Буренина, К. В

Буду завтра. Встречай

Всем сотрудникам редакции журнала «Лиза» с признательностью

Счет ноль-ноль

Не верьте тем, кто утверждает, что любви нет, что это всего лишь – химия», игра гормонов. Любовь существует, но она многолика. С каждой из нас может случиться, что любовь повернется таким своим ликом, когда станет возможным любить сразу двоих мужчин. Потом, растерявшись в этом треугольнике, придется делать выбор. И в чью пользу сложится счет? В пользу любви? Душевного комфорта? Амбиций?

Странная штука жизнь. Она похожа на шкатулку, ключ от которой, потерянный на долгие годы, обнаруживается в самый неподходящий момент. Поворот ключа – и из нее, словно из ящика Пандоры, начинают сыпаться сюрпризы, странности, совпадения, ошибки совершенные, совершаемые и даже будущие.

…Пока же мой счет был ноль-ноль, и я не подозревала, какую игру предложит мне судьба. Водоворот событий, таких нелепых, что мне казалось, будто я сплю, подхватил меня и закрутил, как легкую щепку. Я не могла поверить, что маленькое незначительное обстоятельство размером с облачко на небе действительно способно превратиться в сокрушающую бурю, торнадо. Всегда все начинается с незначительных вещей, вы не замечали?

Начну по порядку.

Меня зовут Александра, чаще Сандра, еще – Саша, Шура и Сандрин. Кому как нравится. Мне двадцать восемь лет, живу с мамой. До недавнего времени у меня был поклонник Валентин, Валя. В своих отношениях мы даже дошли до обсуждения свадебного торжества… Но не сложилось. Мама Валю не любила и почему-то называла его божьей коровкой. В чем-то она была права. С Валей я рассталась мирно, просто поняла, что не хочу быть в горе и радости именно с этим мужчиной. Он принял свою отставку спокойно, даже флегматично.

По странному велению судьбы все мои поклонники имеют имена самые женственные, неопределенные. Имя выбирает судьбу – вот они и были нежные, инфантильные, легкие. Женя, Веня, Аеня, Митя, Гена. А может, по закону инь-ян мое мужское имя Александра притягивает к себе иньские имена, звонкие, как капель.

Всю свою янскую энергию я решила вложить в карьеру. Начинала я как переводчик немецкого языка, теперь работаю в одной конторе менеджером по продажам. Продаю не стиральные порошки и не партии куриных окорочков, а… колеса обозрения «Сити-вью» для парков развлечений или, как их еще называют, луна-парков. Когда-то они развлекали народ в Западной Германии, потом попадали в Чехию или Польшу, а потом в качестве секонд-хенда к нам.

Держат нашу компанию два партнера. Между собой, в коллективе, мы зовем их Аркаша и Толяша. А официально они Аркадий Михайлович и Анатолий Борисович. Оба на два года старше меня, хотя выглядят гораздо моложе. Прямо как два образцово-показательных пионера. У обоих хорошее образование, семьи, приличные браки. Они обожают спорт, любят спа и отдыхают, как это предписано личными психотерапевтами, на курортах Европы – еще до наступления усталости».

Мы – сотрудники фирмы – тоже хорошо образованны, на тренинги для персонала наши молодые шефы не скупятся, так что коллектив у нас дружный, сплоченный, хотя и небольшой. Есть в нем, конечно, свои колоритные фигуры. Например, наш офис-менеджер Малькова Гутя. Мать троих детей от трех счастливых браков, горячая поклонница учения Луизы Хей, воспитывает своих сорванцов одна. Высокая, красивая, как фотомодель, Гутя на самом деле обожает дом, семью, трепетно ждет четвертого супруга, а пока такого на горизонте нет, опекает изо всех сил меня. Имя у нее совсем не странное – она Августа, но мы пользуемся привилегией и зовем ее Гутя.

Вчера коллеги устроили мне сюрприз – я никогда так весело не отмечала день рождения. Аркаша с Толяшей смешили всех до слез, в мою честь пелись романсы, девчонки прочитали длинное поэтическое пожелание. Гутя произнесла тост, в котором часто звучали слова «карма», «перст судьбы» и «путь к себе», и преподнесла восхитительные экзотические длинные сережки из серебра и павлиньих перьев. Обычно Гутя никому не позволяет подражать своему стилю, но в этот раз было сделано исключение, и я сидела пава-павой в прямом и переносном смысле слова. Аркаша, разгоряченный спиртным и погожим летним вечерком (по моей просьбе мы отмечали праздник в офисе), вдруг в середине вечера серьезно заявил, что меня ждут повышение и прибавка к зарплате. Я буду старшим менеджером! В конторе у нас пока работает только один опытный специалист. Я порадовалась, поблагодарила. Но никто не понял, насколько Аркаша был серьезен, так как его сразу сняли со стула, с которого он произнес свою речь, и повезли домой.

На следующее утро после моего дня рождения Гутя, делая большие глаза, сказала, что Аркаша и Толяша ждут меня в час дня в конференц-зале. Вот оно, обещанное повышение, мой подарок! Я знала, что сегодня хороша, – в строгом льняном брючном костюме, состоящем из черных прямых брюк и черного жакета, отделанного по вороту и манжетам изящным черным бисером. Что же я сделаю в должности старшего менеджера? Куплю себе новую машину и буду раскатывать по городу. Хотя куда там с этими жуткими московскими пробками, пока с нашего Комсомольского проспекта вырулишь… Сторонние мысли отвлекали от дурного предчувствия. Я даже заглянула на сайт автолюбителей, поискала выгодные предложения.

