Иосиф Гольман

Не бойся, я рядом

1

Мужчина шел неторопливым, но уверенным шагом, явно осознавая, куда и зачем идет.

Одет он был по-летнему, однако не как молодежь – легкомысленные майки да шорты, а довольно солидно: в костюме, соответствующей рубашке. Разве что – по случаю лета – без галстука.

Ну так и вид у него был не молодежный – к сорока товарищ либо подобрался, либо даже слегка перешагнул. Причем возраст свой не скрывал: никакой борьбы с уже оформившимися залысинами. Да и живот при надлежащем тщании и радении мог бы быть слегка поменьше.

Хотя, конечно, лысым или расплывшимся данного товарища назвать было бы неправильно. Точнее – преждевременно: еще лет десять в том же направлении – вот тогда да. Но это лет через десять, не раньше.

В правой руке мужчина нес сумку из плотной темной материи. Не слишком большую, слегка вытянутую в длину. Очевидно, что-то в ней было весомое, потому что во время ходьбы он едва заметно наклонялся в сторону груза.

Мужчина шел через почти безлюдную липовую аллею. Деревья за десятки, а то и сотни лет здесь так разрослись, что июньское солнце – был самый долгий день в году – с трудом прорывалось сквозь кроны, и то лишь раздробленное на тысячи мелких солнечных зайчиков. Зайчики весело скакали по изредка проходившим внизу людям, но жар от такого солнечного обстрела был несравним с ощущениями, которые испытываешь на открытом месте.

Народу на аллее и в самом деле было немного: врачи работают, для посетителей – неприемный час, а больные – те, кто по физическому состоянию мог бы прогуляться по тенистым больничным дорожкам, – пока еще на процедурах и обследованиях. Вот пройдет обед, потом сон, тогда и появится на здешних «терренкурах» страждущая свежего воздуха публика.

А пока что мужчина шел почти в полном одиночестве, даже дорогу не у кого спросить.

Хотя уже есть у кого: бабка в застиранном несвежем халате собралась пересечь аллею, подойдя по узкой боковой тропке. Она переваливалась на больных ногах, как утка, да еще катила перед собой тележку с горкой постельного белья.

– Не подскажете, как мне морг найти? – спросил мужчина бабку, скорее всего – санитарку одного из больничных корпусов.

– Патологоанатомическое отделение, – важно поправила медработница, но дорогу указала: отдельно стоявший небольшой корпус уже проглядывал сквозь деревья.

Через минуту мужчина был около его главного входа.

Корпус был невелик, здесь же никого не лечили; оба его серо-белых этажа были сложены из панелей. Перед главным входом располагалась небольшая заасфальтированная площадь. Утром на ней скапливалось по три-четыре – а иногда и больше – похоронных автобуса, привезших заплаканных родственников забирать тела близких. Сейчас ни одного катафалка не было: все они уже разъехались по своим печальным делам – по подмосковным кладбищам.

Эти соображения машинально возникли в мозгу мужчины, но как-то мимоходом, никоим образом не задев. У него было собственное дело, поэтому не наблюдалось никакого желания думать о делах чужих.

Он уже поднимался по широким бетонным ступеням, однако те вели к двум дверям сразу.

Мужчина на мгновение задумался.

Одни двери, справа, были явно более широкими, в две створки. Значит, через них выкатывались носилки или выносились гробы после гражданской панихиды.

Получалось, что ему – в другие, которые левей.

Он зашел в здание; звонить в расположенный рядом звонок не пришлось, дверь была открыта.

Поднялся на второй этаж; на первом никаких входов-выходов не было, видимо, он весь был доступен только с нижнего этажа.

Со следующей площадки, наоборот, можно было войти сразу в четыре двери.

Мужчина на секунду задумался, но и здесь загадка решилась сама собой: три из них были заперты. «Как будто рука какая-то ведет», – невесело подумал мужчина.

А вот и первый сотрудник появился.

Женщина.

Не первой, как говорится, молодости. Хотя, может быть, чуть моложе нежданного посетителя. Белый строгий халат. Колпака нет, поэтому видны русые волосы, уложенные в аккуратную прическу. И такое же аккуратное, чистое, уместно строгое лицо.

– Вы кого-то ищете, мужчина? – спросила она.

– Простите, а где здесь… – Тут посетитель замялся, затруднившись с подбором нужного слова.

– Что именно? – Медичка явно куда-то спешила, и ее раздражал незваный и ненужный гость.

– Ну… операционный зал, наверное, – наконец подобрал он подходящий термин. – Где вы тела режете.

Лучше бы он остановился на первом определении, без уточнений.

Миловидное лицо женщины стало еще суше.

– Мы тела не режем, – жестко сказала она. – Мы проводим исследования.

– Ну, хорошо, пусть исследования, – примиряюще поправился гость. – Так где этот зал?

– Вам туда нельзя, – заканчивая разговор, сказала врачиха. – Поэтому не важно, где это помещение. Еще есть вопросы?

– Мне можно, – не согласился мужчина. Он поставил сумку на пол, расстегнул молнию и достал оттуда не слишком большую металлическую штуковину.

Женщина ахнула и замерла.

Не надо было быть военным специалистом, чтобы понять смертоносность изъятого из сумки устройства: вороненая сталь недлинного ствола, выступающая рукоятка затвора, небольшой, тоже из металла, приклад.

Мужчина с характерным клацающим звуком вставил в гнездо стальной магазин с патронами.

– Мне нужно, – негромко повторил он. – Проводите меня, пожалуйста.

Женщина не двинулась с места, не спуская глаз с дульного среза. Испуг явно сковал ее мышцы.

– Не волнуйтесь, – только теперь сообразил мужчина. – Это не для вас. Вам ничего не грозит. Просто проводите меня в зал.

– А для кого? – Похоже, женщина начала выходить из ступора.

– Не важно, – ответил посетитель. И повторил: – Вам ничего не грозит. Пойдемте.

Женщина медленно отодвинулась от окрашенной в казенную зеленую краску стены, повернулась и пошла по коридору.

– Пойдемте быстрее, – поторопил ее мужчина, не желавший никаких лишних встреч.

– Сегодня здесь больше никого нет, – угадав его мысли, сказала женщина. – Кто отпросился, кто в отпусках.

И снова спросила:

– Зачем вы это делаете? В отделении – ни денег, ни наркотиков. Ни больных, – после паузы почему-то добавила она.

– Ну, один-то есть, – тихо хмыкнул мужчина.

Однако врачиха услышала.

– Вам нужна помощь? – спросила она.

Странно, но ее испуг явно проходил. Видимо, возникновение потенциального пациента снова делало ее врачом, а не потерпевшей. Хотя какие в ее отделении пациенты?

– Да, мне нужна помощь, – раздраженно ответил гость. – Проводите в зал – это и будет помощь.

– А что вы будете делать в зале? – начиная догадываться, спросила врачиха.

– Не ваше дело, – откровенно грубо ответил мужчина.

Некоторое время они шли молча – здание оказалось довольно длинным.

Наконец добрались до широкой металлической двери.

– У меня ключа с собой нет, – вдруг сообразила докторша.

– А сразу вы этого не знали? – разозлился мужчина. Он явно терял даже свое внешнее спокойствие.

– Послушайте, как вас зовут? – неожиданно спросила она.

– А это важно? – огрызнулся тот.

– Для меня да, – спокойно ответила докторша. – Меня, например, Татьяна Ивановна зовут. А вас как?

– Меня – Олег. Олег Сергеевич. – Мужчина точно не хотел представляться. Он вообще ничего сейчас не хотел, кроме как поскорее закончить начатое. Но чертово воспитание заставляло автоматически воспроизводить привычные ритуалы общения.

– Олег Сергеевич, – тихо сказала врачиха, – вы сейчас взволнованы. Давайте лучше поговорим в моем кабинете.

– А вы не боитесь? – криво улыбнулся мужчина. – В вашем кабинете, с сумасшедшим и «Сайгой».

– А сайга при чем? – уточнила дотошная докторша.

– Это карабин. У меня в руке. Он заряжен.

– А сумасшедшим вы, видимо, считаете себя, – то ли спросила, то ли просто сказала женщина.

– А вы не считаете?

– Пока вы все делаете разумно. – Теперь она была совершенно спокойна. – Не хотите крови и любопытных у себя дома.

Произнесла – и мгновенно поняла, что угадала.

Мужчина аж дернулся, но, сдержавшись, тему не поддержал:

– Пойдемте за ключом, отдадите его мне, дорогу я уже знаю. Где ключ?

– На доске у входа.

– Там точно никого нет?

– Точно, я же сказала.

– Тогда пошли.

Они проделали практически весь путь, теперь в обратную сторону.

На доске, перед столом отсутствующего дежурного, действительно висела доска с ключами.

– Какой? – спросил мужчина.

– Номер шесть, Олег Сергеевич, – покорно сказала докторша.

Мужчина присмотрелся: над ключом была табличка с надписью «Прозекторская».

Не обманула.

Он снял ключ с гвоздя – старый, длинный, с двумя бородками – и повернулся спиной к женщине. Чего-чего, а внезапного нападения с ее стороны он точно не опасался. Да и кого опасаться человеку, спокойно и методично воплощавшему такой замысел?

«Хотя насчет «спокойно» было бы преувеличением», – подумал мужчина. И еще подумал, что, если бы сейчас на него напали и отняли ружье, он, может быть, не очень сопротивлялся.

Подумал и тут же вспомнил сегодняшнюю бессонную ночь. И вчерашнюю. И позавчерашнюю.

А еще он вспомнил тоску – гложущую душу, убивающую всякое желание жить, – вроде бы отступившую после того, как решение было принято.

Нет, лучше все довести до конца.

Он шел уже знакомым путем к прозекторской, как вдруг почувствовал за спиной шаги.

Повернулся, не выпуская ружья из рук – так и есть, врачиха шла за ним. Короткий ствол карабина теперь смотрел на нее.

– Ну и кто из нас сумасшедший? – недобро улыбнулся мужчина. – Зачем вы идете?

– Вам плохо, – сказала докторша. – А я врач.

– Идите обратно, – сказал мужчина.

– Не могу, – беспомощно развела руками женщина. – Я клятву давала. Гиппократа.

– О господи! – простонал тот. Но больше ничего говорить не стал, пошел дальше в немом сопровождении докторши.

Дверь открылась сразу.

В первом помещении никаких операционных столов не было. Кушетка, два обычных письменных стола и открытая дверь в туалетную комнату.

А вот следующее уже было похоже на операционный зал. Разве что не очень современный, без всех космических приспособлений, анестезирующих и поддерживающих жизнь больного во время операции.

Зато было много света, пластика и нержавеющей стали.

– Плохой антураж, – сказала за спиной врачиха. – Не это должен видеть человек в последний миг своей жизни.

– Вы что, издеваетесь? – разозлился мужчина. Он уже откинул назад сложенный приклад, служащий одновременно предохранителем, и явно не собирался менять планов.

– Послушайте, Олег Сергеевич, – стараясь быть спокойной, снова вступила докторша, – вы вправе распоряжаться своей судьбой.

– Спасибо, – галантно поблагодарил он. – Я тоже так думаю.

– Но вы не вправе ломать судьбу близким. Вы представьте, как жить жене, чей муж застрелился!

– У меня нет жены, – спокойно ответил Олег Сергеевич, клацнув затвором. Патрон ушел в патронник.

– Дети самоубийц по сравнению с обычными вдвое чаще становятся самоубийцами! – Она повысила голос.

А он, отвечая, не повысил:

– У меня нет детей.

– А родители?

– У меня нет родителей.

– Но кто-то же, черт возьми, у вас есть? – Она уже почти кричала. – Вы же не один на свете? Кому-то ведь вы по сердцу этим выстрелом ударите?

Мужчина на мгновение задумался.

– Да. Наверное, некоторым будет неприятно. Но сердце точно никому не разобью.

– А про меня что скажете?

– А что про вас? – Он даже удивился. – Вы – случайный свидетель. Психов не видели? Вас в дурдом на практике не водили?

– Водили! Ну пожалуйста, не делайте этого! Я брошусь на вас!

– Пожалуйста, не делайте этого! – Он машинально повторил ее слова. – Мне придется причинить вам боль и вытолкать из помещения.

– Хорошо, но давайте хотя бы поговорим. – У нее начал дрожать голос. – Нельзя же так!

– Не о чем нам говорить, – устало сказал он. – Все сказано. Пожалуйста, уйдите, я прошу вас.

Он вдруг почувствовал, что не хочет делать неприятное этой усталой, не слишком красивой, но, видно, неплохой женщине.

– Пожалуйста, выйдите, – еще раз повторил он. – Это мое дело, мое решение. Оно вас не касается.

– Но это невозможно, – сказала она. – Так нельзя.

По ее лицу он понял, что она решилась на действие.

Что ж, он тоже решился.

Он быстро поднял карабин, развернул коротким стволом к себе, приставил ко лбу и нажал на спуск.

Женщина не успела.

Она схватилась за цевье, когда щелчок, оглушительный в тишине пустого здания, уже прозвучал.

Она охнула.

Его лицо тоже исказилось гримасой. Руки безвольно опустились.

И всё.

«Сайга» оказалась у докторши, она держала карабин поодаль, на вытянутых руках, явно боясь оружия.

Как его разрядить, она тоже не знала.

– Говорил же продавец, дерьмо эти картонные гильзы, – тихо сказал мужчина. – Нужно было брать металлические.

– Я вам его не отдам, – прижимая ружье к себе, сказала женщина.

– Не волнуйтесь. Я не буду повторять, – сказал он. – Духу не хватит. Весь вышел.

– И слава богу. Понимаете, нет таких причин, чтобы здоровый человек сам себя убивал. Нельзя так.

Она отложила ружье в сторону, взяла враз обессилевшего Олега Сергеевича под руку и повела его в первую комнату, к кушетке.

– А если нет причин, чтобы жить? Тогда как? – спросил он, бессильно опустившись на кушетку. Из его глаз текли редкие слезы, он смахивал их ладонью, потом – салфеткой, которую подала ему Татьяна Ивановна.

– Не думайте сейчас об этом, вам надо просто полежать.

– Как не думать? Представляете, каково не знать, зачем живешь?

– Но я тоже не знаю, зачем живу. – Врача переполнила жалость к этому измученному человеку. Она погладила его по волосам.

– А что такое тоска смертная, вы знаете?

– Я знаю другое. Не вы себя родили, не вам и убивать, – сказала она и обняла Олега за плечи. – Завтра, быть может, вы на все посмотрите иначе. А если бы эта дрянь выстрелила, завтра бы у вас просто не было.

– Вы думаете? – Он, как маленький, прижался к ее груди. Она обняла его крепче.

Как все происходило дальше, почему и, главное, зачем, они вряд ли смогли бы объяснить. Но мужчина обнял женщину, потом начал ласкать ее руками и искать ее губы.

Докторша не сомневалась, что отшатнись она – и продолжения не будет.

Она не отшатнулась. Наоборот, теснее прижалась к нему, легла рядом на узенькую кушетку и сама расстегнула пуговицы халата.

– Вот теперь действительно ужас, – сказал, приходя в себя, Олег. – Мало того, что на ваших глазах стрелялся, так еще и…

– Второе решение – не ваше, – прохладно сказала Татьяна. Она, не смущаясь его, одевалась, на глазах становясь той докторшей из первых мгновений их знакомства.

– Видно, я слишком перетрусила, и эмоции вырвались таким образом. Вам не в чем себя винить.

– Я не виню, – сказал он. – Мне просто стыдно.

– Опять не в тему. Мы взрослые люди. И профессия у меня несколько… циничная. Кстати, ружье я вам сегодня не отдам, уж простите.

– Я понял, – вздохнул Олег. – Значит, следующая встреча возможна?

– Но не в нынешнем контексте, – усмехнулась докторша. – И еще: обещайте мне повстречаться с человеком, телефон которого я вам дам.

– Психиатр? – догадался Олег.

– Угадали, – улыбнулась Татьяна. – Марик – талантливый доктор. Может, даже гениальный. Уверена, вам станет легче.

– Он – ваш муж? – Чутье Олега из-за всех передряг сильно обострилось.

– Был, – коротко ответила Татьяна. – Не сошлись характерами. Пытался все время меня лечить, – снова улыбнулась она. – Но как врач Марк Вениаминович – лучший. Да и человек весьма нетривиальный. Обещаете мне, что пойдете к нему?

– Обещаю, – сказал Олег. Все происшедшее теперь казалось ему извращенным сном, который поскорее хочется забыть.

Разве что Татьяна Ивановна была исключением.

Уже уходя, в дверях, Олег вдруг остановился.

– А… – начал было он, но запнулся.

– Что «а»? – спросила она.

– Зачем вы всё это сделали? Потому что вы меня спасали?

Она посмотрела на него и, что для этой дамы было нехарактерно, неожиданно рассмеялась:

– А вы всегда понимаете, что и зачем вы делаете?

2

Теперь он волновался, что безнадежно опаздывает на работу.

Это даже было в некотором роде забавно.

Только что столько всего произошло, и на тебе: он ощутимо боялся предстоящей беседы с Львом Игоревичем, главным редактором их издания: тот просил его прийти пораньше. Надо же, нажать на спуск «Сайги» – чтобы гарантированно оставить половину собственной головы на стенах морга – не побоялся. А, опоздав, беседовать с Петровским страшно.

«Хорошо, – сам себе сказал Олег Сергеевич, – давай проанализируем эту ситуацию. Почему страшно-то?»

Что может сделать Петровский ему, боящемуся?

Обругать – вряд ли. Лев Игоревич – человек вежливый и деликатный.

Снизить зарплату, лишить премии?

Нет, по тем же соображениям. Да и размер редакционной премии никак не влиял на прожиточный минимум Олега Сергеевича.

Уволить?

Тоже невероятно. Во-первых, кто ж в нынешних условиях пойдет на его место?

И во-вторых, Олег Сергеевич точно знает: он – лучшее перо в их научно-популярном журнале. А если отбросить привычную для Олега Сергеевича скромность, то, может, не только в их журнале. А еще во многих других.

Потому что пишет Олег Сергеевич Парамонов действительно здорово: легко, понятно и увлекательно, как и должно писать авторам научно-популярного журнала, издаваемого Российской академией наук.

Несмотря на скромность, подобные размышления Парамонову были приятны. Они ласкали усталый, истерзанный болезнью мозг и делали беспросветную жизнь чуточку терпимее.

Впрочем, не более того.

Кстати, когда Олег Сергеевич задумался над словами врачихи, судорожно выискивая в памяти людей, которых напряжет его безвременная и необъяснимая для окружающих смерть, он вспомнил как раз Льва Игоревича.

Тот точно бы расстроился. Может, даже всплакнул бы на похоронах. И не только потому, что – сам не очень пишущий – весьма чтил парамоновский писательский дар. Он и мозги его ценил, за последние двенадцать лет, столько они проработали вместе, сделав Олегу Сергеевичу не одно предложение карьерного роста. Правда, все тщетные.

И Ольга Анатольевна тоже наверняка расстроится, их художественный редактор. Она же – по мизерным академическим штатам – технический редактор и корректор их издания. Очень расстроится.

Будина – одинокая, симпатизирующая ему женщина, не раз пытавшаяся сблизить их жизненные курсы. И ни разу не обидевшаяся на неудачу очередной попытки.

И художник расстроится, Василий Иванович. Кличка, понятное дело – Чапаев. Причем не столько за имя-отчество, сколько за характер. Талантливый в своем деле абсолютно, он иных мнений, кроме парамоновского, при оформлении журнала и статей вообще не терпел. Парамоновское – терпел: наверное, сказывалось уважение к человеку с семью языками (включая никому не нужный и изученный просто из спортивного интереса суахили). А может, вполне прагматичное желание услышать совет от специалиста, побывавшего, наверное, в большинстве главных художественных музеев мира.

Нет, пожалуй, многие расстроились бы, не случись у «Сайги» осечки, вдруг понял Олег Сергеевич. И нельзя сказать, чтобы это открытие было ему безразлично. Нашла-таки врачиха – в экстремальных, можно сказать, условиях – к нему подходец.

Что ж, Парамонов всегда с уважением относился к профессионалам. А эта женщина скорее всего и была профессионалом высокой пробы. И Марик ее – точнее, Марк Вениаминович – судя по всему, тоже такой. Может, и вправду стоить сходить?

При мысли о визите к Марику ему опять стало стыдно за случившееся продолжение неудачной суицидальной попытки.

Но что сделано, то сделано.

Кроме того, сейчас его все-таки больше волновала предстоящая встреча с главредом, и после переключения на эту мысль Парамонова вновь затопило потоком отрицательных эмоций, а точнее, страхом, плавненько этак переходившим в панику.

Нет, логический анализ, к несчастью, здесь не работал абсолютно.

Что и доставало умного и образованного Олега Сергеевича больше всего: когда жизнь становилась невыносимой, а логический анализ не мог объяснить почему. То есть некие внешние поводы обнаруживались, но, по всем размышлениям, они никак не тянули на истинную причину столь тягостного состояния его психики.

Настроение опять упало.

Последние три дня – после того, как было принято решение об уходе, – ему стало легче. Теперь же осечка «побочного детища» знаменитого оборонного завода вновь возвращала Олега Сергеевича на круги своя.

Что в его положении означало на круги ада.

3

Татьяна Ивановна Логинова после визита незнакомца с ружьем войти в курс обычных дел так и не смогла.

А потому, предупредив замглавврача, просто закрыла «лавочку» поворотом такого же старинного двухбородочного ключа, как и тот, который был описан ранее.

Никаких срочных пациентов в ее отделении более не предвиделось. Если же кто-то уйдет из жизни в лечебных корпусах, то врачи констатируют смерть и отвезут тела в морг сами. На этот случай дежурный ключ у них имелся.

Необходимые же в подобных ситуациях действия будут проведены на следующий день, когда и Татьяна Ивановна слегка подуспокоится, и ее коллеги выйдут – кто из так быстро пролетевшего отпуска, кто после простуды или отгулов. Завтра вместо нее одной здесь будут трудиться сразу четверо. Так что справятся с любыми возможными задачами.

Она спустилась вниз, к своему синенькому «Логану» и села за руль.

Еще не включив двигатель, вспомнила про Марика. Достала сотовый телефон, быстро набрала номер.

– Танька, ты? – обрадовался бывший муж. Они точно расстались не врагами. Скорее друзьями, уставшими от бесконечно долгой дружбы, знакомы-то были с детства, еще с летних дачных каникул.

– Я, – устало сказала Логинова. – Слушай, Марк, я тебе пациента нашла.

– Спасибо, – поблагодарил доктор. – Хотя в кризис их и так навалом. Бизнесмены закрывают предприятия – и прямиком ко мне, – хохотнул собеседник.

– Тут все похуже, – сказала Татьяна. – Он ко мне в морг стреляться пришел. С ружьем.

– Достоверная попытка? – посерьезнел психиатр.

– Достовернее не бывает. Практически осуществил. Осечка случилась с патроном. В общем, я к тебе еду.

– Приезжай, Танюшка, – сказал Марик. И тут же взгрустнул: – Хоть и не люблю я суициды.

Это верно. Ничего грустного Марик не любил.

Татьяну всегда удивлял его выбор профессии. Ну ладно, медицина – хотя и это было необязательно. Но с его врожденным легким отношением к жизни («гедонизмом, практически», – про себя улыбнулась Логинова) – и пойти в психиатрию! Там, где тяжелые заболевания лечились почти так же сложно, как в онкологии. И кстати, ненамного реже угрожали жизни пациентов: Татьяна вспомнила свое изумление, когда впервые вычитала в учебнике, что до пятнадцати процентов больных эндогенной депрессией кончают жизнь суицидом. Это ж каждый шестой! А их – сотни тысяч.

Недаром спроси любого – и любой вспомнит известные ему случаи самоубийства. Не только, как говорят, публичных людей (а эти болезни не щадят и самых успешных), но и в своем собственном, узком кругу.

У самой Татьяны две подружки – пусть и не самые близкие – ушли из жизни в один день. Связались веревкой вместе и прыгнули с крыши двенадцатиэтажного дома. Говорили – что-то там начитались, какого-то вредного фэнтези.

И всё это – в девятом классе, когда им было по пятнадцать лет!

Нет, Логинова и тогда уже была вдумчивой девочкой, не поверившей, что вот прочел книжку – и с крыши. Здесь все было гораздо глубже и непонятней.

А она с детства терпеть не могла принципиально непонятного. Может, потому и специальность медицинскую себе такую выбрала. Пусть все усмехаются, но именно ее диагнозы – самые точные.

Кстати, это стандартная ошибка – считать, что патологоанатомы имеют дело только с умершими. Они еще и очень даже живым успевают помочь. Скажем, при опухолях диагностический препарат тоже попадает в их руки. И здесь от диагноза зависит уже не репутация доктора, а жизнь пациента.

Логинова наконец завела свой «Логан» – Марк давно предлагает помочь ей с новой машиной, но Татьяну и эта вполне устраивает: не красотка, конечно, зато надежна и ненапряжна в эксплуатации.

Как всегда, синенький пузатик завелся мгновенно и немедленно закрутил свои небольшие колеса. Дежурный на воротах кивнул, открывая дорогу, и тут же отвел глаза. Логинова уже привыкла, что ее профессия вызывает у людей противоречивые чувства.

Ее это не волнует.

4

Главред даже не заметил, что лучшего журналиста издания полдня не было на работе. Он помахал рукой входившему Парамонову, не переставая трепаться по телефону – судя по широкой улыбке, о чем-то очень приятном.

Олег Сергеевич был слегка разочарован. Не расстроен, а именно разочарован.

Вот так всегда.

Боязнь, страх, паника чего-либо – очень даже настоящие. До дрожи, до тошноты.

А потом, когда выясняется мнимость проблемы – а то она и так, с точки зрения логики, была неясна! – никакой радости. Как будто это не он совсем недавно так мучительно переживал.

В прошлом месяце Парамонов проходил флюорографическое обследование – что-то там стукнуло у издательского начальства, и к их огромному зданию, где трудились редакции десятков научных и научно-популярных журналов, подкатили специальный автобус, через который прогнали всех, бывших в данный момент на работе.

Называется «забота о людях». И не только называется, но именно ею и является: как известно, даже рак не фатален, обнаружь его в начальной стадии.

А вот если в заключительной – очень даже фатален.

Поэтому особо веселящихся на пути во всевидящий автобус среди редакционных сотрудников не было. Но и особо паникующих – тоже. Потому что нормальный человек как устроен: пока не обнаружили, что ты болен, – ты здоров.

Олег Сергеевич же устроен иначе: пока не обнаружили, что он здоров, – он ощущает почти то же, что и те, у кого нашли нечто ужасное.

А настоящий ужас заключается в том, что проникнуть во все сразу кусочки организма никакая, пусть и самая современная, медицина не в состоянии. И если для других это обстоятельство – «презумпция» их полного здоровья (мол, «не пойман – не вор»), то для Олега Сергеевича – ровно наоборот.

С дрожью в коленях – причем не фигурально выражаясь, а прямо. С кружением в голове и горькой сухостью в горле. Весь средоточие того, что в психиатрии называют «панической атакой».

Но вот провели процедуру. Худред Ольга сумела инициировать получение быстрого результата – она, в общем-то, понимала, пусть и не в деталях, что творилось в душе у интересовавшего ее мужчины.

Результат, как и следовало ожидать, был хорошим: на снимке – никаких непонятных затемнений в исследованных областях.

Парамонов сразу воспрял духом – он же не идиот, буквы читать умеет.

И опять не надолго.

Причем снова – по двум причинам сразу.

Первая: а вдруг снимки банально перепутаны? И его, настоящий, как раз и несет на себе в прямом смысле слова черную метку в какой-нибудь самой важной доле легкого.

Вторая причина была даже хуже первой. Безнадежней, по крайней мере.

Потому что с первой еще можно было как-то бороться: например, пересдать анализ. А чтобы мысль об ошибке ушла полностью – пересдать его дважды, причем в разных местах. Раньше, когда Парамонов был моложе, он так и делал, снова и снова проходя через пугающее ожидание, но с тремя одинаковыми результатами в руках уже точно уверившись в отсрочке страшного приговора.

Теперь не делает, потому что испуг ожидания – настоящий, а радость от отрицательного анализа – слишком кратковременная и обманчивая.

Если не нашли опухоль в легком, она вполне может гнездиться в желудке. Или в позвоночнике. Или еще где-нибудь, благо у человека органов до черта, и практически каждый может стать колыбелью его убийцы.

Да и в том же детально исследованном легком эта мерзость все равно может возникнуть.

Не будешь же проверяться каждые три недели!

Короче, человеку с «презумпцией» наличия где-то (неизвестно где!) смертельного недуга нет никакого смысла вообще ходить к врачам. Спокойствия все равно не достичь, а время ожидания результата здорово расшатывает и без того нежелезные нервы.

Вот он к врачам и не ходит. Почти принципиально.

Если не считать походом к врачу сегодняшний эпизод…

5

Еще через полтора часа – неплохой результат для нынешних московских пробок – Татьяна Ивановна подъезжала к отлично знакомому ей подмосковному поселку. Не из тех новостроев, которых за последние годы воздвигли тысячи. В этих, старых, мало того что люди были объединены профессиональной общностью, так еще и друг друга поколениями знали.

Конкретно этот поселок был основан медиками. Землю им выделил то ли Моссовет, то ли еще какая-то структура, но навсегда и бесплатно: в советское время землей открыто не торговали. Строились кто как умел, благо в дачном поселке не было столь жестких ограничений, как в более низких по социальной иерархии – садоводческих.

Здесь и участки были побольше, и дома покрасивее. Хотя, конечно, несравнимо скромнее, чем нынешние новорусские дворцы.

Зато – сосны во дворах. Теперь уже почти вековые. И пока сохранившиеся деревянные, только сильно почерневшие, большие дома, еще с тех, стародачных времен.

Ветер перемен, понятное дело, и здесь порезвился.

Довольно большой дом, построенный покойным отцом Татьяны, пришлось продать: московская однокомнатная квартирка оказалась нужнее.

Дома, построенного отцом Марика – талантливейшим кардиохирургом Вениамином Лазманом, – уже тоже не было на космической карте Гугла. Но Марик и не думал его продавать – и деньги у него всегда были, и квартир московских хватало. Дом был уничтожен самолично Марком Вениаминычем, точнее, нанятыми им таджиками. Что даже послужило причиной маленького домашнего скандала: имеются в виду не трудовые отношения с восточными гастарбайтерами, а слом старого жилища.

Татьяна, тогда еще законная жена Марика, считала, что это свинство – разрушать дом, построенный отцом, при живом его строителе. Она отлично представляла, сколько сил эта стройка стоила Мариковому папаше – при тогдашнем-то всеобщем дефиците! И сколько своих и без того нечастых выходных провел выдающийся кардиохирург с пилой и молотком во все умеющих руках, пока стройка века была завершена.

Конечно, дом получился хоть и немаленький, но – как бы это приличнее сказать – самопальный. С проектом, забацанным по ходу строительства непосредственно на коленке у подрядчика. И с материалами, которые смогли тогда найтись.

Так что теоретически Марик, освобождая ставший бешено дорогим участок от хлама прошлого, был прав. (Отец, кстати, новострой сына всячески одобрил, хоть и уехал на год в Москву, чтобы не видеть гибель своего неказистого детища.) В новом же доме-шале, в котором для него и комната с кабинетом были запроектированы, Вениамин Гедальевич пожить не успел – умер накануне новоселья.

В общем, во всем был прав Марик. Однако именно после истории со старым домом Татьяна ушла, решив больше не мучиться взаимокоррекцией своих и Мариковых взглядов на жизнь.

Марик тогда жутко расстроился, распсиховался даже, в истерике обещав сжечь шале, если Татьяна к нему не вернется. Но Логинова решила: достаточно. Бывшего мужа было, конечно, сильно жалко, однако в его угрозы она не очень верила: попереть против здравого смысла Марик мог только в состоянии аффекта. А этого-то Марк Вениаминович, высокопрофессиональный психиатр, имеющий доступ ко всем самым современным препаратам, наверняка и не допустит. Так что стоять теперь и в самом деле очень красивому шале вечно.

А вот и предмет воспоминаний нарисовался.

Красавец-дом – трех-? четырехэтажный? – даже проглядывая через высоченную ограду, представал безусловным произведением архитектурного и строительного искусства. Этот «домик» и где-нибудь под Цюрихом смотрелся бы не менее впечатляюще.

«Молодец, Марк», – вынуждена была констатировать Татьяна Ивановна. Против очевидного не попрешь – домище замечательный. Что, впрочем, ни на йоту не меняет ее тогдашней оценки событий: сносить старый дом при живом Вениамине Гедальевиче не следовало. Вот и все.

Марк встречал бывшую жену у ворот.

– Может, хватит уже на этой лайбе ездить? – упрекнул он ее. – Хочешь, «вольву» мою возьми. Хочешь, еще что-нибудь купим.

– Марик, я живу на свою зарплату, – прикрыла ненужную тему Логинова, а чтобы не обижать лишний раз бывшего мужа, смягчила жесткий смысл сказанного – мягко дотронулась до его руки.

И тут же пожалела об этом; Марк дернулся, а лицо его стало, как у ребенка – обиженным и надеющимся одновременно.

Сейчас скажет что-нибудь типа «Может, не будем заниматься ерундой?». Или: «Давай начнем все заново, мы же любим друг друга».

Конечно, любим. Прямо как брат с сестрой. Но нельзя же спать с братом!

Чтобы не допустить развития неприятной темы, Татьяна спросила:

– А где твоя девушка?

– Какая? – не врубился Марик.

Значит, у него их много.

Как ни странно, прожив в официальном браке тринадцать лет – и немало до этого в неофициальном, – ревности к его возможным новым подругам Татьяна не испытывала. Наоборот, их постоянное присутствие сделало бы ее жизнь легче. А так – неприятное ощущение, что оставила несовершеннолетнего, одного в большом городе.

– С Аленой мы расстались, – нехотя сказал Марик. – Больше постоянных нет.

– Почему расстались? – спросила Татьяна.

– Она очень хотела замуж. А я – не очень.

– Ну и зря. Любая девушка в конце концов очень хочет замуж. А Алена – неплохая девушка. По крайней мере, если б ты с ней остался, я бы была за тебя спокойна.

– Так ты за меня волнуешься? – спросил, заметно напрягшись, Марик.

– Бывает, – созналась Логинова.

И предупреждая ненужные, на ее взгляд, объяснения, предложила:

– Давай не будем на эту тему. Ничего не изменилось. Ни у тебя, ни у меня, ни у нас.

Марик тяжело вздохнул и повел Татьяну в гостиную.

Хоть и не любила Логинова это жилище, но не могла в очередной раз не отметить вкуса архитектора и интерьерных дизайнеров.

Все здесь было гармонично.

Не красиво даже, у красоты есть такое уязвимое место, как предпочтения наблюдающего, а именно гармонично.

Любишь ли ты хай-тек, барокко или модерн – гармония одинаково понятна и приятна любому глазу.

– Замечательный у тебя дом, Марик, – сказала она.

– Жалко, что папа не успел в нем пожить, – сказал, вздохнув, экс-супруг.

– Жалко, – согласилась Татьяна. Она очень уважала своего свекра – и как врача, и как человека.

– Ты была права. Наверное, надо было дождаться, когда папы не станет, – вдруг сказал Марик. – Мы ведь уже знали диагноз.

– Не мучай себя. Все равно теперь ничего не изменить. – Татьяне вдруг нестерпимо захотелось погладить его по коротко стриженной макушке.

Она даже вспомнила, когда впервые это сделала.

Мальчишки с соседней улицы отняли у Маркони – такая у него была кликуха – велосипед. Да еще – чтобы не сопротивлялся – дали ему парочку несильных, но обидных тумаков.

Марконя стоял посредине их проулка и плакать не плакал, а так, тихонечко – поскуливал.

Татьяна знала, что не от потери велосипеда, к тому же временной: насовсем забирать аппарат считалось воровством. Вот покататься – дело житейское.

Да и не был он никогда жадным мальчиком. Просто – не очень уважаемым улицей. Одним словом – Марконя.

Вот и сейчас Марконя плакал скорее от унижения, чем от боли или «упущенной материальной выгоды», как стали говорить позднее.

Татьяна тогда подошла к Марконе и сказала:

– Знаешь, что нужно сделать?

– Что? – спросил он, сразу перестав скулить.

– Подойти к Немцу и дать ему по морде.

– Как это? – с ужасом произнес Марконя, представив, как он будет бить по морде второгодника Кольку Немцова. По крайней мере, три минуты назад, когда Немец отнимал у него велик, у Маркони даже мысли такой крамольной не возникло.

– Так это! – зло сказала Татьяна. (Хотя, если уж вдаваться в воспоминания, Татьяной ее, кроме бабушки, тогда еще никто не звал. Звали Танька. Или Лога, с ударением на втором слоге. И уж у Таньки Логи ни один человек с ближайших пяти улиц не попробовал бы отнять велик.)

– Немцу – по морде? – снова примерился к притягательно-ужасному Марконя. И, не осилив вершины, еще разик скульнул.

Вот тогда-то Танька Лога и погладила его по макушке. Потому что стало жалко ей парнишку безумно. Почти так же, как представителей угнетенного негритянского народа, когда на внеклассном чтении читали «Хижину дяди Тома».

Даже нет, здесь еще обиднее. Все друг друга знают. Сколько Марконин папа коленок им зеленкой перемазал!

Да и сам Марконя – отличный малый.

Когда Танька заболела ветрянкой, он один не побоялся залезать снаружи на приступок местной одноэтажной больнички и болтать с ней через окно инфекционного отделения.

И книжки ей носил. И математику, с которой у бесстрашной Логи вечные проблемы, сотню раз объяснял.

Нет, Марконя, конечно, был героем не ее романа – если это уместно говорить про третьеклассников. Но уж другом-то был точно!

Марконя от неожиданной ласки девочки, о которой давно и тайно мечтал, чуть не присел. Казалось, еще миг – и он, облагороженный любовью, пойдет бить морду Немцу.

Но не пошел.

Скулить, правда, перестал. И сопли платком – кроме Маркони, никто носовых платков не имел – вытер. А вот драться не пошел.

Пошла Танька.

Нашла всю банду сразу, они и не думали прятаться.

Подошла к Кольке, схватилась за руль велика, выдернула его из рук пацана.

Что характерно, Немец в бутылку не полез. Он, конечно, не Марконя. Но и не самоубийца.

– Марконю чтоб больше не трогал, – спокойно сказала она. – Тронешь его – тронешь меня.

– Втюрилась, что ли? – попытался уязвить ее Немец.

– Втюрилась, – назло ему сказала Лога.

Все. Марконю больше не трогали.

Да и за что трогать?

Он был добрым и щедрым малым. Учился отлично и был рад помочь всем, кто в этом нуждался. После школы пошел, как и большинство детей их поселка, в медицинский. За девчонками чужими тоже не бегал, потому что та, к которой всю жизнь тянуло, была рядом. В общем, веских причин его «трогать» действительно не имелось.

А Танька к Марконе сначала привыкла. А потом показалось, что даже любит.

Да и сейчас так иногда кажется.

Изредка.

Смущает только то, что, как и двадцать пять лет назад, эта ее любовь подозрительно похожа на жалость.

– Ну, так что у тебя за пациент объявился? – вернул Таньку из далекого теперь уже детства Марик.

Они устроились в небольшом, но очень уютном каминном зале. Из мебели здесь были только тяжелые дубовые кресла с журнальным столиком да дубовый же шкафчик, в котором стояло три кальяна и множество коробочек, надо полагать, с экзотическими видами табака.

Окна зала выходили на все тот же давно знакомый им сад, где еще росли и плодоносили деревья, посаженные руками Марикиного папы.

– Я тебе говорила, он сегодня в мое отделение пришел. Олег его зовут. Фамилию не помню. Напугал меня до смерти, я одна оставалась.

– Ты уверена, что это не было демонстрацией? – спросил Марик. – Им обычно очень нужно внимание.

Теперь, в своей стихии, он ничем не напоминал прежнего, недоделанного Марконю. Наоборот, он сейчас очень напоминал сыщика. Или, точнее, ищейку, идущую по следу, у которой от возбуждения ноздри шевелятся.

– Уверена, – Татьяна достала из предусмотрительно прихваченной сумки (не оставлять же в морге!) короткоствольное ружье.

К ее удивлению, Марконя ловко отсоединил магазин и выщелкал из него патроны. Потом столь же уверенно и умело вытащил заевший патрон из патронника.

– Откуда такие навыки? – поразилась Логинова.

– Жизнь всему научит, – не очень весело засмеялся доктор. – Я ж не набил в свое время морду Немцу.

– Это ты к чему? – начала понимать бывшая жена.

– К тому, что Бог сделал всех разными, а Сэмюэль Кольт уравнял шансы.

– Типа пусть меня лучше двенадцать судят, чем шестеро несут? – Татьяна пристально смотрела в лицо Марику.

Но тот не сдавался:

– А ты считаешь, что, если ко мне в дом залезут, лучше отдаться на их милость? Да, у меня есть точно такая же «Сайга». И разрешение есть, официальное. Показать?

– Не надо, – великодушно отказалась Логинова. – В разрешение верю. А вот в то, что ты выстрелишь в человека, – не очень.

– Но ты же бросила меня за то, что я размазня? – вдруг, после паузы, растерянно спросил Марик.

– Нет, я тебя за это полюбила, – неожиданно рассмеялась Татьяна. – Слушай, мы так далеко зайдем. Давай ближе к делу.

Марик явно был не прочь зайти максимально далеко, но ослушаться бывшей супруги не решился.

– Да, повезло мужику, – наконец сказал он после внимательного осмотра гильзы. – Единственный случай, когда бракодел спас чью-то жизнь.

Потом откинулся на спинку кресла и продолжил. Причем продолжение почему-то больно задело Логинову.

– Хотя – с какой стороны посмотреть, – задумчиво произнес психиатр.

– Это ты о чем? – сначала не поняла Татьяна.

– Это я насчет «повезло», – пояснил он.

– Поясните мысль, доктор, – строго сказала Логинова. – Лучше, если б он разнес себе голову?

– С его сегодняшней точки зрения – несомненно, – неохотно подтвердил добрый по жизни Марк. – Он же не зря стреляться пошел. Да еще столь обдуманно. А эпизод депрессивный наверняка остался в активной фазе.

– Насколько вероятна следующая попытка? – напряглась женщина.

– Вероятна, – вынужден был еще раз подтвердить нехороший прогноз психиатр. – Раз причина не устранена.

– Впрочем, все это – домыслы, – попытался успокоить он Татьяну. – Мы обсуждаем следствие, не зная причин. Может, это мгновенная реакция на что-то. Тогда второй попытки не будет.

– Значит, если это не реактивный «выброс»…

– То хуже. Если причина в эндогенной депрессии – тогда дискомфорт будет постоянным. Либо цикличным, как и сама депрессивная фаза. Ты ж это проходила в свое время, – улыбнулся он.

– И что, ничего за двадцать лет не изменилось? – удивилась Логинова.

– Фантастически изменилось, – оживился доктор, оседлавший теперь любимого конька. – Ты ж, наверное, слышала о некомпенсированном дефиците нейромедиаторов. Сейчас это – основная гипотеза по возникновению депрессии. И мы имеем уже четвертое поколение антидепрессантов, в том числе регуляторов серотонинового баланса. Теперь реально можно лечить. Не до выздоровления, конечно. Но, по крайней мере, до заметного уменьшения депрессивных симптомов.

– Честно говоря, не очень понятно. Да мне и не нужно. Меня волнует мой больной.

– Твоего больного, если правильно все делать, я бы рекомендовал к немедленной госпитализации. И чтоб присматривали круглосуточно, пока симптомы не снимут.

– Не пойдет он в больницу, – твердо сказала Татьяна, вспомнив глаза своего нежданного гостя. – И дай бог, чтоб к тебе пришел.

– Тогда нужно просто смириться с ситуацией, – спокойно сказал Марконя. – Силой мы его сейчас точно не стационируем. Не те времена. Имеет право почти на все.

– Значит, мне нужно самой его найти, – как само собой разумеющееся, сказала Логинова.

– А если он шизофреник? Да с бредом преследования? От этого тоже стреляются.

– Вряд ли. Да и если шизофреник, что ж теперь, не лечить? Ты шизофреников не лечишь?

– Лечу, конечно, – смутился доктор. – Но о собственной безопасности тоже нужно думать. Ты же видишь, какие бывают пациенты.

– Нет, он ни для кого не опасен, – твердо сказала Татьяна. – Кроме себя.

– Слушай! А ведь у вас что-то было? – вдруг спросил внимательно следивший за ее глазами Марик. Он и раньше всегда точно улавливал ее душевные состояния.

«Психиатр от Бога», – невесело ухмыльнулась Логинова.

– Было, Марик, – устало сказала она. День, начавшийся столь тяжело, не собирался менять направленность. – Не знаю, как это объяснить. Сама не понимаю. Но было.

А доктор уже пожалел о заданном вопросе. Все это так и светилось на круглом Марконином лице.

«Теперь будет еще ревностью мучиться, – с жалостью подумала о нем бывшая жена. – Зачем я ему это сказала?»

Но ведь сказала!

Потому что если следовать лишь мгновенной жалости, нужно было не только сейчас промолчать. Нужно было бы к верно любящему Марконе вернуться. А еще правильнее – вовсе не уходить от него.

Но ведь ушла.

И теперь вот, сказала.

– Тебе это не помешает, если он все-таки придет? – на прощание спросила Логинова.

– Я – доктор, – печально ответил Марконя.

6

Не успел Олег Сергеевич усесться за свой стол, как стал средоточием интересов доброй половины редакции.

Первым нарисовался наговорившийся всласть главред.

Лицо довольное, глазки сверкают за дорогими очками. Да у него не только лицо довольное – вся его округлая, вечно растрепанная фигура выражает высшую степень довольства и приятия жизни.

– Какой ты молодец, что пришел! – восторженно заявил Петровский, в немалой мере озадачив Парамонова. Вообще-то, сотрудников нечасто дополнительно хвалят за то, что они – да еще и с изрядным опозданием – появляются на работе.

А может, он знает про злосчастный выстрел и рад тому, что Олег живой?

Не дай бог!

Меньше всего хотелось бы Парамонову, чтобы об утреннем происшествии узнал кто-то, кроме врачихи из морга и ее друга-психиатра. И то психиатр пока под вопросом: Олег не решил, пойдет ли к нему. Уж слишком маловероятной представлялась польза от этого визита. А делиться с лишним чужим человеком собственными тараканами – вещь совсем малоприятная.

Хотя – тут уж Олег всерьез задумался – с родным человеком делиться таким еще меньше бы хотелось.

– А что случилось? – нейтрально поинтересовался Парамонов, выведывая причину переполнявшей душу главреда радости.

– Наш журнал – лучший по полугодию! – наконец раскололся тот. – Обошли всех. А две твоих статьи – в десятке лучших за тот же период! Нам всем – премия, тебе – повышенная.

– Здорово! – отреагировал Олег Сергеевич. Надо же как-то реагировать.

Хотя и в самом деле приятно. Не премия – с этим у Парамонова, спасибо покойному отцу, проблем нет. А с тем, что статьи – лучшие.

