Марта Кетро

Осенний полет таксы

Предисловие

Запрещаются дети с квадратной головой

Однажды мне подарили подставку для ноутбука, упакованную в большущий полиэтиленовый пакет со смешной пиктограммой. Такой:

Я умилилась и выложила картинку в своём блоге, сопроводив подписью, что расшифровываю знак как «Запрещаются дети с квадратной головой». Шутка. Это была шутка, люблю незатейливый юмор.

И знаете, как отреагировали мои читатели? Большинство посмеялись, но нашлись с десяток добрых душ, которые сочли необходимым разъяснить, что на самом деле означает картинка. «Беречь от детей» она означает. А то могут надеть пакет на голову и задохнуться.

В интернете людей, любящих давать подобные справки, называют Капитанами Очевидность, но отныне и навеки они для меня – Дети с квадратной головой. И мне бы хотелось снабжать свои книжки таким значком: дорогие Дети с квадратной головой, уважаемые зануды без чувства юмора, я, конечно, не запрещаю, но ужасно не советую покупать эту книгу, она может нанести вам моральный ущерб, а иски оплачивать я не стану – потому что предупредила заранее.

Всем остальным я рада и надеюсь, что вам будет так же интересно читать эту книгу, как мне – писать её.

Девочки, девушки, женщины и некоторые животные

Как слишком много клубники

Мне было шестнадцать, и я влюбилась, как… нет, не как кошка, как кошка – это сейчас случается, а тогда я влюбилась, как цветок – круглощёкий пион, поворачивающийся за солнцем, который не умеет ничего, только слегка розоветь, пахнуть и раскрываться, раскрываться, раскрываться – так, что начинают опадать лепестки.

Солнце моё было старше, а значит, заведомо умней и опытней. Это, знаете ли, отдельная комиссия – быть умней и опытней шестнадцатилетнего цветка. Недавно был ты просто парень, имел право на дурость и выходки, а тут вдруг у тебя на руках оказывается восторженное дитя, и надо соответствовать. Он и соответствовал, как мог, а я ловила каждое слово и отчаянно верила. Скажет он «мне плохо» – и мне черно, скажет «я счастлив» – и я расцветала. Ещё больше, да, до потери лепестков. И старалась всегда делать так, чтобы ему было хорошо, хорошо, хорошо.

Особо подчеркну, что девственность моя оставалась при мне, физическая неискушенность не поддавалась описанию, и всё это «хорошо» помещалось в пределах эмоционального комфорта. Быть милой. Быть сладкой. Быть душистой. И честное слово, это не стоило мне ни малейшего насилия над собой, я и вправду была мила, сладка и душиста – по природе своей.

И сидели мы как-то, обнимались, ничто не предвещало, но я на всякий случай с тревогой сверила часы:

– Тебе хорошо?

Девочки, девушки, женщины…

И он ответил:

– Да. Хорошо… как слишком много клубники…

Я, понятно, затаила дыхание, и он пояснил:

– Очень люблю клубнику. До безумия. Ел бы и ел, килограммами. Но вот приносят с рынка ведро. И она такая лежит, пахнет, ты её ешь, ешь… А потом больше не надо.

– Больше не можешь?

– Нет, почему же, могу. Просто дальше будет не так вкусно. И живот потом заболит. Надо передохнуть.

Я была умненькая и всё поняла. И тем горше стало, потому что клубника не может перестать быть клубникой. Точнее, может, но тогда уж насовсем. А вот так, чтобы временно перестать быть сладкой и душистой, дать горечи, а потом снова, – нет. И я не перестала, и случилось у нас всякое, ещё много такого, о чём я рассказать не могу, потому что это история не только моя, но и того человека, которому я до сих пор благодарна за многое и за науку тоже.

До сих пор думаю, какой тут может быть выход. Наверное, не следует становиться очень подвижной клубникой, бегать за жертвой и закармливать её собой: попробуй меня! ещё! ещё! я же вкусная! будет хорошо! и ещё лучше! Этого не надо.

Нужно помалкивать, дозировать, быть аккуратной, даже если внутри причитает вечная девичья заплачка: «А почему-у-у? Почему нельзя просто любить, быть искренней, сладкой, душистой, если я и правда такая, и любви у меня столько – ведро!»

Но любовь – занятие для пары; если представить, что у вас не обед из шести блюд, и не игра, и не война, а, например, танго, станет проще. Нельзя же на нём, на мужчине, виснуть, – чтобы получился танец, придётся дать ему хоть немножечко свободы.

Ах, как говорил мне другой: «Она в постели обнимала меня слишком крепко и слишком прижималась – и я не мог с ней ничего толком сделать».

Ах, как говорил мне третий: «Я хочу почувствовать её тяжесть, а она переворачивается, как только прикоснусь».

И другие ещё что-то говорили про ветер, про воздух, который должен оставаться между мужчиной и женщиной. Ведь ветер – не пустота, это ещё одна возможность ощутить наполненность пространства. И всех их я очень внимательно слушала. Но на всякий случай предпочла человека, который не боится, когда клубники слишком много, – при условии, что она на него не бросается.

Котики

Среди странностей кошачьего поведения фелинологи описывают «мужской клуб» – когда несколько взрослых самцов собираются вместе на какой-нибудь лужайке и проводят там длительное время, никак не общаясь и не прикасаясь друг к другу, а потом расходятся. Зачем они так поступают, никто не знает.

Для меня этот феномен не составляет никакой загадки – любым самцам надо иногда побыть вместе, известное дело. Правда, человеческие мужчины в отличие от кошачьих не молчат. К сожалению.

И вы знаете, как сильно я люблю мужчин – конечно, чуть меньше, чем женщин, но даже больше, чем детей. Мужчины забавные, с ними бывает хорошо, и от них много пользы, их интересно трогать, а иногда даже приятно посмотреть.

Но встречается в их поведении некоторая особенность, которая доводит меня до белого каления. Слава богу, это не у всех и не всегда.

Давайте рассмотрим некий мужской клуб, когда котикам от тридцати до сорока и их связывает не менее чем десятилетняя дружба. Встречаясь, они чаще всего выпивают, хвастают и хвалят друг друга:

– Чувак, ты гениальный продажник, на тебе вся ваша гнилая контора держится.

– А ты копирайтер от бога, точно говорю.

Возможно, они говорят и о женщинах, но мне никогда не удавалось подкрасться достаточно близко, чтобы услышать. (Вы-то, конечно, смотрели специальный фильм и всё знаете, но я – нет, могу только предполагать.)

Иногда они спорят по глобальным философским поводам, но чаще между ними царит атмосфера любви и взаимного восхищения.

Они обычно выступают в устойчивых амплуа – Старший, Растяпа, Умник и Вася, Которого Бабы Любят. То есть их может быть гораздо больше, но я сейчас хотела про Васю.

Васю, значит, любят бабы. На возраст вы обратили внимание – котики наши все так или иначе несвободны, блудят по чуть-чуть, и только Вася отжигает без оглядки и с молоденькими.

И не реже, чем раз в год, он приводит в их клуб де-е-евочку. Де-е-евочку такую двадцатилетнюю, которая влюблена в него до изнеможения и покорности. Сначала он пропадает и где-то на стороне с ней резвится, а потом наступает следующая стадия, когда он её приводит, держит за пальчики и лучится, пожалуй, не меньше, чем она. Только её свет похож на чуть холодноватые апрельские утра, когда ещё снег не весь сошёл, и солнце, и я тебя так люблю, что сейчас умру, а он сияет довольством и лаской, как и положено котику.

Вся тусовка смотрит на них с умилением, даже не пытаясь вякать «сколько вас, таких, было». Рано. Да и сколько бы ни было, каждая из них – отличная забава.

Потому что постепенно наступает следующая стадия, когда котик устаёт лучиться, делается нервен и начинает исчезать в классической чеширской манере. Девочка не отводит от него потрясённого взгляда до последнего мгновения, пока не истает улыбка, и только после этого тревожно озирается по сторонам.

Его нигде нет. Кто все эти люди с сочувственными лицами, она знает – его… нет, Его друзья, прекрасные, честные, любящие: это копирайтер от бога, это гениальный продажник, а этот Васе больше, чем брат. На них лежит сияние Его любви, и они тоже Его любят, а значит, и ей они братья, и смогут понять и помочь.

Только не смейтесь. Но когда такое дело, и чашка, к которой он прикасался, лучше всех чашек на Земле, и его любимая музыка – лучшая, и книги, и удочка Milo, и фотоаппарат, а уж друзья-то и подавно. Лишь с ними можно вдоволь поговорить о нём, расспросить о его прошлом, разобраться, что произошло и как это исправить.

И тут-то я начинаю тихо приходить в ярость. Достаточно увидеть взгляд мудрого, чуть седеющего мужчины, который смотрит на девочку добродушно и жалостливо, как на подыхающую собаку. Ну, малыш, не надо плакать, малыш, это же наш козёл Вася… нет, мы все его любим, он прекрасен, но малыш… иди сюда, я тебя пожалею. При правильном подходе малыша успевают пожалеть двое, а то и трое добрых друзей, пока не опомнится и не уползёт, корчась от отвращения.

Нет, я обожаю юные счастливые компании, где всё – игра, все спят со всеми, и создание устойчивой пары скорее исключение, чем правило. Но здесь другое, здесь девочка только одна и живая, а эти мародёры-падальщики, которые с самого начала наблюдали и ждали, когда придёт их очередь, – нет. Но именно она для них – никто, мясо, свободно заменяемый персонаж, как в прошлом году была грудастая блондинка, а в следующем появится рыжая с большой задницей.

Нет, я не демонизирую мужчин. Нет, я не говорю, что все мужские компании построены по этому типу. Нет, не думаю, что это частое явление. Возможно даже, что это крайне редкий случай, который мне просто не повезло наблюдать раз, два, три, четырежды в жизни.

Но у меня до сих пор холодеет спина, когда я ловлю на какой-нибудь девочке этот жалостный взгляд взрослого мужчины и слышу вкрадчивое: «Ну, малыш, ну, не плачь, ты такая славная…»

Русалочка

Слишком заметно, как сильно мне нравятся женщины, и потому временами я получаю упрёки в том, что не люблю мужчин. Ах нет. Я испытываю к ним несколько хищную нежность, которую, должно быть, чувствует сытая полярная сова, когда, планируя на распростёртых крыльях над тундрой, видит храброго белого зайчика. «Зайчик, – думает она, – зайчик».

Вот и я всё больше планирую, а не мечтаю, и более смотрю, чем охочусь.

Было бы прекрасно так, на ленивых крыльях, переместиться в равнодушную зрелость, перестав воспринимать всё, что движется, как добычу, и лишь любоваться оттенками белого на белом, а питаться диетическими кормами из коробочки.

Когда-нибудь – обязательно.

Но уже сейчас я сыграю против своих и расскажу, от кого следует держаться подальше, даже если вы – не трепещущая дичь, а взрослый и гордый самец человека.

Самое опасное для вас существо – женщина в душевных томлениях. Всё ей не так, перец не сладок, яблоки не горчат, а лимоны не солёные. И это, разумеется, не потому, что она полоумная кукушка и не там ищет, а оттого, что душевная организация у неё тонка, планка задрана, а юбки, наоборот, целомудренно опущены. Там, под юбкой, у неё Женская Честь, а в декольте – Большое Сердце, а вовсе не пуш-ап или силикон, как вы могли подумать.

От обычной женщины, ищущей любви, она отличается прежде всего диспозицией. Другие могут открыто гулять в поисках приключений, или охотиться, сидя с в засаде с целью «как прыгнуть», или ломиться через кусты, медленно и шумно убегая. Но только она выберет самую тонкую ветку над водяной тропой и зависнет на ней в виде аморфной рефлексирующей биомассы. Максимум активности – это звуковой сигнал, жалобная песня о том, как её не понимают, и всё вокруг не то, и сама она никогда, не здесь и не о том.

И горе вам, идущему на водопой, если, проходя, вы как-то обозначите интерес, хоть словом, взглядом или чихом. Потому что от малейших вибраций ветка хрустнет и на вас обрушится это всё:

• нервность и слезливость;

• звериная неудовлетворённость имеющимися мужчинами;

• сосущая эмоциональная пустота;

• скука, полное неумение себя занять;

• сознание собственной исключительности; и ещё много неведомых жидкостей и липкостей. И всё это вы теперь обязаны утешить, удовлетворить, наполнить, развлечь и возвеличить.

Почему именно вы? Ну так «жил-был мальчик, сам виноват» – вы же посмотрели? сказали? чихнули?

То есть соблазнили, и теперь она отдала вам своё девство. Ерунда, что ей сильно за тридцать, да и не было ничего, всегда окажется, что «такое» у неё в первый раз. Со всеми, как всегда, а с вами – такое. И это, конечно, знак.

Фирменное свойство этой связи в том, что вы всегда будете чувствовать себя подлецом. Я не знаю, как они это делают (знала бы – пользовалась), но так выходит, что мужчина при ней всё время виноватый. Её отличает поразительная пассивность – и сама она вяленькая, и любую инициативу извне жестко наказывает: взялся – ходи, назвался – полезай, любишь – женись. Доброе слово в её адрес означает, что вы дали ей Надежду, Пообещали. Предложите ей работу – и при первых трудностях окажется, что раз вы её втравили, то несёте ответственность. Купите ей мороженое – и горло у неё заболит из-за вас. Хоп – ничего не сделал, только вошел – и уже опутан обязательствами по гроб жизни, и гвоздики с ушей свешиваются. Она превращает нормальных мужчин в безынициативных трусов с отбитыми руками. И именно она всегда жалуется, что о ней не заботятся.

Правда, она всё равно будет вас любить – такого подлого трусливого паразита. Собственно, только его она и может любить, и чтобы вы стали годным, ей придётся вас для начала немного обмазать желудочным соком и подтухлить, иначе не переварит. Но зато она вас никогда не бросит. Отличная новость, правда?

Так что бойтесь, бойтесь женщину слишком ранимую, всегда обиженную, у которой близко слёзы. И опасайтесь спрашивать, почему она плачет, – возможно, она плачет из-за вас.

Дама с собачкой

С тех пор как психолог одарила меня термином «отзывание либидо», я всё время представляю его, либидо, в виде маленькой чёрной таксы, весёлой и стремительной, которая вечно рвётся с поводка и несётся к цели, ведомая обонянием. Чувство быстро опережает у неё чувство долга, а нюх – мозги. Жизнь этой таксы была бы совершенно прекрасна, если бы не я, всегда готовая свистнуть и отозвать, и тогда она вешает уши и понуро плетётся к ноге – у меня очень воспитанная собака.

Попыталась сообразить, что должно произойти, чтобы я испортила животному охоту.

Я вообще невысокого мнения о людях, поэтому, пока они совершают какие-то мелкие глупости и пакости, такса скачет вокруг от умиления и подпрыгивает так, что уши у неё взлетают не в фазу с остальным телом. Когда глупости и пакости становятся крупней, я могу послушать инстинкт самосохранения и уйти, но собачка у меня совсем без башни, поэтому её придётся утаскивать.

Всякие пороки и слабости нас обеих вообще не беспокоят – человек несовершенен по определению, так чего же, и не спать с ним из-за пустяков? Он же нам нравится!

Но при этом я немедленно отступаюсь, если замечаю, что… как бы это сказать… что его такса не несётся нам навстречу. Именно поэтому для меня невозможна ситуация «я его хочу, а он меня нет, но я всё равно добьюсь своего». И я с некоторым ужасом читаю дамские советы «как соблазнить и заставить» – да если нас не хотят, то зачем нам оно? Что делать с человеком, который равнодушен? Да ничего, оставить в покое. Какая-то мало-мальски ценная история может произойти, если порыв обоюдный, без этого всё – скука и напрасная трата времени. Иногда можно пропустить момент, когда партнёр охладевает, но чутьё надолго не обмануть, и как только мы это замечаем, хвостик опускается, ушки волочатся по земле, уходим мрачные. В особо обидных случаях собачка вообще превращается в варежку.

Это не значит, что я не способна к романтической недоговорённости, флирту и тонким душевным движениям. Но пока мы ужинаем при свечах и беседуем полунамёками, мне забавно представлять, что сейчас делают под столом наши таксы.

И, конечно, было бы интересно классифицировать наших домашних любимцев. Итак:

Дама с таксой – см. выше.

Шапокляк, она же Дама с крысой, она же Гордая женщина – обидчивая до невозможности.

Варежка – девочка с воображаемым либидо. Тут главное быть терпеливым, делать вид, что тоже видишь щенка, и не наступать ей на варежку.

Дама с поленом – хм, ну это понятно.

Дама с бульдогом – хваткая, хищная, сексвооруженная.

Дама с совой – секс через голову.

Дама с котиком – с ней нужно больше флирта, меньше напора.

Дама с лисичкой – нуждается в приручении.

Дама с песцом – это очень, очень плохо.

Мытая шея

Есть известная байка, её часто рассказывают с различными завитушками, но суть сводится к одному: «Обещал в гости прийти, я нарядилась, шею помыла, сижу, жду его, а он не пришёл. Так и просидела весь день как дура с мытой шеей». Состояние «дуры с мытой шеей» в той или иной мере знакомо каждой из нас и богато на нюансы – мало ли чего нам приходилось ждать от мужчин и в чём обманываться. У меня есть три истории о разных женщинах и напрасных ожиданиях.

Мороженая рыбка

Одна Девушка лет двадцати переживала необыкновенно счастливый роман со взрослым – страшно сказать, тридцатипятилетним – мужчиной. Он был необременительно женат, любил семью, девушку тоже любил, но его большое прекрасное сердце по этому поводу совсем не терзалось – у них было время и место для встреч, а что ещё надо для любви? Съёмная квартирка на окраине стала приютом, островом, небесным шалашом, куда девушка каждый раз прилетала с другой московской окраины. С учётом двух пересадок и пары маршруток, дорога занимала два часа, то есть очень быстро, если всё время представлять, как ты сейчас войдёшь, на пороге уронишь шубку, потом потеряешь платье, а потом голову. Он начинал ещё в коридоре, и она прижималась щекой к белой шершавой стене – если не ошибаюсь, это называется «фактурные обои», но девушка точно о них не думала, а только чувствовала, как они холодят и царапают кожу. Потом они оказывались в постели, и она видела свои узкие белые ступни, которые он удерживал одной рукой на весу – вообще-то, как пленную курицу, но это, конечно, глупое сравнение. И ещё потом она лежала носом в подушку, сжимала ноги, вытягивалась в струнку, рыбкой – а он её всё любил и любил. Он её вообще хорошо и крепко любил, но ей хотелось другого. Нет, не на коленках. Ей хотелось, чтобы он любил её по-настоящему, по-человечески, чтобы как у людей, и жениться, и только смерть разлучила бы их. И ради этой любви она один или даже дважды в неделю надевала чулки, платье, шубку и сапоги и ехала на их благословенную окраину, где никогда не заходит солнце.

Вам сейчас покажется, что я чего-то не договариваю, – как же так, спросите вы, отчего же ты называешь только шубку, платье, чулки и сапоги, минуя прочие женские вещи – лифчик, трусы с начёсом, шапочку и варежки, ведь холодно же, как же так?

А так, отвечу я вам, а так – ведь он начинал ещё в коридоре, а девушка хотела, чтобы ему было удобно, чтобы он чувствовал, как близко под шубкой у неё сердце, и как вошла, сразу – вот, вот она вся. Вот горячая голая грудь в шерстинках от пушистого вязаного платья, живот, попа холодная, красные коленки в примёрзшем капроне, вот другое всякое – только люби.

И он правда очень её любил, не придраться. Чем меньше на ней было одежды, тем крепче, и её мороженые коленки, и тайные доступные места заводили его до невозможности, и он иногда понимал, что так и помереть недолго на ней, на бесстыднице. С каждой встречей она думала, что сейчас он уже не сможет из неё выйти и останется навсегда, а он думал, что, наверное, сдохнет, но хорошо-то как, господи. И любовь их всё росла, росла с самой ясной осени до тёмной зимы, весь октябрь, ноябрь и декабрь. И Бог её любил тоже, подгадывая с погодой, чтобы жар её тела не успевал остыть, пока бежит от дома до маршрутки и метро, а потом от метро и маршрутки до дома – их единственного настоящего дома, который они как-то у судьбы выпросили или украли.

А потом он, Бог, то ли устал, то ли просто отвлёкся, но стал январь и минус двадцать, а девушка всё бегала и бегала, и вся была огонь, под её ногами снег таял и распускались цветы – крокусы.

Но однажды утром она не смогла встать, потому что у неё отвалилось ползада. Это из анекдота, но на самом деле в её спину, узкую спинку с прелестным прогибом, пушком и ямками над ягодицами, внезапно вонзили раскалённый стальной прут (примерно 8 мм, ГОСТ 259088). И боль от этого оказалась страшной, но всё же не горше, чем когда они разъезжались после любви. И она её почти не замечала и плакала три дня вовсе не поэтому.

Потом девушка поправилась, и что случилось дальше, мне неизвестно.

Но я, конечно, уверена, что у них всё сложилось хорошо. А как же иначе?

Маска

Одна Женщина, ужасно деловая для своих тридцати пяти, вступила в романтическую связь с не менее деловым мужчиной. Время от времени они перекраивали расписания так, чтобы освободить четыре часа и поехать вместе в кино. Там они смотрели комедии и лопали поп-корн, как подростки. Или шли в парк и подолгу гуляли, изредка осторожно целуясь под фонарями. А в другие дни ходили в ресторан и чинно ели утиную грудку под инжиром. Другие скажут – удавиться от тоски, но Одним Женщинам часто хочется странного. Эта была полностью довольна ситуацией и ценила своего знакомца больше, чем постоянных любовников, на которых времени хватало не всегда, а на него – пожалуйста.

Единственный пустяк осложнял её жизнь.

Не реже, чем дважды в неделю, мужчина звонил по утрам и ласково сообщал, что сегодня вечером у него появилось окно и не встретиться ли им, когда такое дело? Она, даже если была занята, сразу отвечала «да» – потому что у них сложились эксклюзивные отношения, которые не с каждым и нечасто. Она всякий раз готовилась – не бежала к косметологу, как перед важными переговорами (работа дамочки была из модной глянцевой сферы, где внешность имеет значение), но всё же ближе к моменту Х делала маску. Такие, знаете, одноразовые маски с какой-нибудь плацентой овцы, буквально пять баксов за пакетик, а эффект обеспечен часа на три – именно на тот сложный период, когда (и если!) придётся целоваться под фонарём при самом невыгодном освещении.

И она лежала двадцать минут с этой подсыхающей штукой на физиономии, представляя себе вечер и тихонько улыбаясь («а я ему скажу… а он мне… а я ему, а он, а он…»), потом умывалась, раскрашивала посвежевшее лицо, одевалась, набирала его номер, пару минут слушала, вежливо отвечала «ничего страшного» и вешала трубку. Потому что у него внезапно – по экстренным, конечно, причинам – менялись планы. И случалось это примерно в трёх случаях из пяти. Из месяца в месяц.

Дело было зимой, и к марту у этой женщины стала очень хорошая кожа, но нервы ни к чёрту. Она звонила подруге и дрожащим голосом рассказывала, что он опять, а она из-за него свиданку отменила – настоящую свиданку, с сексом! – и уже три недели, как дурочка без подарка, потому что все свободные вечера он бронирует, да не использует.

– Но, понимаешь, у нас настоящая особенная дружба! Если бы мы просто спали, я бы уже давно сказала, что у меня его необязательность во где сидит. А так – нет, не могу, не те отношения. И он же от меня не требует освобождать вечер, просто спрашивает, я сама соглашаюсь, сама и виновата…

В конце концов, подруге надоело слушать однообразные причитания с неизменным рефреном «а я уже маску сделала!» – почему-то именно этот факт превращал обычную приятельскую встречу в тщательно подготовленное Мероприятие, – и она попросила женщину в следующий раз перезвонить не раньше, чем они уже переспят и начнут нормально договариваться.

С тех пор она больше не объявлялась.

Но я, конечно, уверена, что у них всё стало хорошо. А как же иначе?

Молескин

Одна Женщина очень любила свою работу… тут я задумалась, это может быть та же Одна Женщина, что и в предыдущей истории? Пожалуй, нет, та в большой фирме, а эта более самостоятельная и более незащищенная, скорее работающая по договорам, а не сидящая на окладе.

И эта женщина познакомилась с неким человеком, о котором много слышала как о большом специалисте в смежной деятельности. У него было туристическое агентство, а она писала о путешествиях для специализированных журналов и всё время искала идеи. И чаще всего именно его компания предлагала самые интересные поездки, но женщине всё как-то не удавалось с ним подружиться. И вдруг.

Обменялись визитками, и буквально через пару дней он позвонил и пожелал встретиться, обсудить одну мысль, «которая, возможно, её удивит». И добавил, что задаст не совсем приличный вопрос.

Боже, как она ликовала. Только усилием воли сдержалась и не сказала «завтра!», а смогла договориться на конец недели. Она предпочитала получать деловые предложения по электронной почте – так проще сохранять информацию, но понимала значение личной беседы, да и вообще, так давно думала об этом контакте, что не до капризов.

Остаток времени она мечтала. Ну да, как другие женщины мечтают о свиданиях, она грезила о работе – вот он предложит ей написать о сафари… или нет, это слишком просто для их агентства. Участие в археологических раскопках? Паломничество в Тибет? Экстремальная высадка на острова? Она листала профессиональные рассылки, пытаясь сообразить, какие направления сейчас раскручиваются и зачем она всё-таки понадобилась этой компании, где и без того хорошо с рекламой. Но всё-таки конец года, спешное освоение остатков бюджета, планы на новый – мало ли, какой шанс. Ведь «неприличный вопрос» наверняка про деньги: когда речь заходила о серьёзных проектах, потенциальные партнёры не раз пытались выяснить её «финансовые ожидания», не называя своих цифр, потому что осторожничали и прикидывали, как бы не переплатить, но и не спугнуть скупостью. Это была обычная, но увлекательная игра.

Наступил тот самый день.

Она нарядилась очень тщательно, надела какие-то вещи, призванные сообщить миру о её креативности, мобильности, открытости для всего нового и о деловой надёжности при этом. (Тут нужно её извинить, потому что творческое всё-таки существо, которое всерьёз верит, что можно «правильно одеться», «правильно построить беседу» и «произвести впечатление».)

Вечером явилась точно в срок, а мужчина уже ждал, попивая аперитив.

Она старалась не показать волнения, но всё равно совершила ряд быстрых движений, которые выдавали с головой: села, достала из сумочки молескин и скромную хромированную ручку Cross, футляр для очков и айфон. Вызвала на экране календарь, нацепила на нос очки и открыла блокнот:

– Страшно рада, что вы позвонили! Мне очень интересно то, чем вы занимаетесь. У меня сейчас плохо со временем, но я посмотрю, что можно сделать. Только должна сразу предупредить, что все цифры и сроки мне лучше присылать на мейл. Я, конечно, запишу, но потом дублируйте в почту, пожалуйста, – и выжидательно посмотрела на него сквозь простые стёкла.

У него было крайне сложное выражение лица.

Не знаю, может, он неправильно истолковал её профессиональное восхищение или вообще был самоуверенным типом, привыкшим сразу брать быка за яйца, но его «идея» касалась вовсе не работы, о чём он тут же и сказал. Он хотел всего лишь с ней переспать.

Вы-то, наверное, и раньше догадались, а она – нет, для неё это было немного слишком внезапно.

Женщина ещё несколько мгновений тупо смотрела в календарь, автоматически высчитывая, когда у неё будет время на «этот проект». Потом выключила айфон. Захлопнула молескин и убрала в сумку. Сняла очки и опять посмотрела на мужчину – с не менее сложным лицом.

Её охватило непередаваемое изумление собственной недогадливостью, а потом стало смешно, когда вспомнила, какие строила планы на этот разговор. И самую малость обидно.

Что случилось дальше, мне неизвестно.

Но я, конечно, уверена, что у них всё сложилось хорошо. А как же иначе?

Не пиши ему!

Бархатные ушки

Знаете, что забавно? Когда речь идёт о жизни вообще, то я всегда за то, чтобы преодолевать трусость. Повернуться лицом к своему страху, кинуться к нему навстречу и убедиться, что перед тобой всего лишь призрак. Никогда не умела отличать постыдную слабость от интуиции, а потому, даже испытывая тревогу перед будущим, встревала в рискованные затеи – «по ходу разберёмся».

Но в смысле отношений постепенно пришла к выводу, что в любви медаль «За храбрость» выдаётся посмертно, по крайней мере женщинам. Так уж выходит, что если вы были инициативны и смелы, то, скорее всего, с берсеркерским воплем пролетите не только сквозь собственные страхи, но и мимо цели.

Не пугай охотника, как говорит одна моя подруга.

Никогда не бегай за мальчиками, говорила мама.

И не надо приносить мячик.

Это уже я говорю. Одно дело – теннис, когда каждая подача красиво и упруго отбивается, а другое – игры с маленькой и запредельно дружелюбной собачкой. Мужчина не глядя швыряет мячик, а стерегущая такса пулей вылетает из угла, хлопая ушами, подпрыгивает, ловит и приносит ему обслюнявленную игрушку. Умилительно – ужас. Но, девочки, это антисекс какой-то.

Не пиши ему!

Я знаю, когда это делаешь, изнутри кажется, что из угла вы выходите стремительно, но эротично, от вас веет непобедимой женской силой и мощью, и вы берёте его за грудки и страстно целуете, как в рекламе дезодоранта.

Ага. Только уши придерживайте, чтобы так не хлопали, а то пафос момента снижается.

Можно же я не буду разъяснять, когда вы «отбиваете подачу», а когда – «приносите мячик»?