Ровно в час дня я открыла дверь в конференц-зал и, улыбаясь, как участница конкурса – Мисс Россия», вошла. Но атмосфера в зале была совсем не праздничной. За столом сидели Аркаша с Толяшей, наш юрист, коммерческий директор и неизвестный мне господин с постным лицом и прической провинциального бармена. Я поздоровалась – мне ответили очень сухо. Никто не предложил мне присесть. Несмотря на работающий кондиционер, я мгновенно взмокла. Шея совсем задеревенела, а в голове билась мысль – беда!

– Вы помните контракт Г-712? – официально осведомился Аркаша. – Поставка колеса обозрения в Поволжье.

– Очень хорошо помню, – я пожала плечами. – Вы тогда сами дали мне первый раз доверенность на право подписи контракта от вашего лица. То есть от лица фирмы.

– А вы в курсе, что там случилась авария, так-скать, прямо в присутствии мэра города?

– Об аварии слышала, жертв, слава богу, нет, – разозлилась я. Ведь этот случай мы давно обсудили, все обговорили, зачем устраивать какой-то допрос? – И, насколько мне известно, – добавила я, хотя моим мнением никто не интересовался, – фирма-поставщик уже готовит замену по гарантии.

– Фирма-поставщик, – Аркаша понизил голос до зловещего шепота, – ничего не обязана делать.

– Как?! Да вы что? В контракте есть стандартная строка – гарантийный срок три года. В аварийном случае поставщик возмещает ущерб за свой счет.

– А вот ошибаетесь! – Юрист мячиком подпрыгнул на стуле. – Это вы так думали, когда подписывали. Поставщик ничего не знал и за гарантию отвечать не хочет. Убытки должны возмещать мы.

– Большие убытки, – покачал головой коммерческий директор.

– Но почему это выясняется только сейчас? – Я растерянно обвела взглядом заседающих. – Авария произошла почти полгода назад.

– Мы консультировались, – уклонился от прямого ответа юрист.

– Убеждали их… в противном, – невнятно буркнул Толяша.

– И теперь, так-скать, по вашей вине город подал иски во все суды мира, растрезвонил по всем бизнес-изданиям информацию, что нашей фирме доверять нельзя.

– А тут еще «Ведомости».

– Да, «Ведомости», – нестройно повторили все, и каждый открыл свой личный экземпляр газеты.

– Вот, – постучал Аркаша пальцем по столу, – вот, Сандра, что пишут: сотрудница фирмы, менеджер такая-то («Уже знают твое имя, ну надо же!», – как-то ненатурально удивился он) легко обвела вокруг пальца городское начальство, убеждая всех бизнес-партнеров в том, что контракт будет выполнен до последней запятой. На ее слова ссылались мэру, расстроенному неудачным открытием луна-парка в своем городе.

– И это про меня? – потрясенно прошептала я. – В «Ведомостях»? Да вы что. не может быть!

Я подошла к столу, взяла бутылку прохладной воды, отвинтила крышку и принялась пить прямо из горлышка под прицелом мужских глаз. Потом бесцеремонно выхватила газету из-под локтя Аркаши. Так, так, ага! «Александра Чайкина», – бросилось мне в глаза. Потом строчки расплылись и собрались снова в одном предложении: «Владелец фирмы, известный бизнесмен Артур Эмильевич Вартанян, отдыхающий в данный момент на юге Франции, очень недоволен разгорающимся конфликтом вокруг имени его компании».

– Владелец компании? – открытия сегодня сыпались на меня с поразительной скоростью.

Аркаша и Толяша потупились.

– Мы управляющие, – поправляя галстук, выдавил Толяша. – Но это все равно ничего не меняет.

– Ты подписала договор, так-скать? Подписала. Проглядела строку о гарантиях и возмещениях? Проглядела. Ты.

– Но ведь контракт видели все присутствующие здесь! – крикнула я.

– Подпись твоя? – невозмутимо продолжать загибать пальцы Аркаша.

– Кто будет платить заводу? – осведомился постнолицый господин, хранивший до сих пор молчание. Мы должны перевести сумму. Немаленькую, если догадываетесь.

– Как же, догадываюсь.

Господи, как стыдно. Что они там обо мне станут думать? А другие мои партнеры? А коллеги? А весь бизнес-мир, прочитавший сегодняшним утром маленькую заметку на страницах популярной деловой газеты? Неужели это происходит со мной, наяву? Хотелось ущипнуть себя и проснуться.

Аркаша уже давно что-то вещал, широко разводя руками. Я вслушалась: не можем оставить пятно на безупречной репутации, Вартанян приказал лично… Сотрудникам, порочащим честь нашей фирмы, не место здесь!

«Точно на пионерском собрании», – подумалось мне. Почему-то Аркаша внушал мне стойкие ассоциации с пионерией. И только вчера он поздравлял меня с днем рождения, говорил такие прочувствованные слова! Пел, расписывал мои незаменимые качества «деловой леди». Сколько я тут перед ними стою? Час? Ноги в туфлях на высоких шпильках уже болят нестерпимо. Они меня увольняют?