Они и должны быть лучшими, черт побери! Ведь Парамонов пишет только о том, что ему интересно. Ни одного материала за деньги или какие-то блага. Ни одного!

Он и в журналистику-то пошел именно в научно-популярную, чтобы избавить любимую профессию от эпитета «вторая древнейшая». Здесь, на местном жаргоне в «научпопе», даже в советское время ценили не умение вовремя и в нужное место «лизнуть», а энциклопедические знания, способность удивляться новому и излагать сложные вещи просто и увлекательно.

Настроение у награжденного явно повышалось. Вот сейчас, в данный конкретный момент, он бы ни за что не нажал на спусковой крючок.

Впрочем, Олег Сергеевич знает себя прекрасно. Как повысилось – так же и опустится.

Тем важнее вкусить те немногие радости, которые бесчувственная природа так скупо ему отпустила.

– А статьи-то какие отметили? – спросил он главреда.

– «Свиньи» и «Георгины».

– Отлично! – вслух поделился радостью. Он действительно был рад, что отмеченными оказались именно эти материалы.

Первая статья (она, конечно же, называлась не «Свиньи», а что-то вроде «Небоскребы из… грязи») была написана в командировке под Омском.

Там Парамонов встретил то, что так всегда любил и ценил: людей, искренне влюбленных в свое дело, и неприятную для человечества проблему, решенную вышеуказанными людьми изящно, просто и с максимальной эффективностью.

Если точнее, то проблем было даже две: шлаки от сожженного на местной огромной ГРЭС угля и… какашки свиней, выращиваемых на местном же свиноводческом комплексе, чуть ли не крупнейшем в России.

Шлаки сжирали огромные территории, к тому же их приходилось притапливать, поскольку они норовили самовозгореться; Парамонова просто потрясли даже не лунные, а какие-то марсианские пейзажи гигантских шлакохранилищ. Он и представить себе не мог подобное, пока не увидел.

За что, собственно, и обожал свою профессию.

Свиней ему показывать не стали – поверил на слово.

Гадили они лишь немногим меньше, чем ели, – разница и шла в высококачественный бекон, столь любимый приверженцами некошерного питания. Но если коровий навоз – или, тем более, конский – легко сделать сельскохозяйственным удобрением, то свиные фекалии этим достоинством не обладают. По разным причинам их следует утилизировать, причем почти так же, как отходы опасных производств. Они и были таковыми опасными отходами. И весьма вонючими, надо сказать.

А изящество найденного решения заключалось в том, что изобретатели «перемножили» два огромных минуса и, как в алгебре, получили плюс.

Причем идея была полностью воплощена в жизнь.

Парамонов в кайф погулял по заводу железобетонных изделий, построенному как раз между шлакохранилищами и полигоном захоронения свиных фекалий.

Здесь также производились шлакоблочные конструкции наподобие пористых бетонов, куда и уходили в больших количествах оба мерзких ингредиента. Причем каждый, кроме самоуничтожения, еще давал готовому продукту какое-то дополнительное полезное свойство.

Шлак – уменьшал потребность в энергии, «довыгорая» в технологическом процессе изготовления блоков.

Фекалии, составлявшие изрядную часть исходной смеси, в том же процессе полностью выгорали – органика все-таки, – образуя внутри блоков и плит заранее просчитанный объем пустот.

В итоге готовые блоки и плиты получались очень легкими и, что не менее для Сибири важно, с великолепными теплоизоляционными свойствами.

Все это Парамонов и изложил в награжденной статье. И судя по оценке весьма профессионального жюри, изложил неплохо.

Но еще больше порадовало Олега попадание в топ-лист его материала о георгинах. Откровенно говоря, в отличие от первой статейка никак не касалась тематики журнала – энергетики и экологии. А то, что слово «экология» все-таки было упомянуто, – являлось всего лишь маскировкой, то есть притягиванием материала в издание, как говорится, за уши. Что ж, Парамонов никогда и не говорил, что он святой. Зато всем уши прожужжал про встреченного им в Киеве селекционера цветов. Причем этот селекционер его интересовал куда больше, чем выведенные им феноменальные георгины. Опять-таки, не в ботаническом, а скорее в философском контексте.

Но по порядку: Олег Сергеевич возвращался из командировки на печально известную Чернобыльскую АЭС. Он бывал на ней неоднократно, и до аварии, и после. Времена пошли уже (или, может, еще?) достаточно открытые, материала было много, интересного и – по опубликовании – многим полезного.

Проезжая по Киеву, уже по пути в гостиницу, откуда – на поезд, Парамонов заметил, что на разделительных полосах городских трасс растут прикольные георгины. Мало того, что сами очень красивые, так еще и листья у растений были весьма нетривиальных расцветок – от темно-красных до фиолетовых. То есть когда сами цветы сойдут, кусты останутся вполне декоративными.

Два часа ушло на поиски автора: дорожное ведомство – трест озеленения – Ботанический сад.

И вот он уже в небольшой, насквозь пропахшей растениями комнатке. И угощают его чаем, причем не каким-нибудь там индийским или цейлонским, а здешним же, киевским, выращенным собственноручно.

А напротив него сидит Глеб Борисович Синицын, немолодой уже человек, и спокойно рассказывает, как он эти самые георгины взрастил.

И историю ту Парамонов по гроб жизни не забудет.

– Первые-то, довольно удачные, растения я лет через пять уже получил, – рассказывал Синицын, помешивая в стакане киевский чай и угощая гостя старым, многолетней выдержки, вином. – Да вы пейте, не стесняйтесь, – потчевал он московского корреспондента крепковатым напитком. – Это ж как раз чернобыльского урожая.

Гость поперхнулся, но ученый успокоил:

– Радиации – нисколько: я ягоды собирал через четыре месяца после аварии, а период полураспада самого злобного изотопа йода – от которого больше всего люди и пострадали – пара недель. К тому же я на всякий случай дозиметром все проверил.

Дозиметр успокоил, но вовсе не принятая, пусть и немалая, порция хмельного так впечатлила тогда Парамонова, а дальнейший неторопливый рассказ Глеба Борисовича.

– Так вот, – продолжал Синицын. – Уже лет через восемь я имел первые клубни нового сорта: красивого, с декоративной «зеленью» и устойчивого к концентрированному автомобильному выхлопу. Точнее, не я имел, а они имелись.

– А в чем разница? – не понял журналист.

– Они имелись в земле. А выкопать их должен был наш лаборант.

– И он их загубил?

– В тот раз нет. Их украли в ночь перед изъятием на зиму. Не только их, конечно. Такое и раньше случалось, потом могло всплыть на пригородных садоводческих рынках. Я все обошел – не всплыли.

– Ужас! – посочувствовал Парамонов.

– Почему ужас? – не понял ботаник. – Часть работы. А работа – часть жизни. Чтобы восстановить результаты – промежуточные-то сорта остались – мне хватило трех лет.

– Итого одиннадцать лет пахоты? – уточнил дотошный журналист.

– Нет, побольше.

– Как же – нет? – возмутился Парамонов. Он, хоть и выпил, но к восьми прибавить три был еще в состоянии.

– Лаборант клубни на зиму выкопал, но выставил слишком низкую температуру в холодильнике. Нечаянно, – добавил Глеб Борисович, чтобы исключить обидные для лаборанта подозрения.

– И… – ужаснулся журналист.

– Еще два года, – вздохнул Синицын. – Так умаялся, что даже статью писать не стал. Так что теперь у этих георгинов много авторов, – беззлобно засмеялся он.

– А вам не жалко, что слава достанется не только вам? – уважительно спросил Парамонов.

– Я их вывел и ими целый город украсил, – спокойно сказал Синицын. – Какая мне еще нужна слава? К тому же те, кому надо, все и так правильно понимают. Вас же ко мне прислали, а не к другим «авторам»? – улыбнулся он.

Парамонову очень запомнилась встреча с Синицыным. Так запомнилась, что теперь сильно хотелось познакомить с киевским ботаником все прогрессивное человечество.

Петровский поначалу ставить материал не хотел, сочтя его непрофильным, каковым он и являлся.

Но то ли Парамонов упросил, то ли и самого Петровского что-то задело в бесхитростном герое очерка, однако материал, пусть и не в ближайший номер, все же пошел. Разве что усилили экологическую составляющую, воткнув туда панегирики синицынским георгинам, озвученные городскими озеленителями.

Вот, собственно, и вся история.

Поздравить отличившегося журналиста постепенно подошли все сотрудники редакции. И Ольга Анатольевна – вот уж кто безоговорочно был рад его успеху. И Василий Иванович. И даже Серега Рахманин, с которым – пожалуй, единственным из всей редакции – у Парамонова были не самые теплые отношения.

– А я тут тоже шедевр готовлю, – сказал Серега.

– На какую тему? – из вежливости спросил Олег. Просто чтобы поддержать разговор; в создании Серегой журналистских шедевров – а тем более, в сложнейшем жанре «научпопа» – Парамонов искренне сомневался.

– В рубрику «Экология души», – продолжал хвастаться Рахманин.

– И о чем же шедевр? – Рубрика, как и все Серегино творчество, была, мягко говоря, безликая.

– О самоубийцах! – гордо воскликнул Рахманин. – Представляешь, этой придури, оказывается, столько, что проблема стала всемирно актуальной. Причем в благополучных странах их даже больше, чем в нищих.

«Это-то как раз понятно», – усмехнулся про себя поначалу вздрогнувший Парамонов.

– Сам будешь рассуждать или к специалистам обратишься? – не удержался от подколки Олег.

– Хотел сам сделать, но шеф бурчит. Заставляет идти к какому-то авторитету. Тот все знает, и про висельников, и про стрелков, и про самотравщиков. Хотя, на мой взгляд, дурь – она и есть дурь.

– А что за авторитет? – машинально, но теперь уже не из вежливости, спросил Парамонов. Все же тема не могла оставить его равнодушным.

– Некий… – Рахманин заглянул в шпаргалку. – Лазман Марк Вениаминович.

У Парамонова перехватило дыхание.

– Слушай, – хрипло сказал он, – отдай мне темку, а?

– У тебя своих мало? – удивился тот. Но, увидев глаза Олега, сменил тон. Парамонов, как профессиональный телепат, ощутил мелькание цифр в рахманинском мозгу.

– Я, вообще-то, шедевр собирался накатать, – сказал тот. – Не все ж тебе премии получать.

– Отличный вариант, – признал Парамонов. – Я тебе – премию, ты мне – тему. Идет?

Рахманин покрутил узкой головой, ища подвох. И не найдя, согласился:

– Идет.

7

Татьяна Ивановна уже зашла в квартиру, когда раздался телефонный звонок. Она инстинктивно схватилась за мобильный, однако по отсутствию характерной дрожи в черном электронном тельце поняла, что звонят по домашнему.

«Черт, придется пройти в уличных туфлях!» – Логинова не любила беспорядок во всем, в том числе в домашнем хозяйстве.

– Алло! – Она наконец сняла трубку.

– Госпожа Логинова? – вежливо, даже, пожалуй, излишне вежливо (свойство хорошо вышколенных секретарш) спросил девичий голос.

– Да, – подтвердила Татьяна.

– С вами хотел поговорить Виктор Нефедович.

– Какой Виктор Нефедович? – не поняла сразу Логинова.

– Виктор Нефедович Бубнов. – Градус вежливости и здесь не был понижен, но Татьяна явственно уловила недоумение собеседницы: как, вы не знаете Виктора Нефедовича Бубнова?

«Наверное, забыть этого человека, раз увидев, невозможно», – усмехнулась про себя Логинова.

– Хорошо, соединяйте, – согласилась она.

И тут же Бубнова вспомнила.

Повод для общения был печальный, но обычный для логиновской профессии: совладелец бубновской компании умер в их больнице, в которую был доставлен на карете «Скорой помощи».

Умер от алкогольной интоксикации. После смерти попал, понятное дело, в морг.

И Виктор Нефедович попросил о мелкой услуге. Мол, раз смерть все равно признана некриминальной, напишите в справке про сердечную недостаточность. Так семье будет легче.

Может, он и вправду заботился о семье усопшего. Хотя Логиновой тогда показалось, что он больше думал о реноме фирмы, имеющей массу зарубежных партнеров, не привыкших к российским реалиям.

Логинова отказалась.

Бубнов не понял.

Просто не понял, что такую мелочь – тем более, в цене вопроса ограничений не было – могла намертво, наглухо, напрочь задробить какая-то серенькая врачиха.

В итоге-то он свою справку получил. Но для осуществления такого, казалось бы, нехитрого замысла ему пришлось замутить настоящую многоходовую комбинацию.

В профком поступила трехдневная теплоходная путевка, ею наградили действительно отличного работника Татьяну Ивановну Логинову. На время ее отсутствия был выпущен приказ о назначении заведующим патологоанатомическим отделением одного из ее врачей. Она бы сама назначила другого, но из-за трех дней, два из которых выпадали на выходные, не стала ввязываться в дискуссии.

Вот как раз в оставшийся единственный рабочий день и была подписана искомая справка. Видно, в самом деле значимая для Бубнова, раз он включил в круг действующих лиц еще трех персонажей: работника министерства, главврача и парня, заместившего на день Логинову.

Этого всего Татьяна Ивановна не знала, а то бы еще больше удивилась неожиданному звонку.

– Татьяна Ивановна? – Голос у Бубнова густой, уверенный в себе.

«Мужчина в самом расцвете сил», – вспомнила недобрая Логинова героя мультфильма, красавца с пропеллером на заднице. А вслух безразлично сказала:

– Да, слушаю.

– Вы произвели на меня впечатление, – искренне сказал Бубнов.

– Спасибо.

– Я навел о вас справки. Вы отличный специалист. И лечебную практику не бросили.

Вот теперь удивил.

О том, что она еще подрабатывает терапевтом – не столько из-за денег, сколько – чтобы нюх диагностический не терять, – знало совсем мало народу.

– Больше ничего не узнали? – Татьяна и в самом деле уже не удивилась бы, сообщи ей Бубнов что-нибудь сокровенное из ее личной жизни.

Хотя тут-то и ждал бы его прокол: не было у Логиновой личной жизни. По крайней мере, до сегодняшнего утра.

Вспомнив сегодняшнее утро, докторша пришла в настоящее замешательство.

Это даже Бубнов заметил.

– Я вас напугал? – усмехнулся он.

– Нет, – честно ответила Татьяна. – Не вы.

– А кто же? Я всегда готов прийти на помощь.

– Спасибо, но там не от кого защищаться. Сначала был несчастный больной… – Сама себя удивила: Логинова не смогла бы объяснить, зачем она столь щедро делится информацией с малознакомым человеком.

– А что больной? Что-то требовал? – не унимался Бубнов.

– Да. Чтоб я не мешала. Он себе в голову из ружья целился… – Она знала, что не должна ничего рассказывать о случившемся. В конце концов, здесь уже близко до границ святого – врачебной тайны. Но ничего не могла с собой поделать.

– А разве это не его право? – спросил Виктор Нефедович.

– Может, и его, – вяло согласилась Татьяна. – Только если не на моих глазах.

– И чем все закончилось?

– Это не важно, – взяла наконец себя в руки докторша. – Чем обязана? – Теперь она вновь становилась собой, то есть жестким и грубоватым медиком, для которого в этом мире уже нет особых загадок.

– Пока ничем, – усмехнулся собеседник. – Хотя, может, будете. Я б вас на работу взял.

– Меня? – удивилась, теперь уже по-настоящему, Логинова. – Почему меня? И в каком качестве?

– Потому что вы негибкая и конфликтная, – откровенно заржал Бубнов.

Даже Татьяна улыбнулась. Действительно смешно. И очень близко к истине.

– А вам что, скучновато стало без оппозиции?

– Вот, вы все сразу уловили! – восхитился Виктор Нефедович. – У меня тут проект начинается большой, миллионов на сто уе. Сеть косметологических клиник. Здания в городах мы покупаем готовые, а всю начинку будем устанавливать сами. Затем – наем персонала, покупка препаратов и каждодневная работа.

– А что, вы там и морг предусмотрели?

– Типун вам на язык, Татьяна Ивановна! – рассмеялся Бубнов.

– А если нет, то как вы представляете мои функции?

– Я вижу вас начальником контрольно-ревизионного департамента. Что покупают, где покупают. По каким ценам. Знаете, такие выборочные уколы. С учетом ваших личных качеств воровать будут гораздо меньше.

– А вариант полного прекращения воровства вы даже не рассматриваете? – Почему-то это обстоятельство теперь рассмешило докторшу.

– Не-а, – мгновенно откликнулся биг босс. – Крали, крадут и будут красть. Но при зорком глазе и хорошей плетке – гораздо меньше, чем могли бы.

– Ладно. Буду знать, что я и глаз, и плетка одновременно.

– А возможный оклад вас не интересует?

– Пока нет, спасибо.

– Плюс бесплатные услуги косметолога. Вы же очень красивая женщина, если руки приложить.

– Ой, не надо прикладывать ко мне руки, мне и так хорошо.

– Ладно, – смилостивился Бубнов. – И знаете, я ваше «нет» рассматриваю как «пока нет». Я обязательно буду вам время от времени звонить. А если у вас возникнут какие-то бизнес-идеи – обязательно звоните мне, мою визитную карточку вам завтра же доставят.

– Спасибо, но, боюсь, вы зря тратите свое время. У меня никогда не возникнет никаких бизнес-идей.

– Никогда не говорите «никогда», – оставил за собой последнее слово (а как же иначе?) Бубнов.

Ну и ладно. Это ему нужно каждый день самоутверждаться. А Логиновой не нужно. Все, что ей сейчас надо, – это раздеться, принять душ и вытянуться на своей удобной кушетке.

И заснуть.

Татьяна Ивановна сильно бы удивилась, если б узнала, что через какое-то время все-таки позвонит Бубнову. И не с чем-нибудь – а с конкретной бизнес-идеей.

Но ведь тем и интересна жизнь: мы планируем одно, а она преподносит нам совсем другое.

И, кстати, не всегда хуже запланированного.

8

Парамонов неожиданно для себя в редакции завис надолго.

Сначала правил статью, которую Петровский уже подписал в номер.

В связи с этим можно было бы и не править, но Олег тем и отличается от Сереги Рахманина, что его цель – максимально высококлассные материалы. В то время как главная цель Сереги – проскочить карающий меч (точнее, зеленую авторучку) главреда.

Почему Петровский выбрал такой цвет для своего редакторского орудия – история умалчивает. Хотя злые языки утверждают: для сохранения остатков самообладания у автора выправленного текста. Ибо зеленый цвет успокаивает.

Но, конечно, так говорили в основном новички. Старожилы же, типа Парамонова, давно знали волшебную силу этих зеленых чернил.

Петровский сам писать не умел и не любил. А вот редактором был от Бога, мгновенно замечая то, что надо отсечь, и то – еще не написанное! – что надо добавить. Профи от журналистики – настоящие профи – и сами не прочь, по собственной воле, пропустить свои нетленные труды через зеленое сито такого вот правильного редактора.

Собственно, поэтому Парамонов и задержался. Мало того, что он внес серьезную правку в материал, заметно его увеличил, так еще и отправил на второе чтение главредом. А тот был занят с какой-то престарелой посетительницей и долго не мог уделить внимания статье Олега.

Статья опять-таки была, как говорится, на грани фола.

Нет, в ней не было ничего политического или, не дай бог, эротического: эти темы в журналистском плане никогда не интересовали младшего редактора отдела науки Олега Сергеевича Парамонова.

Проблема же была в том, что огромный материал, обильно снабженный отменного качества иллюстрациями – в командировку Олег ездил с редакционным фотографом, – был целиком посвящен… лошадям.

И назывался соответственно: «Лошадиная сила».

Журнал же их академический, пусть и научно-популярный, был нацелен, как уже говорилось, на проблемы энергетики и экологии.

Петровский неосторожно согласился на заявленную на планерке тему, считая будущую статью, во-первых, небольшой, то есть почти заметкой, а во-вторых, развлекухой, тоже изданию необходимой, призванной разнообразить и облегчить их все-таки не «мурзилочное» чтиво.

В итоге получил материалище в двадцать пять тысяч знаков, да еще с кучей слайдов. Навострил было свою зеленую ручку – но содержание оказалось таким свежим и интересным, что вычеркнуть удалось от силы три тысячи знаков. Да и те жалко.

А что сделал неблагодарный автор? Дописал еще чуть не половину и требует печатать с продолжением, в двух номерах!

– Ты что, думаешь, я здесь вечен? – строго спрашивал Лев Игоревич у Парамонова, после того как загадочная посетительница все-таки покинула главредовский кабинет. – Думаешь, на мою должность никто зуб не точит?

Вообще-то, именно так Парамонов и думал.

Даже в той же последовательности: во-первых, что Лев Игоревич Петровский – вечен. Дело в том, что двенадцать лет назад, когда Олег сюда пришел – а ему еще и тридцатки тогда не стукнуло, – главред был точно таким же пожилым человеком. Ни на йоту не изменился.

И на фотографиях банкета, посвященного первому номеру журнала – а тому минуло больше четверти века, – он снова такой же! Так что скорее все-таки – вечен.

Что касается зубов, точимых на должность Петровского, то, может, подобные психи и имелись, но, видно, уж очень ловко прятались.

Более того, главред сам активно искал себе замов, способных в будущем его заменить. Но не очень-то преуспел на этом поприще.

Того же Парамонова как уговаривал! Не уговорил…

Не таким уж и счастьем была ныне должность главреда академического научно-популярного журнала.

Розницы нет.

Ставки для журналистов смешные.

А главное – на глазах закатывалась эра расцвета русского «научпопа». Начался печальный процесс еще при советской власти, продолжился при посткоммунистическом капитализме.

Тиражи журналов «припали» с миллионов до (в лучшем случае) десятков тысяч.

Почти исчезла – естественным путем – старая когорта научно-популярных писателей. А новых не воспитали, уж больно трудоемок процесс подготовки. Ведь что такое хороший журналист научно-популярного издания? Это, как правило, человек с блестящим базовым образованием, любовью ко всему новому и с отличными не только литературными, но и пропедевтическими способностями. Короче, это товар штучный…

Так что все обстояло очень и очень печально, здесь взгляды Петровского и Парамонова полностью совпадали.

Потому что великий русский «научпоп» в эпоху своего расцвета решал сразу три важнейшие для страны задачи.

Первая – прививал любовь к знаниям и помогал выбрать будущую профессию молодежи.

Вторая – приобщал к вершинам науки и техники не слишком подготовленных в этом плане людей. Но ведь как раз именно они – не слишком подготовленные в науке и технике – принимают главные управленческие решения.

И последнее обстоятельство, причем не по важности. Хороший «научпоп», то есть умный, понятный и увлекательный, – блестящее средство для междисциплинарного общения специалистов. Ведь ни один человек в зрелом возрасте не станет изучать толстые учебники, да еще не по прямой специальности. И никакие Википедии здесь не помогут, максимум – несколько снизят остроту проблемы.

А тем временем главред перешел непосредственно к статье.

– Ну как я могу отдать такую площадь под лошадей? – трагически вопрошал он, соответствующим образом воздевая к небу короткие ручки. – Вон, смотри, сколько лежит! Вот по атомной энергетике статья. Вот по солнечной. Вот целый цикл по термояду. Что мне прикажешь делать?

– Напечатать «Лошадиную силу» целиком, – улыбнулся Парамонов. – И знаете почему?

– Почему? – оживился главред. Он и в самом деле был «за», просто немножко нуждался в индульгенции.

– Потому что это отличная статья. Много лучше, несравнимо лучше той скукоты, которой вы только что потрясали.

– Тоже мне, Америку открыл, – разозлился Петровский. – Это же все кем писано? – махнул он на «правильные» материалы. – Инженеры. Академики. Серега Рахманин. Для них литература – не главное. Потому и скучно. А вот взял бы да и переписал за них, Олег Сергеевич! Это, между прочим, твоя прямая обязанность!

– Мы же договорились, – укорил Олег. – Меня не интересует зарплата, а вы не заставляете меня переписывать за… – Он не договорил, за кем. Но выговориться все же было необходимо, поэтому Парамонов добавил: – Да у вашего Сереги Рахманина в голове мухи трахаются! И за ним переписывать?

– Ой, ты не прав, Парамоша! – укоряюще сказал главред. – Ты помнишь, чей внук Серега? И чей сын? Да, дедушка старый. Да, может, чуточку косный. Но ты же знаешь, не будь его – не было бы и журнала. А кстати, как он тебе в свое время ставку пробил без опыта журналистского, уже забыл?

Опять прав старик…

Было такое дело.

Чтобы искупить вину, Парамонов предложил сделку:

– Ладно, Лев Игоревич, убедили. Давайте, я за публикацию моих «Лошадей» подготовлю материалы по термояду. Идет?

– Вот это правильный подход! – обрадовался старик. – Вот это верно. То, что Серега принес, – печатать нельзя. Но ведь альтернативы термоядерной энергетике пока нет? Значит, новости надо отслеживать? Надо информировать общественность или не надо?

– Надо, Лев Игоревич, надо! И я ее проинформирую. Кстати, я за Рахманина еще один материал сделаю, в рубрику «Экология души». Отработаю, короче, лошадок. Договорились?

– Договорились, – согласился Петровский. – А тебя даже править не буду. А то опять потом вдвое увеличишь…

Парамонов уже собрался покинуть кабинет, как Петровский его опять тормознул:

– А знаешь, кто была эта дама? – заговорщицки зашептал он. – Ну, до твоего прихода?

– Кто? – Олег и в самом деле был заинтригован.

– Моя первая женщина! Я к ней за этим на третий этаж, в общагу, по водосточной трубе залез! Представляешь?

– Представляю, – сказал Парамонов, хотя на самом деле не очень представлял старика Петровского, лезущего по водосточной трубе на третий этаж с целью вступить во внебрачное половое сношение.

– Ничего ты не представляешь… – грустно улыбнулся главред. – Я ж за три дня до свидания сердце унять не мог, так стучало. А сейчас сидим мы с ней – две развалины.

– Зато есть что вспомнить, – утешил его Олег. – Я вот ни разу по водосточной трубе…

– Тебе жениться надо, – деловито сказал Петровский. – А то станешь как я – никто не позарится. Ты когда с женщиной последний раз был? – строго спросил он.

Чудно, но на Петровского никто – кроме уж совсем конченых идиотов – не обижался. Уж слишком добр был старик.

Потому, наверное, Парамонов «на автомате» и ответил:

– Сегодня утром.

– Вот почему ты опоздал? – радостно изумился Лев Игоревич. – А я думал, проспал. Тогда ладно, тогда хорошо. На свадьбу-то позовешь?

– Если женюсь – позову. – Олег Сергеевич здорово смутился. Ведь в результате его утреннего «приключения» он вполне мог «пригласить» главреда на собственные похороны.

– Ладно, иди.

Короче, из издательского здания Парамонов выходил в неплохом настроении. Что для него – очень большая редкость.

А рад он был за лошадок.

Два дня в кайф прожил на конезаводе во Владимирской области. Там до сих пор сохранилось воспроизводство некогда знаменитых владимирских тяжеловозов.

Вот кони так кони! Потомки «грузовых» шайров и клейдесдалей, выведенные в свое время в основном для армии, пушки таскать, они и сейчас поражали красотой и мощью.

В отличие от других тяжеловозов, рыхлых и мясистых, это были высокие, статные – как правило, гнедые – лошади, пригодные даже к галопу и верховой езде. Правда, чтобы соответствовать такому коню, нужно, наверное, быть, по меньшей мере, закованным в доспехи средневековым рыцарем.

Они с фотографом лично видели, как приехавший верхом, даже без седла, конюх поколдовал над связкой вожжей и в одно мгновенье выдернул из грязи прочно засевший там колесный трактор «Беларусь».

– Молодец, Бампер, – сказал он и угостил своего богатырского коня сахаром.

Впрочем, они уже знали, что для рекордсмена Бампера такие подвиги – семечки. Этот молодчага легко тащил по ровной поверхности телегу на пневматическом ходу с контрольным грузом… четырнадцать тонн!

И еще много чего интересного было в статье. Вполне убедительно Олег доказывал, что за лошадьми – не только великое прошлое, но и немножечко будущего: приличная мощность даже при длительной отдаче, возможность эксплуатации на общедоступном биотопливе, весьма длительный ресурс – много больше, чем у лучших тракторов. В общем, есть еще ниши, где рабочая лошадь остается выгодным инструментом бизнеса.

Внезапно Олег вспомнил славное ощущение, когда под твоей рукой – теплая, бархатная на ощупь лошадиная морда. Ее погладил – а это огнедышащее чудо вдруг склоняет тебе на плечо свою огромную голову и доверчиво ждет «продолжения банкета».

Вот эти чувства точно ни в какие тактико-технические данные не внесешь. Живое – оно и есть живое.

Единственное, про что не стал писать, – про замечательные свойства лошадиного мяса и жира. Никак не лежала душа Парамонова к популяризации подобных приложений коневодства. Пусть об этом в других журналах пишут. Специализированных.

Уже совсем было покинул работу Парамонов, к остановке троллейбуса подходил – как вдруг увидел Ольгу Анатольевну.

«Сколько ж она тролликов пропустила, ожидаючи?» – беззлобно подумал он. И как будто новыми глазами посмотрел на сослуживицу.

А что, очень даже ничего.

Выглядит на свои тридцать пять, скорее даже чуть меньше. Фигурка стройная, крепкие груди прикрыты по-летнему тонкой блузкой.

Что-то в ней изменилось…

Ах, да, прическа образовалась симпатичная. Раньше просто была типа «под горшок».

Нет, вполне сексуальная дама: Парамонов даже чуточку опоздал отвести глаза от ее почти бразильской попы, красиво обтянутой белым хлопковым платьем.

Она заметила взгляд, улыбнулась.

– Привет, Оля, – поздоровался еще раз Олег.

– Привет, Олег, – ответила та.

Кроме них, на остановке никого не было – народ уже давно разъехался по домам и дачам.

– Я не буду врать, что случайно здесь стою, – снова улыбнулась Ольга.

– А я не буду врать, что ты мне несимпатична, – сказал Парамонов.

– Так в чем же дело, Олежек? Мы ведь взрослые люди. Я от тебя ничего и никогда не потребую. Кроме того, что ты сам предложишь.

– Я мало чего могу предложить, Олечка, – посерьезнел Олег.

На остановку подошли еще три человека: мужчина, женщина и ребенок.

– Может, пойдем в кафе посидим? – предложила Ольга. – Ты не успел, а я сегодня утром зарплату получила, – она деликатно выводила его из возможной конфузной ситуации.

– Пойдем, – неожиданно для себя согласился Олег. – Только плачу я.

– Хорошо, – не стала спорить она.

В маленьком недорогом кафе было неожиданно уютно. Тихая музыка не мешала разговору, а мороженое оказалось потрясающе вкусным.

– Ну, что, посмотрим друг на друга свежим взглядом? – Ольга Анатольевна ни в малой мере не была навязчивой женщиной. Такое поведение означало только одно – человек решился.

С другой стороны, разве сам Парамонов никогда не смотрел на нее жадными глазами? Особенно, когда Оле было не тридцать пять, а двадцать три.

– Мы уже давненько друг на друга смотрим, – отшутился Олег.

– Видно, не так смотрим. – Ольга нежно положила ладонь на его руку, перелистывающую меню.

Парамонов руки не убрал.

Только вздохнул тяжело.

– Олечка, а что ты про меня знаешь? После двенадцати лет знакомства?

– Главное – знаю. Ты очень хороший. И очень добрый. Не карьерист.

– Последнее не пугает?

– Денег не хватает только тем, у кого траты больше доходов. Не пугает.

– Еще что про меня знаешь?

– Ты очень раним. Ты ориентирован на проблемы. На те, что есть, и на те, которых нет.

– Вот так дела! – даже расстроился Парамонов. – И это всем заметно?

– Не всем, – успокоила его Ольга. – Только тем, кто тебя… Ну, в общем, кому ты небезразличен.

– Ладно, все так и есть. Я мужчина с грузом проблем, – попытался перевести все в шутку Олег. – Но тебе-то что, своих проблем мало, что ты еще мои решила тянуть?

– Не так ставишь вопрос, Олежка, – мягко поправила его собеседница. – Мне чужих проблем вовсе не надо. Просто твои для меня нечужие.

– Олька, смотри, какая штука получается, – подумав, сказал Парамонов. – Я к тебе очень хорошо отношусь. Замечательно просто. Если помощь моя понадобится или деньги – только скажи. Но любви-то нет.

– Олежка, а нам разве по двадцать, чтоб о любви говорить? Мне будет хорошо с тобой. И я постараюсь, чтоб тебе тоже было хорошо. А потом, разве тебе детей не хочется? И у меня, и у тебя – возраст критический.

– Теоретически хочется, – Парамонову вдруг захотелось пойти ва-банк. – Да и процесс приятный. Особенно – с тобой. Но я не хочу, чтобы мои дети испытывали то же, что постоянно испытываю я.

– А что ты испытываешь? – Ольга смотрела на него весело и спокойно. – Страх смерти? Страх болезни? Страх катастроф? Страх старости?

– Откуда ты знаешь? – поразился Парамонов.

– Да у тебя на лице написано. А еще я в двадцать один год пыталась себе вены перерезать. Даже не пыталась, а перерезала – вон, смотри.

Олег только тут сообразил, что за все годы знакомства он ни разу не видел Олю в платьях с короткими рукавами.

– Ты пыталась… – ошеломленно спросил он.

– Ну да, – улыбнулась та. – Не у тебя одного бывает плохое настроение. Был мальчик, я его жутко любила, а он не обращал на меня внимания.

– Из-за этого?

– Нет, не из-за этого. Пока не обращал – я страдала стандартно. Со слезами в подушку, но без бритвы. А потом – обратил. Мощно обратил, я бы даже сказала. Короче, я недолго сопротивлялась. Точнее, совсем не сопротивлялась. Он меня к себе на квартиру завел – и я ему тут же отдалась. И еще бы сто раз отдалась, я вообще-то думала, что наша любовь – на всю жизнь.

– Он тебя бросил? – спросил Парамонов.

– Можно сказать и так. Но сначала по нашей общаге прошлись фотки, которые он сделал. А я все не могла понять, зачем он меня на диване то так повернет, то эдак. Думала, хочет показать свои глубокие познания в камасутре. Оказалось, он ракурс искал. А я была модель. Порно…

– А сам, что, в кадр не попал?

– Нет. Вырезал, вытравил лицо – уж не знаю как. Фотошопов вроде еще не было. Вот тогда в ход пошла бритва. А потом был дурдом. На улице Восьмого марта.

– Отлично знаю! – даже обрадовался окончанию рассказа Олег.

– Ты тоже там лежал?

– Нет. Я с медсестрой оттуда дружил.

– Понятно. Люди там были хорошие, добрые и порядочные. Попала я с диагнозом «реактивный психоз, завершенная попытка суицида». Пролежала месяц. Вышла даже без неприятных записей в карте – но на следующий год восстанавливаться из академа не стала, ушла в другой институт, с потерей курса. Боялась, что фотографии снова вылезут.

– А что этот урод?

– Женечка-то? Не знаю, живет где-то. Правда, вуз он тоже сменил. Сразу, как я в больницу попала, его очень сильно избили. Видно, не всем понравилось, как он со мной обошелся. Ко мне в дурку даже следователь пытался пройти, но его мои врачи не пустили. А вообще, я не хочу о нем думать. Никаких чувств к нему не испытываю: ни хороших, ни плохих. Так вот, почему я про дурдом заговорила. Там депрессивных половина была. Я их теперь с полувзгляда узнаю.

– Знаешь, я тоже, – в первый раз за день засмеялся Олег.

Ольга тоже рассмеялась.

– Ну, а теперь вернемся к началу, – посерьезнел Парамонов. – Тебе нужен сорокалетний параноик со всеми перечисленными тобой страхами? Кстати, есть еще и неперечисленные.

– Параноик – это из другой оперы, – серьезно сказала Ольга. – Я ведь по этому поводу все, что могла, перечитала. У тебя заболевание эмоциональной сферы, ты во всех своих страхах сохраняешь критическое отношение к происходящему, просто справиться в одиночку не можешь. Вдвоем будет намного легче. Плюс таблетки сейчас совсем другие. Не то, что в те времена. Я ж помню, аминазин бедняге воткнут – и он доходит тихонько.

– Смелая ты, Ольга, – сказал Парамонов. – Тут за себя-то отвечать страшновато, а ты за чужого берешься.

– Во-первых, ты не чужой. Во-вторых, у тебя все не так и запущено. А в-третьих, жить бессмысленно в одиночку – еще страшней.

– Понятно, Олечка, – вздохнул Олег Сергеевич. – Спасибо за разговор. И за твое предложение.

– Значит, нет? – Ее миловидное лицо сразу как-то осунулось – видно, много надежд было связано с этим разговором.

– Значит, нет, – сказал он.

– А помогать тебе позволишь? Справляться с тревогами?

– Я сам со всем разберусь.

– Сам не разберешься. Весь фокус именно в этом: взять себя в руки – без посторонней помощи и медикаментов – невозможно. Нужен врач, нужна поддержка.

– Я завтра же пойду к врачу, – сказал Парамонов.

– А что… сегодня что-то произошло? – Все же у женщин – дьявольское чутье.

– Да так. Ничего особенного. – Потом вспомнил про ее рассказ и решил не темнить: – Попытался застрелиться, но даже этого не смог. Говорю же, неудачник.

– О господи! – взялась руками за лицо Ольга. – Тогда тем более тебе нельзя быть одному.

– Можно. Я же сказал: завтра иду к врачу.

Уже расстались, попрощавшись (ему – на другой троллейбус, ей – в метро), как Ольга вернулась, догнала.

– Олежек, ты мне точно обещаешь?

Она не сказала что, но и так было понятно.

– Абсолютно.

– А давай я это заберу, а?

– Оно и так в надежных руках. – Что-что, а понимать друг друга с полуслова они, похоже, научились.

– Ну, до завтра?

– До завтра.

Еще через полчаса Олег уже заходил в подъезд своего дома. Не то чтобы суперэлитного, но вполне солидного, отделанного красивым, охристого цвета, кирпичом монолита, со своей территорией и охраной.

Да, еще раз спасибо папе. На зарплату младшего редактора отдела науки апартамент в этом доме точно не купить.

В большой по площади, хоть и двухкомнатной, квартире Парамонов проделал тот же маршрут, что и Татьяна Ивановна Логинова: душ-спальня-койка.

Что ж, даже самые длинные дни в году когда-нибудь заканчиваются.

9

Парамонов, как и обещал двум женщинам сразу, докторше Логиновой и сослуживице Ольге, врачу на следующий день позвонил.

Но представился журналистом научно-популярного издания Академии наук. А что, не соврал же.

И попросил аудиенции.

Профессор Лазман согласился сразу.

А почему нет?

Как специалист, повидавший на своем веку тысячи больных, он точно знал: чем больше будет таких статей, больше доступной и понятной информации о душевных заболеваниях и методах их лечения, тем больше людей удастся вернуть к нормальной жизни, а то и из петли вынуть.

Ведь, черт возьми, какая штука получается: с огромным фурункулом или больным зубом никто дома отсиживаться не станет. Или с тем же аппендицитом. А с не менее опасной душевной болезнью будут прятаться от врача до конца, причем часто – в прямом, мрачном смысле этого слова.

Была и вторая причина, по которой профессор Лазман не отказал, несмотря на загрузку, позвонившему журналисту. Он в своей частной практике, приносившей хороший доход, на нехватку пациентов не жаловался. Однако в рыночных отношениях, субъектом каковых Марк Вениаминович, несомненно, являлся – не считая его деятельности в государственной клинике, – реклама, как известно, лишней не бывает. Тем более в таком уважаемом издании.

Встретиться договорились в клинике, куда Парамонов и приехал минута в минуту к оговоренному сроку. Олег никогда не опаздывал: отчасти потому, что был точным человеком и уважал своих собеседников, отчасти потому, что не имел автомобиля и, соответственно, пользовался метро, избегая тем самым ужасающих московских пробок.

От проходной, где все было лишь немногим строже, чем в обычной больнице – сейчас везде сидят охранники в форме, – его провела приветливая медсестра. Шли они через бесчисленные коридоры с бесчисленными дверями, закрываемыми одними и теми же, похожими на железнодорожные, гранеными ключами. Щелк-щелк, несколько шагов – и снова щелк-щелк.

Почему-то эти звуки неприятно напрягли Парамонова.

Олег даже смутился: девчонка-медсестра здорово была похожа на ту красотку, Валентину, с которой он в свое время больше года крутил любовь. Крутил в разных местах, своих квартир у молодежи в те годы, как правило, не было. Но среди тривиальных – лес, парк, общага – были и явные нестандарты.

Нестандарт, связанный с Валентиной, заключался в ее работе: она трудилась медсестрой в областной психбольнице на улице Восьмого марта. Там, где, как оказалось, лежала и худред их журнала Ольга.

Но, в отличие от Ольгиных, воспоминания Парамонова об этом учреждении были вполне симпатичными, разве что сильно сексуально окрашенными.

Потому что именно там, по выходным, на Валюшкиных дежурствах, можно было оттянуться бездомному студенту по полной программе.

Подруга проводила влюбленного парня по таким же длинным нескончаемым коридорам. И с такими же – запирающимися на ключ – дверями.

Пока не оказывались, если повезет, в пустой ординаторской, там был кожаный диван.

Если же дежурный врач был на своем месте или в опасной близости от него, то шли в бельевую комнату.

Там, конечно, кожаного дивана не было. Зато были мешки с чистым бельем, привезенным из прачечной. Поначалу Парамонов не нашел им применения, довольствуясь пустым, запертым на тот же «железнодорожный» ключ помещением и обществом молодой красивой подруги.

Валюшка стойко терпела акробатические этюды в положении «стоя». Но затем, как человек более опытный, показала Олегу и иные, гораздо более привлекательные возможности. Как раз связанные с вышеописанными мешками.

На них можно было неудобно лежать – сложив их на бок по три в ряд – либо, как наглядно продемонстрировала подруга, гораздо более удобно сидеть. При этом на набитый, но мягкий мешок усаживался юноша, а уж девушка, предварительно освободившись от ненужных в данном случае деталей туалета, садилась к нему лицом на его колени.

Единственный риск – вдвоем свалиться с неустойчивого мешка, что тоже было весело. Зато безопасность полная: врачи в бельевую никогда не заходили, а сестры всегда знали, когда комната занята.

Парамонов почему-то вспомнил, как его вдруг царапнула эта ее опытность. Он, конечно, понимал, что у девчонки – не первый. Но одно дело – понимать, другое – натыкаться на ощутимые доказательства этой самой «непервости».

А впрочем, все тогда было здорово.

Хотя нет.

Это сейчас Олегу кажется, что все тогда было здорово.

А он-то и в те времена уже имел тараканов в мозгу.

То боялся, что чего-нибудь подхватит постыдное.

То переживал, что девчонка залетит и будут проблемы.

То – когда любовь с его стороны давно прошла свой пик и надо было принимать неизбежные решения – вдруг вылезали нелепые опасения, что брошенная им Валюшка возьмет да и удавится с горя.

Чушь? Несомненно. Они еще не успели расстаться, а он уже имел доказательства ее многочисленных измен. Да даже и не измен; просто Валюшка очень легко относилась к отпущенным ее цветущему организму возможностям и щедро одаривала ими многих симпатичных ей парней. Не забывая, естественно, и сама получать разные виды удовлетворения, вплоть до материальных.

Хотя опять неправильно.

Валюшка уж точно не была проституткой. Она скорее была современной жрицей любви. При этом не отказывалась и от иных видов благодарности, коли они сами шли ей в руки. Ведь она тоже более чем щедро награждала ею избранных.

Но не об этом сейчас думал Парамонов. А о своих мгновенных ужасах, когда представлял брошенную им девушку, лезущую головой в петлю из намыленной веревки.

Ведь знал же, что чушь!

Точно знал!

Но услужливое воображение раз за разом прокручивало эту поганую картинку, и он раз за разом получал свою порцию мгновенного ужаса.

Ну и как это называется?

Впрочем, и на этот вопрос ответ у Парамонова имелся.

Это называется «навязчивые мысли». Сопряженные с тревожными ожиданиями. Есть и еще симпатичные определения, типа обсессивного расстройства – психиатры на каждую человеческую загогулину имеют свой специфический термин.

Но все эти «радости» имеют одну и ту же природу. По сути – сбой работы нервной системы, когда «больное место», разок прокрутившись в мозгу, вместо того, чтобы, как это и положено у здоровых людей, затем уйти в дальний угол подсознания, раз за разом, методично и безжалостно, возвращается в активную область сознания, снова и снова прокручиваясь перед уже и так изнемогшей жертвой собственного воображения.

Не успел Парамонов додумать свою печальную думу, как оказался в кабинете профессора Лазмана.

Неплохой, надо сказать, кабинет.

Достаточный размер. Мебель, похоже, неказенного типа – может, сам прикупил: Олег был в курсе уровня благосостояния интервьюируемого.

Однако никаких излишеств.

Как в анекдоте про нового русского, оценившего Третьяковку следующим образом: «Чистенько. Но бедненько».

– Ну, о чем будем беседовать, Олег Сергеевич? – приветливо спросил профессор, предварительно угостив гостя хорошим кофе.

– О душевном здоровье нации, Марк Вениаминович, – улыбнулся Парамонов. – Каково оно, это здоровье? Что ему мешает, и как с этим бороться.

– Хорошая темка, – одобрил Лазман. – Как раз встреч на двадцать. Послушайте, – вдруг предложил он. – А может, обойдемся без отчеств? А то имена у нас короткие, а отчества – не очень. Особенно у меня.

Олег с удовольствием согласился: возраста они были примерно одинакового, а социальная разница его абсолютно не смущала. Профессор-психиатр – конечно, круто. Но и классно пишущий младший редактор – тоже вещь неповсеместная.

– Ну, так с чего начнем? – еще раз осведомился Лазман для разгона.

– Давайте попробуем сравнить душевные болезни с какими-нибудь более известными, – предложил журналист. – Все знают о проблеме сердечно-сосудистых заболеваний, об онкологии. Но что-то я ничего не слышал о состоянии души нашего населения.

– Давайте попробуем, – вздохнул Марк. И продолжил:

– Трудность здесь, пожалуй, очевидна. Смотрите, никто не стесняется сказать: «У меня был сердечный приступ». Или: «Мне вырезали аппендикс». А вот признаться в заболевании шизофренией или эпилепсией – тут прямо-таки гражданское мужество нужно. Хотя тому же эпилептику просто необходимо, чтобы ближнее окружение знало о его болезни. Ведь у человека приступ – а все стоят, как идиоты, бледные и испуганные, вместо того чтобы немудреными способами помочь.

– А почему сложилось такое отношение к душевным заболеваниям?

– Здесь и давняя история сказывается, к блаженным в России особое отношение, – задумался Лазман, – и новейшая, к сожалению. Не забывайте, что еще двадцать лет назад в психушку прятали не только больных, но и инакомыслящих. Причем в тюрьму, даже при Сталине, сажали по суду. И на определенный срок. Здесь же могли упрятать, так сказать, «по рецепту врача». И на сколько угодно.

Второй момент – отношение общества к больным. Тоже заметно отличается от западного. Вместо сочувствия – испуг и желание понадежнее отгородиться.

