Кира Буренина

Бамбук в снегу

Бамбук в снегу

Москва

Когда с нами случается беда, мы сами не догадываемся, какой скрыт в нас огромный резерв сил, чтобы справиться с ней. Тогда мы неожиданно для себя находим в себе запас прочности, удивительную стойкость духа и, пожалуй, самое главное – не теряем надежды.

Когда у меня диагностировали заболевание позвоночника, я сначала не осознала масштаба катастрофы. А потом, превозмогая такую боль, о существовании которой даже не догадывалась, смогла жить, работать, выпускать журналы, писать книгу. Боль не отпускала меня ни днем, ни ночью и с каждой неделей становилась все более свирепой. «Как ты можешь быть такой спокойной?» – удивлялись друзья. Ведь я не могла ни лежать, ни сидеть, ходила, прихрамывая на левую ногу. Я и сама не знала, из каких источников мой организм черпает силы. В китайской символике, очень близкой мне, есть образ стойкости – бамбук в снегу. И вот я, как незамерзающий крепкий бамбук, смогла противостоять всем трудностям. В то время я делала записи в тетради, которую потом назвала «дневником боли». Перелистывая сегодня его страницы, я удивляюсь, сколько неожиданно мудрого и сложного я сумела написать, словно моей рукой водил кто-то другой.

Итак, все начиналось с балета, двадцать девятого сентября. Почему такая точность, допытывались врачи позднее, когда писали очередной эпикриз. Да потому, что двадцать девятого сентября я отправилась в Большой театр на «Дон Кихота». Пока собиралась, почувствовала странное неудобство в спине, но не обратила на него никакого внимания. Да мало ли, так было и раньше, поболит – и перестанет.

Сидя в первом ряду партера, наслаждаясь балетом, я вдруг зафиксировала странное чувство, будто левая нога онемела, а поясницу прострелила боль. Прямо во время театрального действия. В антракте я встала, походила по фойе, списывая свои неприятные ощущения на неудобное кресло или какую-либо другую случайность. Но боль не проходила. Когда я вернулась домой, странное непривычное для меня чувство неудобства только усилилось. Так началась моя одиссея.

На следующий день я попросила маму сделать укол, надеялась, что на этом все и закончится. Уже не раз боль давала о себе знать. Спасительный укол или таблетка от боли, как правило, помогали. Но не в этот раз. Боль не уходила, напротив, она только усиливалась. В середине ночи я вынуждена была встать, чтобы «расходить» левую ногу, в которую, как казалось, били электрические разряды. Почему в те дни мне не пришло в голову поехать к врачу, сделать снимок на компьютерном томографе? Вернее, мысль такая была, но в моей поликлинике – ЦЭЛТе (Центре литотрипсии и эндохирургии), куда я прикреплена по медицинской страховке, аппарат не работал, а обратиться в другую… Времени нет, сил нет, информации нет. В тот момент мы начали задумываться над запуском нового журнала, не побоюсь сказать, журнала, о котором я мечтала.

Генеральный директор звонко шлепнул по столешнице толстой тетрадью журнала «Караван историй» и поинтересовался у меня: «Хочешь заняться похожим проектом?» У меня просто «в зобу дыханье сперло». Забыв обо всем, я вцепилась в это предложение. Биографии, мемуары, герои прошлых лет – как же это замечательно, крутилось у меня в голове, ведь это же мое самое любимое-прелюбимое. Дома полки забиты мемуарной литературой, я страстная поклонница музыки, театра и кино, мне самой есть что сказать со страниц журнала. Итак, мой путь боли совпал практически с запуском и выходом в свет журнала «Имена».

В докризисное время журнал был глянцевым, на хорошей бумаге, но самое главное – с большими возможностями выбора персон, жанров и так далее. Моя потребность в эстетике удовлетворялась полностью. Запуск пилотного выпуска, так называемого dummy – экземпляра для тестирования и маркетингового исследования – был назначен на декабрь. На рынке уже благополучно существовали «Караван историй» и «Биография».

Сегодня журнал «Имена» другой. По мне – даже читать не хочется. Жаль, что сразу после запуска «Имен» появившиеся конкурентные журналы Story и «Интервью» теперь процветают, в то время как «Имена» находится в отчаянной стагнации.

Тогда, мучимая болью, я участвовала в огромном количестве совещаний, посвященных журналу. Нашелся отличный ответственный редактор Олег, профессионал, писатель, выпустивший уже несколько прекрасных книг, который, по сути, взял на себя содержательную часть первого номера. Я же, обколотая обезболивающими, набивала в позе лежа материал о своем любимом Моцарте, об артисте Леониде Быкове, о группе АББА то, что должно было войти в первый номер.

Утром и вечером водитель курсировал между моим домом и издательским домом – мне привозили на правку развороты «Лизы», «Лизы. Гороскоп». Наша сегодняшняя издательская электронная система весьма облегчила нашу жизнь, когда прямо на экране ты видишь весь процесс работы над номером или можешь внедриться в любую верстку, прочитать любой материал с домашнего компьютера. Тогда этот прогрессивный метод был только на стадии идеи.

Вопреки расхожему штампу, работа в журнале – не то, что показывают в фильмах типа «Глянец» и не то, о чем пишут западные женские романы. Еженедельники – конвейер, ежемесячники – тоже конвейер. Или затяжной прыжок с парашютом с большой высоты.

В журнал «Лиза» я попала почти по фильму «Три толстяка». Меня как куклу наследника Тутти неожиданно «внесли» в редакцию. Конечно, там мне были не рады. Сегодня из старого коллектива в редакции работают три человека. Собственно, тогда передо мной стояла задача обновить коллектив, поспособствовать «омоложению» журнала. Скажу я вам, тот период был непростой. Я пережила бойкоты, момент, когда перед моим носом захлопнули дверь, письма с клеветой руководству. Но, так или иначе, я распрощалась с теми, кто, по моему мнению, не вписывался в концепцию редакции, и стала набирать новых людей. Не скажу, что все они сегодня со мной. И память об ушедших не всегда светла. Мне иногда кажется, что я стою на бессменной вахте, держу штурвал и веду корабль сквозь бурные воды. Штурвал так и норовит выскочить из рук, поэтому приходится прилагать много сил, чтобы его удержать.

Итак, возвращаясь к моей физической кондиции. Я уже знала, что дела мои плохи. Двенадцатого октября (опять точная дата, просто это следующий день после моего дня рождения) я все же собралась и поехала делать снимок МРТ в дальней клинике, найденной нашей страховой компанией. Диагноз был пугающим – межпозвонковая грыжа поясничного отдела с защемлением нерва. Показания – оперативное вмешательство.

В результате этого заболевания ежегодно из двадцати пяти миллионов, обратившихся в больницы, сто тысяч человек становятся инвалидами. Например, в высокообеспеченной Швеции, где население 8,4 миллиона человек, по причине заболеваний спины инвалидность получают тринадцать тысяч человек. Это настоящее стихийное бедствие для страны, сравнимое с крупнейшими катастрофами.

Я была обескуражена. Статистика, рассказы знакомых о тетях, дядях, дальних родственниках, которые после операции на позвоночнике становились обездвиженными, звучали со всех сторон. Перед глазами вставали мрачные перспективы – как я не встаю после операции и вынуждена передвигаться в кресле-коляске. Моя карьера, мои планы – все в пропасть, жизнь на грани нищеты, ведь у меня никогда не получалось «откладывать на черный день». Что может разжать челюсти боли? Что может освободить зажатый нерв – такой вопрос я задала нашему семейному врачу-невропатологу. Ответ – блокады в область позвоночника, физиотерапия.

Я и не предполагала, что у меня есть такая сила воли. Не подозревала, что могу быть непринужденной, деловой, спокойной, когда металлические вставки специального корсета, который полагалось носить постоянно, впиваются под ребра до черных синяков. Несмотря на боль в позвоночнике, все равно нужно было работать. Таблеток становилось все больше, стала развиваться нейропатия – явление, когда нервные клетки перерождаются и посылают сигналы боли в мозг вне зависимости от того, существует ли боль в реальности или нет. Невропатолог прописал антидепрессанты, чтобы бороться не с самой болью, а с болевым синдромом.

Я научилась не спать. Занятно – всю жизнь борюсь с бессонницей, а теперь пришлось бороться со сном. Хотя все равно – какой там сон. Ни пошевелиться, ни повернуться. Зато как продуктивны были ночные часы, сколько умного и полезного можно почитать и написать. Моя книга «Карьера. Сильное предложение для слабого пола» и последующие «карьерная» и «шоколадная» серии были задуманы и написаны именно в такие ночные часы.

Новокаин в спину, введение в вену специальных лекарств не помогали. Но я твердо решила держаться как можно дольше, чтобы обойтись без операции. Тут и возник мистическим образом мануальный терапевт Саша Белоконь.

Саша Белоконь с большим энтузиазмом принялся за дело. Невысокий, жилистый, абсолютно без возраста, Саша вдумчиво изучал мою спину, разминал, где-то гладил, где-то мял, что-то жестко растирал. Он верил в силу древних знаний и полагался на свои руки. Три раза в неделю он ездил ко мне на метро с раскладным массажным столом на плече.

На первых порах боль отпустила. А Саша разливался соловьем, расписывая целительные свойства китайской гимнастики. Оказывается, он был многократным чемпионом, занимался восточными единоборствами с одиннадцати лет, вел группы детские и взрослые… За время полуторачасового массажа Саше удавалось поведать мне об истории кунг-фу, о тайных знаниях, о монастыре Шаолинь, о древних императорских династиях, о любимых актерах, мастерах боевых искусств – Джеки Чане, Джете Ли, а также вкратце изложить содержание «крутых» гонконгских боевиков с Чоу Юн Фатом, Тони Люном и Лесли Чуном. Я-то думала, что фильмы с обилием рукопашных боев волнуют исключительно юношескую часть зрительской аудитории, а оказалось – по ним изучают технику боя даже голливудские режиссеры.

Саша успевал рассказать мне столько, что я поддалась его энтузиазму и однажды вечером уже стояла в стойке мабу, выполняя руками простые, но очень нудные движения из какой-то боевой связки, а Саша стоял за мной, поправлял движения и скучным голосом вел счет по-китайски. Я не заметила, как Саша увлек меня. Во время массажа Саша с удовольствием рассказывал мне, что ушу было создано для энергетической подпитки и воспитания человека-воина. Но не воина как агрессивной личности, а уникального существа, способного без злобы и агрессии блестяще противостоять этому миру.

Современные у-шу и кунг-фу не имеют почти никакого отношения к реальной схватке и вряд ли помогут защититься от нападающего. Новый строй Китая с помощью спортивных комитетов и прочих бюрократических органов «выхолостил» из этого вида спорта все приемы, которые могли бы представлять опасность в драке.

И у нас в советские времена мастеров, владевших боевыми искусствами, преследовали, существовала даже уголовная статья за преподавание «опасных видов» единоборств.

По мнению Саши, одних рассказов было недостаточно, и каждый раз он приносил мне стопку дисков с фильмами. Сначала это были исторические «династийные» фильмы – о династиях Цинь, Мин, Тан. Потом – исторические фильмы, но с элементами боевых искусств. Потом – просто кунг-фу-боевики.

Я внимательно вглядывалась в абсолютно новую для меня цивилизацию – Китай. За фильмами последовали книги. Одолеть их было нелегко, Китай еще не волновал меня до такой степени, чтобы вникать в его многозначную символику, в отсыл читателя к древним источникам. Наверное, в тот момент я находилась в стадии аккумулирования знаний. Фильмы с кунг-фу меня не особенно волнуют и сегодня. Рекомендую посмотреть тем, кто хочет познать Древний Китай, его философию, его особый путь, фильм режиссера Чжана Имоу «Герой» с актером, мастером боевых искусств, Джетом Ли в главной роли. Кто хочет более развлекательного зрелища, может взять в прокате фильм «Миф» с Джеки Чаном.

Женской аудитории эти имена ничего не говорят, кроме разве что Джеки Чана. Если кто-то захочет ознакомиться с азиатским кино, рекомендую упомянутого режиссера Чжана Имоу («Герой», пожалуй, лучшая картина из тех, что были в нашем прокате), Вонга-Кар Вая и его фильмы «Чунгкингский экспресс» и «Любовное настроение» и Джона Ву с его блестяще поставленными фильмами «Киллер», «Пуля в голове», «Круто сваренные». Это – классика китайско-гонконгского кино в жанре экшн.

Саша «заразил» меня Китаем, и мои бессонные ночи были заполнены чтением книг, фильмами, поисками интересных ссылок в Интернете. Кстати, именно Саша рассказал мне, что Джеки Чан после полученных травм спины встает утром с постели только при помощи специально сконструированной рамы и не в состоянии разогнуться после умывания. И лишь комплекс весьма мучительных упражнений возвращает его к нормальной жизни. Не знаю, насколько это верно, но тогда меня это очень приободрило. А еще Саша подарил мне книгу о кунг-фу. Я рассмотрела картинки, прочитала увлекательный экскурс в историю боевых искусств. Среди авторов нашла Евгения Чертовских – вице-президента, Генерального секретаря Федерации шаолиньских боевых искусств России, и написала ему по мейлу письмо, полагая, что нашим читателям было бы интересно попробовать простейшие упражнения из арсенала кунг-фу. Я же сумела их освоить под руководством Саши! И Евгений мне ответил. Спустя три дня мы уже на личной встрече обсуждали варианты сотрудничества школы и журнала, и я жадно слушала истории о мастерах, Китае, фестивалях боевых искусств. А еще спустя неделю в красивом желтом «боевом» костюме с веерами в обеих руках в нашей фотостудии снималась Юлия – инструктор федерации. Мы, затаив дыхание, наблюдали, как легко и изящно Юля переходит из одного движения в другое: «Укус змеи», «Сидящий архат», «Тигр вонзает острые когти», «Крадущийся архат», «Дракон в засаде», «Журавль пьет воду». Шаолиньское боевое искусство включает в себя технику владения различными видами оружия. Причем к оружию может быть причислен и веер, с которым снялась Юля. Наш веер был обычный – шелк и дерево.

В боевом же веере спицы не деревянные, а металлические и заточены как кинжалы. В руках мастера веер превращается в грозное оружие.

Когда я уже не могла встать в стойку мабу и массаж не приносил ничего, кроме боли, Саша счел необходимым проконсультироваться у знакомого профессора. Профессор отменил и занятия, и массаж. И Саша исчез из моей жизни так же неожиданно, как ворвался в нее, оставив в память о себе стопку дисков с китайскими и гонконгскими фильмами.

Поскольку движение – жизнь, тем более позвоночник нуждался в растяжке, я пригласила Вику, инструктора по йоге, с которой мы уже начинали заниматься у меня дома прошлой весной. Асаны я выполняла через боль. Вика хмурилась, наблюдая, как от занятия к занятию моя левая нога все хуже слушалась меня. Но после занятий мне становилось легче часа на два, я могла – о благо! – хотя бы час полежать на спине, а потом все возвращалось на круги своя – боль, боль, боль.

Количество уколов и лекарств росло. Каждое утро, как главный герой фильма «Весь этот джаз», я глотала пригоршню таблеток, запивала их чашкой кофе стоя (потому что сидеть больно), принимала очень горячий душ, заковывала себя в жесткий корсет и приезжала на работу в обычное время заниматься обычными делами без оглядки на постоянное ощущение боли.

Однажды вечером раздался звонок – моя тетя предложила созвониться с китайским врачом доктором Вэй и пройти у него курс иглотерапии. Вэй – это фамилия. Доктора зовут Бяо, но фамильный иероглиф у китайцев всегда предшествовал и предшествует имени собственному. Сначала – клан, потом личность. Интерес к личности в китайской культуре вторичен. Так повелось. Небольшое отступление: китайцы-конфуцианцы поклоняются предкам. Нам трудно понять, как относились друг к другу члены большой семьи, почти невозможно увидеть мир глазами члена гигантского клана, где счет родных велся на тысячи. Границы личности оказывались как бы размытыми, человек еще не мыслил себя в отрыве от других, он был частью клана, составляя вмести с родными как бы единое тело. Поэтому, покидая солнечный земной мир, он не покидал его целиком. Восседая на резном лакированном кресле, в поминальной табличке, заменяющей тело, земная душа умершего принимала жертвы в родовом храме. Ей докладывали обо всем, что случилось значительного в семье, у нее почтительно испрашивали совета, сюда сходились все потомки пировать вместе в предками многих поколений…

Улыбчивый доктор осмотрел меня и сказал, что нужно как минимум пятнадцать сеансов, чтобы излечиться. Фантастика! Но так хотелось поверить, что доктор поможет. И вот каждое утро мы катили в сторону Свиблова, где в помещении спящего салона красоты доктор Вэй принимал пациентов. С шести и до девяти утра. Каждые полчаса на кушетку укладывался очередной пациент. Вид страдающих разными недугами людей, с трудом вскарабкивающихся на второй этаж, впечатлял. «Сколько мучеников идут за помощью к доктору…» – с состраданием думала я. Итак, мой первый сеанс у доктора. За три минуты доктор втыкает иголки, все оставшееся время мы беседуем. За время сеансов я много узнала о нем, о его семье, о братьях, имеющих свой «малый бизнес» в Китае. Иногда мы рисовали иероглифы в его рабочем блокноте. Обсуждали китайские фильмы. Вспоминали времена, которые мне известны лишь понаслышке – от дедушки с бабушкой, когда дружба СССР – КНР провозглашалась нерушимой. У нас с тех времен хранится нефритово-зеленое покрывало с искусной вышивкой и остатки фарфорового сервиза с хризантемой. В Китае от времен советско-китайской дружбы остались остовы старых фабрик, построенных с помощью советских спецов, гостиница «Москва» в Пекине и песни «Ой, цветет калина» и «Подмосковные вечера», переведенные на китайский язык и исполняемые и поныне в любом караоке-баре. Думаю, что современная молодежь и не догадывается, откуда эти песни… И еще – наши фильмы.

Любимый фильм китайского народа «Как закалялась сталь» – и советский вариант с Василием Лановым в роли Павла Корчагина, и современный китайский многосерийный фильм, снятый с участием украинских актеров. В китайском языке прочно прижилось имя Павки Корчагина как человека стойкого, непобедимого. Звезда китайского кинематографа, мастер боевых искусств Джет Ли высказался в интервью: «Я вырос в Пекине, и первые фильмы, которые я увидел в детстве, были советские. Это „Ленин в Октябре“, „Ленин в 1918 году“ и другая советская классика. И кстати, есть одна великая книга, которую я прочитал в юности и которая на меня оказала определяющее влияние – „Как закалялась сталь“ Николая Островского. Как, впрочем, и главный герой – Павел Корчагин. Эта книга, собственно, и воспитала из меня настоящего человека. И я до сих пор постоянно ее перечитываю, вспоминаю и, где бы я ни был – в США, в Китае, еще где-нибудь в Азии, – я все время цитирую слова Павла: „Не бойтесь никаких преград и перипетий на своем пути, потому что сталь можно закалить только так“.

Если мое «обучение» шло успешно, то от лечения толку было мало. Доктор Вэй прописал мне специальные гомеопатические шарики, которые сам же и продавал. Их рекомендовалось запивать подогретым красным вином, на крайний случай – кипятком. Я не любитель алкоголя, поэтому запивала их водой, а в выходные – вином. Китайский лекарь предупредил, что вино нейтрализует яд, который содержался в лекарстве. «Ну, ты осторожнее с лекарством, – заботились друзья, – ядовитое же». «Главное, самой не стать ядовитой», – смеялась я.

По выходным я запивала шарики горячим вином из позолоченной чашечки, подаренной мне «на счастье» подругой. Интересно было наблюдать, как кипящее красное вино перетекает медленной струей в золотистую чашку – красный дракон в золотой долине – похоже, я начинала перенимать лексику китайского смыслового языка.

А ведь это очень занятно. Оказывается, китайское сознание традиционно тяготеет к восприятию мира, отталкиваясь от одного образа, чтобы понять другой. Истинное слово как бы «запрятывается», а вместо него используется «омофон» – слово, аналогичное по звучанию.

«На китайский новый год у нас есть обычай наклеивать вырезки из бумаги на окно, и один из самых распространенных образов – две рыбы, или ребенок с рыбой, что обозначает пожелание достатка в доме, – рассказывал мне доктор Вэй. – Ведь слова “рыба” и “избыток” (юй) звучат одинаково. Ветки бамбука – один из излюбленных сюжетов живописи и поэзии – символ одиночества интеллектуала. Стебли бамбука под первым снегом – символ устойчивости к невзгодам. Числа „четыре“ избегают, ибо звучит оно так же, как „смерть“ (сы). А вот нарисованная „девятка“ (цзю) означает еще „долгий“, то есть служит пожеланием многих лет жизни. Когда молодой человек ухаживает за девушкой, считается очень романтичным, если он подарит ей 999 алых роз. Это означает “ буду любить тебя вечно”. Конечно, это стоит дорого! У нас даже есть песня с названием “999 роз”, но вообще-то ее содержание грустное».

Наступил ноябрь, и четвертого ноября я предполагала отправиться в театр. Опять в Большой – слушать оперу «Царская невеста». Опера долгая, сидеть придется тоже долго. Выдержу ли? Но я была преисполнена решимости дослушать оперу до конца. Это непонятно и требует пояснения. Когда мне было лет одиннадцать, мама повела меня в Кремлевский дворец съездов на «Царскую невесту». Это был, как тогда говорилось, «валютный спектакль» – рассчитанный в основном на иностранных туристов. Начинался он поздно – в восемь вечера. Опера меня захватила, однако мама вынуждена была увести меня, потому что уже подступала полночь, а нам предстояло добираться до дома на метро. До сих пор мама вспоминает иногда, как я противилась, умоляла ее остаться – дослушать оперу до конца. Но не получилось.

Значит, надо сделать так, чтобы получилось в этот раз. Несмотря ни на что. Получив двойную дозу обезболивающего, я прикинула, что на три часа меня хватит, и отправилась в театр. Пока мы прогуливались по фойе, вспоминая тот давний спектакль, я заметила, что мама тревожно смотрит на меня. В тот вечер я начала чуть прихрамывать на левую ногу.

После первой картины в палатах Григория Грязного и его известной арии «Куда ты удаль прежняя девалась?» боль шевельнулась, но снова затихла. Когда раздвинулся занавес и началось второе действие – площадь перед храмом, русский люд, опричники, рыскающие в толпе, меня как громом поразило! Что-то такое, очень похожее снилось мне и не один раз. Бывают сны, которые возвращаются к нам. Один такой сон у меня даже получил название «Хор блаженных».

Во сне я вижу старую Москву. На Красной площади повсюду разожжены костры, возле которых сидят оборванцы-бродяги, я бы сказала современным языком – бомжи. Греются. Но вокруг шастают мрачные опричники и время от времени хватают какого-нибудь бедолагу и, крича «Дело!», тащат в сторону глубокого рва, который находится где-то метрах в пятистах от сидящих. У одного костра сижу и я. В компании со своими бывшими коллегами, старыми друзьями, с которыми рассталась давно. Там же сидит и мой новый знакомый. Опричники приблизились к нашему костру, один из них положил ладонь на плечо сидящего, намереваясь вытащить его из круга. И тут я кричу: «Нет, подождите, не видите, это хор блаженных!» «Докажи!» – кричит другой опричник. И тут я, как это бывает только в снах, возвращаюсь в нашу квартиру, еще с той обстановкой, которая была при жизни дедушки. В огромном шкафу мы хранили небольшой трофейный аккордеон. Я хватаю этот аккордеон, выбегаю на лестничную клетку и сталкиваюсь с соседкой, живущей прямо над нами. Я прошу ее одолжить гитару, но она, глядя мне в глаза, качает головой и цедит: «Нет». Ну, нет, так нет, я снова оказываюсь на площади. Вручаю кому-то аккордеон, откуда-то берутся деревянные ложки, бубны, и вот хор нестройно, но что-то поет, играет. «Ладно, оставь их», – произносит один из опричников, и нас оставляют. Наступает утро, от костров остаются пепелища, люди разбредаются кто куда. Я и тот знакомый незнакомец приближаемся медленно к Спасским воротам Кремля. Из ворот навстречу нам движется верховой. Но он одет совсем не как русский боярин. Одежда его скорее западного образца, это рыцарь в легких доспехах с белым плащом за спиной. Он спешивается и подходит к нам. В руке его крупная медаль, а может, монета. Он разламывает ее пополам и дает одну половину мне, другую – моему спутнику. Одна половина почему-то золотая, другая серебряная. Сон этот повторяется очень часто. Только концовка все время другая. То нас заковывают в цепь, а потом эту цепь разрубают. Сон такой навязчивый, что я даже написала стихи:

И снится тот же сон…

А на площади «крак»! —

Грают вороны,

То ли зрак, то ли мрак —

На все стороны!

Пьет вино звездочет,

Ох, лукавый!

Хор блаженных поет

Песнь державную.

Русский слог,

Цепкий взгляд.

То ли Бог,

То ли сват,

То ли я, то ли ты,

То ли нас нет.

Подают за труды

Не вино – цепь!

А еще и медаль —

Половину,

Ну а ты ушел вдаль,

Cгинул.

Возвращается ночь – судят!

Не сумею помочь

Людям.

Хор блаженных охрип,

Славы

Не заслужит старик бравый

И холодный рассвет

Снова закует меня в цепь.

«Слово»!

А потом звездочет

Смелый

Знак кому подает?

«Дело!»?

Возвращаясь, собственно, к опере – мы сбежали после второго действия. Спина разболелась так, что всю дорогу до дома я буквально проскрипела зубами. Забегая вперед, скажу, что целиком дослушать оперу удалось лишь через год. Ровно четвертого ноября. Сеансы иглоукалывания у доктора Вэя продолжались. Мое любопытство к Китаю возрастало. Например, однажды мы разговорились о чае. О том, насколько «настоящий» китайский чай продают нам здесь, в Москве. И вот что я узнала: в Китае самый знаменитый чай собирают в провинции Юньнань, а название марок чая «Лунцзин» и «Маофэн» – каждый китаец выучивает с детских пеленок. А уж доходит ли чистый чай до наших чашек – вопрос совести поставщиков и торговых работников… Чайных церемоний в Китае отродясь не было, не надо путать с Японией. «Китайские церемонии» – это ритуал, канон поведения чиновников всех рангов по отношению к другим чиновникам, к знати и к простому народу.

В провинции Сычуань, где родился доктор Вэй (кстати, она же – родина великого китайского поэта Ли Бо), есть особый вид чаепития. Специально обученный служащий наливает посетителям обжигающий кипяток из большого металлического чайника с тонким и длинным, почти метровым, носиком. Струя кипятка, выплеснувшаяся из такого носика, может по воздуху преодолевать расстояние от нескольких десятков сантиметров до полутора метров…

Весь мой ближний круг был в курсе моих страданий, о моем плачевном состоянии знали дальние родственники, даже давно забытые одноклассники. В издательском доме все мои коллеги подсовывали мне брошюры с рекламой лечебных кроватей, чудо-средств для физиотерапии, я постоянно получала телефоны гомеопатов, хирургов, экстрасенсов и костоправов из глухих деревень. Я слышала об одной туземной культуре, в которой люди получают поддержку от других, рассказывая о своих страданиях, несчастиях, тяжелом опыте, но не более чем три раза. Эта культура признает, что важно делиться с людьми своим опытом, чтобы высвободить боль, но повторение этой истории более трех раз только удержит человека в положении жертвы. Поэтому теперь я говорила о своей боли только с врачами.

Занятия йогой продолжались, и мой инструктор Вика подмечала, как левая часть тела все больше теряет координацию. Асан, которые я могла осилить, становилось все меньше, но я упорно занималась.

Журнал «Имена», вернее, пилотный номер, был готов. Сколько предшествовало этому событию споров, поздних вечерних обсуждений концепции, макета, названии рубрик да и самого журнала. Ведь он имел шансы называться ЖЗЛ, кстати говоря. Это было чудесное время, когда совместный мозговой штурм в кабинете генерального директора издательского дома был обычным явлением, когда, перебивая друг друга, мы выкрикивали разные предложения, когда одновременно нас осеняла одна и та же идея. Но это время прошло. Наверное, безвозвратно. Об этих вечерах, об этих дискуссиях я ностальгирую. Теперь «высокий» кабинет надежно прикрыт фигурами издателей, а дискуссии, если они и проводятся, проходят без моего участия. Я получаю команду к действию и все.

А тогда в полемике, в спорах и процессе постоянной обработки идей мне вручили журнал «Даша». И это было мое второе «пришествие» в журнал. Вообще за время работы я умудрилась поруководить, кроме неизменной «Лизы», два раза журналом «Даша», два раза журналом «Лиза. Гороскоп», один раз журналом «Сделай паузу», один раз журналом «Имена» и один раз Lisa Style. Теперь у меня осталась только «Лиза», и я грущу по тем временам, когда в жизни было разнообразие, работало несколько коллективов, я все время находилась в драйве, переключалась из одной области или, как говорят, из одного формата на другой. На мой взгляд и по моим ощущениям, это было самое лучшее время. Не потому ли я чувствую себя сегодня в состоянии некоего застоя?

Как все относительно. Меня мучила боль в спине, но я «купалась» в радостном творческом процессе. Правда, в то время совсем перестала спать. Днем, вечером, ночью на меня воздействовали антидепрессанты, чтобы притупить боль и устранить страх перед самой болью. Но спать я уже не могла. Мне удавалось прикорнуть на два-три часа. А потом я снова тупо маршировала по квартире, шагала на степпере, чтобы «расходиться», и снова укладывалась перед стопкой книг и тетрадей. Так я начала первую тетрадь «Дневника боли» – обычный рабочий ежедневник в кожаной обложке. Пролистывая ее сегодня, я диву даюсь, какой объем информации мне удалось усвоить, сколько интересных шагов сделать в профессиональной деятельности. Тогда-то мы защитили перед высоким руководством наш проект «Имена». Но об этом я узнала уже в больнице.

В больнице молоденькая доктор-интерн, грустно глядя на мои свежие снимки компьютерной томографии, вымолвила: «Мы провели консилиум, выход один – операция». «Доктор, – взмолилась я, – давайте испробуем все, что предлагает центр по восстановлению. Не зря же я сюда приехала». «Три недели – срок принятия решения», – сообщила она мне. Был составлен список процедур, которые мне предстояло пройти.

Ночь я переночевала «на ходу» – шагала по длинному унылому коридору отделения невропатологии. Моя соседка-старушка спала беспокойно, часто вскрикивала во сне. Утром я спустилась к киоску печати – прямо на меня смотрел внушительный том. Монография «История Китая. С древности до наших дней». Автор Рейн Крюгер. С «драгоценной» книгой в одной руке и чемоданом – в другой я переехала в отделение травмы, где для меня подготовили одноместную палату. В коридоре мне встретился уже не очень молодой мужчина в спортивном костюме. Засмотревшись на увесистый том в моей руке, он удивился: «Вы этим интересуетесь?» «Да», – с жаром ответила я. И тут он вдруг по-петушиному, высоким фальцетом выкрикнул фразу… по-китайски. Я обомлела. «Это значит “Да здравствует коммунистическая партия Китая!”, – перевел мне востоковед Женя.

Нити наших судеб согласно представлениям древних греков плетут три мойры – Клото, Лахесис и Атропа. Первая, в образе прядущей женщины, олицетворяет собой неуклонное и спокойное действие судьбы, вторая – ее случайности, третья – неотвратимость ее решений. Так что судьба неотвратимо двигала меня в сторону китайской цивилизации, подселив в соседней палате синолога. По вечерам после процедур мы уединялись в конце коридора под ветвями огромных комнатных деревьев, и Женя посвящал меня в тонкости истории.

А я вспоминаю детство. В мои пять-шесть лет самым страшным наказанием для меня было услышать: «Вот отдадим тебя в интернат». В своем детском воображении я представляла себе детский дом. На самом же деле в семье серьезно обсуждалась идея отдать меня в интернат с углубленным изучением китайского языка. Интернат находился за городом, домой дети приезжали только на выходные. Но или семья не захотела со мной расставаться, или градус отношений СССР – Китай в тот момент опустился много ниже нуля, только идея выучить меня китайскому языку с младых ногтей как-то сама по себе растворилась.

Еще я помню рассказы мамы: она росла в «доме военных» в пятидесятых годах на Хорошевском шоссе. Все друг друга знали, дружили семьями. За стенкой жил одноклассник мамы, ее друг Генка. Он по окончании школы поступил в Институт восточных языков и стал переводчиком с китайского.

Так что слова «Китай» и «китайское» в моем сознании связаны с позитивом гораздо больше, нежели с негативом. Это потом в нашу жизнь вошел китайский ширпотреб… Кстати, в китайском павильоне на ВВЦ продаются тонкие легкие платья с широкими рукавами, более похожие на японские кимоно, чем на традиционные китайские ципао, – отличная домашняя одежда для лета. Туда же послал меня доктор Вэй за очередным лекарством. Его записка к некоему Чжа хранится у меня до сих пор. Чжа выдал мне яркую коробку с капсулами, которые следовало принимать, запивая обычной водой. По мнению доктора Вэй, чьи сеансы иглоукалывания, к сожалению, не возымели никакого действия, новое лекарство должно было меня поднять на ноги. Однако не получилось.

Открыв в «травме» (так мы, пациенты, называли отделение травматологии) увесистый том о Китае, я впервые попыталась мыслить структурно – брать картинку фрагментами, которые составляли единое целое – огромную необъятную историческую реальность, имя которой «китайская цивилизация».

Монографию я начала читать не по порядку, а с правления последнего императора Пу И, о котором снял свой известный фильм режиссер Бертолуччи. Потом принялась изучать эпоху Циньской династии, начиная с императора Цинь Шихуан-ди, который правил в III веке до н. э., кто первым объединил китайские государства «под одним небом» и начал строить Великую Китайскую стену. Кстати, ту стену, которой любуются сегодня туристы со всего света, принимая ее за древнее сооружение, перестроили при императоре династии Мин Юнлэ в XV веке н. э. Когда я открывала монографию, боль переставала существовать. Я прочитала эту книгу дважды – сначала взахлеб, а потом медленно – страницу за страницей. Непонятное мне растолковывал сосед-китаист Женя.

– Удивительно! – восклицала я. – Наши предки бегали в шкурах по лесам, а в Китае уже были изобретены компас, колесницы и развита письменность.

– А вы знаете, что настоящий китайский компас не такой, как все?

– Как это? – не поняла я.

– По-китайски компас – стрелка, указывающая на ЮГ! У нас стрелка указывает на север. У них другая пространственная ориентация, и это китайская специфика. Для китайцев Китай – не Восток, а Центр! Древние китайцы представляли Землю в виде панциря черепахи – квадрата, поделенного на девять сегментов. Небо над черепахой изображалось в виде круга. Если наложить проекцию круга на квадрат, то получится Срединное государство, где все под небесами. Все земли и страны за пределами проекции круга – чужеземные И если Китай – Чжун-го – центр, то весь остальной мир является окраиной. «Го» переводится как «государство».

– Значит, Россия и Америка – окраины Китая? – развеселилась я.

– Не совсем так. О, я вижу, вы купили прекрасную книгу Девятова «Китайская специфика»! Давайте посмотрим, вот и карта «по-китайски» – вверху юг, внизу север. Смотрите – вот государства, которые образуют «ближний круг», – Страна восходящего солнца – Япония, Страна утренней свежести – Корея, Умиротворенный юг – Вьетнам, Цветущее государство – Таиланд. Далее следуют Бирма, Индия, Тибет, Туркестан с такими же красивыми поэтичными названиями и Древняя страна заходящей предрассветной луны, она же Темная старина – Монголия…

– Как красиво все звучит, – вырвалось у меня, – но где весь прочий мир?

– За ближними странами по орбите «дальнего круга» следуют страны, населенные чужеродными народами. Слева от центра живут янгуй – «заморские черти» – Страна выдающегося таланта – Великобритания, за ней – Государство логики закона – Франция, Государство нравственного примера – Германия и Прекрасное государство, угадайте какое? Правильно – Америка. А вот справа от центра на дальней сухопутной окраине живут народы под общим названием «обращенные в себя» – «хуйцзу» – мусульмане. Здесь же и Государство неожиданностей (или затягивания и мгновенных перемен) – Э-го – Россия.

– Не шутите! Неужели они так нас называют? – поразилась я. – Государство неожиданностей? Воистину мудр тот, кто так определил суть нашей страны.

Женя с его потрясающим знанием особенностей древнего и современного Китая занимал меня беседами, как правило, после ужина, когда движение по коридору затихало, только старичок тренировал больную ногу, постукивая костылем. Он, между прочим, ни разу не сбился и не отказался от своего вечернего моциона – ровно десять минут по коридору туда-сюда. Если бы Женя не спал, так же, как я, и мог бы продолжать свои рассказы, как Шехерезада, по ночам, было бы совсем хорошо. Но Женя готовился к выписке, спал отлично, и ночью мне ничего не оставалось делать как заваривать бесчисленное количество чашек чая и маршировать по палате, чтобы не очень сильно болела нога. Иногда я выскальзывала в больничный затемненный коридор и на первых порах пугала дежурную ночную сестру. Но потом все привыкли к моей беспокойной фигуре, меряющей шагами коридор, и даже перестали замечать.

«В жизни столько пустых поводов для огорчений – не так кто-то что-то сказал, не так сделал, куда-то не позвали, что-то не дали, но все это ерунда…» – размышляла я, глядя на крюк над своей головой, подвешенный на раме над кроватью. Крюк предназначался для пациентов с травмой, которые могли бы, зацепившись за него, подняться с кровати. Но даже этой возможности я была лишена, так как могла лежать только на животе. Меня навещали, и визитеров я принимала в томной позе, лежа на боку, подперев кулаком голову.