Скажу только, если остро чувствуете, что не надо ему сейчас звонить и равнодушным голосом совершенно без задней мысли спрашивать, как дела, то и не звоните. Нет, смс тоже не надо. Сию минуту на вас нападёт весёлая удаль, и вы уверитесь, что одно сообщение ничего не значит, – не надо, держите себя за ошейник.

«Говард говорит отцу: “Бет не стоила мне ни пенса. Ни одного усилия, даже танца. Почему я прошу только сигарету, они мне уже “останься”? Ослабляю галстук, они мне уже “разденься”?» – это Верочка Полозкова.

Да, мужчины читают ваши «невинные» знаки так прямолинейно, потому что на самом деле вы это и имеете в виду. Увы, тут некстати наступает редкое половое взаимопонимание.

Не знаю, может, у меня амнезия, но не припомню, чтобы мне удавалось на кого-нибудь напрыгнуть и завоевать – с тем, чтобы результат закрепился и в конечном итоге остался положительным. Давать, конечно, давали, куда бы они делись под таким напором, но никогда в итоге не получалось любви. А с теми, кому удавалось как следует на меня наохотиться, – о да.

Так что маменькин наказ при всей своей банальности вполне рабочий.

Насчёт таксы – настолько, знаете, запал образ, что, когда в ролике очередная сильная женщина, отправляясь на штурм мужчины, решительным жестом отводит с лица и отбрасывает назад волосы, мне всё чудятся эти беззащитные коричневые бархатные ушки.

«Предлагаю переодеться дятлами»

Око Саурона во «Властелине колец» всегда напоминало мне женский половой орган. Наверное, снижение образа вызвано тем, что фильм я смотрела раз двадцать и всё в переводе Гоблина, – выносить пафос оригинала у меня силы слабые. И потому пылающая щель, зыркающая в поисках кольца, вызвала исключительно низовые ассоциации с матримониально озабоченной дамой, непрерывно сканирующей и контролирующей пространство, – не несёт ли ей кто жениться.

Это было лирическое отступление в мою пользу. А теперь будет нежно и понятно.

Однажды я писала для какого-то журнальчика колонку о растлевающем влиянии мобильных телефонов на женскую психику прежде всего.

Они, видите ли, порождают гигантскую иллюзию, что можно контролировать ситуацию. Мой мужчина уехал, позвоню ему семь раз и решу, что всё в порядке. При этом отключается атавистическое чутьё, которое подсказывает, что на самом деле никто ничего не гарантирует: человек повесил трубку и немедленно попал под лошадь или на него из-за угла напрыгнула любовь всей жизни с горящим оком Саурона наперевес. Никто не может пообещать нам, что, если пять минут назад всё было в порядке, ситуация сохранится на следующие пять минут, час или сутки.

А еще мы утрачиваем способность ждать. Раньше-то, бывало, уедет такой в командировку, протрясется три дня в поезде, потом пришлёт телеграмму – доехал. Через неделю опять добредёт до почты и позвонит – жив. А которые геологи, тех месяцами ждали без вестей и ропота. В этом было какое-то смирение, с одной стороны, и освобождение – с другой. Звонит – не звонит, вернётся – не вернётся, а жить надо. Великий навык ждать по-человечески, отличающий женщину от хищника, – не сидя в засаде, но продолжая жить.

Зато мы избавились от напрасной надежды, что «если не звонит – необязательно не хочет». Глупо думать, что у человека «просто нет возможности» с вами связаться, когда под рукой мобилка, электронная почта, скайп и три аккаунта в соцсетях. Захотел бы, нашёл способ (пока живой).

И ещё маленькая потеря – неопределённость романтического свидания. Вот это вот под фонарём: придёт/не придёт, «давайте в четверг в шесть на углу» и «ах, я там была, но перепутала улицы». До чего же это было чертовски мило. А теперь я даже не знаю, как нужно извернуться, чтобы хоть что-то в любви произошло внезапно. Ну, кроме как попасть под лошадь.

Цель моя не в том, чтобы пересказать старую колонку или проклясть сотовую связь. Я хотела сказать: девочки, не зыркайте. Не вглядывайтесь в пространство, не летит ли где ваш дятел, – око покраснеет и заслезится впустую. К тому же им, дятлам, тревожно – они чувствуют ваш напор и поиск. Лучше отведите глазки и почитайте книжку, и пусть он придёт внезапно.

Не пиши ему

Дали почитать Гавальду, «Просто вместе» очаровательна, а «Утешительная партия игры в петанк», которую только начала, грязновато написана (или переведена). Но именно в ней я встретила простой диалог:

«– Почему ты не бросишь его?

– Наверное, потому что я ему не нужна».

Пожалуй, это самая короткая формула несчастливой любви, главный крючок, о который мы вечно рвём свои колготки.

С ним вообще ничего нельзя сделать – потому что ты ему не нужна. Осчастливить, обидеть, «призывно убежать» не получится – потому что он не смотрит в твою сторону. Его даже нельзя бросить, ведь для этого сначала нужно взять в руки, а он не даётся.

Единственное, что можно, – оставить в покое. Но невыносимо, ведь самая противная человеческой природе вещь – это отступиться без результата. Пытаться, осаждать, тратить дни и месяца, а потом вдруг, не одолев ни одного рубежа, развернуться и уйти? Редко кто до такой степени не победитель, чтобы опустить пустые руки. И потому каждый потраченный день, очередное разрывное (ударение на втором слоге) письмо, выпрошенная встреча умножают сумму вклада в безнадежную ситуацию и тем повышают её ценность.

Я уже забыла, как это всё-таки кончается, как отступаются женщины. Наверное, влюбляются в кого-то другого или полностью выгорают для всех. Но пока, пока что-то ещё живёт и теплится, нужна большая сила духа, чтобы просто перестать. Не писать ему проклинающего, покорного, смешного, благородного, какого угодно письма, не дефилировать в поле его зрения вся трагическая и в чёрном, не поворачиваться аппетитным задом, очень медленно удаляясь. И даже не исчезать, неторопливо растворяясь в воздухе, в тайной надежде, что он заметит твоё отсутствие и затоскует.

Нет, всего лишь перестать лезть к человеку без расчёта на его реакцию. Сказать себе однажды «не пиши ему».

И не писать.

И вот ещё что.

Однажды приснилось, будто я предложила мужчине, который мне нравится, секс. А он так же прямо отказался. И меня накрыло потрясающее ощущение. Я хотела сказать ему нечто, сглаживающее ситуацию, такое, что мы все говорим, получая отказы в рабочем порядке или просто в магазине, когда не находим «такой же, но с перламутровыми». Например, «ничего, в другой раз». Или предложить компромисс, привести аргументы в пользу своего предложения, то есть использовать методы, которые обычно применяют, чтобы сохранить лицо.

Но в вопросах любви ничего этого нет – ни компромиссов, ни аргументов, ни сохранённого лица. Есть только «да» или «нет», и во втором случае невозможно никакого продолжения беседы. Кивнуть и уйти. Но запрещённые слова едва не придушили меня во сне, и я проснулась с жестокой и необъяснимой ангиной.

Синдром комодского варана

В начале любви есть прелестный период, когда один, чаще всего женщина, хвостиком бродит за другим (особенно сразу после секса), стараясь не терять из виду, – на кухню, из комнаты в комнату, по инерции приходит даже под дверь туалета. На секунду опоминается и с некоторым усилием возвращается в спальню – ждать. Прекрасно помню это состояние: таскаешься за ним, как варан за укушенным, не отдавая себе отчёта в происходящем. Потому что без него всякое место пустеет и ты всего лишь перемещаешься туда, где свет. Если вежливо попросить вашего варанчика посидеть спокойно, он, конечно, потерпит, но не сможет толком ничем заняться, а будет искоса посматривать на дверь, ожидая. И в этом нет ничего ужасного, более того, если вас такое поведение вашего партнёра бесит, то, может, вам лучше не продолжать эту связь. Не люблю ставить диагнозы на расстоянии, но если вас уже сейчас раздражают его естественные реакции, то дальше будет только хуже.

(Кстати, дети тоже себя так ведут, и не надо злиться и орать: «Тебе что, делать нечего?» Поверьте, попозже он научится находить себе развлечения, это сейчас он вас слишком сильно любит, а к подростковому возрасту пройдёт.)

Другое дело, когда люди прожили вместе много лет, а один кто-то всё варанит и варанит. Нет, понятно, что это продолжает случаться после некоторой разлуки – соскучился, бывает. Но по большому счёту у крепкого брака иные радости, кроме ежесекундного созерцания друг друга. Когда всё хорошо, получаешь удовольствие от того, что у вас выстроено общее пространство, где для каждого есть возможность уединения, но вы при этом остаётесь парой. Появляется странное удовлетворение от уходов и возвращений – легко отпускать, если уверен, что к тебе вернутся. Значит, у вас дом, а не тюрьма.

Но когда человек из года в год нуждается во всём вашем внимании каждую минуту, это несколько тревожно – наводит на мысли о недоразвитости личности или о манипуляции. Вы же, получается, негодяй – всё время недодаёте мяса любящему существу.

И совсем плохо дело, когда выясняется, что любовь прошла, а он всё ходит и ходит. Теперь у него взгляд раздражённого наблюдателя, выискивающего, к чему бы придраться, и как-то сразу вспоминаешь, что комодского варана интересует только одно – когда укушенный сдохнет.

Одинокие и одиночки

Это разные понятия, и я легко их отличаю.

Одинокими называю людей, живущих в физическом одиночестве, – без семьи, не имеющих поблизости родственников и толпы друзей. Бывает, они довольны своей долей, бывает – не очень. Во втором случае это довольно грустная история. Потому что существование в паре здорово ошкуривает каждого из нас, сглаживая странности поведения и откровенные заскоки. А без партнёра своеобразие манер и характера постепенно расцветает настолько, что если человек рядом и появится, выжить ему будет сложно. Ведь чувства – чувствами, но если кто привык уж сколько лет спать посреди кровати, ставить чашку вот сюда и только сюда, ложиться ровно в десять вечера (или в пять утра), никогда не открывать окон (или круглый год не закрывать) – неважно, пустяки в целом, то потребуется большая любовь и много маленьких усилий, чтобы в его личном пространстве нашлось место кому-то ещё.

Одиночки – это совсем про другое.

Чтобы ощущать себя одиночкой, совершенно не обязательно избавляться от друзей и вырезать под корень семью. Нужно лишь сохранить с подросткового периода обрыв над морем внутри себя, а на плечах – чёрный плащ, и не тот, что «ужас на крыльях ночи», а байронический. Плащ, в который можно завернуться и стоять на ветру на своей внутренней скале, там, где холодно и куда никому не долезть даже в обвязке, с кошками и ледорубом. Для такого человека нет никакого «мы», он решает только за себя, ориентируясь на собственные обстоятельства, не принимая в расчёт ни нужду ближнего, ни его помощь. Потому что они ближние, но не близкие.

При этом, понятное дело, семейные и прочие связи никто не отменял, но они всегда слабей того ветра, который закручивается у него внутри.

Одиночка – тот самый мужчина, который говорит: «У меня родился сын» и не упоминает о его матери; та женщина, рассказывающая после поездки «я ходила» и «я видела» – даже если это было свадебное путешествие. Человек, неважно какого пола, который удивляется, когда после нескольких лет плотного общения слышит о себе из уст знакомого: «Это мой друг», – как друг? уже? мы же всего лишь встречаемся, разговариваем, ходим друг к другу в гости… и всего четыре года… Тот, кто не совсем уверен: «Если мы уже полгода трахаемся раз в неделю, можно ли сказать, что у нас отношения?»

Но далеко не всегда трагический одиночка в кругу семьи и друзей обычный эгоист.

Не пиши ему!

Как при большом волевом усилии одинокий человек может поумерить проявления своей индивидуальности в быту, чтобы стать более комфортным для любимого существа, так и одиночка способен обуздать байронические порывы и держать в уме наличие ближних. То есть первая реакция у него всё равно будет про «я», но потом он может сделать усилие и подумать про «мы». Если захочет. И если сможет.

Потому что происходящее с ним – это не обязательно пустые подростковые горевания, ему действительно тесно и душно там, где другим тепло и счастливо.

Я, честно, не очень понимаю, откуда сгусток сиротства внутри у благополучных в целом людей, что с этим делать и надо ли.

Когда я выложила в блоге запись про комодского варана, кто-то написал, что «личное пространство» – надуманное явление, происходящее от недостатка любви. Меня, помнится, затошнило от ужаса. Я вдруг представила такого человека, уверенного в правах любви, рядом с одиночкой. Таскающегося по пятам, заглядывающего в глаза, требующего отчёта о каждой мысли, промелькнувшей на лице, и о каждом чувстве. Уж извините мне гадливое шипение причастий – был напуган.

Слишком живо вообразила ад, который легко устраивается на ровном месте и от добрых побуждений.

Поэтому, пожалуйста, когда человек говорит вам: «Я очень одинок», не принимайте это как руководство к немедленному спасению. Уточните, он жалуется или хвастает? Перед вами одинокая душа, тоскующая о паре, или тот, кто лишь констатирует своё внутреннее состояние? В конце концов, там, на скале и в плаще, не всегда плохо. Свежо, отличный вид, иногда волны до неба, а иногда бриз и барашки.

Не спешите звонить 911, вдруг он не «слезть не может», а просто там живёт.

Пока писала, придумала майку с надписью «Я 1ok!». Я одинок, и у меня всё о’кей.

«На кого ты меня променял?»

Почти каждая брошенная женщина позволяет себе это недостойное высказывание: «Видела его новую девушку – в подмётки мне не годится, как он мог?!»

Действительно, как? Не может быть, что самооценка ваша неадекватна или вы дура-дурой, а новенькая, напротив, умна, душа-человек и обаятельна. Нет, давайте сразу договоримся, что вы-то у нас красотка, а она фу-фу-фу.

Но он всё же предпочёл её, ходит за ней по пятам, потом женится и годами преступно счастлив.

При некоторой неуверенности в себе легко впасть в депрессию оттого, что даже это чучело оказалось желанней. Подруги, конечно, заклеймят мужчину идиотом, и только самая неприятная из них скажет: «Просто она ему подходит больше». И вам, конечно, захочется понять, почему.

Тому возможна тысяча причин, но я предлагаю сегодня рассмотреть всего одну – секс.

Давным-давно мой друг завёл себе отвратительную девушку со стёртым лицом и множеством недостатков. Я позволила себе несколько слов, в частности, спросила, что он нашёл в этом ушастом чудовище – головные отростки у неё были действительно знатные. И тут милый друг сделал козлиное лицо и мечтательно сказал:

– Знаешь, её за уши берёшь, так и… – дальше следовало пояснение, в процессе которого он чуть не пустил слюну от вожделения.

Понимаете? Вы можете мыслить с человеком на одной волне, разделять его художественные вкусы и философские воззрения, можете даже исполнять в постели любые пожелания, которые он способен высказать, но хрена вы догадаетесь, что всё сознательное детство он мастурбировал чебурашкой.

Вы из последних сил накачиваете безупречную фигуру, а мужчина уходит к жирной корове, потому что свой лучший оргазм находит между пятой и шестой складками её живота. Вы всегда идеально эпилированы, а у неё ноги в шерсти, но её маленькая ступня почти полностью помещается у него во рту. Не пересказать, сколько сочных красавиц бывают брошены из-за анемичного создания со взглядом жертвы, потому что она похожа на девочку. Причём брошены законопослушными мужчинами, ни разу не взглянувшими на ребёнка с вожделением, но именно поэтому.

Попробуйте кого-нибудь из них допросить, и в лучшем случае вам скажут, что новая девушка в постели «ооооо», но, вероятней всего, это лишь ему с ней «ооооо», вряд ли она с детства тренировалась в заглатывании гастроскопа или умеет завязывать черенки вишен вагинальными мышцами. Так что не спешите удалять миндалины.

И, уж конечно, не спешите обзываться извращенцами. Истоки тайных желаний чаще всего остаются тайной для самого человека. Вряд ли какой женщине придёт в голову, что ей нравятся волосатые самцы, потому что свой первый оргазм она получила, тайком читая «Галиани» Мюссе, как раз на моменте с догом. Или не знаю, придумайте что-нибудь другое, столь же неаппетитное. Секс – слишком тёмная вещь, чтобы вам было приятно отдать себе отчёт в играх вашего подсознания.

Для меня, например, остаётся загадкой главное сексуальное противоречие моей жизни. Меня всегда прельщали худые тридцатилетние брюнеты выше метра девяносто – я считаю их самыми прекрасными существами на земле, не считая кошек, и готова смотреть на них часами. Смотреть. Потому что годы бессмысленных опытов показали, что больше ничего с ними делать не нужно, толку не будет. А будет – с мужчинами за сорок, которые весят в два раза больше, чем я (и отнюдь не за счёт роста), без явных признаков интеллекта в лице и манерах. И пальцы чтобы короткие (тут они все посмотрели на свои руки).

И я, честно, не понимаю, нравятся ли они мне, потому что такое живёт у меня дома, и я уже привыкла его хотеть, или оно потому и живёт у меня дома, что нравится. Не желаю ничего об этом знать, загадки во тьме.

(Ой. Если какой-нибудь высокий брюнет моей юности вдруг по случайности меня читает, то, милый, к тебе это не относится. Ты был ослепительным исключением, идеальным любовником, разбившим мне сердце навсегда, но все остальные, да, никуда не годились.)

Возвращаясь к вопросу об экзотических мужских предпочтениях. Вовсе не обязательно быть толстухой, дистрофиком, карлицей или альбиносом, чтобы от вас теряли голову на годы. Наверняка найдётся абсолютно нормальный юноша, который с ума сойдёт от вашей классической красоты и совершенного тела. И от вашей родинки на левой груди, точно такой, как у его старшей сестры.

Возвращенцы

С тех пор как у меня завёлся блог и круг общения, хотя бы и сетевого, стал заметно шире, я стала лучше о себе думать. Не в плане «чем больше узнаю людей, тем больше люблю себя», а просто раньше казалось, что проблемы мои какие-то дикие и я не понимаю самых простых вещей, которые всем остальным женщинам внятны.

А оказивается, как говорил мой двоюродный братик, поднимая палец, а оказивается, что все влипают в одни и те же тёпленькие гудронные лужи, все мучаются одинаковыми проклятыми вопросами. («Никогда не говори “все”, говори “многие”» – вторая заповедь блогера.) И самый проклятущий из них вот какой: те, кого мы любили и с кем потом расстались – не важно, по чьей инициативе, но по их вине, – зачем они возвращаются? (даже так —?!)

Человек, который год или пять лет назад разбил тебе сердце, от которого уползла в слезах и соплях, ненавидя или прощая – не важно, которого не забыла до сих пор, как нельзя забыть удалённый аппендикс, хотя бы из-за шрама, даже если всё зажило. Который ясно дал понять, что всё кончено. Зачем – он – возвращается? Раз в месяц или в полгода, но ты обязательно получаешь весточку. Эсэмэску, письмо, комментарий в сети, звонок. Он хочет всего лишь узнать, как дела, похвастать очередным успехом, позвать в кино, переспать или снова послать меня к чёрту.

Я не могу, я всю жизнь подыхала от недоумения, и не я одна страдаю, потому что ну всё уже, всё – он десять раз с тех пор женат, и я дважды замужем, гадости все друг другу пересказаны, извинения принесены. Я давным-давно равнодушна, мне до сих пор больно.

Такие дела, милый, такие дела – если бросить этот тон и забыть почившего Воннегута, – всё сводится к противоречию: «я давным-давно равнодушна, мне до сих пор больно». Неубедительно? Но это именно то, что я чувствую.

Полюбив, мы открываем доступ к своему сердцу, односторонний канал на сколько-то мегабит, который заблокировать невозможно. И каждый, давно не милый, отлично чувствует линию и раз от разу набирает номер, чтобы спросить: «Хочешь в кино?» И я отвечаю: «Я не хочу в кино. Я хотела прожить с тобой полвека, родить мальчика, похожего на тебя, и умереть в один день с тобой. А в кино – нет, не хочу». Вслух произношу только первые пять слов, но разговор всегда об одном: он звонит, чтобы спросить: «Ты любила меня?», и я отвечаю: «Да». Да, милый; да, ублюдок; просто – да.

Я давным-давно равнодушна, мне до сих пор больно. Я до сих пор выкашливаю сердце после каждого коннекта. Не знаю, как сделать так, чтобы они, возвращенцы эти, перестали нас мучить. Можно быть вежливой, орать, не снимать трубку, но в любом твоём деянии (действии или бездействии) он всё равно услышит ответ на свой вопрос: «Ты любила меня?» – «Да».

В покое оставляют только те, кого не любила. Точнее, если они и звонят, то этого просто не замечаешь. Вывод напрашивается, и он мне не нравится. Может, самой слать им эсэмэски раз в месяц? Расход небольшой, покой дороже: «Я любила тебя». Уймись.

Возвращенцы-2, Другие Возвращенцы, Возвращенцы навсегда…

Мне, как существу маленькому, но внутри себя царственному, давно пристало обзавестись титулованием вроде Ваше Высочество или Ваша Честь, и я думаю, что больше всего подошло бы Ваша Нелепость. Только благодаря общей абсурдности окружающего мира меня не вытесняет из него, как пузырёк воздуха из воды. К счастью, в нашей реальности достаточно лакун, где найдётся место для таких, как я. А может, мы наблюдаем проявление божьего милосердия, пока не разобралась.

И потому бывает неловко узнавать, что кто-то считает меня образцом женской рассудительности: становится тревожно за этих людей – то ли они чудовищно думают о женщинах, то ли о рассудке вообще. С другой стороны, и у меня случаются кризисы авторитетности, и не реже, чем раз в год, я избираю какого-то кумира, который понимает и умеет всё, и начинаю оголтело копировать его тактические приёмы, не очень-то заботясь, чтобы адаптировать их к собственной стратегии. К счастью, это быстро заканчивается.

В основном моя жизнь проходит в череде невротических откровений: «внезапно» узнаю очевидное то о себе, то о других и не устаю радоваться. Недавно поняла, что фразу «я хочу об этом поговорить» использую не в контексте коммуникации – «хочу обсудить нечто с вами», а исключительно как повод для трансляции – «хочу проговорить вслух/написать». Тяга к диалогу исчерпывается формулой «скажи и дай сказать другому», но не «поделись сокровенным».

Или однажды читала в Живом журнале нехитрое девочковое сетование: почему, когда некто всего лишь симпатичен, запросто приглашаешь его встретиться и легко принимаешь отказы, а если интерес особый, то и позвать тяжело, и отказ ощущается как отвергание.

И меня это наблюдение сразило: насколько удобней была бы жизнь, если бы я всегда помнила о таком свойстве человеческой психики. Не терзала бы часами телефон, стараясь написать особо безразличную эсэмэску, не рушилась бы в холодную тоску каждый раз, когда мне отвечали: «Сегодня не смогу». Всего-то и нужно – каждый раз вспоминать, как сама лениво листаю список контактов, выбирая, с кем сегодня пить чай, и как спокойно не соглашаюсь куда-то ехать, если чаю вдруг не хочу.

Действительно, когда испытываю к кому ровное расположение, то отказы просто выбрасываю из головы, они не накапливаются в трагическое «он не хочет меня видеть!». Сегодня не смог, через неделю не смог – так и я способна сорваться по звонку не чаще, чем раза три в месяц. Более того, если кто-то из моих «прохладных» друзей (к их числу отношу и давних перегоревших возлюбленных) действительно больше не захочет меня видеть никогда, ему придётся сказать об этом открытым текстом, иных сигналов не пойму – я же на него не настроена, чтобы уловлять всякое движение души. И мне тогда, в свою очередь, придётся удалить его координаты из всех записных книжек, иначе могу тупо забыть и через год снова случайно спросить, не хочет ли он чаю и поболтать.

В связи с этим откровением поняла, что на мученический вопль «почему они возвращаются?!» есть ещё один ответ, совсем уж обидный: от равнодушия. Не то чтобы они совсем беспамятные дебилы, факт отношений зафиксировали, но не придают ему особого значения. И вот они просматривают контакты, выбирая подружку на вечер, и вдруг вспоминают, что по этому телефону им так прекрасно давали какое-то время назад, и почему бы не попытать счастья ещё разок? А услышав в трубке надрывное «нет!!!», недоуменно пожимают плечами и забывают ещё на пару лет.

Чёрт, очень неприятно это признавать, но похоже на правду, никаких мифических каналов и линий, я ведь и сама такая – если не заинтересована.

Шоколадная медалька первой степени

Я всегда любила храбрых, но интересно понаблюдать, насколько с течением времени меняется моё представление об этом качестве.

Понятное дело, сначала идеалом считался д’Артаньян, рискующий своей дурацкой жизнью по всякому дурацкому поводу. Позже, когда стала девицей, оценила смелость в обращении с женщинами и с законом.

А дальше был некоторый период под лозунгом «измени свою жизнь», изнутри весьма трагический, а теперь классифицируемый как «имей мужество сделать то, что я хочу».

Поясню. Допустим, случился адюльтер, оба несвободны, но любовь-любовь. Ей двадцать пять (+/– несколько лет), она девочка-никто, совершить рывок и уйти из семьи кажется невероятным героизмом, но она готова. А он, а ОН чего-то медлит и тянет, хоть и старше, и вполне самостоятельный. И девочка, в конце концов, начинает злиться, обвинять, изъясняться в терминах «трусость, инерция, лень», потом устаёт, записывает мужчину в подлецы и уходит, разочарованная и в слезах. «Не храбрый».

Господи, какие же мы милые в этот момент. Всё кристально – меня любит, её, видимо, нет, так чего время теряем? Только из-за недостатка твёрдости у подкаблучника этого, не иначе.

По сути же, именно она пытается переломить мужчину о своё прелестное колено. У него, может быть по случайности, имеется какой-то долг по отношению к жене (пусть супружеская верность в него и не входит), но с нашей девичьей точки зрения это несчитово. Мужество – это сделать по-моему, и точка.

Я достаточно долго мыслила в таком духе. И даже не в мужчинах дело, просто был культ перемен. Взорвать мир, съехать из колеи, выйти из берегов – да-а-а. Девочки все ужасные революционерки.

А в последние годы наблюдаю за устойчивыми парами и думаю – чёрт, вот это подвиг.

Смотреть, как она стареет. Смотреть, как стареешь ты. Не визжать от ужаса в кризис среднего возраста, порываясь поиметь всё подряд, чтобы почувствовать себя живым. Или поиметь, но при этом нести ответственность за эту тётку в очках, с которой жил уже чёрти сколько и ещё сколько-то проживёшь. По возможности не делать ей больно. Знать, что вы оба неизбежно состаритесь окончательно, – это всегда острей ощущается рядом с тем, кого помнишь юным.

Для женщин не менее актуально – выносить седого дядьку рядом тоже не сахар, они становятся такие капризные с возрастом, а вокруг подросли молодые самцы, которые хотят всего и всегда. Но эти женщины отчего-то не уходят от своих развалин.

И какие-то девочки-мальчики будут говорить им о смелости? Ха.

И нет, это не значит, что с определённого возраста не нужно ничего менять, просто в какой-то момент «бросить своих» перестаёт казаться доблестью, ведь гораздо больше сил нужно, чтобы не бросать.

Не пиши ему! Я пишу эти пустяки – про таксу, про то, как лучше делать и не делать, но хорошо бы всё-таки различать, когда речь о любви, а когда об остальных наших сладостных играх, какие мы ведём в эсэмэсках и письмах, флиртуя, засыпая в одной постели, расставаясь. Вся гамма – от лучезарной влюблённости до фиолетового слова «отношения» – связана с любовью точно так же, как связан с ней свет от лампы в гостиной, видимый из детской, когда засыпаешь. Ты ещё не совсем дорос до шпингалета, и вообще в голову пока не приходит запираться, поэтому между дверью и косяком папа зажимает свёрнутую газету, которая от сквозняка вдруг начинает сползать с шорохом не очень медленно, но и не быстро, и дверь открывается, виден коридор и немного света, падающего из соседней комнаты, где собралась твоя неспящая семья. И тут есть много приятных возможностей – сделать крышу из одеяла, под ней отвернуться к стене и заснуть, или, имитируя взрослую сварливость, крикнуть: «Закройте, дайте поспать!», или усесться в постели тёплым коконом и блестеть в темноте глазами, ожидая, когда кто-нибудь пройдёт мимо и найдёт тебя.

Но совсем нет выбора, когда ты уже вышел под яркую чешскую люстру и ослеплённо щуришься, переминаясь, наступая на длинные пижамные штаны, их на ночь подвернули, а они развернулись и сползают. И уже не важно, отнесут ли тебя в кровать на руках и посидят немного, пока заснёшь, или просто засмеются, или шикнут с нарастающим раздражением, – ты уже придавлен этим светом, под который осмелился выбраться, и твоё дело теперь только стоять и любить их.

А потом они повзрослеют…

Розы сентября

Две недели назад мне подарили розы. Поставила их на кухонный подоконник, в высокую вазу из чистого тонкого стекла. Через неделю вспомнила и удивилась – они и не думали увядать. На десятый день сменила воду, подрезала кончики. Сегодня они ещё свежи, потеряли пару лепестков, и всё же хороши – пока.

Я думаю. Я о них думаю.

Они скоро всё равно погибнут, и я не собираюсь ни засушивать их, ни окунать в воск. Просто вспомнила прекрасный рассказ Алмата Малатова «Розы ноября» о зрелой красоте, расцветшей благодаря чужой любви, заботе и последним достижениям косметологии. И фразу другого, тоже прекрасного мужчины – он называл попытки сберечь остатки молодости «крысиными бегами».