– А разве не стоит надежно отгородиться от какого-нибудь безумного маньяка?

– Стоит, конечно. Но маньяков, которых действительно нужно держать взаперти, единицы. А людей с нездоровой психикой – миллионы. Не отгородишься.

– Так уж и миллионы? – усомнился Олег.

– Никак не меньше, – подтвердил Лазман. – Теперь возьмем упомянутых вами маньяков. Вот тянет человека к детям. Не по-доброму тянет. Или агрессия у больного ярко выраженная. Если бы он не побоялся прийти к врачу – его, вполне возможно, смогли бы скомпенсировать. Выгод две: человек смог бы продолжить жизнь в социуме. А общество не имело бы внутри себя опаснейшего врага-убийцу. И наконец, последнее в этом ряду. Душевное заболевание, как и другие, обычно развивается не сразу. Но если о профилактике болезней сердца, рака, СПИДа вы слышите на каждом углу, то часто ли вам встречалась информация о профилактике и лечении психических расстройств?

– Ни разу не встречалась, – честно сказал Парамонов.

– Вот поэтому мы и имеем то, что имеем, – грустно сказал Лазман. – И кстати, речь идет не только о невидимых миру душевных страданиях больных. Речь идет и о тривиальной экономике. Инвалидизация по душевным заболеваниям очень высока. Возьмите ту же эндогенную депрессию. Очень частая потеря трудоспособности, я уж не говорю о суицидах. Причем по самым работоспособным возрастам. И цепляет людей, как правило, с высоким уровнем образования и интеллекта. Успешных, другими словами, людей.

– А… почему вы про эндогенную депрессию заговорили? И суициды? – как завороженный, смотрел на понимающую улыбку доктора Олег. – Это заметная часть обсуждаемой проблемы?

– Очень заметная, – согласился профессор. – А заговорил, сами знаете, почему. Вы еще только в кабинет вошли, я уже поставил диагноз.

– На основании чего? – тихо спросил Парамонов.

– Не знаю, – пожал плечами Лазман. – Можно, конечно, проверить ваши гормоны, уровень нейромедиаторов в крови. Поговорить о вашем детстве и ваших нынешних тревогах. Но после почти двадцати лет практики хорошему доктору для постановки первоначального диагноза ничего этого не требуется.

Знаете, в начале карьеры я присутствовал при любопытном разговоре. Я сидел в кабинете моего будущего научного руководителя. К нему зашел его аспирант, уже почти остепенившийся. И с порога завопил: «Все, Виталий Павлович! Есть методология! Я теперь по энцефалограмме могу точно увидеть шизофрению!»

А Виталий Павлович улыбнулся – он человек уже пожилой был – и говорит: «Юрик, милый! Да когда больной только переступает порог моего кабинета, я уже вижу шизофрению». А как видит? Всякий по-своему. Оценивается все: походка, осанка, координация движений, речь, блеск глаз, высказываемые идеи – всего и не перечислить. Вот так-то.

– Значит, диагноз поставлен, – после паузы сказал Олег. – Что теперь делать дальше?

– Если вы про данный момент – продолжать интервью, – улыбнулся Лазман. – Если про чуть более дальнюю перспективу – лечиться. Обязательно лечиться. Не мне вам рассказывать, что вы ощущаете без лечения. А ведь эти подвиги никому не нужны. Это все равно как умереть в пустыне от жажды, но из имеющегося родника не попить. Глупо ведь, правда?

– Правда, – согласился Олег.

– Еще глупее другое, – уже серьезно сказал доктор. – В России даже те, кто все сказанное понимает, далеко не всегда идут к врачам моего профиля.

В этот момент дверь его кабинета без стука отворилась, и почти влетела молодая докторша.

– Марк Венич! У Семенова из одиннадцатой палаты истерика! Вас зовет! Бледный весь! И судороги начинаются!

Марк, мгновенно подобравшись, быстро продиктовал состав инъекций. После чего извинился перед Олегом и предложил ему выбор: либо подождать неизвестно сколько – пока ситуация рассосется, либо приехать завтра в это же время.

– А ваши назначения без вас не помогут? – Олег вовсе не пытался удержать собеседника или укорить за прерванное интервью. Просто это его заинтересовало.

И его интерес был понят правильно.

– Душевные болезни нужно душой и лечить, – улыбнулся Лазман. – Одних уколов точно недостаточно. – И, попрощавшись, поспешил к больному.

А сестричка проводила Парамонова в обратную сторону.

Снова – как утром, и как двадцать лет назад – защелкали в замках ключи.

И тут Парамонов наконец вспомнил, что же его напрягло в этих звуках.

В один из визитов к Валюшке – едва они успели запереться в бельевой и совершить то, ради чего он к ней так рвался, – в больницу нагрянула внеплановая комиссия.

Валюшка мгновенно натянула трусики, застегнула халатик, двумя-тремя движениями привела в порядок прическу, успела поцеловать Парамонова в губы и, уже на ходу, сказала: «Сиди, как мышка, пока не приду!»

После чего раздался этот зловещий звук запираемой двери, дробный перестук Валюшкиных уходящих шагов – и нагрянула тишина.

Сколько он там просидел: в тишине и темноте – свет тоже был выключен? Может, час. А может, вечность.

Чего только не успел передумать!

Он же проник сюда незаконно! А вдруг его найдут и не выпустят? На каком основании его вообще могут официально выпустить, если никто его сюда официально не впускал?

Парамонова охватил ужас, настоящая паника. Еще немного – и он бы там разорался или вообще впал в истерику.

Когда Валюшка его все-таки освободила – он хотел только одного: побыстрее оттуда уйти. И подальше.

Она что-то объясняла ему про удачно прошедшую проверку – Олег не слушал, движимый (в прямом смысле слова) только одной мыслью.

Уже потом, успокоившись, он вспомнил и сопоставил несколько неприятных фактов.

Пресловутая комиссия, надо полагать, в их корпус не заходила – иначе бы сидевший в тишине и темноте Парамонов что-нибудь да услышал.

И второе. Так сильно задержавшаяся Валюшка пришла к нему чуточку навеселе: он явственно ощутил привкус алкоголя в ее прощальном поцелуе. А когда они встретились, ничего не пили.

Значит, проверка завершилась не только правильным документом, но и приятными посиделками. В то время, когда он сидел запертый и окруженный своими страхами.

Может, по этой причине, а может, просто время пришло, с Валюшкой они расстались вскоре после описанного события. А память о нем, точнее, пережитый Парамоновым ужас, надо же, засел на десятилетия…

10

Марк Вениаминович за прошедшую напряженную неделю чертовски утомился: больных было много – и на основной работе, в психиатрической клинике, и на дополнительной.

Дополнительная также делилась на две.

Первая – где он выступал не столько как психиатр, сколько как психолог, или, точнее, психоаналитик. Именно она давала ему основной, и очень немалый, доход, хотя функциональных проблем у пациентов, как правило, не было. А были характерологические особенности и, если так можно сказать, проблемы среды.

Уставшие бизнесмены, одуревшие от скуки и тревог рублевские жены, истратившие запасы прочности политики.

Нет, Марк вовсе не относился к ним снисходительно или, тем более, с иронией: пациенты для настоящего врача – дело святое. Да и переживали они свою боль по-настоящему, проливая у него в кабинете не меньше слез, чем тяжелые больные.

Более того, Марк был убежден, что эти обратившиеся к доктору люди – молодцы и умницы: гораздо проще компенсировать нарождающиеся душевные недомогания в их начальной, зародышевой стадии.

Вторая вечерняя работа была, по сути, продолжением основной.

Здесь он уже точно был психиатром, умелым, знающим, вооруженным почти всем арсеналом современной науки. Почти, потому что в домашних условиях все же нельзя сделать то, что в клинике с хорошо обученным персоналом, а главное – с ежеминутным доглядом за больным.

А тут уже были настоящие больные: и шизофрения, и эпилепсия, и психозы, и маниакально-депрессивные состояния.

Почему эти люди не приходили к нему в клинику?

А все из-за тех же бытующих со времен советской власти стереотипов. Эти пациенты – или их ближайшие родственники – были социально активными и социально значимыми персонами. А в России такая роль с пребыванием в дурдоме по-прежнему плохо согласуется.

Вот вчера в очередной раз был депутат Госдумы. Его молодая жена родила ему чудесного сына. Крупного и здорового.

Мужик был на седьмом небе. Пока не заметил – очень скоро, – что жене его долгожданный ребенок безразличен.

Сначала молодая женщина пыталась это скрывать. Когда поняла, что ей неприятно даже видеть малыша, не то что брать на руки, – сочла себя чудовищем и попыталась повеситься.

Для каждого больного – и для каждого его родственника – их ужасные ситуации уникальны. Но сколько же послеродовых депрессий видел – и лечил, часто очень успешно – психиатр высшей квалификации Марк Лазман?

Вот и в этом случае шансы на полное выздоровление (ситуация-то реактивная) достаточно велики. Однако насколько ему было бы легче, если б он лечил женщину в стационаре, а не наблюдал ее раз в три дня у себя дома!

Но депутат даже слышать не хочет, чтобы его жена полежала, как он вслух и сказал, «в дурдоме». Вот если б у нее была, скажем, дизентерия – то пожалуйста. Инфекционное отделение депутата наверняка названием бы не испугало. А вот реактивный психоз – это в депутатской среде вещь как будто невозможная…

Сколько же он больных за последние пять дней принял? Сколько ужасных историй выслушал! А еще больше – кажущихся ужасными. Хотя больным от этого не легче: болячка, может, и выдуманная, а болит-то по-настоящему!

Помог не всем. Но многим. И гораздо больше, чем, скажем, десять или тем более пятнадцать лет назад.

Прогресс в этой области знаний был фантастический.

Марк еще помнил свои институтские учебники, в которых не столько объяснялись коренные причины того или иного заболевания – они и сейчас не вполне ясны, – сколько описывались его многочисленные внешние проявления. Сегодня же многие патологические явления, поражающие психику человека, не только стали гораздо понятнее, но и поддаются лечению.

Грубо говоря, тому же больному с тяжелой эндогенной депрессией уже есть что предложить, кроме физической культуры и смены обстановки.

С улицы донесся звук мотора.

Марк подошел к окну. За красивым кованым забором – это он еще при Татьяне успел сделать – остановилась салатового цвета люксовая микролитражка. Ого, «А-140». Маленький, но «Мерседес».

Неплохо зарабатывают нынче труженицы… как бы это поприличнее сказать… тела. В прошлый раз она приехала на такси (входило в счет). А до этого он видел ее на маленьком, тоже зеленоватом, «Ситроене».

Веронику – с ударением на втором слоге – Марк знал давно. Она появилась, наверное, через полгода после ухода Татьяны.

И деньги свои получала не зря. Во всяком случае, один, максимум два ее визита в неделю позволяли Марку больше не отвлекаться от важных дел по подобным поводам.

Недешево, конечно, но полностью избавляет от сложностей в отношениях. Жена, кстати, обошлась бы дороже. Эта мысль сначала рассмешила Марка. А потом, когда вспомнил Татьяну, расстроила.

На Татьяну он бы не пожалел любых денег.

Вероника тем временем вошла в дом – дверь не была закрыта. Каблучки звонко зацокали по дубовому паркету.

Хорошо, что приехала.

С ней легко.

Ничего не нужно говорить, объяснять или доказывать.

Все сделает сама. Возьмет, так сказать, в свои руки.

Приезжает веселая и уедет в хорошем настроении.

Должен же кто-то оказывать психологическую помощь психоаналитикам.

– Здравствуйте, доктор! – Вероника, как всегда, улыбается. – Как живете, как животик?

– Растет, – усмехнулся Марк Вениаминович, никогда особенно спортивной фигурой не обладавший. Вот только после развода начал похаживать в спортзал. Наверное, мысленно споря с бывшей женой.

– Вопрос был фигуральным, – рассмеялась Вероника и легким движением вытянула из прически какую-то хитрую заколку. Огромная грива каштановых ухоженных волос разом ссыпалась ей на слабо прикрытые маленькой кофточкой плечи.

«Номер отрепетирован, но все равно красиво», – оценил Марк.

Да она вся была отлично отрепетированным номером: легкая, невысокая фигурка, маленькая, но крепкая грудь, в меру, но заманчиво обнаженные плечи и ноги.

– Что грустите? – спросила Вероника, присев рядом с Марком, прямо на подлокотник его кресла. Во время интеллектуальной беседы-прелюдии она бы никогда не села, например, к нему на колени.

– Устал, – вздохнул он. – Физически, и не только.

– Ничего, – улыбнулась Вероника. – «Скорая помощь» уже приехала. Подождите еще чуть-чуть, – и воздушной походкой улетела в ванную комнату.

Вышла в белом пушистом халатике, прошитом синей неширокой лентой. Видно, что одежда не для бани. Но и не для какого-нибудь борделя. Почти домашняя, просто для особых случаев.

Марк почувствовал желание ее обнять – прямо в халатике, мягкую и теплую.

Вероника дернула за края узкого, тоже синего, пояска – и халатик распахнулся настежь. Марк встал ей навстречу – и в этот момент зазвонил телефон.

Сначала он решил не брать трубку – руки уже ощущали нежное тело Вероники: правая лежала на талии девушки, левая целиком спрятала в ладони Вероникину небольшую, но тугую грудь.

Однако звонки настойчиво продолжались, и Марк, чертыхнувшись, пошел к тумбочке, на которой и стояло это громкоголосое архаичное чудовище.

– Марик, извини, если отвлекаю, – раздался в трубке голос Логиновой.

– О господи! Танюшка! – Последний раз, не считая случая с несостоявшимся самоубийцей (он, кстати, так и не пришел), Логинова звонила ему не меньше полугода назад. А так обычно он сам названивал, еще пытаясь слепить обломки отношений. – Случилось что-нибудь?

– Нет. То есть да. Вернее, нет.

– Ты уж определись с этим, – рассмеялся Марк. Он уже понял, что страшного с его Логой точно ничего не произошло.

– Мне мебель должны привезти к вечеру, – наконец сказала Татьяна. – Я совсем забыла про нее. Мне очень стыдно, но просто сил нет что-то делать. Поможешь, Марконя?

– Не вопрос! – расцвел доктор медицинских наук, профессор Лазман, получив предложение поработать бригадиром грузчиков. – Через час буду!

– Марконь, – снова сказала Татьяна.

– Что?

– Я, конечно, свинья, что спрашиваю. Но это не будет расценено как новые возможности?

– Нет, – сразу погрустнев, ответил Марконя. – Не волнуйся.

И, услышав через несколько секунд в трубке короткие гудки, аккуратно положил ее на рычаги.

– Праздник жизни отменяется? – усмехнулась Вероника. Она так и осталась стоять, полуобнаженная, в распахнутом и приспущенном халатике.

– Похоже, да. Извини, Вероника.

– Клиент всегда прав. – Она и сейчас улыбалась.

…Вот это да!

А девчонка-то обиделась!

Марк нисколько не хотел ее обижать. Но он-то заказывал только секс. И чтобы никаких чувств. А выходит, какие-то чувства все-таки наблюдаются.

«Надо будет на досуге обдумать», – решил Марк. И не исключено, что результатом этого обдумывания станет дорогой подарок для Вероники и поиск Вероники номер два.

Чего-чего, а наличия чувств в подобных отношениях Марк Вениаминович никоим образом не планировал.

Впрочем, может, у нее это было просто инстинктивной реакцией. Самка инстинктивно отреагировала на побег самца. По крайней мере, обычные двести долларов – только заработанные не за несколько часов, а за несколько минут – Вероника взять не отказалась.

А еще через четверть часа обе машины – «мерсик» девушки и «Ауди-А6» Марка – одновременно отъехали от его дачи и взяли курс на столицу.

11

Парамонов всю пятницу был под впечатлением встречи с Лазманом. Что не мешало ему активно рыскать в своей огромной домашней библиотеке.

Как всегда, готовясь к написанию нового материала – то есть, по сути, к погружению в новый, дотоле неведомый (правда, в данном случае это было не совсем так) пласт жизни – Олег внимательно изучал имеющуюся информацию об объекте возникшего интереса. Тем и была прекрасна научно-популярная журналистика, что таким образом удавалось вместо одной прожить как минимум двенадцать жизней каждый год – таков был статейный план у младших редакторов.

Двенадцать – это собственных статей. А еще следовало отредактировать двадцать четыре чужих. А предварительно выбрать темы, найти авторов, уговорить их написать материал за те смешные гонорары, которыми располагало издание. В общем, довольно муторное дело. Но опять-таки позволяющее проникнуть в очередные новые кластеры бытия.

Потому-то и не мог Парамонов понять Серегу Рахманина, который делал вроде бы все то же самое, но без кайфа для читателя и, главное, без кайфа для себя.

Вот же придурок!

На сегодня, субботу то есть, у него тоже планировалась работенка. Примерно такого же свойства: поиск и проверка данных. Интернет, конечно, существенно облегчил жизнь, подложив под руку все знания мира, но и усложнил одновременно: теперь требовалось звериное чутье, чтобы не захлебнуться в море информации. И еще не нарваться на некорректную инфу, активно сливаемую в сеть миллионами дилетантов.

Поэтому, когда раздался звонок и в трубке послышался Олин голос, он испытал два чувства одновременно.

Приятно, что позвонила. С ней, в отличие от других, можно говорить обо всем.

Тем более что других не было.

А досада возникла оттого, что обещанная даме субботняя прогулка за город нарушала его рабочие планы.

Но ничего не поделаешь. Парамонов не относился к людям, обещанное которыми следовало ждать три года.

– Куда поедем? – спросил он Ольгу.

– А куда хочешь, я нигде не была, – беззаботно ответила та.

Олег уловил скрытый смысл – не была с тобой. Его все же смущало это очевидное покушение на его свободу. Но не настолько, чтобы отказываться от совместных прогулок.

– А поехали в авиационный музей, в Монино? – вдруг предложил Парамонов.

– С удовольствием, – откликнулась Ольга.

«Нет, определенно надо на ней жениться», – ухмыльнулся Олег. Ну где еще найдешь девушку, с удовольствием направляющуюся в музей авиации?

Правда, сначала все равно следовало подлечиться у Марка Вениаминовича: нехорошо строить матримониальные планы с полуневестой-полувдовой.

Парамонов планировал добраться до Монино на такси, но все решилось иначе: Ольга подкатила к его дому на своей «жигулиной» «шестерке», и пересаживаться в другую машину показалось ей глупым.

Зато успела окинуть глазом дом, из которого вышел Олег. Дом удивил: в ее представлении низкооплачиваемый младший редактор должен был жить в чем-то типа пятиэтажной «хрущевки».

Олег улыбнулся: это она еще не видела его пятикомнатной квартирки на Профсоюзной! Он уже много лет сдает ее через управление по обслуживанию дипкорпуса, благодаря чему Парамонову неважно, есть в нынешнем квартале премия в редакции или нет. Более того, даже если зарплата в этом квартале отсутствовала бы, он тоже бы не сильно заметил изменения своего материального положения.

А еще есть дача в Крыму.

И дача под Москвой.

Обе потихоньку отступают под натиском джунглей – одному туда ехать совсем не хочется.

И даже «Волга» имеется, светло-голубая «двадцать первая», с оленем на капоте, на отличном ходу и с еще черными номерами.

Олег ее не использует. Но тратит сто долларов в месяц, чтобы Сашка – сын бывшего папиного водителя дяди Димы и тоже водитель – содержал ее в порядке и полной готовности к выезду.

Да, спасибо отцу. Если б не он, младший Парамонов лишился бы значительной части своего нынешнего олимпийского спокойствия – и в отношении денег, и в отношении карьеры. Он отдает себе в этом отчет: легко гнуть свою линию, когда все материальные проблемы решены за тебя папой. Причем на всю жизнь.

– Неплохой дом, – сказала Ольга, почему-то не порадовавшись за друга.

– Да, – безразлично подтвердил ее пассажир.

– Как в Монино ехать? – спросила она.

– По Горьковскому шоссе.

На удивление, на выезде из города было беспробочно. До места тоже добрались быстро – не так это и далеко находилось от столицы.

Да и музей оказался нестандартным: прямо под открытым небом на бетонных дорожках стояла вся гордость советской и российской авиации.

Нестандартность музея заключалась и в том, что в летний солнечный выходной день он был… закрыт.

Ольга уже обдумывала «запасной аэродром» – не монинский то бишь, – но выяснилось, что Олег успел порешать все проблемы.

Похоже, его тут знали.

Смотритель кивнул уважительно. А вызванный на разговор какой-то полковник с голубыми просветами в погонах – так тот вообще радостно тряс младшему редактору руку.

– Ты что, замаскированный генерал ФСБ? – рассмеялась Ольга, когда полковник даже предложил им индивидуального экскурсовода. Олег, правда, отказался, но его дама уже понимала, что далеко не каждому в этом полугарнизоне-полумузее оказывается такой прием.

– Нет, – коротко ответил Парамонов.

– А кто?

И тут Олег сказал. Сам не ожидая, как это часто с ним случалось в беседах с Ольгой:

– Папин сын.

– В каком смысле?

– В прямом. Ситуацию с мамой папа мне не объяснил, а сам я, когда отец умер, не стал ничего раскапывать. Раз он при жизни этого не сделал.

– Так ты вообще без мамы жил?

– Да. Папа во второй раз не женился.

– А кто же вас кормил-поил?

– Домработница. Тетя Паша. Она и сейчас жива. А на объектах, меня отец часто с собой везде таскал, так там генеральская столовка была получше современного ресторана.

– Он был генерал? – Ольга становилась все менее оживленной.

– Инженер-генерал-лейтенант.

– Вот почему у тебя квартира в таком доме.

– А что, мне должно быть стыдно? Тогда должен сообщить: у меня еще есть не заработанная мной огромная квартира на Профсоюзной, пара дач и машина. А еще эллинг в Завидово. Даже вроде с яхтой, не знаю точно. Так что, Оль, я должен умереть от стыда?

– При чем здесь ты? – печально спросила Ольга.

– Я тебя не понимаю, – сказал наконец остывший Парамонов. – А кто тогда при чем?

– Я при чем, – грустно сказала женщина. – Я ж хотела тебя захапать. Женить на себе умного и доброго младшего редактора. И нищего к тому же. Вдвоем мы бы вели радостную, пусть и не шикарную, жизнь. А тут получается принц натуральный. А принц, боюсь, мне не по зубам.

– Дурила ты, Оль, – сразу успокоился Олег. – Во-первых, я жениться никогда не собирался. В том числе на тебе.

– Спасибо, милый, – галантно поблагодарила Ольга.

– А во-вторых, – как ни в чем не бывало, продолжил Парамонов, – извини, что завелся. Это у меня, можно сказать, родимое пятно прошлого. Я ж сам собой ничего не представляю. Всё – папино. И когда мне об этом напоминают, я злюсь. Хотя, – после паузы добавил он, – чего злиться на правду?

– А то, что ты – талантливый журналист, этого мало?

– Маловато. По сравнению с генерал-лейтенантом.

– Ладно, – обидно быстро согласилась Ольга. – Пусть журналист – мало. Даже талантливый. А как насчет поэта? Немножко, конечно, мрачновато – но ведь сильно:

Мы стоим на узком пятачке.

И твоя рука – в моей руке.

И твои глаза – в моих глазах.

Хорошо не думать о делах.

Хорошо не думать ни о чем.

Ощущать плечо своим плечом.

И не знать о том, что через год —

Эта явь, как смутный сон, пройдет…

– Это юношеский период, – слегка смутился Парамонов.

– Давай взрослый, – легко согласилась Ольга. И выдала:

Вместо двери – кусочки бамбука

На висячих шнурках.

В эту дверь ты входила без стука,

Аксиомы поправ.

Свет от солнца, ползущего низко,

На бамбуке блестит.

На столе, на обрывке – записка:

«Улетаю. Прости».

Выгнув к солнцу зеленые руки,

Тощий кактус растет.

В занавеске суставы бамбука

Исполняют фокстрот.

Нити щелкают сухо и нервно.

Играют лучом.

Ты ушла, торопясь, и, наверно,

Их задела плечом.

– Это тоже ближе к юности, – махнул рукой автор.

– А что ближе к настоящему? – спросила женщина.

– Ближе к настоящему? – задумался Олег. – Ну, например, это.

Он уже приготовился прочесть, как вдруг замолк.

– Ну, так что же ты?

– Боюсь, тебе не понравится.

– А это уже, милый, не тебе решать, – неожиданно серьезно сказала Ольга.

– Хорошо, – согласился Парамонов, извлекая из кармана смятый листок бумаги:

Мне б нарваться на пулю

В злой холодной ночи.

Как в бою, не почуяв —

Через край проскочить.

Через край самый дальний,

Что нормальных людей

Угнетает печалью

От начала их дней.

Унижает печалью

До дней их конца.

Проскочить бы, не чая,

Не меняя лица,

Через край окаянный,

Не сжимая виски.

Эх, нарваться б на пулю!

Чтоб не сдохнуть с тоски.

– Ты и в самом деле хороший поэт, – тихо сказала Ольга. – Только…

– Только лечиться надо? – нехорошо улыбнулся Олег.

Некоторое время они шли по асфальтовой дорожке молча.

– Кстати, – вдруг спохватился он. – А откуда ты вообще знаешь, что я пишу стихи? Да еще наизусть шпаришь.

– А тебе что, неприятно? – лукаво улыбнулась Ольга.

– Не знаю, – честно ответил Парамонов. – Еще не решил.

– Про то, что ты поэт, все знают. Раньше в редакции был только один компьютер, в общей комнате. А ты не всегда уничтожал за собой файлы. Сейчас еще проще: твой комп в сети.

– И ты лазишь в мои личные файлы? – поразился Парамонов.

– Регулярно, – мгновенно раскололась Ольга. – Я же не могу залезть в твою голову. Так что хоть так.

– Ну ты даешь! – восхитился Олег.

За такой волнующей и полной открытий беседой они уже дошли до первых самолетных стоянок.

Да, здесь сыну инженер-генерал-лейтенанта действительно не требовался экскурсовод.

– Это машина Мясищева. – Он уважительно погладил стойку шасси огромного четырехдвигательного реактивного монстра. – Обогнала свой век. Потому и не была в большой серии. Хотя служила очень долго: еще детали к «Бурану» по воздуху таскала. Да и сейчас, я думаю, после небольшого ремонта наверняка взлетит. А вот эта – «Ту-144», первый сверхзвуковой пассажирский.

– А я думала, «Конкорд» первый, – то ли спросила, то ли сказала Ольга.

– Нет, первым взлетел наш. Идея была хорошая: у них – за три часа пересекать Атлантику, у нас – долетать до Владика.

– Значит, мы выиграли тот раунд?

– Никто не выиграл, – вздохнул Парамонов. – Нефть подорожала, и скорость стала слишком накладным удовольствием. Правда, «Конкорд» еще полетал на трансатлантических линиях. Но в большую серию не пошел.

– А наш?

– Наш, первый, разбился в Ле-Бурже. В коммерческую эксплуатацию эти машины так и не поступили. Возили что-то по мелочи из Средней Азии. Короче, с точки зрения экономики – тупиковый проект. Хотя с точки зрения развития техники – прорывный.

– А мне больше нравятся старые самолетики, – призналась барышня, показывая на покрашенный зеленой краской небольшой моноплан. – Они какие-то… наивные, что ли. Крылья, как у бабочки. Винт красивый. Милые очень.

– Ну, этот милый самолетик много жизней погубил, – улыбнулся Олег. – «Як-3», последняя машина бюро Яковлева, участвовавшая в войне. Самый легкий истребитель того времени. И один из самых маневренных.

– Лучше «мессеров»? – Ольгины познания явно были ограничены художественной литературой.

– Так нельзя сказать. Французы, например, из эскадрильи «Нормандия – Неман», выбрали в качестве оружия именно его. И даже после войны улетели на подаренных им самолетах во Францию. Те немногие, кто остался жив, – уточнил он.

– Значит, хорошая машина?

– Конечно, хорошая. Достаточно скоростная и очень маневренная, особенно у земли. А большинство боев второй половины войны – массовые драки, «собачьи схватки» – происходили именно у земли. То есть требовали от аппарата максимальной маневренности. Вооружен он был, правда, слабовато – маленькая пушка и пулемет. Однако практически все приехавшие к нам воевать французы были опытными летунами. Большинство имело боевые навыки. Так что «Як-3» в их руках представлял грозную опасность.

– Но… – сказала Ольга.

– Что «но»? – не понял Олег.

– По интонационной окраске твоего повествования дальше следует «но»…

– «Но» тоже были, – согласился Парамонов. – Про слабое по сравнению с «мессерами» и «фокке-вульфами» вооружение, я уже сказал. А этот самолетик – еще и фанерный.

– Из обычной фанеры? – ужаснулась слушательница.

– Из авиационной. Но это ничего не меняет. Любое попадание, как правило, было фатальным. Это не «Ил-2», в котором по возвращении из боя дыр могло быть больше, чем неповрежденной поверхности. Один залп – и ты факел.

– А у немцев?

– «Ме сто девятые», все серии, дюралевые. Баки обтянуты сырой резиной, у асов – лосиной кожей. И, конечно, несравнимо более сильное вооружение. В одиночном бою с немецким истребителем «Як-3» еще имел неплохие шансы. А теперь представь, что он летит на перехват строя бомбардировщиков. Или на штурмовку пехотных позиций. И в него, в фанеру эту, палят десятки, а то и сотни, разнокалиберных стволов. Просто у нас была другая концепция ведения войны. К сожалению.

– Почему к сожалению?

– Потому что в России люди всегда были не более чем расходным материалом, – горько сказал Парамонов. – Фанерные самолеты можно было шлепать десятками тысяч. На них сажать те же десятки тысяч необученных пацанов. Их учили взлетать и садиться, остальное они должны были получить в боях. Средний срок службы – три-пять вылетов. Одноразовый самолет, одноразовые пилоты.

– А как же Покрышкин, Кожедуб? – Нет, все-таки Ольга была гораздо более подкована, чем можно было ожидать от барышни.

– Это, несомненно, настоящие асы и герои. Покрышкин – кадровый пилот, пятьдесят девять сбитых лично. Прошел всю войну. Воевал в основном на «аэрокобрах», американских истребителях, поставлявшихся нам по «ленд-лизу». Кожедуб, шестьдесят два сбитых лично, воевал на «лавочкинах», относительно тяжелых советских истребителях. Причем во второй половине войны, когда численный перевес нашей авиации уже был заметен. У немцев же количество пилотов, сбивших более ста самолетов противника – десятки. Среди них – женщины. В конце войны в Люфтваффе воевали два типа серийных реактивных истребителя. Это просто другой уровень техники.

– Почему же тогда мы выиграли? – Вопрос был провокационный.

– Потому что кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет, – улыбнулся Парамонов. Но улыбка быстро исчезла: – Мой дед на «Як-3» как раз и совершил один боевой вылет. Хорошо, успел родить до армии моего отца.

Некоторое время они молча шли по бетонным стоянкам. На них – как птицы с подрезанными крыльями – стояли самолеты. Многие из них по техническим параметрам еще могли бы взлететь. Но немногим доведется это сделать…

Ольга решила слегка расшевелить атмосферу.

– Смотри, как очки чудовища, – сказала она, показывая на хищный, приземистый, развернутый к ним высоченным хвостом-килем и соплами моторов, силуэт реактивного истребителя восьмидесятых.

– Эта схема, двухдвигательная, так на сленге и называется: «очки», – пояснил Парамонов.

– Какие же они здоровенные! – восхитилась Ольга. – А туда залезть можно?

– Не советую, – честно предупредил Олег.

– Из черной пещеры нету выхода?

– Есть.

– Ну, тогда пока. – Ольга оказалась девушкой вполне спортивной, да и шасси грозного истребителя не было высоким.

– Ты хоть сфотай меня! – Она уже выглядывала из сопла реактивного двигателя.

Парамонов пару раз добросовестно щелкнул «мыльницей».

– Вылезешь – я тебя еще раз щелкну, – пообещал он. – Кадры занятные будут.

– А что такое? – Ольга, опершись на протянутую руку, уже спустилась на бетонку.

– Посмотри на себя, – невозмутимо сказал Парамонов.

– Ой! Ой! О ужас! – запричитала барышня. Ее белое обтягивающее тело платье – равно как и кофточка того же цвета – все покрылось серыми и черными пятнами. Сажа от когда-то сгоревшего в двигателях керосина. – Что ж ты не предупредил?

– Я не предупредил? – Парамонов изо всех сил сдерживался, чтобы не расхохотаться. – Я ж сказал: не советую!

– Сказал бы «запрещаю»! – чуть не плакала Ольга. – Как я теперь домой поеду? Да даже до машины дойду?

Олег наконец пожалел неудачливую экспериментаторшу.

– Я знаю как, – сказал он и в лес девицу поволок.

Выйдя – с предварительным звонком – через боковой КПП, они оказались в настоящем лесу. Высокие сосны, небольшой еловый подрост. Но идти можно было спокойно, даже не по тропам, что Парамонов и делал. Ориентировался он в этом лесном массиве прекрасно.

– Сейчас здесь будет озерцо. Не Коктебель, конечно. Но искупаться можно. К тому же тут не бывает людей.

– Ты уверен? – Меньше всего Ольге нужны были свидетели ее позора.

– Уверен. Сюда нет подъезда. А современный народ пешком не ходит.

Так и оказалось.

Озерцо было еще меньше, чем когда Олег его видел в последний раз: и без того недлинные берега постепенно заболачивались и зарастали осокой. Лишь в одном месте – там, где раньше был пляжик, – сохранился небольшой, метра в три, песчаный заход в воду. И то его нашли не сразу – место со всех сторон уже было окружено буйной растительностью.

– Слава богу, – выдохнула барышня. И тут же смутилась: – Только я без купальника.

– Ты б лучше переживала, что без стирального порошка, – усмехнулся Парамонов.

– Тоже мне, умник! – буркнула Ольга, хотя раздеться так и не решилась.

– Не переживай, я могу отвернуться, – сказал Олег.

– Да можешь и не отворачиваться, – сказала Ольга. – Мне после такого все равно.

И тут же – не вполне, конечно, логично:

– А вдруг кто-нибудь на нас еще смотрит?

– Наверняка смотрит, – спокойно сказал Парамонов.

Ольга от ужаса мгновенно опустила уже было приподнятый подол когда-то белого платья.

– Кто?

– Не знаю, как сейчас, а раньше постоянно спутники американские здесь торчали, фотографировали. Вот разденешься, а твои снимочки – на стол ихнему президенту.

– Ихнему! – передразнила барышня. – Тоже мне редактор.

– «Ихнему» лучше звучит, чем «их». Кроме того, мое авторское право. Как хочу, так и говорю.

– Ладно уж, автор. Ты лучше действительно отвернись. – Она все-таки подняла двумя руками подол, собираясь стащить платье через голову.

– А ноги у тебя красивые, – тихо сказал Олег.

Минуту назад он точно не собирался этого делать – тем более, безо всяких средств предохранения, – но сейчас как будто кто-то его подтолкнул.

Он в два шага подошел к Ольге, и та свое платье в итоге так и не сняла.

Хотя и обратно не натянула.

Земля была теплая. А трава была мягкая. И даже если бы были здесь какие-то колючки – Парамонов успел подложить Ольге под, скажем так, спину свою спортивную курточку.

Ольга не сопротивлялась, наоборот, сделала так, чтобы ему было удобнее, и, пока он не насытился ею, нежно гладила его ладонями по спине, по затылку.

– Вот такая у нас была экскурсия, – наконец, минут через пять, сказал он.

– Мне понравилось, – просто сказала она.

– Мне тоже, – опять не сразу, секунду подумав, отозвался Парамонов. И спросил: – Что дальше делать будем?

– Не парься, Олежек, – тоже не по-редакторски ответила Ольга. – Если и будут заботы, то только мои. И я была бы счастлива…

– Если бы они были?

– Ага, – честно ответила она. Ольга так и лежала, даже подол не опустив, только теперь с закрытыми глазами.

– По-моему, спутник прилетел, – сказал Олег. – Фоткает нас.

Женщина вскочила, поправила платье.

Потом рассмеялась:

– Ты как это установил?

– Вспышки видел.

Они расхохотались.

Она была откровенно счастлива.

Он не был несчастлив. И это в его положении уже было хорошо.

Потом стирали ее одежду. Песок сыграл роль стирального порошка. Плоховато сыграл, но до машины добежать стало можно.

Потом поехали в Москву.

У его замечательного дома остановились.

– Может, зайдешь? – спросил он. – У меня и стиральная машина есть.

– Нет, Олежек, – тихо сказала она. – Не зайду. Мне еще надо переварить новости про принца.

– А ты никогда не хотела быть принцессой? – улыбнулся Парамонов.

– Никогда, – серьезно ответила женщина. – Мне больше нравилось представлять себя женой дровосека. Хотя, – смилостивилась она, – женой поэта – тоже неплохо.

И еще раз повторила, как тогда, на озере:

– Только ты не парься по этому поводу. Это точно не твои проблемы.

– Я подумаю над этим, – пообещал Олег.

12

Марк Вениаминович застал свою бывшую жену в легкой хандре.

Она открыла ему дверь, обернутая в неплотный полупрозрачный плед, накинутый на голое тело.

Он уставился своими большими выпуклыми глазами на то, что хоть и не сильно, но все же просвечивало сквозь материю.

– Ой, извини, Марконь, – сказала она, убегая в другую комнату. – Такая духота, что только душ спасает. Сейчас переоденусь.

– Да ходи как хочешь, – делано равнодушно произнес Лазман. – Можно подумать, я тебя не видел.

Логинова ничего не ответила, но уже через минуту появилась в более чем приличном, бесформенных очертаний, темном платье.

– Зачем ты такую фигню носишь? – возмутился Марк. – У тебя же фигура отличная, а ты балахон напялила.

– А перед кем фигуру-то демонстрировать, Марконь? – грустно спросила женщина, накрывая на стол для легкой трапезы.

– Ну, не знаю, – сказал Марк, – какие там у тебя планы на личную жизнь.

– Нет у меня никаких планов, – вздохнула Логинова. – И личной жизни нет. Да и остальная жизнь – сплошной театр. Анатомический.

– Давай я тебе все устрою, – усмехнулся Марк. – Муж для тебя уже заготовлен. Достойный, с деньгами и степенью. Не пьет, не курит, не дерется.

– Ты опять за старое? – улыбнулась Татьяна. – Хотя если б еще и ты исчез – мне бы было совсем плохо.

– Вот видишь, без меня тебе плохо, – обрадовался Лазман. – Значит, со мной будет хорошо.

– Было бы хорошо, мы бы не разошлись, Марконь, – сказала она, разливая по тонким фарфоровым чашкам – его подарок на очередной день рождения – зеленый китайский чай.

– А я и не расходился, – парировал доктор. – Это на тебя затмение нашло. Время пройдет – и затмение тоже.

– Твоими бы устами… – усмехнулась бывшая жена.

Некоторое время они молча наслаждались чудесным напитком – его специально привозил из Китая один серьезный Марков пациент.

Потом Марк спросил:

– Так что там с грузчиками? Какие проблемы?

– Ох ты, я опять все забыла! – подхватилась Логинова. – Мне к пяти-шести часам должны привезти новый диван.

– Вот это правильно, – одобрил бывший муж. – На нынешнем еще твои прадеды спали.

– Меня он вполне устраивал, – слегка огрызнулась Логинова.

– Так чего ж меняешь? – не повелся Марк Вениаминович. – Если устраивал?

– Развалился, – честно сказала Татьяна.

– Вот! – удовлетворенно отметил непьющий и некурящий человек со степенью.

– Что «вот»? – не поняла Логинова.

– В этом ты вся! – сказал Марк. – Диван не надо выкидывать, он отличный. Разве что спать на нем нельзя. Дальше продолжать?

– Валяй, – улыбнулась бывшая жена.

– Продолжаю. Без бывшего мужа – как без рук. Без него было бы совсем плохо. Но вернуться к нему никак невозможно.

Улыбка с Таниного лица сошла.

– Никак невозможно, Марконя. Никак.

– Но почему?! – в ярости возопил профессор. – Почему?

– А ты не понимаешь? – спросила Логинова.

– Нет! Я честно этого не понимаю. Объясни, если сможешь. Ты ж ушла вообще молча!

– Я не молча ушла, Марконь! Я с тобой долго по разным вопросам беседовала. Только без взаимопонимания.

– Ну например?

– Например, Софья Лазаревна, – грустно сказала Логинова.

Тема не обрадовала профессора, но он не был готов отказываться от дискуссии.

История случилась действительно неприятная.

Жила в их поселке, прямо по соседству с домом самого Маркони, старенькая вдова известного в свое время в Москве профессора-гинеколога. Тоже врач, правда, уже лет двадцать как не практиковала. В силу преклонного возраста.

Жила себе тихонько. В маленьком домике с удобствами на дворе. С крошечным огородиком – лучок, петрушка, морковка, – который по старой памяти обрабатывала их тоже старенькая домработница.

Цветы перед домиком – немного, но очень красиво – обихаживала сама Софья Лазаревна.

Так и жили. До самых тех пор, пока не грянули ветры перестройки.

Дома в их поселке, а точнее, участки, большие, по пятнадцать, а то и двадцать соток, с соснами, прежние хозяева стали продавать хозяевам новым – тем самым пресловутым «малиновым пиджакам». А у кого еще на тот момент водились серьезные деньги?

Один из таких, хоть и пиджак на нем был обычного цвета, сделал предложение Софье Лазаревне.

Кстати, не бандитское, за адекватные по тем временам деньги. На них вполне можно было построить такой же, а то и получше домишко с удобствами – только по другому направлению. Ну и, может, километров на десять-пятнадцать подальше от Москвы. А разницы хватило бы еще на машину, пусть и отечественную. И на водителя. Если оплачивать только выезды на дачу, можно было протянуть лет двадцать, то есть гораздо больше, чем ожидаемый «срок доживания» Софьи Лазаревны – имеется такой гнусный термин у экономистов социальной сферы.

Несмотря на столь щедрые условия, старушка от предложения отказалась: именно здесь она прожила лучшие годы с покойным мужем, именно отсюда упорхнули в большой мир ее дети и внуки, все поголовно пошедшие той же дорогой Гиппократа, но ныне исполняющие свой врачебный долг кто в Канаде, кто в Израиле, кто в Америке.

Они, кстати, по телефону уже сказали бабушке, что пусть продает все и наконец едет к ним: любой член семьи готов был взять ее с радостью.

Казалось бы, отказала старуха потенциальному покупателю участка – и ладно.

Но не таков был потенциальный покупатель.

Прямо обидно мужчине стало: он же не как бандит подошел, все по понятиям. И вдруг – нелепый отказ.

Приехал его человек, объяснил бабушке, что отказывать таким людям не стоит. Себе дороже.

Объяснил максимально мягко, однако и этого хватило на серьезный сердечный приступ у не привыкшей к посткоммунистической коммерции старушки.

Часть разговора случайно услышала зашедшая по соседским делам Логинова.

В итоге ассистент «нового русского» вылетел с бабкиного участка, как пробка из шампанского – могла Лога в таких случаях быть максимально неприятной. В ход пошла даже палка от дворовой метлы.

И колесо закрутилось.

Марконя уже тогда набрал определенный авторитет, поэтому от идеи сводить счеты с его женой обиженные потенциальные покупатели бабкиного участка отказались. Несмотря на «легкие телесные», полученные в ходе общения с помощником, как выяснилось, действительно серьезного персонажа.

Но выдвинули встречные условия: уговорить глупую бабку.

Это, пожалуй, была первая по-настоящему серьезная размолвка в течение их спокойного, без каких-либо потрясений, брака.

Марконя искал ходы, как удовлетворить бандита-бизнесмена-депутата, не ущемляя бабкиных интересов.

А Логинова требовала драки, иначе, как она говорила, жить в этой бандитской стране отказывается.

Поначалу Лазман даже обрадовался: он предложил супруге на выбор с десяток небандитских стран. С учетом его квалификации, известности и свободного владения тремя европейскими языками (и здесь угадал-таки в свое время умница-свекор!) он не сомневался в своем будущем ни в одном из названных государств.

Но Лога, как это часто с ней бывает, начала сама же себе противоречить: страна, конечно, бандитская, однако никуда она из нее не уедет, а если Марконя боится этих ублюдков, то она и сама сумеет постоять за себя и бабку.

Короче, тяжелый был для Маркони период. В котором, как ему виделось, он показал себя с наилучшей стороны. Договорился с оппонентом об увеличении, и поначалу немалой, суммы. Да еще намерен был доложить свои собственные. В сумме точно, с запасом на длительную ежемесячную дотацию, хватило бы на покупку небольшого участка в их же поселке. Не совсем удачно расположенного, с крошечным домиком, зато с удобствами внутри, то есть даже получше того, что Софья Лазаревна имела.

А что участок меньше – так бабка свой, действительно большой, все равно почти позабросила.

Как Марк считал, в схеме имелись только плюсы.

Бабуля продолжала жить в родном кооперативе. С ней оставалась и ее домработница, испокон веков жившая в соседней деревушке. И кроме того, выпадали еще серьезные деньги сверху, никак в старости не лишние – не на пенсию же от родного государства ей жить? Тем более что бабка решительно отказывалась от помощи заграничных родственников.

В общем, Софья Лазаревна скрепя сердце согласилась – по телевизору она уже насмотрелась на проблемы, связанные с отношениями «хозяйствующих субъектов». А Марконя впахивал в три смены, чтобы добрать бабушке недостающие для придуманной им схемы деньги.

И что же? Вместо того, чтобы восхититься его щедростью и деловой сметкой, Татьяна Ивановна смотрела на мужа чуть не волком!

Это было обидно и очень-очень непонятно.

Хотя, казалось, история рассосалась сама собой.

Софья Лазаревна облегчила всем жизнь, в одночасье уйдя за супругом.

Домработница после скромных похорон удалилась в свою деревню, а наследники мгновенно продали дачу, увезя с собой то ли в Америку, то ли в Израиль урну с прахом бабушки. Они и деда к себе перевезли – в этой семье не бросали ни живых, ни мертвых.

И думалось Марку Вениаминовичу, что супругой эта неприятная история уже забыта.

Ан нет.

– Ну, и в чем я был перед Софьей Лазаревной виноват? – тихо спросил Лазман. – Мне надо было войну устроить с этой бандой?

– Марконь, я тебя не виню, – сказала Логинова.

– Не винила бы, не вспомнила. Еще какие мины есть в нашем совместном прошлом?

Натолкнувшись на молчание бывшей жены, сам же и продолжил:

– С ребенком я действительно виноват. Мне тогда казалось, что так правильнее – аспирантура, докторантура и так далее. Сейчас вижу: виноват. Но я же не знал, что будут проблемы! Да и не пробовали мы их по-настоящему решать! Сегодня такие серьезные методики появились! Хочешь, я тебе все разрулю, лучших врачей приведу? Да там за пять последних лет – прорывы настоящие! В крайнем случае, можно приемного взять…

– Нет, Марконечка, – тихо сказала Логинова. – Уже не хочу. Не надо ничего мне разруливать.

В полной тишине допили чай.

Потом Лазман спохватился:

– Так что за диван ты купила?