Помню, подруга Света, ворвавшись с «воли» в больничную палату, в тишину кремовых стен, где предположительно вас должно охватить умиротворение, посидев минут пять, сказала: «Я тоже хочу полежать в больнице. Здесь так хорошо». «Боже упаси!» – сказала я тогда Свете, воюющей, как всегда, с двумя мобильниками и очень важными клиентами на проводе. В подарок, чтобы я не скучала, Света привезла мне фотоальбом и рамочку в цвет больничных стен. На подарках был размещен гербарий – и в воздухе повеяло ботаническим садом. «Это, чтобы ты сделала фото, когда поправишься и будешь снова здоровой и сильной», – пожелала мне Света. Пустую рамочку я поставила на тумбочку, и она радовала меня все оставшееся в «Травме» время.

Еще ночами я продолжала заполнять свой «Дневник боли». Иногда записывала для себя совсем неожиданные вещи. Вспомнились строки поэта Уильяма Вордсворта: «Нас манит суеты избитый путь, проходит жизнь за выгодой в погоне…» А написал он это в 1888 году. Что бы он подумал о сегодняшнем мире! Мы словно испытываем отвращение к состоянию «быть наедине с собой», бежим от него. Если мы не работаем, то занимаем себя чтением журналов, разгадыванием кроссвордов, плаванием в интернет-водах и, конечно, просмотром телепередач. Если у нас нет ничем не занятого времени, мы обязательно должны его заполнить совершенно бесполезными делами. А если прибавить всеобщую озабоченность быть «в зоне доступа сети» в течение двадцати четырех часов в сутки всю неделю… Жизнь стала мультимедийной, яркой. А наша внутренняя тишина, которая придает жизни смысл и глубину, проявляется все реже. Поэтому наша жизнь и напоминает порой «мышиный вальс». Находясь в больнице, как ни странно, я очень часто оказывалась один на один со своей внутренней тишиной и пыталась ее слушать. Это было не так просто, но я научилась распознавать ее по особым признакам. Я включала MP3-плеер, слушала Моцарта и медленно «стирала» все, что находилось в пределах видимости и слышимости. А потом настраивалась на музыку. А музыка вела меня к собственному миру. К внутреннему голосу. К самой себе. В дневнике я часто планировала какое-нибудь новое занятие, обозначив для себя отправным пунктом «когда это все закончится». Я была уверена, что боль когда-нибудь закончится. Иначе и быть не может. Для карьерной книги я делала выписки из деловых газет, журналов, запоем читала книги с рецептами успеха известных бизнесменов. Я не знала, когда, но верила, что наступит день, и я тоже поделюсь с каким-нибудь уважаемым интервьюером своим рецептом.

Но поделиться рецептом могу прямо сейчас, не дожидаясь интервьюера, в этой книге. Каждый день должно присутствовать пусть хотя бы одно острое мгновение счастья. Даже если ждут неприятные дела, где-то в этом ворохе неприятностей есть одно дело, которое наверняка вдохновит. Может, это фильм или книга, которые ждут вас по окончании рутинного рабочего дня. А может, это удивительной формы облако, которое вы увидели из окна маршрутки. Искренняя улыбка прохожего, запах любимого кофе, sms-ка от подруги… Сконцентрируйтесь на ощущении счастья. Если хотите – запишите это приятное переживание на узкой полоске бумаги. А в один из дней соберите ворох «приятных воспоминаний», нанизав их на нить наподобие бус, и перебирайте в дни, когда на душе не очень светло. Пополняйте свою коллекцию «бусин», начинайте новую. Придумайте что-нибудь, что не даст моментам счастья уплыть в глубины вашего сознания.

А еще вот какое наблюдение: счастье не купишь ни за какие деньги, точно так же, как они не приносят хорошее здоровье. Когда возникают проблемы с деньгами или со здоровьем, почти ни о чем другом рассуждать невозможно. Когда эти проблемы отсутствуют, то о них совсем не думаешь. Вклад, который деньги и здоровье вносят в уровень счастья, описывается, как правило, в негативных представлениях, а их отсутствие приносит больше несчастья. Мы транжирим здоровье, воспринимая его наличие как само собой разумеющееся. И только проблемы с ним заставляют нас сожалеть о том, как мы были беспечны.

Сколько поездок – уже утвержденных, одобренных и подкрепленных въездными визами соответствующих стран – я пропустила только потому, что «сорвала» спину и была не в состоянии просто выдержать перелет? Прага, Лондон, Дублин, Стамбул, Берлин – список можно продолжать…

Я чувствовала, что в больнице все шло как-то не так. Все процедуры – массажи, лечебная физкультура, физиотерапия лишь притупляли острую боль. И в это «свободное» время я могла сидеть по полчаса у компьютера, переписываясь с Олегом, ответственным редактором журнала «Имена». В этот раз мы уже готовили полноценный первый номер, который должен был выйти в свет в декабре.

Ночью же я написала короткое письмо менеджеру по связям с общественностью одного крупного издательского дома, прикрепив к письму синопсис книги. Имя и адрес Артура, так его звали, мне оставила Светлана, моя подруга. Артур перезвонил мне на следующий день. Он пообещал передать синопсис в дирекцию спецпроектов, заверив при этом, что все очень интересно и проблем не будет. Узнав о моем местонахождении и плачевном состоянии, он пришел в необычайное волнение:

– А вы знаете, моя бабушка перенесла операцию на позвоночнике, но у нее до сих пор проблемы. А у знакомой маму оперировали, так она не встала, лежит… Вы не соглашайтесь на операцию, обещайте мне. Столько примеров… Последствия невозможно предугадать.

Успокоил, ничего не скажешь. Зато перспектива составить сборник из имеющихся статей о карьере и написать серию книг о карьере – карьера, офисные войны, фактор здоровья, дресс-код – меня очень вдохновила. Появилась цель. Не все же о больной спине бубнить. Скажу, что из этого проекта были опубликованы только две книги – «Карьера» и «Офис. Стратегия выживания». Третья, уже написанная, так и осталась у меня в компьютере. Но я надеюсь, что она увидит свет.

Отрадой для меня оставались вечера с Женей.

– Как вы думаете, помнят ли китайцы, что Харбин – русский город? – как-то поинтересовалась я.

– Нет, из личного опыта могу сказать, что не помнят. Вернее, говорят, что в Харбине когда-то жили русские, но и только. Скажу вам больше – Далянь и находящийся рядом с ним Люйшунь – города именно РУССКОЙ славы. Города Дальний и Порт-Артур соответственно.

– Порт-Артур! Морское сражение в русско-японской войне! И это теперь Люйшунь?

Женя позволил себе снисходительно усмехнуться:

– На Дальнем Востоке России, как в Царстве Польском и на Кавказе, было наместничество, и резиденция наместника русского царя долгие годы была не во Владивостоке, а в Дальнем. Из боевой летописи защиты морских крепостей порт-артурская эпопея сравнима лишь с обороной Севастополя. Порт-Артур около года держался совершенно отрезанным японцами от основных русских сил. Многие осуждают адмиралов за преждевременную сдачу крепости японцам, но это спасло много жизней. А вот город Дальний, как и Харбин, был основан при строительстве Китайско-Восточной железной дороги в одна тысяча девятьсот девяносто восьмом году русскими. КВЖД – часть Транссибирской магистрали связывала Читу с Владивостоком. Город Дальний был крайним форпостом российской и советской империи на Тихом океане. Железная дорога, военно-морская база и коммерческий порт в Дальнем лишь в 1950–1952 годах были переданы Сталиным китайцам. Сейчас вся память о русских старательно вытеснена. Площадь Сталина была переименована, а памятник советским воинам-освободителям Даляна от японских оккупантов перенесен с главной площади на дальнее кладбище. Зато японский огромный обелиск на господствующей над Люйшунем горе никто и никуда не переносил. О том, что Харбин и Дальний основали русские, мало кто помнит.

Через два дня Женя выписался из больницы. Мы не успели попрощаться – меня спешно вызвали на процедуры. Даже телефонами не обменялись. Женя ушел из моей жизни так же «многозначительно», как и Саша Белоконь. Была ли в этом некая предопределенность?

На занятиях лечебной физкультурой левая нога двигалась с трудом, а о наклонах не было и речи. Мой инструктор по йоге Вика подбадривала меня по телефону, она же предложила (после того, как меня выпишут из больницы) перенести наши занятия в бассейн. Есть, мол, у нее знакомый тренер, он прекрасно справляется с такими страдальцами, как я. Для мотивации Вика купила качественные очки для плавания, которыми я пользуюсь до сих пор.

Близилась к концу моя третья неделя лечения. Я бы не сказала, что сильно продвинулась вперед. Лежа под капельницей, я давала поручения по работе, мама привозила мне гору документов на подпись. Заместителей ни в одном из четырех журналов я не имела. Зато коллективы во всех редакциях были подобраны так, что каждый сотрудник сознавал ответственность за свою работу и за журнал в целом. Так что мы не сорвали ни одну сдачу, ни один номер.

Помню одну ночь. Ноябрь в тот год был бесснежным и сухим. За окном моей палаты был виден еще один корпус клиники, справа кусочек шоссе, за ним простирался лес. Прямо под окнами – квадрат сквера, который по диагонали пересекала тропинка, протоптанная пешеходами. Той ночью я заварила чай и встала у окна. И вдруг пошел снег. Это было так торжественно. Коротко тренькнул телефон – это коллега из «дружественной редакции» поздно возвращалась из гостей и решила мне на волне хорошего настроения написать веселую sms-ку. Сквер под окнами вскоре стал похож на белую скатерть со столовыми приборами – скамейками и бокалами на тонких ножках – деревьями. Негатив и позитив, черное и белое. Излюбленная тема каллиграфов Китая. Занесенные снегом вершины, террасы, беседки – все под легким покрывалом снега. И бамбук в снегу – мужественно противостоящий всем невзгодам холодной поры. Это я, тот самый несгибаемый, живучий бамбук.

Я открыла окно. Два часа ночи. Город объят, как сном, тишиной. Абсолютная тишина, которая бывает только в те дни, когда падает первый снег. И мы так редко замечаем эти мгновения. Как пел Визбор: «Мы смотрели телевизор, а за окнами шел снег». Жаль, что никто сейчас не видит этой красоты.

Китайский поэт Шэнь Юэ, созерцая снег, написал следующие строки:

Воспеваю избыток снега

Дворик тенистый белыми убран цветами,

Возле ступеней вьюга траву замела.

С яшмовой башни падают белые хлопья,

Зелень вершины

наполовину бела…

И я снова задумалась: конечно, в «прошлой жизни», до болезни, бывали дни, когда я здоровая и оттого счастливая радовалась снежинкам, морозу, приближающемуся Новому году. Когда я вижу первый снег, у меня в голове звучит танец снежинок из балета «Щелкунчик». Или заученная с первого курса института фраза из сказки Frau Holle. Почему, думалось мне в который раз, почему раньше я не догадывалась о той остроте впечатлений, не делилась ими с друзьями, отмахивалась от такого чуда. Все на бегу. Как бы я сейчас сбежала вниз, скатала колючий снежок. Как горько осознавать, что много-много зим прошли почти незаметно. С такими мыслями я выскользнула в коридор и снова принялась его мерить шагами. Да, Новый год приближался. Хотя был только конец ноября, ожидание праздника витало в воздухе. Утром в коридоре отделения шустрые сестры развешивали мишуру и шары, украшали маленькую елочку. В центре реабилитации, куда я с утра направилась на процедуры, за ночь установили большую ель. Рабочие растягивали по всем стенам толстые как тросы пластиковые шланги гирлянд, которые при включении переливались всеми цветами радуги. В воздухе царило предпраздничное оживление.

Когда я писала книгу «Арена», а начинала я ее писать в зной в городе Бердянске несколько лет назад, соседи по лестничной клетке без конца заводили шлягер группы «Авария» – «Ждать уже недолго, скоро будет елка». Они так «загипнотизировали» меня, что эту книгу я начала со слов: «Больше всего на свете Алиса любила Новый год…» И вот в предновогодние дни у меня всплывает в памяти тот эпизод – приморский город, плавящийся в жаре, я только что вернулась с пляжа, а за окном – новогодняя песня, в тетрадке описание новогодней Москвы…

Я очень люблю Новый год. Думаю, на свете мало людей, которые не любят этот праздник. С ним связано столько воспоминаний… Кто-то помнит себя еще в шапке с накрахмаленными заячьими ушами, кто-то был снежинкой, некоторые счастливицы Снегурочкой.

Я тоже была Снегурочкой в школе, в восьмом классе. Ставилась часть пьесы «Двенадцать месяцев», еще какие-то фрагменты из сказок силами пятиклассников. А Снегурочка и Дед Мороз конферировали. Нам с парнишкой из десятого класса, который изображал Деда Мороза, повезло – в школе в основном учились дети сотрудников Киностудии имени Горького, поэтому родители расстарались и из костюмерной киностудии привезли сундук с дивным платьем для Снегурочки в русском стиле и роскошной шубой для Деда Мороза. Конферировали мы с Дедом Морозом часов пять без передышки – представление посмотрели все – от первого до восьмого класса. На последнем Дед Мороз взвыл: «Отпусти меня, сил уже нет», и я отдувалась перед старшеклассниками за дедушку сама.

Почему эта история столетней давности возникла сейчас, когда я шла к терминалу водных процедур в центре реабилитации? Не потому ли, что Снегурочка под елкой так похожа на меня, ту давнюю школьницу?

Сердобольные медсестры из отделения физиотерапии предложили мне «подпольно» воспользоваться еще парой аппаратов. Я была готова на все, только бы произошло «чудесное исцеление». Любая «соломинка» казалась мне надежным средством излечиться. На Востоке все воспринимается как относительное. Ничто на сто процентов не может быть плохим или хорошим. Нож в руках хирурга исцеляет, но может и убить. Зло заключено не в самом ноже, а намерении того, кто его держит. Вот почему даосский символ представляет собой круг, разделенный на черную и белую части, причем в черной части присутствует маленький белый кружок, и наоборот. Даосская философия – учение о том, как извлекать уроки из наблюдений за окружающим миром. Выносливость – китайский иероглиф – состоит из двух частей: сверху сердце, а под ним нож. Мое сердце разрывалось от боли, которая «ползла» жгучей змеей из позвоночника, но я стискивала зубы и старалась сделать что-то отвлекающее, нужное, полезное, чтобы занять свой мозг мыслями, далекими от удара ножа в сердце. Нож, разящий сердце, – символ многих «болящих».

Где-то там, «на воле», в моем любимом Большом театре каждый день торжественно раздвигался бархатный зеленый, шитый золотом занавес, голос руководителя пресс-службы Большого Кати Новиковой в записи предупреждал зрителей о необходимости отключить мобильные телефоны. Там танцевали мои любимые артисты, которым я очень симпатизировала. С некоторыми мы познакомились на съемках для журнала «Лиза», а потом наше знакомство развивалось – с кем-то больше, с кем-то меньше. Большой театр – целебное место для моей души.

Как мне помогла книга великой балерины Екатерины Максимовой! Я бережно храню ее с автографом: «Кире с пожеланием счастья».

Я часто видела Максимову в театре в фойе или зрительном зале на спектаклях, в которых танцевали ее ученицы. В антракте, когда Екатерина Сергеевна, тяжело опираясь на палку, стояла в фойе, окруженная друзьями или коллегами, публика почтительно «обтекала» ее.

Вот что писала великая балерина в книге: «Травма многое изменила в жизни, изменила меня саму. Во мне появилось новое, незнакомое прежде чувство, что каждая секунда должна быть прожита – нельзя ждать! После травмы я осознала, что такое может произойти в любой момент. Я поняла, что завтра у меня нет, просто нет этого завтра – каждый вечер я могу лечь спать, а утром уже не встать».

Я подписываюсь под каждым словом. Те, кто побывал в тисках боли, ценят жизнь, каждое ее проявление. У нас немного иной фокус. Зачем тратить свой дар, каким бы маленьким он ни был, но дар есть в каждом человеке, на мелочь, пафос, обиды.

Обиделась – отойди и начни все заново. Интриги – вспомни древнюю индейскую поговорку: «Сядь на берег реки и жди, пока труп врага проплывет мимо». Вокруг серые тупоголовые выскочки, непрофессионалы – так пожалей их. Это им приходится выжимать из себя все, чтобы понять то, что профи делает играючи. Кажется, что тебя недооценивают? Ну так не дави на пафос. Начни в стороне свой проект, вложи в него свои лучшие качества, особенно из тех, что недооценивают.

Итак, возвращаемся к новогодней ели в центре реабилитации. До Нового года оставались три недели. У меня заканчивались назначенные процедуры. Завтра – выписка. Прогресс – 0,5 %. Врач качает головой: «К сожалению, ничего не вышло, я настоятельно рекомендую операцию». Через день после выписки я вышла на работу.

Близился Новый год. Сосед по квартире помог установить елку. Я, натужно улыбаясь, обматывала ее электрической гирляндой, делая вид, что у меня все прекрасно. Доставала из коробки хрупкие игрушки. Вспоминала, как год назад наряжала елку под звуки фильма «Ирония судьбы». Это наша традиция. Включать фильм и, практически зная все реплики из фильма наизусть, наряжать елку. А еще одна приятная традиция – 31 декабря вечером отправляться на спектакль «Щелкунчик» в Большой театр. Каждый Новый год, 31 декабря Николай Цискаридзе, принц, выводил Елену Андриенко – исполнительницу роли Маши, на сцену. (Последние два года Николай танцует со своей ученицей Ниной Воронцовой.) Но тогда мне было совсем не до «Щелкунчика». Я с любовью развесила старые милые игрушки. Каждый год мы покупаем одну новую игрушку ручной работы. В коробке хранятся игрушки времен детства моего дяди – с тридцать шестого года. Есть игрушки мамы, есть мои. Например, чудесные пуанты или серебряные коньки…

«Неужели я когда-нибудь встану на коньки», – думалось мне под перезвон хрупких шаров, ведь раньше по традиции я все новогодние каникулы проводила на катке.

Недавно в конце сезона Большого театра я рассказала пожилой американке, пианистке из Нью-Йорка, что для меня Новый год наступает не с боем курантов, а здесь, в театре. Американская дама понимающе кивнула, промолвив: «Ах! Я могу себе это представить! Это должно быть очень красиво!» А я подумала: «Нет, этого представить нельзя. Как можно описать суету московских улиц вечером 31 декабря? Приподнятое настроение, царящее над городом? Когда в театр дамы и господа одеваются во все самое нарядное и элегантное, иногда даже перебарщивают – перья, мех, высокие шпильки, шелк, атлас, бархат, платья в пол. Праздник начинается, как водится, с вешалки. Дамы и господа с блестящими от предвкушения праздника глазами, нарядные, как куклы, дети, звонкие голоса в буфете, смех в фойе. И везде – улыбки, улыбки, улыбки… Вот это – настоящий Новый год».

В ту новогоднюю ночь я смогла лишь поднять бокал за наступающий Новый год под скомороший визг с телеэкрана и сразу легла. С позиции «лежа» переключила телевизор на канал «Культура» и попала на давний концерт Элвиса Пресли. Когда певец запел известную «My way», меня проняло. Я выключила телевизор, достала диск Элвиса, запрограммировала эту песню на повтор и, прокручивая ее снова и снова, жалела себя. Мне было жаль впустую потраченных дней, меня мучила боль и ощущение беспомощности. В тот момент мне хотелось открыть окно и заглянуть в глубины бездны с высоты седьмого этажа – я уже не хотела жить. Ведь мне стало еще хуже – хуже, чем было до больницы, а если так, то зачем такое существование?

Новогодние каникулы слились в одно непрерывное ощущение боли. Пятого января в ЦЭЛТе принимала дежурный невропатолог. К ней я и рванула. Как мне с ней повезло! Нина Константиновна сразу же оценила ситуацию и мастерски сделала блокаду в область позвоночника, которая впервые помогла по-настоящему. Кроме того, от врача исходила такая волна позитива! Врач пообещала, что мы сможем обойтись без операции. И каждую неделю, как наркоман, я летела на другой конец Москвы в ЦЭЛТ, чтобы сделать блокаду. Врач каждый раз колдовала над составом «коктейля» из лекарств – что-то отменить, что-то докупить, гомеопатия, антидепрессанты… Нина Константиновна верила, что я выкарабкаюсь без операции. А я уже нет. Во мне что-то сломалось.

И когда мне сказали, что в одной уважаемой клинике, где лечатся спортсмены от тяжких травм, пробуют новый метод – вапоризацию – я срочно побежала к хирургу, которого мне рекомендовал наш хороший знакомый. На горизонте маячила Прага, куда я должна была попасть на обучение новой издательской программе. Наш журнал первым переводился на новую систему, поэтому в офис чешской «Лизы» (в Чехии она издается как Katka) мы собирались ехать группой – старший дизайнер, редактор и я. В клинике меня приняли быстро, назвали сумму, причем попросили привезти ее наличными. За день до операции я с трудом бегала по раскисшему снегу – наступила внезапная оттепель – и проклинала того, кто придумал разместить лаборатории в разных корпусах. В каждом корпусе нужно было натягивать бахилы, а это мне давалось с огромной болью. И вот наступил день «Ч». Я в палате, явно наспех переоборудованной из кладовки. Первым меня навестил анестезиолог, затем хирург, еще несколько дней назад эффектно демонстрировавший мне метод вапоризации в своем навороченном ноутбуке. Тогда он действовал и выглядел как фокусник, достающий из шляпы кролика. В этот раз хирург был строг и серьезен. Однако осведомился, бегло просматривая бумаги, не могли бы мы разместить его статью в журнале «Лиза». Ответив шаблонной фразой: «Если будет интересно и полезно для читателей, разместим», я улеглась на каталку, и меня повезли.

Лежа на спине и морщась от боли, я считала плафоны на потолке, пролетающие над головой. По крайней мере, мне так казалось, что они пролетали. Дальше – операционный стол с подогревом – наркоз – темнота.

Потом взрыв боли, с криком: «Больно!» я прихожу в себя – вокруг люди в белых халатах, масках и шапочках с зайчиками (отделение-то, куда я попала, – детское). Нахожу глазами хирурга и еще раз говорю: «Больно!» Он кивает анестезиологу, тот что-то добавляет в капельницу, и я снова проваливаюсь в темноту.

Окончательно в себя я пришла уже в больничной палате. Улыбаюсь – я лежу на спине, и она не болит! Хирурга я больше не видела. Забежал интерн, осведомился о состоянии после операции, вручил бумагу – выписку из больницы о проведенной операции, сообщил, что к вечеру я могу отправляться домой.

В качестве исключения кто-то из сестер позвонил на пост и попросил пропустить нашу машину, чтобы я могла выйти из корпуса и завалиться прямо на заднее сиденье. Одеваясь, сканировала себя и ликовала – спина не болела.

Итак, я дома. Лежу на спине! Читаю детектив. Звонки, звонки – как, как прошло, болит? Радостно кричу в ответ: «Все отлично, ничего не болит, завтра на работу!»

Неужели победа? Неужели я свободна? На следующий день привезли паспорт – стоит шенгенская виза, лечу в Прагу.

А вот и еще хорошие новости – журнал «Имена» поступил в продажу, и есть результаты. Раскупается хорошо, значит, приняли журнал! Позвонила тренер Вика – я подтверждаю, да, скоро встретимся, продолжим занятия. Настроение у меня отличное, мне так легко, так хорошо.

Прошла неделя. К этому времени боль не только вернулась, но стала еще сильнее, а на ногу я просто не могла наступать. Я с плачем приезжала домой и не могла даже снять сапоги. Однажды ночью я проснулась от дикой, просто нечеловеческой боли. Врач-невропатолог, к которой я обратилась за помощью, была недовольна – ведь я согласилась на операцию без ее «благословения», и теперь она не могла ничего сделать для меня.

Новый снимок показал, что тот самый хирург-новатор что-то «напортачил». Нужна новая операция. Причем срочно. Еще три дня я работала, на совещаниях стояла, потому что не могла сидеть. Удивительно, что выражение моего лица было спокойно, даже безмятежно. «Удивляюсь, как ты можешь? – спрашивала коллега. – Ты же говоришь, что болит, а лицо как у Будды». А меня волновал вопрос: «Как же я в Прагу полечу, новую издательскую систему как буду осваивать?» Удивляюсь до сих пор – позвоночник разваливался, а я переживала о такой ерунде. Может, это была защитная реакция?

Или я просто сумела хотя бы немного возвыситься над отчаянием? Виктор Франкл, узник фашистского концлагеря, описал, как он и другие смогли найти смысл жизни, проживая каждый день в невероятных мучениях. И если Виктору Франклу это удалось и он смог даже испытать любовь в самых ужасных условиях, то я просто была обязана поверить в то, что смогу найти мужество пройти через свои страдания.

Я написала тому хирургу длинное sms, он ответил. Полночи мы переписывались: я – о том, что мне снова предстоит операция и приговоре нейрохирурга Андрея Аркадьевича из ЦЭЛТа; он – о новом методе, о статистике, о том, что все, что произошло со мной после операции, – нетипично. Что я по статистике попала в 0,1 % неудачного исхода.

Не прошло месяца после первой операции, как я уже ехала в ЦЭЛТ – опять на операцию. Отделение хирургии, палата на двоих. Моя соседка – пожилая женщина сидит на кровати, переживает. Ее поддерживает дочь – что-то успокаивающее рассказывает, держит за руку. А мне двухместная палата – смерть! Я не могу ни лежать, ни стоять. Только ходить – боль ощущается при ходьбе слабее. Но не буду же мелькать перед глазами соседки. Ухожу в ванную. Боль настолько велика, что я хватаюсь за держатель полотенец и он, не выдержав, срывается со стены вместе с «мясом» – с шурупами и кусочками цемента.

Выхожу в коридор. Хожу туда-сюда, но чувствую, что мешаюсь под ногами. Утро, по коридору снуют сестры, врачи, пациенты, лаборанты. Выхожу на лестничную площадку, меня корежит от боли. По лестнице спускается мой врач, нейрохирург. «Вы что здесь делаете?» – невозмутимо осведомился он. «Болит», – проскрипела я. «Так. Пойдем со мной». Мы идем в процедурный кабинет, где сестра вкалывает очень сильное обезболивающее. Скорее бы наступило завтра. Ночью я не спала – ходила по палате. Соседка, к моему счастью, уже в реанимации, так что палата в моем распоряжении. Так я встретила мутный рассвет – на ходу. Еще несколько часов, и я смогу, наконец, поспать – так я думаю о наркозе. И вот я снова на каталке, только теперь я считаю плитки пола, так как даже на каталке не могу лежать на спине. Колеса скрипят и крутятся, меня завозят в грузовой лифт. Снова операционный стол.

– Вы чего это кряхтите? – удивляется бородатый анестезиолог.

– Больно, очень больно, – сообщаю ему.

Он кивает, что-то подкручивает в сложной системе шлангов с анестезией.

Последнее воспоминание – глаза хирурга Андрея Аркадьевича над белой маской, его «потусторонний» взгляд. На этом я отключилась. Этот взгляд настолько запал мне в душу, что впоследствии я серьезно обдумывала сюжет мистического романа, где во время операции душа вылетает из тела и общается с хирургом посредством электронного письма на одном из аппаратов. В конце концов, путем искусных переговоров хирургу удается вернуть душу назад. Но роман так и остался лишь в виде замысла.

Помню, что будили меня уже в реанимации, просили пошевелить ногой. Пошевелила. Нога работала. «Не калека!» – накатила волна радости. В пять утра я потянулась за мобильным телефоном, который принесли из палаты, и стала рассылать sms всем знакомым и друзьям. Я писала, что мне сделали операцию и что все прошло нормально.

Прошли недели. В Москве в тот год установилась необычайно теплая для этого месяца погода. Деревья зазеленели в начале апреля. Я ехала на последнюю перевязку. И вдруг пошел снег. Хирург Андрей Аркадьевич подошел к окну, несколько минут понаблюдал за полетом снежинок и как-то грустно вздохнул: «Говорят, в Питере есть ресторан, где каждую ночь встречают Новый год».

«Это у меня начался Новый год, – подумалось мне. – Это я должна устроить грандиозное празднование. Я жива, по-прежнему могу ходить, бегать, со временем заниматься спортом. С Новым годом!»

Белград

А через месяц я полетела в Белград, чтобы из него отправиться в Черногорию. Загадочный город в бывшей Югославии – стране, разрубленной на куски – Сербию, Хорватию, Черногорию, Словению и так далее. Я летела к приятелям, пригласившим меня погостить в Белграде и вызвавшимся сопроводить в короткой поездке в Черногорию – на реабилитацию. В тот мой приезд я познакомилась с Ясминой Михайлович. Начну с книги «Парижский поцелуй». Год назад, летом, гостя у тех самых белградских приятелей, я начала ее читать за два часа до отъезда в аэропорт. Книга меня увлекла настолько, что я сразу же ее заказала в Москве и прочитала залпом. Потом еще раз, более вдумчиво.

Ясмина Михайлович – супруга тогда еще здравствовавшего известного писателя Милорада Павича. Ясмина – молодая, энергичная, мудрая. В свои тридцать два она влюбила в себя мэтра, старше ее на тридцать один год, чьи произведения изучала еще в школе. Они прожили долго и счастливо – семнадцать лет безоблачного брака. О Ясмине можно рассказывать много, что я и сделаю чуть позже.

В Белграде было очень тепло, от своей квартиры на Дорчоле – старом еврейском квартале, историческом центре Белграда, Ясмина, кажется, пришла пешком.

Мы пригласили Ясмину на обед в ресторан в «Силиконовой долине» – так иронично белградцы прозвали улицу, известную своими гламурными заведениями, бутиками и тусующимися там пафосными барышнями с закаченными силиконом губами и прочими частями тела. Ясмина пришла в светлом шелковом костюме. Пунцовая помада, пунцовый лак на ногтях, стрижка под пажа. Говорит быстро, жестикулирует выразительно. Очень внимательно прослушала мой отчет о визите в Париж «по следам книги „Парижский поцелуй“. Вспомнила, как она работала над этой книгой, как бросала друзей прямо посреди обеда или вечеринки и бежала домой, чтобы написать очередной пассаж книги. Потом разговор перешел на более общие предметы, перескочил на мою недавнюю болезнь. Тут-то Ясмина и упомянула, что Милорад страшно мучается болями в спине. Я встрепенулась. „Где болит“? Невероятное совпадение – Павич страдал теми же болями в пояснице, в левой части спины, что и я. Только у Милорада больное сердце, и скоро ему исполнится восемьдесят лет. С этого дня мой лексикон обогатился словом kicma („кичма“), что значит „спина, позвоночник“. Позабыв обо всем, я выкладываю Ясмине все, что пережила за этот год, перечисляю все процедуры, спрашиваю о тех или иных симптомах. Ясмина бледнеет – до встречи со мной ситуация казалась ей более простой. Что ужасно – в Белграде нет клиник, где делают операции эндоскопическим путем, как сделали мне. Оперируют по-прежнему открытым способом, время восстановления очень длительное. Противопоказаний – очень много. Ясмина пока и слышать не хочет об операции. Она хочет попробовать хиропрактику, говорят, многим помогло. Да и вообще они с Милорадом запланировали поездку в Тунис – для этого Ясмина забронировала специально для Милорада два места в самолете, чтобы он мог лежать. Потом, чтобы успокоиться, мы поговорили о фотосессии Ясмины, которая проходила в строящемся небоскребе на фоне стеклянной стены. Ясмина была одета в струящееся длинное платье сине-серебристого цвета, в руке она держала, как древняя ведунья, стеклянный шар. Сниматься на большой высоте было страшно, призналась она, но зато фото получились отличные – такое ощущение, будто она парит в воздухе, а не стоит на прозрачном стеклянном полу. Вернувшись в Москву, я пишу Ясмине, спрашиваю, как прошел отпуск. Она отвечает. Так завязывается наша переписка, которая продолжается до сих пор. Вернее, на один долгий год Ясмина замолчала – когда умер Милорад Павич. Но, как говорят, время лечит, а с другой стороны, у Ясмины сейчас много дел. Переиздаются ее книги, она отвечает за литературное наследие Павича, пишет „Запоздалые любовные письма“, где продолжает общаться с Милорадом, вспоминая счастливые времена.

Но все это будет потом, а пока Ясмина полна сил и надежды, на прощание машет нам рукой, когда мы садимся в черный «ситроен». Помню как сейчас – я оборачиваюсь – ее фигурка, затянутая в белый костюм, стремительно уменьшается, пока совсем не скрывается из виду.

Совсем недавно я написала статью о Ясмине и Милораде, об их любви. Статью прочитала Ясмина и в ответ написала такие теплые слова, что даже неудобно их приводить на этих страницах.

На следующий день мы уехали в Черногорию. Дорога до маленького отеля недалеко от городка Херцег-Нови заняла около девяти часов. И ничего, моя спина выдержала. Черногория – страна, не только гостеприимно встречающая туристов на горнолыжных и морских курортах. В конце девятнадцатого века это маленькое государство, вернее, черногорские принцессы, определяло курс европейской политики. В истории России черногорки сыграли фатальную роль – именно они отыскали Распутина и упросили царскую чету принять его. Что из этого вышло – известно всем. А как Милица и Стана стали роковыми женщинами для русской истории, читайте далее. Итак, мы приехали в Черногорию. В городке Херцег-Нови, поднимающемся террасами от моря, крошечном, средневековом, таинственном, – живет черногорский писатель Никола Малич. У него книжная лавка в центре города. Живет Никола в квартире над своей книжной лавкой – все, как в лучших исторических романах. Он подарил мне свою книгу, а заодно и книгу Ясмины Михайлович «Путни албум», пока не переведенную на русский язык. Он уважает Ясмину и даже пытался вмонтировать ее в свою новую книгу в качестве полноправного персонажа. Воображение у черногорского писателя бурное, я бы сказала, безудержное. Куда там Лукьяненко и Глуховскому. Книга Николы о Бока-Которском заливе Адриатического моря, о ботаническом саде, о говорящих раковинах и медузах настолько фантасмагорична, что, погрузившись в чтение, очень непросто «вынырнуть» в реальность. В тот момент, когда мы встречались, Никола вел переговоры с российским издательством на предмет издания книги на русском языке. Не знаю, как воспримут российские читатели истории, уходящие корнями в «преданья старины глубокой», и, конечно, менталитет людей, живущих в этих краях. Такое смешение народностей в городе, когда-то бывшем довольно оживленным портом! И итальянцы, и македонцы, и черногорцы! Столько «морских» суеверий, традиций, баек…

Однажды, разговорившись со мной откровенно, как писатель с писателем, Никола спросил:

– Не вырываются ли герои твоих рассказов из-под контроля?

Вопрос был частично понятным. Каждый, кто когда-нибудь написал в жизни хотя бы один рассказ, подтвердит, что порой герои начинают вести собственную жизнь, уводя тебя, автора, от первоначального замысла. Почему так получается – я находила несколько объяснений. Самое простое: ты придумываешь обстоятельства, в которых живут и действуют герои. В какой-то момент поступки героев становятся нелогичными, не вытекающими из заранее заданных условий. И тогда или нужно возвращаться в начало и менять характер героев, или идти вслед за ними. Так, например, в моем романе «Сказка для двоих» муж героини по первоначальному замыслу был просто неприятным типом. Но дальнейшие обстоятельства, которые складывались в процессе сочинения, привели к тому, что он стал резко отрицательным персонажем. Тогда я вернулась в начало романа и стала «закладывать» в характер героя черты, которые объяснили его дальнейшие негативные поступки.

Но вопрос Николы касался иных материй.

– Герои моих книг врываются в нашу человеческую реальность, – понизил голос писатель. – Как-то раз я писал роман, в котором бесчинствовала пара демонов. И вот эти демоны явились мне!

Он отклонился, наслаждаясь произведенным эффектом. Далее Никола рассказал, как он и в церковь ходил, и у батюшки совета спрашивал, и с демонами пытался договориться… Я вовсе не считаю, что прекрасный черногорский писатель тронулся умом. Реальность писательского бытия настолько иллюзорна порой, что ты живешь в мире героев постоянно. Даже если не сидишь за компьютером или над тетрадкой – ты все равно там, в иной реальности. Никола и сейчас живет в своем крошечном по сравнению с мегаполисом городишке, пишет книги. Жизнь в Херцег-Нови идеальна для писателя. В конце января празднуют карнавал, в садах опадают плоды лимонов, а вдоль дорог, изнемогая, цветут деревья мимозы и рододендроны. «Центровое» и центральное место в городе – «Градска кафана» – городская кофейня, где подают исключительный кофе и очень вкусные, всегда свежие пирожные. Кажется, в меню числятся около пятидесяти видов разных пирожных и еще много сортов мороженого. Выглядит зал кофейни благородно – бело-розовый декор, мебель в стиле ампир, позолота… В теплые дни жители города завтракают на террасе с видом на море и обмениваются новостями, читают газеты. Никто никуда не спешит, разговоры ведутся неторопливо. Интересно, сколько я, коренная москвичка, смогла бы прожить в этом городе? Думаю, месяца три, не больше. Чуть дальше от Херцег-Нови находится городок Пераст, там с маленького причала на моторке можно прокатиться по всему Бока-Которскому заливу мимо рукотворного острова с часовней, построенной рыбаками. По преданию, на этом месте давным-давно рыбаки обрели чудотворную икону Божьей Матери. Они построили часовню и, отправляясь всякий раз на промысел, обязательно проходили мимо часовни и просили у Божьей Матери покровительства на водах… Еще дальше – сам город Котор, обнесенный крепостной стеной. Кажется, что время в нем навсегда остановилось. Старые прочные каменные дома, во дворах валяются огромные ржавые багры и якоря, даже жутковато. А выйдешь из города на набережную, оглядишься вокруг – какая красота. Благодать. Холмы, окружающие город, лежащий в середине, как жемчужина в ладонях, бирюзового цвета море и синее небо. Чистая энергия, буквально пронизывающая тебя с ног до макушки. Целебное место. Там, в старом Которе меня познакомили с ворожеей. По-сербски – «видовитой». Была она молода годами, звали ее Ружица. Я прихватила с собой диктофон, чтобы не упустить ни слова из предсказаний.