И тут во мне поднялась волна возмущения. Сидят здоровые мужики, как судьи, а я, словно обвиняемая, стою перед ними и не имею даже права на защиту. И тут постнолицый поднял руку и на американский манер направил на меня указательный палец пистолетом. «Пах!» – тихо, но внятно пробормотал он. «Вот идиот», – и я сняла туфли, совершенно не обращая внимания на выпученные глаза Толяши. Постнолицый с оживлением пронаблюдал за мной и снова поднял указательный палец: «Один!»

– Что один? – удивилась я. – Один– ноль, как в футболе?

– Один час, – пробубнил Аркаша. – Так-скать, на сбор личных вещей.

Я развернулась, как солдат, и босиком промаршировала к двери. Я даже не зашла в свой кабинет, а, надев туфли, прошагала мимо охраны прямо к входной двери. Уже на улице, щурясь от яркого июньского солнца, я набрала номер мобильника Гути.

– Меня уволили. Ты собери мои вещи и привези вечером домой, пожалуйста, – бодро попросила я. Гутя что-то забулькала в трубку, но я дала отбой.

Ну что же, раз я свободна, почему бы не зайти в любимую кофейню «Чашка»? Там я подумаю, как жить дальше, что сказать маме и почему такой неожиданный удар настиг именно меня.

В любимом заведении было прохладно и малолюдно, что неудивительно для офисного квартала в разгар рабочего дня. Знакомый официант приветливо кивнул, я заняла место у «своего» столика. Официант вопросительно поднял брови, когда вместо обычного двойного эспрессо я заказала латте, но расторопно принес заказ.

Итак, задумалась я. Во-первых, меня уволили. Во-вторых, не просто уволили, а выгнали с позором. В-третьих, мой позор растиражирован всеми деловыми СМИ, и ни одна приличная фирма еще долго не станет рассматривать мое резюме на вакантную должность менеджера. Что же, вздохнула я, придется давать частные уроки и брать переводы. Надо бы дать объявление… А маме скажу, что произошло неожиданное сокращение штатов… Придумается что-нибудь.

Вечером, когда новость о том, что дочь осталась без работы, уже не удручала маму, явилась Гутя с коробкой моих вещей. Она украсила мою байку еще парочкой вымышленных фактов, и мама окончательно успокоилась.

– Только тебе дома сидеть нельзя, – деловито заметила Гутя. Мы устроились прямо на полу в моей комнате. – Ты должна теперь «клубиться» изо всех сил.

– Зачем? – вяло поинтересовалась я.

– Чтобы весь деловой мир знал, что у тебя все супер. У меня лежат несколько приглашений на разные презентации и на прием в посольство. Аркаша с Толяшей обойдутся, а ты сходи.

– Нет, – твердо отказалась я. – В такие игры надо играть красиво, а у меня куража совсем нет…

– Да, выглядишь не радостно, не светло, в общем, никуда не годно, – согласилась Гутя и участливо предложила:

– Давай тогда я сделаю тебе талисман на успех в бизнесе.

Но и от этого предложения мне удалось отвертеться, и в начале одиннадцатого Августа отправилась восвояси.

Ночью мне приснился кошмар. Мне казалось, что я иду по пустому городу. Нет ни прохожих, ни машин, ни бродячих собак. Все магазины закрыты, все двери подъездов крепко захлопнуты. Только рекламные боксы и огромные щиты попадаются мне на глаза. И на каждом – страница газеты «Ведомости» в увеличенном формате с моей фотографией и убийственной заметкой. Я в ужасе пытаюсь убежать, но натыкаюсь на рекламные щиты. И везде – моя фотография.

Еще не было шести, когда я проснулась. На душе было мутно. Оказывается, я не стойкий человек. А думала – волевая, собранная, целеустремленная. С тяжелым вздохом включила компьютер и стала методично заполнять формуляры резюме различных кадровых агентств и доски объявлений в Интернете.

Потом я долго пила кофе с мамой, обсуждая разные мелочи, судорожно позевывая. В час дня позвонила Гутя:

– Я тут покопалась в компьютере Толяши, – беспечно заявила она, – и знаешь, что нашла?!

– Гутя, да ты что! А если бы он тебя застукал? – ужаснулась я.

– Ну не застукал же, – рассмеялась она. – Так вот, представь, что все эти чертовы колеса, в прямом и переносном смысле слова, собраны в один запароленный файл. Ну, я с этим справилась, а когда открыла файл, то впала в ступор. Потому что все, буквально все менеджеры, когда либо заключавшие контракты на продажу «Сити-вью», исчезали.

– Как это? – тупо поинтересовалась я.

– Увольнялись по собственному, по болезни, переходили на другое место работы… После заключения контракта на продажу «Сити-вью» дольше года в этой фирме никто не задерживался. Последний раз этим занимался Сергей Мартынов, он как раз и должен был поехать на подписание контракта, но ушел вроде бы по семейным обстоятельствам, причем очень поспешно. И вот поехала ты… Улавливаешь?

– И что мне с этим делать? – уныло осведомилась я. – Обзванивать всех и узнавать подробности?

– А что, это вариант!

– Никуда я не буду звонить! Еще в параноика превращусь раньше времени, – решительно отказалась я. – А тебе спасибо. И… береги себя.

