙНЫЙ ПУТЬ. Сонет

XII. ИСКАТЕЛИ

XIII. «Я не искал крутых дорог…»

XIV. «Как столб, иссеченный в горах, один, затерян…»

XV. «Не люби на земле ни леса, ни луга заливные…»

XVI. ХРИСТОВА НЕВЕСТА

XVII. СКИТЫ

XVIII. СТАРЦЫ

XIX. ИКОНА

НА ЛОНЕ РОДИМОЙ ЗЕМЛИ

I. «Ударил гром. В ночи бездонной…»

II. БАГРЯНОРОДНОМУ

III. БЕРЕЗА

IV. НА БАЛКОНЕ

V. ИВОЛГА

VI. «Я пью мой долгий день, лазурный и прохладный…»

VII. ФЕВРАЛЬ

VIII. РАННИЙ СЕВ

IX. «В сизые волны речные юноши, сбросив одежды…»

X. «Любишь ржавых тростников…»

XI. ВЕЧЕР

XII. ДЕНЬ ТУМАНА

XIII. «Тревожен лепет темных верб…»

XIV. КАЗАНСКАЯ. Сонет

XV. ДРОФЫ

XVI. «Я не сменю на вас, возвышенные грезы…»

XVII. ПАМЯТНИК БРАТА

XVIII. БЕЛЫЕ ВЕТКИ

XIX. «Вы прошли, как листва прошлогодняя…»

XX. НА ЛОНЕ РОДИМОЙ ЗЕМЛИ

ИНТИМНЫЕ ЛИКИ

I. ПАМЯТИ ФЕТА

II. УТРО ОХОТНИКА

III. НА ВЫБОРАХ

IV. ДОМ ДЕДОВ. Сонет

V. ПОРТРЕТ В КАБИНЕТЕ. Сонет

VI. ЦЕРКОВНЫЙ СТАРОСТА. Сонет

VII. ПРИКАЗЧИК

VIII. ПОВАР

БОГИНИ

I. БОГИНИ

II. В ОСЬМНАДЦАТЬ ЛЕТ

III. РЕБЕНКУ

IV. «Ты помнишь ли тот день, когда в саду отцовом…»

V. «Лицо твое, как светлый храм…»

VI. РЕЧНЫЕ ЛИЛИИ

VII. МЕФИСТОФЕЛЬ

VIII. ИДИЛЛИЯ

IX. «Долгий день читали вы журналы…»

X. ЗАРЕВО

XI. БАЯДЕРА. Сонет

XII. «Ты, женщина любви, бегущая вольней…»

XIII. УЕЗДНАЯ

XIV. «Ты в дубленом полушубке…»

СОФИЯ

«София, София, Небесная Дева…»

РАЗБИТОЕ ЗЕРКАЛО

I. МОЯ СВИРЕЛЬ

II. «Я не знаю, что было, как было…»

III. «Июль пылал, и вихорь пыльный…»

IV. «Огнем пожара сожигая…»

V. «Довольно. Злая повесть кончена…»

VI. «Подошли мы к разбитому зеркалу…»

VII. «Натянешь ли ты голубую вуаль…»

VIII. ПРОГУЛКА

IX. «Ты, дорассветной мечтою взволнована…»

X. «Солнце потоками крови горячей исходит…»

XI. ДВОЕ

XII. «Если сердцу нужно приобщиться радости…»

XIII. «Гремели, ослабев, и множились трикраты…»

XIV. ОСЕННИЙ ПАНТУМ

XV. РОНДЕЛИ

1. «Румяный луч из-за руин…»

2. «Вас было двое меж олив…»

3. «Листва вздымалась под ногой…»

XVI. «Золотая минута любви как лист пролетает осенний…»

XVII. ПОСЛЕДНИЙ ЛАНДЫШ. Цикл СОНЕТОВ

1. «О, светлый день, едва на вешней прялке…»

2. «Уж по кустам малиновок и славок…»

3. «Ты, бархат глаз! Истомная кручина…»

4. «Как ягода кровавой белладонны…»

5. «Весна спешит, и быстрокрылый лёт…»

XVIII. НОЧЬ

ИТАЛЬЯНСКАЯ ПРИЗМА

I. ФРЕСКИ. Сонет

II. ДВУЛИКАЯ

III. ПАДАЮЩАЯ БАШНЯ

IV. В ПОЛДЕНЬ

V. СИЕНСКИЙ ЧЕРЕП

VI. ЭПИЛОГ

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В ОСНОВНЫЕ СБОРНИКИ

ИЗ СБОРНИКА «СТРАСТНЫЕ СВЕЧИ: СТАНСЫ». СПБ, 1909

СОЛНЦЕ-ЛИРА

«Отведи синие шторы…»

СЕРЕНАДА

ЗАРНИЦА

СТРАННИК (Восточный мотив)

РОЗА И ЛИЛИЯ

«Надвое косу свою расчесала…»

ГИМН ЗАРЕ (Ведийская мелодия)

ПУБЛИКАЦИИ 1915-1917 гг.