Для меня это всегда было вопросом стойкости. Что цветы, что женщины – есть разница между регулярным уходом и мумификацией, но сколько сил ни прилагай, рано или поздно они увядают. Им – нам нужно огромное мужество, чтобы жить с этим знанием. И сегодня я чувствую гораздо больше нежности к этим цветам, чем в тот день, когда впервые увидела их – свежими.

Недавно в кафе я заметила двоих, не знаю, сколько им лет, не разбираюсь в нынешних взрослых, но уже определённо не юные. Разговаривали, держались за руки, и мне было трудно не подсматривать, потому что он всё время трогал её ладони, предплечья, и это было похоже на параллельную беседу, будто он что-то рассказывал о той ночи, которая им предстоит (или о той, что уже была).

А я думала: если бы её кожа не была свежей – всё ещё…

Они ведь все это делали. Каждый из них однажды брал её ослабевшую руку за кончики пальцев, поднимал, наблюдая, как многорядный коралловый браслет осыпается от запястья к локтю; целовал в сгиб, проводил по внутренней стороне руки до самого плеча; любовался. И если бы не белый шёлк молодой кожи, не голубые жилки – они бы хотели её? Или тогда они испытывают нежность лишь в том случае, если предыдущие четырнадцать – не дней – лет наблюдали, как цветок сопротивляется времени?

Женщины не цветы, они не увядают, а живут, просто живут долгую медленную жизнь. Но хочется, чтобы как можно дольше к тебе прикасались без сожаления, а потому, всё-таки белый шелк и голубые жилки, и сухой перестук кораллов – пока.

Тающие девочки

Недавно я целый час сидела у воды и наблюдала, как стареют люди. Вода, правда, была в стакане и с газом, но мне всё равно казалось, что там где-то текла река. Я хотела увидеть, как время обходится с людьми моего возраста, и я увидела, чего уж.

Девочки, которых я помнила шестнадцатилетними, ещё просматриваются. Почти не растолстели и сохранили прежние стрижки. Вот уж не думала, что ещё раз повидаю эти налаченные чёлки.

– Ты не изменилась, – вежливо сказали они.

– А вы все страшно похорошели, но узнать можно, – не менее вежливо ответила я.

Время немного потрогало их лица – тут, тут и тут. Ага, значит, издержки, которые я наблюдаю на своём лице и объясняю тем, что не выспалась, – от возраста, и мне уже не отоспаться.

Отяжелели загривки, будто сюда, в основание шеи, кто-то положил увесистую руку да так и не убрал. Седьмой позвонок, за который покусывают после того, как целуют в затылок, заплыл.

А потом они повзрослеют… Твёрдая походка с сильным наклоном вперёд – впечатывают шаги и всё куда-то стремятся. Я-то устала и выгляжу как снятая с крючка марионетка, а они, похоже, добились в жизни многого, и похоже, что сами. С этим неизменным напором вставали и шли, добывали себе счастье и благополучие, не пытаясь никого попросить.

Наши мальчики превратились в их мужчин с тревожными глазами и отбитой инициативой.

– У меня нет бокала для сока.

– Бокала?

– Да, принеси мне, пожалуйста, бокал, – и действительно отмечаю некоторое волнение: «Я? Ой! А где?» За моей спиной барная стойка, но приходится сделать направляющее движение кистью, чтобы он просветлел лицом и встал.

Они, должно быть, составляют между собой хорошие крепкие пары. А интересно, думаю я, нравятся ли им другие? Эти женщины, хотят ли они уверенных и жестких типов, к которым привыкла я? Рядом с которыми можно просто сидеть, прикасаясь коленом и локтем, почти ничего не решать, почти ни о чём не думать.

А их мужчины – желанны ли для них тающие существа с мягкими волосами и медленными голосами? Покорные и, по большому счёту, бесполезные за пределами любви.

Неприятно было бы выяснять, и потому я ушла, как только в колонках грянула Mamma Maria.

Впрочем, кто я, чтобы знать наверняка? Может быть, оставшись наедине в собственных спальнях, на высоких устойчивых кроватях, наши мальчики становятся храбрыми, а девочки тают, и всё, что с нами сделало время, растворяется в нежности.

Львиная голова

Вчера в кофейне я испытала мощный приступ ког-ни-тив-но-го диссонанса. За спиной был столик, обсиженный непоседливыми, почти годными мужчинами, которые так и шныряли по заведению.

Тут надобен новый абзац, ведь не все из вас знают, что такое в моём представлении «годный мужчина». Это самец человека, которому я ростом по плечо. Если я по подбородок, то все вроде ничего, но в глубине души накапливается неизживаемое ощущение неправильности бытия. Когда же по ноздри, то это уже не самец, а личность. Предназначенная для другого.

(Больше всех мне нравился юноша, который был чуть выше меня, пока сидел, а так моя макушка доходила ему до подвздошной впадины. Мы дружили лет пятнадцать назад, но потом перестали, когда появился Дима и приобрёл скверную привычку возникать из кустов с топором. Только заговоришь с хорошим человеком, как в кустах треск, и опа, Дима с топором. Вроде бы случайность, а неприятно.)

Так вот, в кофейне я поначалу подбиралась, замечая краем глаза, как мимо проходит Годный Мужчина. Но стоило обернуться, выяснялось, что остальные ТТХ безнадежны – личики поплывшие, а распахнутые жилетки маскируют пивные животы. Поворачиваешь голову градусов на пять – годный, а на пятнадцать – уже нет. Поэтому вечер я провела с болью в шее и нарастающим разочарованием.

Уходя, подумала несколько запоздало, что и от женщин случается такое же впечатление, когда рассматриваешь со спины пухленькую фигурку в лёгком девичьем мини, а на обгоне обнаруживаешь пожилое усталое лицо в обрамлении локонов.

И тут я испытываю острейшее раздвоение чувств.

С одной стороны, увядающие девочки меня всего лишь забавляют, а вот тётки, испускающие метан из всех отверстий при виде героинь Sex and the City (например), неприятны. Волна, прокатившаяся по Живому журналу после премьеры, помнится, ужасала. Одни старые коровы, трясясь от гнева, клеймили других старых коров за неподобающие наряды, недоразвитые интересы и слишком крупные планы немолодых лиц, а на самом деле исключительно за то, что те смеют – а они нет.

Дуры, хотелось сказать мягко, это же комедия. Но чувство юмора отказывает постсоветской женщине за сорок, когда она видит ровесницу, не раздавленную собственным возрастом. Интересно, что в начале фильма комическая старуха Лайза Минелли пляшет под песенку молоденькой Бейонсе, и эта сцена, задающая настроение фильма, понравилась самым суровым клушкам. Семидесятилетней Лайзочке можно, а те пусть знают своё место – «как я знаю».

С другой стороны… На нас действует обычное русское ощущение бытия – привычка добавлять «тёмный и страшный» к любому существительному: тёмные и страшные времена, тёмная и страшная вера, тёмное и страшное солнце.

Я тоже мыслю в традиции, поэтому вид бабушки в балетной пачке, как у Жизели во втором акте, напоминает не о радостной старости, а об одной арбатской сумасшедшей в боа, пугавшей меня в конце девяностых. Она пахла птичьим двором и безумием, и мне сейчас приходится уговаривать себя, что настали другие времена и другой способ жить, по крайней мере в Европе.

И всякий раз, когда я обнаруживаю тётеньку, переодетую девочкой, в голову приходит древний фильм с Шер. Это история про мальчика со специфической болезнью – кости его лица разрослись так, что напоминают львиную маску. Со спины – стройный юноша с золотистыми кудрями, а как повернётся…

Поэтому я всё время держу в уме радостную старость, но не хотелось бы однажды напугать до полусмерти кого-нибудь – например, себя – ряженым подменышем, отражённым в зеркалах.

Нужные люди

Недавно мы с подругами обсуждали вопрос: нужны ли кому зрелые женщины? А я как раз накануне гуляла по Тверской и видела очень юную девушку с перламутровыми ногами – не поросячьей розовости, а именно розово-серебряными. И в очередной раз подумала, что для радости имеет смысл спать с двадцатилетними девочками и тридцатилетними мужчинами, а со всеми остальными стоит связываться только по любви. Потому что уж если влюбился в человека, тогда не то что возраст, а и пол особенного значения не имеет. Но когда в целом всё равно, удовольствие от свежего тела не перекрыть ничем.

Я попыталась обобщить свои наблюдения за людьми «нужными и ненужными» и пришла к такой примерно формуле: если в возрасте под сорок вы в ком-то мучительно нуждаетесь, вы не нужны никому. Самодостаточные же всегда идут нарасхват.

Доверчивые существа, по непонятной причине относящиеся ко мне серьёзно, регулярно задают один и тот же вопрос: что нужно сделать с Ним/с Ней, чтобы увлечь? А я в лучших традициях занудства отвечаю: «Сделайте что-нибудь с собой». Но не для него. И не пластическую операцию. Они обижаются: каждое доверчивое существо знает минимум десять способов развлечь партнёра, но совершенно не способно занять самоё себя. Ещё они гениально умеют изображать безразличие, но чтобы партнёр оценил игру, нужно заставить его хотя бы взглянуть в вашу сторону. А ему плевать, и когда вы скачете за ним три дня с известной целью, он удирает с неприличной скоростью.

На три вещи можно смотреть бесконечно – это вы все помните. Выходит, чтобы на вас смотрели, придётся либо всё время жечь и лить воду, либо работать. Действительно, стоит только погрузиться в свои дела, как под руку кто-то влезает: а что это вы тут, а? Допустим, всё протекает хорошо, у окружающих возникает прямо-таки спортивный интерес отвлечь вас от важного процесса – им, видимо, кажется, что, завладев вашим вниманием, они подтвердят свою значимость. Если, по их мнению, дело идёт плохо, они обязательно бросятся помогать, а потом при встрече станут спрашивать: «Как там наш проект?»

Не понимаю, почему, но людям как-то спокойней, пока смотришь сквозь них. А если у женщины в глазах голод и поиск, она пропала.

К сожалению, сжульничать тут невозможно. Нельзя понарошку придумать себе работу, чтобы приманить мужчину, а потом резко отбросить вышивание в кусты и сцапать дичь, – вырвется. Должна быть какая-то настоящая желанная цель за пределами отношений, и тогда они будут тащиться за вами и ныть, что вы слишком озабочены карьерой и не обращаете на них внимания, и ваш нерегулярный интерес будет для них подарком. Придётся постоянно отгонять придурков, уверенных, что любую амазонку можно выбить из седла, если как следует кинуть палку. Людей поприличней прельщает мысль, что вас не нужно всё время развлекать и нянчить, вы способны некоторое время пожить самостоятельно, и к тому же отпадает проблема «о чём говорить по утрам».

Это, повторюсь, не игра в безразличие. Искреннее умение увлекаться не любовью как-то удачно фотошопит личность и придаёт ей вневозрастное (и внеполовое) очарование.

(Мне кажется, мужчине, который дорожит своим браком, следует вовремя купить жене абонемент в школу танцев, набор для лэмпворка или косметический салон – что-нибудь такое, что займёт её с головой, если вдруг она не при деле.)

Если же у вас нет иных устремлений, кроме гендерных, вы уже проиграли среброногой девочке или юноше с красивым торсом – я всё время оговариваюсь, потому что какая разница, мужчина или женщина убедили себя в том, что два одиночества, две скуки, две пустоты способны как-то наполнить друг друга.

Про других

Ад – это другие.

Жан-Поль Сартр. Другие

Внутреннее «ыыыы»

У меня довольно дурацкий нравственный кодекс, и среди прочего в нём записано, что бывают не только дела, унижающие человека, но и чувства, и некоторых переживаний и мыслей стоит стыдиться, даже если вы никак их не воплотили. Точней, не вы – я. Мне безразлично, как другие договариваются со своей совестью, а я со своей обычно в статусе «всё сложно». Одна из вещей, за которые неловко, касается чужих несчастий. Представьте ситуацию: вы сидите поздним вечером, обложившись тёплыми кошками, тёплым ноутбуком, чашками с прохладной клубникой и горячим чаем; у вас всё было хорошо вчера и есть шанс, что будет хорошо и завтра. И вдруг звонит телефон и ваш друг не своим голосом сообщает, что у него случилась беда – умер пёс или бабушка, не знаю. Ничего не просит, просто говорит.

И с этого момента я делю людей на два типа. Первые говорят: «Я сейчас приеду», стряхивают кошек и ноутбук, одеваются и едут. К этому типу относятся все мои друзья, других не держим.

Ко второму типу отношусь я. Нет, я тоже, случалось, вставала и ехала, но мне приходилось преодолевать огромное собственное сопротивление. Первая реакция всегда не «боже, какое горе», а «не хочуууу». И вот это тоскливое «ыыыы, а может, без меня?» я и называю голосом внутреннего уродца.

Разумеется, есть и третий тип, который просто отвечает в трубку: «Сочувствую, позвони, когда всё наладится» и продолжает есть свою клубнику, но мы сейчас не о явных уродцах. Только о внутренних.

Как слабенький вариант, можно попросить кого-то другого съездить и помочь, дать денег, ещё как-то поучаствовать в ситуации, но не устраняться.

Психолог, иногда выступающий парламентёром между мной и моей совестью, говорит, что это первое тоскливое нежелание – нормальная человеческая реакция. Никто из нас не хочет, чтобы в его уютный кошачий мирок вторгались бедствия. Естественное побуждение – вычеркнуть смерть из своей реальности, и не нужно себя за это грызть. Я, в общем, верю.

Хочется, чтобы ничего плохого не происходило – например, любые болезни рассасывались сами собой, оказываясь не страшней насморка. Поэтому каждый раз, когда дома кто-то всерьёз заболевает и нужно вызывать «скорую», я снимаю трубку с отвращением: «Ыыыы, ну пусть это всего лишь простуда, ведь начнётся же сейчас – уколы, больница…». Но я конечно же снимаю трубку и звоню.

Хорошо могу понять человека, который не справился и телефон до уха не донёс или не поехал к другу, у которого несчастье (ни мгновенно, ни на следующий день, ни через неделю), устранился не от недостатка любви к ближнему, но не одолев это самое «ыыыы», оберегающее его покой.

Но всё-таки нужно видеть ничейную полосу – вот здесь у нас порядочный человек, здесь непорядочный, а между ними как раз пространство для внутреннего уродца, на котором мы все иногда пасёмся. И бог с ним, с внутренним, лишь бы он каждый раз делал правильный выбор и всё же совершал порядочные поступки, даже преодолевая своё тоскливое поскуливание.

Не жалей о них

Время от времени повторяю – больше себе, чем другим, – что существует бесконечно много способов жить и быть счастливым, и если некоторое чужое счастье совпадает с моим представлением о преисподней, то это ничего страшного. Не нужно никого спасать и гневаться, им хорошо в этом аду – у них там дача, причём тщательно организованная, так что не дай бог не то что поломать, а и дурно высказаться.

Но ведь никто не мешает просто обозначить системы отношений, наблюдение за которыми повергает меня в тоску.

Тут небольшое отступление. Я безмерно люблю красивых людей. И я не какой-нибудь бескомпромиссный Чехов, чтобы утверждать, что в человеке должно быть прекрасно всё, мне обычно хватает даже единственного показателя – пусть это будет внешность, нрав или способ мышления, но что-то в нём должно очаровывать.

И я не люблю негодяев. Но вполне допускаю их существование, если они приятны собой. К тому же от негодяев получаются хорошие дети. Не знаю, почему так устроила природа, но детишки от них выходят талантливые, живучие и полезные, не то что, например, от влажноглазых нытиков – от тех помёт рыхлый.

Но это я отвлеклась на свои генетические теории, а причина моего отступления такова: представьте себе негодяя в прямом смысле – во всём негодного и некрасивого, чистую, с моей точки зрения, выбраковку. Изредка такое встречается.

И вот этому типу повезло найти довольно крепкую женщину и зажить с ней в браке. Но он был бы не негодяем, если бы успокоился на этом. Поэтому ищет на стороне ещё одну и не успокаивается, пока не добудет другую дурищу, способную его полюбить. И тогда он создаёт тройственный союз и становится в нём абсолютно счастливым. Судите сами: существуют целых две женщины, для которых он свет в окошке, а значит, не нужно больше ничего никому доказывать, ничего добиваться, а можно купаться в чувстве собственного величия, для забавы регулярно стравливая своих баб.

Знаете, как отличить его от нормального мужчины, имеющего любовницу? Нормальные не проговариваются. Не болтают они о своих подружках на каждом углу, не оставляют на видном месте телефонов с компрометирующими эсэмэсками и трут переписку в сети. Им, понимаете ли, хочется секса или романтики, а скандала – нет, не хочется. Одно удовольствие наблюдать, как такой человек в разговоре обходит скользкую тему – «встречался с друзьями», «был в отъезде», «проблемы на работе». И никаких «одних девушек», конкретики в местах и датах и намёков на богатую личную жизнь.

А мой персонаж нуждается именно в конфликте вокруг своей персоны, поэтому он неустанно щебечет и в конце концов всегда попадается. И с какой страстью его избранницы сцепляются между собой, вы бы видели. Их общий герой объявляется слабым и похотливым, так что спрос с него нулевой, а вот «та тварь» должна за всё ответить.

Жутковатая эта война поглощает их с головой и на годы, а приз не устаёт парить над ними весь в грязно-белом и страдать. Прежде, когда я встречала такие связки, иногда любопытствовала – о чём грызёмся, девки? Может, я чего не заметила и у вашего принца харизма до колен или ещё какой тайный магнит? Неа, ничего интересного, я пару раз проверяла. Просто такая система отношений придаёт смысл всем трём жизням. Я страдаю, следовательно, существую.

И потому глупо, ужасно глупо в этой истории отыскивать жертву и злодея, трястись от ярости, вразумлять. «Пройдите мимо и простите им их счастье», – вспоминаю я в очередной раз.

Ведь им вместе хорошо, понимаете?

Мама, меня типируют!

Вообще, конечно, ничего ужасного в этом нет, и незачем так орать, типирование – вполне рабочий инструмент познания мира, большой объём данных удобнее всего изучать, предварительно классифицировав, это я вам как библиотекарь говорю. И я даже однажды по доброй воле ходила на семинар, где со мной делали это, определив как ложную лисичку и подлинного василиска. Но я потому и люблю общаться с профессиональными психологами, что им этика не позволяет ставить диагнозы без запроса – пока сама не придёшь и не заплатишь, можно чувствовать себя в безопасности, никто из них не набросится на тебя внезапно и не заявит: «Ты из той породы женщин, которые…» А значит, можно пить с ними чай и болтать глупости без всякого риска внезапно получить на лоб желтенький ярлычок. Но тьмы и тьмы, я знаю, не мыслят себе процедуру ухаживания без этого момента. Сидят, допустим, в кабачке, выпивают и закусывают, вроде спокойны и щебечут как птички, и тут в воздухе что-то сгущается. Кто-то подумает: «Это секс», но ошибётся. Просто один из них закидывает ногу на ногу, прищуривается и говорит: «Знаешь, такие, как ты…», или: «Люди твоего типа…», или: «Ты из тех, кто…». И далее следует какое-нибудь уникальное в своей проницательности заявление: «боятся близости», «привыкли побеждать», «уверены, что все мужички/бабы…» или просто – «Бальзаки». Нет, я слышала про одного дяденьку, который натурально думает, что он Бальзак, потому что толстый и писучий, но это частный случай. А вот чтобы просто напасть на расслабившегося собеседника и обозвать?! Причём со стороны самозваного психолога это не акт агрессии, он обычно всего лишь хочет продемонстрировать:

а) какой он умный и опытный

и

б) как он вас глубоко понимает.

«Никто, милый, не знает бездн твоей натуры, никто до сих пор не догадывался, что ты спишь с кем попало, потому что ищешь свой идеал; бросаешь женщин после первого секса потому, что не хочешь привязываться и страдать; а на винте сидел от тонкости души». Или там: «Никто, милая, не подозревал, что ты не блондинка, а поэт, художник и даже ландшафтный дизайнер; никто не постиг тайн твоей сексуальности и вершин духа; а твоя розовая сумочка – знак сатанинской гордыни и вызов обществу».

Вот сколько красоты и добрых побуждений стоят за репликой: «Ты – типичный Есенин».

И, надо признать, многие считывают идею и не нервничают.

А у меня в таких ситуациях наступает паника (точно как от фразы в сегодняшнем спаме: «Уникальная методика как заставить парня на тебе жениться и сделать так, чтобы он всегда был с тобой тут». Но я не хочу, не хочу, чтобы он всегда был со мной тут, пусть уже пойдёт погуляет или работать, не надо здесь всё время торчать! Извините, была напугана).

Потому что это какая-то ужасная невероятная пошлость.

Кстати, необходимо уточнить, для меня понятие пошлости распадается на два определения:

а) вульгарность (это когда про задницу)

и

б) банальность – в нашем случае неколебимые обобщения в духе «люди бывают трёх видов» или текстовые штампы.

Всякий раз, когда человек, вместо того чтобы думать, чувствовать и жить, использует заготовку; вместо того, чтобы интересоваться новым собеседником, лихорадочно подыскивает булавку и место в каталоге, куда его следует приколоть; подбирает для него шаблонное определение, которое плотно и не без приятности должно улечься в его предполагаемо шаблонном сознании, – это пошлость.

Равно как и постотношенческое клеймление. Допустим, у меня мужчина, рыжий, с жесткими волосами. С привычкой перед самым сном поднимать голову от подушки и произносить какую-то бессмысленную «пограничную» фразу. С определёнными словечками, сексуальными предпочтениями, с убеждениями и кучей мыслей по всякому поводу. Всё это я люблю и очень этим дорожу как частью его личности.

А потом он меня обижает, и я использую сакральную формулу, будто кухонной тряпкой по морде, стираю черты лица, индивидуальность, всё, что между нами было. Ситуация упрощается и уплощается до «мужики козлы; им всем одного надо; а потом он струсил».

Происходит мгновенное обесценивание личной истории, и это я ощущаю как пошлость.

Как понравиться мужчинам

Нравиться мужчинам – дело нужное и полезное. У нас такое общество, что они вообще всё решают, но даже самые незначительные из них способны обеспечить вам ряд приятных эмоций. Или хотя бы поднять посещаемость блога, если вы пытаетесь понравиться им как блогер, а не просто как женщина.

Тут вы кивнёте и скажете «сиськи» – нет, девочки. Сиськи способны заставить их сфокусироваться, но серьёзных баллов в песочные часы Гриффиндора не добавят. Лучше сделайте вид, что вы их ПОНИМАЕТЕ. Сиськи – это хорошо, а вот ПОНИМАНИЕ – это пять.

Я не случайно говорю капслоком, вам придётся именно кричать, вытаращив глаза. Громким, срывающимся от сердечности голосом нужно воскликнуть:

– Мужики, как же я вас понимаю! Я, простая русская баба, дура, конечно, и слабая рядом с вами, но как же я вас, бл…, понимаю.

Здесь следует дёрнуть декольте и гулко стукнуть себя в обнажившуюся грудную клетку. Тут-то они и сосредоточатся.

– Вы извините меня, что я ругаюсь, но, бл…, невозможно смотреть, как нормальные – нормальные, бл…! – мужики не могут найти себе нормальную бабу!

Вы уже отметили, что лексикон должен быть очень простой, огрублённый и содержать несколько ключевых понятий. Как вальс – и! раз, два, три; и! раз, два, три, – нормальные, бл…, понимаю; мужики, бабы, бл… «Бл…», это очень важно, трогательный детский мат, «девочки не умеют, но стараются».

– Одни суки, бл…, требуют и требуют. Вам тяжело, вы такие сильные, а они пилят и требуют, и не понимают.

А вы, стал быть, понимаете, да.

Ещё про правительство скажите. Правительство, оно зае… Запомните: правительство – за-е-…, им это понравится. Запишите ещё слово «беспредел», оно хорошее. Но этой веткой обсуждения не увлекайтесь, иначе придётся выслушать много скучной ерунды, к тому же правительству вам нечего противопоставить, а вот другой бабе – да. Вы же ПОНИМАЕТЕ.

Длина и экспрессивность монолога зависят от вашей способности впадать в кликушество, но чем больше колокольчиков в голосе, тем лучше.

Впрочем, возможны варианты. Если по габаритам модель с колокольчиками – она называется «сестрёнка» – вам не подходит, включите модель «мамка», которая с хрипотцой и прищуром. Текст в принципе тот же.

– Что, милый, допекла тебя твоя коза? Как же я тебя понимаю.

Например, приходит к вам мужчина и рассказывает, что с его женщиной опять какая-то беда[1] – заболела, залетела, сидит без работы и всячески требует поддержки, а он не справляется. И тут надо сказать:

– Вот же сука какая. Ты извини меня, я знаю, как ты к ней привык и всё такое, но невозможно смотреть, как ты жопу рвёшь, а она только знай пилит и требует.

Он расцветёт и начнёт жаловаться, что она всё плачет, ноет и болеет, а ему, ему-то хуже, у него тоже колет тут и тут, и от работы устал, и вообще в депрессии. Да ещё девки румяные кругом, а он не камень – она-то всё болеет и плачет.

Тут очень важно, девочки, не сорваться. Вам, может быть, захочется прижать этого слизняка к стене и, глядя в глаза, объяснить, что он – не тот человек, который в этой ситуации больше всех нуждается в утешении. Ну не твой день, мальчик. Это женщина нездорова или беременна, это её сейчас нужно оберегать и обихаживать. Не его, увы.

Вот этого говорить не надо. Мы же хотим понравиться мужчине, правда? А его коза пусть сама о себе хлопочет. Поэтому:

– Нашёл бы ты себе нормальную бабу, а? Нет, я понимаю, ты честный, ты её не бросишь, но сколько можно из мужика кровь пить? Болеет она, подумаешь! Залетела – а мозги ей зачем были встроены? Уволили – ну так, извини меня, странно, что только сейчас. И никакой справедливости: ты, бл…, не пей, по бабам не ходи, на работе среди этих уродов убивайся – а ей всё не так, одни упрёки. У тебя сейчас такой сложный период, как ты выдерживаешь, сплошной стресс! Тянешь всё на себе, а она жаловаться ещё смеет…

Я понимаю, девочки, это трудно. Говорить пошлости нелегко и неприятно, но они работают. Напойте им этот вальсок, начитайте злой рэп, преклоните их головы к вашей груди – и станете навеки умная баба и нормальная тётка. Напишите это – и придёт поклониться вам и Живой журнал, и остальной интернет.

Козу его не жалейте, она крепкая, справится. За одним только смотрите: чтобы с мужчинами, которые свято уверовали, что кризис (тридцати лет, среднего возраста, первого нестояка) освобождает от всякой ответственности, не ввязаться случайно во что-то серьёзное – в работу, в семью или в беду. А всё остальное с ними можно, вы же умеете им понравиться, а это самое главное.

Хамите правильно

Если вдруг приспичило наговорить неприятных вещей ближнему своему, какой способ подачи лучше выбрать? При условии, что мы хотим сохранить видимость благопристойности?

Рассмотрим гипотетическую ситуацию: вы пришли на выставку фотографий, обозрели работы и заметили смущённого автора в уголке. Как же высказать ему своё просвещённое мнение, отягощённое похмельем или ПМС, и не получить в дыньку?

Весёлое хамство

Хохоча, потоптаться на всём, что подвернётся на глаза: на авторской манере, корявости модели, банальности сюжета и технике исполнения. «А почему всё время чэ-бэ – вы дальтоник? Ха-ха-ха». Каждая отдельная реплика почти не обидна, но залог успеха в методичности. Позаботьтесь, чтобы первая шутка была забавной и автор посмеялся вместе с вами, – большинству людей не хватает пороху перестать улыбаться, когда разговор принимает неприятный оборот. Есть вероятность, что в течение десяти минут, пока вы будете раскатывать в пыль плоды трудов этого человека, он будет стоять рядом с кривой ухмылкой и демонстрировать, что совсем не обижен.

N-теллигентное хамство

Вообще-то я называю его «питерское хамство», потому что впервые столкнулась с ним именно там, но, полностью отдавая себе отчёт, что не всем жителям СПб оно свойственно, переименовываю.

а) Имеется восторженный гость, приехавший из Москвы, чтобы полюбоваться красотами N, желающий потратить достаточное количество денег на гостиницы, рестораны и музеи этого чудесного города, а как-нибудь вредить и гадить, наоборот, совершенно не намеренный. Первый встречный шапочный знакомец, глядя ему в глаза, начинает рассказывать о грязной хамской Моркве и её невоспитанных обитателях. Говорится всё вежливым голосом и не про этого конкретного человека, но ведь это он только что слез со столичного поезда, не так ли? Гостю почему-то кажется, что возразить – значит подтвердить репутацию дикого москвича, и он молча кивает, обтекая. Если применить этот метод к исходной ситуации, то следует сказать фотографу что-то вроде: «Вы гораздо симпатичней, чем ваши работы. В наше время художником себя мнит каждый второй мальчик с “мыльницей”. Ах, у вас “лейка”? Некоторые думают, что вкус можно купить». Тут важно не сорваться на «вы – г», выдерживая линию «г – это такие, как вы». И лучше не использовать это слово целиком, вы же из хорошей семьи, ваша мама прятала в коммунальном туалете за бачком репринт Булгакова. б) Есть подвид уровнем пониже: когда вульгарный наезд на личность и, допустим, внешность автора сопровождается рефреном, что вы, говорящий всё это, культурный человек именно на основании того, что слова «г» не употребили. То есть обычное трамвайное хамство, пересказанное цензурными словами, называем критикой, а себя – интеллигентом, и жертва на время оказывается парализованной.