– Обычный. Два метра в длину, чтоб можно было спать, не раскладывая.

– Давай я тебе кровать куплю. С матрасом. Неполезно на диване спать.

– Не нужно. Я полжизни на диване проспала – и ничего, существую.

– А ширину не замеряла? А то двери у тебя…

– Что? Не пролезет? – испугалась Логинова.

– Не бойся, – успокоил бывший муж. – Раз я взялся – пролезет. Может, только придется дверной блок разобрать.

Потом Марк начал названивать по телефону.

С первым не устроила цена.

Второй не мог приехать к сроку.

Третий согласился и по приезде оказался улыбчивым таджиком с высшим техническим образованием. Бойцов своих в квартиру не впустил, они ожидали грузовик внизу. А сам с удовольствием повторил с хозяевами чайную церемонию.

Диван втащили без особых проблем, миллиметр в миллиметр – но пролез без разборки проемов.

Марк договорился с таджиками и водителем грузовика, заплатил им дополнительно – и старый диван тоже покинул место своего столь длительного пребывания.

Оставшись одни, подошли к Татьяниному приобретению. Синий монстр, хоть и выглядел внушительно, все же никак не дотягивал до своего предшественника.

Впрочем, кто сейчас спит на кроватях своих предков?

Это в аристократической Англии, когда хотят уколоть выскочку, говорят: «Он сам себе покупал мебель». В России пока до этого не дошло.

Марк проверил действие диванного механизма. Разложил монстра, сложил и снова разложил. Посидел-попрыгал на синем диванном полотне.

– Может, опробуем обновку? – улыбаясь, предложил он бывшей жене.

– Нет, Марконя, извини, – сказала она.

И опять разом потухли глаза профессора.

Вскоре он засобирался домой.

А Логинова, провожая Марка до двери, вдруг снова ощутила непреодолимое желание потрепать расстроенного Марконю по стриженой макушке.

Но не сделала этого.

Не так поймет.

13

Выходные проскочили на удивление быстро.

Обычно они – если у Парамонова не было очередного текста, которым срочно надо было плотно заняться, – текли медленно, лениво и неприятно, подтверждая своим вялым течением, что старость все равно рано или поздно придет, но до нее Олега ожидает множество пустых и тягостных дней.

Здесь же – раз, и понедельник.

Причем суббота, когда они с Ольгой посетили авиационный музей, до сих пор вызывала у него самые странные чувства.

Нет, он не жалел о произошедшем.

В конце концов, это было приятно. Очень приятно.

Даже сейчас воспоминания о коллеге, приподнявшей на теплом бережку маленького заброшенного озерца подол своего когда-то белого платья, несли в себе явно эротический, провоцирующий оттенок.

Не боялся он и последствий.

Ольга была милым, ясным и чистым человеком.

Не то чтобы он дозрел до свадьбы, но ей и в самом деле нужен ребенок, а денег у него хватит и на двоих, и на троих.

Он и раньше, когда ситуация заставляла думать о женитьбе, боялся не финансовой или какой-либо другой ответственности.

Он опасался главного.

Если ему так тяжко, так плохо живется, что даже до ружья дошло, нацеленного в себя, то надо ли выпускать в эту жизнь еще одну, в прямом смысле слова родственную душу?

Хотя, с другой стороны, у него, постоянно напряженно размышлявшего на эту тему, перед глазами были и оптимистические, если так можно сказать, примеры.

В том смысле, что иногда яблочко от яблоньки падает довольно далеко.

Вот семья близких друзей его отца, Могилевских.

Отец тоже из оборонки, дневал и ночевал в КБ.

Когда обернулся и посмотрел на детей, то сильно удивился.

Вовчик, старший, закончив, разумеется, МАИ и три года отбыв номер по распределению, упорно и весело шел по жизни. Преодолев все запреты отца – и чуть не порвав из-за этого с семьей, – поступил-таки в другое высшее учебное и стал… клоуном!

Настоящим клоуном!

Его и в цирке теперь можно видеть, но уже редко. И на телевидении у него свое шоу. Действительно смешное.

И уж точно не идиотское, которым потчевали многие старые кривляки.

Оно и понятно, у клоуна за плечами два высших образования.

И тут как-то встречались на вечере памяти Главного Конструктора – сказал Парамонову, что хочет третье, МВА по-английски.

Мастер бизнес-администрирования.

И правильно делает; его бизнес сильно разросся, десятки, если не сотни, сотрудников, огромные рекламные и производственные бюджеты. Но самое веселое, что клоун-бизнесмен по жизни так и остался клоуном.

Даже на той встрече: где Вовчик – там смех, хохот или, по крайней мере, у самых серьезных – улыбки. Вот что значит «нашел свою стезю».

А что, клоун-бизнесмен, даже в масштабах всей страны, куда лучше и полезнее, чем клоун-политик или клоун-чиновник. Во всяком случае, если Вовчик съюморит в какую-нибудь не ту сторону, то, кроме него, никто не пострадает…

А почему он вспомнил про Вовчика?

Ах да.

Про родственные души.

Самой родственной душой у Вовчика всю жизнь была Лида, его родная сестра.

Вот уж где было полное взаимопонимание.

Но если Вовчик был король гэга и прикола, то Лидочка была царевной Несмеяной. То есть случалось, что и она звонко хохотала – в том числе над шутками брата – но в основном глазки ее были устремлены в себя, внутрь.

Умные, такие притягательные для Парамонова глазки.

Когда раньше отмечали праздники – майские, ноябрьские, Новый год – Олег всегда старался быть к ней поближе.

Взрослые замечали, посмеивались.

Ну и пусть смеются, думал тогда маленький Олежка. Вырастем – женюсь на ней.

Умная, красивая.

И в отличие от брата – два института не последовательно, а параллельно.

Повзрослев, стала еще красивее.

И еще необычнее.

Она буквально сводила с ума Парамонова. Большинство его тогдашних достижений было направлено на то, чтобы доказать Лидочке, что с ним можно связать жизнь.

Но выбрала она не его.

Как всегда своенравно, против воли родителей, она вышла замуж за сослуживца, парнишку с Урала.

Очень хороший малый, даже Парамонов, изначально не любивший любого своего конкурента, должен был признать: очень хороший.

Когда у Лидочки начались эти странности – он стал ее верной тенью.

Странности поначалу не напрягали: ну, в печали человек, с кем не бывает? Устала, может.

Потом такой уставшей она становилась все чаще и чаще.

Самое страшное, что непонятно было, отчего.

Через два года она ушла с работы. Она просто не могла думать о работе, напряженно размышляя о чем-то своем, посторонним недоступном.

Могилевский-отец прошел все этапы понимания ее состояния.

От нулевого – когда она еще после десятого класса вдруг не пошла сдавать экзамен в вуз. Отказалась – и всё. Сказала, не до того. А до чего же талантливой девушке, всю школу проучившейся на «отлично» и последний год вообще не расстававшейся с многочисленными репетиторами?

Лида легла в постель, не вставала и ни с кем не разговаривала.

Поворачивалась только к брату, когда он садился рядом и брал ее за руку.

Могилевский буквально сходил с ума. Сначала от злости: все родители к «поступательному» году своих деток становятся немного маньяками. Потом, когда понял, что все серьезно, – от страха за дочь. Через некоторое время к ней вызвали известного психиатра.

Это уже потом Вовчик ему рассказывал, а тогда все было покрыто глубоким мраком. Потому что девушка из «психушки» – в МАИ? Нет, это нереально.

Она и не была в «психушке». Ни дня.

Доктор приезжал к ним по вечерам, Лидочка послушно пила лекарства. Поначалу став от них бревном, кулем – потеряв все свое очарование и интеллектуальное могущество. А потом, дней через пять, может быть, через неделю, вдруг постепенно восстановившись до прежней Лидки. Ну, может быть, чуть более Несмеяны, чем даже раньше.

Всем было велено забыть.

Могилевский – не без помощи отца Парамонова – решил все вопросы с не вовремя сданными экзаменами.

Они были сданы честно и ненатужно – естественно, на одни пятерки, просто позже, чем у других абитуриентов.

Лида стала студенткой.

На второй год взяла еще одно образование, вечернее.

Казалось, все налаживается. Могилевский-отец гнал от себя дурные мысли. А большинство посторонних ни о чем и не догадывались.

Дальше – диплом с отличием. Точнее, два красных диплома.

Потом – муж, не сразу, но принятый в семью: парнишка был толковый и влюбленный безмерно.

Потом дочка родилась чудесная, новоявленные дед и бабка были счастливы.

И одновременно – все учащающиеся приступы хандры. И соответственно, все учащающиеся приезды психиатра.

У нее уже был собственный психиатр. Знающий ее и ее заболевание вдоль и поперек.

Ей постепенно становилось хуже.

Доктор сражался за девушку, как мог: все, что имелось в тогдашнем небогатом арсенале, шло в бой.

Как раз появились на Западе антидепрессанты очередного, уже третьего, поколения. Они тоже – через многочисленных знакомых – были доставлены Лидочке (в России к тому времени депрессия и болезнью не считалась, максимум – производной от других недомоганий).

После применения патентованных новинок ей стало явно лучше.

Заметно лучше.

Это даже Парамонов почувствовал, все еще надежд не потерявший. Даже не надежд, разводиться-то молодые супруги точно не собирались, а не потерявший чувств.

Обрадовался очень.

Они часто по телефону беседовали, особенно когда Лидка уже ушла с работы.

Так вот, ей явно становилось лучше.

И все тихо, боясь сглазить, ждали счастливого конца.

А потом Олегу позвонил Вовчик и произнес несвойственный ему текст. Ни по построению фраз, ни по содержанию.

Он сказал:

– Должен тебя проинформировать, Олежек. Моя сестра Лида сегодня умерла. Покончила с собой. Похороны послезавтра, ты в морг приедешь или на кладбище?

Парамонов не знал, что ответить.

Поверил-то он мгновенно – не раз сверял ее состояние с собственным – а горло перехватило.

Тогда Вовчик решил за него.

– Приезжай на Николо-Архангельское, к двенадцати тридцати. – И назвал участок, на котором будет расположена Лидочкина могила.

На похоронах было как на похоронах.

Тихо плакала Лидина мама.

Могилевского-папу поддерживал под руку отец Олега.

Доктор Лидочкин тоже пришел. На нем лица не было, хотя никто его не винил.

Вот тогда-то и узнал Парамонов – от него, вдрызг расстроенного, – страшные цифры суицидов при депрессиях. Оказалось, не только у каждого хирурга собственное кладбище, но и у каждого психиатра – тоже.

Тогда же, в беседе с ним, доктор и предположил причину происшедшего.

После интенсивного длительного лечения ей впервые стало существенно легче. Она избавилась от груза беспредельной тоски, который давил ее годами.

Но у депрессивных фаз есть «хвосты» – уже не так сильно, как в активный период, однако тоска и тревога могут возвращаться.

Проблема же в том, что «леченый» и уже привыкший к более комфортному состоянию больной, столкнувшись с новой атакой, оказывается перед ней более уязвимым. Как солдат, вернувшийся с фронта на побывку и вынужденный после ее окончания, отдохнувший и разнеженный, снова ехать в окопы, под пули и снаряды.

Из-за этого выходы из депрессий – в процентном отношении смертей – могут оказаться не менее опасными, чем активные фазы.

Самое же ужасное, что на своем телефоне (тогда уже появились автоответчики) Парамонов обнаружил два неотвеченных Лидочкиных вызова.

– Не стоит вам себя винить, – теперь уже психиатр уговаривал его, Парамонова. – Все просто роковым образом сошлось. Она, почувствовав приступ, приняла несколько таблеток – не помогло. И не могло помочь, время нужно. Муж уехал на объект. Родители с внучкой – на даче. Я – в клинике. Телефоны недоступны. А тут – приступ уже вроде бы побежденной тоски. И открытая балконная дверь… Так что здесь никто не виноват. Это война. Кого-то вытаскивают, кого-то теряют.

Психиатр убеждал Парамонова и Лидочкиных близких, что надо успокоиться, но всем было понятно, что сам-то он успокоится не скоро.

Парамонов страшно переживал смерть Лиды.

Он долго не мог привыкнуть, что ее больше нет – насовсем.

И одновременно – сталкиваясь с собственными проблемами – завидовал ее уходу и ее решимости.

Свои стихи он редко кому показывал.

А то, что написал тогда, – вообще никому.

В нем он назвал Лидочку сестрой.

А что, так оно, по сути, и было.

Моя сестра

Моя сестра не была шустра.

В ней не было злого огня.

Но в детских играх она была

Немного смелей меня.

Моя сестра была очень добра,

Честна и собой хороша.

Одна проблема – с семнадцати лет

Ее болела душа.

Она жила, и дочь родила,

Сто лет без счастья и бед.

Но всё, что людям приносит пользу,

Ей приносило вред.

И вот сестра наелась таблеток

И выбросилась из окна.

Вокруг было много разных людей.

Сестра там была одна.

Все это случилось в душный август,

При свете сонного дня.

Моя сестра опять оказалась

Немного смелей меня.

Парамонов, вспомнив стихотворение, вдруг подумал, что Ольге можно было бы его показать. Раз уж она такой ценитель его творчества.

Так с чего начались его невеселые воспоминания?

Как раз с Ольги.

И с мысли о риске родить такого же страдающего ребенка, как он сам.

Но Вовчик ведь не оказался больным. Наоборот, его жизнелюбия на семерых хватит.

Надо будет у Марка Вениаминовича спросить: можно ли было бы сегодня спасти Лидочку?

Хотя что он скажет? После десяти лет со смерти не его пациента.

За раздумьями Олег не заметил, как почти дошел до работы: две остановки метро – не такое уж великое расстояние, если привык ходить быстро.

У входа в издательство столкнулся с Ольгой. Или она опять его поджидала?

– Слушай, я хотела наедине еще раз сказать: ты ни о чем не волнуйся. Это все не твои дела. А то начнешь прокручивать и продумывать.

– Оль, я самостоятельно все прокручу и продумаю. Твою благородную позицию я уже воспринял.

А сам улыбается, глядя на нее и мысленно вытаскивая из вестибюля, обложенного серыми полированными мраморными плитами, на берег обмелевшего подмосковного озерца.

Ольга в ответ тоже разулыбалась – она, как и любой хороший редактор, больше верила интонации, чем словам.

Они вместе, проигнорировав лифт, начали подниматься на свой седьмой этаж.

14

Татьяна удивлялась сама себе.

Совсем недавно, пусть и в жутком стрессе, став невольной участницей ужасной драмы, бросилась в объятья незнакомого мужика.

И – себя-то не обманешь – даже некоторое, хоть и недолгое, время ожидала чего-то, что должно было бы перевернуть всю ее жизнь.

Иначе, наверное, несмотря на всю трагичность момента, все же не бросилась бы.

А вот он позвонил – как и обещал, честный малый, к тому же ружье его осталось у нее в машине – и никаких еканий сердца.

Просто человек, которому она не сумела спасти жизнь, но который, к счастью, не погиб.

Она рада за него.

И это, пожалуй, все.

Представить сейчас себя и его на одной кровати – только чувство смущения получается. Да чего там смущения – стыда кошмарного, Танька Лога привыкла называть вещи своими именами.

Хорошо, хоть малый попался понимающий, не требовал продолжения банкета.

Нет, ни о чем Логинова не жалеет. Что случилось, то случилось.

Если происшедшее помогло парню выжить, кто ее за это осудит?

Единственное, жалко Марконю. И зачем, дура, ему рассказала?

Но, видно, тоже было необходимо: она же не осознанно донос на себя сделала. Просто почувствовала необходимость сказать – и сказала.

А Марконю все равно жаль.

И вчера было жалко, когда он ей диван собирал.

Ее категорические отказы, особенно на фоне мгновенного и уж точно никак не объяснимого секса с несостоявшимся самоубийцей, для Маркони выглядели, наверное, тем более обидными.

Помешкав с минутку, набрала Марконин номер.

Когда тот ответил, вдруг поняла, что не знает, что сказать.

Набрала, потому что стало жалко Марконю.

А речь не придумала.

– Алло! – уже второй раз сказал профессор. Голос, обычно бархатистый приятный баритон, стал требовательно-недовольным.

– Это я, Марконь, – наконец просто сказала она.

– Танька? – сразу обрадовался Лазман.

– Да, – подтвердила та, лихорадочно синтезируя тему разговора.

– Случилось что? – слегка встревожился бывший муж.

– Нет, просто поболтать захотелось, – ничего так и не придумав, честно сказала она.

– Прогресс! – возликовал всегда желавший воссоединения Марконя. – Я ж говорил, все пройдет!

– Ну, так уж серьезно не надо, – охладила его бывшая жена. – Мы ж просто болтаем.

– Любая дорога начинается с первого шага, – серьезно заявил тот. Профессор обожал восточные мудрости.

Они и в самом деле поболтали на какие-то отвлеченные темы.

А потом Лазман, человек высочайшей ответственности, доложил Татьяне Ивановне, что ее самоубийца на прием так и не приходил.

Профессору было неприятно упоминать об этом неслучившемся пациенте. Не в силу его болезни, а из-за того, что рассказала ему об их странной встрече бывшая жена.

Но он готов был в любом случае выполнить свой врачебный долг.

Если бы, конечно, больной пришел.

– Как «не было»? – теперь удивилась Татьяна. – Он же перезвонил. Сказал, что был у тебя на приеме. И дальше будет ходить. И мы договорились, что он ружье свое заберет.

– Больше ни о чем не договорились? – прорвалась у Маркони обида.

Татьяна промолчала, и этого было достаточно, чтобы профессор пошел на попятную:

– Прости.

– Ничего, – забыла Логинова. – Мне просто странно очень. Олег Сергеевич каждый раз меня удивляет.

– Олег Сергеевич? – теперь уже удивился Лазман. – Журналист из научно-популярного журнала?

– Я не знаю, где он работает, – суховато ответила Татьяна. А про себя подумала: «Чего я-то обижаюсь? Бедный Марконя!»

– Точно, он, – сделал вывод профессор. – Как я сразу не догадался! Ему тяжело дался первый визит, поэтому зашел как журналист.

– Ты точно сможешь к нему спокойно относиться? – спросила бывшая жена. – Может, его лучше какому-нибудь твоему коллеге передать?

– Ты за меня переживаешь или за него? – вопросом ответил Марк Вениаминович.

– За тебя, Марконь, – честно сказала Логинова.

– Ну, тогда справлюсь, – гарантировал вновь окрыленный профессор.

И как в первый день, произнес слова, давно ставшие у него пожизненным рефреном:

– Я же доктор!

15

Звонок Лазмана был полной неожиданностью для Парамонова.

Во-первых, тем, что звонить и договариваться о встрече должен был журналист, а не интервьюируемый.

Во-вторых, первый вопрос профессора оказался странным: может ли Парамонов говорить спокойно, не стоит ли кто рядом с ним.

Получив утвердительный ответ, профессор предложил раскрывать столь волнующую тему на конкретном примере проблем самого Парамонова. Разумеется, не раскрывая имени больного. А потому было бы разумно – коли Парамонов журналист и редактор – предварительно попытаться самому сформулировать признаки своего заболевания.

Олег согласился, и вот теперь сидит перед чистым листом бумаги, то бишь экраном компьютера, и пытается структурировать и разложить по пунктам собственную пожизненную беду.

Ну, с начала, так с начала.

Первые симптомы – наверное, с детского сада.

Летний, видимо, день. Или самое начало осени – деревья и кусты еще зеленые.

Они играют на улице, в своей группе, около деревянного желто-синего корабля. Тогда он казался большим и практически настоящим.

Зашедшие на их площадку Лешка и Вовик – до сих пор Парамонов помнит их имена – объяснили мелкому, из средней группы, Олежке, что его папу забрали на Луну волшебные палочки.

Олежка детально их себе представил, в отличие от Луны: такие круглые, черные и с загнутой ручкой. Как у дяди Вити, папиного сослуживца.

Но эти палочки были очень волшебные и очень злые.

Так что теперь у Олежки не было не только мамы, но и папы.

Пацан проревел до вечера, отказавшись и от обеда, и даже от мороженого, которое достала из личного пакета сердобольная воспитательница.

Уже дважды приходила медсестра. И если бы дядя Дима, водитель отца, не приехал в этот день пораньше, то, наверное, вызвали бы врача из поликлиники.

Дядя Дима приехал, взял Олежку на руки и добился от него причины его горя. Уже давно зная мальчишку, отнесся к проблеме серьезно:

– Хорошо, – сказал дядя Дима. – Когда волшебные палочки увезли твоего папу?

– Не знаю, – запутался уставший от тоски Олежка. – До обеда, наверное.

– А я его видел час назад! Живого и здорового. И не на Луне, а в КБ.

Как ни странно, это успокоило мальчика.

Рыдания еще некоторое время продолжились, но постепенно затухая: как сказали бы врачи, сознание больного тревожной депрессией остается критичным к происходящему. Если точно доказано, что тревога – ложная, то больной действительно успокоится.

До следующей тревоги: сама-то болезнь никуда не делась, и сохранный мозг просто обязан придумать душевному дискомфорту хоть какие-то рациональные объяснения. Вот он и цепляется за любые реальные, пусть и малозначащие по трезвом размышлении поводы: получается, что депрессия – одна, а ее «одежки» – разные.

Для закрепления эффекта – дядя Дима не был психологом, но Олежку наблюдал уже давно и к мальчишке относился тепло – водитель отвез ребенка из садика не домой, к няньке, тете Паше, а прямо на работу, к отцу.

Там знали о семейных проблемах Парамонова-старшего и пропустили машину с водителем и ребенком в закрытое предприятие без оформления пропусков и допусков.

Остаток вечера – пока отец не освободился – Олежка провел в его просторном кабинете: то на сильных папиных руках, то, в полудреме, на диване в маленькой комнате отдыха, укрытый, как пледом, большим отцовским свитером.

После каждого такого приступа оставалась душевная усталость, физическая слабость и страх будущих бед. То есть их тревожное ожидание.

Следующее воспоминание – тот же детский сад.

Олег уже большой, сам ходит в старшую группу.

И обидели теперь не его. Обидчик – он сам.

До сих пор помнит кусочек черной гарьки – остатки заводского шлака, наверное, – которым посыпали дорожки в их садике.

Мелкаши совсем озверели – обкидали этой гарькой ребят из старшей группы.

Те в долгу не остались.

И – о, ужас! – гарька, пущенная крепкой рукой Олега, попала в лицо какому-то шустрому мелкашу.

Тот закричал, завизжал даже, и схватился за правый глаз.

У Олежки упало сердце.

Он выбил глаз мальчишке!

Чувство вины придавило к земле, сделало ноги ватными, а сердце – стучащим через раз.

Ему стало так плохо, что виновником ситуации пришлось заниматься больше, чем пострадавшим. С тем-то как раз все обошлось: легкий пористый камешек попал все же не в глаз, а совсем рядом, оставив небольшую царапину на самом выходе глазной впадины, со стороны виска.

Короче, ровно ничего страшного.

Но только не для Олежки.

Снова тихая, упорная истерика. Снова слезы до изнеможения.

Нянька, имевшая уже опыт, приняла единственно правильное решение. Несмотря на тихий час и возражения воспитательницы – та считала нянькины действия крайне непедагогичными, – женщина взяла Олежку за руку и отвела в младшую группу.

– Вот, смотри! – тыкала она в Олежкину спину сухой, но жилистой ладонью, поворачивая его в сторону легкораненого бойца. – Вот он, красавец! Ну-ка, сосчитай ему глаза! Оба на месте?

Испуганный Олег сосчитал – оба действительно были на месте.

Мелкаш, ставший неожиданно героем дня, радостно скалил зубы.

Успокоение, как и в прошлый раз, пришло постепенно.

Но в отличие от прошлого раза, когда причина страха была устранена раз и навсегда, впервые наблюдался виток тревоги.

Ночью, уже дома, Олежке пришла в голову мысль, что удар гарькой мог ведь и не сразу сказаться. Вот придет он завтра в садик – а мелкаш в больнице. Или уже умер.

Чушь?

Несомненная, скажет любой здоровый человек.

Вот только Парамонову-старшему пришлось полночи просидеть рядом с мальчишкой, а утром, срочно поменяв планы, поехать с ним в детский сад и показать ему целого-здорового мелкаша.

И что самое подлое – это уже сейчас думает Олег, вполне взрослый, – что, когда ожидаемая страшная тревога все-таки благополучно разрешается, больной на голову пациент чувства радости не испытывает. Ну, может быть, только первые мгновения.

Это игры все того же критичного сознания: ведь логика и не считала случай ужасным. Бешеную тревогу вызывало вовсе не сохранившееся в норме мышление, а выбитое из нормы подсознание.

И все же по-настоящему неприятной новостью прожитой с этим мелкашом ситуации был уже упомянутый «виток тревоги».

Вот вроде бы все, успокоение наступило.

Но проходит время, и страх нарастает вновь, заставляя логику хоть как-то, хоть самым нелепым образом, но подкрепить, оправдать этот возврат.

Глаз не выбит сразу?

Но могло быть сотрясение мозга.

Он жив и весел на следующий день?

Но заражение крови от царапины может наступить и через неделю.

Хотя, конечно, каждый следующий «возврат» был слабее предыдущего. И через ту же неделю ситуация – в ее чувственном виде – была забыта напрочь.

Однако по прошествии тридцати пяти лет он ее помнит и о ней рассуждает!

Короче, что он не такой, как все, Парамонов-младший понял очень давно. Едва ли не в дошкольном возрасте. Что, впрочем, нисколько не упрощало его жизни.

Невеселые воспоминания прервал Ольгин приход.

– Ну, как дела?

– Ничего дела.

– Ты второй раз когда к нему пойдешь? – понизив голос, спросила Будина.

Парамонов понял сразу: про первый визит к Лазману, он, как и обещал, отчитался обеим заинтересованным женщинам.

– Завтра-послезавтра, – лаконично ответил Олег.

– А я рассказики твои прочитала, – весело сказала Будина. На этот раз литература пришла к ней законным путем – санкционированным, так сказать, доступом.

– И как? – делая вид, что это его не интересует, спросил Парамонов.

– Забавно, – улыбнулась она. – По крайней мере, хочется продолжения.

– Дурдомом не попахивает?

Ольга посерьезнела:

– Из телевизора-то сильней попахивает. Особенно из новостных программ.

– Ну, это – вне конкуренции, – усмехнулся Олег. И, извиняясь, закруглил беседу: – Я тут справку для одного специалиста пишу, по психиатрии.

– Святое дело, – согласилась Будина. – Не стану мешать. – И, легко поднявшись со стула, упорхнула в комнату, где сидели она, художник Василий Иванович и ответственный секретарь.

А Парамонов продолжил свою исповедь-хронологию.

Вставлять ли эпизод с коркой?

С одной стороны – повторение предыдущего случая. С другой – сумасшествие, доведенное, если так можно сказать, до совершенства.

Нет, пожалуй, надо вставить. В конце концов, Марк Вениаминович площадью текста его никак не ограничивал, не то что главред Петровский. Впрочем, его сегодняшние записки вряд ли когда будут опубликованы…

Итак, история с коркой. Здесь ничего в переносном смысле. Все в прямом.

Был апельсин.

Его съели.

От него осталась корка.

Все это происходило зимой, в солнечный день, на не слишком чищенных от снега дорожках.

Он шел из школы, после четвертого урока. Значит, в самый разгар дня.

Слева был деревянный забор, справа – газон, по зимнему времени тоже засыпанный снегом.

Олежка уже довольно большим был, думается, никак не меньше, чем в третий класс ходил.

Он рос воспитанным мальчиком и, следовательно, жуя апельсин – сладкий, ярко-желтый с красными прожилочками в сочных дольках – корку держал в кулаке, глазами отыскивая урну.

Не отыскал.

А потому совершил то, что на его месте давно бы сделал любой другой пацан: разжал пальцы.

Смятая оранжевая корка упала на снег, отпечатавшись и на белой поверхности, и на сетчатке. Точнее, она прямо в парамоновском мозгу отпечаталась.

Но всплыла не сразу.

Он уже домой пришел.

Баба Паша налила полную тарелку борща.

Хлопчик опять не оправдал ее надежд, отъев не более половины и категорически отказавшись от второго.

Если б сказать кому, что вдруг испортило его настроение, то точно – прямая путевка в дурдом.

А привиделась Парамонову все та же корка, оранжевая, яркая, чуть ли не блестящая в лучах полуденного зимнего солнца.

Она коварно лежала посредине дорожки, там, где Олежка ее и бросил.

Вот идет женщина, полная, может, беременная, в своих подобных видениях мальчик точных деталей не наблюдал.

Вот она наступает на корку.

Поскользнулась.

И упала навзничь на снег.

Но в отличие от подобного эпизода из бессмертного фильма «Бриллиантовая рука» – помните? «Черт побери! Черт побери, я сказал!» – здесь никому не было смешно.

Потому что сломанная женщиной рука белела обнаженной костью, она то кричала, то стонала, а снег рядом с ней быстро становился красным.

Нет, ровно ничего смешного не было в этой картине!

Парамонов уже собрался было бежать к тому проклятому месту, как вдруг остановился.

Ну нельзя же так!

Он просто выбросил корку от апельсина в неположенном месте!!!

И ничего больше!

Нет, он не сумасшедший. Он не пойдет.

Сел за стол, достал учебник.

А на корку в его воображении тем временем наступил мальчишка, бежавший по каким-то своим мальчишечьим делам.

И примерно с теми же последствиями.

Потом – их учительница, Мария Васильевна. Его любимая учительница, кстати, веселая и добрая.

Лет через двадцать, когда он все-таки попробует лечиться, он услышит интересные соображения по поводу всех этих случаев.

Исследовал его голову не психиатр и не психоаналитик, а… мануальный терапевт. Который, правда, попутно запросто общался с космосом и наблюдал энергетические столбы, пронизывающие человеческие тела.

Так вот, он выдвинул теорию, поразившую Парамонова своей гениальной простотой.

– У вас удивительная голова, – сказал мануальный терапевт, действительно ощупывая крепкими, как из железа, пальцами поверхность Олегова черепа. – И замечательное воображение, – продолжил он через минуту. – Но представьте теперь его в виде тройки великолепных лошадей. Крепких, сильных, буйных. А ямщик то спит, то пьян. Кто-то или что-то пугнет эту тройку, запустит ее бег – и вот она уже летит, набирая и набирая скорость, уходя вразнос, не в силах не то что остановиться, но даже притормозить. Вот это и есть ваша проблема.

– И вы поможете? – затаив дыхание, спросил Парамонов.

– А зачем? – спросил, как отрезал, мануальный терапевт. – То, что Бог дал, не человеку убирать. Все это не зря.

Отчасти Олег, хоть и был сильно разочарован, с ним согласен.

Он тоже считал, что эти – более чем излишние – напряжения даны ему взамен на определенные способности.

Скажем, с какой легкостью он поглощал языки!

Или писал стихи, которые искренне считал гениальными: жаль, показывать никому нельзя, опять же из-за угрозы дурдома.

Или он получил материальную основу своей жизни, палец о палец не ударив. Это ведь тоже должно пойти в зачет!

Но вернемся к истории с коркой.

Еще где-то с час продержался маленький Парамонов.

Потом, соврав что-то бабе Паше – а как объяснить ей такую правду? – понесся-таки к треклятому месту.

Увидел то, что и ожидал увидеть. Умом.

Ничего он там не увидел.

Поискав несколько минут – даже знакомые пацаны обратили внимание, спросили, что ищет, и предложили помощь – нашел корку. Точнее, ее остатки. Лежали метрах в трех, промороженные, припорошенные снежком. Наверное, первый же прохожий пнул, как мячик, ботинком – корка и улетела.

Вот и вся история.

О ней не только бабе Паше, о ней и любимому отцу не расскажешь.

Но она же была.

Парамонов вздохнул. Что ж, похоже, он «кололся» перед Марком Вениаминовичем по полной программе.

Тут опять заглянула Ольга:

– Парамоша, а я «Стучалки» прочитала. И «Жралки» тоже. И «Ненормативки». Смешно.

– О господи! Они-то к тебе как попали?

– Ты их случайно, наверное, подцепил, когда рассказы пересылал.

– Там же лексика ненормативная.

– Да ладно тебе! – махнула рукой Будина. – Я профессиональный редактор. Нет, реально смешно.

Олег, покраснев, переваривал новость, а Ольга тем временем сделала следующее предложение:

– А ты обедать не собираешься идти?

Парамонов взглянул на часы:

– Вообще-то можно.

Он закрыл файл и, наученный горьким опытом, запаролил текст.

– Двинулись, – сказал Олег, выходя из-за стола.

Ольга ушла вперед, к девушкам, на обед пошли и остальные, бывшие на месте, сотрудники редакции – а Парамонова, как разведчик – «языка», схватил за рукав и втянул к себе в кабинет главред Лев Игоревич.

– Так тебе Ольга нравится? – свистящим шепотом зашипел он.

– Ой, вы меня напугали! – рассмеялся Парамонов.

– Давай, я ее уговорю выйти за тебя замуж. – Петровский искренне искал способы обустроить парамоновскую жизнь, еще не потеряв надежды сделать из него своего преемника.

– Я сам уговорю, – неожиданно сказал Олег.

– Ура! – после секундной паузы, но по-прежнему шепотом вскричал главред.

А Парамонов задумался: неужели несостоявшийся выстрел и впрямь что-то изменил?

Рассказы Олега Парамонова, прочитанные Ольгой Анатольевной Будиной. А также «стучалки», «жралки» и «ненормативки»

Наука и жизнь

Научно-популярный рассказ

Утром в водопроводе страшно завыло.

– У-у-у! – выло в водопроводе. – У-у-у!

А может, и не в водопроводе, а в канализации. Или в отоплении.

Но выло громко:

– У-у-у!

Жильцы дома вскочили в испуге.

– У вас тоже воет? – спрашивали они у соседей.

– Еще как! – отвечали соседи. – У-у-у!

Пришел слесарь-водопроводчик.

– Это не наша сфера, – сказал он. – Здесь корень глубже.

Потом порассуждал еще о резонансных колебаниях и ударно-волновых аномалиях, после чего ушел в НИИ, где подрабатывал физиком-теоретиком на полставки.

Днем выло еще громче, но по-другому.

– А-а-а! – выло в трубе днем. – А-а-а!

К вечеру приехали физики, дружки водопроводчика. Они привезли восемь грузовиков аппаратуры и разместили ее в квартирах.

Жильцов разместили в грузовиках.

– А-а-а! – выло в трубе. – А-а-а!

– Ну как? – спросили утром жильцы, вылезая из грузовиков.

– Непонятно, – отвечали физики. – Мало аппаратуры.

Привезли еще десять грузовиков. Аппаратуру разместили в квартирах, а грузовики стояли пустые. Размещать в них было некого, так как все жильцы уже были размещены.

Выть стало громче, но опять по-другому.

– О-о-о! – выло теперь. – О-о-о!

– Как воет, а? – восхищались физики. – О-о-о! – в экстазе подвывали они, глядя на чуткие приборы. – Непонятно!

– Мало аппаратуры? – спрашивали жильцы, уже поднаторевшие в физике.

– Нет, аппаратуры достаточно, – сказали физики. И, посуровев, добавили: – Будем звать Главного!

Они позвонили по телефону в заморский город, где в тот момент симпозировал Главный.

– Сейчас вылетает! – кричали жильцам физики.

Их крики еле пробивались сквозь мощный вой водопровода.

– Ы-ы-ы! – выл водопровод. – Ы-ы-ы!

А может, не водопровод, а канализация. Или отопление.

Жильцы стали ждать, и физики тоже.

Вскоре, однако, вой прекратился, и узнать, откуда он исходил, не представилось возможным.

Жралки

1

Жил-был один лысоед. Он всегда жрал лысых мужиков.

Однажды он сожрал волосатого мужика и подавился.

И сдох.

МОРАЛЬ. Не следует поступаться принципами!

2

Жила-была одна гадюка. Она всегда жрала мышей. А ей хотелось – корову.

Однажды она сожрала корову, подавилась и сдохла.

МОРАЛЬ. Переедание опасно для вашего здоровья!

3

Жил-был один коллега. Он всегда жрал коллег. А хотелось – начальника.

Однажды он отожрал от начальника кусок и подавился. И сдох.

МОРАЛЬ. Начальники – несъедобны.

4

Жила-была одна тетка. Она всегда хотела жрать. И жрала.

МОРАЛЬ. Хотеть – не вредно. Про ПЕРЕЕДАНИЕ см. выше.

5

Жил-был один кабан. Он всегда жрал ботву. А хотел – свиновода. Но свиновод зарезал и сожрал кабана.

МОРАЛЬ. Планируй разумно.

6

Жил-был один политик. Он всегда жрал, что придется.

А хотел сожрать президента.

Но подавился и сдох.

МОРАЛЬ. Большому куску рот рад. Про ПЕРЕЕДАНИЕ см. выше.

7

Жил-был один.

Он всегда жрал. А хотелось иного. Вечного.

Но не досталось.

И не подавился. И не сдох.

МОРАЛЬ. А пошли вы все…..

Стучалки

8

Одному бизнесмену позавчера стукнуло двадцать восемь.

А вчера – еще двенадцать.

Его в хрен каком виде отвезли в Склиф.

МОРАЛЬ. Контролируйте круг общения.

9

Один секретный агент вошел в логово врага.

Чтобы потом настучать куда надо.

Вошел и не вышел.

МОРАЛЬ. Стучать надо, перед тем как входить. А не после.

10

Один ударник стучал по всему, что громыхало.

Однажды громыхнуло сильнее обычного.

МОРАЛЬ. Не хрена брать музыкантов в ракетные войска.

Ненормативки

После длительного обсуждения в издательстве были признаны полностью непригодными к публикации.

16

После обеда Парамонов занялся небольшой статьей, которую обещал лично Петровскому. Отредактировал, а точнее, полностью переделал материал интеллектуального урода Рахманина об истории работ с термоядом.

Надо же так: интереснейшая тема, а эта бездарь превратила ее в скучнейшую жвачку из цифр, фамилий и фактов!

А ведь это же – энергетическая мечта человечества!

К сожалению, пока далекая от воплощения.

Причем сорок лет назад оптимизма по данному поводу было немерено. Казалось, вот-вот – и термоядерные электростанции заменят собой уже привычные атомные. Сумели же заставить джинна вылезти из ядерной «бутылки» и показать свою ни с чем не сравнимую, безумную, не представляемую обычным сознанием, мощь – к счастью, только на военных испытательных полигонах.

Однако выяснилось, что решенная задача была гораздо проще нынешней. Теперь нужно было научиться забирать энергию термоядерного синтеза не чудовищными дозами, как при взрыве бомбы, а понемногу, буквально по капельке. Причем каждая эта капелька – сумей ученые все-таки укротить джинна – сможет заменить несколько океанских танкеров с нефтью.

И ее, энергии этой, в отличие от нефти – нескончаемое количество. Вон сколько уж миллиардов лет солнце светит, а термояд не кончается.

На этом пассаже Парамонов немножко затормозился.

Торможение к данной статье не относилось, он уже думал о следующей.

Ему принесли блестящие материалы по теории неорганического происхождения нефти. Он долго уговаривал потенциальных авторов, – те боялись преждевременного скандала, – и все же уговорил.

Конечно, в таких глобальных научных сшибках трудно на месте установить истину. Но этого и не требуется: он как журналист должен лишь организовывать и поддерживать подобные дискуссии. И пусть ученые спорят на пользу человечества, тем более что игнорировать доказательства сторонников этой, относительно новой, гипотезы уже невозможно.

А если они правы, то следует крайне осторожно говорить про ограниченные запасы углеводородов.

Отложив это в дальний участок своего сознания, – но не выкинув вовсе, мозг-то он не выключает и после работы – Парамонов вернулся к термояду. История была еще тем волнующа, что многие, кто начинал эту тематику, были ему лично знакомы, частично через отца и его друзей, частично – уже по собственной работе в научно-популярной журналистике.

Ближе к вечеру Олег закончил материал, благо он был «в теме» и к тому же писал сейчас небольшой исторический обзор, а не серьезную аналитическую, пусть и популяризаторскую, статью.

Время оставалось, и чтобы не ехать в опостылевшую пустую квартиру – сегодня даже тетя Паша отпросилась, внук приехал, курсант военно-морского училища, – занялся еще одним важным делом, заказанным ему уже не Львом Игоревичем, а Марком Вениаминовичем.

Другими словами, Парамонов, в соответствии с просьбой хитрющего психиатра, продолжил созидать подробный обзор мерзких проделок своего собственного подсознания. Олег не сомневался, что таким образом профессор запрограммировал начало лечения: вербализация и визуализация проблемы всегда были первым шагом на пути ее решения.

Утром Парамонов пошел от частного к общему.

Навспоминал навскидку типичных, так сказать, моментов своего безумия.

Теперь же он собирался пойти другим путем.

Как человек, по характеру склонный к классификации и структуризации знаний – недаром его так не хотели отпускать с кафедры, после того как он закончил вуз (разумеется, МАИ), – Олег решил начать с основных выявленных им закономерностей.

К ним он отнес следующие моменты:

– уже упомянутую критичность его логики по отношению к его же «сумасшествию» (да, логика не могла отменить сумасшествия, но – зачастую с гадкой усмешкой, мол, ну, ты и придурок! – наблюдала за ним);

– цикличность и спиралевидность развития его страхов и тревог;

– быстрый сброс напряжения после точного доказательства (желательно, выполненного не им самим), что эта тревога – ложная. И столь же легкий его, напряжения, возврат, случись факт, фактик или даже фактишка, который можно было бы трактовать как подтверждение, пусть даже косвенное, его прежних страхов;

– постоянную замену одних страхов и тревог другими – без улучшения общего состояния: скажем, безумный страх заразиться венерическими заболеваниями с годами плавно перешел в не менее скверную канцерофобию.

Бывали и мимолетные ужасы, например, перед авиаперелетом. Кончался полет – кончался и ужас. В принципе, это похоже на норму, пусть даже и на ее пределе. Но в норме человек не переживает за перелет, который случится через два месяца. Или через полгода. А здесь – запросто;

– навязчивые сомнения даже в обычной, относительно не отвратной ситуации: пойти или не пойти на тусовку. Купить или не купить телевизор. А если купить, то какой. Десять раз проверить, выключен ли утюг и заперт ли замок. А потом, десятый раз, проверив, все равно сомневаться и переживать.

Чтобы через некоторое время – логика-то все же незримо присутствовала! – забыть эти страхи напрочь и не вспомнить о них никогда;

– ритуализация поведения: например, банально бояться черных кошек. Или, уже не банально – постоянно заставлять себя придумывать из букв одного слова не меньше определенного, достаточно большого количества, других слов. Не придумал – плохо, очень плохо.

Придумал – никак. Тут же забыл.

То есть идет игра в одни ворота, хороших примет нет, есть только ужасные.

Демонизация происходящего: что бы ни случилось, в мельчайшей флуктуации обыденной жизни предчувствовать роковое.

Если закололо в боку – рак.

Если вечером зазвонил телефон – кто-то умер.

Если проехала пожарная машина – горит его дом.

Пока выяснил, что все в порядке, – половина нервов полопалась.

И даже после благополучного разъяснения ситуации – всего лишь ощущение отсрочки. Не отмены приговора, а только его отсрочки…

Парамонов размахнулся было строчить дальше, – невысказанных безумий хватило бы еще надолго, – как вдруг остановился, распечатал страницу и, не торопясь, перечитал написанное.

А надо ли продолжать?

Да он уже и так законченный психопат, хотя список только начинается.

Настроение упало. Теперь случившаяся осечка снова не казалась ему счастливым случаем.

Купи он тогда в магазине «Охота» металлические гильзы – и сейчас никого не нужно было бы жалеть.

– Сам себя испугался, да?

Он вздрогнул, поднял голову.

– Ты вверх ногами тоже читаешь? Да еще почти в темноте. – Остальные сотрудники ушли, когда было совсем светло, а потому электричество никто не включал.

– Все женщины – немного кошки, – рассмеялась Будина. – А читаю я как угодно: вверх ногами, задом наперед, вывороткой – я ж худред.

Она взяла стул и села рядом с Олегом.

В комнате по-прежнему было темновато, а еще через несколько минут свет шел только от белого экрана компьютера. В метре от него все уже сливалось.

– Ну и как тебе изложенное? – после паузы, внутренне сжавшись, спросил Парамонов.

– Нормально, – пожала плечами Ольга. – Хотя, конечно, откровений мало, довольно стандартный набор.

– То есть как «стандартный»? – даже почему-то обиделся Олег.

Его обрадовало, что она не испугалась. Но что ж это такое, неужели его личное безумие тривиально?

– Я думаю, ты не один такой, – подтвердила его опасения Будина. – По крайней мере, я многих таких видела.

– В дурдоме? – не выдержал Парамонов.

– И там тоже, – беззаботно подтвердила барышня. – А еще я думаю, что все это лечится. Так что попытка пережить проблему в одиночку – это немножко душевное садо-мазо.

– А тебе самой-то не страшно к такому садо-мазо прислониться?

– Сейчас или на всю последующую жизнь? – лукаво спросила Будина. И, не дожидаясь уточнений, быстро ответила: – За себя – точно не страшно. Я гораздо больше боюсь сильно нормальных. Которые за украденный кусок хлеба – строго по закону – руку отрубят. Или вязаночку дров приволокут, чтоб очередного безумца сжечь. Вот таких опасаюсь лично. А здесь, если и страшно – то только за тебя.

Они оба замолчали.

… – Это ж ужас, если б тебя тогда не стало, – вдруг просто сказала она. – Кого б мне было любить?

И опять тишина в редакторской комнате.

– А с чего ты взяла, что меня любишь? – помолчав, спросил он. – Какие причины?

– А я тебя беспричинно люблю, – улыбнулась в темноте Ольга. – Вернее, есть причины, которые в этом деле мешают. А которые помогают – отсутствуют.

– А какие это мешают? – Теперь его задевало, что какие-то причины мешают его любить.

– Сам знаешь, – сказала Будина.

– Ты предлагаешь мне переквалифицироваться в дровосека? – спросил Парамонов.

– Да ладно уж, – смирилась худред. – Оставайся младшим редактором и подпольным миллионером. Чего теперь…

Она не договорила: невидимые в темноте руки Олега обняли ее тело, а губы сомкнулись с ее теплыми и мягкими губами.

Далее все происходило так же быстро и сумбурно, как и в Монино. Правда, там хоть видно было, что делают. А здесь – только по наитию и на ощупь.

Однако справились.

Отдышались.

Первой снова объявилась Ольга.

– Представляешь, что Петровский бы сказал, узнай он, чем мы тут занимаемся?

– Он бы сказал «ура!» – авторитетно объявил Парамонов…

17

Татьяна пришла на работу поздно: у нее заканчивался загранпаспорт. И чтобы поменять его, пришлось сделать кучу ненужных дел: сфотографироваться, заполнить дурацкую и длиннющую анкету, заплатить какие-то не слишком большие деньги в сберкассе (зато с большой очередью). А вот сегодня еще и ждать у кабинета в здании районной милиции: чтобы эти бесценные документы передать в руки паспортистке или как там она у них называется.

И дело даже не только в потраченном времени и деньгах – дело в полнейшей ненужности всего этого, несомненно жизнеотбирающего, процесса.