СОНЕТ

НА ВОЙНУ. Сонет

ЗИМА В ДЕРЕВНЕ

I. «И вот опять судьба моя упорна…»

II. «Был разговор. И спор. Но что же?..»

III. «Лилово небо, поле бело…»

IV. «Зачем зашли мы в этот лог…»

V. «Вносили смолистую елку…»

VI. «Здесь много лет, в теплице парной…»

«Ледяная рука простучала в окошко…»

ПЕСНЬ НАРОДУ РУССКОМУ

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ОПУБЛИКОВАННЫЕ ПРИ ЖИЗНИ АВТОРА

I

«Ты не читала их – слова мои больные…»

«Отсветы облак в струях розовато-лиловые…»

«Томится зноем степь. Морщины залегли…»

«Вы правы, как всегда – нужны ль мои признанья…»

СВЕТЛАНЕ

«Мне иногда судьба дарила…»

«Как мотылек ты бьешься в паутине…»

«Сегодня над душой царит туман…»

РИЗЕ

«Когда б мы здесь отпечатлели…»

«Конец безрадостным блужданиям…»

«Я слезам заглушенным внимаю…»

«Непреклонен и упорен…»

ПОДРАЖАНИЕ АНДРЕЮ КРИТСКОМУ

«К милой родимой земле мы прикованы цепью бескрайной…»

ЛЕБЕДЬ

«Бродячая безумная царица…»

«Хочется солнцу тучку порвать…»

«Полет грачей над жнивьем опустелым…»

«Преклонись, душа, будь наготове…»

«Качнуло дерево порывом бури вешней…»

У МОРЯ

«Трепещут голуби упругими крылами…»

II

ЖАВОРОНКИ

«Истомно в лазурности плавясь нещадной…»

«Душа угрюмая, и в стародавнем вкусе…»

«Как печальны глаза, где часами, во мгле мутно-белой…»

СОЛОВЕЦКИЙ ИНОК

«Что ни день, как пчела, ужалит…»

«Пусть слова тоски бесплодно отшумели…»

«Жарок полдень. Небо как пергамент…»

«Слышно – ноет истомно сирена…»

«Это случилось недавно и вовсе нежданно…»

«Только и знаю – леса да овраги…»

«О, пусть весна погонит к морю…»

«И нас венчали в утро Божие…»

Н. Е. МАРКОВУ

В. Н. КУШНАРЕВОЙ

АВТОСОНЕТ

«Бредешь наудачу по роще осенней…»

«Как эти строки сладостны и новы!..»

«Печаль мою снежинками…»

НА МОГИЛЕ СЫНА

СВОБОДНОЙ

«Золотому дождю подставляю…»

УРСУЛА

МЕССИЯ

БЫЛОЕ

КОЛЫБЕЛЬНАЯ СЕРДЦУ

RETARDUS

В СТЕПИ

СНЕЖИНКИ 1922 ГОДА

1921

«Родитель мой король – он был в жестоком гневе…»

9 ЯНВАРЯ

III

«Наш милый сын, рожденный на вершине…»

«В сияющей чаше белогрудые ласточки…»

«Ты свела, как раковина, створки…»

«Скажи, какой рукой, нечистой и позорной…»

«Итак, фальшивы были роды…»

«На поиски, быть может, лучших мест…»

БАБЬЕ ЛЕТО

«В звуке – вся жизнь, вся надежда в торжественном гуле…»

«Серебристо-воздушными нежными пятнами…»

RESIGNATION

«Нам, полоненному народу…»

ЛЕГЕНДА О МОИСЕЕ

ПЕСЕНКА СТРАЖА

МЕЧТАТЕЛЬ

ЭЗОПУ

ПАУК

ПЕСНЯ ЛУНЫ

ПОСОХ В ЦВЕТУ

ДРУГ ПРИРОДЫ

ЗАЩИТА ПЕСНИ

МАЛЫШУ

АНДРЕ ШЕНЬЕ

КНИГА В ТЮРЬМЕ

МОЕМУ СЫНУ. Сонет мистический

ТИФ

У БОЛЬНОГО

СОЛНЦЕ В КОРИДОРЕ

ЧЬЯ КРАСНЕЙ?

ИЗОБРЕТАТЕЛИ Посвящ. Ив. Евг. К.

ОКНО БЕЗ РАМ

ВИРГИЛИЙ. Сонет

ПАВЕЛ ЕФИМОВ

ЖЕНА И МУЗА

ТЕБЕ И ЕМУ

СТАРУХА

ЗАПРЕТНОЕ СВИДАНИЕ

НОВЫЕ СОСЕДИ

КОРЕЙША

МОЕЙ ЖЕНЕ

НЕ ХЛОПОЧИ

СЕКТАНТ. (Откровение, гл. 11, ст. 2-3).