Я выключила мобильник. Мне не хотелось никого слышать, отвечать на звонки сочувствующих. Апатия вновь навалилась на меня.

– Что-то с тобой не так, – заметила мама. – Не хочешь подробностей, не надо. Но вспомни – мы всегда спрашиваем себя: «А что бы сказал папа?» Помнишь?

Еще бы. Папа нашел бы выход. Он бы прогнал мои ночные кошмары, которые грозили превратиться в хронический маниакальный бред.

Папа был… настоящим человеком. Родом из маленького приморского городка, он завоевал Москву и сердце мамы. Был отличным управленцем, создал свою компанию, которая прекрасно существует и сегодня. Его любили все – друзья, партнеры, клиенты, даже конкуренты. Вот уже десять лет как его нет с нами – он умер прямо за рабочим столом от сердечного приступа. Но есть мама и я, есть его компания, и много лет подряд бурные воды Азовского моря бороздит небольшой траулер «Ассоль» – его мечта, его хобби, совершенно неприбыльное рыболовецкое судно.

Папа сделал так, чтобы мы получали небольшие дивиденды, крупные суммы уходили в трастовый фонд имени меня. Это было мудро. И еще одним мудрым правилом было то, что никогда я, Сандра Чайкина, не стану наемным работником папиной компании. Не будет завистливого шепотка относительно «дочки шефа».

И вот повод для сплетен и пересудов теперь нашелся. Я даже не могу поработать в фирме, созданной собственным отцом! Вместо этого я вынуждена блуждать по Интернету, выискивая себе средненькую работу! Разве ради этого я заканчивала МГУ, а потом Академию внешней торговли, чтобы преподавать немецкий каким-то недорослям?

С пятого класса я ездила три раза в неделю заниматься немецким к преподавателю из Института иностранных языков, упорно сидела над перфектом и плюсквамперфектом. Сверстники злобно бросали в спину оскорбительные клички: «зубрила», «выскочка». Но я старалась держать спину прямой, а голову высоко поднятой, когда, отправляясь на очередной урок, вынуждена была проходить мимо собравшихся в стаю одноклассников. Окончив школу, я, не раздумывая, подала документы в МГУ и была принята. Как радовался папа!

Нет, безусловно, папа не хотел бы такого развития моей карьеры. Он обязательно бы разобрался во всем. Например, почему мои шефы послали меня подписывать договор в самый последний, буквально критический момент, убеждая, что все это – простая формальность, что все стороны ознакомлены с текстом контракта и никаких претензий не имеется… И я, напыщенный менеджер, поверила, что контракт стандартный, и, к своему стыду, даже не прочитала его. Поделом мне. Эх, папа, как жалко, что тебя нет рядом…

Как-то вечером, когда мы с мамой пили чай с вишневым вареньем, прикатила Гутя. Она вручила мне три предмета – непонятного вида моток ниток с перьями, мобильный телефон и фирменный конверт с надписью «РЖД». Оказалось, что Августа вступила в тайный сговор с моей мамой. Меня отправляли в Веденск, на родину папы. Новый номер мобильного должен был оградить меня от ненужных звонков, а изделие из ниток – ловушка снов, собственноручно сплетенная Гутей, – от кошмаров.

– Я вплела сюда кусочки ракушек и минералы, чтобы выровнять твою энергетику, – скромно заметила Гутя. – Не забудь захватить его с собой в Веденск, подвесишь над кроватью.

И вот, не успела я оглянуться, как сидела в купе поезда Москва – Веденск.

«Я обо всем договорилась с тетей Раей, – в который раз повторяла мама. – Ты поживи там, погуляй, в море покупайся. А осенью найдешь новую работу. И тетя Рая будет рада.

«Интересно, будет ли рада тетя Рая», – думала я, глядя на проплывающие мимо подмосковные дачки. В Веденске я не была десять лет, а это срок немалый. Наверное, там все совсем другое, люди другие, да и тетка постарела. Что я там буду делать до осени? «Пробуду неделю и вернусь в Москву», – утешилась я.

Все свое каникулярное детство я провела в Веденске. Родители «забрасывали» меня сюда на все лето, а сами отправлялись в Крым, Карловы Вары, на Золотые Пески… Прибрежный городок, утопающий в зелени садов, был моим самым любимым местом на земле. Чистый, ухоженный, розово-жемчужного цвета… Таким я запомнила его. Кварталы пятиэтажных домов сталинской постройки, всех оттенков серо-розового, с оригинальной отделкой, таких уж и не найти нигде… Девятиэтажки семидесятых годов из белого кирпича, стройные, крепкие, как ряд костяшек домино… И совсем старинные, построенные из буро– красного кирпича еще до революции немецкими колонистами, – добротная приземистая готика. А еще «розовый квартал» – дома из розового камня, которые были построены в конце восьмидесятых для работников порта – основного кормильца города. Во дворах цвели розы всех цветов и сортов из городского питомника. Именно в таком доме и жила тетя Рая, вдова дяди Володи – брата моего отца. Дядя Володя с двадцати пяти лет и до самой смерти был начальником порта и многое сделал для города. Тетя Рая, главный врач крупнейшего санатория области, закончила работать, насколько мне известно, совсем недавно.