Ну какой толк в ее новом паспорте? Что, она разительно изменилась за прошедшие пять лет? Или узнала какие-то ужасные государственные тайны?

А даже если бы и узнала: внесите эти данные в ее электронный файл, и пограничники сразу заблокируют вывоз за рубеж сразу ставшего столь ценным Татьяниного мозга.

В такие моменты Татьяна начинала даже не жалеть, а сомневаться в правильности своего тогдашнего отказа от предложения Маркони радикально сменить страну проживания.

Нет, Логинова ни на миг не переставала любить то место, где ей выпало появиться на свет. И чужому – особенно иностранцу из бывших соотечественников – могла сказать пару ласковых в ответ на неуемную критику ее Родины.

Но постоянное стремление этой самой Родины сделать жизнь своих граждан, скажем так, сложнее – вызывало теперь не только раздражение, но и гнев.

«Наверное, возраст сказывается», – подумала Татьяна: раньше-то относилась ко всему подобному как к чему-то естественному и не слишком напрягающему.

Мысль про возраст тоже не добавила настроения.

В общем, подходила Логинова к месту работы уже не очень веселая.

«А что ей вообще нравится в ее работе?» – пришла вдруг свежая мысль.

Препарировав теперь причины своего профессионального «патриотизма», Татьяна выстроила их в аккуратный последовательный ряд.

На втором месте был, пожалуй, чисто исследовательский интерес: ей с институтских времен нравилось докапываться до сути, до основы всего, что лежало в поле зрения. И где, как не в патологоанатомическом корпусе, эта ее страсть могла столь исчерпывающе реализовываться?

Далее следовало ощущение общественной значимости и, соответственно, приносимой обществу пользы.

Отметила также Татьяна спокойные условия работы (опять, что ли, возраст требует?): ее «пациенты» ни на что и никому не жаловались, кроме того, она совершенно не боялась причинить кому-то боль – а эта ее черта, не очень вяжущаяся с профессией медика, чуть не привела в свое время к смене института.

В конце списка шла материальная заинтересованность в работе.

С учетом особенностей ее характера небольшая выходила заинтересованность. Но и запросы у Таньки Логи так особо и не выросли с сорванцовской детской поры. Ни мода, ни брюлики не приманивали ее, несмотря на все усилия совсем не жадного Маркони.

Ну а с первым-то местом что?

И здесь выходил уж совсем неприятный ответец.

Привычка – вот что.

Ну, не чувствовала Логинова за спиной крыльев в понедельник утром. В пятницу вечером счастья, правда, тоже не ощущалось, но впереди вполне мог быть театр, подруги, дача или, на худой конец, диван с книжкой.

Так что неприятный факт следует признать: работа не окрыляла.

Она уже почти дошла до корпуса.

И вдруг как будто новым взглядом увидела самую что ни на есть привычную картину.

На асфальтированной площадке перед широкой дверью – здесь и пандус имелся, для вывоза каталок – стояли четыре автобуса. Три советских «ПАЗика» с черной полосой посередине кузова и один крутой, западный. Тоже похоронный, но слепленный на базе какого-то дорогого представительского автомобиля – в печальных церемониях теперь также соблюдается финансовая иерархия.

Около «ПАЗиков» бесцельно бродили потерянные, испуганные родственники – их время для выдачи тела усопшего и панихиды в зале морга еще не пришло.

В дорогой похоронный автомобиль гроб уже загружали: похоже, из красного дерева, украшенный тоже недешевой тканью, с желто бронзовевшими ручками.

Татьяна узнала мужчину, который здесь распоряжался. И сразу поняла, кого повезут в последний путь на красивом авто.

Покойного она исследовала лично. К ее удивлению, труп не был криминальным – банальный инфаркт миокарда. Хотя на теле, испещренном множеством замысловатых синих татуировок, имелось не менее десятка следов беспокойной жизни усопшего – и от холодного оружия, и от огнестрельного.

Мужчина же, распоряжавшийся похоронами, приходил к ней с требованием все сделать быстро. И тоже предлагал денег.

Логинова денег не взяла, а вот быстро – сделала, потому что загрузка их отделения была в тот день небольшой. И еще – про себя – тогда отметила, что мужчина нисколько не расстраивался по поводу внезапной кончины своего то ли соратника, то ли родственника. Сейчас, правда, у него был очень даже скорбный вид, вполне соответствовавший антуражу.

Люди от одного из «ПАЗиков» потянулись к двери – их позвала работница морга. Женщина средних лет в черном легком плаще и черном прозрачном платке негромко, со стоном, выдохнула. Логинова окинула ее внимательным взглядом.

«Надо будет предупредить Валю», – подумала она. Могла понадобиться помощь.

Здесь страдания были настоящими.

Кого она потеряла – мужа? Родителей? Или – самое ужасное – ребенка?

Внезапно боль этой женщины пронзила и Татьянино сердце.

Она прошла к кабинету, по дороге предупредив медсестру о возможных медицинских проблемах у родственницы покойного, и все раздумывала над своей реакцией.

Надо же, пробило броню привычки.

С одной стороны, значит, душа еще не очерствела.

С другой – работать здесь и так реагировать на каждодневное горе – никакой психики не хватит.

А потом пришла простенькая такая мысль – а может, ну ее, эту работу?

Взять – и уйти.

Она, конечно, не знает, чем займется завтра. Но ведь чем-то займется.

Да и что здесь такого ужасного?

Вон ее недавний гость, который с «Сайгой», не то что с работы – из жизни собирался уволиться.

На душе вдруг стало легко и весело, как когда-то, в детстве, перед поездкой на поезде или каким-то долгожданным событием. Предвкушение нового – вот как называется это состояние.

Однако тут же пришло отрезвление.

Сколько там у нее денег в кошельке?

На пару недель, конечно, хватит.

А потом – к Марконе? Вот уж обрадуется мужик!

При мысли о Марконе ассоциации сначала возникли приятные. А вот идея стать на его довольствие – очень даже покоробила.

Нет, это невозможно.

А значит, и побег отсюда – невозможен тоже.

Татьяна вздохнула, надела халат, тщательно вымыла руки – раковина была прямо в кабинете – и села за стол, просмотреть скопившиеся бумаги. Затем открыла ежедневник и стала размечать день делами.

Неожиданно зазвонил телефон.

Не мобильный, а старый, даже не кнопочный. Остался от прежней системы внутренней связи.

– Татьяна Ивановна? – узнала она голос секретарши главврача.

– Да, – ответила Логинова.

– С вами Дмитрий Дмитрич хочет поговорить, – сказала девушка.

– Хорошо, – устало согласилась Татьяна.

Беседовать с новым главврачом она уставала еще до начала общения.

– Татьяна Ивановна? – Голос Оврагина был приятен и любезен.

– Слушаю, – невыразительно ответила она.

– Вы в плохом настроении? – Прямо как другой человек заговорил: холодно, жестко.

– В нормальном.

– Что вам не нравится в «Омеге»?

– А что мне в ней должно нравиться? – удивилась Татьяна. – Люди в горе, а эти пройдохи им прайсы в руки суют. Да еще вдвое дороже, чем у других.

– Никто на них не жаловался, – сухо заметил тот. – И непонятно, почему вы им мешаете. У вас, что, собственные коммерческие предпочтения? – уязвил он.

– Я, в отличие от вас, медик без собственных коммерческих предпочтений, – отчеканила Лога.

В трубке наступила громовая тишина.

Наконец главврач разразился:

– Похоже, нарыв пора вскрывать, – сказал он.

– Точно сказано, нарыв! – Логинова, по обычной своей манере, что называется, закусила удила. – Вы и есть нарыв на теле медицины! Вступительный взнос отбиваете? – Все в больнице знали, что Оврагин, точнее, делегировавшая его группа лиц, немало проплатила в медицинских верхах за его назначение. Так что активно дискутировался не сам факт взятки за должность, а ее сумма.

Не следовало, конечно, срываться. Можно подумать, из высокого начальства один Оврагин – вор. Да сейчас весь «средний класс» – это чиновничество. Равно как и почти весь высший.

Но когда воруют нефть или руду там какую-нибудь, Татьяна Ивановна особо не напрягалась: в России всегда что-нибудь воруют. Однако эта гадина, сместившая старого, но еще вполне дееспособного – разве что не приспособленного к новой коммерции – главврача, воровала не нефть и не руду.

И не из-за похоронной компании-прилипалы так взбеленилась сейчас Лога.

А просто накипело.

В их больнице воровали всё: от лекарств до еды, от компьютеров до бензина.

А самое главное – в отличие от старого главврача, стеной встававшего на пути так называемых централизованных закупок, – Оврагин всячески способствовал вышестоящим жуликам. Которые, конечно, не забывали своего младшего партнера.

И вот это способствование вполне стоило пули – Логинова аж сама испугалась такой кровавой мысли. Однако не отказалась от нее.

В итоге деятельности тандема Оврагина и городского начальства больница получала морально устаревшую диагностическую аппаратуру по даже не двойным, а пятерным ценам. Да ладно бы только морально устаревшую!

А как относиться к закупке просроченной рентгеновской пленки, которая к тому же не подходила к оставшимся в строю аппаратам? И это в двадцать первом веке, когда пленочного рентгена почти и не осталось в цивилизованном мире!

Да что говорить про аппаратуру! Даже жидкости для дезинфицирования полов и инструментов – и те закупались за рубежом и втридорога, как будто это добро, вполне приемлемого качества, не могли производить в стране!

Нет, у этих людей не то что совести и чести не было – у них даже чувство самосохранения отсутствовало: похоже, они искренне считали, что будут сидеть в своих кабинетах вечно.

«А что, может, и будут», – печально подумала Логинова.

В славной отечественной истории периоды, когда по-крупному не воровали, отсутствовали (оппоненты, правда, вспоминают «скромного» Сталина, но он не в счет: усатый товарищ просто разом украл всю страну). Зато – и сколько хочешь – было периодов, когда по-крупному убивали. Так что сейчас – точно не худшие времена.

– Думаю, вы пожалеете о сказанном, – наконец выдохнул Оврагин. – Я ни в коем случае не хочу войны, но вы не оставляете мне других вариантов.

– А как я должна с вами воевать? – усмехнулась Логинова. – На дуэль, что ли, вызвать? Так ведь не пойдете, струсите!

– Зато вы очень смелая, – уже не скрывал чувств главврач. – За спиной мужа.

– Я разведена, – машинально поправила почти уже бывшая заведующая патологоанатомическим отделением.

– Какая разница? – в раздражении не понял Оврагин. – Значит, за спиной бывшего мужа. Но, надеюсь, теперь и он вам не поможет! – И Дмитрий Дмитриевич с размаху грохнул трубку на рычаги.

А Татьяна Ивановна застыла в догадке.

Значит, ее уже случавшиеся мелкие конфликты с Оврагиным курировались – и купировались – Марконей?

Ай да тихоня сопливый! Ай да рыцарь закулисных дел!

Она вдруг вспомнила, как лихо он выщелкнул патроны из магазина «Сайги».

Нет, Марконя явно не терял времени, наверстывая упущенное.

Почему-то как раз теперь, после «боестолкновения», ей стало жалко именно того, затурканного, сопливого и очень доброго Марконю из ее детства.

Однако ситуацию следовало разрешать.

Она набрала Марконин номер и услышала, как всегда, обрадованный ее появлением голос.

– Как дела, Танюшка?

– У меня хорошо. С работы ухожу.

– Оврагин? – только и спросил Лазман. Но уж больно неприятен для действующего главврача был тон.

– А ты откуда знаешь такую фамилию? – усмехнулась Логинова.

– Слышал от кого-то, – непривычно огрызнулся Марконя. И уже обычным голосом добавил: – Ничего не подписывай, ни с чем не спорь. Оставь все до завтра.

– Марконь, ты как все равно диван мне в квартиру заносишь, – откровенно рассмеялась бывшая супруга. – Его хоть не убьют? – весело поинтересовалась она.

Лазману Татьянина веселость не понравилась.

– Типун тебе на язык, – заметил он. – Очень прикольно будет, если он потом прослушку принесет с угрозами убийства.

– Марконь, ты кто такой? – сквозь неостанавливающийся (нервный, что ли?) смех спросила Татьяна. – Босс мафии? Или тайный агент?

– Я просто дружелюбный человек, – наконец смягчился и Лазман. – Я люблю дружить с людьми, понятно? И они любят дружить со мной.

– Настолько, чтоб снять Оврагина? – спросила Татьяна.

– Снимать его я не пробовал, – честно сказал Лазман.

– И не пробуй, – уже без смеха сказала бывшая жена. – Это мои дела, и я сама все решу. Влезешь – разозлюсь. Понял?

– Чего не понять, – смиренно ответил Марконя.

Но Логиновой почему-то показалось, что далеко не так смиренно, как когда-то.

Она начала собирать вещи, так как две недели отработки ничего бы не решили, а быть под присмотром гнилого оврагинского глаза уже не хотелось.

Сказала об уходе сотрудникам, объявив на завтра «отходную».

Большинство – расстроилось, две девчонки даже всплакнули.

Один – почти не скрывая – обрадовался.

Тут же исчез, наверняка побежал звонить суверену.

Ох, какая же здесь развернется коммерция после ее ухода!

Впрочем, это ее не касается: не может единственный человек – тем более, слабая женщина – отвечать за всю планету. Даже маленькую.

Когда собрала шмотки, почувствовала – что устала.

И еще что отделение – это все-таки не просто больничная единица: и своя душа вложена, и чужие откликнулись.

Легкий уход – без эмоций и воспоминаний – все же не получался.

Развела себе в маленькой чашечке полную ложку гранулированного растворимого кофе – захотелось ароматного удара по уставшим от мыслей мозгам.

И – опять звонок старинного дискового телефона.

– Ну, что еще? – не особо сдерживаясь, спросила Логинова: оврагинская секретарша тоже не вызывала в ней теплых чувств.

Однако это была не секретарша.

Это было Его Величество личной персоной.

– Война – худший вариант отношений, – примирительно сказал главврач. – Мы ж не животные. Люди всегда должны искать пути сближения позиций. Если вас так напрягает «Омега» – пригласите другую компанию. Все равно нужно помогать близким умерших.

«Вот это да!» – промелькнуло в голове ошарашенной Татьяны Ивановны. Похоже, открытия новых черт в старом муже далеко не закончились.

А вслух сказала:

– Я увольняюсь.

– Но я вас не увольняю! – Оврагин почти выкрикнул эту фразу.

– Я по собственному желанию увольняюсь, – уточнила Логинова.

И снова невежливо положила трубку.

И снова трубка запрыгала на рычагах, в то время как исторический телефон захлебывался в трелях.

– Вы это мужу своему скажите! – рычала трубка. – А то он всю лодку раскачает!

– Скажу, – пообещала уже почти безработная Татьяна Ивановна.

Она подошла к окну.

Перед тем как закрыть створку, вдохнула полной грудью почти лесной, совсем не больничный воздух.

Вот тебе и Марконя сопливый.

Она и так, и этак обдумывала новое знание, но так и не смогла прийти к определенному выводу: какой же Марконя ей больше нравится – сопливый или ловко орудующий с ружьем?

Да уж, этот вопрос требовал спокойного и неторопливого разрешения…

18

Следующие полдня Марк собирался провести в психосоматическом отделении одной из московских больниц.

Она никогда не была знаменитым медицинским учреждением – обычная столичная больница, раскинувшая свои корпуса на окраине города, неподалеку от Кольцевой дороги.

Лечили здесь от большинства мучающих москвичей болезней. Когда получалось, когда нет – не было тут ни супероборудования, ни сверхновых методик. Короче, не клиника Мэйо и не НИИ кардиологии.

Сказано же, обычная, хоть и неплохая, больница.

Но для Марка Вениаминовича, практикующего психиатра, она никогда не была обычной или не представляющей интереса.

И интерес этот был сосредоточен именно в психосоматическом отделении. Точнее, в его наличии: подобные специализации – по-прежнему редкость в российских стационарах.

Цель их создания – очевидна: люди с больной психикой – такие же люди, как и все. А значит, они могут болеть и любыми другими заболеваниями.

У шизофреника может быть язва, а сердечник может страдать эпилепсией.

Хотя большинство пациентов в таких отделениях – алкоголики, наркоманы, а также бабушки в очень тяжелом состоянии, дающие к своим и без того тяжелым недугам еще и психозы.

Большое количество пациентов последней из перечисленных категорий объясняет и высокий процент смертности в таких отделениях. Кстати, психозы – зачастую крайняя, предсмертная реакция человеческого организма на неизлечимое соматическое заболевание.

Сам Марк Вениаминович убежденно считал, что только психиатрических клиник и быть не должно: как можно искусственно разрывать связь здоровья душевного со здоровьем телесным? А именно ее и разорвали врачи девятнадцатого, теперь уже позапрошлого, века. Тело – отдельно, душа – отдельно.

И даже взаимное недоверие появилось у психиатров и врачей общего профиля.

Короче, это была и есть большая, до сих пор нерешенная проблема.

Однако это все теории.

А Лазман, хоть и блестяще подкованный, но – практик. И потому в работе психосоматического отделения обычной городской больницы его интересует еще одна, совсем простенькая, хотя и необыкновенно важная вещь.

Сюда можно положить человека с психиатрическим диагнозом так, чтобы это не оставило следов в его личном деле.

Итоговая справка – со штампом больницы общего профиля. Диагнозы в больничных листах сейчас вообще не указываются, а если где-то это необходимо – можно указать сопутствующий соматический диагноз. Абсолютно-то здоровых людей нет. Кто не имеет астмы – у того гастрит, а обладатель здорового сердца вполне может иметь варикозное расширение вен. Или что-нибудь еще, гораздо более приемлемое и «красивое» для нашего – не самого толерантного – общества, чем шизофрения, эпилепсия или биполярное расстройство.

Таким образом, создавался «промежуток» между психиатрическим стационаром и домашним лечением.

И хотя уже упомянутый выше депутат даже сюда отказался положить жену с послеродовым психозом, но для многих людей госпитализация в больницу «как бы» общего профиля – уже была психологически возможной.

Марк Вениаминович официально числился здесь палатным врачом на четверть ставки, хотя роль его сильно превышала занимаемую должность. Он консультировал многих тяжелых «чужих» больных, таким образом тренируя и обучая относительно молодой персонал отделения.

За это заведующий отделением – старый доктор, умудренный опытом, но не вполне знакомый с новейшими разработками – помогал в госпитализации «личных» больных Маркони.

Вот и сейчас здесь лежали несколько человек, которые требовали его повышенного внимания.

Вадик Пименов, совсем еще молодой парень, сын весьма состоятельных родителей. Умница и отличник: не так давно закончил свой сложный, с математикой пять раз в неделю вуз, сразу поступил в аспирантуру.

Неплохой спортсмен. Да и просто очень симпатичный парень.

Раз в год-полтора Вадик начинал мучиться и метаться. А когда становилось совсем плохо – сообщал в очередной раз ужасавшимся родителям и ехал с ними «сдаваться» Лазману.

Если бы этого не произошло, он – со стопроцентной вероятностью —… ушел бы в запой! Причем тяжелый, с интоксикацией, с питьем всего, что попадет под руку и – без медикаментозного лечения – совершенно безысходный.

В отличие от пьяниц, нисколько не переживающих по поводу своего порока-заболевания, Вадик мучительно от всего этого страдал.

Когда пытался бороться в одиночку – прятал от себя самого спиртное, уезжал на дальнюю, лесную дачу родителей. Истязал себя баней или физическими нагрузками. Обзывал свою безобразную потребность последними словами. Чтобы не терять человеческого лица, готов был руки на себя наложить – и все равно срывался.

Началось это в армии, куда он пошел против воли родителей, чтобы испытать и закалить себя.

А вышло так, как вышло.

Причем Марк вовсе не был уверен в вине армейского периода.

В старых учебниках – том же классическом труде середины девятнадцатого века Маньяна – такое течение заболевания называлось дипсоманией. И великий французский доктор, ставший предтечей всей современной клинической психиатрии, также не считал болезненные эпизоды виной подобных больных.

В сегодняшних классификаторах термин «дипсомания» редко встретишь.

А Вадик – вот он, пожалуйста. Лежит на крайней койке в третьей палате. Еще измученный, истощенный. Но уже улыбается.

Через три-четыре дня уйдет в свою контору, где его с нетерпением ждут.

Вылеченный, освободившийся от своего чудовищного и неодолимого влечения.

Надолго ли вылеченный – на этот вопрос ни Марк Вениаминович, ни любой иной доктор ответа бы не дали.

Хотя суперсовременные препараты – Лазман получал их не из больничной аптеки, а от друга из организации «Врачи без границ» – помогали купировать приступ достаточно быстро и без видимых последствий.

И это счастье, что Вадим, единственный сын своих родителей, попал в руки Марка. А вшили бы ему «торпеду» – как обыкновенному алкоголику – только бы усилили и без того страдавшему от комплекса вины юноше суицидальные стремления.

– Как дела, парень? – улыбаясь, спросил Лазман.

– Отлично, – ответил Вадик. – Очень хочется на работу.

– Скоро будешь, – обещал врач.

Марк уже собирался выйти из палаты – больных у него здесь было пять человек – как вдруг остановился, еще раз всмотрелся в лицо пациента.

– Спрашивай уже, – сказал он. – Хочешь – здесь, а хочешь – пойдем по коридору погуляем.

Молодой человек покраснел. Потом – побледнел. Потом – покрылся испариной.

Наконец встал, оказавшись уже в тренировочных штанах, накинул курточку и вышел с врачом в коридор.

Убедившись, что уединиться не удастся – новые пациенты лежали даже в коридоре, – Марк попросил у сестры ключ и вывел Вадика на больничный двор.

Здесь они присели на зеленую деревянную скамейку и… замолчали.

Лазман хоть и не имел лишнего времени, но больного торопить не стал: ощущение, что доктор готов уделить пациенту неограниченное время – очень полезно для Вадика. Это дополнительная степень его поддержки. А психологическая поддержка таким, как Вадик – ой как нужна.

Да и кому она не нужна в нашей нервной жизни?

– Марк Вениаминович, я с Майей сегодня говорил.

– Нашла она тебя все-таки? – улыбнулся доктор. Похоже, прежние отмазки про внезапную командировку на этот раз не сработали.

– Да. Она решила, что у меня другая женщина, и маме пришлось сказать.

– Что она сказала? – Марк быстро оценивал сложившуюся ситуацию.

– Что я в больнице, – мрачно ответил Вадик.

– Общего профиля? – улыбнулся доктор.

– Типа того, – сказал Вадик и замолчал.

– И когда она собралась тебя навестить? – наконец спросил Лазман.

Вадик с подозрением посмотрел на психиатра, читающего его мысли.

– Сегодня. После обеда.

– Та-ак, – сказал Марк. Ситуацию на самотек бросать не следовало. А следовало, наоборот, сдвинуть все сегодняшние планы и проконтролировать их встречу самому: душа – тонкая штука, и все, чего ты две недели добивался таблетками и психотерапией, может быть порушено одним неосторожным высказыванием.

– Как бы сделать, чтобы мне на улице ее встретить? – высказал наконец свою просьбу Вадик.

Отделение-то все – на ключах, а с Вадикиным заболеванием свобода может быть не только полезной.

Лазман задумался.

В принципе, можно было бы и рискнуть: Вадик вышел из приступа, был полностью критичен и тяги к алкоголю на данный момент не испытывал.

Но как знать, что будет, если разговор влюбленных вдруг станет острым? Или даже закончится разрывом?

И еще одно было соображение.

Насколько Марк знал, Вадим дружил со своей девушкой много лет, а четыре последних года они жили в гражданском браке. За это время парень срывался трижды.

Ну и до каких пор удастся скрывать?

– Вадик, а не пора ли ей все объяснить? – спросил он.

– Я боюсь, – тихо сказал юноша.

– Ты ее очень любишь? – тоже перешел на почти шепот Лазман.

– Очень.

– А она тебя?

– Думаю, тоже.

– Тогда надо объясняться, – принял решение доктор. – И видимо, не тебе, а мне. А уж потом будете вы разговаривать. Все равно всю жизнь не промаскируешься.

– А захочет она за психа выходить? – Губы парня скривились.

Лазман взял его за руку.

– А если б у тебя был диабет? Или язва? Она бы не отказалась от тебя?

– Сравнили, – Вадим рукавом куртки вытер глаза. – Да лучше б рак был.

– Не лучше, – спокойно сказал доктор. – Давай с тобой посчитаем. А потом – с ней.

– Что – посчитаем? – не понял пациент.

– Что отнимет у вас двоих твоя болезнь, – объяснил Марк Вениаминович. – За какое время до приступа тебе становится плохо?

– За неделю я уже чувствую.

– О’кей, – мотнул головой Марк. – Неделя – инициальный период. Плюс неделя интенсивной терапии. Плюс – неделя, когда ты такой, как сегодня.

Итого три недели. Три недели в полтора года. Из них действительно плохая – одна неделя. По-моему, вполне терпимо.

Вадик озадаченно молчал: с такой точки зрения на свою проблему он действительно еще не смотрел.

(На этом и строится целая система психотехник, когда врач, не имея возможности изменить ситуацию, пытается – и часто успешно – изменить отношение больного к этой самой ситуации. Проще говоря – научиться ладить со своей болезнью, сосуществовать с нею.)

Вадик молчал. Марк, хоть и бросил украдкой взгляд на уличные часы, но парня не торопил.

– А вы ее дождетесь? – наконец спросил юноша.

– Куда ж мне деваться? – вздохнул доктор. И подумал, что общаться с девушкой все-таки будет в вестибюле на первом этаже, а не в кабинете заведующего отделением, где планировал первоначально.

Все же не хотелось ему, чтобы неподготовленная девица увидела этот быт изнутри: с ключами, решетками на окнах и тяжелыми больными.

Ну все, решение принято. Они вернулись в отделение.

Следующий больной Марка – Анатолий Иванович. Директор крупной компании, выпускающей какую-то сложную научно-техническую продукцию.

Рекуррентная (приступообразная) шизофрения была диагностирована у него четверть века назад. Приступы были тяжелыми и довольно продолжительными.

Просто удивительно, что бизнес не разваливался, пока шеф по два-три месяца приходил в себя.

И еще удивительно, что за двадцать пять лет болезни никто, кроме близких родственников, его тайны не разгадал. Вот оно, преимущество психосоматического отделения.

Анатолий Иванович – хороший друг заместителя главврача всей больницы. Поэтому с ним обходились еще более хитро: фиктивно клали в кардиологию, а реально боролись с приступами в психосоматике.

– Ну что, Анатолий Иванович, как ваши дела? – улыбнулся Лазман.

Тот ответил, точно как Вадик:

– Очень на работу хочется. Соскучился.

– Я не возражаю, – согласился врач.

У больного начинался светлый период. Судя по предыстории, он будет долгим.

Вообще, в этом случае болезнь шла по доброкачественному варианту. Хоть сами приступы были с серьезной симптоматикой – органические поражения тоже усматривались на энцефалограммах и новомодных ЯМР-томограммах – интеллект и личность больного оставались сохранными. И что очень важно, проблемы, так волновавшие Вадика, здесь были успешно решены: и серебряная свадьба отпразднована, и дети здоровые выросли, и материальное благополучие семьи обеспечено.

К сожалению, у людей с больной психикой такое встречаешь нечасто.

Чаще – как у Ларисы, к кровати которой он сейчас подошел.

Тяжелое биполярное расстройство.

Красивая женщина, в браке, заключенном по любви – семь лет. Правда, без детей.

Но по опыту Марка, здесь бы и дети вряд ли помогли удержать брак.

Первый раз заболевание проявилось три года назад.

Ярко выраженная мания, которая, увиденная на высоте приступа, просто потрясла ее мужа, вполне зрелого и серьезного человека.

Да и как не потрясти, если даже Марка, опытного врача, такие картины не оставляют равнодушным.

Сначала – краткий период просто повышенного настроения. Очень скоро становится ясно, что это не нормальная экспрессия и не радость жизни. Потом – речевая активность, постепенно терявшая внешнюю разумность: скакавшие галопом в перевозбужденном мозгу мысли явно опережали текст. Потом добавилась двигательная активность.

Короче, когда прежде веселая и спокойная Лариса на четвертый день заболевания превратилась в фурию, муж вызвал скорую психиатрическую помощь.

За все время ее лечения он не пришел навестить больную ни разу.

И Лазман не готов был с ходу осудить этого человека.

Это же действительно страшно: вчера ты ее целовал, обнимал, делился самым сокровенным. Сексом занимался, в конце концов.

А сегодня с тобой общается ведьма, неряшливая, всклокоченная, с горящими глазами, то громко поющая, то несущая черт-те что, и даже внешне уже не похожая на ту женщину его мечты, которой он так трудно и долго добивался.

У Ларисы бывали и светлые, довольно длительные промежутки.

Но по выходе из больницы ее ждал бракоразводный процесс, бытовые трудности, потеря работы и полное крушение всех жизненных планов.

Такое и здорового сломит.

Так что теперь она – почти постоянный пациент психиатрических клиник.

В это отделение попала из-за острого аппендицита. Аппендикс удалили, а ее оставили до улучшения, которое, наверное, когда-нибудь наступит.

Сейчас у нее была фаза депрессии, тоже очень тяжелой.

Марк посмотрел на скорбное лицо, глаза с, похоже, навсегда выплаканными слезами. На звуковые раздражители не отзывается, витает где-то там, внутри своего страшного и мрачного мира.

Лазман вздохнул: он бьется за Ларису уже довольно долго. Но случай действительно тяжелый. Две недели назад попробовали антидепрессанты – и доза-то была незначительной – получили ответ в виде мании. Этакий перескок из одного крайне неприятного состояния в другое, противоположное. Теперь вынужден выжидать, применяя лекарства гораздо меньшей эффективности.

Впрочем, Марк надежды не терял: он уже закинул двум друзьям – в Штаты и в Израиль – данные по больной, включая результаты томографии. Может, подкинут что-нибудь новое – там сейчас огромный прогресс в фармацевтических методах лечения подобных расстройств. Денег у Ларисы на новые лекарства, конечно, не будет. Но тут могут опять помочь друзья из «Врачей без границ». Если же нет – Марк решил, что оплатит препараты сам.

После Ларисы он зашел в палату Клавдии Викторовны.

Этот случай был не легче Ларисиного. С той только разницей, что лекарств от старости пока не приходится ждать ни от каких – пусть даже и самых современных – фармацевтических центров.

Клавдию Викторовну в отделение «сдали» на лето высокопоставленные родственники.

И опять Лазман не был готов их осуждать, тем более что время от времени они забирали бабушку домой. Чтобы потом, вновь намучившись, положить ее в очередную больницу с относительно приличным уходом.

Больная сломала шейку бедра восемь лет назад.

Шесть лет пролежала в квартире, постепенно теряя не только физические, но и интеллектуальные силы. Нынешний диагноз «деменция» полностью объяснял ее состояние.

Обрывки мыслей.

Обрывки воспоминаний.

Обрывки фраз.

Вот и все ее нынешнее когнитивное могущество.

Марк посмотрел на бабушкино лицо.

Сухая, морщинистая кожа. Спутавшиеся, жидкие волосы.

Глаза под прикрытыми веками бегают, что-то она там такое, из богатого прошлого, наверное, рассматривает.

Лазман вспомнил, какая она была на портрете – он бывал в доме этих людей.

Портрет был живописный, маслом на холсте, и написан не менее полувека назад.

А изображена на нем молодая, властная женщина. Пусть не очень красивая, но такая живая и притягательная! Сейчас бы сказали – с харизмой. А тогда, наверное, – с характером.

И вот что осталось…

Бабушка несколько раз ерзнула головой по тощей больничной подушке.

– Пролежней нет? – спросил Марк у палатной сестры.

– Мы стараемся, – немножко обиженно ответила та. Младший персонал здесь был надежный, старой закалки.

Лазман осторожно взял больную за кисть руки. Сухая, как куриная лапка.

А пульс неплохого наполнения и нормальной частоты.

«Бедная ты наша…» – подумал он, еще раз вспомнив портрет.

В этом случае он уж точно был не в силах помочь.

Последний больной был и не совсем больной.

Вовчик, единственный сын своих родителей, впервые в жизни был с ними полностью солидарен: семья дружно не хотела, чтобы их отпрыск исполнял свой воинский долг.

С плоскостопием или пороком сердца решили не рисковать – боялись попасть под какую-нибудь очередную кампанию борьбы со взяточниками из военкоматов.

Психиатрия же предоставляла для откоса от армии самые богатые – и практически ненаказуемые – возможности.

Особенно для такого хитрого и сметливого существа, которым, несомненно, являлся Вовчик.

Марк Вениаминович вообще-то подобной практикой бабки не зарабатывал. Хотя и не осуждал «откосчиков», не желавших служить расходным материалом не в отечественных войнах.

Но здесь – особый случай: попросил могущественный человек, который тоже не раз и не два помогал Лазману.

Хитреца даже не пришлось ничему обучать: он так ловко умел невпопад отвечать на вопросы – да еще с таким простецким выражением лица, – что молодой коллега Марка Вениаминовича установил у него аж три психических расстройства из заветного списка, закрывавшего пройдохе дорогу в российскую армию.

Вот и сейчас Вовчик, до этого часа два просидевший в одной и той же нелепой позе на кровати, увидев знакомого доктора, вдруг нагло ему подмигнул.

Ну, это было уже слишком!

Лазман и так чувствовал себя не в своей тарелке.

Гораздо проще было найти у парня что-нибудь из неврологии – типа пары сотрясений головного мозга – чем проходить психиатрическое освидетельствование.

Однако Вовчику, похоже, откровенно нравилось дурить народ, и он считал это весьма прикольным приключением.

Вот уж кто ни на миг не опасался психиатрического диагноза в своей медицинской карте! Да и чего ему опасаться: играть на бирже – и чертовски успешно, к тому же – этому молодому человеку психиатрический диагноз никак бы не помешал.

– Марк Вениаминович! – раздался за спиной голос Вадима.

– Пришла? – обернулся доктор.

– Прошла проходную. – Вадик был близок к потере с таким трудом приобретенного спокойствия.

– Давай в палату, – велел он парню.

А следом послал сестру с внеплановой инъекцией успокаивающего средства. И спустился вниз, в вестибюль.

Потом, подумав, решил, что даже вестибюль не годится: к тому же скучающий охранник смотрел на большом плазменном экране какой-то детектив, и это тоже мешало.

Вадик заранее дал ему телефон подруги, Марк набрал номер.

– Алло, – отозвался веселый голос.

– Майя, здравствуйте, – поздоровался доктор.

– Здравствуйте, – немножко удивленно ответила та.

Не узнала. Да и не могла узнать.

– Это говорит Марк Вениаминович Лазман, лечащий врач Вадика, – внес он ясность.

– Что-то с Вадькой? – охнула девушка.

– Нет, все в абсолютном порядке.

– Как вы меня напугали! – не могла отойти от испуга Майя.

– Вы где сейчас идете?

– Мимо второго корпуса. А мне надо в седьмой, да?

– Да, но давайте, я вас по дороге встречу, и мы на лавочке посидим.

– Вы что-то скрываете, да? Ему плохо? – опять заволновалась девушка.

– Ему уже хорошо. Сейчас все расскажу подробно.

Майя сказала, что она – в красной юбке и белой блузке.

С такими приметами он вычислил ее мгновенно.

Сели на скамейку под старой липой.

– Ну, что с ним? Я же ничего не знаю! Сердце, желудок, что? Я даже отделение его не знаю, как называется!

– И хорошо, – улыбнулся Марк.

– Что хорошего? – не поняла девушка.

– Что не знаете. Психосоматическое отделение, вот как оно называется.

– Он сошел с ума? – Марк уже за Майю забеспокоился, так это ее шокировало.

– Нет, конечно, – заверил ее доктор. – Но, как вы понимаете, без причин в такое отделение не положат.

Далее он спокойно – без утайки, но и без аффектации – рассказал девушке о Вадикиных проблемах. А также о прогнозных ожиданиях, которые полного излечения никак не обещают.

Ну и о Вадике, который очень всю эту ситуацию переживает, Майю любит и страшно волнуется за их совместное будущее.

Лицо девушки побледнело. Она тяжело задышала, Марк начал уже сомневаться в правильности своего решения общаться на улице. Если она сейчас потеряет сознание, то с этим лучше справляться в отделении.

– Вам плохо? – спросил он.

– Да, – ответила Майя. Но было ясно, что ответ касался не ее физического состояния: предобморочные симптомы понемногу исчезали.

– Он точно не поправится полностью? – после паузы спросила она.

– На данном этапе развития медицины абсолютное выздоровление вряд ли можно гарантировать. К счастью, приступы купируются быстро и относительно легко.

– А дети? – спросила она.

– Это, конечно, отягчающий наследственный фактор, – вынужден был признать Лазман. – Но уж точно не фатальный. Так мы пойдем к Вадику? – спросил он.

– Мне нужно подумать, – тихо сказала Майя.

Вот так.

Марк поднялся и, сгорбившись, медленно пошел к корпусу.

Он вновь никого не осуждал.

Каждый должен взваливать на себя лишь ту ношу, которую способен нести.

Только и всего.

Уже у ступеней, перед входом, услышал громкое:

– Доктор, постойте! Подождите!

Обернулся – за ним бежала, борясь с узкой юбкой и высокими каблуками, Майя.

– Что вы хотели? – спросил Марк.

– Я подумала! – заявила девушка.

– А не слишком быстро? – Если она передумает потом, Вадику будет еще хуже.

– Нормально, доктор! – Теперь Майя улыбалась по-настоящему. – Достаточно! Пошли к Вадьке!

– Пошли! – улыбнулся Марк Вениаминович, и они направились к лифту.

«Что ж, денек, конечно, легким не назовешь. Но неплохой денек, неплохой…»

19

В итоге Марк так и не ушел из психосоматики.

Потому что неожиданно наступил вечер, а на вечер была назначена встреча с Олегом Сергеевичем, который, будучи человеком точным, уже отзвонился и теперь ехал в сторону больницы.

Как ни странно, узнав в Парамонове не только журналиста, но и человека, скажем так – имевшего связь с его Татьяной – Марк не сильно напрягался.

Нет, не так.

То, что сказала Танька – а перед этим сделала, – ужасно его расстроило.

Но лишь до начала работы с больным. Печальное его знание никоим образом не мешало выстраивать с пациентом доверительные отношения.

И, наверное, это неудивительно. Вся его жизнь, с раннего детства прошедшая в мире настоящей медицины, главным делала все-таки помощь страждущему, как бы это высокопарно ни звучало. Остальное не исчезало, конечно. Но отходило на более дальний план.

Поэтому сейчас в голове Лазмана гнездились исключительно соображения о том, как сделать жизнь явно страдающего журналиста более для него приемлемой. И – никаких других.

Лазман вышел встретить Парамонова вниз: как и в случае с Майей, чтобы проконтролировать нежелательные реакции гостя на антураж психиатрической больницы, пусть даже тот и не впервые в учреждении подобного рода.

Парамонов уже надел синие тонкие бахилы – они продавались здесь же, в фойе, в автомате – и сидел, ожидая, в кресле.

– Здравствуйте, – первым сказал Лазман.

– Здравствуйте, – ответил, вставая, Олег.

«Напряжен, – машинально отметил врач. – Пальцы и губы сжаты, скулы сведены. В прошлый раз был более раскрепощен. Хотя в прошлый раз он пришел как журналист, а не как пациент. Что ж, значит, продолжим эту линию».

– Я предлагаю работать, как в последнюю встречу.

– Что вы имеете в виду?

– Мы занимаемся не лично вами, а психиатрией. С точки зрения научно-популярной журналистики. А лечебный результат я вам все равно гарантирую.

Парамонов прямо на глазах расслабился.

– Хорошо, – сказал он.

Они поднялись в отделение.

На площадке, перед запертой на ключ дверью, прощались Вадик и Майя.

Тепло, надо сказать, прощались: Лазман уже пожалел, что не провел своего пациента по второму, служебному, входу.

– Спасибо вам, Марк Вениаминович! – не отпуская ладоней девушки, сказал прямо-таки сияющий Вадим.

– Не за что, Вадик, – ответил доктор.

Майя ничего не сказала, но и по взгляду было понятно, что она – присоединяется.

Марк только вздохнул про себя. Дай-то бог, чтобы их отношения сохранились: не так просто прожить жизнь с человеком, пусть и любимым, но…

На памяти Лазмана гораздо больше было примеров, когда семейные и сексуальные отношения становились для больного не мощной поддержкой, а, наоборот – сильнейшим психотравмирующим обстоятельством.

Уж слишком много надо любви и терпения, чтобы годами «не замечать» неких, осторожно говоря, девиантных черт характера, пусть даже и у горячо любимого человека.

Они прошли в отделение, лавируя между койками: больных было много больше официальной «пропускной способности».

– Минутку посидите в ординаторской, – попросил он Парамонова и представил его – как журналиста, разумеется – докторам.

Ординаторская представляла собой довольно большую комнату. Сюда легко уместились шесть письменных столов, диван, телевизор и доска для записей и распоряжений.

Да, еще была белая раковина на стене, рядом с входной дверью. Белая на белом – Олег любил фотографировать подобные сюжеты.

Парамонов тихонько присел на диван, готовый к общению, но врачи, измученные за долгий день, занимались своими делами: кто-то отписывал истории болезни, кто-то пил чай. А высокий узколицый счастливчик громко обсуждал по телефону условия проживания в приморской турецкой гостинице: он завтра отбывал в отпуск.

Ждать Олегу пришлось недолго.

Лазман нашел подходящее место для беседы – кабинет заведующего отделением. Хозяин его еще не ушел, но это – небольшая помеха: разговор же пойдет с журналистом о психиатрии. Захочет – на несколько минут присоединится.

В кабинете завотделением было тихо и уютно. Мебели – немного: стол с креслом, в котором восседал Владимир Никитич, и два мягких небольших креслица для посетителей, которые и заняли Марк с Парамоновым.

– Значит, решили проникнуть в суть современной психиатрии? – беззлобно захихикал заведующий.

– Типа того, – не стал углубляться в тему Парамонов.

– А конкретно что вас интересует?

На конкретный вопрос надо было конкретно отвечать.

– Во-первых, объем проблемы. Сколько больных, сколько из них получает лечение. Насколько эта проблема вообще сейчас остра. И конечно, динамика: куда ситуация идет?

– Стандартные, всех интересующие, вопросы, – то ли похвалил, то ли упрекнул Владимир Никитич. – К тому же на которые нет точных ответов.

– А разве медстатистика не работает? – удивился Олег.

– Работает, – усмехнулся врач. – Но вы же знаете, бывает маленькая ложь, бывает средняя ложь. И, наконец, бывает статистика. Сегодня ведь принудительного лечения практически нет. Кроме случаев, когда больной совершает криминальные деяния. Вот вам минус статистики. С другой стороны, начали фиксировать как заболевания те отклонения, которые ранее болезнями не считались, а больными тщательно скрывались. Вот вам добавка к статистике.

– Ну а по вашей личной оценке? – спросил Парамонов. – Без статистики.

– По моей личной оценке… – задумался психиатр. Теперь он был вполне серьезен. – По моей личной оценке, четверть популяции мегаполисов должна регулярно стационироваться с целью предотвращения и купирования острых состояний, в том числе суицидально опасных. Еще четверть должна регулярно консультироваться со своими психиатрами или психологами. И наконец, третья четверть должна это делать время от времени, в случае утяжеления внешних обстоятельств, при соматических заболеваниях, семейных кризисах. Или вот, как сегодня, кризисах экономических.

В городах поменьше и в сельской местности ситуация попроще. Хотя там алкоголизм все равно расслабиться не даст.

Вот такая моя личная оценка.

Слушатели помолчали, чуть напрягшиеся от личной оценки старого психиатра.

– А по методам лечения что скажете? Есть какие-то выдающиеся достижения?

– Ну какие здесь могут быть выдающиеся достижения? – печально улыбнулся доктор. – Знаете, чем отличается наша профессия от прочей медицины?

– Чем?

– Врач-психиатр – всегда по совместительству ваш коллега. Писатель. Беллетрист. Его работа – слушать и записывать. Большая часть важных данных – из рассказа самого больного. Разве это похоже на работу терапевта или хирурга?

– Я не согласен, Владимир Никитич! – не выдержал Марк. – Уметь слушать больного и интерпретировать его слова – это суперважно в психиатрии, спору нет. Но инструментальные методы диагностики давно в ходу, а сейчас развиваются просто стремительно.

– Количественная энцефалография, рентген, магниторезонансная томография, сложная биохимия – если б я этого не использовал, я бы здесь не работал, – мягко парировал старый доктор. – Но вот вы готовите к выписке Вадима Пименова с дипсоманией. А через недельку – Анатолия Ивановича с шизофренией многолетней. Отмечу, что их болезни протекают доброкачественно: больные не инвалидизированы, приступы поддаются купированию, периоды стационирования много меньше по протяженности, чем периоды ремиссий. Причем ремиссий стойких, хороших. Короче, случаи не из худших.

А теперь вопрос: когда они попадут к нам в следующий раз? И еще один вопрос: можете ли вы, Марк Вениаминович, как лечащий врач, – замечу, очень хороший врач, – гарантировать, что в их состоянии не произойдет быстрого и жесткого ухудшения? И есть ли в этом случае гарантированные методы возвращения их в прежнее состояние?

По долгому молчанию Лазмана Парамонов понял, что никаких гарантий светлого будущего знакомого ему Вадика и незнакомого Анатолия Ивановича современная медицина не имеет.

Однако Марк все же ответил.

– Это некорректно поставленные вопросы, Владимир Никитич. Я даже не дам гарантии, что по выходе из отделения мне на голову не упадет метеорит. Но того же Анатолия Ивановича мы бы с вами лет пятьдесят назад просто наблюдали. С сочувствием. И выписывали бы препараты брома и холодный веерный душ.

– Не-а, – улыбнулся завотделением. – Пятьдесят лет назад уже аминазин был. Он в пятьдесят втором появился. Так что уже бы работали.

– Вот, – обрадовался неожиданной поддержке Лазман. – Потом – другие мощные нейролептики. Потом – транквилизаторы. Потом – трициклические антидепрессанты и ингибиторы моноаминооксидазы, нормотимики, теперь – ингибиторы обратного захвата серотонина и адреналина…

– Стоп, стоп, молодой человек! – поднял руки старый доктор. – Я тебя потому и призвал под знамена, что ты, во-первых, много знаешь, а во-вторых… – Тут он замолк.

– Что во-вторых? – Теперь уже и Марк Вениаминович разволновался.

– А во-вторых, сильно веришь, – улыбнулся Владимир Никитич. Он встал из-за стола, взял старомодный черный портфель, длинный, нескладывающийся, тоже черный зонт и попрощался:

– Валяйте, рушьте стереотипы. Вперед, к полной победе психического здоровья! А я поеду к своей бабуле.

– Всего доброго, Владимир Никитич, до послезавтра, – попрощался Лазман, не каждый день бывавший в психосоматике.

– До свидания, – сказал Олег.

Вежливая перепалка двух психиатров весьма его заинтересовала. Он, и как представитель «научпопа», и как потенциальный пациент, был максимально заинтересован в победе оптимистического представления о будущем психиатрии. Но как человек, уже поживший на этой земле, предполагал, что осторожный скепсис будет все же более точным выбором.