Ружица – черноокая, черноволосая стройная женщина, на ней джинсы и майка, но на руках необычные кольца, на шее красивый крест. Она записала на чистом листе тетради год и дату моего рождения и потом, глядя в этот чистый лист, точно в книгу, стала говорить, словно считывая тайные знаки. Она сообщила мне о том, что я пережила сильную болезнь, которая, с одной стороны, сделала меня сильнее, а с другой – слабее и наложила многие ограничения на мою жизнь. Что доктор для моей спины один, и имя у него начинается на «О». Что я пишу для женщин. Что напишу еще книги, одна из которых станет настоящим открытием. Что в прошлых воплощениях, в которые она верит, я была связана с «древней страной мудрецов, почитающих лотос, страной, которую до сих пор сторожит глиняное войско». Я не придумала ни одной фразы, ведь запись хранится у меня! Страна, о которой говорила Ружица, без сомнения, – Китай с его многотысячным терракотовым войском, охраняющим гробницу первого императора в Сиане. Много чего еще поведала мне «видовита», что-то сбылось, а для иных предсказаний не пришло время.

Пять дней в Черногории миновали как один день. Я была очарована этой страной. Возвращаясь в Белград, я немного грустила о том ощущении полета и одновременно спокойствия, которое неизменно охватывало меня, когда я стояла на набережной в Которе. И вот позади предотъездные хлопоты, аэропорт, багаж, я нахожу свое место в салоне самолета у прохода… И рядом со мной два азиатских молодых человека с младенчиком на руках. Укачивают, тихо, но монотонно поют «баобашуй, баобашуй». И так далее, не разобрать что. Или еще более мелодично «баобэй, баобэй»… Матери младенца не видно нигде. Молодые «папаши», я уже знаю, что это китайцы, деловито кормят малыша из бутылочки, пеленают и снова укачивают: «Баобашуй, баобашуй». Под эту тягучую песню так и хочется задремать и мне.

Спустя несколько часов я разместилась в салоне заказанного и встречавшего меня такси. Путь по Ленинградке до ВДНХ долгий. Закрываю глаза, а в ушах навязчиво звучит «баобэй, баобэй». Эй, да это здесь, в машине.

– Кто это? – спрашиваю я водителя. – Что это за песня?

– А, – кивает он, – это мне китайцы подарили. Пассажиры. Из Гонконга.

– Да кто же это? – не унимаюсь я.

– Джеки Чан, – звучит в ответ. – Вы не знали? Джеки, оказывается, отлично поет.

Мы прослушали весь диск с песнями Джеки, признаюсь, впервые я познакомилась с китайской эстрадой. И звучал Джеки Чан неплохо. Только вот как переводятся эти запомнившиеся слова? Сюда бы Женю…

Париж

А еще через две недели я улетала в Париж.

В отношении к Парижу есть две общие крайности. Одна – «увидеть Париж и умереть», подразумевающая, что Париж – главная мечта жизни. Другая – «да ну его, этот Париж, чего мы там не видели». Я причисляла себя к категории людей, относящихся к Парижу без трепета. Да, я знала и про Лувр, и про музей д’Орсе да и вообще, как каждый нормальный человек, обладала определенным пониманием, какое место в нашей цивилизации занимает Париж. Если бы не книга Ясмины Михайлович «Парижский поцелуй», если бы не компания «Ив Роше», я бы так и не узнала, что такое Париж на самом деле. Хотя я и была там недостаточно часто, чтобы изучить город досконально, я влюбилась в него.

Книга Ясмины Михайлович – настоящий путеводитель по настоящему Парижу. И я вознамерилась все же прикоснуться к этому чуду, ведь там находились, судя по словам Ясмины, неразгаданные тайны. Например, портрет Моны Лизы, в реальности оказавшийся очень небольшим полотном, на который люди смотрели исключительно сквозь объективы фотокамер. Поразительно – никто не стоял и не любовался картиной просто так, как мы это все еще делаем в Третьяковке. Далее квартал тамплиеров – Марэ. Музей Клюни и его собрание гобеленов. «Дама с единорогом». Кафе «Марли». Обелиск на площади Согласия. И все еще неувиденная мной арка Дефанс, столь высоко оцененная Ясминой… Итак, как же я все-таки попала в Париж? Да не один раз! Компания «Ив Роше» каждый год проводит конкурс на лучший экологический проект среди женщин по всему миру – «Земля женщин». На суд представляются самые удивительные и невероятные проекты по защите природы, в том числе и из России. Итоги в том памятном году подводились в Париже, куда я и отправилась, положив в самый маленький чемодан самые легкие вещи – два костюма и одно платье для праздничного вечера. Скажу пару слов о проекте: если бы не было господина Ива Роше и его идеи о создании линии растительной косметики, такого человека стоило бы выдумать. Осознанное обращение к идее сохранения природы на нашей планете в сочетании с созданием растительной косметики является уникальным предложением для женщин всей Земли. А ведь идея родилась в середине прошлого века! С тех пор компания «Ив Роше» прочно ассоциируется не только с настоящей «красотой от природы», но и с определенным обязательством по отношению к ней. Мы не можем быть только потребителями. Правило русского биолога, селекционера Ивана Мичурина: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача» – сегодня звучит кощунственно. По моему убеждению, отношения человека и природы должны основываться на взаимном обмене. Не зря конкурс проводится среди женщин, ведь одна из задач женщины – сохранить то, что было накоплено поколениями, и передать это знание дальше. Если женщина умеет «экологично» мыслить, то ее дети гарантированно не станут без нужды эксплуатировать природу. Мне посчастливилось быть знакомой с сыном Ива Роше – Жаком Роше. Скажу одно – сын не только продолжил дело своего отца, но и развил его, сделал всемирно известным экологическим движением… До поездки в Париж я связалась с одним турагентством и – гулять так гулять – заказала себе на все два дня обзорные экскурсии по городу – одна длилась пять часов и другая – четыре часа. Одна – на микроавтобусе с остановками в интересных местах, другая – пешая. Мой гид, с которой я подружилась, чудесная Ирина Леонидовна, энциклопедист, влюбленная в Париж, сопровождала потом меня по Парижу и в следующие мои визиты. Уроженка Ленинграда, Ирина Леонидовна решилась в довольно зрелом возрасте уехать в Париж, где все удовлетворяло ее тоску по-прекрасному. Я так поняла, что живет она туго, но Париж того стоит. Ирина Леонидовна явилась ко мне во всеоружии – с книгой Дэна Брауна «Код да Винчи». Оказывается, что самый популярный маршрут у русских туристов – тур по этой книге. Но мне нужно было другое. Моим запросом гид была озадачена, но мы решили, что начнем с Брауна. Итак, моя самая первая экскурсия – церковь Сан-Сюльпис. Церковь, построенная в XVII веке и соперничающая как по размерам, так и по значению с собором Парижской Богоматери, действует поныне, собирая огромную паству. После публикации романа Дэна Брауна сюда хлынули такие толпы туристов, что здание могло не выдержать их напора. Сан-Сюльпис знаменита своим столбиком-указателем солнечных часов, при помощи которого можно определить дату солнцестояния и равноденствия. В этой церкви крестили Бодлера и маркиза де Сада; здесь венчался Виктор Гюго. Здесь принял сан кавалер де Грие – персонаж известной повести аббата Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско».

– Видите тот дом, напротив? – спросила Ирина Леонидовна, когда мы вышли из церкви. – В нем живет Катрин Денев.

И так о каждом доме. Ирина Леонидовна знает все: историю каждого кафе, фонарного столба; каждый памятник, каждая линия на асфальте полны для нее смысла, истории. Ирина Леонидовна рассказала мне так много и так полно, что во второй раз, ужиная с коллегами на кораблике, курсирующем по Сене, я внятно и очень точно воспроизвела ее слова, показывая на тот или иной дом, или мост, или просто район. Мои коллеги были явно под впечатлением. Пишу эти строки, и так хочется в Париж, ужасно!

Кстати, так мы и не съездили на авеню Мандель, к дому, где прожила остаток своих дней обожаемая мной Мария Каллас. Конечно, в программе числился собор Нотр-Дам (который мог не дожить до наших дней, не напиши Виктор Гюго своего знаменитого романа), остров, где на самом деле находилось обиталище Квазимодо, мосты, поражающие своим разнообразием… Правда, впечатление от Лувра было сильно подпорчено манифестацией адвокатов, прибывших со всех уголков Франции, – бастовали против какой-то поправки к закону с криками, свистом, сиренами…

На следующий день я попросила отвезти меня в Клюни, в музей Средневековья. Во дворе Клюни было сумрачно, тянуло сыростью от древних стен. В музее мы долго рассматривали старые ключи и домашнюю утварь, а я умирала от нетерпения, ожидая, когда же мы пойдем смотреть на знаменитые по книге Ясмины Михайлович шпалеры «Дама с единорогом».

– Вы знаете, – объяснил мне мой гид, – я как-то не подготовилась к экскурсии сюда, никто из моих подопечных еще не просил проводить в зал, где находятся шпалеры.

«В самом сердце замка, в затемненном овальном зале с черными стенами, находилось шесть больших гобеленов на сияющем огненно-красном поле, усыпанном сорванными цветами» (Ясмина Михайлович «Парижский поцелуй»).

Как бы в некоем удивительном саду шесть раз предстает перед нами фигура стройной молодой женщины с благородной осанкой и задумчивым взглядом, каждый раз в иной позе и в ином костюме. На каждой шпалере рядом с Дамой лев и единорог, два «оживших» геральдических зверя.

На гобелене «Зрение» единорог смотрится в зеркало, которое протягивает ему сидящая девушка. «Слух» символизирует играющая на клавире дама, «Вкус» – дама, рассеянно извлекающая сладость из бонбоньерки. В «Обонянии» предполагаемый запах гвоздик, из которых дама плетет венок, перекликается с ароматом цветка, который нюхает обезьянка. «Осязание» символизирует прикосновение дамы к рогу единорога.

Наиболее загадочным остается шестой и самый крупный из гобеленов – «По моему единственному желанию», по своей стилистике отличающийся от остальных частей цикла. Здесь изображена девушка, которая кладет в ларец колье. Это считается символом отказа от страстей.

«Шестая сцена была выделена особым образом, как „Мона Лиза“. Ключ здесь. Интересно, шестой гобелен – введение или завершение серии из пяти чувств? – громко спросила я» (Ясмина Михайлович «Парижский поцелуй»).

В память о Клюни и о Ясмине я увезла с собой копию гобелена «Обоняние», которая висит у меня в кабинете, и маленькую наволочку на подушку с изображением единорога. Потом по эскизу Вячеслава Михайловича Зайцева из наволочки по моей просьбе сшили сумку с алой бархатной лентой.

Когда мы закинули мои покупки в отель, гид обратилась ко мне:

– Куда теперь?

Мы стояли на рю Риволи, прямо перед нами находился Лувр, дальше парк Тюильри, площадь Согласия… Но мне не хотелось в Лувр. Продумать программу мы отправились в кафе «Анджелина» на рю Риволи, где пьют известный на весь Париж шоколад.

В кафе было очень многолюдно, столики стояли чуть ли не вплотную друг к другу, как это вообще принято в парижских кафе. Обстановка в стиле арт-деко и негромкая музыка, жужжание голосов и звон приборов составляли ту самую знаменитую парижскую атмосферу расслабленности. Мы заказали кофе и разные десерты. Обсуждая нашу дальнейшую программу, я вдруг обратила внимание на то, что чашки сделаны из тончайшего китайского фарфора, потом наш разговор перешел на Китай и на мое увлечение этой страной.

– Так что же мы сидим! – воскликнула Ирина Леонидовна. – Недалеко от площади Согласия есть два прекрасных музея с восточными коллекциями.

И мы рванули туда на метро. В первом музее было тихо, пустынно. Мы бродили среди статуй Будд, воинов, рассматривали лакированные шкафчики и сундуки. Было пыльно и малолюдно. Зато во втором музее мы вдосталь налюбовались веерами, ширмами, фарфором эпохи разных династий, искусно вырезанными досками для шахмат и традиционной китайской игры мацзян. Великолепны были модели усадеб зажиточных чиновников XVIII века – неизменная стена-экран перед главными воротами – защита от злых духов. Музей уже закрывался, так что в сувенирном киоске мне удалось купить только карандаш с иероглифами. Не уверена, что с китайскими. Зато он очень удобный – жесткий и мягкий одновременно, словно олицетворяет собой извечный символ мировой гармонии Инь и Ян. Я еще не знала, что мудрые Мойры уже плели для меня новую нить, которая свяжет меня с Китаем. И протянулась она от Харбина, через Пекин в Москву. Имя этой нити – Цзинь Мэйлин. Аспирантка Пекинского университета, специализация – русский язык и литература. А познакомились мы… да-да, не совсем обычным образом.

Москва

27 мая

Дорогие сотрудники журнала «Лиза»! Я студентка из Пекина, Китай. В то же время преданная поклонница вашего журнала. Моя специальность на родине – русский язык. В прошлом году я получила золотую возможность приехать в Россию на год. Сон наяву! Прошли девять месяцев интересной и наполненной событиями студенческой жизни в Тульском государственном педагогическом университете. Я, как губка, жадно впитываю все, что происходит вокруг, чтобы как можно лучше узнать культуру, быт и менталитет русского народа. У меня столько впечатлений – шикарные длинноногие русские красавицы, розовощекие карапузы, доброта и душевность народа, моя работа с местной типографией, экскурсии по разным городам, прекрасные памятники культуры, «Ирония судьбы…», великий комбинатор Остап Бендер, песня под гармошку, сосульки под крышами домиков, весеннее поле, усеянное одуванчиками, масса вкусных молочных продуктов, блины, куличи, квас… Список бесконечен. Но главное в нем – журнал «Лиза». В журнал я влюбилась с первого взгляда. Я еще четко помню двадцать шестое сентября прошлого года – день нашего знакомства. В витрине киоска было много глянцевых женских журналов, а желто-розовая обложка «Лизы» сразу привлекла мое внимание. Честно говоря, залогом ее успеха поначалу была скромная цена. Но со временем она покорила мое сердце своей насыщенностью и полезностью. Между нами «страсть вспыхнула как искра». Каждый понедельник я ожидала с нетерпением. Конечно, сначала прочитать весь журнал мне было очень сложно. Я часами сидела за столом с большим русско-китайским словарем и могла разобраться всего в паре страниц. Но сложности перевода ни на йоту не поколебали моей решимости продолжить читать, так как я верю в то, что именно в газетах и журналах самый живой и современный язык. И «Лиза» меня не разочаровала. Она – мой рацион красоты и способ зарядиться энергией. Самое главное – она научила меня здравому подходу к жизни.

8 июня

Я не коренная жительница Пекина. Я родилась в городе Харбине и жила там до восемнадцати лет. Там живут мои родители. Честно говоря, до восемнадцати лет я даже представить себе не могла, что мое будущее будет связано с Россией. И я не жалею о том, что так получилось.

Цзинь – это моя фамилия. Здесь нужно объяснение. Китайская письменность оказала огромное влияние на сопредельные государства. Образовалась сфера совместного использования китайской письменности, в которую входили Япония, Корея и Вьетнам. Поныне в Японии в письменной системе частично используются китайские иероглифы. В Корейской Народной Демократической Республике и Вьетнаме иероглифы уже не используются, а в Республике Корея в последние десятилетия используются все реже и реже. Простое значение иероглифа цзинь – «золото». Переносных значений много: «деньги», «богатство» и также «отборный», «самый лучший». Можно еще сравнить с русским словом «золотой». Имя мое – Мэйлин, «мэй» – означает «красота», а «лин» – «звон нефритов», который далее обозначает «ум» или «сообразительность». Кстати, нефрит («юй» часто неточно переводится как яшма) высоко ценится китайцами, которые называют его «камнем жизни», он является у нас национальным камнем. Конфуций говорил о хорошем человеке: «Его мораль чиста, как нефрит». Видимо, мои родители хотели дать мне все.

Теперь об официальном языке Китая. В Китае это путунхуа. Фонетика и лексика путунхуа основаны на произносительной норме пекинского диалекта, принадлежащего северной группе диалектов китайского языка. Грамматика путунхуа соответствует нормам, закрепленным в литературных произведениях на современном китайском языке. В популярной литературе западных стран путунхуа обычно называют Mandarin (мандарин). Путунхуа поддерживается СМИ.

14 июня

Как одеваются молодые женщины в Пекине? У нас продается много глянцевых женских журналов, таких как Vogue, Elle, но на наших девушек сильное влияние оказывает мода из Японии и Южной Кореи. А вот в Харбине очень часто встречается русский стиль. Кстати, Харбин так и называется – Восточная Москва в Китае. Главная пешеходная улица города – Центральная. В мае 1924 года по проекту русского инженера улицу вымостили квадратной плиткой. Еще один из архитектурных символов Харбина – Санкт-Софийский собор – самый большой православный собор на Дальнем Востоке.

Что касается музыки, то можно сказать, что сейчас молодежь в Китае почти не увлекается классической музыкой. Даже не ходит на спектакли пекинской оперы. Молодежь слушает современную поп-музыку, особенно американскую. Между прочим, ваш Витас в Китае – суперзвезда. А советские песни помнят люди старшего поколения. У нас к бывшему СССР до сих пор осталось очень теплое отношение.

28 июня

Что такое «Баобаошуй»? Это наша колыбельная. Звучит как «Баобаошуй, Баобаошуй, вай мянь тянь хэй фэн ю чуй». И это значит: «Засыпай малыш, засыпай малыш, на улице темно и дует ветер». А вот «баобэй» означает «драгоценный малыш». Сегодня, поскольку в семьях воспитывается только один ребенок, дети очень и очень разбалованы. Им позволительно все. Не зря таких детей называют «маленькими императорами». Родители кормят их деликатесами, разрешают делать все, что им захочется, потакают во всех желаниях. Неизвестно, что станет с ними, когда они будут взрослыми? Нас все-таки воспитывали по-другому.

7 июля

Сегодня у нас народный праздник влюбленных – китайский День святого Валентина. С этим днем связана красивая легенда, рассказывающая о том, как безродный бедный Пастух женился на Ткачихе, внучке всесильной Небесной Матушки. Они жили счастливо, но Небесная Матушка однажды провела шпилькой по небу, и влюбленных разделила река – Млечный Путь. Только раз в году, в седьмой день седьмой луны, со всего мира слетаются сороки и своими хвостами образуют мост, на котором встречаются влюбленные. Романтично, не так ли?

20 июля

Я в детстве очень увлекалась катанием на коньках. Ведь Харбин тоже северный город, зимой порой трещат сильные морозы. На стадионе рядом с нашей школой заливали каток, и там проводились соревнования. Кстати, все члены нашей семьи очень любят смотреть по телевизору соревнования по фигурному катанию. Россия, безусловно, лидирует в этом спорте. У ваших спортсменов есть особенный стиль и очарование. Я получила первое впечатление о России (точнее, о Советском Союзе) прежде всего из книги «Повесть о Зое и Шуре» (написана Л. Космодемьянской). Я читала ее на корейском языке и выучила наизусть много русских фамилий и имен. Нельзя не отметить и книгу «Как закалялась сталь». Насколько я знаю, сейчас в России не очень ценят книги того времени, но на самом деле советская литература оказала огромное влияние на поколение моих родителей в Китае, так же, как и советские песни. Многие люди до сих пор помнят наизусть такой отрывок: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Кстати, в двухтысячном году двадцатисерийный телевизионный фильм «Как закалялась сталь», снятый китайскими кинематографистами на Украине, был признан в Китае лучшим сериалом года, и имя Павел Корчагин стало известным почти для всех. И еще кое-что: вице-премьер Госсовета КНР в отставке госпожа У И не замужем. И на вопросы, почему так получилось, она отвечает: «В молодости я с увлечением читала советскую литературу, полную героизма и революционной романтики. Роман Василия Ажаева “Далеко от Москвы” определил не только выбор профессии нефтяника, но и на всю жизнь поселил в сердце идеальный мужской образ Батманова. Может быть, я чересчур идеализировала жизнь, а на самом деле такого человека не существует… Но что же, буду „холостячкой-оптимисткой“. Думаю, что этот роман сейчас не очень известен».

О себе скажу, что я очень люблю стихи Пушкина и Лермонтова, особенно «Парус» Лермонтова. Когда я в первый раз на занятии по литературе услышала эти строки, неожиданно нахлынули слезы. Я даже себе удивилась. Кажется, этот мятежный дух мне очень близок. А мне стыдно, что китайских классиков я читала действительно мало. Мой самый любимый роман – это «Сон в красном тереме». Вообще, в Китае есть понятие «четыре классические книги» – это «Троецарствие», «Речные заводи», «Путешествие на Запад» и «Сон в красном тереме».

25 июля

В конце августа или начале сентября в Китае отмечается «праздник блуждающих духов». По сути, он похож на Хэллоуин. Говорят, что в эти дни временно освобожденные из Ада души умерших посещают мир живых и пребывают на земле в течение пятнадцати дней. Но наша семья, например, никогда его не отмечала. А вот Новый год в Китае – праздник семейный. Его отмечают в первое новолуние после вхождения Солнца в созвездие Водолей, а это не позднее девятнадцатого февраля. За неделю до новогодней ночи в китайских домах провожают Цзаована – Бога очага, который в конце каждого года является к Небесному владыке с докладом о делах семейных. Прежде чем Цзаован при помощи дыма поднимется ввысь (а для этого сжигают его изображение), следует хорошенько смазать ему губы чем-то сладким, медом, например, чтобы он сладко «напел» владыке только о хороших делах. Отправив Цзаована, китайцы начинают готовиться к новогодним празднествам – все везде моют и убирают, закупают самые вкусные продукты и подарки. И обязательно фейерверки. Двухнедельные празднества строго расписаны: все знают, когда не полагается принимать гостей, когда и для кого распахнуть двери, когда выходить из дому, чтобы навестить родных, когда положено призывать Бога богатства и обильно заедать пельменями моления о процветающем бизнесе. Дети получают «красные конверты» – денежное подношение, которое благодаря своему китайскому названию «ясуйцянь» («деньги, подавляющие возрастное неблагополучие») символизирует еще изгнание злых демонов.

1 августа

В Пекине еще можно увидеть хутуны, то есть узкие улочки между главными улицами и проспектами. Это примета старинных жилых кварталов. Слово «хутун» пришло из монгольского языка и означает «колодец». Ведь когда не существовало водопроводов, люди селились в местах, где были колодцы. Самый узкий переулок Пекина Денежный рынок находится у проспекта Чжубаоши-дацзе, у ворот Цяньмэнь. Переулок имеет 55 м в длину и примерно 0,7 м в ширину; в самом узком его месте ширина составляет всего 0,4 м. Но сейчас все перестраивается, старые дома сносятся. Конечно, для туристов оставлены пара храмов в Харбине. Сохранен памятник Пушкину в Шанхае. Постоянно реставрируют зимний дворец императоров в запретном городе Гугун и летний дворец Ихэюань с огромной мраморной лодкой, построенной во времена императрицы Цыси. Но это лишь малая частичка великого древнего прошлого.

9 августа

По поводу гуанси – связей, необходимых в обычной и деловой жизни. Гуанси действительно существуют в Китае и имеют глубокие исторические корни. Я бы сказала, что это своего рода стереотип, и объяснить его очень сложно. В Китае существует несколько слов, которые характеризуют близость отношений между людьми. Слово «знакомый» употребляют достаточно редко, для обозначения человека, с которым знаком, чаще используют слово «друг». Понятие «друг» китайские словари толкуют как «человек, с которым есть обмен чувствами». На практике понятие «друг» в Китае шире, чем в России. Другом часто называют и тех людей, с кем вы только знакомы, но кого хотели бы считать своим другом или кого выгодно называть своим другом. Поэтому выражение «отношения дружбы» подразумевает просто факт знакомства. Насчет нашего знакомства, это конечно же отношения, заданные обстоятельствами. Я послала первое письмо, чтобы выразить истинную благодарность, рассказать о том, как я горжусь моей коллекцией журналов, совсем не ожидая, что ответ будет от главного редактора и наше знакомство продлится до сих пор.

В современном языке «общество» звучит как «шэхуэй», что дословно означает «собрание людей вокруг алтарей предков», и таким образом общество воспринимается как круг людей, поклоняющихся единым духам.

2 сентября

Я совсем недавно вернулась из Шанхая. Также я побывала в других городах, недалеко от Шанхая. Это уже южные города Китая, и они действительно отличаются от наших северных городов во многих аспектах. Мне было интересно, но очень жарко, и я сильно загорела. Вообще китайские девушки и женщины не любят загорать. У нас у всех общая мечта – белая бархатная кожа. Я везде носила с собой зонтик, стараясь спрятаться от солнца.

15 сентября

Я была на представлении «Лебединого озера» в исполнении российских артистов балета. Я очень люблю балет. Вообще, я сама очень люблю танцевать. В детстве занималась в кружке национального танца, но из-за учебы мне пришлось прервать занятия. Любовь к балету не исчезла. В России я посмотрела балет «Ромео и Джульетта» в Мариинском театре и «Жизель» в Большом театре. Это было волшебно! Как я хотела бы побывать на новых гастролях Большого театра в Китае!

3 октября

Сегодня Праздник Луны, или праздник середины осени. По своей значимости этот праздник уступает только Новому году. Считается, что в этот день лунный диск самый яркий и круглый в году. Под ее светом вечером собирается вся семья и любуется луной. А те, кто находится в чужом краю, также смотрят на луну и вспоминают родину и близких. Мы едим в этот день особые сладкие круглые пряники, которые символизируют луну и воссоединение.

По преданию, на Луне живет богиня Чанъэ, которая на традиционных рисунках изображается в образе красавицы, глядящейся в зеркало, в то время как служанка подает ей отвар бессмертия. По некоторым легендам у Чанъэ двое детей, которые играют с лунным (нефритовым) зайцем, изготавливающим в ступе снадобье бессмертия из коричного дерева. Кстати, коричное дерево – символ карьеры чиновника. Говорят, «он обломал ветвь коричного дерева», то есть начал служить чиновником.

8 октября

С 4 по 6 октября, после Праздника Луны, я вернулась из дома, из Харбина, в Пекин. У меня была прекрасная практика – я работала переводчицей в Большом театре Пекина для Ансамбля Российской Армии имени А. В. Александрова. Состав ансамбля был огромен – более полутора тысяч человек. Я сопровождала их везде – жила в одной гостинице, обедала вместе с ними и сопровождала на жемчужный рынок и Улицу чая. Массу приятных впечатлений оставил в памяти директор ансамбля Малев Леонид Иванович, заместитель начальника Марушевский Михаил Александрович, главный дирижер Игорь Иванович Раевский и много других артистов. Потрясающее выступление! Наша публика была в восторге! Такой профессионализм!

11 октября

Поздравляю тебя с днем рождения! Значит, твой день рождения 11 октября, да? По-китайски это 10/11, а у меня, наоборот, 11/10. Я – Скорпион. А я и не знала, как серьезно ты болела раньше, сколько тебе пришлось перенести. Когда я была на очень известной жемчужной выставке, мне сказали, что жемчуг – это шрам раковины. То есть боль обязательно обернется красотой – любой, не обязательно физической. Интересно, что ты сравниваешь себя с бамбуком в снегу! Я очень хорошо понимаю это сравнение! Кстати, иероглиф «боль» пишется как «болезнь» и «зима». Так что ты права вдвойне. Я желаю тебе здоровья и самое главное – будь сильной!

На этом я заканчиваю описание одного года из своей жизни. За тот год я узнала о себе многое. Что же случилось потом? Все «мои» журналы были переданы другим главным редакторам. Не потому, что я не справлялась. Просто так решили. Я по-прежнему являюсь главным редактором журнала «Лиза». В издательском доме произошли структурные изменения, и уже нет единой редакции, а есть тематические отделы. Все функционально, механистично. Отсутствие единого коллектива усложняет работу, нарушает хорошие трудовые да и просто человеческие контакты… Но это уже отболело, с этим можно смириться, хотя порой бывает очень тяжело.

В разных издательствах вышли мои книги «Карьера. Сильное предложение для слабого пола», «Офис. Стратегия выживания», «Любовь в шоколаде», «Счастье в шоколаде», «Мечты в шоколаде», «Маска счастья», «Буду завтра. Встречай». Несмотря на то что в совокупности у меня уже двенадцать книг, я не ощущаю себя мастером, я все еще подмастерье. И вполне справедливая критика моих текстов со стороны литературного редактора по-прежнему ранит меня. Письмо от редактора издательства о правках в эту книгу вызвало у меня приступ многодневной мигрени. С другой стороны, если речь идет о качестве, то лучше не идти ни на какие компромиссы.

Журналу «Лиза» исполнилось пятнадцать лет. За те годы, что я провела в издательском доме «Бурда», я подготовила около тысячи выпусков различных журналов. Кажется, немного, однако я считаю это своим, пусть небольшим, но достижением. Я, как бамбук в снегу, продолжаю мужественно встречать житейские невзгоды и радоваться каждому счастливому мгновению.

Я точно знаю, что, когда с нами случается беда, мы неожиданно для себя находим в себе запас прочности, удивительную стойкость духа и не теряем надежды.

Боль в спине порой возвращается, но мне помогает доктор, имя которого предсказала черногорская ведунья.

Я все так же увлечена Китаем и когда-нибудь поеду туда, чтобы увидеть своими глазами то, о чем много читала, думала, чтобы, наконец, лично познакомиться с Мэйлин. Кроме того, я нашла неожиданного единомышленника, поклонника китайской цивилизации в лице любимого кутюрье, чудесного, доброго человека Вячеслава Зайцева. И думаю, что наше увлечение Китаем возникло не просто так.

Мойры без устали прядут нити наших судеб, и this is my way…

Ясмина и Милорад. Уходят целые миры

«Пожалуйста, возложите цветы к памятнику Милорада от моего имени», – обратилась ко мне на правах доброй знакомой вдова Милорада Павича, ушедшего от нас в 2009 году. Такая просьба – очень личная, ее не поручишь просто «знакомому». Для меня это было настоящей честью. Жаль, что в жизни мы с Милорадом так и не повстречались. Но он неизменно был объектом нашей переписки с Ясминой Михайлович, теперь уже вдовой писателя, писательницей, его Музой, его Ведьмой, как он ее любил называть. Наша переписка была очень личной, потому что она касалась болезни Милорада, болезни, которая когда-то мучила меня и в отношении которой я стала буквально «экспертом». Просматривая старые мейлы, я вижу, как много мы успевали обсудить с Ясминой, – их совместную поездку в Тунис, новую книгу Ясмины, мою новую книгу, семейные истории Ясмины… Когда пришла весть о том, что Милорада не стало, я сразу же написала Ясмине. Ответа я не получила. И только через год Ясмина возобновила переписку, объяснив свое долгое молчание глубоким отчаянием и тоской по ушедшему любимому мужу. В ее жизни наступил новый период, к которому она, как ни готовилась, но все равно не была готова. С Милорадом Павичем ушел целый мир, и теперь свою жизнь Ясмине нужно было начинать строить заново – теперь без него.

«Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» – кажется, под этой булгаковской фразой были готовы подписаться оба.

Однажды на интервью встретилась молодая леди-критик Ясмина Михайлович и уже известный писатель в годах. Критик решила написать о нем книгу. Так и познакомились. На интервью Ясмина явилась в платье, расшитом символами из книги Павича «Хазарский словарь». У китайцев есть поговорка «Огонь в бумаге не спрячешь». Любовь молодой Ясмины Михайлович скрыть тоже было невозможно. Она лучилась в ее глазах, улыбке, ее можно было услышать в особой интонации ее голоса. К тому времени судьбы обоих были уже устроены: и он, и она имели семьи, детей, свой круг друзей. И еще была разница в возрасте – 31 год. Он был известным писателем, она только опубликовала свою первую книгу.

В 1992 году Ясмина и Милорад сняли квартиру на улице Георга Димитрова, сегодняшней улице Ильи Гарашанина в Белграде, где и стали жить вместе. В квартире были просторный коридор, комната, гардеробная, большая ванная, огромная кухня и балкон, который выходил во внутренний сумрачный колодец двора. Из вещей имелись кровать, стол, два стула, пишущая машинка, доска для глажки белья, которая служила кухонной барной стойкой. Милорад ничего не взял из своей бывшей квартиры, кроме рукописей, одного чемодана и пишущей машинки с заправленными в нее листами с начатым романом. Будущая свекровь дала Ясмине взаймы две кастрюли, а бывший муж – миксер.

Не все однозначно приняли новый брак Милорада Павича. Конечно, кто-то считал, что это авантюра, кто-то полагал, что писатель, «витающий в отвлеченном мире» своих книг, попал в лапы расчетливой хищницы. Говорили об этом романе много и по-разному. Но прошло семнадцать лет, споры утихли, время все расставило по местам. Ясмина подарила Милораду Павичу любовь и счастье. Да и сама она была очень счастлива в этом браке.

«Все 17 лет нашей жизни мы жили со скоростью 300 км/час. Сейчас я удивляюсь, как я смогла выдержать такой темп. Не говорю об объективной скорости жизни, смене событий, ситуаций, путешествий, а о некоей внутренней эмоциональной составляющей. Было много любви, ссор, разговоров, слез, восхищения, страха, – делится Ясмина. – Любовь постоянно видоизменялась, и это казалось естественным. Павич как-то однажды обмолвился, что, только изменяясь, любовь остается живой».

Сегодня покрытый следами ржавчины ключ от той старой квартиры, где они начинали жить вместе, Ясмина бережно хранит в стареньком портмоне в ящике своего стола. Еще один «ключ от Рая» – это ярко-красный ключ от ее нынешней квартиры на Дорчоле – в старом еврейском квартале в старинной части Белграда, рядом с парком, где на месте слияния рек стоит крепость Калемегдан, построенная еще римлянами. Семнадцать лет эта квартира была пристанищем любви и книг. Скоро на здании будет красоваться табличка «Здесь жил и работал…» Ясмина невесело усмехается: «Как я буду себя ощущать, живя в настоящем музее? Не прельщает меня такая возможность. Но приходится жить в музее, эта квартира завещана моим мужем городу Белграду. Да, странный у нас путь – от наемной квартиры на краю Ташмайдана, которую открывал ржавый ключ, до квартиры-музея на Дорчоле, дверь которой отпирает красный ключ цвета алого “феррари”».

Она задумчиво осматривается. Как жить в квартире, где каждый предмет имеет свою историю, вызывает одновременно сладкие и щемящие воспоминания? Она проводит пальцами по поверхности ящика для письменных принадлежностей, стоящего на комоде.

В конторском капитанском ящике для письменных принадлежностей, давшем идею и название одноименной книге, раньше хранились печати, дукаты, корабельный журнал. Павич написал «Ящик для письменных принадлежностей», Ясмина – «Складень для дукатов и колец». Этот ящик очень похож на «кубик Рубика». Ясмина вспоминает, сколько вечеров подряд они забавлялись, складывая и раскладывая его по-разному. Ящик полон разных тайных приспособлений, в нем есть пружина, которая открывает дверцы, как только нажмешь в определенном месте. Ясмине этот ящик напоминает уютный вечер в гостинице «Фьорд» у Боко-Которского залива в Черногории, «сладкую» любовную ссору, которая, конечно, закончилась поцелуями.

Когда «молодожены» только вселились в квартиру на Дорчоле в 1992 году, кое-какая мебель собралась, но в доме не оказалось письменного стола. Вернее, имелся один компьютерный столик на колесиках – верхняя доска, нижняя доска. В доме были две письменные машинки, электрическая и механическая. По клавишам последней приходилось колотить пальцами с огромной силой, стараясь не «промазать». Заправлялась машинка пишущей лентой, которая постоянно сбивалась, ее требовалось менять, отчего пальцы все время были грязными. Стол для писателя, согласитесь, важная вещь. А если в одной квартире живут два литератора и у них нет стола, то проблема приобретения этого предмета мебели вырастает почти до мирового масштаба. Это сегодня достаточно положить лэптоп на колени – и ты уже в процессе, ты уже работаешь. А тогда прошло три года, прежде чем семья литераторов обрела свои личные «кабинеты». В квартире прописались «мужской» письменный стол из дерева ореха и «женский» письменный стол из ясеня. Стоит упомянуть и третий стол, ведь все три стола стали главными героями новеллы Ясмины Михайлович «Три стола», которая была частью общей книги Милорада и Ясмины «Две которские истории». Тот самый третий стол увековечен множеством фотографий – столешница из стекла, стулья к нему – из кованого железа – творение рук дизайнера из города Нови Сад. Один приятель, поглядев на гладкую столешницу стола, сравнил ее оттенок с цветом морской воды острова Бора-Бора. С тех пор стол получил «домашнее» прозвище – стол Бора-Бора. Ясмина часто дарила мужу тетради в красивых обложках, потому что свои книги Милорад сначала записывал карандашом, а потом переносил в компьютер. Мог встать ночью, чтобы успеть записать удачную фразу, интересный поворот сюжета на любом попавшемся клочке бумаги. В доме любили журнал «Иностранная литература», и не только за содержание, хотя писатель и правда любил его читать и быть в курсе литературных новинок. Фактически эти журналы превратились в рукописи Павича, потому что все пустые белые места, все поля были исписаны его рукой.