Хамство в разбеле

Опуская глаза и приятно улыбаясь, скажите, как замечательны все эти работы и какой успех ждёт их у публики, которая обожает несложные сюжеты и знакомые ходы. Что картинки хорошо повесить в кафе, они совершенно не задерживают взгляд и не портят аппетит, а за порогом о них немедленно забываешь. Что восхищены талантом фотографа, который сделал персоналку на столь ординарном материале. Как же ему это удалось? В заключение пожелайте ему сохранять деловую хватку и столь же успешно обслуживать вкусы своей аудитории.

Если фотограф не слишком традиционен в выборе тем или в технических приёмах, ещё легче: «Замечательно, теперь научились находить искусство в том, что раньше шло в брак/ в порножурналы/ в комиксы. Это вы всё на компьютере сделали? Чудесно, не нужно возиться с экспозицией и всяким таким, всё можно вытянуть и подкрасить».

Жертва поначалу реагирует на добрый голос, соглашается и минут пятнадцать покорно проглатывает гадости в сиропе.

А дальше? А дальше бегите.

Недоумение

Прежде подозревала, что я какой-то специальный женский идиот, потому что мне не известны многие вещи, которые другие девочки постигают если не с молоком матери, то с первой каплей перекиси водорода, проникающей в мозг через корни волос, или уж с первым глотком спермы – наверняка. И до всего, что они знают интуитивно, я додумываюсь, потратив сотни человеко-часов и истребив на опыты десятки джоулей и ленцев.

Но оказалось, я себе страшно льстила, потому что идиот я не только женский, но и общечеловеческий. Мои самые частые вопросы – «почему нельзя?» и «как же так можно?» – кажутся риторическими любому социализованному взрослому.

Чтобы вы не думали, что я кокетничаю и придуриваюсь, поделюсь мыслью, которая пронзила меня в конце прошлого года навылет, и с тех пор я хожу с дыркой в голове и недоумением в сердце.

А именно про сперматозоиды.

Допустим, мужчина с кем-нибудь потрахался (не предохраняясь, что важно), кончил, закурил, а потом поехал домой. Если дело обошлось без ЗППП, то за неделю он и думать забыл обо всей истории и живёт себе дальше.

Но существует вероятность, что через месяц ему позвонит эта женщина и тоненьким голосом скажет, что беременна от него.

Понимаете? Это вам не второе пришествие динозавров, а вполне реальная возможность.

То есть вы представляете себе всю тревожность ситуации? Человек просто кончил и потом совершенно не думал о своей сперме – как она там да чего. А в это время с ней что-то происходило, с ней что-то делали! Сначала из неё вычленился один, самый ловкий, сперматозоид, который оплодотворил яйцеклетку, потом та женщина принялась это высиживать, оно там росло, росло и как-то дало о себе знать.

И это не исключительное событие, все мужчины заранее примерно представляют, что такое бывает.

Так вот, как?! как можно в подобных условиях вообще кончить?! Я сейчас не о чувстве ответственности, а о мистическом совершенно знании – что позабытая часть твоей плоти способна бесконтрольно шастать и вытворять всякое.

Да если бы я допустила, что через месяц после моего оргазма мне может позвонить какой-то человек и сообщить, что мелкоскопический фрагмент меня за это время где-то разросся и наделал делов сам по себе, я бы никогда в жизни больше не смогла даже в шести гондонах – от тревоги.

А они – могут.

Из этого я, конечно, заключила, что все мужчины либо ужасно храбрые, либо полные идиоты.

Но подруги, с которыми я это пыталась обсудить, так или иначе намекнули, что идиот здесь кто-то другой. А у мужчин спрашивать они почему-то запретили.

Жаль, искренне жаль. Было бы здорово иногда светски интересоваться: «А вы никогда не задумываетесь, чем сейчас заняты ваши давешние сперматозоиды?..»

День святого Валентина

Обнаружила программную разницу в оценке этого праздника. Спросила у подруги про «цветочки и подарочки», а она с внезапным возбуждением высказалась о глянцевой мерзости, искусственных ритуалах и жирных кремовых сердцах. Обе слегка растерялись, а потом я сообразила, в чём причина нашего резкого расхождения. Дело в том, что об этом дне я впервые прочитала у Диккенса в «Пиквикском клубе», когда была совсем дитя. Там, вы наверняка помните, был сюжетный ход, связанный с анонимностью валентинок: лакей Сэм послал горничной Мэри любовное письмецо, подписанное «ваш Пиквик» (точнее, стих: «Полюбил вас в миг. Ваш Пиквик»), что повлекло за собой некоторые события. С тех пор эта традиция кажется мне хрупкой, как фарфоровая овечка, простодушной, как вышивка в стиле бидермейер, и витиевато забавной, как знаменитые «каксказалы» Сэмуэля Уэллера. И современный глянцевый мусор к ней не пристаёт, и картины не портит.

А теперь – тост!

Однажды мужчина и женщина, состоящие в давней и прочной любовной связи, валялись в кровати и болтали – не знаю, до секса, после или вместо. Женщина лежала на животе, мужчина нежно и по-хозяйски рассматривал её тело и вдруг сказал:

– О, а у тебя тут целлюлит.

Поскольку ответом ему было глубокое молчание, он спохватился и добавил:

– Ну, когда ты так лежишь, тут сминается…

– Спасибо, милый, – ядовито ответила женщина, обретшая дар речи, – что предупредил. Когда окажусь в постели с кем-нибудь другим, обязательно приподниму попу. Чтобы не сминалось.

Он звонко шлёпнул ее и тут же поцеловал, и оба засмеялись, потому что отношения их были надёжными и всерьёз измен не предполагали.

Не знаю, как так вышло, но через какое-то время она действительно «оказалась в постели с кем-то другим». И в нужный момент совершенно искренне подумала «спасибо, милый» и приподняла попу.

Морали тут никакой нет – откуда у меня мораль, но предлагаю выпить за то, чтобы наши мужчины следили за базаром, а наши женщины – за собой. И отдельно нужно выпить за попу.

Другим голосом

Милый демон

Заметила, что многие люди, неловкие в складывании слов, но непременно желающие сообщить миру нечто серьёзное, чаще всего начинают тексты со стандартных обобщений: «в наше нелёгкое время», пишут они, или «на территории бывшего СССР», или вот «многие люди», да. И далее эти домашние социологи вставляют какое-нибудь расхожее утверждение, которое нет нужды обдумывать, оно должно проскользнуть, как палец в… ну, вы знаете, проскользнуть и открыть дорогу более сложной мысли. Например, «в наше время, когда секс обесценился, телеканалы полны эротики, переходящей в порнографию…» и дальше, дальше.

Но именно в конкретном случае палец всегда застревает, потому что как же – секс обесценился? Хотела бы я дожить до восхитительных времён, когда это действительно произойдёт, но боюсь, что буду уже в возрасте, не позволяющем воспользоваться плодами прогресса.

В данный момент у меня самый дорогой абонемент на сексуальные занятия – моногамный брак. То есть ты имеешь это при себе почти в любое время, а зато, сами понимаете, сколько ограничений и обязательств, и при самых удачных обстоятельствах – пожизненных.

Если вы свободны, ситуация вроде как попроще. У каждой разумной женщины в телефоне есть три или четыре контакта, где в экстренном случае всегда дадут. Теоретически даром. Но на практике всё равно придётся расплатиться по какому-то неочевидному тарифу. Этот старый друг, с которым прежде не сложилась любовь, зато сохранился хороший секс, – он прекрасен, но почему-то оставляет привкус поражения. Или свеженький горячечный поклонник – всегда тут, всегда готов, но при этом заточен на «серьёзные отношения», только и высматривает, куда бы пристроить своё пылкое сердце и подвижную психику. Но мы-то ждём от него другого, правда? А вот человек, который вполне годен для редких встреч, но заинтересован чуть меньше, чем вы. Самую малость, но для царапины на самолюбии достаточно, поэтому вы никогда не позвоните ему первая. А в четвёртого вы сами готовы влюбиться, но при живой жене, наверное, не стоит, так что нафиг-нафиг. И так далее.

Никакой особой несправедливости нет в том, что к каждому члену прилагается личность, ничего такого скандально-возмутительного – ну да, мы не можем использовать только светлую сторону какого-либо явления и остаться свободными от его тёмной стороны (разве только вы купили это «явление» в секс-шопе).

Но в качестве мечты о несбыточном вспомним прелестное порождение средневековой морали – инкубов. Точнее, разные сексуальные духи давно с нами, но только христиане отнеслись к ним достаточно серьёзно. Нет, в самом деле, как удобно: тайный безопасный любовник, неутомимый, регулярный, а главное, такой, о котором ты не думаешь днём. И никто ничем не расплачивается (не считая бессмертной души, но это ведь не прямо сейчас?). Как идея инкубы (да и суккубы) великолепны настолько, что люди потеряли головы на тысячу лет вперёд. Потому что ничем иным не объяснить, почему почти каждым человеком хоть раз в жизни овладевает иллюзия, будто возможен секс без обязательств, даром, сколько унесёшь. Что именно сейчас он нашёл кого-то подходящего, с кем можно договориться и учинить последнее танго в Париже – навсегда, без этого жгучего финала, разрывающего кишки. Женщина каждый раз надеется, что при оргазме у неё не выработается тот чёртов гормон, забыла, как называется, отвечающий за нежность. А мужчина думает, что всегда сможет свободно уходить и свободно возвращаться, в промежутках выкидывая из головы всю эту историю.

И, главное, они так искренне удивляются, когда не получается. Как же, обо всём договорились, чувства, правда, не учли, но на то мы и взрослые люди, чтобы с ними справляться…

Мне, знаете ли, тоже хочется верить, что «бывает же просто секс» – простой, как банан, без отношений и нервотрёпки. Прям очень хочу посмотреть, как это происходит, когда никому в конце не выстреливают в живот.

Мои волки, мои лисы

Собственно, началось с того, что я рассматривала фотографии одного музыканта, собранные в хронологическом порядке. Из всех роковых мальчиков прошлого века он более других похож на волка. В конце восьмидесятых – почти блаженный, волчонок, спотыкающийся о собственные толстые лапы; в девяностые – юный волк, хищная невинность, вечнопьяный прозрачный взгляд; а в двухтысячные уже было то, что мы имеем сейчас, – полуопущенные веки и широкое тело, в котором тяжесть и сила. Естественный процесс, но я вдруг сличила даты: в девяносто девятом он ещё лёгок, в двухтысячном – пожалуй, потом что-то происходит, и к две тысячи третьему году это другой человек. Необратимые изменения заняли менее чем пару лет. Чтобы понять, что случилось, погуглила. За этот период он нарастил килограммов двадцать, постригся коротко, возможно, болел, счастливо женился, а потом ему стало сорок. В сорок четыре в нём не осталось тоски, слова его сделались вескими, а суждения определёнными. Я потом осмотрела ещё нескольких мужчин после сорока и подумала, что так выглядит кризис среднего возраста: человек внезапно начинает серьёзно к себе относиться и не потому, что его душит самодовольство, просто он уверен, что те обязательства, которые на нём лежат, требуют серьёзного отношения.

Говорит, будто камни роняет, не выказывает сомнений, никогда не отступается, глаза почти всегда полуприкрыты, в каждой женщине узнаёт четверых таких же, с которыми спал прежде, и заранее видит все проблемы, которые от неё будут. Удовольствия, впрочем, тоже видит, но они ничего не перевешивают.

Я знаю, вы читаете сейчас и вам уже неприятно. Напрасно. Это – взрослый. Он сильный и разумный, разве же плохо? Это прекрасно.

Прекрасно настолько, что недавно я нашла себя в простенькой психологической ловушке: очень неловко признавать, но у меня завёлся воображаемый друг. И не товарищ по играм, как прежде, а такой взрослый, я ему иногда рассказываю что-нибудь, много спрашиваю, а он отвечает.

– Понятно, – сказала подруга, – ты девятилетний мальчик. И у тебя кризис авторитетности.

Ну да, я хочу слушать кого-то, кто умней и старше, в ком больше не бьются ни волки, ни лисы, а есть покой и отчётливые мысли. К сожалению, друга я слепила из собственного опыта, поэтому ничего нового от него не узнать.

И тогда я взяла молескин, записала вопросы, которые чаще всего ему задавала, и обошла знакомых мужчин подходящего возраста. Не стану говорить, сколько ответов совпало. Вообще, не хочу больше об этом опыте – секрет.

Я сейчас, если позволите, немного перепрыгну – мне пока можно, мои волки и лисы ещё танцуют, и огрызаются, и путаются в собственных лапах.

Поняла, что, когда мне очень сильно нравился мужчина, я чувствовала в его присутствии необъяснимую покорность, – по такому признаку и определяла. Источник этой покорности не в подчинении, а в доверии. Они все были немножко гуру. И я принимала каждое слово, переставала бежать и тревожиться, начинала видеть так, будто с окна сняли антикомариную сетку: не очень-то она и мешала, но всё без неё ярче и свежей. Всегда слушалась и ничего не хотела, кроме как оставаться под большой тёплой рукой.

И ещё поняла, что ни с одним из них у меня ничего не получилось, а получалось всегда с теми, с кем удавалось сохранить остатки характера. И они-то меня любили, а эти, с которыми я была кроткая, уходили, выбирая кого пожестче.

Теперь – внимание – можно сделать вывод, что им всем нужны стервы. Но это если следовать логике глянцевого мышления. Потому что не столь важно, что им на самом деле надо, главное – чего им не нужно.

Я голодно и глупо искала не любовников, а всемогущих, мудрых и справедливых родителей. Найдя подходящих, расслаблялась на их коленях, будто рэгдолл. А они, вот незадача, предпочитали свободные руки, им ни к чему ещё один ребёнок вместо женщины. Наверняка на свете существуют такие, которым только дай эту мягкую тяжесть, но те, что нравились мне, – не хотели.

Теперь, конечно, здесь необходимы вывод и рецепт. Что ж, я не против, только подождите ещё несколько лет, я тогда точно узнаю и расскажу – увесистыми уверенными словами. А пока мои лисы, мои волки уже рвутся, путаясь в лапах, туда, где плохо с логикой, но хорошо с луной, где маловато фактов, но достаточно крови, где никто не гарантирует безопасность и куда никогда не пойдёт со мной мой воображаемый друг.

Энтропия

Никогда и ни при каких условиях я не высказываюсь о вопросах мироустройства, вещах глобальных и мистических – слишком много умных и насмешливых людей превращались на моих глазах в самодовольных болванов, стоило им заговорить об этом. Важность темы бросала на их лица отблеск, в свете которого они неуклонно бронзовели, тяжелели, прикрывали глаза и стремительно превращались в будду – жалкого китайского божка из крашеной пластмассы.

Я не всматриваюсь вверх, упорно не отрываю глаз от мокрых сияющих кусочков смальты, которыми выкладываю узор, кажущийся вблизи бессмысленно-пёстрым, но, может быть, с вертолёта… а может, и нет. Может, он и сверху такой же бессмысленный, но я знаю, что тот, кому адресованы мои знаки, их разбирает. А задирать голову и вопить в бледное пылающее небо «эй!» – нет, это дурной тон. И не важно, что ты кричишь: «Эй, посмотри на меня», «Эй, я тебя вижу» или «Эй, тебя нет». Не ори – работай.

Но всё-таки и в моей близорукой жизни случаются моменты, когда я вижу собственные рисунки со стороны, и увиденное меня беспокоит. Это спам, я не заказывала информацию, не нужно присылать тяжелые файлы со схемами и обязательной красной звёздочкой в паутине линий – «Вы находитесь здесь».

Хочу видеть близко-близко белые цветы с большими лепестками, на которых проступают прозрачные заломы, хищный коричнево-желтый отлив на носу спящей кошки; хочу гадать, в чём именно на моём столе закат отразился так, что на потолке теперь маленький яркий блик неназываемой формы; хочу писать только о бытовом – «недавно у меня разбилось большое зеркало и сломался пылесос».

Недавно у меня разбилось большое зеркало и сломался пылесос. Кошка уронила телевизор, в комнатах сгорела проводка, и всюду теперь перекинуты удлинители и тройники. В ванной опять потёк змеевик. Ах, вот ноутбук ещё совсем горячий и заходится каким-то лёгочным присвистом.

О каждом из этих пустяков я могу написать смешно и мило, особенно если бы жизнь осчастливила меня не только миопией, но и короткой памятью. Но я вспоминаю, как это было семь лет назад, когда вдруг начала разваливаться другая квартира и другая жизнь.

Теперь сделаем па и сменим тон, а то девочки заскучали (мальчики-то бросили на слове «пылесос»).

Итак, девочки, однажды в вашей жизни начинает накапливаться энтропия, с ударением на предпоследнем слоге, даже если вам больше нравится на втором. Это один из базовых терминов, который «Яндекс» найдёт вам в экономике, естествознании, психологии, философии и бог весть где.

Другим голосом

Мне удобно представлять, что это усиление хаоса, умножение неправильностей, ситуация, когда безупречная модерновая линия, которую вы отчерчиваете, начинает расплываться, дрожать и смазываться. Вы вроде бы как прорисовывали золотые листочки, так и продолжаете, но они отчего-то всё более и более не на месте, кривятся и выглядят почти кичем, а вы-то хотели арт-нуво.

В жизни, девочки, энтропия нарастает по ряду причин.

Например, от бедности. Это такая примитивная причина, что и думать о ней не хочется, а придётся. Вы, допустим, из последних сил платите по счетам, долгов не делаете, но даже мелкий ремонт выше ваших возможностей. Тут и там что-то осыпается, отклеивается и крошится, от штукатурки до вашего собственного зуба, а денег подлатать всё нет и нет.

Ещё такое случается от банальной лени.

Или когда один из партнёров перестаёт выполнять свою часть обязанностей. Вы без оглядки делаете то, что должны, и уверены, что в его зоне ответственности всё в порядке, потом случайно оборачиваетесь, а там… И дальше уже звук осыпающихся стен не удивляет.

А бывает от того, что кое-кто слишком долго топтался на одном месте. Без усилий и особого усердия решал только лёгкие задачи, стараясь не обращать внимания на то, чего не знает и не умеет. Из года в год ничего не менялось, а потом вдруг оказалось, что может он всё меньше, а погрешностей всё больше. И опять рушится сначала бытовуха, а потом и ещё что-то, казавшееся бесконечно прочным.

Например, люди. Те, кто по всему должен быть рядом, жить долго, они вдруг уезжают, а то и вовсе исчезают навсегда. Близкие один за другим попадают в неприятности. У вас возникает стойкое ощущение, что вы недосмотрели, недолюбили, не подставили вовремя руки, когда могли.

Напрасно – мне кажется, не следует впадать в манию величия: происходящее с другими людьми – это, прежде всего, знак им самим, не вам.

Тем не менее под ногами болото, расползающаяся реальность. Вы так долго не латали дыры, что теперь эту ткань не спасти.

И? Что делать?

Не знаю, девочки, ну помолитесь, вдруг поможет.

Мне известно лишь, что происходит в этот момент внутри.

Однажды вы нащупываете соскальзывающей ногой какую-то незнакомую опору там, где и не ждали. Заброшенный навык, неразработанный ресурс – вы прикладываете оставшиеся силы к тому, на что раньше не обращали внимания, отталкиваетесь и летите.

Сначала чувствуешь, как лёгко, свободно и свежо, потом оказывается, что воздух разрежен настолько, что дышать в нём невозможно, а вы к тому же оказались в совершенном посмертном одиночестве. И вообще, падаете. Но вместе с прошлым вас покидает и ужас, потому что терять уже особенно нечего, и вы снова отталкиваетесь и снова летите.

Я верю в ритуальную смерть, когда от вашей прекрасной, взлелеянной, многогранной личности – от вашего припадочного, переоценённого, истеричного эго – остаётся только парочка инстинктов. И они выводят вас сначала к покою сытого животного, которому удалось поспать, потом ещё к каким-то простым и осязаемым вещам. Вы буквально чувствуете, как своим покоем формирует вокруг новую сильную реальность – вашу, и постепенно уже становится не обязательно хорошо, но лучше, лучше.

Далее вам предстоит несколько тучных лет, вы совершите много правильных вещей и много новых непредсказуемых ошибок, но до поры всё будет идти по нарастающей, пока однажды вы не заметите, что лампочки в вашем доме стали перегорать слишком часто.

И тут я обещаю вам приступ такого ужаса, что через пару дней в причёске появятся новые седые волосы. Потому что вы уже всё знаете, а сил ещё меньше, чем семь лет назад.

Пока я писала эту историю, из клавиатуры вывалился «пробел». Я поставила его на место.

Не буду оставлять wish-лист, хотя скоро день рождения. Потому что, знаете ли, это пока ещё моя реальность. Поэтому напишу – как это? purpose-лист? И с утра начну потихоньку его закрывать, сама.

Не могу допустить, чтобы мои недокрашенные серые птички сдохли в клетках, чтобы драпировки превратились в труху, грифы загадили комнаты, а кошки разбежались. Чтобы смальта перемешалась и потускнела, а мои знаки остались непрочитанными.

Цветочки святой М

Давно хочу написать один текст, но к нескольким ключевым конструкциям всё добавляются какие-то детали, и он меняется и прорастает цветами, как мёртвая собака, я уже почти не узнаю скелетик этой несчастной Найды или как её звали, чёрную, с рыжими подпалинами, она мне никогда не нравилась живой, но как идея сухих белых косточек в цветах – очень.

Тот, кто процарапался через первую фразу, заслуживает бонуса в виде самой обыкновенной «гендерной» истории, далее она последует, а на проросшие цветочки вы не обращайте внимания, это от тоски.

Мои девочки со мной давно и помнят ещё времена, когда я умела влюбляться, и тот единственный случай, когда этот навык не довёл меня до добра, я впервые в жизни была отвергнута, сидела и плакала, а они стояли надо мной и не знали, что делать. Почему, почему, спрашивала я, – я и правда не знала и до сих пор не знаю, почему. Понятного ответа не было ни у кого, и в конце концов одна из них набралась духу и совершила самый героический дружеский поступок, который можно вообразить. Она сказала:

– Он просто струсил. Испугался…

Поймите правильно. Мы ведь и тогда уже были довольно взрослые и знали цену пошлости. Эта фраза – самая позорная бабская пошлость, хуже, чем «все мужики – козлы», и чтобы умная женщина согласилась такое выговорить, нужно серьёзное усилие. Но, как и положено опасным заклинаниям и гадким настоям, она помогает, и я часто-часто закивала, вытерла слёзы, высморкалась в подол, а ободрённые девочки добавили:

– …что-то менять…

– …серьёзных отношений…

– …любви.

– Ну и дурак. Ему же хуже, – заключила я, и с этим «емужехуже» как-то выкарабкалась.

Это был цветочек, предваряющий дальнейшее повествование с тем, чтобы вы не забывали: когда умная взрослая женщина говорит и делает какие-то чудовищные пошлости, есть вероятность, что она в отчаянии.

А собственно, речь о том, что я иногда забавляюсь, отслеживая задним числом несчастливые любовные истории в Живом журнале. Допустим, узнаю, что незнакомые мне А и Б некоторое время посидели на трубе, да не удержались. У них уже всё, выпал снег, выпал сыр, с ним была плутовка, она вроде тоже кого-то завела, а я возвращаюсь в то лето, когда он только начал оставлять ей комментарии. Со стороны посмотреть, шутил как дурак, но ей нравилось. Она ему тоже что-то щебетала, переписывались вполне открыто, рискованно флиртовали – почему бы и нет, между ними не происходит ничего такого, что необходимо прятать. Потом впервые встретились вдвоём, не в компании, поужинали, я не знаю, и он вдруг начал выкладывать в дневнике смутные романтические пассажи, о чём – не понять, но какая-то «она» в алом платье, какая-то узкая рука, завитая прядь, тени на стенах и прочее, отчего у френдов волосы дыбом. Девочки, впрочем, в восхищении – «ты такой нежный», «ты изменился», а она-то знает и рисует смайлик, который выразителен, как поставленная набок Джоконда, столько в нём спокойствия и лукавства.

А когда она выкладывает «смутные романтические пассажи», он ничего не отвечает, а просто шлёт эсэмэску: «Давай встретимся». И они встречаются.

Потом некоторое время оба ничего не пишут.

Вот, а однажды он возвращается и совершенно спокойно продолжает про свой чёртов футбол и машины.

А у неё становится интересно. У неё нет ни футбола, ни машины, зато есть косметолог, шопинг и эта, господи прости, сальса, или что вы там все пляшете от горя – танго, фламенко или танец живота. Она отвыкает кружить на мысочках, учится ставить ногу на полную ступню, атакующе двигать бёдрами и правильно дышать. Она всё время напоминает, как насыщена её жизнь, как культурен досуг, как прекрасен секс и как ей хо-ро-шо.

(Он, я подозреваю, читает и думает «рад за тебя».)

В этот период иногда происходит странное: посреди изящных постов о природе, музыке и книгах женщина вдруг начинает выкрикивать непристойности, старательно называя гениталии их площадными наименованиями. «Х… п…, е…», пишет она буквально через запятую, потом успокаивается – и снова о театре и поэзии. Тут и сообщение – я сексуальна, у меня есть секс, – и призыв. Окружающим не стоит реагировать, это можно только извинить.

(Не знаю, что он думает, может, всё ещё рад за неё.)

Потом она срывается, плачет прямо на клавиатуру, пишет сначала непонятно-грустное, а потом просто – «мне плохо, мне плохо». Получает десятки поглаживаний от друзей, а от него ничего. Прячет под замок, оправдывается, «всё хорошо». Удаляет блог, возвращается.

Однажды напоминалка сообщает ему, что у неё день рождения, и он пишет: «Поздравляю, будь счастлива». И среди пятидесяти комментариев под её праздничным постом этот единственный остаётся без ответа. Но над его пустым полем она думает долго-долго, потому что ни «спасибо», ни смайл, ни «и ты», ни «чтоб ты сдох» не годятся.

Я бы и дальше и дольше закручивала эту спираль, точно как те, что люблю выцарапывать на белом воске высоких свечей, которые продаются коробками, а расходуются по две. Но мне, в общем, скучно, а цветы всё прорастают и пахнут в темноте то лилией, то розой. Только скажу, что мне бы хотелось такую профессию – лгать женщинам. Чтобы они приходили ко мне, плача от любви и недоумения, а я бы говорила:

– Это хорошо, это к счастью. Конечно, он тебя любит, просто испугался. Мужчины такие дураки, сами не знают, чего хотят, ты подожди, скоро объявится. Отвлекись пока, поезжай куда-нибудь. Не пишет? Ясное дело, переживает. Не звонит? Боится услышать голос и сорваться. А жену давно не любит, я точно знаю. – Конечно, знаю, она ведь недавно вышла в другую дверь.

И я бы так пела, и они прекращали плакать, и эти душные цветы переставали пахнуть хоть ненадолго.

Правда, на этой работе никто не умирает своей смертью.

Для жизни есть версия light – можно писать любовные романы. Такие настоящие, в розовом, голубом и серебряном, чтобы для каждой – свой, с портретом идеальной героини, чуточку похожей на неё хоть завитым локоном, хоть алым платьем. И чтобы там всё это обидное мужское безразличие было только к лучшему, всегда к добру и означало, что любит-любит, но борется с собой, а к концу обязательно проиграет, и можно будет упасть к нему в объятия, сминая чёртово платье и высокую причёску, плача, размазывая тушь, повторяя «да, да, да, да», а он чтобы целовал в глаза и как всегда ничего не отвечал.

Ночной полёт

Верочке, Алмату, всем мальчикам и девочкам, которые медленно и страшно становились взрослыми.

Мы с подругой разъезжались по домам после пары стаканчиков грога, Москва плыла за окнами, а мы лениво договаривали на заднем сиденье такси то, что не поместилось в нашу беседу за ужином. Это как сигара.

– Эти де-е-евочки… Знаю, как он с ней обращается – и она терпит. Пла-а-ачет.

– Меня бы такое тоже сломило. В её годы.

– Не знаю, ты другая. Мы другие.

– Ну ты не суди по нашим нечеловеческим меркам…

То есть я не это хотела сказать. Я о нашей закалке – гибкости, где надо, а где надо – броне. Об умении использовать нападение так, чтобы атакующий пролетел мимо, а ты остался на ногах и в сильной позиции. О натренированности не просто выживать, но побеждать, даже не сбив дыхания.

Она, конечно, поняла, о чём я, но сама я споткнулась об эту оговорку.

Всё меньше человеческого. Человеческое – это жаловаться, исходить соплями, быть дурой, быть беспомощной, уязвимой, влюблённой, страдающей, терпеливой, живой. Поддаваться не из лукавства, а от нежности; спрашивать: «Мы ещё увидимся в этом году? а когда ты мне позвонишь? а ты меня любишь? а я тебя – да»; между свиданиями ждать и плакать, а не заносить следующую встречу в календарь, чтобы не забыть; надеяться, а не планировать. Не только в любви, в делах тоже: не удерживать лицо, когда обижают, показывая огорчение всем на радость; не мстить через полтора года, а визжать в ту же минуту; не просчитывать результат, если прямо сейчас есть кураж и хочется влезть в проект с головой. Это нормально, это по-человечески. И в любом случае о чём бы ни зашла речь, они ждут помощи и поддержки, а мы ничего ни от кого не ждём.

Собственно, с утраты поддержки оно и начинается. Всегда пытаешься опереться на маму, на друга, на мужчину. Свято веришь, что это и есть любовь, когда вот рука, вот плечо. А всё соскальзываешь, обваливаешься, всё в вату, и где было надёжно – пустота, где было навсегда, теперь даже не никогда, а серенький такой nothing.

Может, в этих падениях и нарабатывается твоя чёртова ловкость, гибкость там и броня здесь. Не случайно же Василиса ударилась оземь, прежде чем оборотиться птичкой – голубкой, утицей, ястребом, василиском или трёхголовым птеродактилем.