– Ну что, перейдем к нашим проблемам? – спросил Марк Вениаминович, когда они остались наедине.

– Почему вы стали психиатром? – неожиданно спросил Олег. – А не как отец – кардиохирургом.

– А вы знали моего отца? – удивился Лазман.

– Интернет все знает, – усмехнулся Парамонов. Перед тем как идти с кем-то беседовать, он старался по максимуму собрать предварительную информацию.

– А я вам отвечу, – неожиданно серьезно сказал доктор. – Я даже день помню и час. Четвертый курс, практические занятия в психиатрической клинике. Уже, кстати, цикл заканчивался. Он меня особо и не интересовал, я трансплантационной хирургией бредил, сердце пересаживать мечтал. Тут привезли девчонку, студентку консерватории. Второй курс. Невысокая, хрупкая. Черная короткая стрижка.

– Красивая? – зачем-то спросил Парамонов.

– Жалкая, – ответил Марк. – До слез жалкая. Галлюцинирует, окружена монстрами какими-то. – Лазман на несколько секунд замолк. – Я не могу даже фильмы смотреть, где есть сцены насилия, – вдруг сказал он. – Особенно над женщинами или детьми. Это меня угнетает физически. А тут было именно такое насилие. Жестокое, непрекращающееся. Мучительное. Причем без каких-либо внешних насильников: все ужасы продуцировал ее собственный мозг.

– Вылечили девчонку? – тихо спросил Олег.

– Думали, да. После психотропной терапии выглядела адекватной. Ей снизили дозу препарата – знаете, они же все имеют побочные действия, часто – весьма неприятные.

И во время нашего следующего прихода ее настигли прежние демоны. Она уже свободно ходила по коридорам, поэтому все произошло стремительно. Влетела в раскрытую процедурную, схватила скальпель – почему он там лежал неубранный? – и несколько раз – себе в грудь.

– Умерла?

– Не знаю. Не осмелился спрашивать потом. Меня другое поразило. Она была без сознания, лежала на полу в луже крови, а лицо красивое – спокойное и даже чуть радостное. Избавилась от своих монстров. Представляете, как же ей тогда было плохо?

– Представляю, – усмехнулся Парамонов.

– Как-то у нас не очень здорово получается, – спохватился врач. – Смешение ролей лечению вряд ли поможет. Может, перейдем прямо к вашим проблемам?

– Я тут кое-что набросал, – сказал Олег, передавая доктору свое «домашнее задание».

Тот углубился в чтение.

– Ну, чего-то в этом роде я и ожидал, – наконец сказал доктор. – Кстати, очень хорошие описания. Про беллетристику-то Владимир Никитич весьма точно подметил.

– И каков диагноз? – волнуясь, спросил Парамонов.

– Диагноз в этой профессии – необычная штука, – спокойно ответил Лазман. – Похоже, сейчас опять придется вернуться, – как вы говорите, – в «научпоп», а то вам трудно будет разобраться с моими ответами.

– Давайте вернемся. – Олег все же волновался и хотел бы скорейшего оглашения «вердикта», но рефлекс журналиста взял верх.

– Из истории вопроса. Простите, но начну не с античных времен, а сразу с девятнадцатого столетия.

Врачи пытались, в меру тогдашних возможностей, найти закономерности в психических заболеваниях и вычленить отдельные болезни. Это нормальный ход развития медицины. Но в нашем подразделе, при таком – нозологическом – подходе, их ждали большие трудности. Скажем, маниакально-депрессивный психоз и шизофрения – совсем разные заболевания, даже в то время неплохо, по крайней мере, внешне, изученные. Однако депрессивные проявления в обоих случаях могут быть весьма схожими. А сегодня, когда есть эффективные антидепрессанты, мы знаем, что они помогут и там, и там.

Получается, что болезни разные, а симптомы схожи. И лечение, выбранное по этим симптомам-мишеням, тоже схожее.

– А так разве не везде?

– Не везде. Скажем, при диабете кома – очень опасное состояние – может наступить как при нехватке сахара в крови, так и при избытке. Лечение, соответственно, противоположное.

– Значит, в психиатрии не верен нозологический подход? – сделал вывод Парамонов.

– Не всеобъемлющ, я бы сказал, – уточнил Лазман. – И вводится новая попытка классификации – по синдромам.

– А чем отличается симптом от синдрома?

– Синдром – это комплекс симптомов. К тому же учитывающий динамику их изменения. Казалось бы, вот оно, решение. И опять нет. Отдельные-то, теперь уже отлично изученные болезни никто не отменил.

Плюс – возможность бесконечных вариаций в классификации заболеваний, потому что они редко протекают точно по шаблону.

Плюс – частое наличие двух или даже нескольких заболеваний у одного и того же больного.

Плюс – огромное количество пограничных состояний и пересечений. Я вас не утомил?

– Нет, мне интересно.

– Плюс – как бы «открытие» все новых и новых расстройств.

– Почему – как бы?

– Ну, например, горе и скорбь.

– Это тоже заболевания?

– А почему нет? Есть симптоматика, есть функциональные изменения – много людей умерло именно от горя, есть методика лечения, в том числе – медикаментозного. Есть, как правило, и причина, в данном случае внешняя. Так чем же это заболевание отличается, скажем, от травмы? Только тем, что там – засветили в лоб кирпичом, а здесь – ну, допустим, изменой или утратой близкого человека.

Так что горе и скорбь – официально признанные психические расстройства, они входят в международный классификатор болезней.

Возвращаясь к вашим проблемам, это означает, что у вас имеется несколько очевидных для меня расстройств. А лечить, – конечно, после дополнительных с вами бесед, – я намерен прежде всего депрессию, особенно ее тревожную составляющую. Хотя отдельно тревожное расстройство тоже есть в упомянутом мной классификаторе. Я думаю, что подлечим депрессию – подрассосется и остальное.

– А еще что у меня есть? – улыбнулся Парамонов.

– Обсессии есть – навязчивые мысли, от которых не можете освободиться. Хотя остаетесь к ним критичными. Компульсии, возможно, есть.

– Это что за фрукт?

– Действия, которыми как бы защищаются от неприятных навязчивых мыслей.

Думаю, что и суицидальные настроения у вас тоже имеются, – после секундного размышления добавил врач.

Лазман здесь не кривил душой.

Даже если бы он не получил информацию от Татьяны – невелика сложность выявить у нелеченого больного с большой депрессией тревожного толка усталость от такой жизни. Глубина суицидальных настроений – это уже следующий вопрос. Но, как правило, они имеются.

А Парамонов в очередной раз пребывал в шоке от откровений доктора. У него появилось ощущение, что он – открытая книга, которую улыбчивый доктор с удовольствием читает. Кстати, ощущение, что он – книга, это что? Какого рода расстройство?

– А теперь займемся делом, – уже деловито как-то сказал Лазман. – Я бы еще вас послушал, свободный рассказ о том, как вы живете и что вы чувствуете. Желательно с детства. Потом с опросниками поработаем и с тестами.

Думаю, и небольшой психотерапевтический сеанс не помешает, благо нас с вами отсюда никто не гонит. А на прощанье я выпишу вам первые препараты. Как вам такой план?

– Я не против, – сказал Парамонов.

Он действительно был не против.

Он просто очень устал от своих ощущений. Очень.

Он даже стихотворение вчера написал на эту тему.

Устал бояться и бороться. И особенно утомляла его – он сейчас это точно понимает – борьба в одиночку.

А тут сразу двое предложили помощь. И Ольга, о которой сейчас так тепло подумалось.

И этот разговорчивый, улыбчивый, но при этом явно умный и умелый врач.

Может, и в самом деле помощь придет?

Стихотворение, написанное Олегом Парамоновым за день до посещения доктора Лазмана

Ты сделал меня таким,

Каков я с рожденья есть.

В душе – и любовь, и страх.

В груди громыхает жесть.

Не знал, что со мной, отец.

Жалел меня дед Аким.

Мне трудно пришлось. Но ты —

Ты сделал меня таким.

В груди – громыхает жесть.

А сердца металл – кровит.

Покой – как ночной фантом.

И ночью мой мозг не спит.

Не жалуюсь на судьбу.

И жить я не перестал,

Коль создан Тобой – Таким.

…Но Бог мой, как я устал!

20

Ольгу Будину действительно напрягало осознание материального «величия» ее ненаглядного.

Нет, не то чтобы она никогда не мечтала о встрече с принцем.

Чтобы красивый, молодой, умный, добрый – и полцарства в придачу.

Мечтала.

Но давно это было.

Сейчас ей больше всего хотелось простой, спокойной и размеренной жизни с человеком, которого она многие годы – и тоже спокойно, без надрыва – любила. А потому его апартаменты, дачи и раритетные «Волги» могли быть только помехой – если не он сам, то найдутся другие умники, которые усмотрят в Ольгиных планах покушение на его финансовое благополучие.

Ее и во время утреннего душа не покидали эти мысли.

Ольга вышла из ванной комнаты, – точнее, совмещенного санузла: наверное, метра четыре квадратных? – и голая, босиком, оставляя на полу влажные следы, отправилась в свою спальню. Она же – кабинет, библиотека, гардеробная и курительный салон.

Хотя с последним закончено.

Торжественно.

Последняя пачка – с любимыми легкими ментоловыми сигаретками – без объяснения причин отдана маме, которая курит уже сорок лет и бросать не собирается.

Ольга – тоже курильщик со стажем, но несмотря на усмешки подруг, да и мамины тоже, ее решение бесповоротно.

Во-первых, потому что после таких долгожданных встреч с Олежкой в ее животе вполне мог зародиться кто-то, уже сегодня совершенно для нее бесценный.

Во-вторых, Олежка не курит. И не дай бог, если ее вредная привычка доставит ему неприятные ощущения. Она уж из-за этого и целоваться с Парамоновым в Монино комплексовала.

Так что черт с ним, с этим подарком Колумба. И – да здравствует безникотиновая жизнь!

В спальне на стене висело большое зеркало, которое при всем желании не встало бы в их маломерной ванной комнате – к нему и устремилась сейчас Ольга.

Она подошла к зеркалу – предварительно широко раздернув шторы, чтобы впустить внутрь солнце – и внимательно на себя посмотрела.

Сначала – на лицо, начинать нужно с наименее радостного, оставляя приятное на десерт.

Нет, в лице никаких ужасных изъянов, к счастью, не наблюдалось.

Просто обычное – даже миловидное – лицо женщины, которой порядком за тридцать. И у которой нет лишней тысячи долларов в месяц – или сколько там надо? – на регулярное посещение умелых и снабженных отличными препаратами косметологов.

Это не значит, что Ольга ничего не предпринимает для сбережения былой свежести. Однако народные средства не в полной мере заменяют патентованные методики.

Вот почему она ограничилась поверхностным осмотром лица.

Нормально.

Сойдет пока.

Нестрашное – точно. А глаза – так и вовсе красивые. Бледноватые же губы подправим помадой. Ну, а ресницы, само собой, перед выходом станут иссиня-черными и длинными – уж на это у нее средств хватит.

Дальнейший осмотр – передвигая взор сверху вниз – вполне барышню удовлетворил.

Грудь не пятого, конечно, размера, но абсолютно достаточная. Животик плоский, причем без каких-либо фитнес-ухищрений и диет.

Наследственность.

Мама старше нее на двадцать один год, а фигура почти та же.

Ноги длинные и правильной формы, даже, пожалуй, красивее всего остального.

А между животиком и ногами – то, что наконец привлекло-таки ее не слишком пылкого возлюбленного. И – Ольга сильно надеется на это – откуда скоро появится ее бесценный ребеночек.

Ну не так скоро, конечно. Срок-то – если все получилось – днями исчисляется.

Но она уже столько его ждала, что оставшиеся месяцы – это мелочи.

– Любуешься? – Мама тоже встала рано, хоть и спешить ей пока некуда: кризис сожрал ее контору, а в другие сейчас и молодых не берут.

– Пытаюсь, – согласилась дочка.

– Ты у меня – красотка. – Мама с удовольствием смотрела на дочкино отражение. – Жалко, что я уже не такая.

– Ты еще очень даже, – утешила Ольга. – Как там Иван Павлович поживает?

– Неважно поживает, – вздохнула мама. – Считает, что, пока он – нищий пенсионер, не имеет права со мной встречаться.

– Вот дурак! – возмутилась дочь. И осеклась: совсем недавно она сама себе демонстрировала сходные мысли. – Ты ему мозги-то почисти!

– Да я пытаюсь, – сказала мама. – Даже идею предложила. Бизнес открыть. Совместный.

– Что-что? – Дочкины глаза раскрылись еще шире. – Бизнес открыть? Ты?

– А что – не способна, думаешь? – слегка обиделась мама.

– Я думаю – ты на все способна, – щедро оценила ее возможности Ольга. – И какой же бизнес?

– Свадьбы обслуживать. Комплексно. Ты ж знаешь, как я готовлю. Помощниц – море: только свистни, везде сокращения. А Ваня снимает отлично, и на видео, и на фотик. Все прибамбасы у него есть. Плюс машину он успел восстановить перед самым увольнением. Раритет отчаянный. Микроавтобус на базе «Чайки», ты, наверное, такой даже не видела.

– А что, пожалуй, реально, – задумалась Ольга. – Тетю Тамару еще привлеките. Человек-оркестр.

И тут же вспомнила про раритетную «Волгу» Парамонова.

Может, спросить его? Будет свадебный автопарк.

Нет, не стоит.

Пусть все идет, как идет.

– А я, мам, может, ребенка жду, – неожиданно вырвалось у Ольги.

– Да ты что? – Мама, не устояв на ногах от такой новости, присела на край Ольгиной кровати. – Вот счастье-то! И какой срок?

Молодец все-таки у нее мама! Ни мгновенной заминки, ни расчетов по лишнему рту и предстоящим расходам. И никаких расспросов по поводу отца.

Просто счастье – и всё тут.

– Пока не знаю. Дня два, наверное. А может, четыре.

– Все равно молодец, – скрыв разочарование, сказала мама. И не удержалась-таки: – А папа будет, или сами вырастим?

– Не знаю пока. Я Олежку соблазнила. Парамонова.

– Наконец-то, – полностью одобрила мама. – Давно пора. Ты уж сколько по нему сохнешь. А он как настроен?

– Не знаю. Он болен, мама.

Ольге вдруг отчаянно захотелось поделиться всем, что тащила в одиночку.

– Что с ним?

– Пытался застрелиться.

– Но это ж не от секса с тобой? – Ее мама решительно не была политкорректной.

Отсмеявшись – тоже, нашли смешную темку, – Ольга выложила все, что знала.

– Мне думается, все обойдется, – заключила, поразмыслив, мама. – У каждого в башке есть свои тараканы. И свой скелетик в шкафу. – Она взяла в руки Ольгину кисть, развернула ладонью кверху и поцеловала прямо в шрам на запястье. – Все обойдется, Оленька. Ты ему поможешь. И ребенок, даст Бог, появится – тоже поможет.

За разговорами упустила время и теперь, ерзая на каблуках, бежала к троллейбусу. Хорошо, водитель попался душевный, чуть подержал машину.

Успела без опозданий.

На самом деле, и опоздала бы – невелика беда. Табель здесь практически никогда не отмечали – только перед тем, как отдать его в общеиздательскую бухгалтерию, – интересовала лишь творческая отдача и талант. Однако Ольга – такой человек, что, опоздай она, расстроится без всякого наказания. Потому и не опаздывает.

– Будина, зайди! – велел ей Петровский, углядев через приоткрытую дверь своего кабинета.

Зашла.

– Садись, Будина.

Села.

– Ты молодец, Будина! – зачем-то перейдя на шепот, сообщил ей главред.

– Почему? – не поняла Ольга. Последнего журнала, оформленного ее руками, Лев Игоревич еще не видел.

– Потому, – объяснил он. Но потом все-таки добавил: – Спасибо тебе за Парамонова.

Ну дает старик! Ольга почувствовала, что краснеет. Интересно, кто еще в редакции в курсе ее постельных викторий?

Но аудиенция пока не была завершена.

– Слушай, уговори его, чтобы он меня позамещал, а? – жалобно попросил Петровский.

– А вы что, в отпуск?

– Да нет, на недельку в клинику ложусь, сынуля меня заколебал. Шунты хотят поставить на сердце, чтоб я снова стал молодым. – Главред засмеялся, деликатно прикрывая рукой рот с двумя отсутствующими зубами.

– Лучше б он вас к стоматологу отвез. – Ольга по политкорректности была в маму.

К тому же она, как и все в редакции, обожала старика. И он не казался ей таким уж развалиной. Ну, может, не считая зубов.

А лезть в сердце к человеку, который вполне обходится без этого, – что-то было в такой постановке вопроса неправильное.

– Стоматолог – следующий этап, – пожаловался главред. – Они за меня крепко взялись: и сын, и невестка. Говорят, пока шунты не вставлю – внука не привезут.

Сынок у главреда был большим государственным деятелем и папу реально любил. Но все равно, здорового человека – и под нож?

Будина не замедлила выразить свои сомнения.

Петровский ситуацию тут же разъяснил.

– Я тоже думал, что можно жить без шунтов. Но сын привел профессора, так тот в открытую сказал: в любой момент – обширный инфаркт миокарда. И привет друзьям. Так что – надо ставить. И чем быстрее – тем лучше. Ложусь в следующий понедельник.

– А сегодня четверг, – задумалась Ольга.

– Почему я тебя и трясу! – сказал Лев Игоревич. – А ты трясани Олега.

– А ответсек не обидится?

– Не обидится. А то ты не знаешь нашего ответсека.

Будина отлично знала ответственного секретаря редакции.

Супербезответственный, хотя и чрезвычайно милый дядька.

Он был лет на пятнадцать – ну, на десять-то точно – старше Петровского, еще писал чудесные статьи, но ни в малой степени не выполнял бесчисленных и муторных обязанностей ответсека, которые сами собой распределились по остальным работникам редакции.

Заместителя же главного редактора у них вообще не было.

То есть ставка была, а дураков, желающих работать за такую зарплату – даже в нынешних кризисных условиях – все как-то не находилось.

– Я попробую, – сказала Ольга. – Но, боюсь, вы преувеличиваете мое влияние на Олега.

– Попробуй, попробуй, – согласился главред: он то ли не расслышал ее сомнений, то ли, действуя в своей обычной манере, не захотел расслышать то, что ему не нравилось.

Потом она часа два, если не больше, сидела с главным художником над макетом номера. Статьи были хорошие.

Парамоновская тоже планировалась. Даже две: одна, с продолжением – про лошадей, Ольга, начав читать, не сумела остановиться, даже за второй частью сходила. Вторая – не заявленная на планерке и поставленная, чтобы закрыть летнюю, когда многие в отпусках, дыру. И тоже интересная, хотя речь в ней в основном шла о технике. Умел Олег даже специализированные тексты писать увлекательно.

Парамонов в начале лета ездил в Испанию к старому знакомому, купившему себе дом в глухой горной местности. И вот сейчас подробно описал энергетическое обустройство этого жилища.

Домик – метров этак в триста полезной площади – стоял в горах, в провинции Валенсия. Скорее в холмах даже: до настоящих гор эти возвышенности недотягивали.

Земля там, видимо, дешевая, потому что в ответ на вопрос о размерах участка хозяин сказал примерно следующее: «Во-он от той горы – до во-он той реки».

Гора, кстати, была, как уже указывалось, почти настоящая, поросшая мелким хвойным леском. А вот река – очень специальная. Ранней весной она шумела вовсю, сшибая мосты и мостики. Однако уже к середине июня полностью исчезала. Только русло оставалось, с лежащими в нем крупными камнями, которые поток не успел оттащить вниз во время большой воды.

Олег вставил интересную подробность, к энергетике отношения не имеющую, но уж к экологии относящуюся точно.

При покупке на участке росли восемьдесят оливковых деревьев. Очень старых и очень мощных. Таким библейским могиканам даже многолетняя засуха не страшна: их корни могут проникать на глубину чуть ли не в сто метров.

Так вот, оливы охранялись специальным испанским законом.

То есть дом ты купить можешь, а деревья срубить – ни в коем случае.

Парамоновский дружок сначала за голову схватился – к сельскому хозяйству он никогда отношения не имел. А потом оказалось, что бояться нечего: все здесь было разумно и заранее продумано.

Рабочие из сельхозкооператива приезжали обрабатывать плантацию и снимать урожай.

Денег никто никому не платил: расчет с хозяином производился… оливковым маслом. Его было столько, что один лишь Парамонов припер в Москву четыре пятилитровые канистры, вся редакция до сих пор пользуется.

Еще две он коварно «забыл» в доме друга, чтобы не платить за перевес на борту.

Сказал Олежка и пару слов во славу этого самого масла: оказывается, жители Средиземноморья, вовсю поглощающие оливки и маслины, меньше всех прочих граждан страдают от болезней желудочно-кишечного тракта, в том числе – от рака.

Но, конечно, основной смысл статьи крылся не в этой информации.

Домина – коттедж, по-нашему – не был соединен ни с какими коммуникациями.

Один «в чистом поле», если на минутку забыть про горы.

Ну, с канализацией – понятно. И с водой тоже – просто здесь скважина поглубже, чем на обычных российских дачах.

А вот как быть с электричеством?

Олежка расписал подробно, как в таких случаях быть.

В доме стоял небольшой дизель-генератор и довольно мощный блок аккумуляторных батарей.

Но если аккумуляторы работали постоянно, то дизель, по словам парамоновского друга, за последний год не включался ни разу. Даже зимой.

Причин такого «вечного двигателя» было две.

Первая: энергия в этом доме тщательно экономилась.

Окна в жаркой Испании были вакуумными и с затемнением, защищавшие не только от зимней прохлады, но и от летней жары.

Унитазы, как и везде в Европе – с двойным вариантом слива: два литра и пять литров.

Краны были снабжены ножной педалью: в итоге вода текла только тогда, когда надо. А, например, когда намыливаешь руки или скребешь щеки бритвой – то, соответственно, вода не нужна, и насос электрический включался гораздо реже.

Теперь о второй причине – выработке энергии.

Здесь дизель играл роль не основного, а резервного источника.

Основными же были солнце и ветер.

Воду ничем специально не грели: она проходила через солнечные коллекторы, нагреваясь в жаркие дни почти до кипения, а зимой – до пятидесяти-шестидесяти градусов.

Электроэнергия приходила из двух источников: мощного ветроагрегата и кремниевых солнечных батарей. Последние покрывали все высокие поверхности дома, еще не занятые водяными коллекторами.

В общем, техника двадцать первого века.

И не где-то на выставке, а в обычном жилом доме.

И хоть эта статейка уж точно имела энергетически-экологическую направленность, Олежка бы изменил себе, если бы не вставил в нее несколько сопутствующих, так сказать, эпизодов.

Например, как приятель показывал ему склад, а по совместительству – винный погреб.

Такой низкий, что здоровенному русскому мужику приходилось, входя, каждый раз наклонять голову.

Рациональная причина была той же: чем меньше объем, тем меньше энергопотребление.

Но друг объяснил иначе:

– Зимой тут такая тоска бывает!

– И что? – поначалу не понял Олег.

– Вот прихожу сюда, в погреб, стану в распор, – он показал, как это делает, упершись ногами в пол, а затылком в потолок, – и пью до весны…

Да уж, действительно, что немцу – сахар, то русскому – смерть.

Закончив с макетом, Будина снова залезла по сети в компьютер к Парамонову и нагло перечитала некоторые старые стихи, запомнившиеся с первого «несанкционированного доступа».

Его стихи Ольгу трогали и Ольге нравились, однако…

Здесь Будина задумалась.

В стихах, несомненно, присутствовала любовь. При этом менее всего Ольгу напрягало то, что написаны они были, как говорится, не в ее честь. (А может, теперь и настало ее время?)

Расстраивало другое: в них, сочиненных много лет назад – как и в сегодняшних, – чувствовались напряжение и боль, сопутствовавшие, похоже, всей Олежкиной жизни.

Тут и время обеда настало.

Ольга зашла за Парамоновым.

– Со мной пойдешь, или сам хочешь?

– С тобой, – сказал Олег.

Ольге стало тепло и приятно.

Нет, она не собиралась навязываться к нему в жены.

Но если такое случится – хорошая у них начнется жизнь, настоящая.

– Я начал пить таблетки, – сказал Олег, когда они подошли к лифту.

– Молодец, – обрадовалась Ольга. – Вот молодец!

– Доктор сказал, что ему было бы полезно поговорить… – Тут Парамонов слегка запнулся.

– С кем поговорить? – переспросила Будина.

– … с моей женщиной, – с некоторым усилием, но все же произнес непривычные слова Парамонов.

– Если ты разрешишь, я буду рада, – только и сказала Ольга.

Они вышли на залитую солнцем улицу, перешли дорогу и направились в столовку соседнего НИИ, по случаю кризиса открывшую двери чужим сотрудникам.

Мимо прогрохотал красный трамвай, с характерным шипеньем шин проносились редкие – улица почти тупиковая – автомобили.

Пахло нагретым асфальтом, и еще – цветами из близлежащего чахлого палисадника.

Но для Ольги все вокруг пахло счастьем.

Какой же сегодня отличный получался день!

Стихи Парамонова, без спроса перечитанные Будиной

1

Темная квартира.

Ваза на столе.

«Ничего не надо», —

Ты сказала мне.

Россыпь звезд сменила

Хмурая заря.

«Ничего не надо», —

С грустью понял я.

Месяцы и годы

Бросим на весы.

«Ничего не надо», —

Звонко бьют часы.

Льется из окошка

Тускловатый свет.

Ничего не надо.

Ничего и нет.

2

Приставлен к сердцу ржавый гвоздь.

Торчит он шляпкою наружу.

Лишь повернулся неуклюже —

И все исчезло. Не сбылось.

Так тяжело с гвоздём ходить,

Прижавшись теплым сердцем к жалу.

Оно бы в пятки убежало,

Да трудно сталь перехитрить.

И шепоток, и хохоток

Я слышу чутко слухом тонким.

Стучит, стучит по шляпке звонко

Неутомимый молоток.

Сбить одиночества печать —

Вот цель моих попыток робких.

Но ржавое железо знобко

Приказывает мне молчать.

И все ж меня, любовь, найди!

Я жду, как взрыва ждет граната.

Ты улыбнешься виновато

И – шляпку вдавишь до груди!

3

Одиночество – сладко и больно,

Цепкость глаз, устремленных туда —

В неохватность. Туда, где довольным

Не бывать. Не бывать никогда.

Одиночество – это прекрасно.

Взгляд углублен и мысли остры.

Циолковский в Калуге злосчастной

Открывал нам иные миры.

Одиночество – разума допинг.

Не забыв инквизиций кресты,

Среди шумной толпы одинокий

Леонардо искал красоты.

Одиночество – плата постигших.

Одинокий счастливец смешон.

Маяковский ушел, не простившись.

Мандельштам, растворившись, ушел.

4

Его, могучего,

Накрыло тучами.

Надежды сонными

Исходят стонами.

«Не бойсь! Не трону!

Сам уйду с трона.

Как зимы стылые,

Все опостылело…»

Уже не веруя,

Наладил вервие.

Как рог изюбриный,

Перо иззубрено.

Маханул нервно:

«С подлинным – верно!»

Внизу листочка —

Поставил точку…

21

Уже две недели, как Татьяна сидит дома.

Хотя дома как раз она бывает редко – все больше с поездками, походами и визитами: вдруг осознала, что за жвачкой ежедневных текучих дел упустила очень многое из того, что упускать нельзя.

Поиском работы почти не занималась.

Не хотелось.

Деньги еще были. Плюс – она сдала, правда, совсем недорого, их семейную дачку. Соседке с ребенком, на все лето.

Плата была небольшой, и соседка заплатила сразу за три месяца.

В итоге Логинова, пусть и с запозданием, но поняла, как же ей надоела ее прежняя трудовая деятельность: пока деньги не кончатся, искать новый хомут она не собиралась.

Вчера съездила к Вите Митяеву, Митяю, мальчику из их класса.

Конечно, давно уже Митяй не мальчик.

А морской офицер, спасатель.

Бывший.

Теперешний – инвалид первой группы, жертва страшной болезни водолазов – кессонки.

Это когда водолаз слишком быстро поднимается с глубин, где большие давления. Азот, содержащийся в крови в растворенном виде, «вскипает», и его пузырьки перекрывают кровоток.

Все в нашей замечательной армии есть: и бомбы атомные, и танки гремучие – а вот когда гром грянет, то опять эксплуатируют человеческую самоотверженность и самопожертвование.

Вот Витька и пожертвовал собой, пытаясь помочь достать парней с затонувшей подводной лодки. Пришлось погружаться без последующей отсидки в декомпрессионной камере, не соблюдая технологии, – потому что как ее соблюсти, если снизу, с этой чертовой затонувшей железяки, стучат по бортам люди, взывая к собратьям и моля о спасении?

И все же Митяев ни на миг не пожалел, что пошел тогда в воду: приказать-то ему никто не мог. Он сумел подготовить последующие работы и тем самым выиграть время, которого в подобных случаях всегда катастрофически не хватает. А к их бухте уже шла плавбаза, снабженная всем необходимым для спасательных операций. И из другого порта в район аварии вышел мощный плавучий кран.

Короче, моряков – в последние часы, уже задыхавшихся – спасли.

Витьку – почти что тоже.

Его не забыли: и наградой, и лечением поддерживающим, до сих пор каждый год ездит в санаторий Министерства обороны. Помогают и спасенные им ребята.

Но всякий раз как Татьяна его видит – мощного, сильного, с волевым, мужественным лицом и сидящего в инвалидной коляске, – ей плакать хочется.

Самое смешное, что ездит она к своему замечательному однокласснику в основном тогда, когда самой требуется психологическая поддержка.

Как был Витька безусловным лидером в классе, так и остался.

Поможет.

Успокоит.

Предложит варианты поведения.

Да уж, в их классе никто бы не посмел тронуть слабого.

Может, поэтому Танька Лога тогда, на даче, так яростно вступилась за Марконю? Все же она не привыкла к тому, чтобы людей ни за что унижали. И за подобные привычки – или непривычки? – ей нужно благодарить не только родителей, но и такого благородного человека, как Витька Митяев.

Логинова вдруг задумалась. «Благородный человек», звучит-то как напыщенно! Десятилетия борьбы с сословиями не прошли даром.

Нет, сословия-то как раз и остались, выжили, только названия сменили.

А вот понятие «благородный» стало чуть ли не насмешливым.

Витька принял ее как всегда – тепло и радостно.

Жанна, его вторая жена – прошлая покинула моряка через три месяца после баротравмы, сообразив, что выздоровления не будет, – тоже обрадовалась приходу старых друзей мужа.

Видно, все же нелегко было сохранять бывшему водолазу душевное спокойствие, требовалась и внешняя поддержка.

Логиновой сразу стало стыдно: последний раз она была у Витьки в гостях два года назад. И опять-таки, когда ей самой было плохо: она тогда только ушла от Маркони.

Витька, кстати, ее не поддержал, она почти обиделась.

А он, не торопясь, втолковывал ей, что Марконя – не подлый, а скорее слабый. И значит – вовсе не потерянный для общества человек.

Сейчас Митяев легко расправлялся с бутылочной пробкой, готовя к употреблению какое-то французское, явно недешевое вино.

И опять Логе стало стыдно.

Она забыла привычки своего друга: он пил редко, но только вино и только отличное.

А с его пенсией поддерживать такие привычки было непросто.

Значит, Татьяна сама должна была купить бутылку по дороге.

Но не купила.

И не от нехватки денег или, не дай бог, из жадности – а просто не подумала, не хватило этого самого благородства, чтобы вовремя вспомнить о пристрастиях своего товарища.

Речь о Марконе зашла сразу.

– Зря ты затягиваешь эту глупость, – сказал Витька, наливая в бокалы понемногу прозрачной, темно-гранатового цвета, терпкой и душистой жидкости.

– Ты – про Марконю? – переспросила она. Хотя и так было ясно.

– Про кого же еще? – усмехнулся моряк. – И себе делаешь плохо, и ему.

– А ему-то чем плохо? – попыталась отбиться Лога. – Он себе вроде ни в чем не отказывает.

– В этом и дело, – терпеливо, как маленькой, втолковывал Митяев. – Он же должен как-то заполнить вакуум. В итоге заполнит чем-нибудь не тем.

– Ну почему – не тем? Алена у него была модель практически. – Татьяна вдруг поймала себя на том, что неожиданно – и довольно остро – приревновала бывшего муженька. Хотя и сейчас, и тогда – умом желала, чтобы он все-таки нашел себе если и не жену, то хотя бы постоянную подругу.

И чтобы ее наконец покинуло это гнусное ощущение, что она оставила ребенка одного, без присмотра, в лесу.

– Потому что он не модель ищет, а замену тебе. А найти не может. Да и не найдет никогда. Может, покажется вдруг, что нашел, но потом все равно разберется – и станет еще хуже.

– Да почему, черт возьми? Что я ему, нянька вечная? Он сам уж доктор наук. Да и еще кое-какие навыки приобрел, – вспомнила она Марконино ловкое обращение с оружием.

– Потому что он тебя любит, – сильными руками передвинув коляску поближе к столу, сказал Витька. – Ну, давай выпьем.

– За что?

– За то, чтоб дурь тебя побыстрее покинула.

– Да что ж ты за человек такой? – возмутилась Логинова.

Жанна засмеялась:

– Зато Виктор Михайлович никогда не скажет того, что не думает.

– Ага, – согласилась Логинова. – И всегда скажет то, что думает. Ни разу не промолчит.

Выпила же не за воссоединение с бывшим мужем, а за гостеприимных хозяев дома.

Потом они еще долго болтали с Митяем – Жанна куда-то поехала по делам.

Во время беседы Татьяна остро прочувствовала одно: силы – и физические, и душевные – бушевали в ее друге, не находя сколько-нибудь достойного применения. Витька не жаловался – она бы и представить себе не сумела его жалующимся – но это было абсолютно ясно.

И – абсолютно печально.

Татьяна дала себе слово использовать все свои возможности, чтобы как-то загрузить заскучавшего друга.

Хотя и отдавала себе отчет в сложности задачи.

Пока что она себя загрузить не смогла.

«Может, Марконя что-нибудь придумает?» – подумала она.

И еще подумала, что вот уже два года прошло, а дня не минуло, чтобы она своего бывшего муженька не вспомнила. Причем в основном – добром.

А тут еще Витька на мозг капает…

Все эти мысли и воспоминания пронеслись в голове у поздно проснувшейся – а куда теперь торопиться? – Логиновой.

Она накрыла себе скромный завтрак, не спеша – под телевизор – выпила вкуснейший, вручную сваренный кофе.

Вспомнила, как ей еще дважды звонил Оврагин: видно, Марконя не поверил в ее «собственное желание» и наслал-таки этому уроду неприятностей.

Логинова честно отзвонилась Лазману и попросила его оставить Оврагина в покое.

Жалко ей было, конечно, вовсе не Оврагина, просто она знала подлую сущность своего бывшего начальника. И боялась, как бы Марконе от этой войнушки не досталось самому. Деньги на кону стояли большие, а пару идиотов с бейсбольными битами такие эскулапы, как Оврагин, наймут легко. И клятва Гиппократа не помешает.

Марк недовольно хмыкнул, но вроде обещал не вмешиваться. Хотя и назвал ее дурехой.

Татьяна долила себе остатки кофе из медной турочки.

Смакуя, допила.

Потом посидела молча и вроде бы без мыслей.

А потом – неожиданно для себя – взяла телефон и набрала Марконин номер.

Он долго не подходил. Может, с больным беседовал? Хотя уже поздновато для обхода. Скорее нормально для раннего обеда, что Марконя частенько и практиковал.

Так что же не снимает трубку?

Она набирала номер снова и снова, понемногу начиная волноваться.

Наконец ответил.

Голос какой-то хрипловатый. И без обычного воодушевления.

– Что с тобой, Марконя? – ужаснулась Татьяна. – Тебя избили?

– С чего ты взяла? – удивился тот. – Кто меня должен был избить?

– Оврагин! – выпалила Логинова, выдав свои депрессивные страхи.

Марк даже рассмеялся.

Но как-то не слишком весело.

– Так что с тобой? – Теперь Татьяна была встревожена не на шутку.

– Радикулит, вот что, – наконец обиженно сказал Марконя. – Утром нагнулся шампунь достать из-под ванны. Так, нагнутый, и хожу.

– Бедненький ты мой! – распереживалась Логинова. – Я сейчас приеду, намажу тебя.

– Думаешь, поможет? – поникшим голосом спросил бывший муж. – Мне сегодня, кровь из носу, на одну встречу надо.

– Во сколько? – спросила Татьяна.

– В пять. Но кровь из носу. А я не то что за руль – в машину сесть не могу.

– Сейчас двенадцать. Думаю, я тебя подниму, – решительно сказала Логинова.

Задачи на ближайшие часы у нее определились.

Через час с небольшим – расстояние было совсем маленькое, зато состоящее из одной сплошной пробки, да еще в аптеку зашла – она подходила к его подъезду.

Поднялась на третий этаж.

На двери висела старинная – на медной еще дощечке – табличка: «Вениамин Гедальевич Лазман, доктор. Три звонка». Когда-то – Логинова еще застала этот период – квартира была коммунальной, хотя Лазманы занимали в ней большую часть площади: папа Марика был признанным специалистом при всех властях.

Позже Марк выкупил две другие комнаты и стал единоличным хозяином огромного – больше ста тридцати метров – апартамента.

Логинова трижды коротко позвонила. Она всегда так звонила, еще с тех пор, когда на звонок мог откликнуться и иной житель.

Не сразу, но раздались шаркающие шаги. Похоже, Марконе совсем плохо.

Щелкнул замок, Татьяна раскрыла дверь.

Марконя стоял в полутемном коридоре, действительно согнутый, в халате и небритый. Ему явно было больно.

– Марконечка, – ласково сказала Логинова. – Сейчас будем тебя лечить.

Он обрадовался, как ребенок.

Не столько будущему с сомнительным исходом лечению (радикулит – небыстрая штука), сколько самому Таниному приходу и ее ласковому тону.

Он зашаркал в большую комнату, где был разобран диван.

На стене почти без звука работала огромная плазменная телепанель. А на столе был накрыт завтрак, впрочем, так и не тронутый.

– Самое обидное, – жаловался Марконя Татьяне, – что, не полезь я за этим чертовым флаконом, был бы сейчас в норме.

– Завтра бы случилось, – утешила его Логинова. – Сам знаешь, чему быть, того не миновать. Особенно если речь о радикулите.

– Да завтра черт бы с ним! – взорвался Лазман. – У меня сегодня, может, дело жизни решается!

– Ложись, деловой! – подтолкнула Татьяна бывшего супруга. – Спиной кверху!

Она стащила со спины Марка дорогой шелковый халат и набрала на ладонь противорадикулитную мазь.

Массаж Татьяна изучала не только в вузе, еще и на курсы ходила и потом довольно долго подрабатывала.

Марконечка под ее сильными руками кряхтел и стонал.

«Бедненький», – подумала Логинова, стараясь причинять как можно меньше боли.

Но спина Марка требовала-таки усилий.

И когда он все это вырастил! Тело его было мускулистым и без особого лишнего жирка. Освободилось, значит, время от семейной жизни, и подался мужик в фитнес.

А что, молодец.

Не такой уж он и одинокий ребеночек, оставленный в лесу.

Татьяна старалась изо всех сил.

Стало жарко.

– Марконь, если я разденусь слегка, ты не будешь приставать? – спросила она.

– Издеваешься? – простонал бывший супруг.

Татьяна на секунду прервалась, быстро сняла джинсы и блузку и накинула на себя Марконин невесомый шелковый халат. Великоват, правда, размера на три. Но с закатанными рукавами и затянутым поясом вполне сгодился.

Она удобнее устроилась на его ягодицах и снова занялась поясничным отделом. Потом пошла вверх вдоль позвоночника, чутко выявляя и очерчивая – по Маркониным стонам и ощущениям в своих, ничего не забывших, пальцах – локализацию болезненных очагов.

Еще через несколько минут боль в Маркониной спине стала стихать.

– Я думаю, это мышцы, – сказала уже реально уставшая (давно не практиковала) Логинова. – Ни грыж, ни узлов никаких не нащупала. Так что скоро пройдет, только больше резко не нагибайся.

– Спасибо тебе, Танюх! – сказал намучившийся с утра Марк. – Ты меня спасла прямо.

Он осторожно повернулся на правый бок и обнял еще не успевшую слезть с дивана Татьяну.

– Ты обещал не приставать, – напомнила Логинова. Но как-то неубедительно.

– И ты поверила мужчине? – укоризненно сказал Марк Вениаминович.

Далее все произошло стремительно.

Татьяна вдруг – и уж очень мгновенно – оказалась под ним, пояс Марк даже и развязывать не стал, потому что широкий халат никак не мешал его – весьма конкретным – устремлениям.

А еще через секунду перестала мешать и последняя стянутая вниз часть Татьяниной одежды.

Далее слышалось только пыхтение Марка и ее вздохи. Причем несложно было понять, что вздыхала она не от боли или обиды.

– Гад ты, Марконя, – когда отдышались, беззлобно сказала Логинова. – Заманил бедную женщину и почти что изнасиловал.

– Тебя изнасилуешь… – рассмеялся бывший супруг. – Все, дорогая! Я тебя больше никуда не отпущу. – Он, по понятным причинам, не мог бы немедленно повторить содеянное, но и выпустить телоТатьяны из своих лап был не в состоянии. – Ты теперь вся моя.

– Ой, Марик, давай сейчас не будем об этом, – сказала Татьяна. – Мне надо спокойно обдумать.

– Хватит, – неожиданно резко сказал недавний больной. – Тут нечего думать. Ты – моя женщина. Если б это было не так, ничего бы не произошло.

– Пожалуй, – вынуждена была согласиться Логинова. Если б сейчас на месте Марка был кто-то другой, она бы умерла, но не дала бы с собой сделать это.

Они полежали, тихо и спокойно.

– И все же ты жулик, – сказала она через минуту. – Надо же, даже радикулит задействовал в свою пользу.

– Я больше не жалуюсь на радикулит, – двусмысленно заявил Марконя. И так прижал ее к себе своими накачанными лапищами, что Логинова поверила – не отпустит.

Ну, значит, судьба.

Когда Марк встал с дивана, выяснилось, что радикулит никуда не исчез. Отошел на, так сказать, заранее подготовленные позиции.

Конечно, боль ослабла, но передвигался Марконя с трудом и сидеть мог, только аккуратно выбрав наименее дискомфортное положение.

– Ты у меня останешься, – сказал он Логиновой. – Мне необходим уход.

И хитрым глазом посмотрел на нее.

Она рассмеялась.

– А еще будешь моим водителем.

– Это лишнее, – в ней заговорил врач. – Тебе сейчас дня три лежать необходимо.

– Через сорок минут мы выезжаем, – спокойно сообщил он. – Опаздывать нельзя. Лучше лишний час подождем в приемной. Ты – за рулем.

Странное дело: встретились через два года, а как будто роли поменялись.

Ишь, раскомандовался!

Раньше командовала в основном Татьяна.

Но теперь новая расстановка сил кажется ей естественной и не вызывает внутреннего сопротивления.

Разве что везти она его никуда не собирается: с радикулитом, как и с любой другой болезнью, шутки плохи. Скрутит так, что мало не покажется.

И снова Марконя ее удивил.

Все понимает, сам доктор.

Но повезет она его в любом случае.

Потому что едет он на встречу с очень большим начальником из близко расположенной к Москве губернии. В ее московское представительство – теперь каждый российский регион имеет в столице собственное представительство.

И там ему, Марконе, вроде бы дают старую усадьбу, в которой будет расположена мечта всей его профессиональной жизни.

Клиника депрессий.

Со всеми видами медикаментозного и немедикаментозного лечения. Вплоть до конюшни с тремя лошадками, потому что ничто так не укрепляет дух человека, как общение с этим живым чудом природы.

Конечно, без решеток на окнах, с комфортабельными комнатами, как в хорошем доме отдыха.

Хотя палаты тоже будут. Лечебное «микроотделение» – восемь палат на двенадцать коек – для тяжелых больных, которых можно будет пользовать новейшими препаратами, только что разработанными в самых продвинутых исследовательских центрах Запада: соответствующие договоренности уже достигнуты.

Понятно, что ни губернский, ни федеральный бюджеты такую клинику не поддержат. Поэтому проект был умным и хитрым.

Усадьбу даст государство.

Оно же будет иметь возможность пролечивать там бесплатно определенное количество больных.

Остальное дадут частные лица, фонды, сам Марконя, наконец. Тоже человек небедный.

Деньги будут поступать и от лечения больных.

И люди – у кого есть хорошие доходы – заплатят с удовольствием. Потому что страдания их серьезны, а реальной помощи в стандартной медицине они получить не могут.

Кроме того – и Логинова с Марконей в этом вполне согласна – эндогенными депрессиями чаще всего страдают успешные, в том числе и в материальном отношении, граждане. Недаром их проблемы так трудно понимают окружающие – с жиру, мол, бесятся.

А потому вопрос оплаты действительно эффективного лечения не будет для этого контингента острым.

– А что, забавно, – задумалась Татьяна. – Свежий проект. Я бы в нем поучаствовала, если возьмешь.

– Уже взял, – обрадовался Марк. – Ты будешь директором. У тебя получится.

– Почему бы и нет? – Логиновой с детства нравились быстрые решения. – Еще надо будет Витьку Митяева к делу пристроить. Завхозом, администратором и главным психологом по совместительству.

– Согласен, – не задумываясь, подтвердил Лазман. Он знал бывшего военного водолаза и полностью разделял Татьянино мнение о нем.

Получалось, что опаздывать действительно было нельзя, и они с Лазманом засобирались на выход.

Марк брел медленно и даже в большом «вольвовском» джипе угнездился с трудом.

Логинова села за руль.

Несмотря на некоторые опасения, машина ей легко поддалась, а еще через несколько минут Татьяна уже получала удовольствие от вождения.

Днем пробка слегка подрассосалась, и они подъехали намного раньше назначенного времени, успев зайти подкрепиться в маленькую кафешку и заодно еще раз обсудить основные положения предстоящей беседы.

Татьяна смотрела на Марка, на его веселые, несмотря на притаившуюся радикулитную боль, глаза, и сама уже не понимала: а были ли они, эти два года разлуки?

Или ей только привиделось?

22

Уговорила-таки Ольга Олега согласиться на просьбу Петровского.

Даже не столько Ольга уговорила, сколько сам Парамонов понимал, что грех отказывать старику. Для Льва Игоревича их журнал был единственным – кроме сына, разумеется – и любимым детищем: лично придуман, лично выпрошен у тогдашних – еще советских – боссов, лично относительно благополучно проведен сквозь нищие девяностые, когда – особенно в начале десятилетия – денег не то что на научно-популярный журнал – на обслуживание стратегической авиации не хватало.

Короче, уходя в пятницу с работы, Парамонов дал свое согласие.

Главред расцвел, видимо, проэкстраполировав его нынешнее решение на отдаленное будущее.