«Квартира у них очень необычной конфигурации, с маленьким балкончиком, где они выращивали разные прекрасные цветы. Очень странно расположены комнаты – дверь в спальню как-то удивительно открывается и закрывается. В спальне – комод, на нем стоит тот самый ящик для письменных принадлежностей. Есть огромный аквариум с рыбками, которых Ясмина дрессировала и которые якобы поддавались дрессировке, описанные в романе „Мушка“. Стеклянный обеденный стол, который стоит вообще в прихожей. Белые кожаные кресла и чугунные стулья. Милорад очень хорошо смотрелся в этой квартире», – рассказывает о своих впечатлениях о дорчольской квартире Лариса Савельева, постоянный переводчик романов Павича.

Они были очень активны в жизни, у каждого было свое поле деятельности. Ясмина часто появлялась на телевидении, выступала на радио, сотрудничала со многими глянцевыми журналами, Милорад – университетский профессор. Но они очень нежно друг к другу относились, их можно было видеть в уличных кафе воркующими как два голубка. «Когда мы с Милорадом заходили в магазин, продавщицы многозначительно хихикали, думая, что перед ними пожилой спонсор и его пассия. Что я могла им сказать? Что я сербка, писательница, которая в тридцать два года смертельно влюбилась в серба, писателя, что он старше меня на тридцать один год! Что мы оба живем в Белграде уже тринадцать лет в счастливом браке! Этого не понимают даже сербы, а куда уж этим француженкам!» – так иронично писала о себе Ясмина в своей нашумевшей в Сербии и России книге «Парижский поцелуй». Сегодня в российском рейтинге книжных магазинов Милорад Павич возглавляет «большую славянскую тройку», в которую, помимо него, входят чех Милан Кундера и поляк Чеслав Милош. Павича невозможно читать между делом, в обеденный перерыв, поскольку чтение его книг – серьезная работа. Сам Павич, впрочем, считал, что его скачкообразное, диагональное письмо ближе к человеческому способу мышления, потому что язык – понятие линейное, а «человеческая мысль распространяется по всем измерениям, как сон или мечта». Писатель считал, что литература должна приспособиться к новой электронной эре, чтобы текст легко читался и в Интернете. Он первым предложил читателям комбинированное чтение – так, роман «Ящик для письменных принадлежностей» имеет два завершения – одно в книге, другое в Интернете. В книге указан электронный адрес, и каждый, кто хочет, может совместить чтение книги с чтением конца романа в сети. Две главы романа «Звездная мантия» существуют только в Интернете. В книге их просто нет. Последняя книга писателя «Мушка» тоже построена по принципу «нелинейного романа» и снабжена гиперссылками.

Ясмина Михайлович считает ключом или руководством к книгам своего супруга пособия по компьютерной грамоте. Она же сравнила структуру рассказов Павича с компьютерной видеоигрой: пространство их столь неограниченно, что кажется бесконечным. «Перемещения с одного уровня на другой, вверх – вниз, вправо – влево, позволяют отгадывать загадки, получать сведения и в результате сложить мозаику в единое целое».

Откуда же такое неординарное мышление, буквально предвидение эпохи появления Интернета? Возможно, секрет в генах, в истоках писательской династии Павичей.

Детство Милорада было счастливым. Родители – белградские интеллигенты. Отец – скульптор, мать – учительница в гимназии. И преподавала она не изящные искусства, а философию! Милорад сначала ходил во французский детский сад, а потом его отправили учиться в школу имени Карагеоргия, которая находилась недалеко от дома. В Белградский университет Милорад поступил на отделение литературы философского факультета в 1949 году, а закончил его в 1954 году. Литература давно привлекала Милорада – одним из известных литераторов XX века был его дядя Никола Павич. В роду был еще один писатель – Эмерик Павич, который в 1768 году опубликовал сборник стихов из народного эпоса. Память Милорада запечатлела прекрасные образные рассказы – истории из жизни, услышанные им от деда – Ацы и тетки по матери Эмилии. В Панчеве жили его четыре бабушки, которые тоже были прекрасными рассказчицами. Особенно запомнилась одна – Козара, которая могла спеть песню про каждый знак зодиака. О своих первых литературных опытах Милорад не очень любил вспоминать, хотя писал в любое время суток. Он занимался переводами – благодаря Павичу югославские, а ныне сербские и хорватские школьники изучают «Евгения Онегина», «Домик в Коломне» Пушкина. Параллельно преподавал в университете, занимался историей сербской литературы.

Будучи еще студентом, читая о хазарской миссии Кирилла и Мефодия, Павич задумал написать о них роман. Идея созрела только в семидесятых годах, когда он решил написать книгу, имеющую структуру словаря. Роман был начат в 1978 году и писался до 1983 года. Павич предложил рукопись шести издательствам, лишь одно согласилось ее напечатать. «И случилось невероятное, – рассказывает писатель. – Книга исчезла из магазинов за несколько дней. Тираж допечатали – опять раскупили. И так семь раз. Так я проснулся знаменитым писателем».

Потом последовали «Внутренняя сторона ветра», «Последняя любовь в Константинополе», «Звездная мантия», «Вывернутая перчатка», «Семь смертных грехов», «Уникальный роман», «Свадьба в купальне», «Другое тело», «Бумажный театр» и последнее из законченных им произведений – «Мушка». Но считается, что все это останется в тени «Хазарского словаря», написанного Милорадом Павичем от полноты своего сердца. «Кто бы ни открыл книгу, вскоре оставался недвижим, наколотый на собственное сердце, как на булавку», – эти слова из «Хазарского словаря» можно легко применить и к его собственной судьбе. «Никогда не получала от мужа любовных писем, – говорит Ясмина, – мы почти всегда были вместе, поэтому и писать писем не было смысла». Однако за несколько дней до его ухода, когда Ясмина навещала его в больнице, Милорад сказал, что в ящике его рабочего стола лежит цикл песен о любви. Тогда Ясмина не осмелилась достать эти бумаги. А когда закончился весь ужас и слово «никогда» вступило в свои права, вдова открыла ящик и достала пачку листков, исписанных родным почерком.

Если бы ты мне снова купила

Тетрадь с чистыми листами без линеек,

Может, я бы смог

Написать тебе любовное письмо,

Следующее после первого…

Это были его запоздалые письма о любви. «Я сплю, укрываясь листами с этими стихами», – признается вдова. А еще у нее есть один тайный ритуал. На автоответчике случайно осталась нестертой запись какого-то простого поручения от мужа. Когда Ясмине совсем плохо, она прижимает телефонную трубку к уху и без конца прокручивает короткую запись. Эта запись на автоответчике более интимная, более личная, чем прочие «живые документы эпохи» – записи телепередач, домашнее видео, ведь она адресована только ей.

«Как долго может длиться любовная тоска? – спрашивает себя Ясмина. – И могут ли считаться воспоминания о любви самой любовью? Как теперь жить, когда рядом нет второй твоей половинки? Более того, когда твой мир разрушен и все нужно строить заново? Нужно начинать новую жизнь, в которой от тебя ждут новых книг. Ждут, что ты станешь достойным хранителем литературного наследия, которое оставил своей стране и миру писатель Павич. Но как объяснить этому миру, что от него ушел целый мир?»

И закончить хочется словами Евгения Евтушенко:

«Да, остаются книги и мосты, машины и художников холсты, да, многому остаться суждено, но что-то ведь уходит все равно!»

«Черные принцессы»

На переломе XIX и XX веков неожиданно большую роль в истории России сыграли две черногорские княжны, сумевшие «прибрать к рукам» весь царский двор и, прежде всего, императорское семейство.

«Ну не топить же мне их в Скадарском озере?!» – в который раз восклицал черногорский князь Никола, раздумывая над судьбами заневестившихся дочерей, которых при дворе оказалось как-то чересчур много. Куда пристроить Зорку, Милицу, Стану, Елену, Марию и Анну?! Девчонок больше, чем наследников мужского пола!.. А мысль насчет Скадарского озера совсем неплоха… И вот, в обстановке исключительной секретности, Никола начинает разрабатывать план строительства на острове Вранина, что посреди Скадарского озера, церкви, а при ней – княжеского двора, где можно было бы поселить дочерей подобно отшельницам-монахиням…

Однако пройдет всего лишь несколько лет – и князь поймет, что на самом деле его заневестившиеся дочери не бремя для государства, а настоящее черногорское сокровище. Наступит день, когда на вопрос одного иностранного дипломата: «А что вы вообще можете экспортировать из своей бедной Черногории?» – князь блистательно ответит: «Вы недооцениваете моих дочерей!..»

Но в далеком 1882 году Николу терзали мучительные сомнения. Испытывая слабость ко всему русскому, князь отправил двух своих дочек – Милицу и Анастасию – в Петербург. Учиться в Смольном институте благородных девиц (впоследствии там же учились на попечении русской царской семьи и другие сестры-черногорки). Вот только «другим» не удалось оставить след в истории России.

А Милица и Стана (Анастасия) в этом преуспели, да еще как! Нет, кто бы мог подумать, что Монтенегро – страна суровых утесов, отар овец, сливок, ветчины и смелых воевод – прославится прежде всего своими принцессами. Парадоксально, но факт: маленькое княжество, в котором за мужчину не признавался тот, кто «не снял голову хотя бы одному турку»; в семьях которого плакали, если рождались девочки; княжество, в котором девушку, родившую внебрачного ребенка, или женщину, изменившую мужу, казнили самым жестоким образом – раздиранием лошадьми на четыре стороны света, подарило Европе незаурядных, ярчайших женщин своего времени!

Явление

По прибытии в Смольный, еще почти девочками, Милица и Стана сразу стали проявлять необычный интерес к магическому, оккультному, к эзотерике и мистике. Современники отмечали их привлекательность – хотя и подчеркивали ее своеобразие. Черногорки были красивы южной, диковатой красотой: большие темные глаза; черные, длинные волосы, густые и волнистые; кожа очень смуглая; рост средний, стройное телосложение… Черноволосые смуглянки мало отвечали эстетическим нормам женской красоты Северной Европы. Поэтому, когда пронеслась новость о том, что Милица обручилась с самим великим князем Петром Николаевичем, все европейские монархи пребывали в великом изумлении. Каким же образом этой слишком «заумной» черногорке удалось отхватить лучшего жениха российского двора, двоюродного брата императора Александра III?! А вот каким: великий князь Николай Николаевич-старший (третий сын императора Николая I) сам приметил жену для своего младшего сына Петра (Петюши, как звали его домашние): черногорская княжна обладала незаурядным характером и природным магнетизмом. Южная кровь на фоне болотистой питерской не могла не впечатлить – это решило дело.

Черногория была в восторге! Двое суток черногорцы пили, салютовали и отмечали крупнейшую победу в истории черногорского народа, так изящно, «без единого выстрела» завоеванную двадцатитрехлетней Милицей. Это была сенсация, о которой писали все европейские газеты. О ней судили – рядили во всех светских салонах. Некоторые уверяли, что Милице помогли три мага, другие – что сама она, де, обладает сверхъестественными способностями, которыми приворожила великого князя…

26 июля 1889 года в Петергофе состоялась свадьба. На ней присутствовали русские царь и царица, а уж престолонаследников, принцев, принцесс, равно как и дипломатов, было просто несчетно. Невеста Милица вышла к собравшимся в малиновом плаще, подбитом мехом горностая, с екатерининской лентой через плечо. Ее сестра Анастасия и отец – князь Никола были в черногорских национальных костюмах. После венчания, которое совершил митрополит Исидор, гости были приглашены к богатейшей трапезе…

Кстати, в день накануне свадьбы Милицы о своей помолвке объявила и ее сестра Анастасия. Вот уж сюрприз, так сюрприз! Ликованию князя Николы не было предела. Правда, будущий муж Анастасии не стоял на иерархической лестнице столь высоко, как Петр Николаевич, но и этот тридцатисемилетний жених принадлежал к знаменитому аристократическому дому герцогов Лейхтенбергских, князей Романовских.

Помолвка Станы взволновала Петербург не меньше, чем триумф Милицы. В конце лета 1889-го на берегах Невы вовсю шептались о том, что черногорки скоро займут весь русский царский двор. Никто и предположить не мог, как много было правды в этих сплетнях…

Венчание Анастасии и князя Георгия Максимиллиановича Лейхтенбергского-Романовского не было столь торжественным, как венчание Милицы, лишь по той причине, что князь Георгий уже был женат, поэтому его второй брак не мог быть широко отпразднован. Первая жена князя, Ольга, умерла. Но каких же только поворотов не случается в жизни! Кумом Георгия на венчании был родной брат мужа Милицы, Петра Николаевича – великий князь Николай Николаевич, который впоследствии, при всеобщем изумлении, станет вторым законным мужем Анастасии… Порой сплетни сбываются.

Триумф

Тем временем Петербург захлестнула мода на мистицизм – он распространился в самых изысканных салонах столицы. Принцы и великие князья собирались вокруг столов, задергивали драпировки и проводили сеансы спиритизма, пытаясь установить контакт с потусторонним миром… Черногорки строго соблюдали посты, чтили все церковные уставы. Более того, отменно знавшая святоотеческую литературу, княжна Милица издала собственный труд «Избранные места из святых отцов», пользовавшийся популярностью. Милица была знакома с Иоанном Кронштадским. Однажды отец Иоанн был приглашен в Смольный институт к постели тяжело заболевшей черногорской княжны Марии – сестры Милицы и Анастасии. Но, не дойдя до лазарета десяти шагов, круто повернулся и пошел обратно: «Не могу молиться!..» Через несколько дней княжна скончалась. Когда в 1908 году отец Иоанн умер, икона Спасителя, написанная знаменитым иконописцем Петром Овчинниковым, провела ночь… в гробу будущего святого! Ее положила туда Милица. Хотела «подзарядить» образ, чтобы остался он для нее впоследствии своего рода путеводной звездой. Какая, казалось бы, набожность. Но тем не менее обе черногорки – и Милица, и Стана – были при царском дворе главными поставщицами разного рода магов и кудесников. Стоило приехать в Петербург очередному знаменитому тарологу или мистику, как его моментально тащили к Милице, которая устраивала разнообразные «сеансы» и выжимала гостя, что называется, до капли. Кроме того, сестры (при дворе их язвительно называли «черногорка номер I» – Стана и «черногорка номер II» – Милица) втерлись в невероятное доверие к царице, они окружили ее просто раболепной заботой. С ними Александра Федоровна чувствовала себя настоящей повелительницей. Каждая ветвь Романовых жила обособленно, словно рыцарский клан. Между ними не было тех простосердечных отношений, какие бывают среди бабушек и свояков, дядей и племянниц. Аликс вообще отвадила родственников от дворца, а теперь сама же и жаловалась: «Вот уже десять лет я живу одна, как в тюрьме…» А с черногорками – совсем другое дело. Вместо холодной вежливости двора – поклонение, обожание. Когда Аликс заболела желудочной болезнью, они ухаживали за ней как служанки… «Поначалу царица очень любила черногорок, – вспоминает фрейлина Анна Вырубова. – Анастасия, – считала императрица, – женщина большого ума и светлых глаз. Она видит лучше и дальше многих. Государственный деятель! Но доверять ей нельзя. Она может быть искренна с теми, с кого взять нечего. А чуть почувствует, что есть чем поживиться, – пошла хитрить, лукавить…»

Черногорки привезли со своей родины непоколебимую веру в сверхъестественное. Александру обворожил этот новый таинственный мир. Стана и Милица сулили исполнение любой мечты. Нет ничего легче – надо только найти подходящего человека, обладающего силой. И экзальтированная, романтичная Аликс втянулась в новую игру. Она так мечтала родить царю наследника! Стоя на коленях перед Александрой, черногорки поклялись помочь ей родить, после стольких дочерей, мальчика, наследника.

Императрица, тронутая такой преданностью, доверилась им.

Начальник канцелярии последнего российского императора Александр Мосолов писал: «Меня очень удивляла интимность императрицы с обеими черногорками – Милицей и Анастасией Николаевными. Они жили в Дюльбере, роскошной вилле, построенной у моря великим князем Петром Николаевичем, супругом Милицы. Анастасия гостила тут же, у сестры. Долго причины этой дружбы мне были непонятны. Говорили, что она основана на общем мистицизме и опытах спиритизма…» «Когда Анастасия стала великой княгиней, императрица много смеялась, вспоминая одну вещь, – опять читаем мы воспоминания Вырубовой. – Это было за несколько месяцев до свадьбы великого князя и Анастасии Николаевны. Она назвала его „добрым боровом“ и сказала: “А с ним… должно быть тепло!“ Аликс смеялась и говорила: „Боров с лисичкой! Пара хорошая!..“»

Первым из ряда целителей, приведенных черногорками к русскому императорскому двору, был знаменитый доктор Энкос (он же Папюс), который был известен своим общением с духами, однако помочь императрице не смог. Вслед за ним по совету Милицы из Киева привозят четырех слепых монахинь. Они зажгли свечи, окропили водой царское ложе и предсказали рождение наследника после того, как солнце обернется четыре раза. Но ничего не получилось, и их отозвали в Киев… Затем настал черед некоего Филиппа Вашо, бывшего мясника из Лиона, в один прекрасный день посчитавшего «исцеление душ» привлекательней разделки туш. Однако и он не оправдал надежд. Тогда Стана привела ко двору юродивого Митю. Да только бессвязная речь юродивого утомляла царицу. Митю сменила некая Дарья Осипова… Бесполезно!

Но вот, наконец, однажды ночью царица увидела пророческий сон: неясный человек в белой рубашке, подпоясанный веревкой. Она спрашивает: «Кто ты?» А он в ответ: «Алексей, человек божий!..» Когда государь проснулся, Аликс сообщила ему, что у них будет сын. Вскоре врач подтвердил это предположение. Летом 1904 года родился царевич Алексей. Милица и Анастасия радовались вместе с императорской семьей. Их обещание Александре исполнилось – и они стали главными доверенными лицами императрицы.

Правда, очень скоро радость царской четы обернулась горечью, а огромное счастье было омрачено известием о том, что мальчик болен гемофилией. Александра плакала утром и ночью, читая молитвы перед своими любимыми иконами. Милица и Анастасия, теперь уже ее лучшие подруги, утешали Аликс, как могли, – убеждали, что вылечат мальчика. Медицина в ту пору была совершенно бессильна перед гемофилией. Оставалась надежда на чудо. И вот тогда до царского двора стали доходить слухи – где-то в Сибири, на реке Тобол… в небольшом селе Покровское живет он – Старец!.. Так в Петербурге появился Григорий Распутин. Царь Николай записал в своем дневнике: «1 ноября 1905 года. Мы только что познакомились с Григорием, Божьим человеком из Тобольской губернии». Еще одна запись – через год: «Григорий приехал в 6.45. Он поговорил с детьми до 7.45.» И еще – через некоторое время: «Милица и Стана обедали с нами. Весь вечер говорили о Григории…»

Но как – между прочим – состоялся развод Станы с князем Георгием (позволивший ей выйти за великого князя Николая Николаевича)? Самое время пролить свет и на эту историю. Ну, разумеется, это не было бы возможным без покровительства и благоволения царской семьи. Ни наличие двоих детей, ни церковное венчание, ни тот факт, что, согласно православным правилам, две сестры не могли быть замужем за двумя родственниками из одной семьи – ничто не помешало! В «Голосе черногорца» в Цетине 20 января 1907 года вышла короткая новость о том, что русский Священный синод при согласии императора одобрил развод княгини и князя Романовских. Благодаря своей дружбе с императорской четой, а также многочисленным влиятельным друзьям в Священном синоде Анастасия сумела не только легко развестись, но и выйти замуж за великого князя Николая Николаевича всего лишь несколько месяцев спустя. Теперь вопрос – зачем ей все это понадобилось? О любви к «доброму борову» говорить не стоит, ее не было. Но Николай Николаевич – внук Николая I, дядя Николая II, во время Первой мировой войны был назначен главнокомандующим русской армии. Он интриговал против племянника. И кто знает, может, в том и заключался тайный расчет лисички Анастасии, что станет она однажды царицей, если Николай II будет свергнут?.. В 1907-м Анастасия венчалась с великим князем Николаем Николаевичем в Ялте, ей был присвоен титул великой княгини. Сам обряд прошел в полнейшей секретности, из черногорцев присутствовал только председатель правительства Лазар Миюшкович. В свои сорок лет она была счастлива с одним из самых завидных, влиятельнейших женихов России. Как подумаешь, до чего же все просто!

И вновь – о Распутине. Есть свидетели и записки о том, насколько этот «старец» был близок с Милицей и Анастасией, которых считал своими доверенными лицами, проложившими ему дорогу в покои императрицы. Из некоторых источников тайной полиции известно, что Милица, а потом и Анастасия прошли распутинский хлыстовский обряд инициации, состоявший в том, что молодая женщина после покаянной исповеди и причастия должна провести блудную ночь в объятиях Распутина, чтобы таким образом напоследок понять, что такое грех, а что добро. О вакханалиях «старца» осталось много письменных свидетельств…

Тем не менее влияние Распутина при царском дворе увеличивалось все больше. После нескольких чудесных излечений Алексея, одно из которых было проведено даже по телефону, «старец» стал назначать министров и отправлять их в отставку. Правда, не обходилось порой и без скандалов, по причине которых Распутина временно отдаляли от царской семьи. Но маленький наследник престола любил Распутина, его сказки, его магический, успокаивающий, гипнотизирующий голос. Ребенок действительно нуждался в «добром Грише».

Крах

А потом случилось нечто странное, переменившее судьбу черногорок. Вероятно, их аномальная активность привела к тому, что жену Петра Николаевича и ее сестрицу стали звать при дворе «черными женщинами». Они сделались абсолютно неуправлямыми – даже замечания самого царя не могли остановить черногорок от вмешательства в государственные дела. Обе великие княгини интересовались политикой и постоянно выступали в роли передатчиц пожеланий различных балканских интриганов. Так, им даже приписывалась роковая роль в развязывании Первой мировой войны, вызванной, по мнению газетчиков, заговором, возникшим вокруг черногорок… Герцог Лейхтенбергский (первый муж Станы) прозвал сестер «черногорскими пауками», которым удалось ценой неимоверных усилий опутать, точно паутиною, многих… Острый на язык политик Сергей Юльевич Витте (долгие годы занимавший пост министра финансов, затем – пост председателя Кабинета министров) дал им уничижительную характеристику: «Ох уж эти черногорки, натворили они бед в России… Чтобы рассказать, какие пакости они натворили, нужно написать целую историю; не добром помянут русские люди их память». Рассказывая о бесконечных требованиях денег, поступающих к нему от черногорок, он пишет: «Я воображаю, сколько эти сестры потом на меня клеветали императрице. Вообще эти особы крепко присосались к русским деньгам…»

Дружба Милицы и Станы с русской императрицей постепенно сходила на нет. Причины размолвки оставались тайной. «Черногорки пытались примириться, но, по-видимому, ничего не вышло», – писал начальник канцелярии императорского двора Мосолов. Ему вторит современник: «За явную склонность к сводничеству черногорок попросили быть от Александры подальше».

Ну, а семейная жизнь великих княгинь складывалась в ту пору следующим образом. Великий князь Петр Николаевич вел скромный образ жизни в рядах офицеров лейб-гвардейского драгунского полка. Серьезная болезнь – туберкулез легких – заставила его жить продолжительное время в Египте. Он бросил службу и начал заниматься архитектурой… Великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий русской армии, супруг Анастасии, стал все подозрительнее относиться к вмешательству Распутина в военные дела империи, кроме того, возникли опасения по поводу своего собственного брака. Ему надоело терпеть, что его Стана с какими-то сумасшедшими танцует на сеансах, призывает мертвых, лечит буйных и участвует в «божественном бешенстве Григория». Когда вместо военной тактики и стратегии на главные решения императора стала влиять исключительно «прозорливость» Распутина, Николай Николаевич передал «старцу»:

– Уйди, или я тебя убью!

Анастасия, понимая, что рискует лишиться мужа, встала на его сторону – оказавшись, таким образом, среди противников Распутина. Взбешенный «старец» добился перевода Николая Николаевича на Кавказ.

А Милица еще некоторое время встречалась с Распутиным, но и ее восторг также стал охладевать – теперь уже из-за ревности к сотням молодых женщин, счастливым от того, что он расстегивал пуговицы на их платьях. Великие княгини даже ездили в Царское Село к императрице с сообщением о своих ужасных открытиях относительно Распутина. Но Александра Федоровна приняла их холодно.

29 декабря 1916 года Распутин был убит. Помимо официальных известных версий, существует еще одна, согласно которой в «изничтожении» старца не обошлось без великого князя Николая Николаевича.

Накануне убийства, во время обычного, на первый взгляд, ужина за царским столом, Распутин вдруг встал и посмотрел Александре в глаза:

– Сегодня у меня было видение. Предупреждение… Против меня плетется заговор, и, если на то Божья воля, я умру завтра. Но и вам тогда не жить!..

Император не сказал ни слова. Императрицу увели в ее покои в сопровождении врача.

На третий день после убийства – 1 января 1917 года – труп Распутина был найден. В Петербурге, где все знали пикантные детали, связанные с Распутиным, подтверждение того, что «эту скотину» удалось убить, вызвало взрыв радости. Однако вдали от столицы, в провинции, к убийству отнеслись иначе. Для крестьян Распутин стал мучеником. Он был человеком из народа, он доносил до царя голос народа. И поэтому придворные убили его. Вот что говорили русские мужики.

А Милица и Стана, осознавая, что дела плохи, молились за душу Григория Распутина и за себя. В отличие от многих других они чувствовали, что это начало конца и что пророчество Распутина о гибели царской России сбудется. На рассвете кроваво-красной зари черногорки собирали свои вещи – но не шляпы, корсеты и платья, а тайные книги и записки…

Русскую революцию, расстрел царской семьи и других сановников Анастасия и Милица успели избежать волшебным образом. Они нашли убежище на Западе. Одно время жили со своими семьями в Египте и Париже. Кстати, убегая из Петербурга, княгиня Милица не забыла увезти с собой икону Спасителя – ту самую, которая провела ночь на груди покойного Иоанна Кронштадтского. Эта икона оставалась при ней до конца дней… Милица Николаевна умерла в 1951 году в Александрии, пережив сестру Стану на шестнадцать лет.

Цветы сливы мейхуа

Слива мейхуа в китайской символике означает нежность цветения и умирания в расцвете. Ее цветы могут опадать, не давая плодов.

Он заметил ее еще в Париже, в кафе «Анджелина» на рю Риволи. Он там был с приятелями из миссии – они затащили его показать местную достопримечательность в самый час пик – когда парижане неспешно пьют шоколад, поглощают крохотные, невероятно вкусные десерты и без умолку болтают. Звяканье ложечек, звон чашек, жужжание голосов – в этом весь Париж, так что роптать не стоит. Он и не роптал, изредка бросая взгляд на часы в ожидании, когда минутная стрелка наконец доползет до без пяти шесть и можно будет встать и отправиться на собрание миссии, которая располагалась в здании неподалеку. Она была там, видимо, тоже с друзьями, потому что весело смеялась, часто касаясь рукой рукава сидящего рядом молодого человека, давая пробовать свой десерт женщине, сидящей напротив. Что было в ней такого, что привлекло его внимание? Шатенка, стрижка каре, очень белая кожа. Простое черное платье, а на плечах – золотистый платок с роскошным тигром.

Он присмотрелся внимательнее – платок был знаком. Вернее, рисунок платка. Кажется, недавно он видел его – то ли в теленовостях, то ли где-то еще… И вспомнил – платки, подобные этому, были выпущены в очень ограниченном количестве фирмой Hermes. Деньги от их продажи передавались в благотворительный фонд. Она, должно быть, была состоятельной женщиной, раз смогла позволить себе купить такой платок. Если он – не подделка. Но было в этой женщине нечто, что исключало возможность представить рядом с ней любую подделку, сколь бы мастерски та ни была изготовлена. В его родном Гонконге тысячи мелких торговцев продают копии известных брендов, и туристы их охотно раскупают.

Чарли уловил последнюю фразу своих друзей, кивнул головой и, наконец, встал из-за стола. В Париж он приехал сегодня утром, рейс был с промежуточной посадкой, полет длился около тридцати часов, и он чувствовал легкую головную боль.

Проходя мимо столика, за которым сидела шатенка с платком Hermes на плечах, Чарли успел разглядеть ее серо-голубые глаза, четко очерченный рот и небольшой нос. По европейским стандартам – красивая женщина. По китайским – так себе. Троица тоже встала из-за стола, женщина взяла в одну руку сумку, в другую – короткий черный плащ.

– Дружище Ли, – Карел, товарищ Чарли, шутливо ткнул его в плечо кулаком, – где витают твои мысли, а? Пойдем, скоро шесть, не хотелось бы опаздывать на общее собрание.

От Риволи по переулку они дошли до каменного дома, построенного в начале восемнадцатого века. Здесь располагалась штаб-квартира миссии. Именно здесь формировалась группа волонтеров, отправляющихся в небольшую западную провинцию Китая – Лойбань. Несколько городов сильно пострадали от землетрясения, и население было эвакуировано в единственный не затронутый стихией город Иньян.

Иньян – древний город, годы и культурная революция пощадили его. За крепостными стенами города развернулся палаточный городок, где временно проживали несколько тысяч пострадавших от землетрясения. В каждой палатке размещались по три-четыре семьи. Всем требовались еда, питье, одежда, медицинская и психологическая помощь. Дети должны были ходить в школу, больные лечиться, дома строиться – короче, жизнь должна была идти своим чередом. Власти обещали, что за три месяца пострадавшие города и села будут восстановлены. Будет жилье, свет, больница и школа. А пока ждали помощи.

В небольшом, но хорошо освещенном зале уже собрались люди. Слышалась разноязыкая речь, смех, кто-то перекрикивал шум, разговаривая по мобильному телефону. Здесь были врачи, учителя, воспитатели, психологи – все из группы волонтеров. Чарли присмотрелся внимательнее – сомнений быть не могло – та самая женщина с золотистым платком на плечах, замеченная ранее, тоже была здесь. Она пожимала руки, смеялась, что-то говорила, в общем, чувствовала себя своей в этой пестрой компании. Эта женщина выделялась даже в кругу симпатичных европеек и китаянок. То ли ее природный магнетизм, то ли ореол золотого платка сыграли свою роль, но у Чарли сложилось впечатление, что, кроме нее, в зале никого больше нет. Женщина почувствовала его взгляд и обернулась. Их глаза встретились. Она улыбнулась и… направилась прямо к нему.

– Меня зовут Анна, я из Москвы, – представилась она первой, показывая на свой бейдж, приколотый у правого плеча. – А вы, – она сощурила глаза, пытаясь прочитать надпись на его бейдже, – Чарли Синг Лун. Вы из Гонконга?

– Верно, – он пожал протянутую руку. – Я из Гонконга.

– Надеюсь, близкое знакомство нам еще предстоит. – Она снова улыбнулась. Ее английский был правильным, беглым, но в произношении чувствовалась славянская мягкость.

– А вы говорите по-китайски? – Чарли задал первый, пришедший в голову вопрос. Он отчего-то растерялся.

– Немного, – Анна пожала плечами, – самый необходимый минимум. Но я же буду…

Договорить она не успела, ожил микрофон, шум в зале стих, и в тишине раздался голос:

– Дамы и господа, дорогие друзья! Я приветствую всех собравшихся здесь волонтеров, откликнувшихся на трагедию в китайской провинции Лойбань.

Голос принадлежал коренастому седому человеку в очках-половинках.

– Меня зовут Луи Пелетье или доктор Пелетье, как вам угодно. – И слегка поклонился.

Раздались нестройные аплодисменты.

– Я вижу здесь много знакомых лиц, – в его английском явственно звучал французский акцент. – Как вы уже знаете, мы отправляемся завтра в Пекин, оттуда чартерными самолетами нашу группу и наш груз перебросят в Иньян. Местное население нуждается в помощи, и мы, как сможем, окажем ее. Среди нас есть медики, учителя, психологи, экологи, даже архитекторы. Вот список. – Он взмахнул, как платком, листком бумаги. – Здесь учтены ваши возможности и пожелания. Вы найдете расписание ваших занятий. Общее собрание будем проводить в здании столовой каждый третий вечер. Жить придется частично в помещении общежития местного завода – это новое здание… – Он повернулся и скорчил гримасу группе молодых людей, которые закатили глаза при слове «общежитие». – Это новое, только что построенное здание, с канализацией, новой мебелью, – с нажимом повторил он. – Другая же часть будет жить в местной гостинице. Гостиница, к сожалению, была построена очень давно – в восемнадцатом веке.

Раздались смешки.

– Но мы видели видео – вполне приличные помещения для того, чтобы полноценно выспаться, гостиница практически полностью была перестроена в начале девяностых годов прошлого века. А больше в номерах вам и делать нечего! Как я упоминал, при заводе есть столовая, где мы будем питаться. Кто не умеет есть палочками, пусть не волнуется, мы это предусмотрели и везем с собой одноразовые столовые приборы.

Раздались аплодисменты, смех и крики: «Вау!»

Переждав всплеск веселья, Пелетье продолжил:

– Итак, нам предстоит непростая миссия в Иньяне продолжительностью три месяца. Китайское правительство благодарит нас и прочих волонтеров из других организаций за бескорыстное стремление оказать помощь.

Чарли не в первый раз слушал о бедствии, но от слов, произнесенных доктором Пелетье, по спине пробежал холодок. В отличие от многих собравшихся здесь он представлял, какой огромный объем работы предстоит тем, кто восстанавливает разрушенные города, и тем, кто спешит на помощь людям. Их ждут тысячи испуганных, может, даже озлобленных людей.

Они лишились дома и всего самого дорогого, что может храниться в доме. Люди в одночасье стали нищими, пострадавшим не хватает воды и пищи. Так как большинство молодежи работает в крупных городах, среди раненых много одиноких стариков.

«Попытаться помочь такому огромному числу людей маленькой группе волонтеров не под силу, это надо осознавать. Вот что будет делать эта Анна в платке от Hermes, – вдруг с неприязнью подумал он, – если даже говорит по-китайски она едва-едва? Но раз они уже здесь, а доктор Пелетье возглавит миссию, они сделают все возможное, чтобы помощь была оказана». Чарли был наслышан о настоящих подвигах этого странноватого француза.

Тем временем «странноватый француз» закончил говорить, раздались аплодисменты, потом последовали вопросы. Чарли задумался вновь. Итак, как же это все началось, что он, вполне успешный китаец, уроженец Гонконга, стоит здесь, в центре Парижа, собираясь с многоязычной пестрой компанией в пострадавшую провинцию материкового Китая, вместо того чтобы сидеть на террасе собственного дома и, потягивая пиво, следить за сводками с биржи…

Ему тридцать восемь лет. Он женат, детей нет. В семье росла дочь от первого брака жены Шаошуй или, как все ее звали, Эми. Хотя семьи уже давно как таковой не существовало. Видимость, пустая оболочка – как дом, изъеденный термитами изнутри. Семья собиралась в полном составе только на традиционные семейные праздники, когда требовался сбор всего клана. Его жена работала риелтором, неплохо зарабатывала. Сам Чарли мог считать себя везунчиком. За все он благодарил свой счастливый джосс – некую божественную силу, которая осыпает человека благодатью или, наоборот, ставит палки в колеса. Вот в любви не везло, это факт.

Жизнь была стабильной, бизнес процветал, но чего-то не хватало. Словно берешь стакан со свежей родниковой водой, а она оказывается кипяченой, безвкусной. Когда в 2008 году в китайской провинции Сычуань произошло сильное землетрясение, Чарли случайно увидел в газете объявление, набранное не самым крупным шрифтом: «Требуются добровольцы, чтобы оказать помощь пострадавшим». Недолго думая, он позвонил по телефону, указанному в газете, и через три дня в составе группы строителей уже был в Сычуане. Там он впервые понял, что такое настоящее горе и настоящая благодарность.

Это заставило его задуматься, переоценить незыблемые до сих пор ценности. Горе и радость не знают границ – это он отлично понял. Работа волонтером стала потребностью. Он с удивлением обнаружил, что только в Гонконге насчитывается более тысячи разных организаций добровольных помощников. Волонтеры не получают денег. Но их награда не поддается исчислению в денежных единицах. Чарли понял, что нашел смысл в жизни. За несколько лет он побывал в Южной Америке, Африке, Австралии и даже на Аляске.

Задумавшись, Чарли вновь выпал из происходящего в зале, а в этот момент собравшимся вокруг раздавали большие белые конверты. Он огляделся – Анна взяла свой конверт изящным движением и открыла его. Удивительно, почему больше никто не замечает ее?

Тем временем Луи поднял руку и вновь призвал к вниманию:

– Нам, безусловно, помогут с переводом местные волонтеры. Но в первую очередь я хотел бы спросить, кто из здесь присутствующих знает хотя бы разговорный китайский язык?

Чарли удивился, что поднятых рук было не менее двадцати. Неплохо, если из сотни человек двадцать хотя бы слабо говорят по-китайски. Он открыл свой конверт – правила безопасности, расписание работ и занятий, подробная карта города, маленький словарик с самыми необходимыми выражениями на китайском языке.

Вылет был назначен на следующий день, в 5.30 утра. Летели до Пекина, потом чартерным самолетом до ближайшего к Иньяну уездного города Чаньджоу, где находился крошечный аэродром. Судьба или просто случай – но места Анны и Чарли оказались рядом – А 15 и В 15. Они улыбнулись другу другу, произнесли пару вежливых фраз. Утром Анна выглядела иначе – в джинсах, джемпере и кроссовках, с убранной назад челкой – казалось, что она проще и моложе, чем вчера. Не успел самолет набрать высоту, как она заснула. Чарли исподтишка разглядывал ее. Почему, спрашивал он себя, эта почти ничем не примечательная европейская женщина так волнует его? Он почувствовал странное тепло в груди, какого не испытывал со времени своих первых свиданий, на которые бегал в парк Коулуна.