После смерти дяди Володи тетка сохранила все привычки, традиции. Это я установила, когда мои чемоданы были размещены в бывшем кабинете дяди Володи, а я сидела за торжественно накрытым столом и слушала рассказы тетки о жизни в городе. Она совсем не изменилась – одевалась по-прежнему в элегантные крепдешиновые платья, отдавала предпочтение лаковым босоножкам на каблуке, носила причудливые кольца и серьги, красила волосы в агрессивный блонд, а губы – леденцово– розовым блеском.

– Ну да ладно, – промолвила тетка, когда с обзором городских новостей было покончено. – Мама сказала, что у тебя что-то с работой не ладится. Не переживай, детка. Перемелется, мука будет – помнишь, так говорил дядя Володя?

Конечно, помню. Помню его смех, запах трубочного табака, помню, как он азартно играл со мной, девчонкой, в «ведьмака» – карточную игру. Ничего не изменилось в доме со дня его смерти. Та же мебель орехового дерева в гостиной, дубовая – в кабинете, спальный гарнитур из карельской березы… Картины художников-маринистов на стенах… Я грустно улыбнулась огромным напольным вазам, расставленным по углам в каждой комнате – подарки дяде Володе к очередным годовщинам. Родители подтрунивали, что в этих вазах можно хранить стратегические запасы крупы, гречки например.

Оставив тетку отдыхать в затемненной спальне после волнующей встречи с племянницей, я вышла из подъезда и не торопясь побрела в сторону набережной. Жара душной волной окатила меня, а аромат роз смешался с воспоминаниями. Но все очарование слетело, как только я вышла на величественную набережную, по которой уже прогуливались отдыхающие, – над прекрасно сохранившимися розово-серыми пятиэтажками возвышалось чертово проклятое колесо. «Сити-вью». Меня затошнило и буквально согнуло пополам – неужели эта махина будет преследовать меня всю жизнь?

Почти бегом я вернулась в спасительную прохладу теткиной квартиры.

Что дальше? Разве у меня есть впереди какое-нибудь «дальше»?

Очень быстро стемнело. Я подошла к окну: южная ночь жила своей особой жизнью под усыпанными звездной пылью небесами, она была наполнена пением цикад, запахами и шорохами. Уличный фонарь вырывал из мрака качающуюся от легкого ветерка желто– зеленую ветку акации, очерчивал круг света, который постепенно стирала темнота.

Глядя, как зажигается свет в окнах напротив, я поискала глазами памятные окна. Да, там тоже горел уютный желтый свет. В этом доме я когда-то была своей, это была особая привилегия и особая радость… Жаль, что однажды я в великом гневе пообещала никогда и ни за что не возвращаться туда. Но это было так давно. А ведь даже судебные дела имеют срок давности. И я решилась…

«Копченый дом» выстроил богатый купец Полторацкий, который держал обширные рыбные промыслы, имел собственные коптильни и лабазы. То ли потому, что огромный двухэтажный дом был сложен из темного камня, то ли потому, что ветер с коптилен часто дул в этом направлении, но местные жители прозвали дом «копченым».

Основатель династии купец Полторацкий сам был из босяков. Но благодаря трудолюбию, упрямству, жестокости по отношению к себе и окружающим сумел сколотить огромный капитал. Днем носил такие же порты и рубаху, что и его работники. По воскресеньям ходил в церковь и, начиная любое важное дело, приглашал батюшку служить молебны. Полторацкий-старший был плодовит и чадолюбив – пятеро сыновей приучались к делу с десяти лет, две дочери не сидели белоручками в роскошных залах особняка, а помогали на кухне, птичнике, в огороде.

Глава рода сошел с ума и скончался при темных обстоятельствах. Поговаривали, что с тех пор сумасшествие часто посещало семью Полторацких, передаваясь от родителей к детям. Так, один из сыновей Полторацкого-старшего, Демьян, заслужил свое прозвище Паук из-за непропорционально длинных рук и темных ночных делишек. Днем он работал в конторе, преумножая состояние рода, а ночью отправлялся в Матросскую слободку, развеселый квартал города, где подхватывал пьяную проститутку и уходил вместе с ней к морю. Утром рыбаки находили на берегу полуживую женщину. Все благородные семейства города почему-то игнорировали этот факт и с неизменным почтением относились к семейству Полторацких.

Черное здание с окнами в резных белых мраморных наличниках, с белыми же колоннами у входа притягивало внимание горожан, манило их необъяснимо. Отчего-то, несмотря на явные вспышки сумасшествия у наследников, всякий стремился породниться с родом купца Полторацкого. Дети и внуки купца успешно сочетались браком с зажиточными людьми, и с этих свадеб начинались адвокатские, врачебные и даже актерские династии Веденска.

Одной из самых интересных была актерская семья, зародившаяся под темными сводами «Копченого дома». Заезжий оперный тенор как-то попал на прием к богатым горожанам, которые всегда покровительствовали театру. Попал – и пропал, увидев среднюю дочь Анну, с ее вишневыми губами и волной темных густых волос. Тенор женился на ней и оказался плодовитым отцом. Все дети этой пары обладали красотой и отличными вокальными данными. Так родилась оперная династия, голоса которой звучали в великих залах мира…

Полторацкие продолжали владеть особняком – часть семьи разметало по свету, а кто-то оседал в Веденске навсегда. Оперное семейство владело домом незадолго до революции. Странные события преследовали семью: то Веденск обсуждал очередное рождение мертвого младенца, то вдруг молодого артиста одолевали эпилептические приступы перед самым участием в мировом конкурсе… Но дети из – Копченого дома– всегда выделялись своими способностями, быстрым разумом и трезвым взглядом на жизнь.