Олег не стал рушить старику счастье, тем более что Петровскому уже в понедельник-вторник предстояла операция на сосудах сердца. Да, пусть все говорят, что несложная и даже тривиальная.

Но сердце – есть сердце.

Да и, честно говоря, вовсе не противно быть заместителем главного редактора хорошего издания. Парамонова не смущали никакие дополнительные нагрузки и обязанности, кроме, пожалуй, одной. Придется лично переписывать за Серегу Рахманина всю его хрень и галиматью.

Хотя, с другой стороны, не сам ли Олег ввел в отношении Сереги совсем уж чудовищное правило – платить тому за ненаписанный материал? А разве не так получилось со статьей по психиатрии? Отдал же он Рахманину, как и обещал, свою премию за право возиться с этим текстом.

Так что, как ни крути, а быть заместителем главреда, похоже, придется. Пока – до выхода старика с больничного. А там – как получится: Парамонов тоже давно считает издание родным, и, если, не дай бог, понадобится – придется ему подставлять свои плечи.

Олег вышел из метро и, проигнорировав трамвай, двинулся в сторону редакции. На ходу мысли крутились быстрее и правильнее.

Статья по психиатрии, похоже, получалась.

Парамонов прочел ее вслух – пусть и в неокончательном виде – Будиной, и материал получил горячее одобрение слушательницы. Ольга лишь попросила посильнее замаскировать проглядывавшую из текста личную заинтересованность автора. Нечего всему миру показывать свои слабые стороны.

Парамонов не согласился. Он не стыдился своей болезни, теперь точно зная, что это – болезнь, а не примитивный страх патологического труса.

Кроме того, уже на второй день приема он почувствовал эффект от лекарств, а к концу недели стало реально легче.

Лазман, узнав, обрадовался, сказал, что один из выписанных ему препаратов нередко дает быстрые положительные результаты при депрессиях тревожного толка. Да и другой – относительно новый, очень мягкий нейролептик – должен был сработать без замедления, в том числе и против обсессий.

Но все равно приятно, потому что хоть и исследованы вдоль и поперек запущенные в оборот лекарства, однако на каждого человека воздействуют индивидуально. Поэтому подбор наилучшего препарата (или, что чаще – препаратов, которые к тому же всегда оказывают еще и перекрестное воздействие) – такое же искусство, как и вся прочая психиатрическая практика.

В чем сказался эффект лекарств, Олег даже сразу бы четко не сформулировал.

Уже потом сообразил: страхи и навязчивые сомнения не то чтобы исчезли, но как-то отодвинулись на задний план.

Не занимали голову целиком.

Не мешали спать – раньше-то по сто раз просыпался. Не мешали работать. Вот закололо ночью в правом подреберье, так возникла мысль, что хорош уже объедаться на ночь селедкой с картошкой, какими бы вкусными они ни были. А до применения лекарств тот же симптом вызвал бы острый страх рака. И жить с таким острым страхом – пусть даже никакого рака нет, и ты это где-то, дальним уголком мозга, понимаешь – ох, как нелегко.

Причем нелегко – неточно подобранное слово. Но даже опытный редактор и журналист Парамонов затруднился бы подобрать слова, характеризующие его ощущения во время приступов страха и тоски.

Кстати, такой эффект коснулся не только его ипохондрических ожиданий, но и тревоги иных происхождений: например, относительно будущего и – что, может быть, самое главное – относительно будущего возможного ребенка.

Раньше только предположения, что надо будет переживать его болезни, опасности взросления – да даже риск внутриутробных дефектов – уже вызывали панику. Сейчас Олег думал об этих ужасах гораздо реже. Вот, например, теперь вспомнил, когда прокручивал в голове эффект от воздействия лекарства.

А когда все-таки думал – то, конечно, без энтузиазма, но и без тряски рук.

Что и требовалось доказать: зачем думать о бедах – и ужасаться им – когда они, во-первых, еще не наступили, а, во-вторых, достоверная вероятность их наступления вообще ничтожна?

Вот здоровый мозг и не боится.

А больной тоскует.

И это счастье, что во многих случаях такому больному мозгу можно помочь.

И еще была одна причина радоваться.

Доктор убедительно объяснил, что в его – циклической по определению – болезни есть хоть всего одна, зато замечательная, особенность: эта болезнь излечивается всегда. По крайней мере, данная фаза.

Она может длиться недели. Или, как в случае с Парамоновым – месяцы. Но в итоге обязательно проходит. Причем с одним очень важным уточнением: ни после первого, ни после пятого или двадцатого приступов, как правило, не наступает дефектов личности, психических дефектов.

То есть эта болезнь по определению не прогредиентна, ее течение и «результаты» с ходом времени необязательно утяжеляются, чего, к великому несчастью, не скажешь про многие другие психические заболевания.

Олег уже успел пройти половину недальнего пути, как вдруг вспомнил и про потенциально неприятное свойство одного из прописанных ему Лазманом антидепрессантов. Как сказано в его описании – а уж будьте уверены, Парамонов изучил изложенное наизусть – у некоторой части пациентов могут наступить побочные явления в виде снижения полового влечения и еще кое-каких сексуальных проблемок.

Лазман попытался убедить Парамонова в несерьезности угроз.

Проблемы, мол, необязательно возникнут.

А даже если возникнут, то по окончании депрессивной фазы, после прекращении приема исчезнут сами по себе.

Ну и, наконец, давно существуют надежные помощники мужчин в подобных ситуациях – виагра и другие, более современные и безопасные, средства.

Парамонов все равно на этом месте зациклился.

Потом взял и рассказал Ольге.

– Даже не думай об этом, – мгновенно отреагировала Будина. – Даже не бери в голову.

– Ты хочешь выйти замуж за импотента? – усмехнулся Олег.

– Я хочу выйти замуж за Олега Парамонова, – мягко объяснила Ольга. – И если у него даже возникнут какие-то проблемы, то мы переживем их вместе. – Потом подумала и добавила: – Да и вообще, это все ерунда.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Парамонов.

– Если женщина любит мужчину, она всегда сумеет сделать так, чтоб он не чувствовал себя ущербным.

– Ты умеешь? – улыбнулся Олег.

– Научусь, – отрезала Будина, закрывая тему.

Да, ко многому за последние недели изменил свое отношение младший редактор Парамонов.

Он, например, совсем недавно искренне считал психотерапию лженаукой.

Нет, он честно прочитал две книжки Зигмунда Фрейда.

Они его не убедили.

Во-первых, объяснять любые психологические и, тем более, психические проблемы, оставляя в качестве их источника только детские переживания (и почти удаляя из рассмотрения генетику) – сейчас, в двадцать первом веке, как-то немножко… упрощенно, что ли.

Во-вторых, стаскивать всю жизнь человека только к сексу тоже казалось Парамонову некорректным.

Лазман, не торопясь, объяснил малограмотному, как выяснилось, Олегу, что Парамонов сам несколько отстал от жизни.

Работающих – с хорошими практическими результатами, между прочим! – систем психотерапии оказалось около десяти, в том числе – неофрейдистская.

Марк Вениаминович и сам активно применял эти приемы наряду с медикаментозным лечением.

Парамонов вспомнил их первый психотерапевтический сеанс во время встречи в психосоматической больнице.

Олег чувствовал себя не в своей тарелке: Лазман обещал ему гипноз и расслабление, а Парамонов по-прежнему все слышал и чувствовал.

И, в принципе, мог бы даже вовсе не слушать голос врача.

Не получилось, – такой он сделал вывод.

Однако уже через несколько секунд обнаружил, что ситуация изменилась: он по-прежнему не спал, все отчетливо слышал, но тело его, удобно устроившееся в кожаном кресле, действительно расслабилось. А желания отвлечься от голоса врача уже больше не появлялось.

Наоборот, слушать его было приятно.

Шершавые звуки речи Марка как будто мягкой расческой медленно проходились по его голове, даже не по голове – а по самому мозгу, оставляя после завершения сеанса состояние успокоенности и размягченности.

«Нет, Марк Вениаминович все-таки большая умница», – подумал Парамонов, вспоминая в деталях тот, самый первый в их «лечебном» общении, визит.

Олег, тогда очень нуждавшийся в поддержке, раскололся по полной, выложив, в том числе, все свои припрятанные в разных местах тела «раки». Если бы Марк начал его сразу разубеждать, Парамонов скорее всего не поверил бы.

Лазман поступил по-другому.

Внимательнейшим образом он изучил многочисленные предыдущие анализы и диагнозы, сделанные врачами общего профиля и принесенные по предварительной просьбе Лазмана Парамоновым.

Задал, наверное, тысячу и один вопрос.

Последним было: верно ли он понял, что в данную секунду максимальные неприятности Парамонову доставляет канцерофобия?

Парамонов подтвердил: верно. Мысль об этой болезни не только бросала его в дрожь, но и делала бессмысленными всякие начинания, нацеленные в будущее. Потому что у онкологического больного будущего нет.

Лазман сначала жестко – на конкретных фактах – оспорил это предположение, объяснив его депрессивной составляющей нынешнего парамоновского мышления. При этом он Олега никак не ругал и не пытался переубеждать – только разъяснял ему особенности его же, Олегова, болезненного мироощущения.

А после «прелюдии» шарахнул главным калибром.

Взял листок бумаги, ручку и, немного попыхтев и посопев, передал написанное Парамонову.

Вот он, аккуратно дважды сложенный лист, чтобы его можно было постоянно носить с собой в кармане.

Впрочем, доставать и раскрывать бумагу необходимости не было.

Парамонов помнил этот текст наизусть.

Я, Лазман Марк Вениаминович, доктор медицинских наук, данной распиской гарантирую отсутствие у наблюдаемого мною пациента, Парамонова Олега Сергеевича, каких-либо онкологических заболеваний. А также заболеваний соматического характера, непосредственно опасных для жизни пациента.

Далее шли подпись и дата.

Парамонов, получив документ в руки, ошарашенно вчитывался в содержание.

– А как же так можно? – наконец спросил он. – Зачем вы так рискуете?

– Я ничем не рискую, – спокойно объяснил врач. – Все имеющиеся анализы мы посмотрели. Все объективные исследования оценили. Обнаружили вполне выраженные – клишированные даже, вплоть до мелких деталей – повторяющиеся ипохондрические фантазии на тему онкологии.

А потом, вы думаете, я не видел онкологических больных? Любая болезнь накладывает на больного свой отпечаток. Любая. На вас отпечатка онкологии нет. Зато стоит печать – штамп прямо – ваших депрессивных ощущений и фантазий, вполне соответствующих вашему заболеванию и его нынешнему состоянию.

Так что я действительно ничем не рискую. Носите справку с собой и при малейшей тревоге перечитывайте.

– А вы не можете ошибаться? – спросил Парамонов, на самом-то деле очень желая верить доктору.

– Вероятность ошибки всегда есть, – согласился Лазман и попросил: – Напишите на этом же листе слово «корова».

Парамонов удивился, но написал. Как и положено, через два «о».

Передал листок врачу.

– Вы уверены, что написали правильно? – спросил тот.

– Конечно!

– Со стопроцентной вероятностью?

Парамонов уже почуял подвох.

– Ну, наверное, девяносто девять и куча девяток в периоде, – улыбнулся он.

– Почему не сто?

– Черт его знает. Может, я сплю. Может, меня гипнотизируют. Или еще какая-нибудь фигня.

– С моей справкой – то же самое, – улыбнулся Марк Вениаминович. – Для меня ваш вид и ваши симптомы – это слово «корова» через два «о». Могу ли я ошибаться?

– Если вы спите, – рассмеялся Олег. – Или под гипнозом.

– Или еще какая-нибудь фигня, – поддержал веселье доктор.

Ушел Парамонов с той встречи, конечно, неисцеленный. И даже не с коренным образом изменившимся настроением.

Но – и это он прекрасно понимал – было достигнуто очень и очень важное ощущение. В своей сопровождавшей его по всей жизни беде Олег всегда был один. Даже когда еще был жив любящий отец.

Теперь, похоже, все меняется к лучшему.

Лазман понимает, что с ним происходит.

Лазман желает и, видимо, умеет облегчить его состояние.

Вот эти ощущения дорогого стоили.

Ощущения сильной и дружественной поддержки там, где раньше сражался в одиночку.

Тем временем Парамонов уже подходил к подъезду редакции.

На ступенях стояла стайка сотрудников.

Вид у них был какой-то взъерошенный. И напуганный, что ли?

Олег почувствовал, как понеслось, застучало его сердце. А в горле появилось знакомое ощущение горечи.

От стайки редакторских отделилась знакомая фигурка.

Ольга.

Она идет ему навстречу, а он уже ощущает беду.

– Что случилось?

– Старик умер.

Вот уж нежданно!

Наконец сообразил:

– Не может быть! Его не могли успеть прооперировать! – Это явно была какая-то ошибка.

– Он дома умер. Еще вчера ночью. Марья Ильинична не захотела нам портить выходные.

– Понятно, – очумело сказал Парамонов. Хотя ничего понятно не было.

Он прошел, поздоровавшись, мимо редакторских и поднялся в кабинет главреда. Женщины еще в пятницу – так велел Петровский, чтобы закрепить достигнутые договоренности – перенесли сюда его вещи.

Из главредовских оставались только две фотки. Жены (или теперь уже вдовы) Марьи Ильиничны и сына.

Эх, сын! Что б тебе было не надавить на старика неделькой раньше…

И тут же Олег с ужасом поймал себя на мысли, что то же самое сейчас, наверное, думает сын Петровского. Они даже не были знакомы, но Парамонов искренне посочувствовал ему. Теперь эта заноза долго будет грызть сына, какой бы психической закалкой он ни обладал.

Минут через пять в дверь постучали.

К старику большинство редакции заходило без стука.

– Заходите, – громко сказал Олег.

Вошли сразу четверо, можно сказать, костяк издания.

Ольги среди них не было.

– Теперь ты – главный, – сказал ответсек, самый пожилой в издании. – Так что тащи воз.

– Это общее мнение? – тихо спросил Парамонов.

– Да, – чуть не хором сказали вошедшие.

– Тогда – за работу, – сказал Парамонов.

Сегодня по плану должны были представляться статьи в следующий номер.

Но жизнь планы изменила.

Парамонов решил любой ценой устроить старику такие проводы, которые он заслуживал. Это будет непросто – особенно траурные собрания с авиаперелетами приглашенных – да еще в кризис. Но он все сделает.

Прощание, – с перечислением всех его, действительно, огромных заслуг, – станет первым памятником Петровскому.

Вторым – будет журнал, который Парамонов твердо решил сохранить и улучшить.

23

Ехали не так уж долго: шоссе широкое, без заметных ям, можно лететь быстро.

С шоссе свернули на узкую, тоже асфальтированную, дорожку.

– Как в сказку попали, – сказала Татьяна, зачарованно глядя вокруг.

И это было правдой.

Сосны стояли, бронзовея голыми стволами.

Ели были темно-зелеными, укрытыми, как юбкой, донизу широкими ветвями.

А еще трава, вся в мелких лесных цветах, и небольшие, наверняка земляничные, поляны.

Уже трижды переезжали маленькую, едва видную в зарослях, речушку с каким-то смешным названием.

Да и сама черная лента асфальта и ста метров не бежала ровно: то поворот, то спуск, то подъем.

– От шоссе – четыре километра, – Марк не был расположен к восторгам: слишком важным ему представлялось то, что они наконец начали.

Еще через пару километров асфальт кончился.

Правда, ехали по грунтовке совсем недолго – может, метров пятьсот и проехали.

– Это уже территория усадьбы, – объяснил Евгений Михайлович, сопровождающий, мелкий местный чиновник – плотный, невысокий мужчина лет сорока пяти.

– Ничего себе! – поразилась Логинова. – Мы прямо латифундисты теперь.

– Не говори гоп… – Лазман был более сдержан в оценках.

А потом и грунтовка кончилась.

Ее никто не портил и не перекапывал.

Она просто заросла: сначала травой с кустарником, а теперь березки с елочками обосновались, хоть и невысокие пока что.

Марк мрачнел все больше и больше.

Прошли оставшийся путь пешком и вышли по узкой тропочке к «спине» большого трехэтажного здания.

Потом, обойдя его вокруг, разобрались с планом застройки.

Усадьба состояла из трех зданий. Самое значительное – главный корпус, кстати, неплохо сохранившийся: даже стекла в некоторых окнах остались.

Флигель побольше тоже был трехэтажным.

А у покосившихся ворот – зато каменных, с фигурной кладкой – стоял малый флигель. Также не крошечный, хоть и одноэтажный.

Весь двор, как и дорога, зарос мелким кустарником.

Кроме мест, плотно мощенных гладким темно-серым камнем. Но и там уже росла трава, цепляясь корешками за нанесенную землю.

– Джунгли наступают, – мрачно сказал Лазман.

– А по-моему, здорово! – искренне восхитилась Логинова. – Настоящая лесная сказка! И места полно: для хозблоков, для конюшни, для складов, для спорткомплекса.

– Да здесь чуть не с нуля начинать надо! – грустно вздохнул Марк. – Я думал, корпуса законсервированы.

– Хорошо хоть не разворованы, – рассудительно сказал Евгений Михайлович. – Здесь можно ремонтировать, а не строить заново.

– Вы уверены? – усомнился Лазман.

– Я, как губернатор позвонил, сам уже все посмотрел. А я строитель по образованию.

Марк слегка повеселел.

Татьяне же здесь нравилось безоговорочно.

Нравилось все: лес, дорога, архитектура, мощеная площадь.

И тишина – абсолютная, нарушаемая лишь пением птиц и легкими стонами качаемых ветром сосен – тоже ей очень нравилась.

Вот где бы она хотела работать всю следующую жизнь.

Ну, или, по крайней мере, десяток лет точно.

– Вы не пугайтесь разрухи, – успокаивал Марка местный начальник. – Фундаменты очень хорошие. Стены – в два с половиной кирпича. Причем того еще кирпича, не нашего. Так что на отопление крохи будете тратить.

– А дорога? А электричество? А ремонт? Оборудование? – горестно загибал пальцы Лазман, ожидавший увидеть гораздо более пригодные к быстрому вводу строения.

– Да все там нормально! – Евгений Михайлович был очень заинтересован в появлении в своем дотационном, заброшенном районе московской шикарной клиники. – Дорога здесь мощеная, грейдером пройтись, растительность снять – без асфальта можно ездить. Ничего не разворовано – о нем даже у нас мало кто в курсе. Здесь был пансионат военного завода. Из областного центра. В начале девяностых его закрыли. И видно, забыли. С электричеством тоже не страшно. Энергоотвод еще с прошлых времен есть. Даже столбы остались – только проволоку украли на вторцветмет.

У Марка немного отлегло.

– Но это ж сколько денег понадобится? И времени, – все же пожаловался он.

– Смету я в конце недели сделаю, – пообещал Евгений Михайлович. – Раза в два дешевле будет, чем московских нанимать. У меня своя фирма. А время – если мощно взяться, за полгода можно «под ключ» сдать.

– Плюс оборудование, диагностическая техника, персонал, автобус, грузовичок, трактор, пара автомобилей, – по мере перечисления Марк Вениаминович явно не веселел.

– Ну, я в этом не очень разбираюсь, – поскромничал Евгений Михайлович, – но думаю, клиника – вообще дело недешевое.

– Недешевое, – грустно согласился Лазман.

Татьяна смотрела на него с удивлением.

Она уже привыкла к измененному имиджу своего Маркони. К Марконе-победителю, так сказать.

А здесь вдруг опять выползали неуверенность и беспомощность.

Когда Евгений Михайлович пошел внутрь главного корпуса, Логинова спросила:

– Марконь, что с тобой? Тут же такая сказка! То, что надо. Разве ты не об этом мечтал?

– Губернатор сказал – въезжай и работай. Моих денег хватит максимум на оборудование.

– Что-нибудь придумаем, – мотнула головой Лога. И торжественно объявила: – Здесь будет город заложен! – При этом она возложила длань – то есть положила руку – на сохранившуюся с советских времен статую физкультурницы.

– Не будет, – грустно сказал Марк. Видно было, что с крушением мечты он расстается с трудом. Но Лазман умел держать себя в руках.

– Все, – сказал он. – Поехали в Москву. Будем искать другие варианты. Начнем с пяти коек. Может, с аренды в каком-нибудь санатории.

– Но это ж отход от генерального курса? – улыбнулась Логинова.

– Надо быть реалистами, – печально сказал Марк. Ему самому уж точно не хотелось быть реалистом.

– Никуда мы отсюда не уедем, пока я все не сниму, – спокойно сказала Логинова и занялась детальной фотосъемкой всех этих остатков былого величия.

Евгений Михайлович тоже занимался чем-то полезным, бродя по зданиям и изучая состояние стен, полов, коммуникаций.

Один только Лазман, явно нуждавшийся в антидепрессивной терапии, уселся на сохранившуюся каменную скамейку и тихо хоронил в сознании обломки своей мечты.

Через час собрались в обратную дорогу.

Сначала завезли в райцентр Евгения Михайловича.

Потом поехали к трассе и очень скоро мчались по ней на запад, во встречном потоке солнечного света.

– Ну что, приуныл, доктор? – спросила Логинова.

– Есть немного, – вынужден был признать Марк.

Сейчас он действительно походил на прежнего Марконю: доброго, умного и всегда неуверенного в себе.

– Вот! – удовлетворенно сказала Татьяна Ивановна.

– Что «вот»? – не понял доктор.

– Теперь я убеждена в своей необходимости, – засмеялась она. – Куда ж Марконя без Таньки Логи? Только в грусть и апатию.

Марк даже чуть повеселел.

– Мне с тобой очень хорошо, – сказал он.

– А с клиникой будет еще лучше, – сказала Логинова.

– Несбыточные мечты не следует представлять «сбыточными», – улыбнулся он. – Надо уметь смиряться с тем, что ситуация тебе неподвластна. Это я как врач говорю.

– Ну, я-то врач другого профиля, – не согласилась Татьяна. – Так что я еще побарахтаюсь.

Через час пути они остановились в симпатичном придорожном ресторанчике, целиком срубленном из дерева.

Сели на открытую веранду, благо располагалась она между домом и лесом и шум от шоссе не досаждал отдыхающим.

– Ну что, приступим, помолясь, – сказала Логинова, доставая мобильный телефон.

Марк смотрел на нее с удивлением.

Она включила кнопку громкой связи, чтобы Лазман слышал не только ее реплики, но и ответы собеседника.

– Попытка номер один, – сказала Татьяна, набирая номер. – Разговор с микроолигархом строительного направления, – объявила она, как на концерте объявляют выступление артиста.

– Да, слушаю, – ответили в трубке.

– Виктор Семенович, здравствуйте!

– Здравствуйте, Татьяна Ивановна! – обрадовались на том конце. – Сколько лет, сколько зим!

– Да уж, давненько не беседовали. И, честно говоря, я к вам с просьбой.

– Давай, конечно.

Логинова кратко изложила суть беседы.

Объяснила, что клиника наверняка будет прибыльной и вложенные деньги будут возвращены. А до этого момента Виктор Семенович будет единоличным владельцем усадьбы – губернатор обещал поспособствовать ее приватизации: с предписанным использованием, но по минимальным ценам.

Собеседник выслушал все внимательно.

И с сожалением – видно было, что это не просто вежливость – отказался.

– Милая моя, все здорово – но не сейчас. Сейчас просто нет денег. «Оборотка» на нуле. Никто ничего не покупает. Если только после кризиса.

– Понятно, – расстроилась Логинова. – Ну, извините за беспокойство. – И дала отбой.

Марку не понравилось все.

И отсутствие денег у строителя.

И – может, даже еще больше – что неведомый ему Виктор Семенович называл его почти вернувшуюся жену «моей милой».

О последнем он не преминул немедленно сообщить.

– Он ко всем так обращается, – со смехом парировала Татьяна. – Но когда он за мной пытался ухлестывать, то говорил, будет исполнен любой каприз. Вот же врун! Как ты мне тогда сказал, «И ты поверила мужчине?»

– Долго он за тобой пытался ухлестывать? – вместо ответа спросил Марк Вениаминович.

– Слушай, Марконь, – посерьезнела Логинова. – Ты еще на мне по второму разу не женился, а уже ревностью мучаешься.

– Ладно, не буду, – испугался Лазман.

– Будешь, конечно, – констатировала Татьяна. – Но я тебе повода не дам. И психотерапию проводить буду. Только не сейчас, – добавила она, уловив, каким взглядом Марк Вениаминович на нее посмотрел. – Сейчас мы деньги ищем на твою клинику.

– Тань, может, ну его? – осторожно спросил Марк. – Ты, похоже, не очень в курсе нынешних реалий.

Но не такая была Танька Лога, чтобы, приняв решение, не попытаться его выполнить.

Они зависли в кафешке на полтора часа и просадили все деньги, которые были на Татьянином телефоне.

Теперь уже и Татьяна потеряла значительную часть своего боевого настроя.

Прокручивая адресную книжку своего обезденеженного аппарата, наконец нашла еще одну фамилию.

– Дай телефон, – сказала она Марку.

– Кому хочешь звонить? – спросил он. Его теперь волновало, что Татьяна после непременного неудачного финала ее фондрайзерской кампании сильно расстроится.

– Мужику одному, – невнятно ответила Логинова.

– Ты его хорошо знаешь?

– Один раз встречалась.

– О чем говорили? – Марк теперь уже ничему не удивлялся.

– Он сделал мне неэтичное предложение, я его послала.

– Тоже домогался?

– Нет, по работе. А потом звонил и приглашал меня в его фирму. Объяснил, что нуждается в человеке с отвратным характером.

– Так и сказал?

– Мягче сказал: негибком и конфликтном. Чтоб воров у него на предприятии ограничивать.

– Ты отказалась?

– Ну, раз я дома сижу, – резонно заметила Татьяна.

Бубнов, на удивление (лето все-таки), ответил сразу.

И сразу узнал.

– Я ж говорил, что вы передумаете! – обрадовался он, поняв, что она уволилась. – Приезжайте, я вас сразу же оформлю на работу. Условия будут хорошие, несмотря ни на какие кризисы.

– Виктор Нефедович, вы извините, но у меня в некотором роде обратное предложение, – честно сказала Логинова.

– Вы что, меня нанять хотите? – рассмеялся он. Бубнов по жизни явно был веселым человеком.

– Почти, – в ответ рассмеялась Логинова. И в двух словах объяснила ситуацию: – Мой любимый человек – один из лучших психиатров страны (Лазман прямо расплылся от этих слов) хочет открыть клинику для лечения депрессивных состояний.

– Дело хорошее, – отозвался Бубнов. – Сам к нему приеду, если кризис быстро не кончится. А чем я могу помочь?

– Ему выделяют чудесную лесную усадьбу, старинную, дворянскую еще. И площадь в восемь с половиной гектаров, с лесом и рекой. Если это все отремонтировать – причем фундаменты и стены менять не надо – то цены такому комплексу не будет. Да, – вдруг осенило ее. – А еще там же можно сделать косметологическое отделение. Все разрешения мы с местной властью согласуем. Смотрите, соперировали женщину – и тут же спрятали на месяц от глаз, пока отеки не сойдут. Да и психологическая поддержка им не будет лишней в этот период.

– Далеко от Москвы? – спросил Бубнов.

– Около двухсот километров, – сказала Логинова. И добавила: – А еще, если согласитесь, буду на вас работать. Хоть бесплатно. Изведу вам всех воров, обещаю.

– Вот в чем не сомневаюсь… – снова рассмеялся Бубнов. – А вы знаете, – добавил он после паузы, – в этом что-то есть. И в лесной косметологической клинике – только оперировать надо там же, не тащить после наркоза из Москвы. И в симбиозе косметологии и психотерапии. В общем, скорее да, чем нет.

– Отлично, – обрадовалась Логинова. – А уж я отработаю, гарантирую.

– Несомненно, отработаете, – снова весело согласился Бубнов. – Давайте завтра же и встречаться. Все хорошие дела должны делаться быстро.

– Ну как? – спросила, дав отбой, Татьяна.

– Ну ты даешь! – только и смог сказать ошарашенный Лазман.

– Так что, Марконя, не во всем ты меня перегнал, – она потрепала ему давно поредевшую прическу. – Завтра поедем делать первый шаг на пути к твоей мечте.

Солнце садилось прямо в редкие сосны, делая их стволы уже не бронзовыми, а по-настоящему золотыми.

Дул легкий, слабый ветерок, впитавший в себя все лесные ароматы.

Она взяла его за руку:

– Мы с тобой еще столько наворочаем, Марконь. Все только начинается.

Он молча прикрыл глаза.

Ему было хорошо.

24

Парамонов взглянул на часы – надо было двигаться к Марку Вениаминовичу.

Встречи их стали заметно реже.

И дело не в том, что у обоих резко увеличилась загрузка: Лазман кроме своей обычной деятельности вплотную занялся новой клиникой, а Парамонов отвечал теперь не только за личные три статьи в номер – и даже не только за содержание издания – но и за многочисленные не лежащие на поверхности дела главреда.

Однако причина редкости их нынешних «лечебных» встреч была как раз в эффективности применяемого лечения.

Это Парамонов чувствовал в прямом смысле слова душой.

Если в начале курса он уже за два-три дня до еженедельного визита ощущал усилившуюся тревогу и беспокойство, то теперь «заряда» от лекарств и психотерапии хватало на целых две недели.

Имелось, правда, здесь и свое, – пусть и небольшое, – разочарование.

Эффект-то наступил довольно быстро – пяти дней не прошло.

Потом все время усиливался, давая усталому мозгу Парамонова столь необходимую передышку.

А потом зафиксировался на одном и том же, хоть и вполне приемлемом, уровне.

До чудесного состояния – когда Олегу вовсе не будет думаться про рак или опасность встречи Земли с кометой, или про беды, которые могут подстерегать его еще не родившегося ребенка, – так и не дошло.

Все равно думает.

Хотя не сравнить нынешние печальные думы – и то, как правило, по утрам или когда голова не занята чем-то важным – с тем состоянием тоски и тревоги, которое он почти постоянно испытывал раньше.

Марк Вениаминович объяснил немножко расстроенному Парамонову, что это уж, извините, характерологические особенности его личности.

Не мешают больше обсессии, навязчивые мысли, жить так, как раньше? Не сверлят мозги, не давая даже мечтать о будущем? Вот и будь доволен.

Парамонов и был доволен.

Даже страшные угрозы насчет потери либидо – и те при ближайшем рассмотрении оказались не фатальными.

По крайней мере, Ольге не пришлось учиться чему-то сверхъестественному, чтобы сохранить гармонию в сексуальных отношениях. А ему не пришлось пить виагру.

Да, он хотел Ольгу неежесекундно.

Но когда это случалось, все было нежно, ласково и очень приятно.

Олег сказал Будиной, чтобы она перебиралась к нему – не с мамой же ее им втроем жить? Но Ольга попросила еще немного подождать.

Ей надо привыкнуть к этой мысли.

Маме надо отвыкнуть от постоянного присутствия дочери.

Да и Парамонов должен морально подготовиться к тому, что теперь кроме тети Паши в доме появится еще один человек.

Кстати, о тете Паше.

Старуха пришла в восторг, узнав, что ее Олежек собрался жениться.

И если раньше, совсем недавно, намеревалась в скором времени помирать, даже место на кладбище себе присмотрела рядом с Олеговым отцом, то теперь концепция поменялась: надо же кому-то парамоновского наследника нянчить?

Ни Ольга, ни тем более сам Парамонов против такого подхода совершенно не возражали. Особенно зная, что тетя Паша время от времени ездит в родную деревню в Тульской области навестить свою здравствующую и еще вполне себя обслуживающую маму.

Все эти мысли крутились в голове Олега, когда он, попрощавшись с задержавшимся главным художником – обложка у того никак не вытанцовывалась, – быстро пошел к остановке трамвая.

Красная, набитая людьми под завязку железяка, пригромыхала довольно быстро. Парамонов выбрал наземный рельсовый транспорт, потому что трамвай точно, без пересадок, доезжал прямо до психбольницы, где Олег собирался встретиться с Марком Вениаминовичем.

Он с трудом протиснулся в середину салона, нечаянно задев по дороге какую-то средних лет мадам.

– Смотреть надо, куда ноги ставишь! – заорала та вслед Парамонову.

– Извините, пожалуйста, – сказал он. Не нарочно же задел.

Извинения приняты не были.

В ход пошел дежурный набор штампов, как из какого-нибудь доперестроечного «Крокодила» или «Фитиля».

Парамонов не хотел отвечать, но глупые оскорбления все же задевали. Он поднял глаза и укоризненно посмотрел на неугомонную тетку.

Это вызвало новый приступ ярости:

– Что смотришь-то? Еще толкнуть хочешь?

И, приписав Парамонову самые ужасные намерения – причем тут же в это сама поверив, – завопила на весь вагон:

– Да тебе к психиатру надо! Вон, через остановку больница будет!

– А я к психиатру и еду. – Неожиданно Парамонову стало весело.

А тетке – нет.

Она замолчала, протиснулась между плотно стоявшими телами пассажиров и улизнула в дальний конец вагона.

Более того, близстоящие пассажиры тоже предпочли хоть на чуть-чуть, но увеличить пространство между ними и Парамоновым.

Олег про себя хмыкнул.

Жаль, что он не сможет это вставить в статью, которую сейчас везет на просмотр Лазману, а потом, в следующем номере своего журнала, собирается опубликовать.

Пока будет такое вот отношение к расстройствам психики и их несчастным обладателям, ничего хорошего в этой сфере ждать не приходится.

Что ж, его статья станет первым камнем в борьбе за права «психов».

Со СПИДом же более или менее получилось – образовать сограждан и сделать жизнь инфицированных более сносной. Значит, и здесь должно получиться.

Здесь даже может быть легче, потому как проблемы с душевным здоровьем хоть и бывают индуцированными, но не бывают заразными.

На остановке «Больница» Парамонов действительно покинул вагон, сопровождаемый опасливыми взглядами сограждан.

Марк встретил его на проходной.

Они прошли через территорию, куда, пользуясь чудесной погодой, вышло погулять множество больных.

Один из них – немолодой красиво-седой дядька лет под шестьдесят, почти старик, – поразил Парамонова ясным и чистым взором.

Он доброжелательно поздоровался с Лазманом, кивнул и Олегу. Лазман тоже вежливо раскланялся с больным.

«Нечасто встречаются такие хорошие лица. Да и те – в дурдоме», – подумал про себя Олег, но спрашивать про больного у Лазмана не стал.

Устроились в ординаторской, в которой тоже никого не было – дежурный врач был вызван в приемный покой, на острый случай.

– Мы не виделись с вами две недели, – констатировал доктор, взглянув в тетрадь: все свои мысли и наблюдения он аккуратно, каждую встречу, записывал. Причем не в компьютер, а в толстый ежедневник. – Вы, как мы договаривались, сейчас принимали два препарата. Нейролептик мы уже за ненадобностью сняли. Верно?

– Да, – согласился Олег.

– И какие изменения вы отметили за этот период?

– Особых изменений нет, – сказал Парамонов. – До конца все не прошло, но и хуже не стало.

Они обсудили сохранившиеся парамоновские беспокойства, потом доктор провел небольшой психотерапевтический сеанс.

И вновь Олег ощутил – буквально физически – мягкие ласкающие прикосновения каких-то «резиновых пальчиков» прямо внутри своего мозга.

Засыпать на сеансе он так и не научился.

Но после лазмановского «Откройте глаза. Глубоко вздохните» у него было ощущение, что он прекрасно вздремнул, минут этак сто пятьдесят, причем в хорошем месте, со свежим воздухом и удобным ложем.

Хотя сидел в ординаторской, пропахшей больничными ароматами, на продавленном поколениями врачей кресле.

Потом вопросы начал задавать Олег:

– А как вы оцениваете мое состояние? Мне еще будет лучше, или все останется на этом уровне?

– Трудно сказать, – честно ответил доктор. – Поживем – увидим. Хотя, субъективно, мне уже не кажется ваше состояние плохим. Сегодня оно вполне меня устраивает. Я же вам показывал результат по тесту Бека: уровень вашей депрессии мы опустили с опасных двадцати пяти баллов до приемлемых семнадцати.

– Да, не сравнить с тем, что было, – вынужден был согласиться Парамонов. – Каков будет план дальнейших действий?

– Ну, в ближней перспективе, думаю, ничего менять не следует, – подумав секунду, спокойно сказал врач. – Дозы и так небольшие. Одно лекарство, принятое на ночь, купирует тревогу и помогает сну, другое, которое вы пьете утром, дополнительно борется с депрессивной вялостью. Это, конечно, упрощенное представление об их воздействии, но в нашем случае его достаточно. Я думаю, курс стоит продолжать, а встретиться нам следует через две недели. Возможно, если все пойдет благополучно, будем сокращать дозы. Вы, кстати, знаете, что резко бросать прием нельзя?

– Да.

– Так что лучше, если у вас в аптечке всегда будет запас.

– А как долго мне их придется пить?

– Они вам мешают?

– Ну, создают определенные неудобства. – Парамонов так и не научился открыто обсуждать некоторые особенности своего организма.

– Это, во-первых, преходяще. А во-вторых, убирается стимуляторами, – все правильно понял Лазман. – Но поверьте мне, названные вами неудобства куда приятнее, чем акцентированная депрессия.

– Верю, – усмехнулся Парамонов.

– Вообще же я думаю, – договорил до конца врач, – что депрессивный эпизод идет на выход. Потом будет хорошее настроение и очень высокая работоспособность.

– Так почему не уменьшить дозы? – вернулся к своему вопросу Олег.

– Потому что фаза выхода тоже имеет свои нюансы. Она, в некотором роде, даже опаснее пика. Не про вас будь сказано, многие суициды происходят именно в этот период. И знаете почему?

– Догадываюсь, – сказал Парамонов, уже выслушавший однажды лекцию на подобную тему от печального Лидочкиного врача. – Потому что из отпуска – и снова на фронт.

– Точно, – подтвердил доктор. – Так называемый хвост депрессии. То хорошо, то вдруг, без видимых причин, плохо. Поэтому уж дойдем до конца. Отклик на лечение у вас хороший. Потерпите немного – и с этими препаратами тоже закончим.

– И наступит счастье? – улыбнулся Олег.

– Примерно так, – согласился Марк Вениаминович. – Вплоть до нового эпизода.

– А это обязательно? – помрачнел пациент.

– Исключения возможны, но маловероятны. – Парамонову даже где-то нравилось, что доктор ничего от него не скрывал, выкладывал все вчистую, тем самым усиливая желание принимать все его заявления как истинные.

Когда закончили с врачебным приемом, Олег передал доктору подготовленную им статью. Ту самую, в рубрику «Экология души», изъятую у Сереги Рахманина и оплаченную из честно заработанной Парамоновым премии.

Лазман углубился в чтение.

По мимике легко было понять, что читать написанное психиатру было не скучно.

Время от времени он что-то черкал на полях ручкой.

Закончив, сказал следующее:

– Давайте, я еще подумаю. Все-таки мы впускаем множество народу в ранее закрытую тему. Так что лучше, чтобы все было максимально аккуратно. А в целом мне понравилось, – закончил доктор, здорово облегчив нервное ожидание автора.

– И стихи мне ваши понравились, – вдруг сказал он.

«Откуда вы их взяли?» – чуть не спросил Парамонов. Но вовремя сообразил, что источник мог быть только один.

Ольга и передала.

Они же встречались.

Ольга потом, после их встречи, обняла Парамонова, погладила его по голове и сказала: «Как же тебе было плохо, Олежка!» Что ж он ей такого ужасного рассказал, что девушку так проняло?

Вот Ольга стихи и передала.

– Стихи, они же диагноз? – усмехнулся Парамонов.

– Есть немного, – согласился доктор. – Но главное, что они имеют отношение к литературе. А не только к расстройству эмоциональной сферы.

– Спасибо, – поблагодарил Олег. И сделал то, что раньше делать не собирался.

– Я тут вам еще один рассказик принес, – сказал он, передавая врачу сложенные листы. – Юмористический.

– Юмористический – это хорошо, – обрадовался Лазман. – Как называется?

– «Депрессия», – ухмыльнулся Парамонов. – Как же еще.

– Понятно, – вздохнул Лазман. – Прочту обязательно. Спасибо.

Они вышли из корпуса на освещенный солнцем двор. Зелени было столько, что, если б не решетки на окнах и не высоченные стены, ни за что не угадаешь в этом учреждении «психушку».

Больных на улице осталось гораздо меньше.

Вообще практически не осталось.

Лишь на скамейке недалеко от входа сидел все тот же пожилой мужчина, с которым доктор тепло поздоровался по дороге в корпус.

– Вы еще гуляете, Владимир Павлович? – спросил Лазман.

– А куда мне торопиться? – благожелательно ответил тот.

– Вот, – пожаловался Олегу при пациенте доктор. – Абсолютно здоровый человек, а выписываться не хочет. Так, Владимир Павлович?

– Так, Марк Вениаминович, – согласился мужчина.

– Как это? – опешил Парамонов. – Вы добровольно вместо выписки сидите в дурдоме?

Сказал и прикусил язык.

«Дурдом» – нелучшее слово при больном.

Даже при двух больных, считая Парамонова.

– А где вы видите дурдом? – добродушно улыбнулся Владимир Павлович. Он, похоже, вообще не умел злиться или гневаться. – Здесь не дурдом. Здесь умные и добрые люди. Здесь замечательная библиотека, книжки из которой читают. Здесь есть с кем интеллектуально общаться. И никто не хочет тебя подставить или разорить.

Это там, молодой человек, дурдом! – мужчина показал рукой на проходную. – За стеной! А здесь – нет!

Они попрощались с успокоившимся Владимиром Павловичем и направились к проходной. По дороге Парамонов так и не осмелился более ничего спрашивать о встреченном незнакомце.

Уже выйдя с территории больницы, он вспомнил сегодняшнюю даму из трамвая.

Потом, по какой-то неведомой ассоциации – безумствующих брокеров на бирже.

Молодежь, танцующую на слепящих глаза и глушащих уши дискотеках.

Знакомых бизнесменов, променявших все – здоровье, семью, талант – на условные во всех смыслах единицы.

Ну и где дурдом?

Нет, это определенно стоило дальнейшего обдумывания.

Юмористический рассказ «Депрессия», подаренный Олегом Сергеевичем Парамоновым Марку Вениаминовичу Лазману

Депрессия

Юмористический рассказ

Доктор Гэмбл Проктор посмотрел в зеркало. Что ожидал, то и увидел – сорок шесть лет, половина – здесь, в Центре борьбы с депрессиями.

Что ж, пора начинать прием.

Сестра Данон ввела первого пациента.

– Коммерсант, – зашептала сестра. – Депрессивная фаза. Сегодня утром сиганул из окна офиса. К счастью, перепутал и выпрыгнул не вниз, а вверх.

– Повезло, – понимающе кивнул Гэмбл. – А как поймали?

– Повезло, – согласилась сестра. – Зацепился подтяжками за пролетавший мимо «Шаттл».

– Ну и в чем дело, дорогой? – обратился доктор к пациенту.

– Ушла жена, – вяло ответил тот. И безо всякой связи спросил: – Где деньги?

– Сейчас объясню, – улыбнулся доктор, давая несчастному горстку таблеток фексоры (рег. № 321-6/28). – Жена вернется. С деньгами.

– Спасибо, доктор, – расцвел пациент.

– Не за что, – дружелюбно ответил Проктор, оттаскивая коммерсанта от окна к двери. – Следующий!

Следующим был бомжеватый афроамериканец из Чикаго. Сестра Данон попыталась было что-то сказать, но негр – а афроамериканец оказался именно им – мгновенно запихнул ей в рот диванную подушку.

– Понимаешь, док, – забасил он. – Есть у меня друган. Кореш на все сто. Платоном звали. За «Клинским» мне бегал. Хорошо?

– Хорошо, – согласился доктор.

– А ничего хорошего! – неожиданно вызверился негр. – Эта скотина вдруг заявила, что он теперь спартанский стоик! И хоть пополам его пили, звука не услышишь.

– И вы попробовали… – догадался опытный психиатр.

– А куда ж деваться? – вздохнул афроамериканец. – Платон мне друг, но истина дороже. Бензопила «Блэк энд Деккер». На четыре части.

– И что Платон? – полюбопытствовал доктор. – Так ничего и не сказал?

– Если бы… – как сломался негр. Он подошел к Гэмблу поближе и, сдерживая рыдания, что-то прошептал ему на ухо.

– О господи! – ужаснулся видавший виды врач. Он погладил афроамериканца по курчавой голове и левой рукой достал из ящика пакетик пасекилы (рег. № 738-9/64). Правой же ловко выдернул изо рта сестры Данон диванную подушку.

– И кто теперь пойдет за «Клинским»? – заныл было курчавый, но, влекомый мощной дланью сестры, был вынужден покинуть место своего чудесного исцеления.

…И так весь день.

К вечеру, запихнув в рот диванную подушку – ей таки понравилось – ушла домой сестра Данон.

Доктор остался в одиночестве.

В окно с высоты птичьего полета сам себя высвечивал мегаполис. Из репродуктора на плохом английском пела Катя Лель, прибывшая в Штаты по культурному обмену. Ее обменяли на Оззи Осборна, который наконец-то, с двенадцатой попытки, прошел отборочные туры на «Фабрику звезд» к Филиппу Киркорову.

Было грустно.

Доктор произнес несколько антидепрессивных заклинаний.

Стало еще грустней.

Взяв себя в руки, он сумел облечь в вербальную форму причины наступающей депрессивной фазы.

Их было три.

Первая – это конечность существующего мироздания.

Вторая – бесконечность текущего момента.

И третья – фантомная боль в отсутствующем левом ухе, отстреленном снайпером «Аль-Каиды» еще во времена операции «Буря в пустыне».

Гэмбл залез в стол и достал оттуда пакетик лузрексы (рег. № 313-8/64). Не запивая и не вынимая из пакетика, съел таблетки.

Легче не стало.

– Ах ты, едрена вошь! – укорил непонятно кого док и пошел в каморку.

Мизансцена была давно и любовно приготовлена.

«Что ж, все когда-нибудь начинается», – подумал он, взяв с подставки большой и широкий нож-мачете.

Вдумчиво выбрав точку на выпуклом животе, Гэмбл неумело сделал себе харакири. Потом взял «кольт» сорок пятого калибра (рег. № 777-5/13) и два-три раза выстрелил себе в сердце.

Легче не стало.

Гэмбл устало покачал головой и, еще на что-то надеясь, начал вешаться. Сунув голову в петлю, он ловко прыгнул со стула. Шея весело хрустнула, несуществующее левое ухо коснулось плеча.

Но легче не стало.

– Эх вы, черти! – незлобиво выругался док и пошел прыгать из окна.

Тщательно прицелившись – утренний коммерсант еще не был забыт – Гэмбл сиганул точно вниз и, сшибая балконы, пролетел тридцать восемь этажей. Хрястнулся, как и намечал, темечком.

Вот теперь – полегчало!

Проктор с трудом встал с продавленного асфальта – возраст брал свое – и попытался поймать такси. Но машины огибали усталого доктора и, едва не коснувшись торчавшего из живота клинка, улетали в ночную даль.

– Ну и ладушки, – незлобиво улыбнулся явно повеселевший док. – Пойду пешком.

Впереди предстоял тихий семейный ужин с милой, ласковой женой.