Анна проснулась, когда стали разносить завтрак.

– Надеюсь, я ничего интересного не пропустила, – улыбнулась она, открывая коробку с завтраком.

– Абсолютно нет, – отозвался Чарли. – Весь самолет последовал вашему мудрому примеру.

– А вы?

– А я редко сплю в самолете. Да и вообще сплю мало. Это с детства.

– А что было в детстве? – поинтересовалась Анна, разламывая булочку.

– Я учился в школе-интернате, где основной дисциплиной были боевые искусства. Нас поднимали в пять тридцать, и весь день был посвящен тренировкам и учебе. А спать мы ложились в одиннадцатом часу.

– Какой ужас! – воскликнула она. – Так вы едете…

– Преподавать математику, физику и физкультуру. А вы?

– А я учить английскому и русскому языкам. Причем одновременно на одном уроке. Я слышала, что в школе уплотнили классы, дети учатся в три смены. Основные дисциплины преподают студенты из Китая, а вот дополнительные – предложили нам.

– В Иньян перевели детский дом, временно, конечно. Это дом для детей-инвалидов, я знаю, что от нас ждут помощи и там.

– Наверное. Скучать не придется, это точно. Но ради этого мы и отправляемся туда, верно?

Чарли кивнул, попивая невкусный чай.

– А вы родились в Гонконге? – продолжила расспросы Анна, приканчивая свой кофе и возвращая поднос стюардессе.

– Да. А вот мои родители – с материкового Китая, из провинции Шаньдун. Дедушка с бабушкой и родители бежали в Гонконг от голода и «солдат культурной революции» – хунвейбинов. А я уже родился в Гонконге.

– У вас есть семья?

– Да, жена и дочь. Дочь уже взрослая девушка, живет отдельно от нас, снимает квартиру. А у вас?

Анна как-то посерела лицом, сжала ладони в кулаки и через силу произнесла:

– Я вдова. – И, не давая ему возможности что-либо сказать, перевела разговор на другую тему: – А сама система обучения в Китае наверняка не похожа на то, чему вы учились в Гонконге?

– Я знаю, что в Китае обязательным является девятилетнее образование. Дети в шесть-семь лет поступают в младшую школу, где обучаются шесть лет. Им приходится учить иероглифы, чтобы потом изучать в иероглифической записи содержание других предметов, а затем – в школу средней ступени, в которой учатся три года. Кто хочет продолжить обучение, поступает в среднюю школу высшей ступени. Но для этого нужно сдавать экзамены. Единые и общие по физкультуре, математике, физике, химии, иностранному и китайскому языкам. В Гонконге другая система образования, ведь Гонконг долгое время был под управлением Британии. Так как же вы будете преподавать языки, если не знаете китайский? – задал Чарли давно мучающий его вопрос.

Анна пожала плечами:

– Ну, на простом уровне знаю и даже иероглифы знаю. Я буду работать с теми, кто только начинает учить английский. Думаю, для этого достаточно знать простые слова, их перевод на английский. А когда по программе время подойдет к более углубленному изучению грамматики, нас уже сменят, не так ли?

Он покачал головой:

– Пожалуй. Но я не уверен. Если у вас будут вопросы, обращайтесь, не стесняйтесь.

– Спасибо. А откуда вы математику и физику знаете, если учились боевым искусствам? Кунгфу, да?

– Да, разным стилям кунг-фу, боксу, тхэквондо, айкидо… А в свободное время я брал уроки игры на гитаре… Разбитые пальцы в кровь, а я по струнам «дрынь, дрынь»… – И он смешно растопырил пальцы, как клешни.

Она рассмеялась.

– А точные дисциплины я учил в колледже в Гонконге и два года в Бирмингеме. Учил экономику, а для этого нужно знать и математику, и физику.

Анна понимающе кивнула:

– А я училась иностранным языкам, потом журналистике…

– Вы журналистка?

– Не совсем. Но я пишу.

– В журналы?

– Раньше писала в журналы, а потом стала книги писать.

– Так вы писатель?!

– У нас все писатели. Видели бы вы наши книжные магазины. Книг много, а читать нечего. Так что и хвастаться собственными книгами не хочется.

Вдруг по громкой связи раздался голос Луи Пелетье:

– Друзья, наши пилоты любезно предоставили мне возможность обратиться к вам по капитанской линии: через три часа мы приземлимся в Пекине. Я прошу вас держаться вместе, не разбредаться. Вам выдали зеленые галстуки, прошу повязать их на шею, чтобы наша группа была сразу заметна. Надеюсь, что все выспались, так как полет в Чаньджоу не будет столь комфортабельным. Хотел бы прояснить еще один момент: сегодня утром я разговаривал с руководством города Иньян. Нас просят оказать посильную поддержку детскому дому Андиньмэнь, временно переведенному из пострадавшего района. Дети там знакомятся с компьютерами, обучаются музыке, в городе есть кинотеатр, но этого недостаточно. Воспитанники с удовольствием занимаются разными поделками, так что, если у кого есть таланты к чему-то подобному, прошу подключиться. Далее, у меня уже готов список размещения в общежитии и гостинице. Я пущу его по рядам, прошу ознакомиться. И последнее – и очень важное – предупреждение. Хотя в городе введены чрезвычайные меры по охране порядка, все же прошу вас соблюдать осторожность. Китайский народ вполне миролюбивый, но в условиях стресса, когда один маленький город вдруг оказался перенаселен втрое, напряжение достаточно высоко. Уже было очень поздно, когда автобусы с волонтерами и грузовики с гуманитарной помощью прибыли в Иньян. Странно: чуть более суток назад все были в Париже, а сейчас в кромешной темноте стараются разобраться с багажом, приветливыми хозяевами, молодыми людьми, прикрепленными к группе волонтеров в качестве переводчиков. Суета, незнакомая речь, странные запахи, звуки – все это заставляло напрягать глаза, пытаясь вглядеться в темноту, и слух – чтобы уловить слова, произнесенные на chinglish – английском языке с китайским акцентом…

Анна с трудом втащила по лестнице свой чемодан на второй этаж допотопной гостиницы. Коридор был узким и плохо освещенным. Ей досталась угловая комната со странно скошенной дверью. Номер был настолько мал, что в отличие от других членов миссии Анне предстояло разместиться в нем одной. Кровать, комод, вешалка для одежды, стол, на котором стояли термос, пакет с чаем и чашка, а также удивившая женщину банка с завинчивающейся крышкой, явно от каких-то консервов. Банка была чистой и ничем не пахла. Все удобства располагались в противоположном конце коридора, зато имелась горячая вода.

Гостиница наполнилась гомоном, кто-то не был согласен с планом доктора Пелетье и рассчитывал на другую компанию в номере, кто-то возмущался отсутствием платяного шкафа, у кого-то не грел термос. Чарли жил на первом этаже – «мужском», как распределил руководитель миссии. Он скупыми движениями распаковал свой багаж. За несколько лет работы волонтером он точно знал, что необходимо, а без чего в любой экспедиции можно обойтись. Его соседом оказался знакомый по предыдущей поездке Карел, поляк, молодой парень, для которого эта миссия была третьей по счету. Уставшие члены миссии, получив в качестве ужина сухой паек – коробки с быстрорастворимой лапшой, – за несколько минут управились с поздним ужином и легли спать.

Анна достала заветную плитку шоколада – быстрорастворимая лапша ей как-то была не очень по вкусу. А вот «Конфаэль», плитка горького шоколада, на мгновение перенесла ее в детство, когда дедушка с бабушкой приезжали по выходным в гости и обязательно привозили для маленькой Ани шоколад. С собой в качестве НЗ Анна взяла несколько плиток, надеясь, что их ей хватит на все время, пока она будет в Китае. Втайне Анна была сладкоежкой, хотя давно запретила себе есть сладкое, особенно по вечерам. Но семидесятисемипроцентный горький шоколад «Конфаэль» не считался сладким, так она для себя решила.

Утром у гостиницы их ждала улыбчивая девушка Вэй Сунь, проводившая группу пешком по крошечному кварталу к столовой завода, выпускавшего бытовую технику. Там их уже ждала вторая часть миссии, которая провела ночь в заводском общежитии. Им повезло больше – хотя комнаты были рассчитаны на четверых, в тамбуре между двумя комнатами располагался санузел с душем. Завтрак представлял собой некое подобие рисовой похлебки, также были поданы соленые овощи, мягкие рисовые булочки, обжаренные в кунжуте, и сладкие пирожки.

– Мда-а, – протянула Эмми, афроамериканка, с которой Анна успела познакомиться еще в Париже, – завтрак не особо питательный, зато полезный для фигуры.

Анна рассмеялась:

– Мне сказали по секрету, что вот эти сладкие пирожки – welcome-meal, то есть их приготовили в честь нашего приезда.

Эмми только закатила глаза и вздохнула. Эта пухлая неунывающая молодая женщина из Детройта неплохо владела китайским и приехала в Иньян в качестве психолога.

– Эмми, а ты где китайский выучила?

Та захлебнулась смехом:

– Дружила с парнем из китайского квартала. Так он мне по сердцу пришелся, что в университете изучала китайский. А степень защитила уже по психологии.

– Вот это да! – только и смогла вымолвить изумленная Анна.

После завтрака перед всеми выступил доктор Пелетье. Он представил еще раз китайских волонтеров, которые будут «прикреплены» к тому или иному объекту – школе, больнице, детскому дому, палаточному городку и которые будут готовы помочь добровольцам по любому вопросу. К школе были прикреплены уже известная Вэй Сунь и смешливая молоденькая Дэн Лицзюнь с косичками и вплетенными в них красными лентами.

Итак, настал первый день работы. Город был очень красивым, Анне казалось, что она очутилась в совершенно иной эпохе. Дома с загнутыми крышами, местный храм, рынок, даже школа – трудно было представить, что город стоит более тысячи лет. И только на окраине всю панораму города портил вид современных уродливых цехов завода, который, однако, кормил жителей Иньяна.

Нынешний Иньян появился на карте Китая еще до нашей эры, а при династиях Мин и Цин (последней императорской династии) стал финансовым центром Поднебесной. Тогда и обрел свой нынешний облик – с опоясывающими стенами и лабиринтами улочек. Построен город был в соответствии с архитектурными правилами, так называемыми Ритуалами Чжоу. Поэтому Иньян расположен лицом к югу и немного развернут на восток – это создает хорошее освещение. Городские учреждения строили симметрично, соблюдая принцип инь – ян, что еще раз усиливало название города. Храм Конфуция на юго-востоке, а храм боевых искусств – на юго-западе; здание администрации – на западе, а храм городских богов – на востоке.

Именно в Иньяне появились первые банки. В 1823 году на Западной улице открылся первый банк, имевший дело не с наличными, а с переводами, депозитами и кредитами. Банк основала семья Лю, история богатства которой началась за двести лет до этого с красильных мастерских. Бизнес процветал, Лю открыли несколько мастерских в разных городах. Но со временем конкуренция возросла, доходы упали, и пятидесятитрехлетнему Лю пришла в голову мысль открыть банк, который облегчил бы купцам «бремя» финансовых операций – ведь расчеты велись золотыми и серебряными слитками… Любопытно: для того чтобы работать с безналичными деньгами, здесь выработали свой тайный код. Во всех отделениях банка на стенах висели каллиграфические работы – обычные посетители читали их как поэму, восхищаясь мастерством каллиграфов. И только банковские служащие знали, что одна группа иероглифов означает двенадцать месяцев года, другая – тридцать дней месяца, следующая – десять мер серебра, а последняя – единицу счета серебряной валюты. Дела банка шли так хорошо, что древние китайские монеты здесь использовали не только как платежное средство, но вмуровывали в стены между кирпичами: чтобы стояли дольше. Стены стоят до сих пор, городская стена возведена в 1370 году. Архитекторы находились под явным влиянием конфуцианства – в стене 3000 бойниц – точно по числу учеников Великого учителя, смотровых башен семьдесят две – именно столько преданных студентов было у Конфуция. Прогулка вдоль стен может занять не менее двух часов. В узких улочках города можно почувствовать дыхание старины – дома в старинном стиле сохранились до наших дней. Центральные улицы заполнены лавками, в которых продаются сувениры и предметы старины. Местные жители шутят, что если бы дух жившего в Иньяне в эпоху Мин горожанина невзначай вернулся в город, то легко нашел бы свой дом – время здесь как будто остановилось.

Школа, в которой Анне предстояло преподавать, занимала двухэтажное деревянное строение начала девятнадцатого века. У входа висели красные фонарики, на стенах в коридорах – доски с изречениями Конфуция, Лао-Цзы и, как ни странно, деятелей партии. Анну представили классу. Тридцать пар глаз – непроницаемо-черных, пытливых – впились в нее с напряженным вниманием.

– Дети, я немного знаю английский язык и очень хорошо знаю русский. – Анне казалось, что губы шевелятся сами собой и заранее заготовленные слова произносит кто-то другой. – Вы будете учиться новым языкам, а я буду учиться у вас китайскому, договорились?

Дети рассмеялись, напряжение спало, и урок начался.

Вечером первого дня работы добровольцев в Иньяне после ужина доктор Пелетье попросил собравшихся поделиться впечатлениями, задать вопросы, если таковые накопились. Анна подняла руку:

– У меня вопрос, может, странный и смешной. У меня в номере на столе стоит банка с крышкой. Пустая. У нее есть какое-то предназначение?

Раздался смех, но смеялись добродушно, необидно.

– Кто-то может ответить? – Луи поднял обе руки.

– Давайте я. – Эмми поднялась со стула и, все еще посмеиваясь, сказала: – Это емкость для питья.

– Что?!

– Ну да. Здесь, как мы знаем, нужно пить кипяченую воду или очищать ее дополнительно солевыми таблетками. Можно покупать бутилированную. Но китайцы и дома пьют воду из банок, и в любую дорогу берут с собой такое питье. А чтобы туда ничего не попало или не расплескалось по пути, банку закрывают крышкой.

Анна была обескуражена. Такого объяснения она никак не ожидала.

– Не удивляйтесь. – Она не заметила, как Чарли оказался рядом. – Это Китай. Так принято. А вы, разумеется, можете пить воду из бутылок. Кстати, китайская Future Cola очень даже неплоха.

Анна благодарно улыбнулась ему.

Когда группу распустили, Чарли предложил Анне немного прогуляться по городу.

– Как прошел ваш день? – Анна опередила его с вопросом.

– Хорошо. У меня младшие классы, где я преподаю физкультуру, а вот старшие по математике и физике очень нестабильны. А у вас?

– Неплохо. Только смеются много. То ли над моим произношением, то ли они вообще такие…

Чарли хмыкнул. Возможно и то, и другое…

Они помолчали.

– Вы знаете, в Китае я почему-то чувствую себя очень уютно, видимо, сказываются гены, – признался Чарли. Такого признания он от себя не ожидал и опасливо замолчал.

– Может, это ностальгия? – Анна поняла его настроение. – А чем вы все-таки занимаетесь в Гонконге?

– Это долгая история, давайте сядем на эту импровизированную скамейку, а то на нас смотрит, похоже, половина городка. Бревно вполне крепкое, видимо, любимое место для посиделок.

– Ну да, увидеть китайца с янгуйцзы!

– Тут вы не правы. Китайцы уже давно так не называют иностранцев. «Заморские черти» – это старое выражение. Да и европейцев здесь в последнее время много – строители, архитекторы, врачи. Давайте все же присядем, а то во всем городе скоро свет выключат!

– Итак, я готова вас выслушать, – продолжила Анна, когда они устроились на огромном поваленном стволе дерева.

– Начать свой рассказ мне придется с того момента, когда мои дедушка с бабушкой и мои родители приехали в Гонконг. Им повезло больше других беженцев – на материковой части Гонконга, полуострове Коулуне жил третий брат дедушки, у него там был свой дом. Не халупа, а настоящий хороший дом. Однако моей семье пришлось ютиться в одной комнате несколько лет. Мама устроилась работать секретаршей – она знала английский и кантонский – тогда это были официальные языки Гонконга. Дедушка устроился в магазин у залива Абердин Харбор, продававший рыболовное снаряжение, бабушка сидела дома, а отец нашел себе место в строительном управлении. Он хорошо считал в уме, и его сделали счетоводом. Когда стало ясно, что мама ждет ребенка, то есть меня, вся семья собралась на совет – где теперь жить. Надо сказать, что в Гонконге почти нет места для строительства, вот почему сегодня там так много небоскребов. Город растет вверх. Кроме того, всегда существует опасность оползней и землетрясений, тайфуны – тоже частые гости. Хороший крепкий дом стоил целого состояния. И вот однажды, вы только не смейтесь, мой дед отправился на скачки. В Гонконге есть скаковой клуб со своими традициями, советом распорядителей, за место в совете и за собственную ложу на ипподроме ведутся нешуточные войны, эти места передаются буквально по наследству. Мы, китайцы, народ азартный. Дед каждую субботу просаживал на скачках заранее запланированную сумму денег, и надо заметить, имел трезвую голову и никогда не тратил больше. Но в тот самый день словно дьявол вселился в него. Сначала он умеренно выигрывал. Потом стал проигрывать. Проиграв, он было собрался домой, но что-то толкнуло его поставить на новую лошадь. Поставил – и…

– Выиграл? – Рассказ Чарли захватил Анну.

– Да нет, проиграл. Поставил еще раз, на другую, и снова неудача. В карманах было пусто, дед проиграл много денег. Желая отыграться, он занял денег у соседа, который был там же. Занял, поставил и опять все спустил. Тут он уже просто пришел в неистовство. Не отыгравшись, он не может вернуться домой и показаться на глаза семье, это такая потеря лица! – так думал он. Занял еще денег, поставил на первую попавшуюся лошадь и выиграл. Да еще как! Прекрасный скакун Абубакир был новичком и темной лошадкой. Никто и не обратил на него внимания, в том заезде все ставили на фаворита. Дед выиграл чуть больше миллиона гонконгских долларов.

– Вот это да! Невероятная история, я просто не могу поверить! – Анна вскочила со скамейки и сделала пару шагов вперед. – Звучит как сказка.

– Сказка? Нет, это джосс. Если у тебя хороший джосс, твоя жизнь непременно будет счастливой. Дед выиграл деньги, семья купила дом, выкупила магазин, в котором он работал. Вскоре родился я, а отец стал играть на бирже. И – не удивляйтесь, пожалуйста – у него оказался тоже хороший джосс. Из отца получился отличный делец. Ведь со своей феноменальной памятью на цифры он был прекрасным математиком, и это помогало ему ориентироваться в обстановке на бирже…

– Потрясающая история! – воскликнула потрясенная Анна.

– Все зависит от судьбы, которую никому не дано переломить. С этим фатализмом китайцы прожили восемь тысяч лет…, – спокойно отозвался Чарли.

– Но это целый роман! С таким потрясающим сюжетом!

– Да, можно, пожалуй, написать и роман. Что-то вроде «Финансиста» Драйзера, да? – рассмеялся он.

– Или пособие по успешному ведению бизнеса… И что же было потом?

– Я, как вы уже знаете, учился в школе, потом в колледже, потом в Англии и вернулся домой. Дед с бабушкой уже умерли, отец сильно болел. Я принял дела в магазине у Абердин Харбор, расширил его. Умер отец, а вскоре и мама. Я женился. А потом открыл несколько закусочных, фирму прогулочных катеров, занимаюсь биржевыми операциями…

– Да вы миллионер!

– Вовсе нет, есть люди и побогаче. И потом, знаете, это не приносит счастья, как выяснилось. Да, я много заработал, но однажды почувствовал, что жизнь проходит мимо. И я стал волонтером.

– Я вас понимаю. – Анна задумалась. – Поиски смысла жизни всегда заканчиваются осознанием факта, что личное счастье – лишь производное от того, насколько счастливы окружающие. Как-то стало холодно, я думала, что сентябрь в Китае теплее.

– Это на юге теплее, а здесь запад. Хотя, если посмотреть еще западнее, там пустыня. Бывший Шелковый путь.

– Наверное, нам пора. А то, как вы говорите, свет везде скоро отключат, еще дорогу назад не найдем. Так, кстати, когда-то было в наших деревнях.

– Экономят энергию, и, я считаю, это правильно. Хотя, честно говоря, против пары фонарей я бы не возражал…

– Скажите, – Анна немного замялась, – а ваша жена… она одобряет ваш нынешний образ жизни?

Он долго молчал, и Анна уже пожалела, что задала этот бестактный вопрос. Ведь Чарли только что сам сказал: для китайца вопрос потери лица – важнейший вопрос. Но, помолчав, Чарли все же ответил:

– Не одобряет. И не принимает. По сути, мы живем вместе, но у каждого своя жизнь. И они не пересекаются. Мы с вами только что говорили о счастье. Даже имея прекрасный джосс, ты не застрахован от неудач в личной жизни…

Они дошли до гостиницы, попрощались, и, захлопнув дверь своей маленькой комнатки, заваривая чай, умываясь в общей душевой, Анна, не переставая, думала о Чарли. Усталая донельзя, она улеглась в кровать и укрылась легчайшим, как пух, одеялом, но сон не приходил. То ли смена часовых поясов, то ли возбуждение от впечатлений прошедшего дня, но что-то не давало возможности спокойно погрузиться в сон. «Даже имея прекрасный джосс, ты не застрахован от неудач в личной жизни…» – вспомнились ей слова Чарли.

«Интересно, а у меня хороший джосс?» – подумала она, уже засыпая.

Анна считала, что, несмотря на свои тридцать шесть лет, она уже отлюбила свое, и ее взгляд на жизнь был трезв и не затуманен романтической дымкой. Замужество она считала неплохим уроком в жизни, но, если бы в ее силах было повернуть время вспять, она еще раз хорошенько подумала бы, прежде чем соглашаться выходить замуж за Ельцовского Серегу.

Они оказались в нужное время и в нужном месте, как это часто случается. Анна только что рассталась со своим молодым человеком, была в отчаянии и растерянности, нуждалась в утешении и крепкой руке. Серега давно ждал этого момента. Одноклассник Анны, он терпеливо пережидал череду ее романов в студенческую пору, долгое, казалось, бесконечное, житье-бытье с одним типом, которого он на дух не переносил. Не успел «тип» раствориться, Серега, не мешкая, двинул свои полки на взятие крепости «Анна Воронина», но именно в этот момент она влюбилась в какого-то актера. Сам Серега считал себя мужиком стоящим, времени зря не терял, завел свой бизнес, побывал в депутатах, основал благотворительный фонд и не забывал о самообразовании и физической кондиции. Ну чем не завидный жених! В его жизни бывали женщины, не сидеть же бобылем и ждать, пока Анна распрощается с очередной «большой любовью». Но вообще-то «чисто конкретно» он ждал ее. И вот представился удачный случай. Она рыдает у него на плече, оплакивая своего Ваню, а он чувствует, как счастье и наслаждение растекаются по всему телу. Через три месяца они поженились с условием, что Анна не станет менять свою фамилию и что свадьба будет более чем скромная. Отметили в хорошем ресторане и на следующий день улетели в Сингапур, а оттуда – в тур по всей Азии – Малайзия, Тайвань, Сингапур, Гонконг, Китай, Корея, Вьетнам…

За трехмесячное путешествие все шероховатости, которые еще оставались, были стерты, и казалось, что более счастливой и уравновешенной супружеской четы нет. Прошли два года. Анна занималась журналистикой, выпустила интересный путеводитель по Азии с собственными комментариями и фото, стала учить китайский язык. Увлеклась «Книгой перемен» – И-Цзин, вернее, ее толкованием, вечерами, если было настроение, читала Сереге вслух стихи старинных китайских поэтов, иногда наизусть. В этом он смыслил мало, но понимал: все, что доставляет удовольствие Анне, – удовольствие для него. Детей у них быть не могло. По вине Сереги, но Анна не была в претензии. Спустя некоторое время она написала, не поставив супруга в известность, новую книгу. Серега был в недоумении, но закатил роскошный банкет в честь жены. Анна села за следующую книжку, а у Сереги начались проблемы с бизнесом. На компанию Ельцовского нацелились серьезные люди, и теперь черный с лица, исхудавший Сергей пропадал по городам и весям России, закрывая производство за производством, прокручивая деньги, возвращая долги. А потом все кончилось. Неизвестный рейдер, так и не выйдя из тени, отступил, оставив предпринимателя с прожиточным минимумом, но без миллионов. Удалось сохранить несколько заводов, ресторанов, ночных клубов и абсолютно убыточную линию парфюма с именем известной звезды шоу-бизнеса. Серега продал квартиру в Нью-Йорке, вторую дачу на Рублевке. Осталась маленькая квартирка в Париже – в квартале Марэ. И «небольшой» дом в Подмосковье, не считая московских двухсот пятидесяти квадратных метров. Все это время Анна мужественно сносила тяготы, поддерживая и подбадривая Сергея. Роль сильной женщины пришлась ей впору, и она, серьезно подумав, выдала трилогию – три романа, ставшие на очень короткое время бестселлерами. Она уже знала, что не любит мужа, и оттого испытывала к Сереге теплые сестринские чувства.

В тусовке Анну не любили, да и она не жаловала «клуб жен». Жила параллельно, стараясь не сходить с заданного курса, но шла при этом в собственном стиле. И причина не в том, что она была суперженщиной. Отнюдь! Она просто боялась этих роскошных, холеных, гламурных дам. Находясь в их обществе, она не понимала скрытого подтекста общего разговора, принятых в этом кругу шуток и вообще плохо владела светским жаргоном. Даниэла Стил, – так прозвали ее в тусовке, хотя тайком каждая из светских львиц осилила хотя бы одну книгу, написанную Анной.

В октябре, когда ей стукнуло тридцать три года, произошли два знаменательных события – одно хорошее, а другое совсем плохое. Первое – она подружилась с новыми соседями, дипломатическими работниками из Пекина и теперь часто гостила в квартире рядом, болтая по-русски с Мэй-Мэй, женой дипработника, и с малышом Хо – по-китайски. Китайский давался нелегко, но малыш, как ни странно, ее понимал.

Плохое событие – у Сереги врачи обнаружили очень серьезную болезнь, которая почти не излечивается. Он сидел часами за кухонным столом, пил коньяк и не мог понять, как и когда одна обезумевшая клетка в его здоровом организме принялась разрушать его прекрасную жизнь. Полгода жила надежда. Квартиру в Париже продали, зато у Сереги были лучшие швейцарские врачи и хирурги. Следующие полгода стали для Анны Голгофой. И Сергей, и Анна видели избавление в одном – спасительном уколе… Но эвтаназия в нашей стране запрещена… Горькую чашу пришлось испить до дна.

Когда все было позади и Анну стали называть вдовой, к ней пожаловали юристы. Выходило, что до конца жизни у нее останется вполне приличное содержание, московская квартира, парк авто, любовно собранный Серегой, и загородный «домик». Прочее – ценные бумаги, дополнительные счета и еще что-то, что было обозначено в сложных юридических терминах, отходило к совету директоров.

Анна была согласна со всем. Потянулись тоскливые вдовьи дни. Тусовка вытолкнула ее как инородное тело, хотя не без зависти, – многие гламурные девушки мечтали избавиться от своих «папиков» и получить пожизненное содержание.

У Анны опустились руки. Только сейчас она осознала, что ей стало очень не хватать Сереги – не как мужа, а как друга, советчика, брата. Жизнь шла мимо, но Анна не спешила в нее возвращаться. К тому времени малыш Хо с родителями отбыли на родину. Анна стала много есть, изобретала сложные блюда с массой специй и с удовольствием угощалась ими. До момента, пока прямо на кухне не рухнула в обморок. Гипертония. Врач, старательно подбирая слова, растолковал, что если Анна не изменит своим привычкам и не избавится от депрессии, то дело может закончиться плохо. Анна впервые за долгое время встала на весы и чуть повторно не рухнула в обморок – стрелки бесстрастно показывали: за полгода, что не было Сережи, она набрала десять лишних килограммов. В это невозможно было поверить, но факты – упрямая вещь.

Оправившись от шока, она рассудила, что и этот вес, и эта жизнь ее устраивают. Но не тут-то было. Не особо докучавшие ей в период замужества старые друзья стали позванивать, заезжать, приглашать на семейные праздники. Анна иногда принимала приглашения, но в душе оставалась равнодушной ко всему, что происходило вокруг. Однажды, сидя на веранде чьей-то дачи, опустошая вазочку с вареньем из черной смородины, она услышала слово «волонтеры».

В ее мозгу это понятие ассоциировалось с чем-то военным – что-то типа народного ополчения – и еще с исторической фамилией Гарибальди.

Как оказалось, речь шла о поездке в Индию, в забытое цивилизацией поселение, где два года назад открылась школа, но до сих пор не было ни одного школьника. Требовались учителя-волонтеры.

Анна проснулась словно от внезапного толчка. Сердце сильно колотилось в груди. За окнами царила темнота, часы показывали половину четвертого. Спала ли она или все это время находилась в вязкой паутине своих воспоминаний? События ее прошлой жизни внезапно вырвались из-под того спуда, под которым Анна держала их последнее время. Постепенно ее пульс успокоился. Чувство нереальности и легкое головокружение исчезли. Скоро наступит новый день, принесет новые заботы. Она босиком пробежалась по полу, бросила горсть чайных листьев в чашку, залила кипятком из термоса. Ожидая, когда чай заварится, она смотрела в свое крошечное оконце на синий бархат чужого неба. На чем остановились ее воспоминания о прошлом? Да, верно, на истории с волонтерами. После рассказа о школе в Индии, о том, что ни один ребенок из заброшенной индийской деревушки не может ходить в школу, потому что до сих пор нет ни одного учителя, Анна долго думала. В конце концов в Дели полетели три женщины – Анна и две подруги. Изначально группа собиралась в большем составе, но потом посыпались извинения, оправдания, и в результате в душном аэропорту города Дели стояли три совершенно растерянные женщины. Ту поездку Анна не забудет, до сих пор слезы наворачиваются на глаза. Вот и сейчас закипели слезинки в уголках глаз. Она отпила глоток чая и посмотрела на свое отражение в оконном стекле. А с весом, тем самым, который она так быстро набрала, расстаться было несложно. Индия, треволнения, скудный рацион – килограммы таяли на глазах. И опять ведь ее выручил шоколад «Конфаэль». Она щедро делилась им с детьми – некоторые вообще впервые узнали вкус шоколада, и себе отламывала по маленькому кусочку, когда становилось совсем невмоготу.

Вернувшись, Анна вспомнила балетный экзерсис, затверженный еще с детства и заброшенный в годы замужества. Она пригласила частного преподавателя хореографии, чтобы вспомнить все, и теперь, как и раньше, каждое утро начинала с упражнений у станка. Где бы она ни находилась, во что бы то ни стало.

Если бы все проблемы так легко таяли, как лишний вес… Она вздохнула и снова забралась в постель. Китай… Просто не верится, что она здесь. Хотя почему бы и нет? После первой поездки в Индию она побывала там еще два раза, потом вместе с друзьями-единомышленниками объездила Россию, забираясь в дальние уголки, где в помощи нуждались дома ветеранов, детские дома, позабытые государством еще в прошлом веке.

Какой, однако, интересный человек, этот Чарли! – внезапно ее мысли приняли совсем иное направление – внешне он так похож на евразийца, но он китаец, китаец из Гонконга, урожденный шаньдунец. Кто-то сказал, что мужчины-китайцы после тридцати пяти лет похожи на плюшевых панд. Но это не про Чарли, точно. Крепкий, поджарый, наблюдательный, с мгновенной реакцией – в нем чувствовалось столько внутренней силы и спокойствия, что все время хотелось быть рядом. Это немного пугало. С тех пор как Анна осталась одна, она была совершенно равнодушна к мужчинам. В памяти всплыли некоторые эпизоды, покачались словно мыльные пузыри и лопнули. Она снова стала думать о Чарли. Он женат, богат, доволен своей жизнью. У него счастливый джосс. Через три месяца они разъедутся по домам, а дальше каждый отправится по своей колее. Она взглянула на часы – за размышлениями и охами да вздохами прошли почти три часа. В семь надо быть на завтраке, в половине восьмого начинаются занятия. «Ты лучше об уроках подумай, – укорила она себя, – возьми себя в руки. Тебя дети ждут».

Так и полетели дни. На уроках Анна рисовала простой иероглиф, рядом слово на английском, потом на русском. И дети заучивали вслух:

тунджи – comrade – товарищ

пэнъю – friend – друг,

Чжун-го – China – Китай

и так далее.

Два класса, в которых преподавала Анна, буквально влюбились в свою учительницу, не расходились после уроков, окружали ее плотным кружком, что-то спрашивали. Конечно, возникали недоразумения с пониманием, нередко Анна сама смеялась над своими промахами и ошибками. Она полюбила своих пытливых, порой непослушных черноголовых учеников, и они платили ей тем же.

С Чарли она сталкивалась в школьных коридорах, в столовой, в гостинице. Они подолгу стояли или бродили по городу, разговаривая, иногда даже спорили. Всегда находилась тема, которую просто необходимо было обсудить. Правда, со свободным временем становилось совсем сложно. Доктор Пелетье получал все больше запросов о помощи, и Анна решила вести по вечерам уроки хореографии для девочек. Как ни странно, ее инициатива была встречена педагогическим коллективом школы в штыки. Доброжелательные и приветливые педагоги вдруг категорически выступили против уроков танца.

«У нас уже есть кружок народного танца, – таков был главный аргумент, – не нужно нам чужих традиций». Понадобилось вмешательство секретаря парткома школы, чтобы решить вопрос. И по вечерам Анна, вспоминая свое обучение в хореографической школе, преподавала азы классического танца всем желающим.

– Почему они так на меня ополчились? – поинтересовалась Анна у Чарли. – Я же предлагаю занять детей, чтобы по улицам не бегали, а учились чему-то полезному.

– Ты заняла столько места в сердцах детей, – как всегда мудро рассудил Чарли, – что в твоих китайских коллегах заговорила ревность.

– Тебе легко говорить, на твои уроки кунг-фу не только дети – учителя приходят заниматься. А я со своими балетными ручками, ножками…

– Приходи и ты на кунг-фу. Тебе понравится.

– Ты серьезно? – расхохоталась она. – Нет, к этому я еще не готова. Но если приглашаешь меня прийти в качестве зрителя, то я не против.

– Договорились!

И вот она сидит в физкультурном зале школы. В зале тесно, ученики стоят ровными рядами, в последних рядах видны взрослые. Чарли стоит в первом ряду, майку сбросил, выкрикивает отрывистые команды, и все в зале, как один, совершают невероятно красивые точные движения. Как в балете. Анна не может отвести глаз от Чарли. Выражение его лица непроницаемо, а сила – как у тигра – скрыта в плавных движениях. Опасна и прекрасна. Анна с удивлением замечает, что, глядя на Чарли, она даже забывает дышать. Не дождавшись конца занятий, она выскользнула из зала и быстрым шагом направилась к гостинице.

После этого эпизода Анна старалась встречаться с Чарли как можно реже. Она почувствовала раньше, чем смогла осознать разумом, что влюбилась. Но этого ни в коем случае никто не должен замечать. Она часто видела, как среди волонтеров «на задании» вспыхивали романы, и относилась к этому если не отрицательно, то с долей скептицизма. А сейчас сама попалась.

И на следующий день после визита на урок кунгфу Анна попросила Луи Пелетье найти сопровождающего для посещения детского дома, чтобы попробовать помочь детям и там. А в основном – чтобы загрузить голову и не думать о Чарли.

– Мадам Анна, – удивился руководитель миссии, – но у вас и так много работы. А там уже работают наши добровольцы – помогают детям осваивать компьютерную грамоту. Учат работать в графическом редакторе, показывают другие программы. В общем и целом дети заняты. Я слышал о вашем кружке танцев, давайте попросим всех желающих присоединиться к вашим занятиям. Тех, кто может. Ведь среди воспитанников есть и дети с замедленным развитием. Две группы. С ними работают специальные педагоги. В одной группе дети плетут «узел удачи» – слыхали про такой?

– Конечно, – кивнула Анна.

– Эти «узлы удачи» потом отправляются на местные ярмарки и в магазинчики на продажу… А другая группа… Удивительно, как это совпало…

– Что такое? – заинтересовалась Анна.

– Там целый конвейер или как это назвать… Короче, другая группа изготавливает балетные туфли.

– Пуанты? – Она не поверила своим ушам. – Здесь?

– Да, именно, – подтвердил Луи, – только эта операция сложная, вот они и разложили ее на этапы. Один делает выкройку, другой сметывает, третий утюжит, четвертый шьет на машинке. В день делается около десяти пар.

– Я просто обязана побывать там. – Анна почувствовала воодушевление. – Это же невероятно! Здесь, в маленьком городке, можно сказать, на краю земли маленькие ручки творят красоту!

– Ну что же, завтра и отправляйтесь. А-Су, местная девушка, волонтер, прикрепленный к детскому дому, завтра вас и проводит. Идти надо несколько кварталов.

Но на следующий день Анна так и не попала в детский дом. Чарли «поймал» ее на первой перемене и твердо сказал:

– Приглашаю тебя сегодня на ужин. В Чаньджоу. Там есть неплохой ресторанчик, я узнавал, тебе понравится.

– Сегодня? А как же Луи?

– Он не возражает. Отпустил нас на целый вечер.

– А как же…

– Я договорился с А-Су, что в детский дом ты пойдешь завтра.

– Но…

– Ты хочешь отказаться? – Это было произнесено уже с обидой.

– Нет. Спасибо. Я согласна. А как мы туда поедем?

– Увидишь. Оденься только потеплее.

– Ладно.

– Встречаемся у гостиницы в пять.

– Так рано?

– Дорога в Чаньджоу займет не менее часа.