Когда Веденск охватило пожарами революции, большинство членов семейства были в разъездах. Кто-то отдыхал на водах, кто-то гастролировал в Турции, где у семьи были свои виллы под Стамбулом. Удивительным образом ни погромы, ни раскулачивание, ни репрессии не коснулись обитателей дома. Напротив, сразу же после октябрьского переворота особняк объявили памятником архитектуры, и дом был отдан семье Полторацких в пожизненное владение.

В то время владелицей дома была Анна Сладкопевцева, последняя из оперной ветви семьи. Она получила свое имя в честь дочери купца Полторацкого, а псевдоним – благодаря удивительному голосу. На ее концертах многие плакали, другие рассказывали о чудесных видениях. Анна все силы отдала своему сыну, который благополучно вырос и стал театральным работником. Он тоже прекрасно пел, начал успешную карьеру баритона, но неожиданно для всех отказался ее продолжать и ушел в концертмейстеры. Женился. Когда уже не было никакой надежды, в семье родился поздний ребенок, мальчик, который пошел по стопам отца – стал концертмейстером в театре. Судьба распорядилась так, что и этот отпрыск семьи Полторацких женился поздно. На свет появился мальчик, которого назвали Григорием. Увы, ему не досталось чарующего голоса, хотя он обладал абсолютным слухом и тонко чувствовал музыку. Отец оставил семью по неизвестным причинам и уехал куда-то на север за новым счастьем, когда мальчику было тринадцать лет. Через пять лет Григорий, или, как мы все его звали, Григ, похоронил мать и остался жить один в огромном опустевшем особняке. Никто не удивился, когда, окончив с красным дипломом Политехнический институт в крупном областном городе, он вернулся в Веденск, устроился на службу в театр, стал заведовать отделом звукорежиссуры.

Поколение за поколением Полторацкие накапливали удивительную коллекцию ценных вещей – картины, фарфор, китайские лаковые ширмы и вазы, французские гобелены, серебряные сервизы. Судьба была благосклонна к этому дому: в двадцатых годах один вор был задержан группой портовых рабочих, которые после ночной смены шли отдыхать в общежития, стоявшие на месте нынешнего «розового квартала»; во второй раз, в конце шестидесятых, кража не удалась из-за огромной немецкой овчарки, живущей в доме. Пять лет назад воровская шайка была остановлена сложной системой сигнализации, которую Григ сконструировал и совершенствовал год от года. Всякая электроника подчинялась ему, будто по мановению волшебной палочки. Ему требовалась пара минут, чтобы назвать источник проблем в любом аппарате, будь то стиральная машина или сложный медицинский томограф.

Григ – особая глава в моей жизни. В детстве он был прилежным, даже способным, но нелюдимым. Учился он на отлично. Одноклассники сторонились его, видимо, чувствовали в нем какую– то внутреннюю силу. С годами эта сила превратилась в полыхающий огонь, но не ровный, как в камине, а разрушительный, яростный пожар. Невысокого роста, очень худой, с длинными руками, длинными волосами, всегда убранными в хвост… В профиль Григ очень напоминал индейца. Этому способствовала некоторая смуглость кожи и неожиданный разрез карих, почти черных глаз. И в школе, и в институте его так и прозвали «индеец».

Григ никого не приглашал в дом. Этой чести удостоилась только я. В одной из пузатых напольных ваз в тетином доме наверняка до сих пор хранится ключ от особняка, который Григ однажды вручил мне.

Привязанности Грига были болезненными, видимо, поэтому он и сторонился людей. В шестом классе он сблизился с одноклассником. Но отец того мальчика был военнослужащим, и, когда семья переехала в другой город, Григ заболел. Он умудрился переболеть всеми детскими болезнями за полгода, его бедная мама не знала, что думать. Потом эту «высокую болезнь» Григ перенес на меня, в течение года терпеливо отправляя в Москву письма и ожидая лета, когда я снова появлюсь в Веденске и когда целыми днями можно быть вместе, расставаясь разве что на ночь.

Говорил Григ всегда мало. Но если брался рассказывать, то делал это бесподобно. Характеристики, которые он давал людям, были бы почти оскорбительными, если бы не его мягкое чувство юмора. Друзьями Григ так и не обзавелся. Зато читал запоем – в доме была громадная библиотека, в которой хранились прижизненные издания некоторых писателей. После смерти матери Григ жил замкнуто. Тетя упоминала, что он несколько раз сходился с женщинами намного старше себя, но вскоре расставался с ними без сожалений. Кстати, в городе к Григу относились так же снисходительно, как к любому отпрыску семьи Полторацких. Григ стал частью города, его достопримечательностью, такой же, как «Копченый дом».

Исчезни он – исчезла бы часть города, может, даже немалая его часть.

И вот я стояла перед такой знакомой величественной дверью из мореного дуба с заклепками по краям. Стояла и собиралась с мыслями. Неожиданно дверь распахнулась. На пороге стоял Григ. Он совсем не изменился.