Однажды это обязательно произойдёт с каждым, кто достаточно живуч, чтобы не разбиться в мясо: исчезают ожидания, надежды на других людей спадают с тебя как платье, как оковы. Ты разбегаешься и взлетаешь. И наконец-то становишься счастливой.

Абсолютно.

Не из-за любви, не вместо любви, любовь вообще ни при чём, когда вся ты и стрела, и полёт.

Наконец-то принадлежишь себе и поначалу упиваешься только этим, а потом оказывается, что мир тебе тоже дан в руки, он пластичен – не весь, но какая-то часть, которую ты действительно можешь изменить под себя, и все недостающие опоры ткутся из воздуха, формируются из складок реальности, а светофоры омывает зелёная волна каждый раз, когда это необходимо.

Ты всё ещё можешь падать, но ничего, кроме смерти, с тобой не произойдёт. Тогда говорят, что ты потеряла страх божий. Возможностей остаётся ровно две – пережить следующий раз или не пережить. Смотришь на грядущие ужасы и точно понимаешь: вот от этого я умру, а от этого – нет. И чего же бояться? Ведь страдать уже точно не придётся, боль сразу же перетекает на уровень физиологии и переносится не без помощи пилюль.

Возникает чувство неуязвимости для людей. А судьбу (или бога, у кого есть бог), конечно, не переиграть, но можно хотя бы не бояться.

Они действительно не плачут в подушку, ребята. Они ходят плакать к психологам или в кинотеатр.

И тут есть соблазн заговорить о жестокосердии. Но никто не отнял у них память, эмпатию, доброту. Что-то иное у них потерялось, имеющее отношение к зависимости от других. Может, это называется слабость.

А другой соблазн – считать это «нечеловеческим». Я с того начала, с ощущения изнутри. Но, возможно, это просто зрелость. Такая она, зрелость человеческого существа, а отпавшим была всего лишь юность. Это юность слетела с наших тел и душ и серым пером упала на ладонь другой девочки. Той, что будет теперь терпеть и плакать.

Не знаю. Правда не знаю, у меня нет схемы для вас, нет правды, нет обещания. Нет больше карты, ставшей горстью юрких хлопьев, летящих на склон холма.

Есть только свист счастливой стрелы, узнавшей свою цель, есть полёт бестии, парящей на распростёртых крыльях, нежность ко всему живому и улыбка обыкновенной человеческой женщины.

Про меня

Какая-то девочка указала на наш двор лиловой лопаткой и сказала бабушке:

– А весной здесь будут одуванчики и море.

И я тут же обрела просветление.

«И с тех пор я не приходил в сознание и никогда не приду».

Осень: 45

На прошлой неделе, когда луна подразумевалась, но не была видна, мне стало грустно.

Очень странное и совсем не моё чувство. Моё – тоска. Тяжелая, как чёрная земля, из которой может вырасти всё что угодно, или горькая и вязкая, как дым, – вам ли теперь рассказывать, какой он бывает, – если к ней примешивается потеря. Легкомысленный Дюма, формулировавший так, как многим серьёзникам не снилось, говорил: «Сожаления об утраченных благах заменяли ему угрызения совести», а мне сожаления заменяют несчастную любовь.

Но я отвлекаюсь; грусть. Прозрачна, как осенний воздух, ничем не пахнет, но я надышалась и чуть не впервые в жизни захотела увидеть людей. Иногда я нуждаюсь в каких-то конкретных личностях, но чтобы так, вообще, – не припомню.

Собиралась поехать в клуб, где, может быть, сидели взрослые, которых можно молча слушать и кивать. Но подумала, ведь нельзя не говорить, нельзя не улыбаться. И потому ни туда, ни к подругам.

Муж занят.

Сильно удивляясь самой себе, позвонила маме. Это, кажется, единственный человек, который со мной щебечет и с которым не щебечу я. Она говорит, говорит, а я иду мимо Чистых прудов, по Покровке, сворачиваю на Лубянский проезд, и свет уже не такой серебряный и колючий, воздух не ледяной, и как-то уже легче.

Дважды в год я трачу некоторые деньги на косметолога, врача, психолога и парикмахера. Косметолог подтверждает, что я хороша собой, врач – что здорова, психолог – что нормальна, а парикмахер просто завивает мне волосы. На днях, например, был визит к косметологу, напомнивший свидание с давним любовником: у обоих слишком мало времени друг для друга, оба осознают, что сорока минут и затраченных усилий слишком мало, чтобы добиться существенного результата, и выходишь потом, а прядь возле уха слиплась от белой дряни. Но галочка в графе «отношения» «лицо» поставлена.

Тело, будто большая кукла в коробке: изредка разворачиваю шелковую бумагу, достаю, освежаю, убираю обратно. Какое-то время тело пользовалось мной, потом я им, а сейчас, кажется, я к нему непричастна.

Я честно пытаюсь. Раз в год сбрасываю процентов десять веса, например, просто чтобы напомнить, что я этому хозяйка. Сейчас потеря шести килограммов сделала меня уязвимой. Кажется, в них была моя уверенность, моя взрослость или вовсе рассудок, потому что оставшиеся сорок пять потеряли всякую защиту. Хочется приходить и сидеть около людей, которые способны разговаривать между собой, не обращая на меня внимания, лишь изредка протягивая руку к моей голове, чтобы погладить лёгкие тёплые волосы, которые завил парикмахер.

Зима: Что со мной было хорошего

Два платья было со мной, ах, два платья, луна на ущербе. Нет, в самом деле, кроме Лорки, я иногда вижу, как девушки в тёмных комнатах танцуют со своими платьями. Левой рукой за правый рукав, правой – за левый, воротник на плечо, и шепчет «раз-два-три, раз-два-три», потому что кто ещё будет танцевать с нашими платьями и шептать им глупости, кто отведёт их в освещённые залы и тайные спальни, кто капнет им духи на манжеты и помнёт юбки.

В метро вчера сзади девушка вздохнула, и был в этом весь Бунин и часть Набокова, потому что вот лёгкое дыхание, вот моя горячая голая шея под лисьим воротником, которую в русской литературной традиции принято целовать прохладными губами, где-то на тёмной лестнице, без слов. А потом уже обстоятельней, встречаясь под фонарями, сдувать сначала завитки волос, но всё равно позже придётся деликатно снимать с языка меховые шерстинки.

Ах, как трудно любить тебя и не плакать, но у меня два новых платья (одно из них даже не чёрное! я молодец?). По случайности удалось вкрасться в тот сновидческий магазин для толстух – он был прежде в «Щуке», а потом, как игрушечная лавка с кукольным домиком, исчез. К тому же меня всегда оттуда гнали – у них одежда для крупных дам, и продавщицы соответствующие, и если рядом с обычной женщиной я выгляжу, как полчеловека, то с этими – как треть. Завидев меня, они шикали, как на курицу: «У нас не бывает вашего размера!» Но нигде, нигде больше так не кроят, и наконец-то мне магически повезло, хотя для этого сначала пришлось запутать дорожку волшебным клубком.

Один магазин отыскался на «Речном вокзале», и я поехала туда вечером, имея в активе название торгового центра и телефон секции. Обычно этого достаточно, но тут я полчаса бегала по этажам, дважды звонила, приставала к охране и уборщицам, однако все сговорились и давали мне ложные следы, гадкие самаритяне, и лгали в трубку, потому что, да, вижу «Элитные заколки» (что это, боженька? – а вот!), вижу павильон пятьдесят два, но где же мои райские кущи для полных нимф – нет! нет! И только малый дяденька в сером комбинезончике сжалился надо мной и сказал. Вы-то знали, как вам не знать, если вы все тут умеете по звёздам определять, какая баба дура, а какая нет, находить дорогу по «джипиэсу» и готовить восемь разных салатов из одной пачки крабовых палочек, а я, нет, не знала, что там рядышком два торговых центра, один называется «Речной», а другой – «У Речного».

Я, неопытный цветок, думала, что надо относиться к бизнесу с полнейшим безразличием, чтобы допустить такой нейминг-дубль, но ах, девушка, мало ли кораблей в гавани Малаги, никто больше не удивлялся.

И я всё-таки пришла туда перед закрытием, розовая от тревоги, и строгая женщина отказала мне троекратно по ритуалу, но волшебство, и она вдруг дрогнула и сошла с ума, и стала наряжать меня как свою куклу, притаскивала в примерочную платье за платьем. И я в ворохе тканей крутилась и казалась сироткой, это от бабеньки-покойницы осталось, ненадёванное почти, то тётенька, царствие ей небесное, к свадьбе справляла, да в девках померла.

Потом оказалось, она первый день работала, накажут теперь? Поставят на коленях в подсобке, голую и белую, сами со свечами и в плащах с капюшонами, лиц не видать, будут капать на широкую вздрагивающую спину горячий воск и приговаривать: «Не пускай маленьких! Не продавай им платьев! Не давай вкусить им от яблока и от апельсина!» Плачет цветок осквернённый в сочном ядре апельсинном, но ведь простят, простят, а у меня теперь два платья, это и другое, не чёрное.

И теперь мне есть с кем танцевать в тёмных комнатах, на поскрипывающем паркете, кого обнимать, кутать в лисью шубку, чьи духи вдыхать, о ком улыбаться. Деньги только совсем кончились, но это пустое.

О мировом порядке в шкафу

Единственную ночь, когда я так устала, что заснула в двенадцать, милые соседские девочки выбрали, чтобы превратиться в потаскушек, – заявились в два часа и застряли с кавалерами на лестнице, вопя. В любую другую меня бы это не потревожило, я не ложусь раньше четырёх, но именно сегодня было некстати, лучше бы вы оставались тыквами, девочки.

Поэтому теперь я напишу ещё про всякие тряпки.

Те два платья были только вершиной ледяной горы, и то, что вам сверху казалось симпатичной безешкой, имело на самом деле тяжелое и страшное основание, скрытое мутной водой.

Опять повторилась история с крахмальным воротником Тэффи, с лиловой шляпкой, с шелковыми чулками и ещё бог весть с какой тряпочкой, которую выбирает демон хаоса, чтобы вселиться в неё и вкрасться в бледную женскую жизнь.

На этот раз он предпочёл рыжие испанские сапожки. Я пошла искать себе обычные чёрные, «вместо тех», и нашла. Потом захотелось погулять по обувному центру – мне ведь безопасно с тридцать третьим размером ноги, нигде не подстерегут меня «ой, туфельки» и «ах, ботиночки», только в одном месте я могу купить себе маленькие лодочки, а вся другая человеческая обувь мне как варварские грубые корабли. Но отчего бы не взглянуть на драккары?

Нет, сапожки были велики. Но там, в провинции Ла-Риоха, где-то между Кастилией и Леоном, Страной Басков и Наваррой, самое гнездовье духов, которые щекочут женщинам пяточки, расслабляют кошельки и разжижают мозг, и вдруг у меня уже рыжая обувь на два размера больше, коробки в руках и растерянный вид. И тут как раз случайно я вижу лисью шубку, и сразу отпадает проблема, с чем это носить, учитывая мой похоронный гардероб.

Потом, конечно, понадобилось впустить в шкаф немного охры и корицы – платье, юбка, кофточка, гетры, жёлтый браслетик и всё такое. Помада вот, помада у меня уже была, я думала – выгодно, сэкономлю на шоколадной помаде. Но она, оказалось, как-то сильно раздражает мужчин, они её сразу съедают, поэтому пришлось купить другую. Новая такая, знаете… сразу вспоминаешь, что коричневый – это, в сущности, смесь красного и синего, – на гниющее мясо она похожа, если честно. Думаю, я проношу её дольше.

Но я сейчас не горевать, я другое хотела. О женщине, обновляющей гардероб. Посмотрите на неё, пожалуйста, когда она снимает с магазинной вешалки что-то золотистое и невесомое. Некоторые считают, что самое умное лицо у женщины бывает, когда она красит губы. Ха. Это вы не видели её в примерочной. У неё взгляд убийцы. И не какого-нибудь угрюмого душителя, а снайпера, прикидывающего расстояние, скорость жертвы и траекторию пули с поправкой на ветер. Или одного из Медичи, раскладывающего пасьянс из миниатюрных портретов друзей, – этого устранить, этого науськать на другого, а потом напоить тем вином; ей послать цветы, пропитанные отравой, а вдовцу подсунуть нашу красавицу, которая вся – яд.

Так и женщина сейчас совершает невиданное интеллектуальное усилие. Дурочка ли она в обычной жизни или умна, как змей, но в эти мгновения мозг её задействован, как никогда, на сто один процент. Она просчитывает всё: от логических пустяков – сочетаемости с остальной одеждой, процента скидки и соотношения цена-качество – до показателей эфемерных вроде удовлетворения от покупки этих и тех штанов или силы воздействия степени прозрачности платья на того типа, с которым ей завтра предстоит пить чай.

Конечно, она о нём думала. Она думала, что если в прошлый раз было декольте, то теперь должно быть мини, и если тогда он случайно тронул бархатистый рукав, то завтра – гладкое колено.

Но дело это десятое, не более чем милый бонус во взрослой игре, что-то вроде оргазма в обеденный перерыв. Потому что на самом деле она отыскивает точку равновесия с помощью всех своих малых сил, интеллектуальных, эстетических и метафизических способностей, она ищет состояние правильности всего. Мгновение, когда в небесах над её головой случится движение и щелчок и вся рассеянная жизнь, растрёпанные нервы, путаные связи и обязательства выстроятся в отчётливый коридор, откуда на неё посмотрят свет и покой. На секунду всё станет хорошо и аккуратно. Но даже не ради этой секунды она сейчас сосредоточивается, а ради тех волшебных изменений, которые претерпит наша скомканная реальность. Потому что ни один щелчок, ни одна временная точка покоя не остаётся без последствий, будто прозрачный шёлк встряхнули и потянули, и он пошёл рябью, которая распространилась всё дальше и дальше. И уже демон хаоса удавлен шарфом: где-то не разбилась синяя чашка, излечился насморочный и обморочный, а старуха, поскользнувшись, сделала несвойственное возрасту движение бедром и удержала равновесие; кто-то понял, что голова больше не болит, ещё раз потёр виски и свалил на перепад давления, а всего-то некая женщина наконец выбрала единственно верный оттенок шерсти, соединяющий семь вещей в целое, и удовлетворённо кивнула.

Весна: Слишком быстрая жизнь

Ася подарила узкий высокий шкаф для одежды, а Дима установил в нём четыре полки, и теперь туда влезает всё моё прошлое. Из шести, что ли, томов Кастанеды, более всего люблю фразу случайной для повествования женщины: «Подари мне микроавтобус, в который поместятся все мои дети». Не исчезает ощущение, что оставлено лично для меня, как пароль для кого-то или к чему-то, который предстоит услышать или произнести. Ещё – кажется – предстоит. Ехала к родителям, у них был день свадьбы, считала годы, и получилось, что моей красивой хрупкой сестричке – под пятьдесят. Я подумала: жизнь слишком… короткая? нет, конечно, быстрая, жизнь слишком быстрая.

Это наполняет меня печалью, без шуток, без аффектированно нежных завываний, которыми я обычно звучу, когда развлекаюсь жалостными текстами.

Мне правда нас всех очень жаль.

Зато на обратном пути в электричке слышала рэперов, господи-боже, настоящих подмосковных рэперов, которые артикулируют так, будто губы у них слегка подморожены – от крутости, конечно же.

Итак, в шкафу поместится всё моё прошлое и немного настоящего. Для будущего полки нет, но я обязательно что-нибудь выкину потом, когда оно наступит.

Бестрепетно выброшу записные книжки с телефонами. Мы, девочки девяностых, испорчены опасными мужчинами, большинство из которых не дожили до нулевых, а кто остался, те дорожат покоем превыше всего на свете. А мы теперь порченые во многих смыслах, нынешние для нас недостаточно храбрые, со своими клерочьими рисками (попасться жене, не получить премию, просрочить кредит). А ведь это правильные честные риски достойных мужчин, от которых и нужно иметь детей. Правда, они никому не подарят микроавтобус, но это уже какие-то нелепые придирки. Худшие из них опасны не более, чем опасен кусок дерьма, – вляпаешься, станет неприятно. А лучшие и вовсе хороши. Но я всё высматриваю храбрых – непомерно и не по-мирному.

Потом ещё перебрала свои фобии. Сначала я не выносила взрослых женщин, потому что боялась постареть. Потом некрасивых – боялась подурнеть. А однажды меня напугали какие-то грубые тётки. Мы с Димой попали на восьмое марта в компанию ликующих бухгалтерш и кадровичек, и он благоразумно растворился, а я осталась. Наблюдала, как они веселятся, пьют крепкое и сладкое, лихо ругаются матом – привычным, но скудным, и пляшут всем своим мясом. От ужаса закружилась голова, так что Диме пришлось материализоваться и спасти меня, но по дороге домой я всё причитала: «Что будет, что со мной будет? Скажи, это у них от возраста, от возраста они перестают быть нежными? И я буду так вертеть задом? То есть сначала он сделается жопой, а потом я начну им вертеть, стану грубить и визгливо кричать от веселья?»

Нет, Дима сказал, нет, не от возраста, они с самого начала такие были.

Хорошо. Потому что иначе хоть не живи.

Из потерь – оказалось, что зимой кошка забралась в шкаф и убила сумку от Валентино.

А я лишилась кумира, поэтому диски теперь можно переложить подальше.

Любовь всегда была моей сильной стороной, как я умею смотреть, так редко кто смотрит. Но как я умею отворачиваться, вообще беда.

Точнее сказать, не любви вопрос, а восхищения. Хотя чаще всего, если объект – не посторонний кумир, как этот последний, а живой человек, восхищение мешается с любовью или дружбой.

И сижу я, таращусь, упиваюсь каждым жестом, а потом он допускает что-нибудь человеческое: неточность, например, недостойное чувство, стратегический просчёт, в общем, оказывается недостаточно безупречен.

И всё, становится так пусто и так жаль. И я отворачиваюсь. Разочаровавшись, теряю все сопутствующие бонусы вроде любви и ужасно горюю, ухожу, волоча сумочку и загребая ногами, – осиротела опять.

Но зато появляются пустые полки.

Чем больше я теряю, тем свободней становлюсь. Но если вот это и окажется позитивным аспектом жизни, будет очень смешно.

Что ж, поглядим, ведь будущее уже скоро, жизнь очень быстрая.

Правда обо мне

Немного смешно, когда обнаруживаются люди, пытающиеся определить подробности моей личной жизни по тому, что я пишу в книжках. Это всё равно как угадывать по первой полосе газеты «Правда», с кем провёл прошлую ночь её главный редактор. Честное слово, искать улики в списке авторов номера и то верней.

Но я понимаю – страх, как любопытно. Что ж, для разнообразия сообщу несколько своих настоящих мыслей, пусть мне за это и не платят.

Последние три года я много думала о лжи, и от этого сначала образовалась толстенькая книжечка, а теперь остался один абзац:

Мне нравится ежедневный труд обманщика, бессмысленный подвиг по изменению реальности хотя бы вокруг себя, глупое мужество скривлённого зеркала и это искрящееся душистое облако, которым он окружен. Тот, кто приблизится к нему и осмелится разглядеть, найдёт в центре сияния измученное напряжением существо и либо отпрянет с отвращением, либо испытает приступ жалости. Ему, вероятно, захочется прижать эту нервную подёргивающуюся голову к груди и сказать куда-то в тёплые завитки волос: «Ну! ну! успокойся и не бойся ничего. Только, пожалуйста, не нужно этого делать – вашего лжеца наверняка стошнит от отвращения, от душного человеческого запаха, а императив „не лги“ для него прозвучит как „не живи“. Поэтому лучшее, что вы можете сделать, – если у вас после всех собачек, детей и любовников осталось немого лишнего, – просто любите его».

Полгода я жила в доме без зеркал, а теперь у меня три в рост, развешанные так, чтобы множить друг друга и меня. Они показывают разных женщин – иногда с бледным треугольным личиком, а иногда с веснушками на носу; с небольшим нежным животом, который чудесно помещается в мужской ладони, или вовсе с торчащими рёбрами; в чёрных платьях или в цветочной кофточке с улицы Hillel. Но там не бывает того, кто должен бы отражаться, когда я смотрюсь в зеркало. А хоть изредка могло бы появляться неприятное создание с прозрачными ушами и серебряным голосом, всё уходящее в звук. Например, двенадцатилетний мальчик-контртенор, способный петь сложнейшие женские арии – до поры. Он и живёт только в невесомых нотах, но главное в нём – знание, что серебро может прекратиться в любой момент. И потому, о чём бы ни пелось: о любви, о ненависти, лицо будет сосредоточенным, а взгляд отстранённым. Только в финале, когда сложный пассаж кончен, торжество мелькнёт в уголке рта и в трепете ноздрей, но через два года «Царицу ночи» уже не взять.

И его вы тоже, пожалуйста, любите – не за серебряный голос, но за стойкость.

А чтобы вам было удобно любить меня, я, как положено в газете, буду публиковать на последней полосе советы о правильном питании и устройстве жизни: «как жрать что захочешь и не толстеть», «научитесь привлекать людей, говоря им гадости» и «пять секретов сексуальности за резинкой чулка». Сегодня я расскажу о способе взлетать без хлопот.

Многие используют для этого обычный сновидческий приём: когда под рукой нет никакой досочки, на которую можно улечься животом и воспарить, нужно поджать все мышцы и напрячься так, чтобы кожа заболела и пошла искрами, и на этом усилии есть шанс оторваться от земли – если не покрошатся зубы.

Я же рекомендую прямо противоположный метод. Сегодня я шла домой и внезапно решила сократить путь. Я почувствовала, что свинцовый слиток, который отягощает моё тело – точно, как отягощают полупустые пластиковые корпуса китайской электроники, – начинает расплавляться. Он плавился и стекал, освобождая затылок, шею и холодное место между лопатками. Свинец струился по лёгким полым костям ног, собирался в ступнях, а потом просачивался сквозь кожу и колготки в ботинки. Мне осталось только сбросить обувь. Далее вы можете разбежаться и попытаться поймать ветер. Рекомендуют также подняться на девятый этаж, только не по лестнице, иначе отяжелеют колени, лучше на лифте, открыть окно и упасть на упругий тёплый воздух, который удержит тело на достаточной высоте от земли, так что никто не сумеет до вас дотянуться. Мне же достаточно разуться, и тогда останется только порадоваться подступившим сумеркам, иначе под затейливым подолом моего плаща все бы увидели голые пятки, подло белеющие из дыр в колготках, проеденных свинцом.

Лето: И о погоде

Среди моих друзей есть несколько метеопатов, из тех, для кого геомагнитная сводка остаётся главной новостью дня, что бы ни случилось в окружающем мире. Прежде они виделись мне ипохондрическими сурками, которые проводят жизнь, тревожными столбиками всматриваясь в горизонт (или в прогноз Гисметео) и тихонько пересвистываясь: «Циклон! циклон! давление падает! завтра мы умрём!» «Невротики, – думала я, – меньше обжорства – больше секса, и всю вашу чувствительность как рукой!» (С моей точки зрения, это универсальный совет во всех случаях, кроме анорексии, – тогда только вторая часть.)

Я-то не верю в магнитные бури, поэтому четверг прожила как обычно: заснула в десять утра, проспала часа четыре, встала и попыталась жить. В тот день я передвигалась по спирали. Это когда нарезаешь по дому круг, действуя с эффективностью обезглавленной курицы, потом делаешь что-нибудь полезное, например, смотришься в зеркало. Ещё стремительная пробежка – и ага, кошки накормлены. Процесс сбора на прогулку выглядел так, будто я начала выигрывать в дурака на раздевание после длинной череды проигрышей – каждую вещь удаётся натянуть на себя не сразу, ценой некоторых умственных усилий и большой доли везения. Нарядившись, куда-то ходила, возвращалась, спала в разных местах кровати, там и сям, иногда поперёк, а потом настала пятница.

Мне сказали, будто седальгин после нурофена даёт интересные цветовые галлюцинации. Спорить не стану, но нурофен после седальгина – фигня полная. Зрение падает, и ты опять курица, но ещё с головой, и на глазах такая плёночка, сквозь которую пространство чётко просматривается не далее вытянутой руки.

Впрочем, на содержимом этой, всё ещё моей, головы погоды и пилюли не особенно сказались. Я и без них мыслю как та атлетическая красавица, гостья «Школы злословия» – только о возвышенном. Вы помните: «Я каждую минуту думаю о творчестве». – «Что, и когда в туалете сидите?» Вот и у меня такая же каша в мозгах, по крайней мере, на прогулке, если туфельки не натирают, помышляю исключительно о вещах абстрактных, заземлиться невозможно, и все молнии вокруг мои.

А туфельки теперь почти никогда не натирают, потому что бо́льшую часть жизни я провела в обуви не по размеру – тридцать третий взрослый появился в русских магазинах не так давно, но с тех пор, как он таки появился, я поклялась себе, что никогда, никогда больше мне не будет неудобно. Я сделалась неспособна к аскезе, как мужчина или другая бессмысленная тварь, алчущая удобств и отрицающая совершенствование через страдание. Женщинам-то знакомы пути духа через голод, корсет и лабутены, полные крови.

Итак, я парила, перебирая экковскими сандаликами, пялилась в свой химический туман и думала над словом «рассеянность».

Оно по умолчанию окрашено романтикой, оно вроде бы про летучий просвечивающий шарф, узкую потерянную перчатку и такую же – маленькую, лаковую, неприкаянную – душу. Даже надевший сковороду вместо шляпы и тот непрост, и тот не от мира, а значит, лучше. И ещё это слово об осени и туманах, а значит, о Лондоне, дымах, пепле, незнакомках и вуалетках. В нём содержится сияние, но смутное, как улыбка, как отражение солнца в остывающей воде, то есть Саган и неверность. Но сию минуту, когда я почти ничего не вижу и не могу собрать разбегающиеся мысли – не как тараканов, а будто они выводок чуть подрощенных серых котят, которых зачем-то нужно удержать в руках всех сразу, а они топорщатся, пушатся, мягко выворачиваются и упорно расползаются, – никакой романтики в рассеянности нет. Мне с каждой секундой всё тревожней, я вижу, как непроницаемый парашютный шёлк моей реальности изъязвляется дырами, превращается сначала в капрон, потом в тюль, а потом в редкую сеть для крупной, очень крупной рыбы, которая бьётся, бьётся и в конце концов прорывается на волю, оставляя за собой безнадежную прореху, и уходит, взбивая на прощание огромную оглушительную волну своим гибким скользким хвостом. И рассеивается отнюдь не туман вокруг меня, он как раз становится гуще, рассеиваюсь я, моё бедное, теряющее чувствительность тело, моя ленивая медленная душа, мой беспомощный рассудок – всё это неудержимо переходит в туман, в тусклую серую взвесь. Что же касается чувств, то мои привязанности, более или менее оформившиеся к этому моменту, тоже рассеиваются, распадаясь на инфантильность, эмоциональную зависимость и вялое вожделение. Моя нравственность… не будем о покойниках, мои таланты к чему бы то ни было обесцениваются в отсутствие интеллекта, который покинул нас первым. Моё всё, коротко говоря, рассеялось, и какие после этого вуалетки?!

И ровно в этом месте я поняла, что вуалетки конечно же в редкий мелкий горошек, потому что небеса внезапно плюнули на меня одинокой прохладной капелькой. Подсобрали слюны и плюнули ещё разок. А потом уже зачастили, и начался почти нормальный отрезвляющий дождик, и я как-то сгустилась, уплотнилась и целенаправленно двинула к метро. Как сейчас помню, обретение времени, себя и прочего произошло в Камергерском, который понаехавшие экспаты и примкнувшие к ним девушки превратили в зал ожидания Курского вокзала – с гомоном, толкотнёй, игровыми автоматами и мелким жульём.

Как было странно внезапно сгуститься среди всего этого, вы бы знали.

Ужасы дымного лета

Полагаю, никто не усомнился в том, что во дни бедствий я была вместе со своим народом, испытывая все выпавшие на его долю тяготы и лишения, из каковых более всего терзало отсутствие воздуха, пригодного для дыхания. Физическое тело, закалённое аскетическим образом жизни, а также тяготами и лишениями прошлого сезона, стойко вынесло дымы и пепел, но слабая женская душа дрогнула. Перед мысленным взором то и дело вставала картина, увиденная однажды в полдень за окном: из ядовитого тумана, окутавшего палисадник, выступают полуголые детские фигурки в масках, а потом снова исчезают в едких клубах. Уши мои терзал непривычный звук: голуби бродили в опавшей до срока листве, которая в отличие от осенней не отсырела, а, наоборот, жестоко иссохла, и потому издавала страшный шум под их красными четырёхпалыми лапами. Всё это нанесло урон моим нервам, и когда Господь счёл наши страдания достаточными и отозвал смог, я почувствовала, что по-прежнему не способна глубоко вздохнуть, ощущая в груди стеснение и даже некоторое жжение.

Не, ну я думала, это чего-то с лёгкими, но консилиум подруг решил, что типичный невроз и надо пить успокоительное. И я купила афобазол, отрекомендованный как безрецептурный транквилизатор. Как раз по дороге в АСТ зашла в аптеку и, спускаясь в метро, закинулась крошечной пилюлей, не запивая. В вагоне почитала описание, отметив, что лекарство оказывает «лёгкий стимулирующий эффект», и принимать его следует трижды в день, не позже чем за два часа до сна. «Чашка кофе», – решила я и забыла.