Чарли совсем не ожидал увидеть ее в том самом черном платье, коротком черном плаще и с платком Hermes в руках. На ногах были лаковые туфли на небольших каблуках.

– Неужели ты тащила это сюда с собой? – Свое восхищение он скрыл за снисходительным вопросом.

– Я всегда беру с собой что-то нарядное, когда еду в экспедиции. Знаешь, мы однажды были в одном глухом-преглухом городе, так я взяла нарядное платье и туфли. И они пригодились! А на чем мы поедем?

Он усмехнулся:

– Вот наш транспорт.

– Шутишь? – Анна недоверчиво рассматривала маленький грузовичок.

Водитель машины смотрел на нее во все глаза и ухмылялся.

– Ничуть, – отозвался он, – извини, ничего другого у нас нет. Полезай наверх!

– Не могу поверить, что я согласилась! – воскликнула она.

Чарли и шофер подхватили ее за руки и легко перебросили через низкий борт кузова.

– Да тут комфортно! – воскликнула Анна. – Даже есть скамейки. И мешки.

– Извини, я просил Пелетье предоставить легковую машину, но она занята.

– Ничего. Это не страшно, – она уже улыбалась, повязывая платок на голове, – даже интересно, настоящее приключение.

Пыхтя и подпрыгивая на ухабах, грузовик выехал на шоссе. Навстречу мчались легковые машины и грузовики, тяжело груженные строительным материалом.

– На стройку едут, – пояснил Чарли, – там дома возводят с невероятной скоростью. Не холодно?

– Пока нет. – Анна с любопытством смотрела по сторонам. – Знаешь, когда мы с мужем первый раз были в Китае, то заказали индивидуальный тур. Нас встречали как королей. Все под знаком пяти звезд. А это, – она обвела рукой, – это совсем другое.

– Да, это простая жизнь простых людей. А в Гонконге ты была?

– Да. Мне очень понравилось. Когда смотришь ночью сверху, с Викториа-Пик на Гонконг, Коулун и Нью-Территорис, просто дух захватывает – нигде в мире ничего подобного нет! Еще мне очень понравился Макао. В Китае Макао называют Аомэнь, а Гонконг – Сянган, верно?

– Точно! Гонконг состоит из острова Гонконг, острова Ланьтау, полуострова Коулун, Новых Территорий, а также около двухсот шестидесяти малых островов… И везде множество людей. Так что если хочешь отдохнуть, то ехать надо куда-нибудь подальше от Гонконга. А еще есть «плавучий город» боат пипл – город китайцев, живущих на воде. В нем на тысячах джонок и сампанов проживают около пятнадцати тысяч семей. Освещается он десятками тысяч лампочек прямо на лодках, на мачтах, на бортах и на маленьких лодчонках торговцев-поставщиков, которые плавают и продают все необходимое прямо с борта. Некоторые жители «плавучего города» никогда не покидают своих лодок, разве что уже в гробу…

– А как ты чувствуешь себя после перехода?

– Прошло уже столько лет… Тем не менее некая неразбериха все еще имеется. Действуют порядки Китайской Народной Республики, а экономика функционирует по законам прежнего Гонконга. Да и письменность… Когда была образована КНР, иероглифы стали писать более упрощенно – из меньшего количества черточек, чтобы до тех пор безграмотные люди быстрее выучились читать и писать. Гонконг и Тайвань тогда этого не приняли. Мы сохранили иероглифы полной формы – как писали древние поэты и философы. Но есть еще много мелких сложностей – например, левостороннее движение, меры длины и веса, которые мы приняли от Британской империи… А еще – многим приходится учить мандарин, ведь это третий официальный язык Гонконга. Не знаешь мандарина – не будет успеха в бизнесе…

– Когда мы вернулись из тура по Азии, я была под таким впечатлением, что написала путеводитель по Азии.

– Правда? Путеводитель? Ты? Смелый человек.

– А что, ты считаешь, будто Азия настолько недоступна понимаю среднего европейского человека? До сих пор мне представлялось, что только Россию умом не понять и аршином общим не измерить.

– Что?

– Это у нас есть такое стихотворение. О России. Ты что-нибудь знаешь о России?

– Странный вопрос. – Чарли был почти что оскорблен.

– Я не хотела тебя обидеть. Конечно, ты знаешь, что есть такая страна. Я же не о политическом строе спрашиваю. Кстати, ты тоже думаешь, что русские – это абсолютное зло?

– Никогда так не думал. А кто так думает?

– Вот пример. Твой соотечественник Джеки Чан снялся в голливудском фильме, кстати говоря, фильме для семейного просмотра. Так главные злодеи, с кем он воюет, – русские. Я могу понять Чана, ему, может, лишние миллионы не помешают. А вот что будут думать дети, которые обязательно посмотрят этот фильм. Стереотипы закладываются с детства.

– Один фильм даже с участием Джеки Чана не сможет заложить стереотип, что русские люди – враги.

– Ну и прекрасно.

– Вспомнил! – вдруг воскликнул Чарли.

– Что такое?

– Твой платок!

– А что с ним не так?

– Это же платок, изготовленный по дизайну Джеки Чана и выпущенный в ограниченном количестве. Верно?

– Да.

– Платки Hermes недешевые, однако все же доступные. А этот платок стоит маленькое состояние.

– Я знаю. Но это была благотворительная акция. Деньги с продажи перечислялись в фонд «Сердце дракона». И я купила. Правда, я тогда еще не видела Чана, воюющего с русскими…

– Иначе бы не купила?

– Кто знает, – она смотрела куда-то вдаль, – наверное, нет. Знаешь, я люблю только один его фильм…

– Какой же?

– «Сердце дракона». И его фонд назван точно так же.

Чарли недоуменно поднял бровь:

– Я даже не помню такой… Впрочем… поклонником Джеки Чана я себя не считаю.

– А ты послушай. За три года до выхода на голливудские экраны фильма «Человек дождя» с великолепным актерским дуэтом Том Круз – Дастин Хофман в Гонконге была продемонстрирована картина «Сердце дракона». Название весьма знаковое – любой фильм со словом «дракон» в названии должен привлечь публику в кинотеатры. С другой стороны, дракон в китайском сознании ассоциируется с силами добра и справедливости. Поправь меня, если я не права.

– Так, – кивнул Чарли, – продолжай.

– Любой рядовой зритель Азии, а теперь и всего мира ожидает от картин с участием великого каскадера всех времен и народов именно экшена, прекрасной постановки боев, выверенных движений кунг-фу и удивительных трюков. Этот фильм многих разочаровал, и доходы от проката были невысоки. Да, сцены боев – как классика жанра – в фильме присутствуют. Но они были досняты позже, так как сам фильм получился настолько не «джекичановским», что создатели срочно приняли меры. Сегодня актер может быть доволен этим фильмом – ведь его мечта «быть вторым Робертом де Ниро», как мне кажется, воплотилась. Никаких боев, только психологизм роли, вживание в образ…

– Ну а фильм-то о чем?

– Ловкий и умелый спецназовец – Джеки Чан – переводится в полицию, получает первое задание. В это же время приходит уведомление о зачислении его во флот – а это мечта всей его жизни. И все бы шло замечательно, если бы не брат главного героя – тридцатилетний аутист Денни с сознанием десятилетнего ребенка. Не случайно все его друзья – дети, которые зачастую подбивают бедолагу на различные проказы, из которых вызволять неразумное дитя приходится брату-полицейскому. Череда обстоятельств привела к тому, что Денни стал соучастником ограбления ювелирного магазина, попал в заложники к банде. И брат-полицейский, чтобы спасти его, нарушает все мыслимые и немыслимые законы и предписания, выступая против полиции и банды одновременно. Финал – всю вину герой Джеки Чана берет на себя и отправляется в тюрьму. Сидеть придется ему долго, и вот в камере, во время работ, в тюремной столовой видятся ему то море, по которому так и не удалось пройтись на красивом корабле, то брат, о котором заботятся его оставшиеся на воле друзья и любимая девушка. И это очень сильный момент – за кадром звучит нежный голос певицы, и мы видим лицо Джеки Чана – его выразительные глаза. Никаких монологов и диалогов. Только лицо и взгляд: то рассеянный, то просто мертвый – глаза человека, у которого отняли все… Это берет за душу, слезы подступают. Таких сцен в дальнейшем у Джеки Чана практически не было, и его актерское дарование больше в таком амплуа не проявлялось. А жаль! Это самый сильный эмоциональный фильм, снятый в расцвете карьеры артиста в 1985 году. У нас в стране, понятное дело, мы смогли увидеть этот фильм в эпоху первых видеосалонов, но скорее всего, заглатывая видеопродукцию с Запада, пропустили его в пользу роскошных боевых сцен из «Полицейских историй». Лично я считаю, что создатели фильма «Человек дождя» просто умыкнули сюжет у гонконгского режиссера.

– Надо посмотреть! – воскликнул Чарли. – Я совершенно не помню этого фильма. «Человек дождя» прекрасно помню, а этот фильм прошел мимо меня. О детях-аутистах, кстати, недавно был снят китайский фильм «Рай океана».

– В котором блеснул другой мастер боевых искусств китайского кинематографа Джет Ли. Ты его имеешь в виду? – осведомилась Анна.

– Да. Я не предполагал, что Джет Ли способен сыграть так глубоко и проникновенно. Но ты права – Джеки Чана киноведы запомнят только за его экшн-фильмы, как бы ни хотелось ему пожать лавры драматического актера… – Он взглянул на часы: – Кажется, подъезжаем.

– Этот роскошный лимузин подвезет нас прямо к ресторану?

– К сожалению, нет. Мы остановимся недалеко от ресторана. А вечером на том же месте грузовичок нас будет ждать, чтобы отвезти назад.

– Во сколько?

– В половине десятого. Завтра рано вставать.

– Я не возражаю. Интересно, что такого ты сказал Пелетье, что он отпустил нас?

– Ничего особенного. Давай я помогу тебе сойти.

Чарли спрыгнул на асфальт, Анна наклонилась, обняла его за плечи, и он легко перенес ее, словно бы она весила не больше пушинки.

– Извини, – пробормотала она.

– За что?

– За таскание тяжестей, я не самая худенькая женщина на свете.

– Для меня – ты легкая ноша.

Она развязала платок и накинула его на плечи как тогда, в Париже.

В глазах Чарли зажглись искры восхищения. Но он промолчал.

– Нам далеко идти? – осведомилась Анна и улыбнулась ему такой теплой улыбкой, что у него затрепетало где-то за грудиной.

– Нет, – пробормотал он, – а почему ты так улыбаешься?

– Ты знаешь, я чувствую себя школьницей, сбежавшей с уроков. Только сейчас я поняла, как устала. И вдруг – свобода! Такая радость!

– Понятно, – он улыбнулся ей в ответ.

Она огляделась:

– Мда, Чаньджоу – не самый красивый город в Китае. Ты посмотри, дома всех стилей. И древние лачуги, и «советский ампир», и панельные коробки восьмидесятых… Вон здание с претензией на небоскреб новой эпохи… А движение на дорогах – ужасное. Я это давно приметила. Как люди могут так ездить? Это же верный способ распрощаться с жизнью…

– К счастью, дорогу нам переходить не надо, идем прямо и вперед.

– Веди меня, мой рыцарь!

Чарли рассмеялся. Эта женщина творила с ним что-то невероятное. Кровь прилила к его лицу, и кожа приобрела бронзовый оттенок. Необычный оттенок, ведь смуглые люди редко столь заметно краснеют.

– Я взял на себя смелость пригласить тебя в ресторан «Лепесток сливы». Мы на западе, поэтому кухня здесь сычуаньская. Но я выбрал именно это место, так как здесь есть блюда европейской кухни, если тебе не захочется китайской еды. Но я рекомендую попробовать китайскую кухню, это проверенное заведение, здесь все свежее и вкусное и не такое традиционно сычуаньское, что ли…

Они подошли к зданию, отделанному в псевдостаринном китайском стиле. У входа их встретил низенький толстый мужчина и, кланяясь, провел за столик.

– Это обед dim sum, – продолжил пояснять Чарли. – Само название dim sum означает «легкий толчок сердца» и представляет собой чудесную форму трапезы. Вместо того чтобы заказывать блюда по меню, ты просто сидишь за столиком и следишь за проезжающими мимо серебристыми тележками, уставленными небольшими тарелками: клецки, пирожки, сладкие булочки, горшочки с разнообразными деликатесами. Если тебе что-то понравится, просто укажи на блюдо пальцем, и его тут же поставят перед тобой. Повторять можно сколько хочешь.

– Ой, как здорово! Я слышала о таких обедах, но еще не пробовала. И как предусмотрительно – на столе лежат столовые приборы. Никак не могу научиться есть палочками…

– Рекомендую попробовать салат с побегами бамбука. Сейчас осень, поэтому это блюдо считается деликатесом. Еще обязательно попробуй пельмени с разными начинками. Свинину в горшочке с рисом. И десерты. Они здесь очень вкусные.

Когда первый голод был утолен, Чарли откинулся на спинку стула и осмотрелся.

– Видно, дела у владельца идут неплохо, но не настолько, чтобы подремонтировать зал.

Анна тоже огляделась вокруг.

– По-моему, все очень симпатично. Но тебе виднее, у тебя же свои закусочные. А как они называются?

– Это целая сеть закусочных. А называются просто «Золотой лотос». Ведь корни и семечки лотоса очень вкусны и полезны. Кроме того, золотой лотос – символ достатка и долголетия.

– А что тогда означает слива?

– Смотря что хозяин имел в виду, когда так называл свой ресторан. В китайской символике цветы сливы мейхуа – символ нового года. Ее лепестки означают нежность цветения и умирания в расцвете. Ее цветущие побеги – олицетворение стойкости и жизненной сущности.

– Как поэтично! Только какое отношение это имеет к ресторану?

– Китайские названия и символы часто спрятаны один в другой, как… ну вот как ваши русские матрешки. Видишь, я о России кое-что знаю.

– Да, действительно. А что это за симпатичные булочки?

– О, это очень вкусно, попробуй. – Чарли знаком показал официантке, чтобы она остановилась. – Начинка из сладких бобов, с непривычки будет чересчур сладко.

– А твои закусочные «Золотой лотос» процветают?

– Думаю, что да. Но я тебе не рассказал о своем любимце…

– Любимце?

– Помнишь, неизвестный скакун Абубакир принес миллионы нашей семье?

– Да, такое сложно забыть…

– Так вот, у меня тоже есть прекрасный скакун из Австралии, там хорошие породы лошадей. И я его назвал Абубакир.

– Ты сам его выезжаешь?

– Иногда я, но в основном специальные люди.

– Ты действительно миллионер?

– Мне кажется, что богатство всегда сопряжено с излишествами, с возможностью доставлять себе и близким бесконечную череду удовольствий, которые быстро становятся необходимостью, с важными и не очень важными приобретениями и развлечениями.

– При этом человек не боится завтрашнего дня, он чувствует себя уверенно и стабильно. А бедность практически соседствует с нищетой. Я ужасно боюсь нищеты. – Анна передернула плечами. – Любая болезнь, лишающая способности работать, может стать фатальной…

Ее глаза потемнели, губы сжались. В ее взгляде он прочел что-то очень личное, видимо, обычно глубоко скрываемое в душе.

– Но и богатство, и нищета одинаково уродуют души людей, богатство развращает и требует повелевать. Нищета побуждает к бунту. Лишь немногие могут пройти испытание большими деньгами или нищетой и остаться при этом людьми… Анна…

– Да?

– Мы ведь пришли отдохнуть. Помнишь, что мы сбежали с уроков? Давай веселиться!

– Да, извини, это я затеяла такой разговор. Но меня мучает одно воспоминание. Оно тоже грустное.

– Какое же?

– Ты рассказал о своем Абубакире. А я вспомнила сюжет, который показывали по телевизору. У нас в России на юге есть уникальная ферма, где выращивают лошадей старинной породы – першеронов. Они великолепны, годятся и под седло, и как тяжеловозы. В России выводились с восемнадцатого века. И вот показали этот конезавод. Там осталось всего пятьдесят коней. Все остальные погибли от голода! И никому до этого нет дела. Я просто плакала, когда видела этот репортаж. Стала узнавать, как можно помочь, но не нашла никакой информации…

– Да, веселиться у нас сегодня не получается.

– Это я порчу тебе настроение.

– Я давно хотел задать тебе вопрос… Но что-то не до него было… Ты в детстве училась балету?

Анна облегченно выдохнула, почему-то она ожидала другого вопроса, более личного, ждала и боялась его.

– Я не училась профессионально, но меня отдали в очень хорошую школу. Я там занималась шесть лет. А потом увлеклась английским языком и изучала его в московском университете. Но балет не бросила, люблю его до сих пор, знакома со многими артистами балета. Кстати, сейчас в Пекине проходят гастроли Большого театра.

– Никогда не был на гастролях Большого балета…

– А я в Москве была на гастролях пекинской оперы. Слушала «Турандот». Очень занятно – артисты синтезировали традиционную пекинскую оперу и произведение Пуччини. Знаменитая ария Nessun dorma в стиле китайской оперы звучала так необычно и так красиво!

– К сожалению, Пекинская опера переживает не лучшие времена. В Пекине ее посещают больше иностранцы, чем сами китайцы. В Гонконге кантонский вариант пекинской оперы «умер» еще раньше. Кажется, тот самый Джеки Чан, имя которого мы упоминаем сегодня весь день, был последним учеником настоящей школы Пекинской оперы. Потом она пришла в упадок.

Он взглянул на часы:

– Ого! Кажется, что только пришли, но нам уже пора. Жаль, что этот вечер пролетел так быстро…

– Чарли, спасибо за приглашение. Было прекрасно!

Чарли задержал на ней пристальный взгляд – казалось, с его губ готовы были сорваться главные слова, но он удержался и вместо этого произнес:

– Я помню, что можно свернуть в переулок, пройти следующую улицу насквозь, и мы окажемся на месте, где нас будет ждать наше авто.

Они свернули в переулок. Странно, но переулок оказался длинным и темным, стены домов, закрытые двери производили впечатление крепостных стен, от которых веяло холодом и сыростью.

Сначала они услышали рев мотоцикла, затем увидели, как два мотоциклиста выскочили из-за угла справа. Первый поднял руку и слегка затормозил, второй промчался прямо к ним, пролетел мимо так близко, что они почувствовали жар двигателя, и развернулся за их спиной. Снова взревел мотор. Теперь два мотоциклиста понеслись к ним с двух сторон.

– Чарли?

– Встань там! – скомандовал он, указывая на глубокую нишу в стене.

Теперь на пути мотоциклистов стоял он один. Когда они приблизились к нему почти вплотную, Чарли что-то прокричал по-китайски. Ему не ответили и повторили свой маневр. Он снова оказался словно бы зажатым между двумя ревущими мотоциклами. И будто в замедленном кино Анна увидела, как Чарли высоко подскочил, когда первый мотоциклист проезжал мимо него, невероятным образом развернулся в воздухе и сбил затянутого в кожу мотоциклиста на асфальт. Тот тяжело свалился, шлем откатился в сторону, а все еще работающий мотоцикл полетел прямо под колеса второго. Раздался пронзительный крик, другой мотоциклист упал вместе со своей машиной, но тотчас же вскочил, рывком поставил мотоцикл на колеса, оседлал его, развернулся и, не заботясь о судьбе товарища, поверженного на землю, умчался прочь.

Чарли опустился на корточки перед все еще лежащим молодым парнем. Задал пару коротких вопросов, на которые тот ответил явно бранными словами. Когда парень попытался встать, Чарли почти неуловимым движением снова уложил его на землю.

Анна вышла из своего укрытия, но Чарли свирепо крикнул ей:

– Назад!

Она прислонилась спиной к стене, с силой вжавшись в дверь. Дверь внезапно подалась, и Анна чуть не упала в маленький дворик позади. В домах с трех сторон двора не было видно ни света, ни людей.

– Чарли, иди сюда, – позвала она. – Оставь его! Сюда!

Он оглянулся на ее зов, перевел взгляд на встающего на ноги мотоциклиста и, как показалось Анне, в один быстрый прыжок «перелетел» к ней. Они шагнули во двор, закрыли дверь и задвинули тяжелый потемневший от времени засов.

С той стороны кто-то дернул за ручку, несколько секунд спустя кто-то или что-то с силой ударилось в дверь: она немного прогнулась, но замок оказался крепким.

Чарли прижал палец к губам:

– Тихо!

Дверь одного из домов открылась. Из светлого прямоугольника дверного проема в сгущающуюся тьму шагнула женская фигура. Она что-то тихо спросила, и Чарли так же тихо ей ответил. «Хорошо», – отозвалась женщина, слегка поклонилась и сделала жест, приглашающий в дом. Чарли с ответным поклоном поблагодарил, и через минуту они стояли в невероятно бедной, но чистой комнате.

– Наверное, надо вызвать полицию, – разомкнула губы Анна. – Кто это был?

Чарли сосредоточенно нажимал на клавиши мобильного телефона.

– Полицию не надо, – отрывисто произнес он, – это местные хулиганы развлекаются. Банда какая-то промышляет, кочует из города в город на мотоциклах. Они увидели тебя, решили, что можно поживиться.

– А кому ты звонишь?

– Пелетье. Сказать, что мы не вернемся сегодня. И чтобы завтра за нами машину прислал.

Анна опустилась на низенький диванчик. Только сейчас ей стало страшно.

Быстро завершив разговор с Луи, Чарли снова что-то скороговоркой сказал хозяйке дома, и она кивнула. Женщина была явно немногословна или просто испугана.

Чарли присел рядом с Анной:

– Как ты себя чувствуешь?

– Немного страшно, – призналась она, – но ты такой молодец. Как полезно знать кунг-фу.

Он фыркнул:

– Да и не кунг-фу это вовсе было. Но неважно. Пелетье все же свяжется с полицией, а завтра нас будет ждать легковая машина. Прости меня, Анна.

– За что? – изумилась она.

– Это я завел тебя в переулок, мы заблудились, и ты так испугалась. Я очень виноват.

– Чарли, не надо так говорить. Что случилось, уже случилось. Как зовут нашу хозяйку?

– Лю Сяо. Она просит прощения, но у нее есть только одна теплая комната, где мы можем переночевать. И предлагает чай.

Анна поблагодарила хозяйку парой простых фраз, в которых она была уверена, что не ошибется.

– Чая не хочется. Даже не знаю, чего хочется. Я все еще полна адреналина. Скорее бы наступило завтра.

– Если ты не возражаешь, давай все же пойдем в комнату, а то хозяйка по законам гостеприимства будет обязана все время находиться рядом с нами, предлагать угощения… Не будем ее смущать.

– Хорошо. – Анна поднялась с диванчика. – Все удобства, я полагаю, на улице?

Спустя полчаса они сидели друг напротив друга в крошечной комнате. Анна сидела на софе, Чарли – на краешке раскладушки. В комнате стоял неизменный комод с термосом и чаем. Над комодом висело потемневшее от времени зеркало. Рядом с софой стоял старый, вероятно, даже старинный стул. На нем Анна оставила сумку, плащ и платок, который золотился единственным ярким пятном в полутемной комнате.

– Анна, – тихо сказал Чарли, – надо поспать. Завтра встаем в шесть. Нам еще добираться час.

– Я знаю.

– Давай выключим эту лампочку, и ты ложись.

– Хорошо.

Чарли дернул за какой-то шнур, в комнате стало темно. Он услышал легкий шорох, подождал несколько минут и лег, не раздеваясь, на раскладушку поверх видавшего виды армейского одеяла.

– Чарли, – позвала Анна, – ты спишь?

– Нет.

– Ты был сегодня великолепен. Я не забуду этот день.

Он промолчал. В воздухе словно накапливалось напряжение.

– Чарли…

– Да…

– Ты знаешь, эта история о сливе мейхуа. Она чем-то похожа на меня. После смерти мужа я была словно заморожена. Хотя мне казалось, что со мной все в порядке. Но только сегодня жизнь стала возвращаться ко мне. Ты понимаешь?

– Понимаю. Если хочешь, зови меня Ли. Это мое китайское имя.

– Хорошо, Ли. Спокойной ночи.

– Спи спокойно, Анна.

Но ему не спалось. Он сегодня был не на высоте. Из-за его легкомыслия женщина оказалась в опасности. Он полностью потерял лицо.

Чарли прислушивался к ровному дыханию Анны. И кто бы мог предположить, что именно она пробудит столь новые ощущения! Он попытался разглядеть стрелки часов, но было слишком темно. Достал мобильный телефон и в мерцании зеленоватой подсветки увидел, что Анна тоже не раздевалась. Она спала, лежа поверх колючего одеяла, подложив ладонь под щеку. Подсветка погасла, и Чарли нажал на клавишу телефона снова, чтобы еще раз увидеть Анну. Именно в эту минуту он задумался о том, что окончательно влюбился в эту женщину. И это было не увлечение, не минутная слабость, не страсть. Это была настоящая любовь.

Он упустил тот момент, когда дремота все же повисла на ресницах, и когда, все еще цепляясь за реальность, он провалился в сон.

Утром Чарли разбудили щебет птиц, шорох метлы, стук молотка. Анны в комнате не было. Он выскочил из комнаты, выбежал во двор – Анна и Лю Сяо сидели рядышком на маленьких скамейках, хозяйка перебирала что-то в корзинке, рядом в большой клетке заливались птицы. Женщины смеялись, переговаривались, Анна пила мелкими глотками чай. Она уже была одета в свой черный плащ, на плечах победно переливался золотом тигр Hermes.

– Ли! Доброе утро! – Увидев его, Анна улыбнулась нежной улыбкой, от которой у него перехватило дыхание. – Мы тебя ждали, Лю Сяо приготовила рис на завтрак. Только, представляешь, у нее нет вилки.

– Доброе утро. Не беда. – Он отломил ветку вишневого деревца, неуловимо быстрым движением расщепил ее и протянул Анне: – Не совсем настоящая, но вилка.

Лю Сяо засмеялась и, поднявшись со скамейки, ушла в дом, чтобы вернуться с двумя мисками дымящегося риса и – специально для Анны – традиционной китайской ложкой из фарфора. Гости с аппетитом принялись за еду.

– Как спалось? – покончив с рисом, спросил Чарли, разливая чай.

– Даже не знаю. Я словно провалилась в темную пропасть.

– Я позвоню Пелетье, уточню насчет нашего транспорта. – Чарли потянулся за мобильным.

– А я помогу хозяйке. – Анна собрала миски, палочки и отправилась в дом.

Когда она вернулась, Чарли выглядел весьма озадаченным.

– Что-то случилось, Ли?

– Машины не будет. Ее отправили на более сложный объект.

– И какие у нас планы?

– Придумаем. Нам пора.

Они попрощались с хозяйкой, которая с благодарностью приняла от Чарли купюру в сто юаней, вышли в переулок, который еще вчера был полем боя. Сегодня переулок выглядел вполне мирно. Они довольно быстро добрались до нужной улицы. Шагая рядом с Анной, Чарли удивлялся про себя, как ей удавалось выглядеть такой свежей, словно не было почти бессонной ночи, проведенной в ветхом домишке. Платье и пальто – будто только что из-под утюга, волосы, аккуратно причесанные, блестят на солнце.

– Что дальше?! – прокричала она сквозь грохот утреннего трафика на улице.

Ревели и стрекотали мотоциклы, урчали моторами автобусы, шелестели шинами легковые машины, пронзительно кричали велосипедисты, цокали копытами лошади, запряженные в повозки. Все двигалось, переливалось на солнце, словно длинная змея с блестящей чешуей.

Чарли взял Анну за руку и повел за собой как школьницу. Его рука была такой теплой, сильной, ей хотелось, чтобы он держал ее как можно дольше. Закрыв глаза, она представляла, как обнимает его. Но тотчас же встряхнула головой, отгоняя опасные мысли. На улице, по которой они шли, вовсю кипела жизнь. Перед одним магазином высилась гора ярких пластиковых тазиков, перед другим – апельсины и зеленый лук, радовали красками пирамиды из яиц красивого нежно-голубого оттенка, каждое в крошечном соломенном гнездышке. Перед лавкой мясника с крюков свисали туши. В бамбуковых корзинах дымились горячие клецки. По всей улице стояли старые металлические барабаны с разожженным внутри огнем, где люди готовили лапшу или отваривали на пару овощи, пока покупатели болтали друг с другом в ожидании.

Когда они перешли менее оживленную улицу, оказались на окраине города, у шоссе, по которому на огромной скорости проносились машины, Чарли так и не отпустил руки Анны.

– Будем ловить попутку? – робко спросила она.

– Попробуем, – сквозь зубы процедил Чарли и только тогда отпустил ее ладонь.

На дороге показались три мотоциклиста. Чарли поднял руку и вышел прямо на шоссе. Машины с визгом объезжали его, водители вопили, сигналили, но Чарли стоял посреди дороги. Это подействовало. Мотоциклисты сбросили скорость и затормозили. Откинув щитки на шлемах, они сердито затараторили, тыча в Чарли пальцами. Чарли поднял обе руки, призывая его выслушать. Так как они по-прежнему стояли посреди шоссе и машины были вынуждены маневрировать вокруг них, неистово сигналя, им пришлось, пусть и с явной неохотой, но передвинуться к обочине. Чарли продолжал говорить. Один из мотоциклистов что-то спросил уже с заинтересованным видом. Чарли ответил.

Потом они посмотрели на Анну и снова заспорили. Анна наблюдала за ними с любопытством – Чарли решил провести собственное расследование и все-таки найти вчерашних хулиганов? Однако догадка была неверной. Чарли подкатил один из мотоциклов к ней и протянул шлем.

– Надевай.

– Это?

– Да, – он сухо кивнул, застегивая свой шлем. – Давай я тебе помогу.

– Мы поедем на мотоцикле?

– Я договорился, что мы поедем в Иньян с тобой на этом мотоцикле, а его владелец составит компанию своему товарищу. Они последуют за нами до Иньяна, там, у школы, я им отдам мотоцикл.

– И они так просто согласились?!

– Не просто, – буркнул он. – Ничего просто не бывает. – Мотор взревел, и Анна только смогла расслышать: – Держись крепче!

Что же, такого приключения в духе экшн-фильмов Джеки Чана в ее реальной жизни еще не было.

Она села позади Чарли, обняла его за талию и крепко прижалась к его спине, обтянутой дорогой кожаной курткой. Ее желание сбылось так быстро – они мчались на безумной скорости по безумному шоссе, но он был так близко, что она ощущала тепло его тела.

– Еще пятнадцать минут, и мы на месте! – крикнул он и заложил такой вираж, что у Анны закружилась голова.

Он чувствовал крепкие объятия Анны, как прижимается ее грудь к его спине. И тогда ему хотелось еще больше разогнать мотоцикл, чтобы взлететь до самых небес. «Моя душа летит рядом с ее душой как два воздушных шарика, привязанных к одной нитке», – вспомнил он слова английской песенки. Почему в китайском языке слово «душа» – синь лин – не употребляется с глаголами?

Поворот, и они въехали в Иньян. Полное впечатление, что они отсутствовали не день, а неделю. Все казалось совсем другим, новым, неожиданным.

У школы они отдали мотоциклы, Чарли всунул в руку старшему из троицы внушительную пачку денег. Взревев на всю улицу, мотоциклы сорвались с места и вскоре исчезли из вида, оставив за собой лишь пыльный шлейф.

Чарли смотрел на Анну, а она на него.

– Я еще раз прошу простить меня за вчерашнее, я не должен был допустить этого. – Он поклонился.

Она улыбнулась и легко тронула рукав его куртки:

– Ничего страшного! Мы живы, а это главное.

– Тогда пойдем в классы? Нас уже ждут, мы немного задержались.

У школьной двери Анна оглянулась.

– Смотри! Пока нас не было, клены стали желтыми и красными! За одну ночь! Как красиво!

Он с нежностью взглянул на нее, но ничего не ответил. В широком школьном коридоре они расстались. Анна, приближаясь к своему классу, услышала четкую китайскую речь. Заглянув в дверь, увидела, как ее коллега, учительница младших классов Кунь Чжан читает детям вслух. Кто-то из детей заметил Анну, вскрикнул, и вскоре класс напоминал растревоженный улей.

– Что такое? – удивилась Анна, обращаясь к Кунь Чжан.

– Они решили, что вы уже не приедете к ним, что вы за что-то прогневались на них, – сухо пояснила Чжан, захлопывая книгу и вставая со стула. – Я пойду, у меня дела. Надеюсь, вы будете успевать к началу урока. Что бы с вами ни происходило. – И она величественно выплыла из класса.

Урок покатился по своей колее. За ним следующий, потом еще. Потом она занималась дополнительно с группой отстающих. И удивилась, когда увидела у своего стола стройную красивую девушку с двумя косами.

– Здравствуйте, я – А-Су, – по-русски произнесла девушка.

– Вы говорите по-русски? – изумилась Анна.

– Да. Моя бабушка была русской. Она вышла замуж за китайца, и они жили в Шанхае, – рассказывала А-Су, слегка искажая слова. – А во время культурной революции их прислали сюда на перевоспитание. А мы сегодня идем в детский дом.

– Я помню. – Конечно, честно говоря, больше всего Анне хотелось увидеть Чарли. – Только давайте зайдем в гостиницу, я быстро переоденусь.

– Быстро? Хорошо. – А-Су улыбнулась, и они вышли из класса.

– В первый вечер, когда мы приехали, казалось, что будет холодно, но осень такая теплая. – Анна завела разговор на обычную для европейцев тему, совсем упустив из виду, что разговор для китайцев табу. Спохватившись, она стала задавать вопросы о детском доме, куда они направлялись.

В детском доме Андиньмэнь – бывшем здании школы, спешно переоборудованном под интернат, – звенели детские голоса. Утром дети учились в своих классах, а днем делали домашние задания, гуляли и занимались в кружках. Некоторые кружки расположились прямо в коридорах – несколько столов, учитель и много-много детей, старательно что-то мастерящих, рисующих. Из компьютерных классов раздавались восклицания, по коридору покатилась маленькая инвалидная коляска, управлял которой совсем крохотный малыш…

– А вот заведующая детским домом. – А-Су подвела к Анне миниатюрную женщину с ниткой нефритовых бус на шее. – Это Дай-На.

Женщина широко улыбнулась, протянула Анне руку лодочкой и произнесла что-то по-китайски.

– Я не очень хорошо говорю по-китайски, – сокрушенно вздохнула Анна.

А-Су перевела:

– Госпожа Дай-На рада, что вы приехали в Китай помогать нашим людям. Она очень признательна, что вы пришли в этот дом. Ее отец очень любил Россию, он работал на заводе вместе с русскими мастерами в пятидесятых годах. Госпожа Дай-На очень любит русские книги и фильмы. Она всегда ставит в пример детям Павла Корчагина.

Анна была тронута.

– Будет прекрасно, если смогу по-настоящему помочь вам и вашим питомцам. Мы уже говорили, что, если у вас есть дети, которые хотят учиться хореографии, танцу, я готова организовать даже дополнительный класс.

Дай-На закивала и сложила руки перед собой.

– Да, дети будут очень довольны. Уже набралось двадцать человек, разного возраста. – А-Су переводила бойко и ни разу не сбилась. – А теперь давайте осмотрим дом.

– А вот и Ю-Мэй – наша помощница, – представила Анне заведующая десятилетнюю девочку с серьезными глазами.

Она была единственная, кто выбежал из школы до начала землетрясения. Все ее одноклассники оказались под руинами здания. Многие пострадали очень серьезно. Сначала после трагедии она была грустной и молчаливой, сидела часами и молчала. Но постепенно ожила, что-то в ней сдвинулось. Она стала жизнерадостной и веселой. Вызвалась помогать педагогам ухаживать за обитателями детского дома, рассказывает им сказки, играет с ними.

Анна протянула девочке несколько плиток шоколада «Конфаэль».

– Се-се (спасибо). – Ю-Мэй улыбнулась Анне и двумя руками с небольшим поклоном взяла подарок.

Они прошли по этажам, осмотрели классы, спальни, столовую, понаблюдали за тем, как малыши вырезают из бумаги большие иероглифы.

– А это – наша гордость, – произнесла заведующая, открывая дверь класса.

В большом помещении стрекотала швейная машинка, пахло клеем, утюгом.

– Здесь делают туфли для балета.

Анна подошла к готовым к отправке пуантам – поверх туфель аккуратно были сложены ленты в виде бабочки.

– Очень трудно было научиться заложить три складки на носке и наклеить подошву, – объяснила Дай-На. – Но теперь мы это умеем. Произведенные товары отвозят на продажу в магазин подарков. После реализации выдается «зарплата» и ежемесячно инвалид получает около двухсот юаней.

Анна подошла к отложенным в стороне туфлям.

– А это наш брак, – вздохнула заведующая, – видите, подошва проклеена плохо, здесь носок нетвердый, а тут на подошве всего две складки… Но мы стараемся, брака все меньше…

Анна взяла в руки пару и вдохнула с детства любимый запах кожи, клея – новых балетных туфель.

– А вы не пробовали делать миниатюрные туфельки в виде брелоков для ключей? – поинтересовалась она.

Заведующая задумалась. Потом просияла:

– Отличная идея! Мы подумаем над ней.

В другом классе перед столами, заваленными красными нитками, сидели дети разного возраста и старательно плели сложный узел удачи.

– А это узел «Чжун-го» – «Китай», – пояснила Дай-На. – Очень хорошо туристы покупают.

– И его можно сделать меньше, в виде брелока для ключей, – поигрывая шелковыми нитями, предложила Анна.

Заведующая погладила рукой груду шелковых нитей, и женщины вышли из класса.