25

…Если лето прошло быстро, то осень пролетела просто стремительно: за окном Ольгиного «жигуля» – заснеженные просторы Ярославской губернии.

Парамонов расслабился на заднем сиденье – переднее казалось ему менее удобным, да и быстро мелькавшие встречные машины отвлекали от раздумий.

А обдумать, да еще в полном спокойствии, Парамонову было что.

Все это время происходили какие-то очень важные события, Олег был даже не занят, а просто пригвожден к своему рабочему месту.

В октябре провели собрание памяти Льва Игоревича Петровского.

Зал в Президиуме Академии был полон: народ приехал не только с разных концов России и СНГ, но и из Европы, Америки, Израиля, конечно.

Старика знали как минимум три поколения российских ученых, журналистов и власть имущих – тех, кому по роду работы следовало общаться с наукой и техникой.

Парамонов сидел за длинным столом на сцене, под большим портретом Льва Игоревича, и у него буквально рябило в глазах. Не столько от наград, надетых на пиджаки и кители, сколько от обилия легендарных личностей.

Сутулый армянин на втором ряду слева – конструктор атомных реакторов для подводных лодок.

Старик с умными глазами – один из авторов и инициаторов программы по мирному термояду.

Здоровенный веселый мужик в середине зала – ученый с феноменальными идеями, отталкиваясь от которых созданы зенитно-ракетные комплексы с непревзойденными во всем мире характеристиками.

Женщина в скромном зеленом платье – редкий случай: талантливейший ученый-математик. Обычно эта сфера деятельности занята почти исключительно мужчинами.

А еще здесь были космонавты – в том числе нынешний руководитель Центра подготовки космонавтов. Исследователи Арктики – двое только что вернулись из очередной высокоширотной экспедиции. Пожаловались Парамонову, что теперь, после того как туристы на борту атомных ледоколов регулярно «покоряют» Северный полюс, романтика в их профессии сильно девальвировалась.

Да, пожалуй, тут «простых» людей и не было вовсе, если не считать его самого и его сотрудников – все пришедшие чем-нибудь да прославили Родину.

Атмосфера уж точно была неказенной.

Участники вечера поголовно, без исключений – каждый получил какое-то добро от старика – рвались на сцену, рассказать о своем видении этого славного человека.

В итоге собрание продлилось на полтора часа дольше запланированного.

Но и этого показалось мало: кучки дискутирующих еще долго маячили перед помпезным парадным подъездом, после чего несколько компаний отправились «провожать» Петровского по кабакам и кухням.

Итак, первый долг главреду был отдан.

С регулировкой тонкого редакционного механизма Парамонов тоже вроде бы справился.

Даже Рахманина научился с пользой эксплуатировать. Тексты Сереги, конечно, лучше не стали, но вот его многочисленные знакомства в высоких сферах весьма годились для улучшения качества журнала.

Чего стоит одна только совместная программа с Министерством науки, в которой расписаны ежемесячные командировки сотрудников издания по интереснейшим объектам страны! Причем все траты – из фондов министерства, а не нищего журнала.

Серега, кстати, вовсе не умея писать, помог изданию не только отличными материалами. С его помощью – точнее, с помощью его родителей – удалось организовать централизованную подписку по предприятиям энергетического профиля. Три тысячи дополнительных экземпляров – это пятидесятипроцентный довесок к ранее имевшемуся тиражу.

Старик был бы доволен…

Будина вела машину небыстро и очень аккуратно.

Да, Ольга пока осталась Будиной.

Равно как не захотела пока ставить в паспорт штамп о регистрации брака. Дабы не обременять своего принца – а главное, его немногочисленную и неблизкую родню – ненужными сомнениями и подозрениями.

Парамонов было запротестовал – он не собирался отказываться от своего будущего ребенка, чей облик уже явно проглядывал под Ольгиными широкими платьями.

Но Ольга была непреклонна: мол, вот родится малыш, почувствует Парамонов прилив родительских сил – тогда и обсудим.

Впрочем, Олега это сильно не напрягает: он все свои решения принял давно.

Ну, может, не в Монино, на берегу мелеющего озера, а немного позже, однако – давно. И если эти проволочки зачем-то нужны для Ольгиного самоутверждения, то он не против.

Все, что от него требуется, Парамонов уже – в инициативном порядке – сделал: написал письмо о признании отцовства, написал завещание, в котором все оставлял Ольге и ребенку, при условии сохранения тети-Пашиного статус-кво.

Нет, Олег вовсе не собирался умирать.

Он даже «Сайгу» отдал обратно в магазин, на продажу: просто так от ружья не избавишься, в мусоропровод не выбросишь.

Однако к нотариусу сходил, чувствуя, что отвечает теперь не только за свою, но и еще за две дорогих ему жизни.

Даже мимолетная мысль о смерти напрягла.

А тут еще, очень некстати, заболело в правом подреберье.

Парамонов незаметно потыкал себя под ребро. Вроде боль не усиливалась. Но – опять же, вроде – там прощупывалось что-то непонятное.

Он потыкал с левой стороны – не понял разницы.

Заметив быстрый взгляд Ольги, убрал руки.

– Красиво-то как, а? – сказала Ольга, мельком оглядев окрестности. Снежная равнина впечатляла своими размерами.

– Да уж, здоровенная страна, – согласился Парамонов. – Странное дело, правда? Ничего, по сути, по сторонам нет, а ехать не скучно.

– А что у тебя со стихами? – спросила Ольга, обгоняя совсем уже медленно тащившийся грузовичок. – Что-то ты мне давно ничего не читал.

– Ну, ты ж отказалась выйти за меня замуж, – ухмыльнулся Олег. – Вот я и обиделся.

– Обиделся – и не пишешь? – уточнила Будина. – Или обиделся – и не читаешь?

– Есть новые, – сказал Парамонов.

– Давай, – приказала подруга.

– Только они не все веселые, – предупредил Олег.

– Удивил, – улыбнулась женщина. – А я-то думала, что ты комик.

– Неудачное определение. Комики – поголовно депрессивные личности.

– Давай уже, читай.

– Даю, – сказал Парамонов, доставая бумажку из кармана пиджака: он вообще не умел читать стихи на память.

По камням, не по лугу

Ходят кони по кругу.

Ходят, воду качают,

Головами качая.

День за днем, год за годом.

Но однажды под вечер

Сердобольный проезжий

Заплатил за них деньги

И пустил их на волю.

По широкому полю,

По цветущему лугу

Ходят кони по кругу.

По траве, как по камням.

Олег читал без аффектации и «завывов», как часто практикуют поэты. Но на Будину стихи в его исполнении все равно действовали намного сильнее, чем когда она их читала с листа.

Нет, они ей и на бумаге нравились: к Олежкиному дню рождения Будина даже подарочек приготовила – собственноручно сверстанный и проиллюстрированный сборник его стихов.

Но в безыскусном воспроизведении автора они все равно действовали иначе.

Говорить об этом сейчас Ольга не стала.

Однажды сказала – так автор ответил, что, значит, стихи не очень. Хорошие стихи – и на бумаге хорошие.

– А я б с удовольствием ходила кругами, – сказала Будина, объезжая изрядную рытвину – дорога уже разительно отличалась от подмосковной. – Мне сейчас все нравится: дом – работа – любимый. Ходила бы и ходила.

– Значит, стихотворение воспринято с оптимистической точки зрения, – усмехнулся поэт.

– Ну, из того, что я раньше читала, это точно не самое печальное, – улыбнулась она. – Давай дальше.

– Осенний цикл, – сказал Парамонов.

– Слушаю, – отозвалась Ольга.

Раз – это радостный бег собаки.

Два – молитва

велосипедному колесу.

Три – очевидно – вареные раки,

Которых я в котелке несу.

Далее будет дуб из сказки,

Пес мой,

облаивающий лису.

Здесь же – дыра на моей рубашке,

Которую нечем зашить в лесу.

Это – в-четвертых было. Что в-пятых —

Пока не знаю. Смотрю. И вот —

В-пятых – обсыпали пень опята.

В-пятых – паук в пустоте плывет.

Сижу на теплой еще землице.

Вдыхаю сладкий осенний дух.

Шестая в списке – большая птица.

Неспешно чистит свой серый пух.

Ветер в болоте крутит осоку.

Зеленые волны —

во все края.

В небе неярком усталое солнце —

Словно спокойная грусть моя.

– Мне нравится, – снова отозвалась Ольга. – И грусть – гораздо лучше, чем тоска.

– Гораздо, – согласился Парамонов.

– Еще есть? Ты ж сказал цикл.

– Есть.

– Ну так читай.

– Еще одно осеннее.

Все ближе осень.

Все дальше – юность.

На стрелах просек

Грибы проснулись.

Позолотились

Лесные стены.

Дожди пролились

Тоской осенней.

Жара упала,

Как лист в болото.

Спит лес устало

Под звон осота.

В глухих распадках

Не слышно трелей.

И пахнет сладкой

Предзимней прелью…

Средь сонных сосен

Слегка взгрустнулось.

Все ближе осень.

Все дальше – юность.

– А ты знаешь, меня все устраивает в моем возрасте, – вдруг сказала Будина. – И я не хотела бы разом помолодеть.

– Нестандартный подход для женщины, – усомнился почти супруг. – Непонятный.

– А по-моему, совершенно понятный. Щелкнет некий гном пальцами – или волосок выдернет, или палочкой волшебной взмахнет – и мне опять тебя десять лет дожидаться. Нет уж, спасибо. Давай дальше читай.

– Даю.

А море бархатным вдруг стало.

Решив загладить негой жуть,

Убрало вспененную муть.

Валы на плоскость раскатало.

Как сытый лев, к исходу дня

Улегся шторм, ворча негромко.

Сиротски плавают обломки.

Еще в неведенье родня.

Еще все бредят кораблем.

Еще все верят в провиденье.

Ни спасжилетом, ни рублем —

Ничем не вымолить спасенья.

Рыданье в каменных губах.

Весь день в воде. Немеют скулы.

И коль побрезгуют акулы —

К утру возьмет бездонный страх.

…Штиль будет долог и прозрачен.

Но в малых рябинах воды

Угадываться будут знаки

Былой и будущей беды.

– Написано хорошо, – задумчиво сказала Будина. – Воздействует. Я, конечно, не литературовед, но действительно воздействует. Хотя первые – светлее. После них легко. Еще что-нибудь написал?

– Написал. Но это я Марку Вениаминовичу подарю. Лично.

– А мне нельзя?

– Пока нет.

– А хоть о чем оно?

– Я, знаешь, – после паузы заговорил Парамонов, – начал слегка сомневаться в смысле своего лечения.

– Ну ты даешь! – Ольга аж рулем слегка вильнула, пугнув встречного водителя. – Как так можно говорить? Ты забыл, как себя чувствовал до таблеток?

– Я помню. Но ты же сама говоришь, что стихи изменились. Значит, их уже кто-то другой пишет, не прежний.

– Ты не прав, Олежик. Поэт-то один, просто настроение у поэта разное. И если оно было немотивированно плохое, то что неправильного в таблетках?

– Не знаю, – задумался Олег. – У меня пока нет решения. Только стишок для доктора.

Через час с небольшим свернули с трассы на волшебную лесную дорогу, хорошо почищенную снегоуборочной машиной.

А там уже и въезд в усадьбу показался.

Только теперь он разительно отличался от того, что видел Парамонов в прошлый свой приезд. И совсем уже не похожа была картина на ту, которую впервые увидели Марк с Логиновой.

Во-первых, насколько хватало глаз, в лес уходил мощный, высокий – но при этом очень красивый, «под ковку» – забор.

Во-вторых, ворота были не просто восстановлены. Они были идеально отреставрированы, став такими, какими их видели сто пятьдесят лет назад.

Ну разве что автоматика добавилась современная.

И охранник с мобильным телефоном и рацией на поясе.

Он быстро сверил номер машины, ворота раскрылись, и «жигуленок» покатил в глубь имения.

Восстановлено было все.

Фантастически быстро даже для обычных времен, не то что для кризисных.

Парамонов был здесь в декабре, но и с тем периодом – а прошли-то полтора месяца – отличия были неизмеримые.

Главный корпус – по крайней мере внешне – был готов немедленно принять больных. Причем сделали его отменно: при полностью сохранной архитектуре с первого взгляда было очевидно, что это здание буквально нашпиговано всякими умными системами.

Парамонов почувствовал некоторое удовлетворение: часть новинок – прежде всего касавшихся экологии дома – посоветовал Лазману именно он.

Они объехали большую клумбу и припарковались на стоянку.

Там уже стояли несколько машин: Олег узнал «Вольво» Марка Вениаминовича, на которой его доставили сюда в прошлый раз.

Они подошли к главному входу.

Прозрачные стеклянные двери автоматически распахнулись, продемонстрировав гостям мрамор и гранит обширного холла.

Там их встречал Митяев, также уже знакомый Парамонову.

– Ну, как вам дворец? – с торжеством спросил он у Парамонова.

– Нечто, – несколько двусмысленно ответил Олег.

– Пациент с порога должен ощущать силу своей будущей защиты, – гордо объяснил бывший моряк.

Он, кстати, теперь передвигался не на своей, обычной, коляске, а на какой-то навороченной, более напоминающей самоходный агрегат из научно-фантастических мультиков, чем инвалидное кресло.

Пригласив гостей за собой, Митяев направил свой аппарат к широкому лифту, где легко можно поместить не трех человек, но и все пятнадцать.

Впрочем, Парамонова это как раз не удивило: если в клинике будут операционные – он знал про неожиданный симбиоз психиатрии и косметологии – то должны быть и лифты для перевозки пациентов, в том числе на каталках.

На третьем этаже их уже ждали.

Стол был накрыт, и водка охлаждена.

Застолье предполагалось в небольшом зале, но Парамонов знал, что это лишь часть огромного помещения-трансформера: Марк Вениаминович планировал проводить здесь не слишком широкие, но очень действенные и актуальные конференции по обмену опытом. Свое согласие на участие уже дали весьма именитые врачи, как российские, так и зарубежные.

– Ну, как вам все это? – спросил Марк. Он здорово похудел и осунулся – практически непрерывно мотаясь из Москвы сюда, к любимому детищу – однако явно был счастлив и доволен собой.

Его жена, Татьяна Ивановна, была здесь же, рядом с мужем.

Третьего – высокого веселого мужика – Парамонов не знал.

Тот, не ожидая, пока его представят, протянул руку Олегу и поцеловал – Ольгину.

– Бубнов Виктор Нефедович, – отрекомендовался он.

– Если б не Виктор, всего бы этого не было, – сказал Лазман.

– Да ладно тебе, – улыбнулся тот. – Если б не ты, всего этого бы тоже не было. И если б не Татьяна Ивановна. И если б не Митяев. Просто все удачно сложилось. И вовремя.

– Когда планируется привезти первых пациентов? – спросил Парамонов.

– Уже через месяц-два, – ответил, опередив всех, Митяев.

«Вот кто здесь самый счастливый», – подумал о нем Парамонов.

Из скучающего и непристроенного инвалида бывший моряк превратился в деятельного, вездесущего – и давно незаменимого – хозяина этого нарождающегося дома. А когда приедут первые больные – это уже Марк Вениаминович Олегу говорил – то пример Митяева может им и витальных сил добавить: коли инвалид оказывается нужным и даже необходимым, то что говорить про больных депрессией, у которых, как правило, и руки, и ноги работают нормально.

После недолгого застолья – с очень вкусной едой: Бубнов и здесь не поскупился на специалиста – Парамонов еще раз прогулялся по зданию.

Интерес у него был непраздный: планировалось продолжение той, первой, статьи. Вызвавшей, кстати, бурю откликов.

Оказалось – а по-другому и быть не могло – тема затрагивала очень и очень многих. Кто-то страдал сам, кто-то мучился от того, что болеют близкие.

Парамонов как автор получил больше двухсот писем, почтовых и электронных, – невероятно много при их невеликих тиражах.

Большинство – с подписью и обратным адресом.

И более половины написавших просили о помощи. Причем финансовые проблемы при этом тяготили только тридцать пять процентов обратившихся – Парамонов на калькуляторе высчитал. Остальные были готовы платить сами.

Что сильнее всего поразило автора статьи – многие читатели (больше тридцати процентов откликнувшихся) впервые столкнулись с ясным и понятным описанием проблемы.

Хотя, с другой стороны, что здесь странного?

Нормальные люди – или считающие себя таковыми – не читают учебников по психиатрии. А нигде более – кроме как в «научпопе» – ясного и одновременно корректного рассказа о подобных заболеваниях и не найти.

Кстати, Парамонов не только похвалы за статью получил.

Упреки тоже.

Три члена редколлегии даже обращение к нему подготовили. Мол, негоже их замечательному научно-популярному изданию про психов писать. Пришлось неоперившемуся главреду обратиться за поддержкой к покойному Льву Игоревичу – ведь статью по данной тематике заказал Парамонову еще старый главный редактор.

Потом стало уже легче.

На расширенной редколлегии эти трое свое недовольство вновь проявили.

Однако оказались в меньшинстве против девяти – Парамонов как автор материала воздержался – проголосовавших за продолжение темы. Это было логично: как можно считать важной тему экологии, например, леса, а экологию человеческой души – нет?

Так что «душеспасительные», как сказал главный художник, статьи время от времени будут появляться в их издании. В частности, материал о первой специализированной клинике расстройств эмоциональной сферы – так теперь назывался совместный проект Лазмана и Бубнова.

Закончив фотосъемку и еще порасспрашивав всегда готового помочь Митяева, Парамонов поднялся в кабинет Марка Вениаминовича.

– Ну что, понравилось? – поинтересовался главврач.

– Не то слово, – честно ответил главред.

– А ваша статья уже нам помогла – в коммерческом смысле.

– Это каким же образом? – удивился Парамонов.

– Очень многие звонили и писали, и уже более десяти человек приезжали, – объяснил Лазман. – И больные, и – их даже больше – родственники. Просили помощи своим близким. Записывали их на прием и интересовались возможностью госпитализации.

Да, еще забыл интересный момент. Показательный. Один товарищ деньги прислал. Не на свое лечение – на клинику. Немаленькие деньги – на половину сантехники хватило. Написал, что родственник у него погиб от депрессии. И он не хочет, чтобы погибали другие.

– Замечательно, – отреагировал Парамонов.

– Меня даже больше порадовал отклик от самих больных. Я ж говорю, обычно это мобильные и успешные люди, только, к несчастью, безрадостные. Когда нелеченные, конечно, – добавил Лазман.

Олег тихонько хмыкнул.

– А вы не согласны? – Мимо зоркого глаза психиатра, казалось, не проходил ни один нюанс парамоновского настроения.

– Не знаю, – тихо сказал он.

– Мне кажется, есть смысл обсудить, – мягко сказал Марк Вениаминович. – Раньше у вас сомнений в пользе лечения не было.

– Теперь вот есть, – неохотно сказал Олег.

– Что, остались какие-то неприятные побочные эффекты?

– Нет, – успокоил его Парамонов. – Вы были правы: они оказались преходящими.

– А что же тогда вас смущает? Из-за каких причин человеку следует терпеть – и совершенно необоснованно – страх, тревогу, тоску? Из-за чего нужно рисковать жизнью? Вы ж статистику суицидов не хуже меня знаете.

– Не хуже, – согласился Олег, знавший эту проблему не только по статистике.

– Ну так объяснитесь.

– Не знаю. Не сформулировал пока.

– А вы сформулируйте. Мы не торопимся. – Доктор Лазман умел быть весьма настойчивым, если дело касалось здоровья его пациентов.

– Возможно, мне не нравится, что мое настроение зависит от препаратов, – наконец сказал Парамонов. – Я вообще предпочитаю быть независимым. Ни от чего.

– Не принимается, – спокойно возразил Марк. – Представьте, что у больного диабет. Не получит инсулин – не только настроение испортится.

– Вы думаете, это можно сравнивать?

– Несомненно! Вы же не наркотики принимаете. Вы просто проводите заместительную терапию. Если организм что-то важное не вырабатывает, а мы умеем это восполнить – было бы глупо умением не воспользоваться.

– А с творческими способностями? – вдруг сказал Парамонов то, что вообще-то собирался скрыть.

– А что с творческими способностями? Вы перестали писать?

– Мне кажется, я стал хуже писать, – сказал Олег. – А это для меня очень важно. Очень.

– Верю, что это для вас важно, – тоже серьезно сказал Марк. – Но сомневаюсь в причинно-следственной связи. Поймите, это же не наркотизирующие средства. Скажем, рокер нюхнет кокаин. У него резко усиливаются эмоции, причем, как правило, в эйфорическую сторону. И кажется ему, что создал он нечто великое. А другим, кто не нюхал кокаина, так не кажется. Но у вас же совсем не похожий случай. Лекарства только восстанавливают ваш естественный эмоциональный фон. Они никак не меняют структуру вашей личности.

– Не знаю, не знаю, – вздохнув, сказал Парамонов.

– Хорошо, – Лазман явно не собирался отпускать пациента. – А кто-нибудь еще – не вы, а посторонний – нашел связь между приемом антидепрессантов и ухудшением вашего творчества? И вообще, кто-то еще согласен с тем, что качество ваших текстов ухудшилось?

– Мне кажется. Мне самому.

– А мне кажется, что у вас – начало следующего депрессивного эпизода. – Доктор был очень мягок. И очень настойчив: – И, думаю, вы сами об этом догадываетесь, Олег Сергеевич.

– Вы думаете, любое ухудшение настроения – это болезнь? – улыбнулся Парамонов.

– Если необоснованное – то да, – спокойно согласился доктор. – Давайте, приезжайте ко мне завтра, в психосоматику. Там разберемся со всем подробно. Как вы на это смотрите?

– Не знаю. Мне надо подумать.

– Хорошо, – легко согласился Марк Вениаминович. – Думайте. Но помните, что я всегда готов вас принять. И вам помочь. Мы все это уже – с вами вместе – проходили.

– Спасибо, – вздохнул Олег.

И передал врачу сложенный вчетверо листок.

– Потом прочтете, – сказал он, прощаясь.

– Хорошо, – мягко ответил Лазман и крепко пожал Олегу руку.

А Бубнов тем временем засел прямо в холле первого этажа с Логиновой и о чем-то яростно с ней спорил. Похоже, это у них было постоянное «развлечение».

Увидев спускавшегося по лестнице Парамонова, подошел к нему попрощаться.

– Ваша жена пошла по территории гулять, – сказал он Олегу. – Кстати, мы тут новую технологию приобрели. То есть, как и у других, пересадка собственных волос. Но гораздо менее болезненно и более надежно. Вы от лысины избавиться не хотите?

– А вы? – спросил Парамонов Бубнова, у которого череп даже не просвечивал, а откровенно сверкал.

Бубнов захохотал:

– Ну вот, хотел контакт с приятным человеком поддержать – и нарвался.

Парамонов тоже улыбнулся:

– Ну ее! Что есть, то есть.

– А я сделаю, – пообещал Бубнов. – А то и в самом деле нехорошо. Не будут верить моей рекламе.

Парамонов, сопровождаемый Митяевым, вышел на улицу.

Там неожиданно вышло солнце, и запахло, как это иногда зимой бывает – почему-то арбузом.

Ольга уже возвращалась с прогулки.

– А я зайца видела! – похвасталась она.

– Здесь и зайцы, и лисы, и белки. И даже косулю раз видели, – охотно поддержал приятную тему Митяев, похоже, отвечавший не только за внутренние и внешние территории клиники, но даже за окружающий лес и его обитателей.

Они сели в Ольгин «жигуль», попрощались с бывшим моряком и, проехав под поднявшимся шлагбаумом, покинули преображенную старую усадьбу.

– Отдал Марку Вениаминовичу стих? – спросила Ольга.

– Отдал, – ответил Олег. А сам удивился: надо же, не забыла!

– А мне так и не прочтешь?

– Нет, извини.

– Олежек, а таблетки снова не надо начать принимать? – осторожно спросила Будина.

– А что, мои болячки так всем заметны?

– Нет, – спокойно ответила она. – Не всем. Только мне. Ну, и Марку Вениаминовичу, наверное, – Ольга улыбнулась.

– А если без таблеток – ты меня не вытерпишь? – спросил он.

– Вытерплю, – она по-прежнему улыбалась. – За меня не волнуйся. Главное, чтоб ты вытерпел.

Некоторое время ехали молча.

– Если надумаешь – скажи. Я тогда тебе буду напоминать, – наконец нарушила молчание Ольга.

Парамонов понял сразу.

– Если надумаю – скажу, – пообещал он.

Впереди было два часа пути, и уж точно было о чем подумать.

Стихотворение, написанное Олегом Парамоновым и переданное Марку Вениаминовичу Лазману

Операция на мозге

Неделю назад я был в страшной тоске.

Теперь мне спокойно, как в гипсе – руке.

Врачи осторожно пробрались в мой мозг, —

И так же, как Бог первозданный мял воск, —

Исправили мой безнадежный недуг.

И стало мне легче – не сразу, не вдруг.

И стал я спокоен, как в гипсе – рука.

И вдаль отступила худая тоска.

И яркой лазурью залит небосвод.

И в воздухе свежем отрада живет.

Лицо обвевает прохлады струя.

Я – рад. Я – беспечен. Животное – я!

26

– Ну, ты готов? – спросила Будина Олега.

Она уже полностью собралась, став из-за зимней одежды совсем уж неприлично похожей на плюшевого медвежонка. Или даже на Нюшу из новомодных «Смешариков».

А что, осталось всего полтора месяца доходить. И здравствуй, маленький Парамонов!

Олег уже тоже был одет.

Хотя слово «зимняя» про его одежду можно было использовать лишь условно: как влезет во что-нибудь, так и ходит, не желая приобретать ничего нового. Вот и в этой куртке он отходил всю осень, а также прошлую зиму и весну.

И ведь нежадный! Просто неодолимо лень заниматься тем, что неинтересно: хождением по магазинам, примерками, стоянием в кассу.

Хотя, честно говоря, в последние недели Ольгу в поведении ее любимого более волнует другое.

Он так и не начал пить свои таблетки, намереваясь перебороть начинавшийся приступ самостоятельно. И все попытки Будиной переубедить упрямца пока были тщетны.

А депрессия началась точно.

Чего уж там стало дефицитным – серотонин ли, адреналин, другие трансмиттеры – Ольга так в этом и не разобралась, хотя честно купила и прочитала самый новый учебник по психиатрии. За серьезные деньги купила, между прочим, без малого тысячу рублей.

Но ей и без учебника было понятно, что Олегу становится хуже.

Другие, может, и не замечали.

Однако перед ней Парамонов был как на ладони.

Вот он в который раз разглядывает обычную родинку на лбу. Поймав ее взгляд, делает вид, что старательно причесывается.

Это он-то, который в жизни расчески в кармане не имел!

Или прямо во время разговора вдруг на секунду умолкает. Прислушивается к каким-то проявившимся в организме ощущениям.

И уж точно неправильно их интерпретирует.

С Ольгой ему, конечно, стало полегче.

Он уже почти научился задавать ей различные способствующие успокоению вопросы.

То наводящие, косвенные: не худеет ли он, не бледный ли. Нет ли температуры.

А то – прямо в лоб: «Как ты думаешь, у меня рака нет?»

После четкого и уверенного ответа ему на некоторое – не слишком продолжительное – время становится спокойнее.

Тревога проявляется не только канцерофобией: он использует для того, чтобы поволноваться, все сколько-нибудь подходящие для этого поводы.

Скажем, ожидалась комиссия из издательства.

Проверять работу журнала.

Еще до того, как начальство пришло, результат был известен: издание выдавало один номер лучше другого. А по итогам деятельности с рахманинским папашей у них еще и тираж вырос, в то время как остальные журналы издательства, как правило, теряли подписчиков.

Короче, нечего волноваться. Но ведь волновался так, что давление падало! То есть эфемерные мысли приводили ко вполне материальным расстройствам.

Парамонов как-то рассказал Будиной про лихую тройку его воображения, которая берет вскачь, невзирая на указания кучера.

Очень точное сравнение.

Любой внешний повод, даже самый мелкий – и мозг Олега, а точнее, его болезнь, делает переживания глубокими и истинными.

Они вышли из квартиры – Будина к нему все-таки переехала – и спустились на лифте вниз, в подземный паркинг: там теперь стоял ее «жигуленок», по-видимому, единственный автомобиль такого класса на все сто двадцать мест парковки.

Хотели сначала пойти пешком, но из-за многочисленных наледей, – теперь зимы теплые, не то что раньше, – передумали: до парка доедут на машине, а дальше уже – своим ходом.

На машине, кстати, ей недолго осталось ездить.

Как ни сопротивлялся Парамонов, а пришлось ему сдавать на права.

Но и сейчас при первой же возможности от руля увиливает.

Ольга и это считает проявлением болезни.

Когда возвращались из новой клиники Лазмана, уже недалеко от Москвы, – вдруг раздался несильный удар по кузову их машины.

Может, камешек.

Может, кусок льда с других авто.

В общем, ничего тревожного в этом Будина не увидела.

В отличие от Парамонова.

Он весь извертелся на сиденье и даже попросил Ольгу вернуться к тому месту. Якобы видел в сгущавшихся сумерках пешеходов, и они могли задеть одного из них.

Лишь твердая, жесткая даже, уверенность Будиной в том, что ничего подобного не было, – она же в зеркало заднего вида смотрела, – его несколько успокоила. И то трижды, наверное, переспрашивал.

Странно, но окружающие ничего за Парамоновым не замечают.

Во-первых, потому что в обыденной жизни он более чем не робок.

И в Чернобыль несколько раз мотался, и высокопоставленному хаму может нестандартно ответить. И – Ольга уже была свидетелем, перепугалась до смерти – на шайку шпаны, крикнувшей гадость в ее адрес, может в одиночку пойти: оказалось, ее любимый много лет занимался восточными единоборствами.

Во-вторых, наверное, потому, что все его тревоги не совсем пустые: он просто неправильно объясняет имеющиеся в реальности симптомы и знаки.

А может, потому еще не замечают, что беда Парамонова больше никого не касается?

Только Олега.

Да еще Ольги, которая тоже почти физически переживает за мужа.

И очень боится, что в какой-то момент такое постоянное перенапряжение его нервов скажется в нехорошую сторону.

У Будиной телефон Лазмана был, она ему уже не раз звонила.

Он ее опасения подтвердил, еще раз объяснив, что происходит с Олегом.

Причина его душевного дискомфорта – действительно в дефиците определенных нейромедиаторов, отвечающих за возбуждение соответствующих участков мозга.

Дискомфорт этот глубок и физиологичен. Он ни в коей мере не определяется мыслительной деятельностью Олега.

Но поскольку мыслительная деятельность не отключается, то интеллект начинает искать оправдание – физически объяснимое оправдание! – реально имеющимся переживаниям. И все становится с ног на голову: не тревога – в ответ на реальную болячку, а мнимая болячка – в ответ на реальную тревогу.

И еще Лазман рекомендовал максимально воздействовать на Парамонова, чтобы тот возобновил лечение. Ведь в прошлом году оно привело к быстрому эффекту. А раз приступы клишированы, значит, и в этот раз ответ на лекарства скорее всего будет хорошим.

Вот на прогулке Ольга еще раз покапает на мозги мужа.

Она не собирается ждать, пока, как в тот раз, болезнь зайдет слишком далеко – ей так нравится ее нынешняя жизнь! Ей хотелось бы жить в такой жизни (вот редакторша завернула!) вечно…

Они оставили «жигуль» метрах в ста от парка.

Парамонов взял жену под руку и бережно повел ее к зеленеющим вдали елкам.

Все-таки здорово придумали, что чуть ли не в центре Москвы – настоящий лес.

Хотя никто ничего и не придумывал: тут еще Алексей Михайлович, папа Петра Первого, с соколами охотился.

И даже слава богу, что никто ничего с тех пор не придумал. А то все придумки получаются какие-то не очень плодотворные.

Ольга почему-то подумала, что они с Олегом часто ругают свою страну.

При этом никак не мысля себе жизнь от нее в отрыве.

Странные все-таки люди – россияне!

На парковых, лесных почти, дорожках снег убирали. Но все равно было хорошо, почти как в тайге. Если бы, конечно, тайга вдоль и поперек была бы прострижена асфальтированными дорожками и увешана указателями.

А воздух-то какой – свежий, вкусный! Немосковский.

– Не быстро идем? – спросил Парамонов.

– Нормально, – ответила Ольга. Более десяти килограммов дополнительного веса – да и круглость фигуры – не делали походку легкой. Но гулять по лесу – под ручку с любимым и с еще одним любимым внутри – было замечательно.

– Олежка, когда таблетки начнем пить? – осторожно начала Будина.

– Не знаю, – не поддержал тему муж.

– А кто знает?

Парамонов промолчал.

– Тебе будет плохо, ты же не хуже меня знаешь, – укорила его Ольга.

– Сорок лет терпел, еще потерплю.

– А зачем? – никак не могла взять в толк она. – Зачем терпеть-то?

– Я говорил: не хочу быть зависимым, – тихо сказал он.

– Но ты же и так зависим, – почти как Лазман, сказала Будина. – Мы все зависимы. Я вон от тебя завишу. Сейчас маленький родится – будешь нас обоих кормить. А во время родов я буду от врачей зависеть. Мне вот обещали специальное обезболивание для беременных сделать. Что же теперь, от всего этого отказаться? А разве ты от ребенка своего не будешь зависеть? А ребеночку нужен здоровый папа. Чтоб на как можно дольше его хватило.

С этим Парамонов был готов согласиться.

Сам он потерял отца в достаточно зрелом возрасте. За тридцать уже.

Но такая оказалась невосполнимая боль – много бы дал Олег за то, чтобы отец сейчас был рядом.

Не начальник, не генерал-лейтенант – а обычный отец, к которому можно прийти и просто поговорить. Даже просто в комнате с ним посидеть…

Проняло-таки Олега.

– Я потерплю еще день-два, – сказал он. – Если лучше не будет – то ты отвезешь меня к Марку.

– Хорошо, – обрадовалась Будина. – День-два – это позитивно.

Она все-таки скоро устала.

Присели на низенькую – снизу подсыпало снежка – лавочку.

– Что-то ты мне давно новых стихов не читал, – укорила мужа Ольга.

– Они вряд ли тебе понравятся, – сказал Парамонов.

– Ну, за меня-то не оценивай. Я ведь тоже редактор.

Олег, поколебавшись секунду, достал из внутреннего кармана пару листов.

Там было три стихотворения: одно – на первом листе и два – на втором.

Ольга легко разбирала знакомый неровный почерк:

Больница. Омут боли

Не вычерпать до дна.

В пустынном коридоре

Повисла тишина.

Доносится чуть слышно

Неосторожный всхлип.

Из гортани оплывшей —

Обрывки слов и хрип.

Оплакивает бабка

Былую красоту.

И лампа, как лампадка,

На сестринском посту.

Дрожащими шагами

Бредет больной во мгле.

Расходится кругами

Их звук по тишине.

Лежит старик, о чем-то

Невнятно бормоча.

Он сделал все расчеты

Без помощи врача.

Лежит, запоминая

Луну, покой и боль.

Ночь, утру уступая,

Возьмет его с собой.

– Это ты ответсека вспомнил? – помолчав, спросила Будина. Друг и соратник Льва Игоревича Петровского ненадолго пережил своего шефа.

Хотя смотря как считать: по возрасту-то он был намного старше Петровского.

Ответсек угас как свеча: тихо и без особых страданий. За две недели, что он пролежал в клинике, его посетили, наверное, все сотрудники редакции.

И Парамонов, конечно.

Занятый на работе, он приезжал к больному поздно. Вот, видно, из этих ночных посещений и родилось.

– Тоже депрессивное? – улыбнулся Парамонов вопрошающе.

– Нормальное, – отозвалась Ольга. – Человек умер. Пусть старый и больной, пусть смерть была ожиданна. Но здесь с эмоциями все в порядке.

И, вернув Олегу первый листок, принялась за второй. Там стихотворение было еще более коротким. В нем Парамонов не утрудил себя даже подбором рифмы:

Мне нравится

черную пленку шоссе

стрелой просвистеть.

Мне нравится

мощное сердце станка

рукой ощутить.

Мне нравится

с крыши бетонных домов

на Бога глядеть.

О том, что мне нравится

желтый цветок

под окном —

Я забыл.

Ольга задумалась.

– Давай еще походим, – предложил Парамонов, так и не дождавшись рецензии.

Будина не возражала, сложила лист с последним недочитанным стихотворением и отдала его Парамонову. Дочитает на следующей «остановке».

Они остановились довольно скоро.

Притормозили на минутку около подвешенной на дереве кормушки.

Ольга покопалась в сумочке и нашла там недоеденную булку – ее теперь часто «пробивало» на еду.

Раскрошили булочку мелко, и крошки – в кормушку.

А сами – на зрительские места: здесь тоже стояла маленькая скамейка.

Едоки не заставили себя ждать.

Первым, конечно, прилетел воробей. Маленький и задиристый – он так и не дал подлетевшей вслед синичке полакомиться Ольгиным угощением.

А затем появились две птицы побольше, с яркими красными грудками.

Они, не обращая внимания на разволновавшегося легковеса, уселись на дощечке и принялись склевывать крошки.

– Олежка, это же снегири! – обрадовалась Ольга. – Точно снегири!

– Похоже, – согласился Парамонов. Хоть орнитология и не входила в круг его интересов, птички были действительно симпатичные.

– Как же все у нас здорово! – вдруг захлестнуло восторгом Ольгино сердце.

Она встала с лавочки и – став сразу выше продолжавшего сидеть мужа – крепко обняла его двумя руками.

И поцеловала прямо в холодные губы.

И, похоже, растопила-таки лед.

Олег посмотрел на нее жадно, но, осознав невозможность немедленных решительных действий, нашел выход, достойный поэта.

Он снова вытащил недочитанный листок из кармана, перевернул его чистой стороной кверху и, положив на колено, что-то быстро начал в нем строчить.

Ольга терпеливо ждала окончания творческого процесса.

Когда стихотворение было готово, Олег вновь сложил лист и торжественно вручил его жене.

– Прочтешь дома, – сказал он.

И, видно, решившись, добавил:

– Черт с вами со всеми! Готовь свои таблетки. Буду самым спокойным папой в мире.

– Умница, – обрадовалась Будина. – Какая же ты умница!

Они той же дорожкой вернулись ко входу в парк.

Далее их пути разделились: Ольга поехала на машине, а Олег решил по дороге зайти в сберкассу – он уже полгода как сдал подмосковную дачу в длительную аренду, и теперь эти деньги, значительно превышавшие его главредскую зарплату, существенно подпитывали семейный бюджет.

Отделение Сбербанка – несмотря на всякие там страхования вкладов, Парамонов считал его более надежным для хранения своих денег – было пристроено к обычной панельной девятиэтажке.

Зелененькое, как и все сбербанковские филиалы.

Он поднялся по ступенькам, уступив дорогу мужику в строительной униформе – тот закатывал внутрь на тележке баллон с газом для сварочных работ, и Олег подержал ему дверь.

За ним зашел сам и встал в очередь к сильно неторопливой операторше. Парамонов это понял уже на десятой минуте стояния, в то время как очередь состояла всего из двух человек.

Олег встал бы к другому окошку, но в маленьком отделении другого просто не было.

Что ж, придется ждать, как ни ненавистно ему было это занятие.

Наконец первый дядька ушел. Не забыв церемонно и ужасно долго распрощаться с тоже немолодой сотрудницей Сбербанка.

Они расстались, весьма друг другом довольные, чего совершенно нельзя было сказать про Олега.

К счастью, у товарища, отделявшего Парамонова от заветного окошка, дело было недлинное: положить денежку на книжку. Значит, как бы эта тетенька медленно ни перебирала ручками, скоро Олег будет при деньгах. Надо, кстати, заглянуть в супермаркет и купить что-нибудь вкусненькое к чаю.

Впереди стоявший мужичок уже собирался через пару минут уходить – а Парамонов, соответственно, придвинуться к долгожданному окну – как между мужчинами, словно метеор, даже не влезла, а въехала женщина.

Молодая, крепкая и – что более всего не переносил Олег в слабом поле – горластая:

– Мужчина, после меня будете!

Подождать очередь из одного человека дама была не в силах.

Кивая на свой живот – а он действительно оттопыривался, пусть не как у Ольги, но заметно – женщина явно была намерена отстаивать свое право «первородства».

Нет, Парамонов вовсе не отказал бы ей, обратись она к нему по-человечески.

А здесь вдруг стало так обидно, что поступил он, – столько уже отстояв, – совсем нелогично: развернулся и пошел к выходу, оставив поле боя победительнице.

В дверях столкнулся с еще одним, спешившим, как на пожар, мужиком: тот несся в сберкассу, аж глаза вытаращил.

Нет, он все же не самый психованный псих в Москве, пришел Олег к простому, но приятному умозаключению.

Даже досада прошла.

Он спустился со ступенек и уже было направился к троллейбусной остановке – до дома оставалось два «перегона» – как вдруг сзади, за спиной, изрядно громыхнуло. И даже что-то несильно толкнуло Парамонова в спину. Он не сразу понял, что это – взрывная волна.

Олег остановился.

Развернулся.

Из распахнутой настежь двери сберкассы, похоже, сорванной с петель, курился несильный серый дымок.

Олег сразу вспомнил старика перед прилавком и крикливую – но не убивать же за это – беременную тетку.

Он мигом, в три прыжка, заскочил обратно в сберкассу.

Ожидал увидеть развороченный газовый баллон.

А увидел развороченный прилавок, разбитые стекла, плитки пола в осколках.

Неторопливая операторша лежала по ту сторону прилавка, Олег заметил только ее голову и запрокинутую вверх руку.

Мужичок, не успевший уйти, лежал с этой стороны. И хоть неважно разбирался Олег в медицине, но вмиг уяснил: этому уже не помочь – железо вошло прямо в лоб.

– Стоять! Стоять, гад! – Парамонов даже не сразу понял, что обращаются к нему.

Встретившийся ему на выходе мужик – с бешеными глазами и перекошенным лицом – теперь одной рукой прижимал к горлу обезумевшей беременной тетки нож, а в другой держал круглую, ребристую зеленую гранату.

– Стоять, мент! – опять заорал мужик. – Всех покрошу!

– Я не мент, – машинально сказал Парамонов. – Я редактор. Успокойтесь, пожалуйста.

Странно, но бандит и в самом деле чуть успокоился.

По крайней мере, относительно Парамонова.

– Деньги давай, сука! – теперь он обращался к женщине, лежавшей по ту сторону окна, не понимая, что та, даже если бы хотела, не смогла бы выполнить его требование.

– Она ранена, – снова сказал Олег.

– Тогда ты! – выкрикнул бандит. Его рука дернулась, и нож поцарапал беременную тетку. Та взвизгнула.

«Это тебе не в очереди бакланить», – вдруг пришла в голову Парамонова максимально неуместная и даже циничная мысль. Но было в его болезни и приятное обстоятельство: он за свои «обсессии» разумом не отвечал.

– Только успокойтесь, пожалуйста, – сказал Олег налетчику. Парамонов уже видел, что тот был явно неадекватен. Своей первой гранатой – а взрыв наверняка был от этого – бандит больше навредил себе, чем помог.

– Я достану вам деньги, – Парамонов медленно, шаг за шагом, направился к прилавку.

– Стой, мент! – опять заорал тот. – Баба – заложник! А ты вали отсюда. Вали! Скажи своим: мне машину и самолет! Иначе взорву бабу!

Он еще раз несильно ткнул женщину острием ножа, и она теперь не взвыла и не вскрикнула, а беззвучно заплакала.

– Я не мент, – повторил как можно спокойнее Олег. И, приняв решение, добавил: – Возьми в заложники меня. Я – журналист, со мной тебя не убьют без переговоров.

Тот уставился на Парамонова, и Олег отчетливо увидел в его взгляде безумие.

«Дурдом – не у нас», – некстати вспомнил он седого старика из «психушки» Лазмана.

– Я – журналист, – облизав пересохшие губы, еще раз повторил Парамонов. – Я заинтересован. Мне нужны сенсации, понимаешь? А баба – обуза. Выгони ее.

Налетчик, как завороженный, смотрел на Парамонова.

Потом убрал руку с ножом и оттолкнул от себя женщину. Та, сначала не поверив, крошечными шажками, а потом стремглав, рванулась к выходу и исчезла на улице.

– Я кольцо выдернул, – сказал налетчик Олегу. – Ты это учти.

– Обязательно, – согласился Олег. – Только держи ее крепче, ладно? Иначе не будет у нас ни денег, ни свободы.

– Знаю, – сказал безумец. И даже изобразил некое подобие улыбки.

А потом с нечеловеческой силой схватил Парамонова за руку, образовав с ним таким образом ужасное триединство: он, Олег и граната.

Олег не знал, как ему себя вести.

Он не знал, о чем думает и что собирается делать сумасшедший бандит.

Он не знал, что с ним будет через полчаса или даже через минуту.

Зато он точно – до максимально возможной глубины ощущений – знал две сокровенных вещи.

Ему было страшно – но страх вовсе не затапливал сознание!

И еще: ему очень хотелось выжить.

Два стихотворения Олега Парамонова, недочитанные его супругой в парке

1

Мне кажется, стихи мои сухи.

В них больше нет ни музыки, ни света.

И очень тяжело прожить поэтом,

Детей своих считая за грехи.

И я не помню где, в который миг

Вдруг потерялось естество и жженье.

Осталось только некое уменье

И повторение, чего постиг.

Душа еще пытается слагать,

Как продавец, что на дешевом рынке

Гоняет уцененную пластинку,

Которую никто не хочет брать.

Досадно слышать вместо песни – визг.

И гонит безбилетника кондуктор.

Шипя, перевирает репродуктор

Все, что в него поет ненужный диск.

Наверно, так же скверно умирать.

Иль онеметь, проснувшись черным утром.

Ползет адаптер сонным каракуртом,

Царапая пластиночную гладь…

2

Аккорды темноты

Звучат в ночи неслышно,

И легкий ветерок

Насвистывает нам.

Он трогает кусты,

Верхушки ив колышет,

Подлаживаясь в такт

Простым твоим словам.

Рассказываешь мне

О жаворонках в небе,

О том, как ты с руки

Кормила снегиря.

И падающий снег

Не ледяной, а нежный.

И падает луна

В сугробы января.

Content

Иосиф Гольман
Не бойся, я рядом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Моя сестра

14

15

Рассказы Олега Парамонова, прочитанные Ольгой Анатольевной Будиной. А также «стучалки», «жралки» и «ненормативки»

Наука и жизнь Научно-популярный рассказ

Жралки

1

2

3

4

5

6

7

Стучалки

8

9

10

Ненормативки

16

17

18

19

Стихотворение, написанное Олегом Парамоновым за день до посещения доктора Лазмана

20

Стихи Парамонова, без спроса перечитанные Будиной

1

2

3

4

21

22

23

24

Юмористический рассказ «Депрессия», подаренный Олегом Сергеевичем Парамоновым Марку Вениаминовичу Лазману Депрессия Юмористический рассказ

25

Стихотворение, написанное Олегом Парамоновым и переданное Марку Вениаминовичу Лазману Операция на мозге

26

Два стихотворения Олега Парамонова, недочитанные его супругой в парке

1

2