В издательстве… я говорила, как сильно люблю тамошних сотрудников? В ноябре будет пять лет, как мы вместе работаем, и я не встречала более приятного коллектива… Так вот, я была страшно рада всех видеть, просто счастлива до такой степени, что покончила с делами за пять минут и принялась болтать без остановки. Потом посмотрела – около двух часов не закрывала рта, и если редакторы отлучались из комнаты, где мы пили чай, я брала чашку и шла за ними следом, и с каждым глотком настроение моё улучшалось и улучшалось, а поток сознания становился шире и безудержней. В конце концов они обречённо оставили свои дела и дослушали всё, что я имела им сообщить. Помню, как увлечённо пересказывала им свежие сплетни из интернетов, цитировала башорг и, кажется, пыталась описать своими словами какие-то фотографии. Вот клипы разве что вроде бы не напевала и не натанцовывала. Может, дело в том, что закрасили исписанную стену по пути в издательство – ненормативные слова на ней я обычно читала как предупреждение, а тут расслабилась и развеселилась.

К их счастью, мне захотелось гулять, и я упорхнула на Тверскую. Как назло, в тот день навстречу попалась куча знакомых, и каждого из них я одарила чем-нибудь вежливым и милым.

– А что это ты в Москве сидишь, разорился?

(На рассказ о ссоре с любовницей):

– Не переживай, зато Иисус любит тебя.

– Бога нет.

– Так что, тебя совсем никто не любит? Ну ты лу-у-узер…

– Да у этой тётки не то что vagina dentata, а запущенный вагинальный пародонтоз, по глазам же видно…

– А зимой я умру с голоду.

– Почему?

– Ну, жиров и углеводов я почти не ем, основная энергетическая ценность рациона в белке, а белок в яйце, а яйцо в утке, утка в зайце, заяц в лисе, а лисы у меня нет, только писе-е-ец. И тот прошлогодний.

Этот последний собеседник, сраженный логикой и красноречием, догулял со мной до метро и, видимо, кой-кому позвонил, потому что муж заботливо принял меня прямо на «Щуке». Я радостно рассказывала, какой был дивный день, и тут до меня дошло.

– Это же таблетка. Чёрт, в ней всё дело. Как же я не догадалась. Господи, что я несла… если бы только вовремя сообразила!

– А что бы изменилось?

– Понимала бы, что слегка неадекватна, следила за языком, а так казалось, что всё в порядке. Только, думаю, чай у них какой-то забористый, накрывает и накрывает.

– Ну да, пилюля постепенно растворялась.

– И все эти люди… о боже… что я говорила!

Думаете, я замолчала? Ха. Уже осознавая своё состояние, я аккуратно написала несколько писем и с десяток комментариев в блогах (извините все!), а потом снова начала болтать. Мы пошли гулять, я поймала какого-то кобелька и трепала его, хотя обычно не люблю прикасаться к собакам. По ассоциации рассказывала мужу:

– Я говорила тебе, что у меня фобия – боюсь увидеть мёртвое животное? В позапрошлом году попадалось слишком много мёртвых животных, и не только голубей, кто ж их считает, но и очень ценных котиков, а также собак, которых не люблю, а всё-таки жалко. Так вот, с тех пор я смотрела на каждый чёрный пакетик на земле и боялась, что это мёртвое животное. А теперь фобия пошла дальше: увидев любой предмет, я уже не сомневаюсь, что это мёртвое животное, и только обречённо гадаю, какое. Сегодня роликовый конёк в песочнице приняла за мопса.

– Мёртвого?

– А то! Очень жалко.

Приблизительно в четыре утра мы встретили знакомых, они сидели на деревянных ступеньках, ведущих к железнодорожной насыпи, и беседовали.

– Парни, а чего вы такие медленные?

– А мы покури-и-или…

– О, круто, а мы на стимуляторах!

Через десять часов после приёма пилюли стало сводить челюсти, как от фенэтиламина, но думаю, это от болтовни, в жизни столько не разговаривала. Потом попустило, я заснула, и следующие двадцать часов меня не было.

Окончательно проснувшись, прочитала описание и заново поразилась рекомендованным дозам – три раза в день. А что, если нормальные люди и должны себя так чувствовать, вдруг они всегда так живут? С учётом того бреда, который ежедневно выбалтывается в интернете, не удивлюсь.

Из хорошего могу сказать, что достаточно одной таблетки – задыхаться я перестала. Только в издательство теперь ехать немного неловко.

Ром, луна и лето

Дима позвонил сказать, что сел в поезд, всё в порядке.

– Значит, у тебя без потерь, – уточняю я, – ничего не сломал, ничего не про… не потерял? – Вообще я намекала на его усложнившиеся отношения с телефонами, но на ум сразу пришли железные шарики. Да, он такой.

В выходные я занималась хозяйством. Собственно, поначалу ничто не предвещало беды: где-то за окном давали жару, но наши каменные стены хорошо держали прохладу, в ноутбуке я закольцевала концерт Фёдорова, в мисочке лежала черешня, а для рома ещё было слишком рано. И в этот момент блаженного безвременья я посмотрела на плиту и ощутила беспокойство – мне захотелось её вычистить. Правда, в доме кончились резиновые перчатки. Но захотелось. Но кончились.

Ну и всё, Лёня уже в третий раз завёл мою любимую мантру «долго не бывал где не был я не падал я был не был над землёю над водою как-то где-то как ты где ты как я буду где я буду ждать буду ждать», а я поняла, что вполне могу написать колонку «десять способов развлечься, не снимая трусиков», потому что первый пункт уже есть, а дальше дело техники. И пункт этот гласил: «Почистить плиту “Шуманитом” без перчаток». Клянусь, я чувствовала, как растворяются ногти.

Потом ушла гулять. В эти ночи у меня было очень много полной луны, которая одна заменяет всё в жизни: не знаю, как объяснить, но она мне вместо еды, и сна, и дома, и вместо любви, и вместе с ней. Она наполняет собой тексты, тарелки, бокалы и постели, подменяет чувства и путает следы. Пишет за меня письма и разъезжает по городу, нарядившись в тёмные юбки и светлые шали. А я что – я ничего.

Вернулась, когда светало, в кухне уже серенько, лампу можно не включать. Решила выпить «постельную» – стременную обычно в жару не пью, предпочитаю гулять тверёзой, но на сон считаю уместным. Чёрный ром, знаете ли, волшебный.

И, долго ли коротко ли, захотелось чаю. Недавно мы завели электрический чайник, я его немного опасаюсь, но использую. Нажимаю на кнопочку, жду.

Тут надо понимать, что к тому моменту у меня уже не кровь, а коктейль «Ворон» – в ней ром, и луна, и синяя ночь на дне. И сквозь это всё я замечаю – что-то пошло не так. Чайник пошумел-пошумел, а потом вдруг изменил тональность и начал затихать. Чёрт, думаю, сломался. Выключаю, жду, включаю – та же беда. В общем, я провела так довольно много субъективного времени (за реальное не поручусь), а потом плюнула и легла спать, не попимши.

И только днём случайно заметила, что перед закипанием звук всегда меняется, на несколько секунд становится тише, а потом уже начинается свирепое бульканье. И в эти несколько секунд я исхитрилась вписаться и растянуть их на долго-долго – субъективного времени.

Это я к чему впадаю в подробности? С ромом пора завязывать. С луной тоже надо как-то аккуратней, не переедать. Но я не могу отделаться от ощущения, что не Дима сейчас сел в поезд и возвращается, а я. Снова еду, отпущенная из лунных шелков, возвращаюсь к твёрдой зелёной земле, простым трёхходовым решениям, к часам, что длятся по шестьдесят минут, к истинным чувствам. А морок она потихоньку забирает, втягивает в себя золотистую дорожку, сворачивает лестницу, закручивает светлые косы – девочка моя, хозяйка, луна.

О счастье

У Ялома попался прелестный зачин: «Давным-давно, когда гениталии ещё принято было называть интимными местами»…

Так вот, приблизительно в те первобытные времена мы с Димой шлялись по Крыму и забрели на Ат-Баш. Точнее, туда заехали на татарском «москвиче», который чуть не рассыпался по дороге, но – заехали. Видели Белые шары, потом долго шли по плоскому полю, оно уже было желтое к августу, я едва не наступила на гадюку. Переночевали под скалой, а утром начали спускаться по лесной тропе.

Дорога вниз была не особенно крутая, но оттого длинная, на несколько часов. И всё время надо идти на специфических этих мышцах, кто танцует, тот знает, которые задействованы при спуске, – верхняя часть икры, потом над коленом и ещё на животе какие-то. А на спине, само собой, рюкзак с моим девичьим имуществом, примерно кил десять, что было четвертью моего веса. Который тоже сообщал нетипичную нагрузку. И так сколько-то часов (потому что медленно, я быстро не могла).

А потом мы всё-таки спустились, последние метры были уже совсем по крутой горке, немного даже на попе, но я слезла и встала на ровное. И тут мне стало легко.

Это даже не то слово – какое-то парение и абсолютное счастье, и я понеслась так, что срулила с тропы, напугала козу, врезалась в ежевику и распорола ногу. А потом ещё догадалась снять рюкзак.

Даже и не вспомню, когда была счастливей.

Без времени: Письма из центра мира

Я уезжала совершенно неподготовленная к иерусалимскому синдрому, который, с моей точки зрения, выглядел так: турист внезапно одевается в белое и ощущает особую связь с Иисусом. А я не взяла с собой ничего белого и несколько тревожилась. Но, подумала я, они там наверняка знают толк в извращениях и должны на каждом углу продавать тоги не дороже десяти шекелей. Если вы обеспокоились, спешу сообщить, что jer-синдром в моем исполнении несколько отличился от традиционного: в какой-то момент я с невыносимой остротой, как мы это любим говорить, ощутила, что со мной-то все в порядке и с этим городом тоже, но вот московская публика непоправимо рехнулась. Верьте мне, по почте приходили странные письма, очень странные. Перед отъездом я отметила начало весеннего обострения у моих корреспондентов, но то были и без того записные психи, а тут вдруг оживились априорно нормальные и юридически вменяемые, которые как бы даже и по делу, но отчего-то в неуловимо безумной тональности. Понадобилось несколько дней, чтобы понять, что это всего лишь наша типичная московская интонация, порожденная уверенностью в собственной важности и в нахождении себя в центре мира. И мне, понимаете ли, все это стало отчетливо видно и слышно, потому что в центре мира-то на самом деле нахожусь я.

Это, дети, и есть иерусалимский синдром.

Потом я пошла в старый город, где со мной случилось что положено, описанное в чьей-то известной шутке: «Дорогие мама и папа, пишу вам я, ваш сын Дядя Фёдор, из Шаолиня. Недавно я обрел просветление и отказался от оценочного восприятия, так что дела у меня никак». С этого момента осталось у меня «только мяу да ыыы», как писал Дмитрий Воденников, и потому не надо ко мне приставать с вашими нукаками – никак, это было никак.

На следующий день, проснувшись в этаком райском виде, я поняла, что для меня сейчас существует единственно возможное занятие, а именно: поиск мусорного бака. Потому что накопилось, а где в центре мира помойка, знаю ли я? категорически не знаю! И я пошла искать – мне сказали, они зеленые и примерно вот такие – и показали рукой от пола. И я шла по Кинг-Джордж в сторону Яфо, потом повернула к рынку и все высматривала вот такое и зеленое. Нашла парочку, но на колесиках, и по их нахальному расположению в середине улицы было понятно, что они там ненадолго. К тому же мимо проехала конная полиция, и я замерла, потрясенная, потому что это же Иерусалим, и менты там обязаны быть в худшем случае на верблюдах, если не на драконах, а они, вона, на мохнатых лошадках. Потом еще встретила реально огроменное, зеленое и замусоренное, но заподозрила, что это может быть какая-то их военная техника, например, еврейский танк, а я в него объедками, нехорошо. В конце концов пришлось очистить сознание, купить третьи штаны-афгани и пойти по зову сердца, который, конечно, привел моего внутреннего панка к прекрасной помойке в двух поворотах от дома. Правда, при этом я еще останавливалась на каждом перекрестке, доставала айпад и тревожно смотрела на карту, потом на небо, выглядывая спутник, а потом снова на карту, – чтобы не заблудиться.

Вообще же это такой город, который переводит все стрелки на ноль, потому что в нем, как нигде, много точек абсолютной правильности. Например, там есть рыбный ресторан, правильный, как продукция «Эппл», – они подают единственно верную форель в нужный момент и в нужном месте. Совершенно очевидно, что, если сместить это переживание (потому что форель под миндалем и ананасами, безусловно, переживание) хотя бы на пару минут широты, долготы и времени, будет уже не то. Это касается и эппловских приблуд – многие напрасно путают их с вау-продуктом, а в действительности мы имеем дело с принципиально иным – с продуктом-опаньки. Продукт-опаньки в произвольные моменты жизни создает пользователю внезапное ощущение сатори, которое, как всякий акт просветления, сиюсекундно и нестабильно. Сдвинь продукт-опаньки на те самые пару минут, и ты не сможешь объяснить стороннему наблюдателю, почему вообще согласен иметь дело с такой нелепой вещью, как айпад или сладкая рыба.

И все у них так.

Жизнь тела в Иерусалиме полна загадок. Боль в животе и огонь в позвоночнике там порождают совсем не те вещи, которые порождают их в Москве. Иерусалимские поцелуи окрашены розовым и серым, иерусалимское мороженое никуда не годится, и только их клубника ничем не отличается от нашей. Ешьте же там сладкое немолочное, заповедую я вам, но не ешьте салата с моцареллой, ибо в нем слишком много сухариков и отчего-то свекла.

Осмотрела также зоопарк и нашла содержание животных удовлетворительным. Осудила, правда, палестинских газелей за недостаточную грациозность. Боюсь, теперь буду так обзываться на неизящных женщин с претензией – тоже мне, газель палестинская.

Относительно людей ничего не могу сказать, потому что попадались всё больше люди-камешки и люди-призраки – первые органичны в своей среде и не нуждаются в ярких определениях, а вторые слишком хороши, как не бывает.

В шабат, например, видела вымерший город, и ветер гнал бумажки по пустым улицам. И вдруг смотрю – открытый бар, и в нем полно круглоголовых негров, многие в шляпах. Это, выходит, плохие чёрные евреи.

Если считать, что Jerusalem мужчина, то пахнет он свежей землёй, и не так, как пахнут могилы, а как садовники. Не знаю, может, вам повезёт и это будет душечка-садовник из порнофильма, в джинсовом комбинезоне на голое тело и с лямкой на одном плече, а может быть, вам достанется старик, перетирающий в артритных пальцах комья земли. Там ещё будет красный грейпфрут и остаток хьюговской XY на самом донышке – с кедром и мятой.

Если же допустить, что Jerusalem женщина, то она, скорее всего, идёт на крепких ногах по своим женским делам вверх по улице, и на ней, конечно, следует немедленно жениться и быть счастливым до конца дней.

Мама (ей за шестьдесят, и она нездорова) особенно тяжело болела в конце зимы. И когда я приехала её навестить, дела были таковы, что впору произносить какие-то особенные реплики – напоследок. И мама честно старалась. Она несколько раз настойчиво повторила:

– Жизнь такая короткая. Жизнь такая короткая, – с нажимом, будто хотела наполнить эти слова всем опытом своей – печальной? счастливой? трудной? – нет, своей обыкновенной человеческой судьбы, такой же, как у каждого из нас.

И я подумала, что и сама однажды стану ловить уплывающий взгляд кого-то, кто моложе ровно на одну жизнь, и пытаться уместить всё, понятое мной, в простые фразы. И будет, наверное, горестно оттого, что весь мой опыт боли и глупости улетучится вместе с дыханием, а этот любимый дурачок всей грудью станет биться о те же легко обходимые стены, о которые билась и я, не зная, что жизнь такая короткая. Такая короткая.

Дюжина маленьких рассказов

Игуана

Со мной всё время что-нибудь происходит. То, что другие люди называют «просто жизнь» и «ну, это же естественно», ко мне приходит исключительно в формате приключений и прозрений. Поэтому я очень устаю. Я очень-очень устаю оттого, что всего лишь жизнь стучит мне в окно, наряженная в костюмы Санта Клауса, Проститутки или Смерти. И я очень устаю, когда простые, как стакан воды, мысли, взрываются в голове откровениями.

Ещё странней обстоит дело с физиологией. Ощущения, не заслуживающие и упоминания, становятся событиями дня, а то и года, вытесняя объективно яркие события. Могу мгновенно забыть полуторачасовой фильм, из тех, что принято называть «остросюжетными», но запомнить поцелуй в плечо – так запомнить, что среди ночи меня разбудит фантомное прикосновение прохладных губ к вспотевшей коже и ясное знание, что это было прощание. Мы шли, мы ехали, мы смотрели, покупали, ели, разговаривали, а потом он взял меня за руку. Он взял меня за руку, перечеркнув всё сказанное и сделанное, потому что пальцы, его пальцы с твёрдыми плоскими подушечками желали сообщить, что я, конечно, прекрасна, но.

Но, ах, кроме любви – важнее любви – глоток воды на пике жажды, который исправляет самые гиблые моменты реальности, поглаживание солнечной ладони, когда совсем беда и холод превращает тебя в лягушку не только снаружи, но изнутри.

Я опять вляпалась в глупую историю, по рассеянности не заметив этого сразу. Только недавно до меня дошло, что набросок моего нежного любовного романа, которым я занималась последние полгода, не сгодится даже для повести. Такое случалось и прежде, но впервые в жизни я почувствовала, что мой предмет, амант, mon amour и mio caro не просто не влюблён, но даже не интересуется мною.

Поверьте, это очень свежее, прямо-таки пригоршня льда за шиворот чувство. Не то чтобы я избалована любовью, но один из скромных даров феи-крестной состоял в том, что мужчины всегда мной интересовались. Могли не любить, не желать, но им всегда было любопытно. Попадаются камешки, которые не захочешь, да возьмёшь в руки – повертеть, посмотреть, как отражается солнце от кварцевых прожилок. Зачем-то засунуть в карман, провезти тысячу километров, позабыв вынуть, протаскать ещё полгода, прежде чем снова найти, и не выкинуть в уличную урну, а положить в деревянный ящик из-под сигар к дюжине таких же. И бывают женщины, которых тянет брать и рассматривать, а потом на всякий случай не выпускать из виду, изредка поглядывая – с нежностью, раздражением или грустью, неважно.

По неписаному закону сохранения внимания этим женщинам достаётся мало любви, но много любопытства. И я привыкла к такому положению вещей и ужасно удивилась, обнаружив, что взгляд mon ami уже довольно давно не ищет меня – ни со страстью, ни по привычке; что dear friend больше не располагается в пространстве относительно меня, а просто располагается где-то, в каком-то пространстве, без всякого соотнесения наших координатных систем.

Не особенно скандальная новость, впрочем, однажды это должно было произойти. Я становлюсь старше, и my lovers взрослеют. Им всё трудней сосредоточиваться и удерживать в поле зрения и меня, и свою машину, и работу, и семью, и собственное здоровье. Я бы на их месте тоже в первую очередь жертвовала фантомами и галлюцинациями.

И я уже давно умею согревать сердце чужим теплом, не генерируя своего. Это чертовски удобно – подстраиваться под температуру среды, разделять чью-то страсть, не обжигаясь, и охлаждаться, не вымораживая сердце.

Но тут произошла неожиданная смешная глупость. Видимо, есть ещё какой-то неписаный закон, и судя по нему, я слишком многое отвергала в последнее время. Потому что именно в этот несчастный раз я почувствовала… то, что почувствовала. Да ну, никак и не называть, не влюбилась же, в самом деле… Но в этот раз мне было чем согреть тебя, mi amor.

И, осознав оба факта – что он нет, а я таки да, – я сделала единственный возможный, с моей точки зрения, шаг: отправилась смотреть игуану.

Долго рассказывать, но есть такое место в Москве, где её можно погладить, если знаешь ходы. Я терпеливо переждала двадцать минут и чашку чая, и меня пустили к жёлто-зелёной ящерице, греющейся на батарее центрального отопления.

Она оказалась не скользкой, не пупырчатой, как я ожидала, а совсем сухой и очень горячей. Она была жарче, чем любое живое существо, которое мне доводилось трогать. И нагревалась иначе, чем неживой объект, полежавший у раскалённого камня, и не как кошка, у которой пылающее пузо запросто может сочетаться с прохладной спинкой.

Это был равномерный жар, одинаковый изнутри и снаружи, и тонкая кожа без капли жира, и общее впечатление концентрированного равнодушного тепла.

Отлично помню, что впитывала сквозь пальцы знание о том, как следует жить, чтобы было хорошо. Как нужно прижиматься плоскими стопами и животом к ласковым камням, как вытягивать шею, подставляя горлышко под прикосновения, как отворачиваться и закрывать глаза, когда перестают делать приятно. Думаю, игуана никогда не таращится в пустую тёмную ночь, ожидая звонка в дверь или письма.

Далее последовала цепочка событий, не имеющая особого значения для таких, как я. Некоторое количество перемещений в пространстве и немножко во времени, череда встряхиваний и беспокойств, неоднократная смена кондиционированного холода и естественной жары. Главное, что в итоге я оказалась там, где должна быть.

К середине жизни в каждом из нас накапливается необходимость в утешении. Как бы ни была добра судьба, усталость и потери неизбежно оставляют сырую туманную взвесь, которая со временем поднимается до горла, наказывая нас сердечной тяжестью и невыводимым кашлем. От этого, наверное, есть разное спасение, но мне известен один способ: нужно как-нибудь добраться до океана.

Нет, море не подойдёт. Средиземное море изгоняет лишь маленькую слабость и маленькую печаль, а горечь половины жизни заберёт только папа-океан. Сначала нужно войти в воду и поверить, что всякая жизнь зародилась здесь, в этой воде, и ни в какой другой, – нет, море не подойдёт. Потому что именно эта вода умеет принять и растворить в себе, как никакая другая, и так же легко умеет отпустить, никого не держа ни силой, ни хитростью.

Потом можно долго смотреть на густое сложное небо, на горизонт, на всё, о чём вам писали в путеводителях, а можно и не смотреть, закрыть глаза и с помощью кожи попробовать договориться с теплом и ветром, чтобы они высушили купальник и слёзы.

Вообще, есть множество вариантов того, что вы сделаете с океаном и что с вами сделает океан, но только один из них подходит для таких, как я.

Лечь на живот лицом к воде, раскинуть руки, вдавить в сероватый тёплый песок щёку, ладони, колени, всё тело. Позволить солнцу погладить спину и поцеловать затылок. И без ужаса чувствовать, как желтеет и зеленеет кожа, покрываясь кракелюрными трещинками, кисти усыхают до ящеричьих ладошек, глаза теряют ресницы и способность плакать. Я больше ни о ком не помню. Поднимаю узкую коричневатую голову и не мигая смотрю на океан.

Записки у плеча

Я всегда хотела иметь взрослого друга. Ах нет, я лгу, а это недопустимо – не вообще, но хотя бы не в первой строчке. До недавнего времени взрослые меня не интересовали, а друзья и вовсе были не нужны. Мне хотелось проводить свои дни с юными мужчинами… нет, раз уж я решила быть точной: проводить свои вечера с юными мужчинами, свои ночи – одной, свои утра – во сне, а дни – на прогулках. В последние годы, впрочем, появились какие-то женщины, чтобы с ними разговаривать. Вдруг для меня открылся мир женщин, прежде враждебный и неинтересный. До этого, когда нужно было уладить какие-то проблемы, я немедленно отыскивала глазами мужчин, которых можно обольстить, и они всё устроят. И они в самом деле находились и всё устраивали. А на недовольные тени за их спинами я даже не смотрела.

А потом я соскучилась и стала всё делать сама, и эти бледные тени восьмёрками вдруг выступили из-за треугольных силуэтов, обрели плоть и оказались вполне дружелюбными и в разы более надежными, чем мои былые союзники. И теперь я высматриваю женщину средних лет, с которой можно объясниться несколькими фразами и взглядами без всякого эротического подтекста, а точно по делу, и огонёк в её глазах будет означать только одно: она поняла задачу и жаждет решить её как можно лучше. Даже если задача – принести мне самый интересный десерт в этом кафе, не говоря уже о серьёзных и скучных поводах, по которым я прихожу в присутственные места.

В предыдущем абзаце я опять солгала, но разбить ритм немедленно оказалось выше моих сил, поэтому уточняю здесь: не «соскучилась», конечно. Меня просто чуть ли не впервые в жизни как-то ловко не полюбили, и разочарование моё было столь велико, что я отвернулась от них, от всех этих больших жестких мужчин, и попыталась спрятаться в нежном женском мире, утешиться в мягком, укрыться за широкими юбками, заснуть в тёмном шкафу, пока там, снаружи, меня потеряли, но, к сожалению, не ищут.

Конечно, даже в самой глубокой печали мне не приходило в голову отказываться от секса. Но я подумала, что если не могу спать, с кем хочу, то какая разница, с кем. То есть, по-прежнему с мужчинами – это технически удобнее, но уже не важно, с какими. Мне никто не нравился (точнее, единственный, кто нравился, был недоступен), и пришлось спать хотя бы с теми, кто не неприятен.

И я как-то смирилась со своим бедственным положением (потому что это бедствие, если задуматься) и заменяла любовников, следуя логике нетрудного пасьянса, а не собственным симпатиям и антипатиям. И однажды выбросила из расклада бубнового валета, заместив его крестовым королём. Была уже осень, и мелкие карты рыжей масти осыпались с деревьев, ложились под ноги, и мне показалось красивым, если следующий онёр будет темнее и старше предыдущего.

Наша первая постель стояла на остывшей поскрипывающей даче – я никогда не приводила этих одинаковых посторонних людей в дом, который пустовал с тех пор, как меня ловко не полюбили. Я твёрдо верю, что можно спать с кем попало, но нельзя пускать кого попало домой – так и мама говорила (но про секс она не упоминала, поэтому пусть). В их квартиры я иногда приходила, но у этого были какие-то обстоятельства, поэтому мы сговорились поехать для первого раза на дачу. Я всегда теперь сговариваюсь заранее, с тех самых пор, когда меня так ловко не полюбили, потому что это экономит время, а я не хочу тратить на этих людей больше, чем необходимо. Всего – времени, сил, беспокойства – всего по минимуму.

И значит, за окном большая луна высвечивала голые ветки, свет её падал сначала на меня, а потом на этого человека, который лежал на спине, а я пристроилась у него на плече и следила, как высыхает наш пот на моём теле, перестают дрожать колени, как вообще всё внутри выравнивается. И тут среди обычных физиологических ощущений я поймала чувство, как ловят за хвост ускользающую полёвку на осенней даче.

Вытащила на свет и опознала позабытое: этот человек мне нравится. Я так привыкла к отсутствию симпатии, к равнодушию, которое быстро сменяется раздражением, что совершенно забыла самую простую в мире вещь: как это – лежать в постели с тем, кто нравится.

И увидела я, что это хорошо, да уж. Приподняла голову и посмотрела, какой он, пожалуй, даже красивый в лунном свете. И умный. То есть при луне и голые почти все мужчины дураки – ну, кроме того, который не полюбил, – но я запомнила, что днём, в одежде, он казался вполне разумным. И мне немедленно захотелось болтать, это была вторая утраченная радость – я не болтаю с ними с тех пор, как меня тогда это самое, вы уже наверняка запомнили, что. Слишком много чести сообщать им свои мысли, щебетать, показывая розоватые складочки глупости, изъяны логики и сырую яму со страхами.

А тут я почувствовала, что могу, как птичка, распеться у него на плече, и это было так чудесно, что я засмеялась. Засмеялась и сказала: пора.

Мы сели в машину, поехали в город и расстались очень нежно, гораздо нежнее, чем это бывало с остальными.

И я осторожно отнесла домой тепло, которое ощутила, проспала с ним всю ночь, а утром решила, что хочу иметь взрослого друга-мужчину. Именно чтобы щебетать – жаловаться, хвастать, задавать дурацкие вопросы, требовать утешения, и всё это – не поднимая головы от его плеча.

И поэтому всю долгую зиму, последовавшую за тем вечером, я записывала то, что хотела сказать этому человеку – первому, который понравился мне с тех пор, как. Даже жаль, что каждую историю приходится начинать с безличного «знаешь, милый», – но я тогда не стала спрашивать имя, а теперь уже не узнать.

* * *

Знаешь, милый…

Письма луне

1

Дорогая луна, я сегодня гуляла и была безупречно полна – не толста, а наполнена. Насколько был пуст мой август, настолько же полным кажется предстоящий сентябрь. Все, кого я люблю, – со мной, если не рядом, то близко, а мне это важно. Есть у моего сердца свойство: когда мужчина уезжает из города, я горюю так, что оно почти останавливается, ну, или замедляется уж точно. Он собирается, а я лежу на кровати и смотрю, и сил моих нет ни говорить, ни прощаться, а только не плакать. В другие дни я не позволяю чувствам сбивать меня с толку – разве случайно, спросонок, пока ещё не совсем в себе, услышу или увижу что-нибудь, что пробьётся сквозь самообладание. А так я крепкая.

Но когда он уезжает, меня покидает почти вся жизнь, а на её место ничего не приходит. Я лежу и не плачу, смотрю, как за ним закрывается дверь, слышу шаги, писк кодового замка, потом ничего не слышу.

А в этот раз было совсем плохо, потому что он уезжал, а у меня была встреча, лишняя бессмысленная встреча, полуделовая, полудружеская с человеком, которого я едва различала при свечах. Официант, впрочем, был такой высокий, что я слегка оживилась и засмотрелась, и даже промедлила секунду, прежде чем сказать: «Зелёный, просто зелёный, без добавок». Но потом я всё теряла и теряла силы, сползала по столу куда-то вбок, трогала чайное ситечко на подставке, укачивала его, как колыбель, в которой бедовал остаток моей жизни. Но жизнь утекала сквозь мелкие дырочки, а я прислушивалась, хотя отсюда, из другой части города, нельзя было уловить ни шаги, ни писк кодового замка.