– Я узнаю, когда будет свободен класс для занятий с детьми, – сообщила заведующая. – Я слышала, что там нужны специальные перила…

– Да, палка, за которую держатся. – Анна согнула руку, показывая, как следует стоять у балетного станка. – А высота – примерно такая. – Анна снова показала рукой.

– Наши мастера все сделают к завтрашнему дню.

Раскланиваясь и улыбаясь, женщины простились. На город спустились лиловые сумерки. А-Су и Анна медленно шли по направлению к гостинице.

– Я тоже люблю советские фильмы и книги, – сказала А-Су. – Моя бабушка учила меня читать русских классиков. Я читала «Идиота» Достоевского, «Героя нашего времени» Лермонтова. Я до сих пор помню некоторые стихи Пушкина, которые разучивала вместе с бабушкой.

– Вы учитесь, А-Су? – поинтересовалась Анна.

– Да, я учу русский язык в городе недалеко отсюда. Моя мечта – Пекинский университет, но надо очень хорошо учиться.

– Я уверена, у вас все получится, – приободрила девушку Анна, – вы очень хорошо владеете языком.

Они дошли до гостиницы, и Анна почувствовала, как сердце, пропустив удар, забилось точно сумасшедшее…

У гостиницы стоял Чарли в окружении смуглых плотных подростков. Он о чем-то негромко говорил, а подростки почтительно его слушали. Анна попрощалась с А-Су и остановилась на расстоянии десяти шагов от входа. Оставаясь незамеченной, она смотрела на Чарли. И вдруг стала мысленно молить его, чтобы он сказал ей, что она ему не безразлична, что он ее любит, и тотчас же отругала себя за эти мысли. «Чарли женат, – сказала она себе строго, – у него семья. И потом – он живет так далеко от Москвы. Все, что ты хочешь, – невозможно. Нереально. По крайней мере, в этой жизни».

Анна твердой походкой приблизилась к входу в гостиницу, поздоровалась с Чарли и детьми и, затаив дыхание, словно прошла не мимо подростков, а огнедышащих драконов, стала подниматься по скрипучей лестнице наверх, к себе в номер.

Там она бросила сумку на комод и села на краешек кровати. Ужин она пропустила, теперь очень хотелось есть. А вот спать не хотелось, несмотря на то что сегодня был насыщенный рабочий день, а вчера – не менее насыщенный вечер. Анна стала вспоминать мастерскую в детском доме, где делали пуанты, маленькие прилежные ручки, мастерящие балетные туфельки – мечту многих девочек всех стран и народов. Вспомнила, как когда-то любила свои пуанты, разминала их, пришивала тесемки и проделывала множество разных манипуляций, о которых знает каждая балерина. Каждая танцовщица переделывает пуанты под себя, чтобы ноге было удобно… Задумавшись об этом, она вдруг вздрогнула. «Большой театр!» – сверкнула в голове мысль. Анна тотчас же набрала номер мобильного телефона управляющего балетной труппой Большого. Не зная, что будет говорить, она мужественно переждала первые долгие гудки и наконец услышала ласковый голос.

– Я знаю, что вы в Пекине, – без традиционно долгих приветствий начала она разговор, – я тоже в Китае, но далеко от вас. У меня необычная просьба… – И, сбиваясь, путаясь, повторяясь, Анна изложила свою просьбу.

Молчание надолго зависло в телефонной трубке.

– Я поговорю с ребятами, – пообещал управляющий труппой. – Но билеты и гостиница…

– Думаю, что город это обеспечит! – с жаром заверила его Анна.

Она сама не знала, откуда в ней эта уверенность, но интуиция подсказывала, что эта затея удастся. И все сложится. Иначе быть не может.

Через полчаса Анна спала глубоким сном, и снился ей танец снежинок из любимого новогоднего балета «Щелкунчик».

Утром она развила бурную деятельность. Поговорила с доктором Пелетье. Затем Луи позвонил в городской комитет партии. Потом, пока Анна была на уроках, доктор Пелетье переговорил со многими партийными чинами и аппаратом мэра. Вечером Анна и Луи отправились в комитет партии. Там, сидя у покрытого алой скатертью стола в окружении портретов партийных деятелей, Анна почувствовала себя героиней давно ушедшей эпохи. Однако перед ней сидели живые люди, облеченные властью, и только они могли ей помочь.

Днем ей позвонил управляющий балетной труппой Большого и сообщил, что на ее просьбу откликнулись две балетные пары, но отпустить он может только одну, так как артисты, даже если они не «работают» в спектакле, должны находиться «на замене», мало ли что. В Иньян поедет одна пара – Андрей Меркурьев и Катя Крысанова. Анна знала Андрея и Катю, очень ценила их талант. Андрей – удивительный танцовщик, с выразительными руками и ногами, великолепный артист, которому подвластны классика и модерн. В глазах Андрея Анна почему-то всегда читала легкую грусть. Она очень любила его номер «Адажио» на музыку Баха, хотя сам танцовщик уже давно разлюбил свой номер – слишком часто его исполнял. Андрей органичен и в роли Красса в балете «Спартак», и в роли Хосе в «Кармен-сюите», и в лирических ролях, и даже в комических, как например, в балете «Светлый ручей». Кроме того, ему удалось создать интересный пластический образ Эраста в спектакле «Бедная Лиза» постановки Аллы Сигаловой. С Катей Крысановой у Андрея сложился красивый дуэт. Например, номер на музыку Рахманинова «Весенние воды» – динамичный, легкий, казалось, что партнерша в руках Андрея невесома, как весенний цветок. Катя – рыжеволосая, общительная, мобильная – Анна не сомневалась, что эта балетная пара откликнется на просьбу выступить перед пострадавшими от бедствия.

Итак, положив руки, сцепленные в замок, на стол, Анна медленно и подробно изложила свое предложение: артисты Большого театра готовы выступить перед пострадавшими от землетрясения, в первую очередь перед ранеными и детьми. Здание – кинотеатр в городе. Так как пол на сцене жесткий, необходимо закупить специальный линолеум, Анна с помощью А-Су даже нашла сайт производителя и дистрибьютора здесь, в Китае. Линолеум можно заказать в Интернете, и доставка будет произведена через два дня. Стоит он не очень дорого. Еще нужен хороший сценический свет и хорошая звуковая аппаратура. Артисты Большого выступят бесплатно, но билет от Пекина и назад, а также номера в гостинице должен оплатить город.

Повисла тишина.

– Мы посовещались с товарищами, – выступил секретарь партийной организации города, – поговорили с мэром. Мы рады приветствовать российских артистов в Иньяне. Все будет организовано так, чтобы российские гости почувствовали себя удобно.

Анна выдохнула: «Свершилось! У меня получилось!» Она одарила собравшихся счастливой улыбкой.

– Анна, я горжусь вами, – серьезно, даже с неким пафосом произнес доктор Пелетье, когда они спускались по ступеням здания городского комитета партии. – Вы настоящий «наш» человек!

Навстречу им приближался Чарли снова в окружении подростков.

– Вы так и ходите все вместе? – задорно крикнула Анна. – Не расстанетесь никак?

У нее было отличное настроение, хотелось, чтобы все вокруг были счастливы.

– Я хотел вчера встретиться с вами, но подумал, что вам нужно отдохнуть, – ответил Чарли. – Сегодня мы сможем прогуляться?

– Конечно!

Теперь все: и доктор Пелетье, и подростки, даже случайные прохожие прислушивались к разговору, словно слова, произносимые этой парой, были полны особого смысла.

– Тогда после ужина! У гостиницы!

– Хорошо!

И Анна, все еще ликующая, легким упругим шагом направилась к гостинице.

– А вы знаете, дорогая Анна, что без Чарли мы не справились бы? – осведомился Луи.

– Почему?

– Он покупает линолеум для пола, оплачивает установку свето– и звукоаппаратуры. Артисты будут жить в гостинице недалеко от Иньяна, в городе Аньхой, – отличное новое здание со всеми удобствами. На репетицию и концерт артистов будет возить специально заказанная машина. Воистину Чарли для нас – находка.

И радость Анны померкла. Словно кто-то невидимый нажал на кнопку, и сразу стало тускло. Не темно и не светло, а именно тускло.

Вечером она ждала Чарли у гостиницы и не знала, как начать разговор. Ей было обидно, что Чарли внедрился в «ее проект», не спросив ее разрешения. С другой стороны, без его помощи власти вряд ли решили бы вопрос положительно. Но все равно «мужская самонадеянность», как про себя окрестила действия Чарли Анна, ее ужасно раздражала.

Поэтому, едва Чарли появился перед гостиницей, на него посыпался град упреков:

– Ну почему ты мне не мог сказать, что берешь на себя расходы за оборудование? Так нечестно!

Невольно улыбаясь ее почти детской обиде, Чарли взял Анну за руку и произнес:

– Посмотри на меня, – и он ткнул указательным пальцем другой руки прямо себе в нос, – посмотри! Неужели ты думаешь, что я самолюбивый напыщенный денежный мешок? Я просто хотел тебе помочь! Ведь то, что ты придумала, – здорово! И то, что артисты Большого театра согласились приехать и бесплатно выступить, – невероятно! В это трудно поверить! И я от имени своего народа хочу сказать тебе спасибо! Почему я не могу помочь тебе?

Анна молчала. Чарли говорил так убедительно, так страстно!

– Когда мы только увиделись в Париже, я решил для себя: что бы ни случилось, я сделаю все, о чем бы ты только ни попросила! Я из Шаньдуна, а шаньдунские мужчины никогда не нарушают слова, – твердо добавил он.

Она молча смотрела на него, словно желая накрепко запечатлеть в памяти его лицо, черные волосы, невысокую фигуру. Все, что сказал Чарли, – в этом Анна была уверена – шло от самого сердца. Он ни в чем не солгал. И от этого ей хотелось плакать. Плакать от того, что годы идут мимо, что человек, который встретился ей совершенно случайно, оказался тем самым мужчиной, которого она ждала всю жизнь. Плакать от того, что жизнь сложилась нелепо и что уже ничего в той, прожитой части не поправишь. Плакать от того, что будущее ничем не примечательно. И жизнь как цветок сливы мейхуа – ей суждено расцвести, несмотря на тяготы зимы, и опасть в самом своем расцвете. Самое главное событие ее жизни происходит сейчас, здесь, в далеком от ее родины городе Иньян.

Почувствовав ее настроение, Чарли шагнул вперед. Анна подняла глаза, и их взгляды встретились. В его глазах она прочитала все, чего так желала и так опасалась. «Я хочу, чтобы ты была рядом, потому что только ты заставила меня почувствовать то, чего я прежде в жизни никогда не испытывал. Я хочу, чтобы ты была рядом, потому что ты прекрасна. Я хочу, чтобы ты была рядом, потому что я люблю тебя». Но эти слова так и не были произнесены вслух.

Они медленно шли вдоль улицы, молчали, лишь здоровались со множеством людей, у которых на шее, как и у них, красовался зеленый галстук волонтера.

– Поскорее бы домой, – вдруг вырвалось у Анны.

– Ты устала?

– Нет, просто соскучилась. По друзьям, по дому… Здесь очень хорошо и очень интересно. Я узнала столько замечательных людей. Но дома, как у нас говорят, лучше. А ты хочешь домой?

– Нет. Как-то так получается, что мой дом там, где нахожусь я. Хотя, конечно, иногда хочется побывать на Коулуне, проехаться на пароме или по эстакадной железной дороге. ЭЖД – ты ездила по ней?

– Да, кажется, да, – кивнула Анна.

– Эти поезда быстрее парома, путешествие можно назвать освежающим. В Гонконге ты не только спасаешься в таком поезде от инфернального шума, жары и надоедливой толпы, но испытываешь чувство комфорта и приятной расслабленности благодаря искусственной прохладе кондиционеров, удобным сиденьям, белоснежным стенам вагонов, широким проходам между креслами и малому числу пассажиров. Вот по таким мелочам я, пожалуй, скучаю.

Но ведь и настоящего Иньяна мы так и не увидели! Здесь есть потрясающий храм городских богов – в четырнадцатом веке император приказал возвести подобные храмы в каждом городе Поднебесной, и в Иньяне находится один из немногих сохранившихся. В храме есть Бог здоровья, Бог богатства, Кухонный бог, а также Даосский двор. Восточное здание комплекса называется Ад, в нем установлены скульптуры грешников, которые мучаются в Аду, а стены расписаны картинами Страшного суда. Я успел заглянуть в храм, воскурил благовония… А еще здесь есть потрясающий музей с очень древними экспонатами. И в разрушенном городе Ансуэй находился известный музей с удивительной коллекцией. Когда город был разрушен, сотрудники музея ценой собственной жизни спасли коллекцию. Ее временно разместили под усиленной охраной в палаточном городке. Командир палаточного городка считает, что такое хранение надежнее. Собрание императорских вееров с ручной росписью на шелке оценивается сегодня на черном рынке антикварных изделий в приличную сумму…

– Знаешь, Ли, – Анна вдруг почувствовала страшную усталость, – давай вернемся к гостинице. Что-то я чувствую себя не очень хорошо.

– Я владею некоторыми навыками народной медицины… Тем более что здесь есть филиал знаменитой на весь Китай да и Гонконг аптеки «Тунжэньтан», мы можем заглянуть туда…

– Нет, Ли, спасибо. Не обижайся. Наверное, просто надо выспаться.

Они расстались у лестницы, и, с трудом перебирая ногами, Анна добралась до своего номера. Едва переступив порог, бросилась к кровати.

– Это усталость и нервы, – сказала она себе, – надо принять душ и прийти в себя. Утром все наладится.

Звякнула sms-ка. Из Большого театра. Подтверждение, что пара танцовщиков прилетит через четыре дня. За два дня будут даны два концерта.

Следующий день был, как обычно, заполнен работой, доктор Пелетье провел общее собрание по итогам работы миссии за два месяца. Ни в школе, ни на собрании Анна не видела Чарли и недоумевала, где он может быть. Чарли появился лишь к ужину. Усталый, мрачный, он сел рядом с Анной и нехотя стал есть.

– Где ты был сегодня, Ли? Нам тебя не хватало.

Он отложил палочки и тяжело вздохнул:

– Я был в одном пострадавшем селе: повсюду руины, в полном беспорядке валяются лестничные марши и окна обвалившихся домов, не осталось ни одного относительно целого строения. Сохранились только парные надписи на воротах «Счастливая деревня». Но такой деревни уже нет. В госпитале мне показали молодого парня. Говорят, «он спас более десяти малышей», «он доброволец, ничего не хочет говорить о себе», «во время спасения детей был ранен, но родных его здесь нет, мы ухаживаем за ним». Этим героем оказался Чжан Лэй, рабочий завода по выпуску автомобильных запчастей в городе Ланчой. Через двадцать минут после землетрясения они с товарищами прибежали на развалины находившегося неподалеку городского детского сада и сразу же стали искать и вытаскивать живых малышей, разбирая завалы голыми руками, не имея ни спасательного оборудования, ни техники. Были ранены сами. Когда подоспели спасатели, они уже подняли на поверхность более двадцати детей. Обратно мы ехали на попутке – это был трактор, моим соседом оказался молодой человек Дэбяо. Он рассказал, что его жена погибла под развалинами их дома. К счастью, сын чудом уцелел. Чтобы воспитать ребенка, он решил «хорошенько жить». Так и сказал: «Стихия – неизбежность, а смерть не отменить. Уцелевшие должны жить дальше, хорошо жить, счастливо, и это, может, самое большое утешение для тех, что ушли от нас навсегда». Какими далекими показались мне супермены в исполнении гонконгских звезд! Этот день был самым тяжелым для меня. Ты извини, я пойду к себе. Анна проводила его долгим взглядом. Если бы могла, она бы стерла с его лица следы страданий и душевной боли, она бы разгладила сердитую морщинку между бровей, она бы развеселила его, чтобы он снова улыбнулся. Так, как он улыбался только ей.

Ночью она проснулась от визга сирены. Сначала ей показалось, что сирена оповещает о новом землетрясении, но увидела в маленьком оконце номера ярко-оранжевые всполохи. Анна быстро оделась и выскочила в коридор. На улице перед гостиницей толпились люди. Слышалась разноязыкая речь, восклицания, доктор Пелетье что-то кричал в трубку сотового телефона. Анна поискала глазами в толпе Чарли – его не было видно.

– Что случилось? – обратилась она к Эмми, которая стояла, глядя в сторону зарницы.

– Горит палаточный городок – это все, что я знаю, – ответила та.

– Мы можем чем-то помочь? – Анна дернула за рукав доктора Пелетье.

– Пока нет информации, прошу всех сохранять спокойствие и оставаться на местах.

Но Анна уже бежала к палаточному городку. Она не знала, что делать, но Чарли был там – она чувствовала это. Когда она приблизилась к зоне пожара, путь ей преградил военный. Палаточный городок подчинялся военному руководству, и сейчас бойцы НОАК помогали тушить его. Отойдя в сторону, Анна наблюдала за развитием страшной стихии – некоторые палатки горели над оврагом; пожарная команда не могла, по условиям местности, подъехать близко к пожару, машины и бочки воды стояли внизу, шланги с пеной протянуты вверх по срезу оврага, а сверху падали вниз головни, катились огненные шары. Густая толпа зрителей стояла на другой стороне съезда, оттуда пожар был прекрасно виден. Раздавались крики, плач детей, команды бойцов. В зареве пожара было прекрасно видно, как от горящих палаток бежали люди. В одном из них Анна узнала Чарли. Он бежал, держа в руках завернутого в одеяло ребенка, а рядом, крича и причитая, семенила его мать. Передав малыша в руки матери, которая теперь находилась в безопасности, Чарли вновь ринулся в пучину огня. Вдруг в центре пожара раздались выстрелы и яростные вопли.

– Чарли! – Анна подбежала к оцеплению, пытаясь что-то разглядеть.

В клубах дыма угадывалась ожесточенная схватка. Солдаты стреляли в воздух, и эхо от стрельбы разносилось далеко. Стихию удалось обуздать, оказалось, что дотла сгорели всего две палатки, другие пострадали, но не сильно. Когда к полосе оцепления бойцы НОАК подвели трех черных от копоти мужчин в наручниках, Анна узнала в одном из них того самого мотоциклиста, который преследовал их с Чарли в Чаньджоу. Еще одного вел Чарли, скрутив ему руки за спиной. Тот упирался, падал на землю, кричал и все сплевывал черную от копоти слюну. Анна прижала руки к щекам. Происходящее представлялось настолько нереальным и вместе с тем грозным, что Анне казалось, будто она видит кошмарный сон.

На следующее утро горький опаловый дым все еще висел над городом, наполнял улицы, просачивался в дома. Все обсуждали пожар и строили догадки о том, чего добивались поджигатели. Ясность внес доктор Пелетье. Собрав волонтеров на экстренное совещание у гостиницы, Пелетье совместно с командиром палаточного городка рассказали о том, что уже было известно Анне, – бесценная коллекция императорских вееров из музея города Ансуэй находилась в охраняемой палатке, которая и была целью злоумышленников. Ими оказались профессиональные охотники за древностями, чьи интересы простирались далеко за пределы улицы Люличан в Пекине с ее антикварными магазинами и лавчонками. Скорее всего, коллекцию вееров планировалось переправить в Гонконг, а оттуда, возможно, в Америку. Коллекция стоила баснословных денег, и в Америке есть люди, готовые выложить за подобные ценности миллионы долларов.

Злоумышленники подожгли две палатки на другом краю палаточного городка, чтобы отвлечь внимание и посеять панику, а сами почти проникли в хранилище ценной коллекции. И только вовремя подоспевшая помощь спасла уникальные артефакты. Командир палаточного городка говорил коротко, отрывисто. Он с чувством пожал руку Чарли и еще нескольким волонтерам, которые, не задумываясь, бросились на помощь.

В тот день Чарли отсутствовал на своих занятиях в школе – он участвовал в опознании злоумышленников, пытавшихся выкрасть коллекцию, которое проводилось в полицейском участке города. «Вот и ты теперь настоящий герой», – Анна написала записку и подсунула под дверь номера Чарли.

Коллекцию срочно перевезли в музей Иньяна, на месте сгоревших палаток поставили новые, жизнь постепенно входила в свою колею. Недели летели одна за другой. За три месяца представители миссии волонтеров подружились, сплотившись в одну большую семью, а выступление артистов Большого театра, которое организовала Анна, стало в Иньяне настоящим событием, культурным шоком.

Артисты балета Андрей Меркурьев и Катя Крысанова покорили всех. Многие дети да и взрослые впервые увидели балет. Когда артисты шли по улице, их останавливали, выстраивались целые очереди, чтобы сфотографироваться вместе с ними. Им пожимали руки, кто-то пел «Подмосковные вечера» или «Ой, цветет калина» на китайском языке. Им дарили скромные подарки. Катя и Андрей были растроганы. Особенно, когда увидели детей-инвалидов в детском доме, которые так тщательно и любовно готовили балетные туфли.

После отъезда артистов Большого театра секретарь городского комитета партии Иньяна и городские власти поблагодарили Анну и Чарли за инициативу и поддержку жителей города и пострадавших. Теперь в городе не было ни одного человека, который бы не знал Анну и Чарли в лицо. При встрече их приветствовали так радостно и так сердечно…

Анна и Чарли не знали, как им дальше быть. Они совпадали в своих интересах, взглядах на жизнь практически во всем, каждый день они с радостью встречали друг друга, выкраивали время, чтобы прогуляться вечером по узким улочкам города. Однажды, когда пауза в разговоре затянулась, Чарли решительно привлек Анну к себе.

– Ты все знаешь, что я хочу сказать, – тихо произнес он, – ты знаешь, и только ты решишь, как будет.

Он заключил ее в «железные» объятия, которые хотел бы расслабить до нежнейшей мягкости. Он был уверен в себе, обнимая ее, но не окончательно уверен в ней. Поэтому, сжимая Анну в руках, Чарли все еще давал ей возможность ускользнуть, отойти на расстояние, вернуть дистанцию. Это был переломный момент. И, поняв его, она сама крепко и сильно прижалась к нему.

Теперь для них каждый день был на счету. Они старались не упустить ни минуты, чтобы побыть рядом. Каждый понимал, что ситуация неразрешима – Чарли женат, и это исключает любую возможность продолжения отношений. Это знание саднило как незаживающая рана. Они были растеряны, и впервые Чарли не знал, как поступить. Он не допускал мысли, что может потерять Анну.

В предпоследний день работы миссии, когда вещи уже были упакованы, проведены последние уроки, школьники устроили в здании кинотеатра прощальный концерт. Самые маленькие пели песни, старшие девочки из школы и воспитанницы детского дома продемонстрировали танец, который разучили с Анной, мальчики приготовили номер, состоящий из боевых связок кунг-фу, которым их научил Чарли. Было много объятий, слез, подарков. Особенно растрогали Анну и Чарли два подарка: младшие воспитанники детского дома раздали всем волонтерам брелоки в виде маленьких балетных туфель и красного узла «чжун-го»… На память… Блестя от подступавших то и дело слез глазами, заведующая детским домом со сцены сообщила собравшимся, что это идея Анны, что с помощью других волонтеров удалось поставить изготовление брелоков на поток, и теперь детский дом имеет еще один устойчивый источник дохода… Анне достался узел «чжун-го», а Чарли – балетные туфельки…

На следующее утро миссия покинула город Иньян. Анна сидела в автобусе рядом с Чарли.

И в самолете, летящем в Пекин, они сидели рядом, уже не скрываясь ни от кого, крепко сжимая друг друга в объятиях.

Из Пекина многие волонтеры отправлялись регулярными рейсами прямо до своих родных городов. Анна улетала в Москву, Чарли – в Гонконг. Рейс Анны уже был объявлен, а они все стояли, обнявшись. Сухой металлический голос объявил об окончании посадки в самолет до Москвы. Анна крепко прижалась к Чарли, ее рука легла ему на затылок, пальцы взъерошили волосы. Он опустил голову, потерся щекой о ее подбородок, глаза их встретились. Анна прикоснулась губами к его щеке. Отошла назад на несколько шагов, махнула рукой и почти бегом направилась к терминалу, не оглянувшись ни разу. Никогда прежде она так не любила… И уже никогда не полюбит. Вероятно, это была последняя возможность встретить свое счастье – она не сдерживала слезы, которые обжигали глаза, как расплавленный свинец.

Чарли потрогал рукой то место на щеке, до которого дотронулись ее губы. Щека горела. В самолете, уносящем его домой, в Гонконг, он задремал, сжимая в руке крохотные балетные туфли. Ему привиделась Анна. Она протягивала Чарли руки, ему показалось, что он даже слышит ее, читающую старинное китайское стихотворение:

Я искала весну допоздна.

Но напрасно. Найти не смогла.

В клочья туфли свои порвала,

Поднимаясь к вершине горы.

А вернулась: «О, радость!» – смеюсь,

Мейхуа без меня расцвела,

Возвестив ароматом цветов

Наступленье весенней поры.

«Я буду любить тебя эту и следующую жизнь», – прошептал Чарли, глядя в иллюминатор на пену облаков. Он знал, что его любовь безгранична, что ее не вытравят ни годы, ни другие люди, ни события. Пустая телесная оболочка – без души и без сердца – вот кем он будет без Анны. Он почувствовал горечь. Снова взглянул в иллюминатор – облака рассеялись и плыли по ярко-синему небу, словно белые лепестки, лепестки сливы мейхуа…

Если вы чувствуете потребность стать волонтером, взять под опеку стариков или встать на защиту дикой природы, обращайтесь по следующим адресам:

Благотворительные организации, помогающие старикам

www.admil.ru

В этой «Базе благотворительных фондов и общественных организаций» – большинство крупных и надежных благотворительных фондов:

www.sofiafond.ru

Благотворительный фонд «София». С 2004 года здесь работает программа «Помощь домам престарелых». Чтобы стать волонтером, определитесь, чем вы можете помочь, заполните регистрационную анкету в разделе «Волонтерам»:

www.pilig.ru

Организации инвалидов «Пилигрим» нужны волонтеры, а также помощь в проведении праздников, организации досуга инвалидов.

Помощь в сохранении природы

Коста-Рика

Спасение кожистых черепах, которые находятся на грани исчезновения. Работа 6 дней в неделю, в том числе иногда ночью. Следует заплатить регистрационный взнос в размере $350, и вы можете участвовать в любой программе Global Volonteer Network в течение 5 лет. Стоимость 2-недельного пребывания в Коста-Рике – $979, 3 недели – $1105, 4 недели – $1225. В эту сумму включены проживание, питание и обучение. Перелет, визу, страховку и трансфер придется оплатить самостоятельно. Участники должны знать испанский язык хотя бы на элементарном уровне.

www.globalvolunteernetwork.org

Таиланд

В 60 км от города Чианг Май на краю тропического леса в парке Elephant Nature находят убежище раненые домашние слоны и слонята-сироты. Вам предстоит кормить, купать животных, а также присматривать за небольшим зверинцем. Тур рассчитан на 1, 2 или 4 недели. Стоимость – от $402 в неделю. В эту сумму входят проживание, транспорт, питание, экскурсии. Перед тем как ехать в парк, сходите к лечащему врачу. Редко, но здесь бывают случаи малярии – будьте готовы. http://elephantnaturepark.org/volunteer

Кения

Черные носороги балансируют на грани вымирания, а условия, от которых зависит жизнь африканских носорогов, исследуют волонтеры в рамках двухнедельной программы в центре Sweetwaters Research Centre. Центр находится в саванне на территории заповедника Ol Pejeta, на плато Лаикипиа. 15-дневная программа с заездом в январе, феврале, июле, августе, сентябре и октябре 2011 года обойдется в сумму $2995, включая проживание в комфортабельных домиках и питание. www.eartwtch.org/exped/wahungu.html

Китай

Около 300 панд живут в заповедниках Шэньси недалеко от города Сиань (где находятся захоронение первого императора Цинь Шихуади и его терракотовое войско). У подножия гор Циньлин расположен центр, в котором волонтеры ухаживают за спасенными и рожденными в неволе пандами.

Заполни анкету на сайте

www.i-to-i.com/volunteer-panda-conservation-in-china

Тур рассчитан на 2–4 недели. Стоимость 2-недельной поездки от $1200 (без перелета) и по $315 за каждую следующую неделю.

Боливия

Штаб-квартира проекта Inti Wara Yassi находится в сердце тропических лесов Боливии. Волонтеры кормят голодающих и искалеченных животных, ставших жертвами торговли на черном рынке, чистят клетки, сооружают новые. Ухаживать придется за «большими кошками» – пумами и оцелотами, выхаживать спасенных капуцинов и ревунов, лемуров и попугаев, готовить птиц к вольной жизни.

2-недельная программа с проживанием в хостеле и питанием обойдется в $220. Если вы остаетесь на более длительный срок, стоимость проживания снижается. http://intiwarayassi.org

Хорватия

Возле далматинского побережья в заливе Кварнер на севере Хорватии расположился остров Црес. Туда волонтеры едут, чтобы позаботиться об исчезающих видах хищных птиц. Волонтерам предстоит кормить птенцов стервятников, проверять гнезда, чтобы убедиться, что малыши не выпали в море, и ухаживать за взрослыми особями. Программа проходит с 1 марта по 31 октября. Проживание $210 в неделю, включая питание и трансфер. Минимальный срок поездки – 10 дней. Все волонтеры застрахованы на случай травм. http://supovi.hr

Некоторые интернет-ссылки к моменту публикации могут не действовать. Автор за это ответственности не несет.

Тайна имени

«Чем была бы наша жизнь, если бы мы остались совсем одни? Если бы в горький час нас не поддерживали верные друзья? Какой была бы наша душа, не познавшая любви? Именно любовь – источник огромного счастья и вдохновения. Какими бы мы были, не будь у нас единомышленников – коллег, учеников? Кто смог бы разделить с нами наши убеждения, укрепить наш дух, заставить поверить в себя? Вам – нашим самым дорогим и любимым – посвящается этот номер журнала». Вздохнув, я перечитала написанное, поправила одну запятую и закрыла файл с версткой. Сейчас он отправится в корректуру, а потом пойдет назначенным ему путем через много рук и инстанций, пока не станет глянцевой страницей всенародно любимого еженедельника «Анна».

Мои самые любимые вечера – когда редакция пустеет, в огромных окнах красуется пунцовый закат, который реет алым парусом на шпиле Останкинской башни. В это время в редакции тихо, слышится перестук клавиш компьютеров в соседних редакциях да звяканье монет кофейного автомата в холле. Я люблю это время, когда после суматошного дня можно перевести дух и просто подумать. А подумать есть о чем: о событиях прошедшего дня, о моих сотрудниках и коллегах, о личных планах… Еще – это время, когда на мой мобильный телефон прорываются звонки друзей, и можно говорить с ними долго, всласть, потому что рабочий день окончен и никуда не надо торопиться.

Днем на редакционной летучке редактор Полина выступила с сенсационной новостью – известная ясновидящая Дарьяла готова дать эксклюзивное интервью для нашего журнала.

– Только ты сможешь взять это интервью, я так старалась! – умоляла Полина. – Интервью Дарьяла дает крайне редко, но просит, чтобы приехала ты.

– Именно я, так и сказала? – Я прищурила глаз.

– Она сказала: «главный редактор журнала „Анна“.

– Ну что же, договорись о встрече, – ответила я и перешла к другим, более важным и насущным делам редакции, отметив про себя, что вечером обязательно поговорю об этом с Маринкой, которая была неисчерпаемым источником информации обо всех звездах и их «закулисной» жизни.

Итак, я набрала номер моей закадычной подруги, с которой мы вместе «идем по жизни» с седьмого класса школы.

– Слушай, завтра я иду к Дарьяле, знаешь такую? – без предисловий выгрузила ей новость.

– Обалдеть! Та самая Дарьяла? Про нее такое рассказывают… Вот бы мне сходить…

Подруга, конечно, пришла в восторг. Она обожает мои истории о всяких интересных персонажах, с которыми я общаюсь благодаря журналистской работе. Сама Маринка с дотошностью сыщика следит за светской хроникой. Моя подружка помнила, кому из знаменитых людей оказывала волшебные услуги эта самая Дарьяла, у кого что сбылось и кто какие комментарии по этому поводу давал прессе. Я только успевала делать пометки.

– Маринка, с твоей памятью никакого Интернета не надо, – благодарно заявила я ей через полчаса болтовни.

– Ну хоть спроси у нее что-нибудь личное… Или приворот закажи. На Женечку своего, – бросила подруга на прощанье.

Ох, Марина. Умеет же ткнуть в больное место.

Я передернула плечами. Нет уж, Женечка пусть идет в архив вместе со своей стильной черной трубкой, пристрастием к верховой езде и тонкой душевной организацией. Я вложила в этот «проект личной жизни» кучу любви, нервов и сил. У нас все было… Почти. Мы почти поженились, но никак не могли договориться о дате свадьбы. Мы почти съехались вместе, мешал только нескончаемый ремонт у Жени в квартире.

Мне удалось вырваться из этого заколдованного круга, в котором мы жили шесть лет. О, как жарко мы спорили, как нежно целовались. Окружающие не воспринимали нас как пару, мои подруги считали Женю недостойным меня, его друзья… Его друзья представляли собой сплоченный круг холостяков-бизнесменов. Женщин там не существовало. Но нас это не напрягало, нам было хорошо друг с другом. Мы любили бродить по весеннему Александровскому саду или брать билеты на самый последний сеанс в кинотеатр «Ударник», после чего нас просто неотвратимо тянуло прогуляться по мосту через Москву-реку, ведущему к храму Христа Спасителя. На мосту в это время можно было встретить только влюбленные парочки и растерянных или, наоборот, слишком экзальтированных иностранцев. Мы могли ночь напролет гулять по ночной Москве. Могли сидеть в любимом кафе «Конфаэль» на Никитском бульваре, завтракать вместе, пить утренний шоколад, глядя друг другу в глаза.

Каждый знал привычки другого наизусть. Женя приносил мне диски с фильмами японских и китайских режиссеров, готовил обожаемые мной блинчики с повидлом по выходным, а я заказывала для него классиков русской сцены на Озоне. Идиллия, право. Попутно он не вылезал из утонченных депрессий и поисков себя, я устраивала тихие сцены, пыталась пробиться к разуму, но все чаще молча уходила из его квартиры и ехала домой.

Мы расстались три недели назад. Впервые – и навсегда. И я еще не избавилась от привычки обращаться к нему мысленно, и в моей памяти пока жил насмешливый темно-вишневый взгляд… А Женя после ритуальной попытки «вернуться к былому счастью», по крайней мере, делал вид, что «утешается» – как доложила Маринка – с дамой-искусствоведом. На душе у меня саднило, когда я случайно натыкалась на цифры, совпадающие с его номером телефона. На дружеские подколки я тоже реагировала неадекватно.

Маринка, конечно, исподтишка заглядывалась на Женю, вечно окутанного романтическим туманом сплина и хорошего голландского табака. И посмеивалась сама над собой: мол, куда нам, обычным менеджерам из оптового отдела… Когда мы с Женей расстались, она честно потратила целый субботний день, отпаивая меня чаем с лимоном, вытирая мне слезы и впитывая, как морской песок, историю нашего расставания. Именно она готовила потом мои любимые блинчики, пичкала всякими пирожными и сластями, радуясь от всей души моему проснувшемуся аппетиту и округлившейся физиономии.

Что ж, дружеская шпилька насчет приворота еще раз вернула меня к реальности. Женя – это исписанный листок моей жизни, не черновик, но уже ненужная вещь, и мне не надо к нему возвращаться ни с магической помощью, ни просто так…

Необычный аромат – кажется, сандала и еще чего-то экзотического – витал даже у подъезда, где жила Дарьяла. Этот аромат безошибочно привел меня к нужной двери, и я не успела еще нажать на звонок, как хозяйка щелкнула замком.

Выглядела Дарьяла, как ей и положено – экзотично. Гладко зачесанные назад длинные волосы густого черного цвета, тяжелый пучок на затылке. На руках – массивные серебряные кольца с символикой. На меня глянули внимательные, густо подведенные глаза. Чуть разомкнулись в усмешке узкие губы. «Проходите», – неожиданно красивым низким контральто Дарьяла пригласила меня в квартиру.

Вскоре меня устроили в кресле у стола, покрытого зеленым сукном. На столе разложены известные и неизвестные мне каменные и деревянные египетские амулеты. Два больших жука-скарабея – прямо передо мной.

Интервью явно удалось: ясновидящая говорила образно и связно, была откровенна и легко следовала за моими вопросами.

– А теперь давай поговорим о тебе, – сказала она, когда я убрала диктофон в сумку. – Ты подарила мне полтора часа твоей жизни, так давай теперь я сделаю тебе подарок. Хочешь, заглянем в твою судьбу?

Конечно же я хотела. «И я познаю мудрость и печаль, свой тайный смысл доверят мне предметы», – процитировала я Ахмадулину, чтобы скрыть замешательство. Все же было немного страшновато.

По просьбе Дарьялы я положила руки на скарабеев, перед моими глазами закачался фестский диск, используемый в качестве маятника, и странное дело, глядя на него, я почувствовала, что «уплываю» куда-то. В воздухе остро запахло неведомыми странами и экзотическими цветами.

– Сердце твое сейчас болит, впереди у тебя новая боль и радость, которая вырастет, когда ты научишься смеяться, а не плакать… – словно из-за плотной завесы донесся до меня женский голос. – Ты хочешь новой любви, и она придет… И я попробую узнать его имя.

Я открыла глаза: маятник принялся выписывать сложные траектории над табличкой с буквами. Ясновидящая подняла бровь, потом некоторое время смотрела куда-то в пространство.

– Скрыто имя, – задумчиво промолвила Дарьяла. – Но первую букву я знаю. «Д». Точно, с двумя палочками внизу. Думай!