Ох, Григ, незаживающая ссадина на сердце. В юности мы любили друг друга и одновременно мучили. Не роман, а «американские горки». То полное понимание и безудержное счастье, то выматывающие выяснения отношений и бесконечные ссоры… Иногда мне казалось, что Григ любит не меня, настоящую и живую, а некое свое представление обо мне. И если реальная девушка и идеальная конструкция вдруг не сходились, он начинал раздражаться. А в тот момент, когда я уже не могла сдержать слез от его придирок и нотаций, Григ кидался меня целовать, просил прощения, говорил о бесконечной, невозможной, невероятной любви… И снова, снова – по тому же самому кругу…

– Проходи, – буднично сказал он, словно мы расстались не десять лет назад, а только вчера.

Мы поднялись на второй этаж в кабинет Грига. Я огляделась – компьютеры, запчасти, инструменты, книги, много книг… Григ сделал шаг вперед и неожиданно обнял меня. Так он обнимал меня в юности – крепко, но нежно, от его рук всегда исходил жар, который когда-то обжигал меня…

– Все по-прежнему, Сандра, – прошептал он, и я почувствовала его горячее дыхание на своих волосах. – Ничего не изменилось.

Утром тетя отправилась на работу – она все еще продолжала консультировать в санатории, и я оказалась предоставлена самой себе в пустой квартире. День заливал окна солнечным светом, а я все не могла заставить себя подняться и хотя бы сварить кофе. Я лежала в постели, смотрела, как пляшут зайчики на потолке, и думала о Григе. Его детская любовь переросла в неистовую привязанность, и это почти пугало меня.

– Как ты жил эти годы? – спросила я вчера.

– Без тебя? – усмехнулся он. – Считай, и не жил. Я не помню. Помню, что в каждой незнакомке я видел тебя и бросался вслед. Все эти годы я ждал тебя. И вот ты снова здесь…

«Зря я приехала сюда, – подумала я, все еще лежа в постели. – Но какая разница, где пережидать беду? В Веденске, Москве, Архангельске?»

Прошло несколько дней, похожих один на другой. Я запретила себе предаваться тоске – с удовольствием прибирала комнаты, готовила еду, отвергая помощь тети Раи. Я не очень люблю готовить, и с каждым годом все меньше, но при необходимости могу справиться даже с достаточно сложным блюдом. «Лекарство», которое я сама себе прописала, подействовало: утомившись за день, я сразу засыпала крепким сном без сновидений и просыпалась на рассвете бодрая и отдохнувшая. Тут я вспомнила про книжечку из серии «Как победить стресс». Ее мне сунула Гутя, прибежавшая на вокзал проводить меня. Итак, что мы имеем? Я открыла первую страницу, ага, совет номер один «Смените обстановку». Спасибо большое, но это мы уже сделали без вас. Совет номер два: – Найдите другой вид деятельности. Вдруг то, чем вы занимались прежде, «не ваше призвание?» «Призвание призванием, но деньги нужны. Не буду же я сидеть у тетки на шее», – подумалось мне, и что-то приятно щекотнуло в области солнечного сплетения.

– А нельзя ли здесь поискать для меня какую-нибудь работу? – обратилась я к тетке.

Тетя Рая сделала страшные глаза:

– Ты что, Санечка, ты же отдыхать приехала!

– Да не могу я без дела сидеть. Мне бы дело какое-нибудь, ну хоть помидорами на рынке торговать. – Я отпила большой глоток компота, варить который тетя была большая мастерица.

– Помидорами? Торговать?! – Тетя посмотрела на меня с ужасом.

– Или, может, в санатории помощь нужна? – нерешительно предложила я.

– Если тебе это так нужно, то я попробую что-нибудь предпринять, – пообещала мне тетя. – Ты, правда, уверена, что хочешь… работать?

Я заверила ее в непреклонности своего решения, и уже через три дня торжествующая тетушка заявила мне:

– Будешь преподавать немецкий!

– В школе? Но ведь сейчас каникулы? – удивилась я.

– Нет! Тебя берут на проект в наш Театр оперы и балета, детка. Им нужен педагог.

Оказалось, что в местном театре ставят «Волшебную флейту». Ставят с размахом: мэр Веденска одобрил огромный бюджет спектакля. Я слушала тетю с изумлением.

– Ты не представляешь, Саня, как там сейчас красиво! – расхваливала она театр. «Конечно, это не Ла Скала», но теперь там бархат, мрамор и позолота. Наш театр всегда был лучшим в области, и опера, и балет, ты же помнишь, как его любил дядя, сколько сил вложил, чтобы там выступали лучшие артисты… А теперь Степа Барсуков меценатом стал, у артистов есть все, что пожелают, – зарплаты, дома, машины, дачи… Степа Барсуков когда-то работал в порту. И твой дядя Володя ему очень, очень помогал. Можно сказать, вывел в люди. Правда, в девяностые годы Степа занимался какими-то сомнительными вещами, быстро разбогател, у него постоянно было по десять бизнесов… А потом он неожиданно для всех прошел на выборах, сначала в Думу, а через четыре года его выбрали мэром.

– Так зачем им репетитор по немецкому?

– Ну, ты же понимаешь, – развела руками тетя, – у Степы Барсукова все должно быть по высшему разряду. Он же пригласил на премьеру всю элиту, в том числе гостей из Москвы. И еще ожидаются немецкие партнеры, они у нас разрабатывают проект по скоростной разгрузке. Собственно, ради них все и затеяно. Если солисты начнут перевирать немецкий, это будет провинциально и смешно. Так что надо ставить всем актерам произношение, премьера уже скоро!