А потом он позвонил, сказал, что выезжает на вокзал, и ничего, что ты не успела меня проводить, это всё ненадолго, рабочий момент. Я прижимала телефон к щеке и радовалась, что жизнь почти совсем вытекла и мне нечем заплакать здесь, в этом глупом месте при свечах. А тот человек, с которым мы ужинали, видимо, сошёл с ума или вдруг что-то для себя решил, потому что протянул руку и погладил меня по щеке, по шее, немного по груди, и снова по шее, и снова по щеке. И я, не переставая скулить и жаловаться в трубку, подалась навстречу этой человеческой руке и слегка прижалась – потому что очень горевала.

Потом, конечно, ушла.

А чуть позже он сел в поезд и позвонил, и ещё раз, когда поехал. И тут же стало немного легче, потому что, дорогая луна, у моего сердца есть и другое свойство: едва только поезд отрывается от перрона, меня отпускает тоска, и жизнь снова начинает возвращаться, медленно-медленно. И к следующему утру я уже снова почти полна и говорю в телефон чуть недовольно: «Доехал? Прекрасно, возвращайся скорей». Мне, дорогая луна, ничуть не странно и не стыдно, что сердце моё таково, я думаю, это называется двойственность, и кому, как не тебе, знать всё об истощении и полноте, которая не толщина, а наполненность.

2

Боюсь, моё второе письмо понравится тебе гораздо меньше, дорогая луна. Весь день думала и решила признаться: вчера я тебя обманула насчёт встречи в ресторане. Точнее, наврала – можно ли обмануть луну? – разве лишь попытаться, надеясь, что твои узкие тёмные глаза не заглядывают в залы без окон. Но тот высокий официант всё видел, поэтому я скажу: на самом деле немножко заплакала. Я запомнила одну или две слезы, потому что они скатились как раз на ту человеческую руку, ну, я писала – ту, которая тянулась ко мне, когда я говорила по телефону. И знаешь ли, что я сделала? Губами их стёрла, не переставая скулить и жаловаться. И официант теперь готов подтвердить, что мы любовники, – а как же иначе.

Потом, конечно, ушла.

Очень давно со мной было, в другой жизни, с другим мужчиной, который тоже уезжал, а я горевала так сильно, что пошла к его другу – куда же мне было ещё пойти? С тех пор я всегда стараюсь ни к кому не приближаться в эти часы. Как хорошо, что у моего сердца есть второе свойство и вся моя тоска – до поезда, а продлись она дольше – неизвестно, что сталось бы с верностью и всеми такими вещами.

Есть у моего сердца и третье свойство: когда мужчина, наконец, уехал, я перестаю о нём думать – вообще почти забываю и с трудом могу его вспомнить, когда возвращается. Не знаю, хорошо ли это, но зато знаю точно, откуда взялось: однажды мужчина – не этот и не тот, а ещё один… дорогая луна, можно, я просто буду говорить «он», потому что какая разница, когда я горюю, о ком? Коротко говоря, уехал, и я ждала его пять лет, а он так и не вернулся. Я потом посчитала, мы были вместе пятьдесят два дня, а ждала я полторы тысячи, не меньше. И когда сосчитала, решила, что больше никогда ни одного дня не потрачу на ожидание. Поэтому после того, как поезд отрывается от перрона, я не просто перестаю тосковать, а совсем остаюсь одна – не временно, а навсегда, на всю следующую долгую жизнь. И сразу, буквально с утра, начинаю день одиночкой, с ровным сердцем, которое никого не хочет и ничего не боится, – чего уж теперь-то бояться. И первое свойство, наверное, тоже отсюда: каждый раз я переживаю не отъезд, а смерть любви, а это не шутки, это гораздо больше, чем просто мужчина уехал. Она умирает, а я не знаю, что будет дальше, родится ли она вновь, когда он вернётся.

Это очень, очень серьёзно, дорогая луна, но никому невозможно объяснить, кроме тебя, знающей всё о смерти и возрождении.

3

А третье моё письмо, дорогая луна, тебе не понравится совсем. Поэтому оно будет последним, тем более дни твоей полноты на исходе, а кому охота переписываться с ущербной луной (это я тебя так уколола – за все глупости, что ты мне отвечала и ещё ответишь сегодня, если не обидишься окончательно).

Есть у моего сердца четвёртое свойство: иногда происходит затмение, когда душа перестаёт чувствовать своё тело. Не видит и мечется без приюта. Ты, которая всё знаешь об отражённом свете, наверняка догадываешься, как с этим справиться. Со мной так случалось всего дважды в жизни, и тогда приходилось находить себя через других людей – мужчин, конечно, это проще всего. Из их любви и страсти потихоньку сгущалось моё тело, и там, где жар, там и я. Поначалу чувствуешь себя немного суккубом, а потом ничего, привыкаешь. Возможно, есть и другие способы – йога, наверное, помогает, но этот быстрее всех.

И я прямо вижу, как тебе хочется поговорить о верности и всяких таких вещах, как твои круглые щёки распирают вопросы, в ответах на которые ты не нуждаешься. Потому что есть у моего сердца пятое свойство, которое присуще и тебе.

Всякий знает, что для каждого человека луна – одна, но не все помнят, что и у луны каждый человек – единственный. Только на него она смотрит и никогда не отворачивается, ему улыбается, ему отвечает на письма. Он один у неё зелёный цветочек в «аське», и всякий раз, когда он глядит на неё, она отвечает ему взглядом. И тот, кто однажды это поймёт, никогда больше не заговорит с луной о верности.

Поэтому не вини меня, дорогая луна, – ни меня, ни его, ни всякого, кто стал по твоей милости рабом приливов и отливов; кто показывает новому месяцу деньги, а в полнолуние пляшет и плачет; кто сегодня ночью полюбит, а через две недели не вспомнит, кого; кто всегда возвращается – каждые двадцать восемь дней – и всегда уходит. Кто бы говорил, дорогая луна, кому, как не тебе, знать всё об изменчивости и постоянстве.

И поезд, и ветер

1

Если хочешь нарисовать птицу, ты должен стать птицей

Приснилось однажды, будто в лицо ударила волна очень свежего воздуха, а чужая рука зажала мне рот и нос, не давая дышать, потому что этот чистейший прохладный поток был чем-то опасен. Проснувшись, сначала не могла понять, откуда взялся образ, позже вспомнила. Много раньше, возможно лет двести назад, прочитала фразу одного художника, которую запомнила так: «После семидесяти лет я начал понимать строение природы, к девяноста годам моя линия сделается совершенна, а к ста десяти станет совершенной моя точка».

Ленивая цветочная память, как водится, сохранила только аромат – на самом деле сказано было иначе[2], но и того хватило, чтобы изготовить простенький эстетический концепт для домашнего употребления.

Он касался этой самой точки: никто из тех, кого я знала, не дожил до безошибочного умения её поставить.

Но некоторым – иногда – удавалась линия.

Для начала нужно научиться её узнавать, когда вдруг получается. Почти случайно из сотни треков, фотографий, тысяч знаков удаётся одна запись, одна картинка, один небольшой текст. И когда это происходит, будто попадаешь в поток другого воздуха – слишком чистого, чтобы существовать в нём постоянно. Он выбивает из лёгких городской бензиновый ветер, табачную смолу бессонницы, недостойные желания, перегоревшую любовь, иногда вытряхивает сердце. Но, вдохнув его однажды, всё время будешь искать эту совершенную линию, мечтая о совершенной точке.

(Везде высматриваю только таких, отравленных.)

Всё это не имеет никакого отношения к перфекционизму, просто с какого-то момента знаешь наверняка, когда у тебя получилось, а когда нет.

А потом нужно бы сделать следующий шаг – не сохранять небезупречных линий. До такого на моей памяти тоже не дожил никто, но время иногда бывает настолько любезно, что делает эту работу за нерешительных покойников, и лет через триста остаётся только та самая линия – точка – поток воздуха, и тот, кто хотел нарисовать птицу, наконец ею становится.

2

Сегодня искала в «Яндексе» имя одного мужчины, который нравился мне так давно, что наш ребёнок уже мог бы ходить в школу, будь мы чуть порасторопней тогда, а вместо него нашла запись, на которой женский голос напоминал: «Насчет параллельных линий все оказалось правдой».

И я вернулась к старой мысли о забавной беде человечества, состоящей в том, что духовный опыт не передаётся. И эмоциональный, добавлю я теперь, тоже.

Мы бесконечно далеко ушли в точных дисциплинах, с тех пор как научились записывать и учить. Сейчас человеку нужно всего лет пятнадцать, чтобы освоить основной багаж какой-нибудь науки и самому изобрести нечто новенькое.

Но касательно морали мы лишь чуть менее дики, чем две тысячи лет назад, а в вопросах любви и вовсе не продвинулись. Потому что сколько угодно можно записывать собственный нравственный опыт, можно даже преподавать его в школе, но для каждого юного существа эти слова будут пусты до тех пор, пока не наполнятся его собственной болью, стыдом и печалью. А до тех пор он будет холодно пролистывать чужие сентенции и только через много лет сможет отправить письмо, состоящее из одной фразы, с тем чтобы другой человек прочёл его и закрыл лицо руками – слишком поздно, впрочем. Потому что голосом его тоски была произнесена и звучит теперь, всё время звучит, такая очевидность: насчет параллельных линий всё оказалось правдой.

Насчет параллельных линий всё оказалось правдой, они действительно никогда не пересекутся.

Ни-ког-да – так стучит мой поезд, идущий по рельсам, что параллельны твоим. Невозможно извинить банальность этого образа, если ты никогда не расплющивал нос о зачернённое стекло, не пачкал пальцев, пытаясь сорвать забитую раму, не распахивал окно, не слушая воплей проводницы. Если не принимал в лицо удар горького железистого воздуха, пытаясь рассмотреть тот, другой поезд, – потому что Бог отвёл катастрофу, и ваши параллельные пути не пересеклись, и не пересекутся никогда, всё оказалось правдой.

3

Подумала, надо бы уже завести концепцию Бога, хоть какую-нибудь. Пусть не на каждый день, но на трудный случай. Когда, бывает, твой поезд останавливается в ночи и часами не едет, нужно же у кого-то неприятным голосом спрашивать: почему, почему, почему? И чтобы он отвечал терпеливо, но не по существу, «скоро поедем», и покачивал тебя на коленях, обнимая двумя руками, пока не заснёшь, а потом осторожно, стараясь не потревожить, протягивал третью или шестую руку и всё-таки запускал твой поезд.

4

«Я ей всегда говорила – не спеши, не спеши, не спеши, а она слушала, кивала и жила так, будто на поезд опаздывает. Мы обе знали, что житейская мудрость – такой товар, который хорошо продаётся, да ни черта не стоит, и потому я говорила „не спеши“, а она наклоняла изящную кунью головку, будто пряча лицо от сильного бокового ветра, и прыгала, прыгала, сильно отталкиваясь от края платформы. Успевала заскочить на подножку, совершала всего одно судорожное, неизящное движение, когда перехватывала белыми пальцами поручень поудобней, а потом снова становилось красиво – она поворачивалась на комплимент и улыбку. Ап! – и я видела, что на ней опять эта дурацкая белая пачка, уже запорошённая едкой железнодорожной копотью, а всё-таки лебединая. Поначалу грешным делом думала, что она любит страх, её возбуждает риск, перспектива быть растянутой, разорванной между поездом и платформой или, может, ей хочется стать чистейшим красным на чистейшем белом, прежде чем перемолоться в серую грязь.

Когда узнала чуть лучше, решила, что она бесконечно оттачивает то неудачное движение, когда цепляется, стараясь удержаться, за холодную сталь. Почему-то люди, которые всегда спешат, часто утверждают, что стремятся к совершенству в каком-нибудь деле. Наверное, чтобы оправдывать свою неточность в прочих жестах и даже некоторую грубость, с которой отбрасывают остальную жизнь, пока отрабатывают прыжок, поворот и ап.

А потом однажды спросила прямо, а она ответила, что делает это – да – ради того судорожного и неизящного мгновения, единственного акта некрасивости, который разрешает себе на публике, редкого состояния, когда чувствует себя живой, а не бумажной. Рвётся рисовая бумага, трещит шёлк, ломается лакированный бамбук, когда хищный мускулистый зверёк собирается для прыжка, для выхода силой, для безобразного рывка к цели, показывается на секунду, а потом снова прячется в мягкое и блестящее, становится не виден, но он там есть, – и вот для этого всё.

Думаю, она всё же солгала, но теперь уже не узнать».

5

Нестерпимо хочется в дуры – будто это какая-то деревня в средней России, куда можно уехать, собравшись в один день. И не как обычно – с маленькой сумкой, в которой ноут, балетки на смену и салонный шампунь, остальное купим, а с клетчатыми баулами, рюкзаком и корзиной, прикрытой сверху белым платком. Сидеть на перроне на сумке, тревожно озирая своё добро, корзинка на проходе, и её цепляют пассажиры, девки рвут колготки о торчащие прутики, матерятся, шалавы, но мне не до них, не встать, не подвинуть к себе – неудобно. Объявят посадку, и нужно двумя руками затащить в вагон четыре места и пакет, пособачиться с проводницей, что в багажный не сдам, забить оба отсека под нижними полками – благо напротив свистушка с одной сумочкой, сесть, выдохнуть, дождаться движения с обязательным «ну, поехали». Отдать проводнице билет, взять бельё, «мужчина, выйдите», переодеться, достать из пакета яйца, соль, хлеб и ногу, и тут только понять, что корзинку всё-таки сп…ли. Впрочем, я и не помню, что в ней было.

Храпеть.

Ехать не менее суток, а лучше двое, чтобы растерять гонор и остатки лоска, набраться смирения, научиться мерным мыслям и медленному времени.

Доехать на рассвете, за пятиминутную стоянку успеть ссыпаться со своими тремя местами (пакет бросить) и двинуть к автобусу. Полтора часа просидеть в тени, глядя, как подсыхает дорожная пыль, дождаться, влезть, пособачиться с контролёршей и всё-таки заплатить за багаж, хотя и меньше, чем она сначала сказала, сорок минут по тряской дороге, и всё, я уже в дурах.

Я уже в дурах, и мне хорошо, марля на окнах от мух, паутина в углах. Распакуюсь – окажется, всё барахло, всё старое и не нужно. Но не как сейчас, на куклу, а человеческое: лежалые халаты, байковые и простые, побитая молью кофта, другое тёплое, ватное, шерстяное, носки, попахивающие козой, наволочка с бельём и документами, сапоги. Зачем всё это? Затем что дура. Это моя скука.

В другой сумке – пара тетрадок и конверты, три ручки и двенадцать цветных карандашей, вырезки из журнала «Здоровье», часы, отрывной календарь, иконка Казанской в бумажных розах, пачка писем, радиоприёмник и кастрюля. Это моя глупость.

А в рюкзаке еда: круп разных, макарон, тушенки, других консервов, масла бутыль, чай и сахар. Водки шесть бутылок, одну разбила, – с мужиками за дрова расплатиться. Деньги, кроме тех, которые в лифчике. Таблетки от давления, от живота и от сердца, мазь от спины, горчичники. Это моё спокойствие.

Буду так жить, всего бояться, ничего не ждать, помнить то, чего не было, всё беречь, мало тратить. Ходить на реку, ночью спать, просыпаться утром, варить обед, сажать картошку. Зимой только, может быть, разрисую стены углем и раскрашу всевозможно цветами и узорами, но к лету забелю. Буду жить хорошо. Иногда разве задумаюсь – что там было, в корзинке-то? Только какая разница, всяко лишнее оно, раз мне без него хо-ро-шо.

Берегите себя, Серёжа

Каталась на электричке, дивилась людям, одетым одинаково: то есть по сравнению с контингентом пригородного поезда, даже в метро разнообразие видов, а уж на Тверской и вовсе карнавал. Интересно, кто их научает и где они покупают эти вещи.

Выбрала место у самой двери, там, где всегда пристраиваются пассажиры последнего разбора – подростки, цыгане, дачники с огромными грязными сумками, коробейники и просто бухая шпана. Забавно, что даже в тоскливых подмосковных «собаках» есть иерархия, причём стихийная. Точно как женщины из чистой публики откуда-то знают, что им положено надевать специальный пуховик и вязаный берет, так и эти интуитивно жмутся к выходу, к своим.

А я, значит, мало того что не на машине и не на автобусе и одета не по уставу, так и уселась ещё в самый бомжатник. Почти всю дорогу писала письма, к концу поездки подняла глаза от телефона и увидела, какой чувак садится напротив. В шапочке, куртке и берцах, в нарядных мастях, чуть за тридцать, но это такие пропитые и битые тридцать, что иные и под полтинник краше. Чистый, слишком чистый для своих физических кондиций – так у нас за казённый счёт отмывают.

Быстренько отвернулась, но отметила боковым зрением его пластику и подумала – ыыыы. Ну до чего тоскливо и тревожно от всей этой инакости – от уголовников, психов, алкашей и припадочных. Пусть они будут где-нибудь там, где нет меня, я охотно верю, что они тоже люди и потенциальные венички ерофеевы – но подальше, подальше. Только ведь сама угнездилась с краю, чего уж теперь.

А с этим понятно всё: маленький, резкий, как понос, злющий. Задвинул сумку под сиденье, скрестил ноги и вытянул по диагонали – вроде вальяжно, но живот при этом прикрыл руками и ссутулился. И движения в два раза быстрей, чем нужно. Передумал, поставил сумку рядом, открыл, пощупал пиво, закрыл, выдохнул и осмотрелся. Та-а-ак, а вот и я.

Но вдруг стукнула дверь и взвыл книгоноша:

– Уважаемые пассажиры, позвольте предложить вам… сборник православных молитв и перечень праздников… дорого это или дёшево – решать вам, но в магазине такая книга стоит…

Тут чувачок встрепенулся и окликнул его. Тот наклонился, бедняга, – совсем поля не сечёт, странно даже.

– Что же ты святыней торгуешь? Что же ты, сука, святое продаёшь… – И дальше поток неинтересной густой брани, от которой книгоношу смело, а я загрустила – не-люб-лю.

Пять минут, и моя очередь:

– Девушка. Девушка.

Ой господи, как же не люблю. А надо.

Надо открыть глаза и посмотреть прямо. Голубенькие, ага, ну хорошо, это легче. Легче, когда светлей моих.

Поднять подбородок, показывая, что услышала. Только одно движение, и ресницами ещё. Это всё очень важно – перевести его в свою тональность. Должен понять, что говорить следует тихо, смотреть внимательно, потому что реакция будет, но неотчётливая, придётся напрягаться, чтобы разобрать. А кто напрягается, тот и слабей.

– Как вас зовут, девушка?

– Марта. А вас? – Я не прячусь от тебя, чувак.

– Надо же, Марта. Сергей.

Это я пишу так коротко, а на самом деле он тянул каждую фразу, доставал её откуда-то из редко посещаемого чулана, мысленно очищая от мата и примеривая на язык.

– Вы красивая. Вы очень красивая, – киваю, кто ж поспорит. – Вы… Не знаю, как предложить. Хотите водки?

– Нет, спасибо. Еду к родителям, не нужно, чтобы пахло.

Это он понимает.

– А я, с вашего позволения, – сворачивает голову «русской», отпивает – как пианист, да, потом полирует пивом из тёмного двухлитрового батла.

Я тем временем отвела глаза, и ему снова нужно как-то начинать разговор. Это нелегко, и он берёт тайм-аут.

– Извините, я оставлю вас, стрельну покурить.

Потом возвращается, и как раз приходит новый книгоноша, и опять со «святым», но чувак на этот раз терпит.

Мука мне наблюдать, как он шевелит губами, прежде чем выговорить забытые конструкции из прошлой жизни, вытащить на свет формулы вежливости, запрятывая поглубже матерный артикль и вообще всю свою злость, которая выплёскивается при каждом соприкосновении с реальностью.

Но в этот раз реальность смотрит на него ясными глазами и не то чтобы улыбается, но как-то подразумевает улыбку, поэтому не грех постараться.

– Еду к тётке, Наталья её зовут.

Ага, подъезжаем к моей станции, ему дальше. Ладно, чувак, давай я с тобой поиграю.

– Приехала. Вы, Сергей, поберегитесь сегодня. Такой день до вечера и завтра с утра, что живите аккуратно.

В глаза смотреть, не на финики, не на перебитый нос. И ты, чувак, в глаза смотри, не отвлекайся.

– Я пойду, а вы берегите себя, Серёжа, – трогаю за плечо. Я в перчатках.

Когда встаю, он тоже приподнимается, прощаясь, – остатки воспитания сказываются. Интересно, отколотит он сегодня кого-нибудь? Сразу, когда я выйду, или погодя? Или отхлебнёт полбутылки, заснёт, пропустит свою остановку, заплутает в поездах и вагонах, будет бит ногами в тамбуре такими же, но помоложе.

Или доедет до Натальи – я всё хотела спросить про стакан орехов и конфеты «Василёк».

Дура ты, дура, это не персонажи, это живые. Слишком живые, настолько, что тебе некомфортно не просто рядом находиться, а и думать о них. Что ему осталось лет десять, и последние четыре года это будет уже не совсем то, что принято называть человеком.

О господи, зачем мне всё это нужно, а? Зачем мне об этом думать.

Тот, кто никогда не полюбит

Уезжала к маме, и на вокзальной платформе опять случился со мной мерзкий приступ того, что я называю эмпатией. На самом деле это не имеет особого отношения к состраданию, просто я вдруг на короткое неприятное мгновение оказываюсь в чужой шкуре и внезапно «всё понимаю» – причём не факт, что понимаю правильно, но всегда остро, слишком остро.

В этот раз меня накрыло волной сразу от двоих. Мужчина, по грубому седому затылку судя, под пятьдесят, быстро и крепко целовал женщину. Такие поцелуи в дурных книгах называют исступлёнными – то есть «он покрывал её лицо исступлёнными поцелуями», пишут обычно и тем ограничиваются. На самом деле в них было ещё кое-что – страх, переходящий в агрессию. Он действительно целовал её куда попало, в щёки, в губы, в глаза, и она только коротко поворачивала голову, чтобы не угодил в нос, – в нос неприятно. Я видела подавленное раздражение в том, как она напрягает шею и чуть отстраняет лицо – некрасивое, но достаточно молодое, для него – слишком молодое, слегка за тридцать. Разницы между ними лет шестнадцать – семнадцать, то есть не фатально, только вот мужчину эти годы уничтожали. Он был крепкий и многое мог сделать с ней – трахнуть, довести до оргазма или до слёз, обидеть, обрадовать, удивить. Он не мог только одного – прожить с ней её долгую женскую жизнь, пробыть рядом следующую четверть века, оставаясь в силе и чувствуя свою власть над ней. И он уже начинал ненавидеть её хмурое лицо, короткие русые волосы, тело – обычное, неизящное, но такое молодое. Это бросалось в глаза, точно так же, как её нарастающее раздражение. Он её всё время ненароком обижал, чуть чаще и чуть сильней, чем это бывает случайно, по незлому мужскому недосмотру. Срывалось словечко, срывалась рука, забывались мелкие обещания. Ей стало казаться, что он как-то толкается, – подругам она попросту говорила «гнобит» или «докапывается», – всё вроде пустяки и вроде по любви, но ей стало с ним неудобно.

Собственно, только это я и успела увидеть. Могла бы придумать историю с диалогами, что он женат, а её сыну девять, но мне неинтересно настилать ватные банальности поверх тоски, которая окружала эту пару.

А потом я сидела у мамы и рассматривала её бледное лицо и зелёные глаза, подсвеченные боковым солнцем. Она у меня красивая, несмотря ни на что, за счёт тонких черт, белой кожи, лёгкого румянца и светлого взгляда – почему-то это всё никуда не девается и не грубеет от возраста.

Мне нечем её развлечь, моя жизнь бедна романтическими событиями и страстями, и я рассказываю ей о подругах:

– Ленка столько работает, а от мужа никакой поддержки, деньги нормальные ему не даются.

– Он любит её хоть?

– А как же, стала бы она с ним иначе жить, – любит, да. Бывает, она телевизор смотрит, и пить ей захочется, а стакан с минералкой в двух шагах. Скажет ему: «Саш, дай водички», и он тут же вскакивает и несёт.

– Хороший какой!

– Да только Ленка говорит: «Я бы лучше встала». Официанта дешевле нанять. Он же полгода без работы, вся забота в мелочах и на словах, а она как лошадь, ты бы видела, устаёт до полусмерти, на ней все расходы.

– Ой, девки, не цените вы любовь… Зато твой-то молодец какой.

– Мой молодец, мама.

Какого-то чёрта я не выдерживаю и делаю то, чего не позволяла себе уже много лет, с предыдущего, наверное, брака, – зачем-то рассказываю ей, как у меня действительно обстоят дела…

– …он меня очень сильно разозлил, мама, – заканчиваю я монолог, отчётливо понимая, что каждое слово было лишним, – ладно – не помог, но зачем же скандал этот из-за ерунды? В самый трудный момент.

– Деточка, но ведь он не пьёт? И нету никого?

– Боже, ну конечно. Ещё бы. Он же меня любит.

– Ну да, ну да. Не цените вы любовь-то, вся ваша порода такая.

На неё по-прежнему падает закатное солнце, и глаза становятся совсем как черноморская вода – зелёные-зелёные.

– Папа тоже. Это сейчас он… а тогда приходил с работы, отворачивался и молчал. Я к нему и так, и сяк, а он ноль внимания. Знаешь, сколько я плакала?

– Мама, но он же заботился по-настоящему, он всегда о тебе так заботился, чтобы всё у тебя было.

– А любовь?! Я его любила безумно. Вот и твой… А вы с папой холодные.

– Как же, мама, дорого нам ваша любовь обходится.

Я не хочу её обидеть и замолкаю, но она вдруг улыбается:

– Ага. Такая у нас любовь – удушливая. Что вам от неё удавиться впору, – умница она у меня, мама. И с воображением. Они с папой прожили долгую счастливую жизнь, в любви и терпении, просто маме не хватало эмоций, и до сих пор её иногда подводит воображение. Как и меня конечно же – у меня ведь тоже всё хорошо.

Мне только немного жалко таких, «нашей породы», которые делают, что должны, а потом вдруг слышат: «Ты меня никогда не любил». Или «не любила». Потому что второму всю жизнь не хватало эмоций, а у тебя не оставалось сил погасить его тревогу и накормить чувства. Так глупо: возвращаешься каждый день домой, потому что не знаешь другого дома, а там сидит человек, который уверен, что ты его сейчас бросишь. И ждёт тебя, и его любовь смешивается со страхом и бешенством, и ты для него тот, кто никогда не полюбит. Хоть десять лет к нему возвращайся, хоть двадцать, хоть тридцать пять.

Вечный зов

Приезжаю к родителям, а они вторые сутки, с перерывами на короткий беспокойный сон, смотрят «Вечный зов». Я уселась на покойный плюшевый диванчик и тоже давай глядеть.

На экране усатый мужик тискал в редком кустарнике крестьянку – крупным планом дали её томное лицо с небольшими глазами и хорошим таким ртом.

– Шалава, – констатировала мама. – Федька гад, Анфиска шалава, – уточнила она диспозицию.

Мужик тем временем положил большую руку на затылок женщины, под узел накладных русых волос.

«Минет?» – предположила я, но он просто прижал её голову к себе.

«Сейчас грим размажет, придётся поправлять», – со времён краткой работы в кино я внимательна насчёт «гримкостюма», как выражался наш режиссёр.

– Страсть у них, – пояснила мама, – ох, страсти проклятущие, похоть козлиная.

«И у меня такой был…» – Я загрустила и попыталась вспомнить имя какого-нибудь Федьки, мне всегда нравились женатые и вся эта тоскливая сладость экстрабрачной любви. Но последний страховой случай наступил так давно, что я затруднилась. Точнее, за последним я замужем, а это несчитово.

– Подлая, подлая. У самой муж, Кирьян, а она по кустам обжимается. А у этого жена, Анна, красавица такая, хорошая лапушка.

Позже нам действительно показали противного Кирьяна – нет, ну я понимаю его бабу, тот лучше, – и Анну, с готовностью взрыднувшую при комическом упрёке «не девкой взял!».

– Честная она, – поручилась мама.

После чего я отправилась спать – всё это было явно выше моих слабых сил. То есть, уезжаешь в провинцию, рассчитывая отдохнуть от блогов, а тут тебе сообщество «мен-вумен» по телеку транслируют. К тому же выяснилось, что интернеты добрались до замкадья, мои соседи завели незапароленный вайфай, и я предпочла таращиться в телефон – всяко безопасней, потому что мои мысленные ремарки к просмотренному не дай бог озвучить при родителях. Правда, соседи оказались дики настолько, что легли спать в половине первого и отключили роутер (вы способны себе такое представить?), но я от пережитого шока немедленно уснула и проспала часов двенадцать.

Утром застала фигурантов порядком постаревшими. Анна как раз окатывала Федьку презрением и обещала бросить.

– Доигрался, – удовлетворенно сказал папа. Как человек, беспорочно женатый лет сто, он имел право злорадствовать.

Анфиса не отстала и отчего-то внезапно сделалась верна отсутствующему мужу. Тут мы с мамой были единогласны:

– Опомнилась!

– Ему, Кирьяну, на войне ноги отрежут, – наспойлила мама, – а она его найдёт и заберёт.

Тем временем Анна произнесла прекрасное: «Никого ты не любил, Фёдор, – ни сына, ни отца, ни власть нашу Советскую!»

«Ох девка, что за каша у тебя в голове!»

Но мама была на её стороне:

– Всю жизнь ей изломал, гад.