РУДОЛЬФ ШТАЙНЕР. Сонет

СОСЕД

СЕМИЦКАЯ ПЕСНЯ

«Сегодня в сумерках звучал согласный хор…»

ПЕРВЫЙ ЗУБ

«Свободен мухи лёт, а пауку работа…»

СОНЕТ ПРОЗРЕВШЕГО. Сонет

ЖЕНЕ БОЛЬНОГО

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ. Сонет Диме

МЕРТВАЯ ГОЛОВА. Сонет Диме

СКАРАБЕЙ

РАКИТЫ

ОХОТНИКУ. Сонет

ЗИМНИЙ РАССВЕТ

НОВОБРАНЕЦ

АКАФИСТ В КАМЕРЕ

ПОХВАЛА ТЮРЬМЕ. Сонет

КРЕТИН

ПЕСНЯ ЧЕРНОЙ ЗЕМЛИ

ЦАРИЦА НИЩЕТА

ВЕРЕВКА

«Пальмы да пальмы… Сплетения пальм без конца…»

ЭПИГРАММА (на Валер.Гавр. Калинина).

ОТРЫВОК

«Наш разговор оборван часовым…»

ПЛЯСКА СТРАЖЕЙ

ПЕСНЯ

НАРОД ОСВОБОЖДЕННЫЙ

КОСОВИЦА

ЗАМОЧНАЯ СКВАЖИНА

«Сердце бьется шибко, шибко…»

СВОБОДА

ПАМЯТИ СЫНА

I. «Был у нас такой мальчонок – Бог увел его от нас…»

II. «Вырастал наш Павел крепким; был спокоен, много спал…»

III. «С революцией настала Павлу новая пора…»

IV. «Так роман был первый начат, и конца роман не знал…»

V. «Провожали гроб ребята и девули без числа…»

AD ROSAM PER CRUCEM

ПОДРАЖАНИЕ КАМПАНЕЛЛЕ

СЛЕПОЙ

ВЕЧНОЕ. Сонет

АИД

ВОРОБЬИ

УБЕЖАЛИ

«Я новеллы нынче слушал…»

«Во тьме, меж нами, в ночь беззвездную…»

«Пятидесятый день меж этих мрачных стен…»

ПЕСНЯ ЮРОДИВОГО

«Кругл и розов. Взор сияет…»

«Мы двое вышли из тюрьмы…»

КРУЧИНА

«Издалека мертвил я благодать…»

«Он нездоров – и стал вдвойне нам дорог…»

«Причалили… И брызги влажной пыли…»

ПЕРЕКАТИ-ПОЛЕ

ДВА СОНЕТА

1. «Лик Спаса моего я подниму ль, склоняясь…»

2. «В руке Твоей я только ком земли…»

«О новом смертнике мы слышим каждый день…»

«Мои часы ведутся без ошибки…»

«Ты пишешь и слезу роняешь на листок…»

«Жизнь сердца жаждет вечной перемены…»

УДАВЛЕННИК

СНОВИДЦЫ

БЛИЗКИМ

НА СМЕРТЬ С.С.Р.

НА СМЕРТЬ С.С.Р.

1. «В дали веков у склонов Этны жгучей…»

2. «Ты рождена голубкой нежной…»

«Я сквозь железом кованную дверь…»

ЗИМНЯЯ БУРЯ

ПЕРВАЯ ЛЕКЦИЯ В ТЮРЬМЕ. Сонет

ПЯТЬ РАН БОГОМАТЕРИ (К циклу медитаций)

1. «В заветный день Перворожденный Богу…»

2. «О, дивный Отрок, мудрыми словами…»

3. «Послушай, мать. Ликует сила злая…»

4. «Вот тело обнаженное белеет…»

5. «Родимый Сын, не ты ли предо мной…»

ADLER LIED

ОСТРОВ ЮЖНЫЙ

I. Очи земли

II. Прогулка

III. Красная роза

IV. Психея

БАЛЕТ ИЗЫ ВАЛЛАТ

IV

«Над сдвигами бровей рубцы глухого сплина…»

ВОЗОК

«Поэты роскошной Пальмиры!..»

«Если ливень промчится стремительный…»

ДЕТИ

ТЕБЕ

МАРГАРИТЕ

СВОИМ

«По коридору печки трещат, и, близ огней…»

ДИМЕ ИЗ ТЮРЬМЫ

ГИМН ИЗ ТЮРЬМЫ

ПРИЛОЖЕНИЯ

Вячеслав Иванов. ПРЕДИСЛОВИЕ <К СБОРНИКУ «СТИХОТВОРЕНИЯ: ЭЛЕГИИ, ОДЫ, ИДИЛЛИИ» СПб.: Оры, 1909>

ВАЛЕРИАН БОРОДАЕВСКИЙ. ВОСПОМИНАНИЯ О А. БЛОКЕ

МАРГАРИТА БОРОДАЕВСКАЯ. О МОИХ ВСТРЕЧАХ С ПИСАТЕЛЯМИ

ДОПОЛНЕНИЯ

АНДРЕЙ БОРОДАЕВСКИЙ. ПРОПАЖА, ИЛИ АЛЬБОМ МОЕЙ БАБУШКИ

ЕЛЕНА ГЛУХОВА. «ДУХОВНЫМ ГОЛОДОМ ТОМИМЫЙ…» (Послесловие)

ПРИМЕЧАНИЯ

Фотографии

Примечания