Я начала вспоминать. Дизайнер Димка? Ну вряд ли – у него недавно дочка родилась, да и не обращал он на меня никогда внимания. А! Дмитрий Орлов, музыкант, у которого на днях интервью брала? Маятник уверенно закачался из стороны в сторону – тоже «нет». Митенька, он же тоже Дима, из дружественной редакции? А может, Дмитрий Митрофанович, наш издатель? – Я покраснела. – Ох, служебный роман – это было бы ужасно. Маятник равнодушно показал очередное «нет» и безучастно качался, пока я перечисляла всех Дмитриев, за которыми оказались замужем мои однокашницы и подруги, и не согласился даже на юного и знаменитого Диму Билана, которого я вспомнила просто от отчаяния.

Дарьяла вслед за маятником покачала головой:

– Видимо, тебе предстоит узнать эту тайну самой. И произойдет это очень скоро.

Я шла домой, вдыхая остатки благовонного дыма, который запутался в моих волосах и одежде.

И снова думала о Евгении, о том, как трудно строить отношения, и о том, что я совсем не готова снова переживать сердечную боль. Интересно, что же за человек прячется за неуловимой буквой?..

Дома меня ждала теплая тишина, полная покоя и одиночества. Хорошо, можно все обдумать как следует. Но не успела я нажать на клавишу чайника, как запиликал телефон. Маринка! Вот неугомонная душа…

– Ну как? Ну что? Что она тебе сказала?

– Да в общем-то ничего особенного… Маятником меня чуть не укачало, веришь! – Почему-то сказанное Дарьялой я не могла пересказать даже лучшей подруге.

– Эх, меня бы взяла с собой, что ли, – посетовала подруга и перескочила на другую тему. – А мой Витька опять хочет машину менять… Теперь увлекся внедорожниками. Говорит, на рыбалку буду ездить… – Марина успокаивающе зажурчала про Витьку, которого я знаю сто лет в обед, – они поженились еще на третьем курсе, и я была свидетельницей. Про двух детишек, про какие-то их школьные дела, бесконечно далекие от меня… Я слушала и не слушала, пока Маринка не попросила: – Ну расскажи еще что-нибудь интересненькое… Надоело мне все, Ирка. Каждый день одно и то же. Сплошной «день сурка». На работе тоска зеленая, одни бумажки с бухгалтерскими данными… Хоть тебя послушаю, журналистка ты моя звездная. Что там было в пресс-туре для избранных журналистов на Крите?

И мы болтали, как тысячу раз до этого, я рассказывала, с кем встречалась, какая тема номера у нас планируется, а Маришка восхищалась и вздыхала.

Так было, сколько себя помню: еще в школе я пересказывала ей события со слетов и конкурсов, а она, тяжеловатая на подъем, восхищалась, подбадривала меня и с удовольствием слушала, как будто отсвет моей бурной жизни падал и на нее.

Мое рабочее утро началось с появления бодрой усатой Анны Николаевны из отдела писем. Она всегда приходит в десять и приносит редакционную почту. На моем столе образовалась стопка из пяти конвертов, адресованных мне лично. Редакторы в день получают писем раз в десять больше. Я допила кофе, как всегда божественно сваренный нашей «кофейной феей», и принялась за конверты. Наверняка что-нибудь от читателей и, как обычно, приглашения на мероприятия – выставки, пресс-конференции, презентации…

Поскольку в редакции стало страшно шумно – редакторы громогласно обсуждали только что принятое по телефону интервью от скандально известной певицы – я устроилась читать письма на диванчике в холле.

Так. Какая-то юная барышня пишет, что обожает журнал «Анна» и хочет тоже стать журналисткой. Просит совета, куда поступать. Надо будет ответить и ободрить. В ее возрасте я бы отчаянно обрадовалась, если бы получила письмо из редакции. Хотя, конечно, не в наших правилах вступать в переписку с читателями.

Так, дальше пара приглашений, как я и думала.

А это что такое? Узкий синий конверт без штемпелей. Написано – Ирине Тумановой.

Почерк крупный и строгий. Интересно.

Не удержалась и сунула в конверт нос. Пахло хорошим мужским одеколоном, горьковато и чуть тревожно. Кажется, Кензо.

Вытащила листок.

Дорогая Ирина!

Я восхищен вашим безупречно ясным взглядом, вашей летящей походкой и такой мягкой улыбкой. Я не люблю дамские журналы, но ваш читаю – чтобы сохранить иллюзию беседы с вами, тем более что в каждом выпуске в колонке «От редакции» я могу видеть ваше прекрасное фото… И тогда я понимаю: больше всего на свете я хотел бы оказаться с вами наедине, чтобы рассказать все, что чувствую, что думаю, чтобы прочитать вам свои любимые строки из Цветаевой и Есенина…

Все, дальше можно не читать. Восторженный воздыхатель, причем тайный. Подписи нет, конечно. Я пожала плечами. Такие письма не редкость. А вот то, что конверт пришел не по почте, что-то означает… Каким образом он попал в отдел корреспонденции? Морщась, я отправила синие листки вслед за приглашениями в ближайшую корзину для бумаг.

А через полчаса меня вряд ли можно было назвать обладательницей «безупречно ясного взгляда»: я расшифровывала интервью Дарьялы с диктофона, не доверив эту работу никому.

Потом после безуспешных попыток нашего продюсера я пыталась договориться о встрече с юной, но уже неуловимой звездой эстрады для съемок моды в нашем журнале. Иногда чувствуешь себя частным детективом, а не журналистом – попробовали бы вы добыть прямой личный телефон певицы, если оба ее директора, а также агент и секретарь не выдают контактов этой персоны ни за какие коврижки. Но я все-таки профи и поэтому, благодаря имени журнала и обещанию сделать большую модную фотосессию, звездочку я отыскала и даже назначила время и для съемок, и для интервью.

Давно погасли всполохи закатного вечера в огромных окнах редакции, когда я, наконец, выключила компьютер и подхватила коробку, перевязанную атласным алым бантом. Пришло время веселья: у Ксюши из редакции журнала «Наши дети» день рождения, так что трудоголики пусть ждут появления луны, а я мчусь в кафе!

В уютном зале было полно знакомых лиц. Я слегка опоздала, все уже успели выпить чуточку вина и развеселиться.

А вот и Гарик из ежедневной газеты «Свежие новости». Уже крадется ко мне с лицом заговорщика. С Гарькой мы познакомились на пресс-конференции чопорной английской леди, пожелавшей стать благодетельницей одного из российских детских домов. Тогда мы оба опоздали, с разбегу столкнулись у входа в конференц-зал. Из моей сумочки высыпалось все, что только было в ней: от помады до запасных авторучек. От такой неожиданной заминки Гарик выдал резкую тираду, но педантично все собрал, протянул визитку и, уже никуда не торопясь, предложил выпить кофе в баре. Бар был закрыт, мы пробрались в VIP-зону. Там нас напоили прекрасным кофе, а потом к нам неожиданно присоединилась та самая чопорная английская леди. Оказалось, что она совсем не «сушеная акула», а очень застенчивая молодая женщина, которой посчастливилось выйти замуж за лорда и которая маялась в нежданно богатом замужестве, желая сотворить доброе дело. Или уж совсем по барону Мюнхгаузену «совершить подвиг». У нас с Гариком получилось два классных эксклюзива, после чего мы стали приятелями. И всегда рады друг друга видеть, как сегодня. Гарик устроился рядом и принялся рассказывать невероятно смешные истории из своей богатой на курьезы корреспондентской жизни.

– Слушай, а я вчера ходила к ясновидящей Дарьяле, брала интервью.

Гарик, как ни странно, отнесся к этому сообщению серьезно. Он припомнил участие Дарьялы в известных телепередачах, ее меткие язвительные высказывания в адрес одного пафосного ученого, полностью отрицавшего существование параллельного мира, а также выдал секрет: его сестра однажды посетила ясновидящую и осталась весьма довольна.

Улизнув с вечеринки пораньше, я приняла предложение Гарика подбросить меня домой. Гарик острил без конца, изображая в лицах то самое ток-шоу, на котором Дарьяла «припечатала» ученого. Всхлипывая от смеха, мы пытались вспомнить, как звали того деятеля науки: «Дормидонт… Нет, Диомид!»

Вдруг Гарька посмотрел на часы и сделал страшные глаза:

– Все, дорогая, я тебя здесь высажу, ладно? До подъезда сама доберешься! Счастлив был видеть! У меня встреча. С диггерами. Эксклюзив! Уже через двадцать минут. Я полетел! – И он умчался в ночь.

В подъезд дома я входила в прекрасном настроении. Сама не знаю, зачем подошла к почтовому ящику (что обычно в вечернее время не делала). Так, счет за квартиру, рекламные листовки… Следом выпал синий конверт.

…такая сильная, и такая нежная. Тебя не удержать в руках, как синюю птицу, но с тобой можно обнять все небо. Моя персональная недостижимая мечта, мое чудное видение, моя Мадонна. Я подражаю классику, но лучше его никто не может представить образ моей любви, чтобы ты поверила мне.

Я снова сунула нос в конверт. Определенно у него хороший вкус – мне нравится этот запах. Тут мой взгляд упал на строку «Отправитель». Там стояла всего лишь одна буква – печатная «Д»!!!

Еще долго я не могла уснуть, неужели визит к Дарьяле так повлиял на меня?

Следующее утро прошло в хлопотах. Я провела его в компании с визажистами и стилистами в нашей фотостудии у любимого фотографа Андрея. Для «Анны» снимался Дарко Стрельцов, театральная звезда трех последних сезонов, обладатель серьезной театральной премии за роли Эраста в «Бедной Лизе» и Флегматика в пьесе-модерн в прошлом году. Высокий мужчина – светлые волосы, высокие скулы, синие глаза. Удивительно – отец его из Сербии, белградский артист Милорад Ченгич, мама русская, а он – стопроцентное воплощение скандинавского типа. Ему бы на шхуне фотосессию сделать, в ореоле соленых брызг…

После съемок строгий продюсер Стрельцова выделил нам час для интервью. Актер легко общался, прекрасно реагировал на шутки, успел поделиться впечатлениями от прочитанной книги философа Ильина… На прощание он вдруг сказал:

– Ирина, у меня возникло необъяснимое желание пригласить вас на спектакль. Давайте сделаем вид, что это только затем, чтобы вы лучше описали в интервью мою невероятно притягательную личность?

Я рассмеялась и согласилась прийти.

– Только не убегайте после спектакля, – попросил он, – подождите у главного входа, а то у служебного поклонницы будут клубиться. А у главного, как правило, никого не бывает…

К почтовому ящику вечером я подходила со смешанными чувствами. С одной стороны, мне очень нравилась интрига. С другой – уже пора бы разгадать эту историю…

Разумеется, синий конверт снова ждал меня. И в нем было ужасно трепетное письмо. Еще немножко, и я действительно поверю, что этот мистер Икс в меня влюблен… Хотя почему Икс. В конце письма стояло крупное «Д». Дарьяла бы наверняка загадочно улыбнулась…

Моя жизнь богата на перемены. Еще несколько дней назад я думала, что еще долго буду проводить вечера в уютном, надежном одиночестве, выбираясь на светские мероприятия только по заданию редакции… А сегодня уже лихорадочно раздумываю – что надеть на спектакль Стрельцова. В одном я была уверена – из всех украшений я выберу золотой фестский диск, привезенный с Крита.

Давали Шекспира, новую постановку «Укрощение строптивой». Все-таки бывают же вечные произведения, которые никогда не наскучат. Труппа в ярких вязаных нарядах танцевала, пела и увлеченно распутывала интригу классика, Дарко в роли Петруччо был, что называется, в ударе. Я с удовольствием кричала «браво», и, кажется, пару раз Дарко бросил взгляд в мою ложу, хотя вряд ли. В финале, когда труппа выходила на поклон, капельдинер поднесла артисту мой букет из черно-бордовых роз. Мое сердце забилось. Дарко принял букет, вытащил мою визитку, бросил на нее взгляд и… с поклоном передал розы партнерше. Визитку легко смял в ладони. Я разозлилась и тотчас же настрочила ему гневную sms-ку.

После спектакля я решила не ждать Стрельцова, а отправилась к ближайшей станции метро, чтобы поскорее скрыться в городской подземке.

– Ты сегодня совсем другая. На работе – собранная, сильная, внимательная, как следопыт. А тут вдруг такая взрывоопасная, с пылающими щеками, впору народ на баррикады вести! Ира, что с тобой? – Дарко едва нагнал меня у входа в метро.

– Ты хотя бы разорвал мою визитку или так, швырнул куда попало? – вырвалось у меня.

– А, ты об этом! – рассмеялся он. – Ну не обижайся. Просто у Кати, у актрисы, вернее, у ее сестры родилась дочка. Вот я и решил поздравить Катюшу.

– Моим букетом, – мрачно констатировала я.

– Ты всегда такая зануда? – поинтересовался Стрельцов, и его синие глаза вспыхнули. – Я даже душ не успел принять, выскочил за тобой, чувствовал, что ты не станешь меня ждать…

– И что теперь? – Плохое настроение потихоньку отступало. – Таким и пойдешь?

– Если подождешь десять минут, вернусь чистым, как младенец, – рассмеялся он.

– Иди, – я махнула рукой, – подожду на скамейке у фонтана, мне еще пару звонков надо сделать.

– Ты ангел! – Он закатил глаза и умчался.

Вскоре мы сидели в кафе в переулке и болтали. После спектакля, объяснил Дарко, у него всегда зверский аппетит. Я же просто за компанию заказала зеленый чай и десерт. Разговор, начавшийся с веселой пикировки, стал тише и откровеннее.

Я рассказала о том, как хочу снова увидеть море и забыть о ежедневных проблемах, обступающих меня, стоит только переступить порог редакции. Хочу выспаться по-настоящему. Хочу поваляться в поле с ромашками. Хочу сделать ремонт в кухне, чтобы было стильно и со вкусом. Хочу в Париж, бездумно просидеть полдня на скамейке в Люксембургском саду, хочу на море в любимый с детства приморский город Бердянск.

– А ты где чувствуешь себя собой, Дарко? – спросила я его.

– Не для статьи?

– Не для статьи, – улыбнулась я.

– Мне просто необходимо выбрасывать адреналин, особенно после спектакля. Хожу в клубы, тусуюсь с друзьями. Обожаю дискотеки. Люблю дачу, посидеть с друзьями в парилке. Люблю, когда обо мне пишут в прессе, тщеславие проклятое. Люблю сладкое. Женщин люблю, наконец! – Дарко весело расхохотался и принялся рассказывать о своих романах: – Нас всюду окружают девушки. Трудно удержаться от флирта, от легких, мимолетных увлечений. – Он обаятельно улыбнулся.

Я ехала домой и думала о том, что артисты – дети. Иногда злые дети. Но интересные, нестандартные, особенные люди. Все – болезненно тщеславные, эгоистичные, в первую очередь думающие о себе. «А Дарко?» – спросила я себя. Хотя какое мне дело? И я больше чем уверена, что сейчас в подъезде его дома ждут кумира несколько сумасшедших поклонниц… Он тоже ждет встречи с ними: он обожает их восторженные стоны, влюбленные взгляды. Наверное, носит с собой специальную ручку для автографов. От такого наркотика, как слава, нелегко отказаться.

Несколько романов и лет назад я бы тоже влюбилась в него. Но в мои тридцать с лишним известны все сценарии. И сердце уже знает: не стоит доверять счастливым финалам и обаятельным лицедеям.

И почему я так была в этом уверена?

Утром в офисном коридоре я наткнулась на системного администратора Данилу, который шествовал с охапкой проводов и компьютерных мышей. Он весело поздоровался со мной, а когда я отпустила комплимент по поводу его живописной копны каштановых волос, вдруг смутился. Что-то наш гениальный системный администратор краснеет, как студент. Похоже, этот ангел-хранитель компьютеров всей редакции не совсем ровно ко мне дышит… Но долго думать об этом мне было некогда.

– Как вчерашний спектакль? – поинтересовалась Машенька, редактор отдела культуры.

– О, такой свежий взгляд на Шекспира. Мне понравилось, я брошу пару фраз для нашей рубрики «Афиша», – ответила я, – а ты развернешь, ладно?

– Ира, тут как раз звонили из театра, где Стрельцов играет. Они хотели уточнить насчет публикации… – сообщила ассистент редакции.

– Не Стрельцов?

– Нет, дама какая-то пожилая… Катарина Матвеевна. Сказала, что будет звонить тебе на мобильный.

Я выудила из сумочки телефон. Так и есть: пропущенная sms-ка от Дарко. «С хорошим днем! Целую!»

Вдруг я почувствовала, что мои щеки розовеют.

– Это по поводу «Афиши»… – неизвестно зачем доложила я рядом стоящему фоторедактору Донскому, который округлил в испуге глаза и сделал шаг назад.

Успокаивающе похлопав его по руке, я набрала номер Дарко:

– Здравствуйте, Катарина Матвеевна!

Донской как-то боком двинулся в сторону фотостудии.

– Привет, – ответил мне жизнерадостный голос Стрельцова. – А что, похоже, получилось. Ваша девушка из редакции поверила! Пойдем сегодня пить чай? Есть одна веселая чайная.

– Да, Катарина Матвеевна, скорее всего мы это опубликуем. – Я едва сдерживала смех.

– Ну, тогда в семь я буду ждать тебя за углом. В образе старушки, – сказал Дарко и отключился.

В семь ноль пять я села на «штурманское» сиденье его машины. Кстати, машина моего любимого глубоко-синего цвета. И модель, название которой вызывает у меня ассоциацию почти по Андерсену – каша из ледяной крошки и зачарованный Кай, лениво угощающийся ею в чертогах Снежной королевы.

Мы действительно отправились пить чай. Не помню, что там было еще – что-то веселое и бурное, не сочетающееся с представлением о благопристойной чайной, – мы общались без остановки. Попутно Дарко отвечал по телефону, отправлял sms-ки.

– Дарко, – не выдержала я, – ты можешь некоторое время не отвлекаться на переписку.

Я вот свой телефон на вибросигнал перевела, ни с кем не разговариваю, никому sms-ки не строчу.

Он улыбнулся:

– Извини, это, правда, важно. Человек нужный пишет. Все, отключаю. А чтобы ты не огорчалась, кое-что расскажу, любопытное. Однажды я попробовал составить некую типологию женщин, кому я пишу sms-ки: подруги, деловые знакомые и нужные деловые знакомые. И вдруг я понял: внутри меня сидит нечто, автоматически определяющее, как и к какой женщине обратиться, – решил просветить меня Дарко. – Вот, например, хорошей подруге я напишу «дорогая, милая, родная» и обязательно в конце добавлю «целую». Знаю, что ей будет приятно, что улыбнется, читая мою sms-ку. Она же понимает, что комплимент – часть флирта, поэтому тоже напишет «целую» и добавит еще что-нибудь легкое, ни к чему не обязывающее.

– А деловой знакомой? – суше, чем хотелось, поинтересовалась я.

– Такая знакомая может рассчитывать на обращение «дорогая», не уверен, что назову ее «милой», а вот поцелуя она от меня не дождется, это точно, – улыбнулся Дарко, отпивая из чашки.

– Слушай, давай я из этого сделаю статью? – предложила я.

– Ты из всего, что окружает тебя, делаешь статьи, да?

– Не всегда, – пробубнила я, – правда, теперь я буду более внимательно читать твои sms-ки!

– Эй, это же не собрание сочинений, что там читать! – рассмеялся он. – И не будь злюкой, тебе это не идет.

– Ну да, – возразила я, – должна же я понять, когда из разряда «хороших подруг» перемещусь в разряд «деловых знакомых»…

Дарко только рассмеялся, и в его синих глазах сверкнули хрустальные искры. Как у заколдованного Кая в Снежном королевстве.

Через два дня он поймал меня в объятия, когда я опять спешила в метро. И я снова попала домой лишь к полуночи.

Дарко поцеловал меня в первый раз под дождем, в который мы вышли после его спектакля. Мы стояли в двух шагах от театра – две серые тени, неотличимые от других прохожих. А на другой стороне, возле служебного входа, дежурили юные девочки. Ждали Стрельцова…

Неожиданно для себя я оказалась в эпицентре нового романа. Со всеми положенными атрибутами. Я мечтательно задумывалась на планерках. Я снова полюбила высоченные шпильки и попросила стилиста добавить в мой «золотистый шатен» несколько дерзких рыжих прядей. Я стала постоянно проверять мобильник – нет ли новой sms-ки. Я сама писала их штук по пять в день. Такого со мной не было давно.

Однажды в холле я столкнулась с Данилой. Он страшно обрадовался, увидев меня, словно я прибыла с Северного полюса или, наоборот, из самой что ни на есть горячей точки…

– А я тебя жду, – вдруг сказал он.

– Серьезно? – удивилась я. – Что-то случилось?

– Я часто тебя жду здесь. Вдруг ты снова придешь читать на диван свою почту. И тогда можно будет сидеть на соседнем диване и смотреть на тебя. Видеть, как ты хмуришься, улыбаешься, звонишь по телефону или смеешься над своими sms-ками.

Я подняла на него глаза. А ведь действительно, я так погружена сейчас в Дарко, что почти ничего вокруг не замечаю. Даже симпатичного сисадмина, который приходит на меня любоваться.

– Данечка, извини, я, наверное, слишком много думаю о другом и не замечаю коллег. Наверное, даже не здороваюсь, да?

– Это не страшно. Зато, когда ты сидишь тут одна, ты такая умиротворенная. И можно незаметно любоваться.

– Данила, еще немножко, и я подумаю, что ты ко мне неравнодушен, – попыталась я перевести все в шутку.

Данила преданно смотрел близорукими глазами.

– Да, – просто отозвался он, – ты не ошиблась. Но это ничего не значит. Просто теперь ты об этом знаешь.

Я совершенно растерялась:

– Спасибо тебе за теплые слова. Но сколько тебе лет?

– Двадцать три, – отозвался молодой человек, – однако я всегда считал, что возраст совершенно не помеха…

– Подожди-ка! – догадка осенила меня. – Буква! Заглавная «Д»! Не ты ли пишешь мне лирические письма и отправляешь в синих конвертах?

Данила молчал, разглядывая пол, словно не слышал вопроса. Несколько минут он молчал, потом отчеканил:

– Если тебе когда-нибудь в чем-нибудь понадобится помощь, ты можешь рассчитывать на меня.

– Спасибо, – пролепетала я, оказывается, я этого парнишку совсем не знала.

Вот так Данила-мастер! Вот так открытие! Неужели он пишет мне лирические письма в синих конвертах? Но через полчаса я уже забыла об этом, потому что позвонил Дарко.

Меня пугало собственное сердце. Почему оно пропускает удар, когда я слышу мелодию его звонка? Почему оно так сильно стучит, когда он всего лишь протягивает мне руку, выбежав из машины? Я была согласна флиртовать и, может быть, слегка очаровываться. Но происходило нечто совсем иное. Будто подходишь к питьевому фонтанчику, а на тебя вдруг рушится водопад. Каждый вечер, простившись, я задавала себе вопрос: «Дорогая, так чего же ты хочешь от этих отношений?» Ответ знала только самая нежная, самая ранимая часть моей души. Та, которую мне больно тревожить. Я хотела любви, настоящей, чтобы уже до конца жизни, чтобы вместе стариться, чтобы старичками рука в руке ходить гулять в соседний сквер и за молоком в ближайший магазинчик… Но я тщетно скрывала от себя это неожиданное знание. Иногда на лице Дарко я ловила отсвет удивления. Будто он тоже не знал, что нас ждет, и боялся это узнать… Тут вспомнилась Дарьяла со своей буквой «Д». Дарко. Вот она, разгадка тайного имени.

Как-то вечером Дарко пригласил меня в театр, за кулисы, прямо во время спектакля. Мы побывали у него в гримерке, где долго целовались под трескотню радиотрансляции театрального действия, потом бродили извилистыми коридорами мимо артистических гримуборных и сидящих вдоль стен костюмеров в белых халатах. Приятная театральная традиция – со всеми нужно было здороваться, как с хорошо знакомыми людьми. Зашли в артистический буфет, где театральный люд попивал чай, наливая его из огромного, почти в рост человека, пузатого самовара. Спустились вниз, к бутафорскому цеху, прошли мимо огромных контейнеров с костюмами. Там Дарко снова обнял меня, и мое дыхание сбилось.

– Как здесь странно пахнет, – обнимая его за плечи, прошептала я.

– Нравится? – почему-то тоже шепотом спросил он.

– Да, пахнет теплой пылью, красками и чем-то сладким, словно сдобным хлебом.

– Умница, – он еще раз поцеловал меня и отстранился, – то мой любимый запах, запах театра, сцены. «О, сцена, свободная как небеса!» – громко крикнул он, широко раскинув руки, и засмеялся. – А если честно, – Дарко снова подошел ко мне так близко, что я увидела в его глазах блеск знакомых синих искр, – то лишь на сцене я чувствую себя собой. Сцена – особая субстанция, она живая. Ко многим она благоволит, а многих вышвыривает вон. И я знаю, что пока сцена меня любит. Так, как я люблю ее. – Он посмотрел мне в глаза. – Но я еще очень люблю тебя. – Дарко сжал мои руки. – Не говори ничего. Я так долго думал обо всем… О себе, о нас, о жизни. Я много любил, я вообще влюбчивый человек. Я боролся с собой столько, сколько хватало сил. Все это время я проверял себя, свои чувства. Поначалу мне казалось: это минутное увлечение, и все пройдет, как проходит летний дождь. Но вскоре я понял, что не могу жить без тебя. Ты особенная, не такая, как все. Может, потому что ты чем-то похожа на меня? Я никогда никому не рассказывал о сцене, о театре. А тебе смог. Потому что знал: ты поймешь. Но ко многому я еще не готов. Ты дашь мне время?

Конечно, я готова была предоставить Дарко столько времени, сколько нужно. Потому что этот невероятный человек полностью завладел моей душой.

О нашей истории с Дарко не знал никто – ни в театре, ни в редакции, даже вездесущие поклонницы. Мы берегли друг друга, словно опасаясь сглазить наше общее, пока такое непрочное счастье. Мы встречались почти каждый день – днем или вечером, когда у Дарко не было спектакля или репетиции, ходили в кино, в кафе и «нашу» любимую чайную, а иногда просто оставляли автомобиль у Нескучного сада и долго гуляли или сидели на скамейке, болтая обо всем на свете. Самое сладкое – предвкушение.

А однажды мы поссорились в конце тяжелейшей рабочей недели за три часа до начала его спектакля. «Если мужчине повезло с женщиной, удается все остальное. Но когда любимая превращается в чужого человека с неприятными привычками, требованиями и претензиями – а такое случается, – мужчина начинает неосознанно искать покой на стороне – в обществе друзей, на работе, в гараже – где угодно!» Я почему-то болезненно отреагировала на эту фразу. Почему? Не хотела, чтобы он от меня сбежал? Видимо, во мне заговорил извечный «инстинкт собственницы», и я устроила дикий скандал прямо в аллее у Патриарших прудов.

В ту же ночь мы помирились. Дарко обошелся без обязательных атрибутов романтического вечера, о которых так часто пишут женские журналы – вино, розовые лепестки, свечи. Зато было море нежности и любви. И я почувствовала, что никакая сила не сможет оторвать меня от этого невероятного мужчины. Я и не подозревала, какой бывает любовь.

А потом случилась наша первая настоящая ссора. Кто-то раскидал по всем театральным форумам открытую клевету на артиста Дарко Стрельцова. Я читала злобные, полные черного яда строчки, и сердце мое сжималось. Мне казалось, что это мне надавали пощечин, что это я выпила чашу отравленного вина. А Дарко накричал на меня, когда я заговорила на эту тему, предложила помочь, найти IT-адреса клеветников… Мы наговорили друг другу много несправедливого. И впервые не помирились сразу же, в ту же ночь. Через день Дарко уехал на гастроли в Англию, и мой телефон замолчал.

Я ходила по редакции, как в помрачении. Планировала номер, писала и правила статьи, обсуждала верстку и проводила очередную съемку со звездой. Попытки дозвониться до Дарко ни к чему не привели. Его не будет здесь еще месяц. И эти тридцать дней необходимо как-то пережить.

Постепенно самая острая боль прошла, и я смогла обдумать все, что случилось. Получалась невеселая картинка. Интересно, когда я успела так крепко уверовать в то, что создана для любви? Вспомнилось язвительное кредо, которым я гордилась еще в студенчестве: «Настоящая любовь случается только в кино». Получается, что я своими руками ковала свое нынешнее одиночество.

А ведь Дарьяла была права. Он изменил мою жизнь, этот светловолосый лицедей с высокими скулами и синими глазами…

Как забавно: выстраивать отношения приходится годами, зато сжечь мосты возможно за десять минут.

Позвонила Маринка. Ее драгоценный Виктор повез детей к бабушке в Саратов, и подруга заскучала. Мы решили встретиться, как в студенческие времена, купить шампанского и черешни и поболтать «за жизнь».

– Слушай, я гляжу, у тебя украшение новое, золотое, да? – Маринкин глаз зорко подмечал любые изменения в моем гардеробе.

– Да, это с Крита. Фестский диск. Ему много-много лет, на Крите это реликвия, – промямлила я, теребя цепочку с диском.

– А что написано-то, да еще как-то витиевато, по кругу? – Подруга подошла ближе и подхватила пальцем диск. Почему-то это прикосновение мне было неприятно.

– Ты знаешь, говорят, до конца он не дешифрован. Это не греческий язык, а символы. Считается, что это послание уходящего племени, которое скорбит о том, что годы его сочтены, но надеется на продолжение жизни. Что-то вроде «Горести прошлые не сочтешь, однако горести нынешние еще горше».

Я отстранилась от Маринки и вручила ей пару свежих номеров журнала «Анна». Маринка лениво листала журналы, пока я доставала парадные бокалы для шампанского.

– О, Дарко Стрельцов, я его обожаю, он такой душка! – воскликнула она.

Я обернулась. На меня с разворота смотрел Дарко. Та самая фотосессия и то самое интервью…

– А ты видала его в сериале «Капитанский мостик»? – спросила Марина. – Он там такооой красавчик…

Тут она заметила перемены в моем лице и оживилась:

– Ну-ка, рассказывай.

И я рассказала. Не могла же я вечно хранить эту тайну. И кому, как не Маришке, можно спокойно поведать все, что переполняет сердце.

Она жадно слушала. Ее лицо раскраснелось.

– Ну почему тебе так везет? – с досадой протянула она.

– Везет?.. – в недоумении переспросила я. – Я тебе рассказываю, как только что потеряла настоящую любовь, и, кажется, безвозвратно… А ты мне завидуешь?

– Завидую, – выпалила она и с пристуком поставила фужер на стол. – Пока я бегаю по маршруту «дом-работа» и обслуживаю Витьку с детьми, ты ходишь по вечеринкам. Я всю жизнь прожила с одним мужиком и чувствую себя уже никому не нужной старухой. А ты в свои тридцать шесть порхаешь по свиданиям. С кинозвездами. И всегда так было. Я зубрила математику, а ты на конкурсы ездила. Я сохла по мальчишкам, которые бегали за тобой. А на меня польстился только этот недотепа Витька…

Поток мутных слов обрушился на меня, я видела перед собой раздраженную, несчастливую и недобрую женщину. Перед моим внутренним взором пронеслись моменты, которые в свое время я не хотела замечать. Как побледнела Марина, когда я прибежала к ней с известием, что меня назначили главным редактором в лучший женский еженедельник. Как натянуто она улыбалась, когда я явилась к ней в гости с красавцем Евгением…

– Уж извини, я тебе там несколько раз письма писала. От поклонника, – продолжала Марина свой монолог. – Витьке пробник в магазине подарили, я их одеколончиком поливала… Так что не надейся, что у тебя в запасе есть воздыхатель. – Она хрипло рассмеялась. – Я же знаю, что ты как кошка всегда на четыре лапы приземляешься. Я знала, знала, что не пройдет и недели, как у тебя заведется новый поклонник. И оказалась права!

Ее лицо пошло пунцовыми пятнами, что свидетельствовало о крайне нервном состоянии. Маринка отхлебнула шампанское из фужера, как-то непривычно, по-бабьи, утерла губы тыльной стороной ладони и продолжила:

– Однако тебе, гордячке, тоже отставку дали. А ты задумала, что со звездой у тебя роман будет. Еще чего! Получила, наконец, по носу. И я этому рада! Слышишь, рада! Выскочки всегда оказываются у разбитого корыта. И выходит, что синица в руках все-таки лучше. Я замужем, у меня все благополучно в семье. У меня дети, Ира. А у тебя – только глянцевые странички. Так-то!

Я зачарованно, едва дыша, слушала этот монолог. И это та самая Маринка Дроздова, с которой мы сидели за одной партой, отдыхали в одном пионерском лагере, писали друг другу письма в стихах? Та самая Маринка, которая ни за что не хотела справлять свадьбу, пока я не вылечусь от поздней ветрянки? Маринка, чьи дети были моими крестниками. Маринка, подруга, которая утешала меня и которую утешала я, когда в ее семейной жизни случались печальные эпизоды. Маринка, которая постоянно одалживала мои сумки и платки, мои серьги и духи, просто потому, что они ей нравились. А я отдавала все с открытой душой и слепыми глазами.

За Мариной давно закрылась дверь, а я все сидела с бокалом в руках и задумчиво пощипывала черешню с блюда, пытаясь справиться со свалившимся на меня несчастьем. Я хотела встать, но боялась упасть. Все-таки я смогла добраться до окна. В темноте сияли огни города. И дрожали, и дробились в моих слезах на мелкие осколки.

Как обычно, все не такое, каким кажется. Мимо меня прошла настоящая, единственная любовь. Моя самая близкая подруга оказалась завистливой дурой со скверным чувством юмора. Как пророчески прозвучали слова с фестского диска: «Горести прошлые не сочтешь, однако горести нынешние еще горше».

Я смотрела на яркие фонари и думала о том, что, невзирая на кучу рухнувших иллюзий, у меня осталась я сама. И если оглянуться назад, моя жизнь сложилась неплохо. В ней было столько ярких встреч и столько счастья… У меня есть я, моя любимая работа, мой компьютер, полный текстов, и редакция, в которой всегда найдется чем заняться. Я здорова. И даже стала чуточку умнее, как всегда, поучившись на собственных ошибках. Что же, разыграем партию заново. Жизнь продолжается…

Как ни странно, единственным моим собеседником, который не раздражал, не поучал, не надоедал, оказался Данила. Он просто был рядом, как и обещал когда-то. Бережно, словно тяжелобольную, он вывозил меня на дачу к своей тетушке весьма преклонного возраста, поскольку с недавнего времени я почти что возненавидела и театры, и кафе.

Там, в саду, под кронами старых узловатых яблонь, Данила читал вслух стихи Есенина, Пастернака, Блока, Цветаевой. Часто наизусть. А иногда мы сидели, пили чай с джемом из яблок, приготовленным тетей Данилы, и слушали ее неторопливую старушечью воркотню. Мне казалось, что сама природа, равно как и строчки любимых поэтов, исцеляет мои раны.

Прошло лето. Начался новый театральный сезон. Дарко вернулся из своей поездки и прислал мне пару приглашений на спектакли. Впрочем, это ни о чем не говорит: мы больше не встречаемся после представлений и не целуемся под дождем. Наше общение ограничилось sms-ками. «Браво», – пишу я ему после спектакля. «Спасибо», – отвечает он. И только.

Кажется, что колеса наших судеб провернулись, и с каждым днем мы все дальше друг от друга. И от этого мне так больно.

С Маринкой мы пару раз столкнулись на остановке утром – все же живем в соседних домах. Я не считаю нужным с ней здороваться. Она тоже.

Я по-прежнему много работаю. Недавно я наткнулась на телефон Дарьялы. И… позвонила. – А, Ирина, привет, – сказала гадалка, будто мы беседовали только вчера. – Ну что, ты уже смеешься над тем, о чем плакала? Ты узнала его имя? – Дарко? – вздохнула я. – Судьба явно ошиблась. И я пока больше плачу, чем смеюсь… – Но мой маятник никогда не ошибается, – звонко рассмеялась ясновидящая, – и запомни, дорогая, каждый день мы творим свою судьбу сами. Следуй своему сердцу. Не закрывай его. Ты познала горечь, но самое главное у тебя осталось. Ты знаешь имя человека, который будет рядом всю твою жизнь. Иди вперед без сомнений и получишь то, о чем мечтала. Я отключилась, а потом, словно в трансе, стала набирать первое в моей жизни sms-послание в стихах, невольно подражая своей любимой Цветаевой:

Имя твое – надежный маяк,

Имя твое – ветер в полях,

Листва шелестит, и в шепоте листьев

Имя твое можно услышать.

Имя твое – звонкая трель —

Словно нежданный звонок в дверь,

Словно взятый мощно аккорд,

Разом в соборе грянувший хор.

Тайна имени

Будто забытая линия нот

Или команда в атаку: «Вперед!»

Произнести его – словно открыть

Тайну из тайн, что дает право жить.

P.S. Я все еще люблю тебя.

Моя sms-ка ушла в три приема к Дарко. И только несколько секунд спустя я осознала, ЧТО сделала. Но было поздно. Глазам стало горячо, сердце забилось неровно, словно растерялось так же, как и я. Минуты шли, нет, они тянулись, будто длинные караваны в бескрайней пустыне. И вот я услышала знакомый рингтон. Пришла sms-ка. Отправитель: Дарко. Я зажмурилась, а потом прочитала: «Любимая, встречаемся через десять минут в нашей чайной. Буду в образе счастливого Ромео».

Content

Кира Буренина
Бамбук в снегу

Бамбук в снегу

Москва

Белград

Париж

Москва

Ясмина и Милорад. Уходят целые миры

«Черные принцессы»

Явление

Триумф

Крах

Цветы сливы мейхуа

Тайна имени