«Чего?! Нет уж, пойду чаю выпью от греха». Я как-то внезапно и неадекватно разъярилась – сначала такая изломает свою жизнь об кого-нибудь, а потом его же и ненавидит. А уйти? И не говорите мне о «временах», мамо, тогда царя свергли и мир к чертям перевернули, и ничего, а мужика бросить, значит, было слишком революционно. Собственно, и Анфиса с Федькой чего тянули? Любовь у них, ха. Что за нравы, что за неуважение к собственной судьбе – в тридцатник они невыносимо несчастны и уверены, что жизнь кончена, а в сорок она у них действительно кончается, там уже дети взрослые и самим жить неприлично. И главное, всё равно же ушла, но попозже, чтобы наверняка остаться с гарантией хронического горя.

Насколько же счастливей связи современных взрослых, которые я наблюдаю там и сям. Флиртуют, путешествуют вместе в европы, тайком милуются в самолётах, проводят ночи в отелях и поездах, закусывая губы только для того, чтобы не будить пассажиров соседнего СВ, а вовсе не от страданий.

Неееет, никогда больше ни одна тварь не втянет меня в безнадёгу. Я не буду жить в несчастливом браке и не буду вступать в несчастливые связи, не для того меня мама такую красивую рожала.

Начала собираться домой, родители приглушили телевизор, дали мне с собой НЗ: красной икры и шоколадок, две «Аленки», «Бабаевскую» и «Вдохновение», и попытались подарить что-нибудь существенное:

– А вот энциклопедию нам в нагрузку к «АиФ» дали, хочешь? Это первый том, можем подписаться на остальные, – предложил папа.

– Не, спасибо.

– Ну да, – брезгливо сказала мама, – зачем. Там факты искажают, и вообще, всё это есть в интернете.

Я как раз рассматривала фоточки к статье «Адыгея» и чуть не прищемила палец, резко захлопнув книжку.

«Мамо, вы что, зачем вам знать этих слов? В интернетах погано, не думайте о них Христа ради».

А мама меж тем вынесла из детской, где я провела ночь, яично-кремовый свёрток:

– Деточка, тут шарфик твой старый, возьмёшь или выбросить, а то моль сожрёт.

– Моль не ест чистейшую синтетику.

– Наша – будет, – с животноводческой гордостью сказала мама, – а я его в «Леноре» постирала.

Шарфик, в самом деле, пах тошной сладостью, но я отчего-то взяла его и не смогла выпустить из рук. В девяностые такие носили и рыночные торговки, и красивые, но бедные девочки, – и тёпленько, и нарядно.

Надевала его давным-давно, убегая на свидания к кому-то любимому и чужому, и через химическую отдушку, я знала, должен пробиваться запах моей тоски, потому что сколько я в нём мёрзла и плакала, так он уже меченый, как туринская плащаница. Если собрать все ветры нелюбви, которые сквозь него продували меня до костей, хватит на маленький смерч, способный снести этот город.

Нет. Больше никогда и никто. А шарфик возьму, чтобы запомнить.

На улице как гадко, господи, вот отчего у них всегда так – в Москве мне достаточно трикотажного платья, тонких колготок и условного дизайнерского пальтеца на лебяжьем пуху, а отъедешь на час, и уже надо ушанку, лисью шубу и штаны с начёсом. Здесь всегда ветер, господи, нигде мне не было так отчаянно холодно. И почему тут всегда снега по ноздри, куда они дели своего лужкова и что станет с моими сапогами? Хорошо, мама заставила надеть носки. Не хочу больше мёрзнуть никогда.

Автобус привёз меня на вокзал, и оказалось, что до электрички сорок минут. На перроне весело материлась какая-то женщина, мужчины были нетрезвы и молчаливы, тонконогая девочка обречённо опускала капюшон на глаза, бабки спокойно пристраивались под железнодорожным мостом, хоронясь, чтобы не просквозило.

Я чувствовала, как холод трогает меня за рёбра, пахнет горьким дымом, как ничего не изменилось за столько лет, и вся безнадёжность, которую я заклинала с ненавистью и решимостью, прорывает меловые круги, тушит свечки в вершинах пентаграмм, ищет меня глазами. Я покорно села на ледяную скамейку, спиной к ветру, натянула перчатки, достала из пакета тоскливый бабий шарф, обмоталась им поверх пальто, поплотней, и стала ждать.

Котлетки

В шестилетнем возрасте мой сын был удивительно здравомыслящим мальчиком: умел и любил читать, имел покладистый характер и отлично ладил с людьми. У нас складывались чудесные отношения, но временами я испытывала естественное материнское недовольство собой: а что бы ещё этакого сделать во благо моего ребёнка? В один из таких моментов позвонила сестрица. Сыновья у нас родились с разницей в полгода, и нам всегда было о чём поговорить:

– Безобразие, они такие тощие, – без предисловий начала она, – а всё потому, что мы их неправильно кормим!

– Кого?

– Мишку и Артурчика, кого ж ещё. Я прочитала статью о здоровом питании.

Если мы не займёмся этим немедленно, они вообще не вырастут, недоразовьются, а потом умрут!

– О господи! Ты уверена?

– Да! Ты посмотри, что они едят, – Артурчик твой одни макароны лопает, а мой балбес сидит на жареной картошке. А витамины? А микроэлементы? А селен? Ты представляешь, что с ними станет от недостатка селена?!

– Даже думать об этом не хочу. Но ты же знаешь, не жрут они ничего больше, период такой, что залипают на чём-то одном…

– Борись! Проголодаются – съедят, как миленькие.

Следующие полчаса мы составляли идеальное меню по журналу, потом я повесила трубку и пошла в детскую.

– Мама? – Артурчик оторвался от очередного конструктора Star Wars. – Ты чего?

– Вот что. С этого дня буду тебя правильно кормить. Чтобы селен и витамины. Никаких макарон. Овощи и мясо! И не спорь! – И я поскорей вышла, чтобы меня не разжалобило печальное изумление, отразившееся на его худенькой – ведь, правда, худенькой! – физиономии.

С утра я начала претворять планы в жизнь. Проводила полдня у плиты, пытаясь обмануть аппетит моего сына и замаскировать под макароны то шпинат, то брокколи. Он не любил ни супы, ни каши, ни салаты, зато мог запросто навернуть целую сковороду пасты. Раньше думала, лишь бы ел, но сестра вправила мне мозги, и я трижды в день подсовывала Артурчику полные тарелки вкусной и здоровой пищи. Он крутил головой, вяло ковырял вилкой пюре, а однажды я заметила, что он тихонько плачет в щи. У меня чуть не разорвалось сердце, но я же не хотела, чтобы он «недоразвился», правда? Убегала из кухни и тоже немножко плакала – от жалости.

К счастью, через некоторое время заметила, что он стал съедать паровые котлеты, которые я давала ему на обед через день. Какое счастье! Махнула рукой на разнообразие и стала готовить их ежедневно. Когда он зависал над тарелкой более чем на полчаса, говорила: «Ладно, съешь хотя бы котлетку», а через десять минут он приходил с докладом, что дело сделано.

Только худел он всё больше и больше. И однажды вечером, когда Артурчик ложился спать, я погладила его по спине и нащупала сквозь пижамку с котятами торчащий позвоночник, не выдержала и разревелась. Быстренько вышла, а через полчаса снова заглянула к нему.

– Артурчик? – Он немедленно погасил ночник и спрятал книжку под одеяло. – Слушай. Ты, это, макарон не хочешь?

Боже мой, как он ел…

Спустя лет десять я разговаривала со своим подросшим и вполне «доразвитым» сыном о чувстве материнской вины.

– Мне, знаешь, до сих пор стыдно за некоторые вещи. Ну, когда я на тебя кричала… или та история со школой. Ты же не хотел переходить в маткласс, а я заставила.

– Да ерунда всё, мам. Тяжело было поначалу, но ведь на пользу же. А вот что ты меня чуть не уморила в шесть лет…

– Я? Я как лучше хотела! И потом, котлетки ты всё же ел.

– Котлетки, мама, я выбрасывал в окно. Оторвал угол комариной сетки и потихоньку туда проталкивал каждый раз. Это были самые голодные две недели в моей жизни.

– Милый, ну что ж ты не сказал мне…

– А ты бы услышала?

Конечно нет. Мы вообще их редко слушаем – детей.

История про невезучего космонавта

Они жили в квартире напротив, она толстая и черноволосая, а он очень высокий. Конечно, когда мы познакомились, во мне было примерно сто десять сантиметров, но он объективно высокий, выше папы. Имена у них чудные, Арнольд и Соня, мама сказала, это оттого, что они евреи. Бедняги. Считалось, что любым не совсем русским немного не повезло, и мы должны относиться к ним бережно. Мы и относились.

Арнольд, сколько помню, разгуливал по дому в красных спортивных штанах, а Соня – в ситцевом расходящемся халатике. Детей у них не было, не получилось.

Они зачем-то хотели с нами дружить, всё время зазывали в гости. Мама чаще всего отказывалась, но иногда надевала синее шерстяное платье с отрезной талией и рукавами реглан, закалывала повыше волосы и брызгалась лаком «Прелесть», потом брала безропотного папу, – он для такого случая снова влезал в костюмные брюки, в которых пришел с работы, – и они уходили. Меня с собой не водили, ребёнку не место за столом со взрослыми, да и я не любила посторонних не меньше, чем мама.

Но однажды, в один из таких вечеров, я всё-таки к ним заглянула. Я уже знала, что люди они хорошие, но неудачливые какие-то: Соня много часов проводила на кухне, готовя всякие трудоёмкие бессмысленности вроде крыжовенного варенья с лесными орехами (в каждой ягодке – ядрышко), Арнольд работал космонавтом-дублёром, тренировался на специальных тренажёрах, но его не взяли в полёт то ли по здоровью, то ли из-за национальности. Я понимала, что это настоящая трагедия: меня всего раз в жизни не взяли в гимнастику, потому что слабенькая, и мне туда ужасно не хотелось, но ощущение собственной непригодности оказалось крайне неприятным. А уж если кого-то не берут в космонавты, вообще крах.

К тому же евреи. Нет, я не сомневалась, что все национальности равны, все пятнадцать сестёр увиты одинаковыми лентами и колосками, но быть нерусским значило не иметь подлинного права на то, чем я, например, владела от рождения: на сине-зелёную тайгу, на быстрые опасные реки с порогами и водоворотами, на высокое светло-сизое небо и самолёты.

(Тут следует пояснить: понятия не имею, откуда у меня в пятилетнем возрасте взялся великодержавный шовинизм и почему я присвоила тайгу, которой никогда не видела. Могу сказать, что теперь это прошло, а лично у меня остались только сорок соток земли под Рязанью.)

Итак, вернёмся: на тот момент я имела много самолётов и даже ракеты, а этого мужчину с серебристым ёжиком в ракету не пустили. Горе.

И от сочувствия я зашла в их дом. Там было сумрачно, потому что хозяева собирались показывать моим родителям слайды. Но я разглядела, что настоящих полированных шкафов они купить не сумели, а вместо них расставили по стенам сомнительные стеллажи из светлых досок, похожие на библиотечные. Только хранились там не ценные макулатурные книги, а бинокль, рог для вина и две пупырчатые морские звезды – то, что я успела увидеть. Потом пошли слайды.

Арнольд служил на Кубе, он перещёлкивал картинки с истошно-ярким морем, с пальмами и некрасивыми толстухами, а Соня комментировала:

– Табачная фабрика, там женщины скручивают сигары на ляжках. Работать они не любят, поэтому им всё время заводят музыку, чтобы не разбегались. А это космический лагерь в тайге, – на картинке Арнольд с каким-то широколицым и подозрительно знакомым дядькой сидел за столом и черпал деревянной ложкой что-то чёрное из миски. – Они с Гречко икру едят.

Тут я не выдержала бремени сочувствия и поспешила уйти: бедняга, такая гадость, икру с гречкой. В нашей тайге! А его не взяли! А у Сони усики!

В общем, всё это нанесло мне травму, и больше я к ним не заходила. А потом они переехали, и в их квартиру вселилась нормальная семья – отец был проводником в поезде, жили хорошо.

Правда, когда я стала чуть старше, мама обмолвилась, что проводникова жена имела любовника, который приезжал, пока муж был в рейсе. А их дочь, когда повзрослела, начала жить с женатым. Но потом перестала и вышла нормально замуж. Ничего особенного, обычная бытовуха.

А вот что Арнольд в космос не слетал, это да, трагедия.

Маня, держись!

Давно хочу одну историю рассказать об устойчивой ассоциации со словом «держись», которая появилась у меня в незапамятные времена.

Случилось это в прошлом тысячелетии, когда все мы были молоды и сексуально свободны, а дело происходило в Крыму на хиповской стоянке (уже неважно, как она называлась: Морское, Судак, Форос или Лисья бухта). Было нас пять девочек, и так уж вышло, все без мужчин. А на соседней горе стоял чувак великолепного экстерьера, собою прекрасный, двухметровый и в остальном соответствующий. И девочки к нему время от времени бегали, составив между собой условный график визитов, чтобы более или менее всем было удобно.

Ну, а потом, конечно, хвастали. И вот возвращается одна такая девочка Маня, прекрасный цветок украинско-еврейской породы, на заплетающихся ногах и с улыбкой, блуждающей по всему лицу. Первый раз она к нему ходила, нам, конечно, интересно.

– Ну шо, Маня, как?

– Та…

– Не, ну-таки да?

– Так отож…

– И как оно?

– Да так жеж… Гуляли, – вот это фрикативное «ге» мне на письме никак…

– И шо?

– Ну по па-а-арку, да, туда пошли, сюда-а-а, мороженое купил.

– От жеж, ухаживал, значит.

– Та ну да.

– А потом?

– Ну мы зашли в беседку, так он меня по-о-однял, к колонне спиной прижаа-ал и того… Я говорю: «Та ты шо, Василий, та я не такая, Василий, ты шо?»

– А он?

– А он говорит: «Держись!»

– От жеж! А ты шо?!

– Ну а я шо? Ну я и держа-а-алась…

Собственно, и всё. Но теперь, когда встречаю в сети этот распространённый «комментарий поддержки», каждый раз, каждый чёртов раз я вспоминаю солнечное и томное Манечкино: «Ну а я шо? Ну я и держа-а-алась».

Будь живым ради неё

Однажды листала бесцельно чужие сетевые дневники – иногда попадаются занятные – и отметила одну женщину, которая мне понравилась. Она вела неспешную жизнь на окраине Москвы, много гуляла, ездила за город, иногда писала о мужчине с необычным именем, и у них, очевидно, было не только совместное хозяйство, но и дружба, и ровное тепло, ну и любовь, наверное, тоже.

В её записях проступала квартира с окнами в тихий дворик, со старой, тщательно отреставрированной мебелью, клетчатая скатерть, синие и белые чашки, цветы. Творческая работа, приносящая деньги, отсутствие близких друзей, и солнце, которое высвечивало комнаты на закате.

И чем дольше я читала этот милый ровный дневник, разглядывала фотографии дома, листьев и лесов, редкие портреты глянцево-красивого брюнета, тем больше укреплялась в смутном поначалу ощущении. С каждой страницей я всё уверенней подозревала, что мужчины не существует. Есть несколько картинок из английского журнала восьмидесятых годов, есть даже блог под его именем, заполненный редкими текстами с похожей интонацией и параллельной историей, и есть женщина, которая с аккуратностью рукодельницы создаёт себе пару из обрывков реальности. Так иные выклеивают и выплетают из кожи, бисера, меха и литых бронзовых подвесок браслет или пояс, месяцами неторопливо вывязывают лоскутное одеяло, расшивают шаль птицами и травами. Этот Ноэль (или Оллин, теперь не вспомню) был слишком хорош собой и слишком спокоен для такой внешности, слишком предан и разумен. Поначалу, когда упоминалось только имя, я вообще думала, что речь идёт о большой бесконечно любящей собаке. И когда Оллин в тексте отворачивался, кивал, улыбался и даже что-то коротко говорил, я списывала это на художественный приём – многие люди способны сказать: «И тут мой пёс заявил». Потом, встретив первую фотографию Ноэля, я некоторое время пыталась соотнести белокожего красавчика с молчаливым героем её записок. Нет, не складывалось.

Но я ни на секунду не заподозрила женщину в неадекватности. Наоборот, подход мне показался здравым: её жизнь выглядела столь гармоничной и безмятежной, что мужчина рядом обязан быть идеальным. Если по левую руку море Спокойствия, а по правую – кратер Тихо, и сама ты – рассеянный лунный заяц, тебе подойдёт только бледный лунный рыцарь, он один не нарушит тщательно выстроенный мир, не совершит ничего жалкого.

Я заглядывала к ней в дневник редко и никак себя не проявляла, чтобы не тревожить: наблюдала с бесконечным уважением за тщательной работой, но всё чаще опасалась, что вот-вот появятся следы неуверенности, плоть Ноэля потускнеет и станет чуть прозрачной, и женщина впервые перепутает в записях цвет глаз, забудет, что он левша, или обмолвится ещё о чём-то, разрушающем наслаждения и разлучающем собрания. Пожалуйста, Ноэль, пожалуйста, держись. Будь живым ради неё, она ведь не справится, если однажды заметит, как через твою руку просвечивает экран монитора.

Допустим, она взглянет в зеркало и не увидит его отражения за плечом, что тогда? Наверное, всё закончится не сразу. Ноэль с каждым днём станет молчаливей, если такое вообще возможно при его нынешней немногословности, будет возвращаться всё позже, его объятия перестанут приносить покой, и она наконец спросит, а он ответит. Ноэль до последнего останется сильным и честным, не позволит замешаться в их жизнь подлости, поэтому расскажет про ту, другую, и уйдёт так хорошо, что море Ясности не потемнеет ни на мгновение.

И тут, решила я, мне придёт время появиться. Может быть, выпьем чаю, поговорим о путешествиях, она расскажет, как в двадцать лет объехала половину Европы, а я расскажу, как выглядит океан, – ей он обязательно понравится, потому что это большое утешение. Мы проведём вместе не более часа, и, прежде чем поехать домой, она немного погуляет по центру, и на одной золотистой осенней улице, между домом двенадцать и четырнадцать, её окликнет новый Гланвилл или Виллоби, блондин.

А пока был май, я шла вдоль бульваров и рассматривала женщин. Многие из них хороши собой и многие разговаривают со своими воображаемыми возлюбленными – это всегда заметно. Вот девушка с прямыми шелковыми волосами, идёт не спеша, придерживает локтем сумочку, немного хмурится. Мимо проезжает трамвай, позвякивая на ходу, и она трогает свой телефон – не он ли? Не он. Но всё же лицо её чуть разглаживается, она представляет, что объявился мужчина, от которого с марта ни слуху ни духу. Допустим, она видит на экране его имя. Нажимает «ответить», подносит телефон к уху, но ничего не говорит, а просто улыбается, улыбается и ждёт.

– Это вы? – спрашивает трубка.

– Похоже на то, – весело отвечает она.

– Вы обиделись на меня?

– Нет. Обижаться неконструктивно.

– Вы мудрая. И у вас чудесное платье.

– Угадали.

– Нет, я точно знаю. Вы ведь сейчас на Сретенском?

– Да… – Она быстро осматривает бульвар перед собой, стараясь не вертеть головой. – Можно я обернусь?

– Не нужно, – отвечает он, а через мгновение гладит её запястье.

Пока происходит этот мысленный разговор, она всё время улыбается, слегка шевелит губами, иногда крутит кистью, склоняет голову к плечу, а в самом конце делает полупируэт – разворачивается так, чтобы ветер, подталкивавший её в спину, освежил порозовевшие щёки и сдул пряди со лба. Снова звучит трамвай, она опять проверяет телефон, но больше уже не хмурится.

* * *

Та женщина из сети – с ней ничего не произошло. Я приглядывала за её жизнью, но всё шло хорошо, я отвлеклась, и тут случилось так, что нам пришлось встретиться. Знаете, вся эта виртуальность порождает множество мелких дел и связей между незнакомыми, иногда оказывается, что ты знаешь кого-то, кому до смерти хочется получить подарок от дальней подруги, а её братец уже три месяца не находит времени его передать, но работает по соседству с твоим домом, и не могла бы ты?.. И с этой женщиной мы оказались третьим и четвёртым звеном в цепочке таких мелких услуг, и договорились пересечься на «Китай-городе», под чучелом Ногина. Я как раз собиралась в этническую лавочку на Кузнецком за очередной порцией экзотических чаёв и трав, а там до «Китая» семь минут пешком.

Волновалась. Надела синюю юбку и белую кофту в цветочек, чтобы выглядеть безопасной и нежной – ещё нежней и ещё безопасней, чем обычно. Она должна легко довериться мне, когда Ноэль исчезнет, иначе Гланвилл появится нескоро.

Наша встреча продлилась около трёх минут, я вернулась домой и немедленно позвонила подруге. Она пришла, закурила и сделала подбородком движение, которое означает «ну, рассказывай».

– Сдохнуть можно, как я разочарована. Тут в сети есть одна дамочка. – И вкратце описала ей историю. – И мы сегодня виделись.

– Что, страшная оказалась?

– Нет! Нет, даже на фотографии свои похожа, хотя фотошоп, конечно, на самом деле попроще. Но смотрю, идёт она, а за ней этот… призрак её. Которого на самом деле нет. Прикинь, подходит обыкновенный красавчик с капризным профилем. То есть всего лишь просто мужчина. Реальный. О-о-оллин. Тьфу.

– Какая подлость!

– Тебе смешно, а я так красиво всё придумала. А она!.. Она мне нравилась.

– А ты не замечала, что уже не первый случай?

– В смысле?

– Ты как-то говорила, тебе кажется, будто мой Н. выдумка – так я о нём рассказываю, что не верится. И про М. ты это подозревала.

– Может, всё дело в том, что я их никогда не видела.

– Так я твоего Л. тоже никогда не видела, но мне в голову не приходит сомневаться.

Между нами действительно не водится привычки показывать друг другу мужчин. Не из бабских опасений, но обеим нравится разделять свою жизнь на сегменты: здесь дружба, здесь работа, а здесь любовь. Я, например, не хочу, чтобы моя подруга, знающая меня довольно независимой, увидела, какая иногда восковая, какая покорная я бываю.

– Видимо, мне кажется, что у каждой порядочной женщины должен быть воображаемый друг. Ей должно хватить ума и таланта, чтобы довести свой мир до идеального состояния и при этом не стать слишком уязвимой для какого-то «всего лишь мужчины». Хочется слияния и безопасности. А ведь надолго не выходит.

– Нет, ну есть ж твой Л., который души в тебе не чает. Сколько у вас уже длится, пару лет? К тому идёт, что ты к нему переедешь.

– Не начинай опять. Мне нравится жить одной, к тому же у него аллергия на кошек, и куда я своего кота? Но у нас всё хорошо. Надеюсь, Л. ещё долго будет живым ради меня. Ну, не сделает ничего такого… Ладно, я поняла, похоже, и правда какой-то мой тайный заскок, с воображаемыми-то. Чаю хочешь? Л. «Белый пион» подарил.

– Давай. Только скажи сначала. Так, на всякий случай. Твой Л., он действительно существует?

– Конечно. И жасмина добавлю, а то пион сам по себе простоват.

«Конечно, Л. существует. Даже больше, чем ты и я».

А у меня скоро будет любовь

Я несла белокожие нарциссы – сорный сорт с красным ободочком, а вокруг задницы у меня был обвязан развевающийся шёлковый шарф, и когда шла мимо местных подростков в спортивном, кто-то из них сказал:

– Какая весенняя девушка.

Уж если гопота запуталась в лексических пластах, значит, лето ещё не скоро.

Эти цветы я купила сама, у трамвайной линии, пятнадцать штук за сто двадцать рублей, и когда искала по карманам мелочь, к нам с торговкой пристал попрошайка, протянул левую руку, показывая пальцы с обрубленными первыми фалангами, и строго сказал:

– В тяжёлом состоянии.

Мы обе посмотрели на него угрюмо – тётке он портил торговлю, а я обиделась за неё: по мне, так пожилая приличная дамочка, в одиннадцать вечера вынужденная вытаптывать на остановке четыре бакса, находится в более тяжёлом состоянии.

А предыдущие, сирень, я получила в подарок.

Мы гуляли в ботаническом саду, а когда расставались у метро, моя спутница отошла на минутку и вернулась с фиолетовым букетом. Надо же, внимательная, – я рассказывала ей, что белая слишком душная, а про персидскую мама говорила, что пахнет покойником. И эта женщина выбрала правильную, и я сразу нашла пятилепестковый цветок, загадала желание и съела.

А до того мы сидели под сосною. Точней, полулежали на моём розовом палантине – хотя это парадное слово не очень подходит для двухметрового куска линялого хлопка, который я уже много лет таскаю за собой по кустам и пляжам разных морей.

Я как раз пыталась процитировать ей стихи Саши Переверзина, но не с моей памятью, я это не умею и не запоминаю стихи:

– «На пригорке там повыше посуше», как-то так, «там сосна еще стоит под сосною», короче, хорошие, поищи потом.

А она, не слушая, перевернулась на живот, оперлась на локти, сплела пальцы под подбородком и сказала:

– А у меня скоро будет любовь.

Ну-ну.

– У меня, ты знаешь, каждые пять лет любовь. Недавно посчитала – начиная с шестнадцати, раз в пятилетку возникает мужчина, который меняет мою жизнь. Не обязательно в лучшую сторону, но что-то происходит со мной. И сейчас как раз пора.

Я прикинула её годы. Н-ну, если честно, я бы уже как-то о душе. А про любовь – не о душе, это про нервы. Но вслух ничего не сказала, только взглянула повнимательней. Овал лица вроде не поплыл, хотя в такой позе было бы незаметно, зато морщины на лбу, как рельсы у Курского, в шесть рядов. Кожа, волосы… впрочем, когда и кому физические кондиции мешали влюбляться. Люди в поиске похожи на уличных собак с мягкими ушами и глупыми умильными глазами. Смотрит на каждого снизу вверх, молча спрашивает: «Ты? ты мой новый хозяин? у тебя моя косточка, место и поводок? нет? тогда почеши мне здесь и здесь». И на любого пса кто-нибудь обязательно найдётся, хотя бы потрепать и пройтись до подъезда рядом.

– Думаю, он будет брить голову. И много знать о боли.

– Ты наслушалась песенок, и я даже знаю, чьих.

– Возможно. Я даже думаю… все эти мужчины – вдруг они просто появлялись вовремя? Вдруг всё это было не про них, а просто циклы такие в моей жизни, и всегда кто-нибудь находился под задачу.

– Тогда, может, обойдёшь разок без статистов для разнообразия? Зачем связывать перемены с каким-то человеком, если дело в тебе?

– Нет. Нет. Ты не понимаешь. У меня скоро будет любовь.

Снова легла на спину, дура упрямая, руки развела и чуть вывернула, чтобы нежные белые места показались солнцу. А я надела тёмные очки.

Как же, помню. Это действительно чаще всего происходило весной, хотя случалось и под осень, в такое время, когда всё меняется. Оно всё цветёт или увядает, воды начинают течь или замерзают, а ты вдруг чувствуешь, что становишься шёлком, тело твоё мнётся и вьётся, разглаживается и льнёт, не понять даже, к чему или к кому. Себе видишься шёлком, а ближним своим – серебром, потому что им начинает казаться, что ты окружена непроницаемой прохладой, твёрдой поблёскивающей корочкой, через которую не процарапаться. И тогда горе им, ближним, потому что ты вроде бы и не ждёшь, но кто-то должен прийти и приблизиться, миновать границу, не заметив её, и за это сорвать все цветы, собрать плоды и получить все призы, надо ему или не очень. А пока его нет, так легко и одиноко, что гляди того улетишь, шаг, другой, а потом думаешь, а зачем я – ногами? ведь лететь быстрей, если уж я всего лишь шёлк, всего лишь шарф. И глупо спрашивать, какие планы на лето или «что ты делаешь этой зимой», – кто, я? Нечего рассказать, нечем похвастать, потому что среди ваших земных путешествий и ваших побед нет места для меня, и не имею я никакого знания ни о себе, ни о будущем, кроме одного, – а у меня скоро будет любовь.

Примечания

1

Если же беды особой нет, а всего лишь женщина чего-то хочет – ну, чтобы не бухал и не блудил сверх меры, допустим, то это совсем просто, – «зажралась, сука» и далее по тексту с удвоением пафоса.

2

«Все то, что я сделал до семидесяти лет, не стоит принимать в расчет. Только в возрасте семидесяти трех лет я приблизительно стал понимать истинное строение природы: животных, трав, деревьев, птиц, рыб и насекомых. К восьмидесяти годам я достигну ещё больших успехов. В девяносто лет я проникну в тайны вещей. К ста годам я сделаюсь чудом, а когда мне будет сто десять лет, каждая моя линия, каждая моя точка – всё будет совершенным. Я прошу тех, кто увидит меня в этом возрасте, посмотреть, сдержу ли я свое слово», – так в действительности сказал Nakajima Tokitaro, Katsukawa Shunro, Tawaraya Sori, Hokusai Tomisa, Katsushika Hokusai, Taito, Iitsu, Gakyo Rojin Manji – Старый Безумный Живописец. В жизни ему понадобилось очень много имён из каких-то бытовых соображений, но мне приятно думать, что с каждым новым ником он избавлялся от архивов с небезупречными треками, фотографиями и текстами, пуская их по ветру.

Content

Марта Кетро
Осенний полет таксы

Предисловие Запрещаются дети с квадратной головой

Девочки, девушки, женщины и некоторые животные

Мытая шея

Не пиши ему!

А потом они повзрослеют…

Про других

Другим голосом

Про меня

Дюжина маленьких рассказов

Игуана

Записки у плеча

Письма луне

И поезд, и ветер

Берегите себя, Серёжа

Тот, кто никогда не полюбит

Вечный зов

Котлетки

История про невезучего космонавта

Маня, держись!

Будь живым ради неё

А у меня скоро будет любовь

Примечания