Утром следующего дня я надела джинсы и майку, положила в объемистую соломенную сумку темные очки и прочие необходимые мелочи, провела щеткой по волосам, сунула ноги в удобные босоножки и заторопилась к выходу. Я шла устраиваться на работу. К морю стекались толпы отдыхающих – солидные папаши тащили огромные надувные матрасы, дети визжали, предвкушая морские купания, мамаши, закутанные в парео, суетливо покупали у киосков бутылки воды и пирожки. Все шли к морю, только я двигалась в противоположном направлении, рассекая празднично настроенную толпу, как линкор морские просторы. Ближе к центру города толпа совсем поредела, и вскоре я стояла у здания театра практически в одиночестве. Прямо напротив здания я заметила небольшой памятник. Подошла ближе, и ком подкатил к горлу. На табличке значилось: «Владимиру Чайкину, начальнику порта, от благодарных горожан».

С особым чувством я вошла в здание. Театр был роскошным и даже немного подавлял своим величием. Послевоенное здание Веденского театра оперы и балета в точности повторяет своеобразную архитектуру Театра Советской Армии в Москве – если смотреть на него сверху, оно будет иметь форму звезды.

– Все вопросы – к худруку театра, кстати, вот он идет, – скорбным тоном сообщила мне пышная дама в отделе кадров, вручая временный пропуск в театр.

Я обернулась и увидела энергичного молодого мужчину, который стремительно несся к нам.

– Это же Сандра! – он просиял и протянул мне обе руки. – Это же Сандра, мы тысячу лет знакомы!

А я стояла и смотрела на рыжего Леньку. И улыбалась ему счастливой улыбкой, потому что только в сказках бывает так, что ты приходишь устраиваться на работу, а вместо нудного начальника перед тобой оказывается прекрасный молодец – старинный друг и рыцарь детства Леня Горянкин.

Каждое лето я точно знала, что, как только я выйду во двор, с балкона соседнего подъезда раздастся ликующее: «Привеееет! Сашка приехалааааа!».

Я помнила все. И поняла, что Ленька помнит тоже. Он изменился, конечно. Рыжие волосы стильно пострижены, от носа к губам уже пролегли складочки, а глаза потеряли свою голубизну и стали скорее серыми. Леня отпустил пшеничные солидные усы, что делало его немного старше своих лет. Школьником он был похож на Тома Сойера – лицо в оранжевых веснушках и рыжие кудряшки.

– Я думала, ты в Париже, – усмехнулась я.

– Был я и в Париже, и в Лондоне, и в Берлине, а дома веселей, – рассмеялся он. – Ну, рассказывай. Это ты и есть тот самый репетитор по немецкому для нашей труппы?

Я кивнула.

– Да, работы тебе хватит, – покачал он головой. – У нас ни разу не ставилась опера на немецком языке. А надо, чтобы даже акцента не было…

И мы отправились гулять по театру. Ленька рассказывал актерские байки, вспоминал, как было весело въезжать в здание после ремонта. Оказалось, что его самого тоже выписал для обновленного театра мэр Барсуков. Посулил хорошую зарплату и свободу в экспериментах, и Ленька бросил пражскую труппу, которой руководил в тот момент, ради собственного театра.

Ленька остался все таким же болтуном:

– А помнишь Сидоровых? Тех, что жили около фонтана? Теперь они построили себе коттедж в пригороде, недавно устраивали вечеринку. Ну и что ты думаешь, им стало скучно без фонтана, и они сделали фонтан прямо в доме. Стоит такая золоченая бочка, а из нее журчит водица. Хотя к такому дизайну подошло бы лучше пиво… А Васенька Сидоров ушел в армию. На спор. Вся родня рыдала, но «пацан сказал, пацан сделал». Сейчас доучивается на офицерских курсах. А ведь папа хотел его в нефтяники определить… Динка Рогач выскочила за морячка и уже второго родила, – взахлеб продолжал Леня, – Вадька Соколов, ботаник в очках, помнишь, который по ней сох в школе, теперь ворочает большими деньгами. И женился на Светочке Самойловой, вот никто бы не подумал. А Динка бегала к нему перед их свадьбой, пыталась его отбить. Но Вадька сильно на нее обижен был, все знают, как она раньше над ним смеялась. Пришлось ей срочно за того моряка назло Вадьке выходить Ленька явно испытывал удовольствие, повествуя мне о шекспировских страстях, взлетах и падениях маленького приморского городка.

На следующий день я пришла в театр уже на правах сотрудника. Меня представили заведующему оперной труппой и артистам. Я, честно говоря, немного оробела – уж очень строги были лица певцов, среди которых были заслуженные артисты России. Что за выскочка к нам пришла? – этот вопрос прямо висел в воздухе. Все участники спектакля держали толстые распечатки либретто на двух языках, да еще к ним прилагалось по сорок страниц примечаний, касающихся произношения и транскрипции. Такой же пухлый фолиант достался и мне.

Началась репетиция. Я тихонько сидела на дальнем ряду и слушала. Моцарт завораживал. Но временами хотелось смеяться, потому что актеры действительно путались в незнакомом языке. Я разбирала партию Царицы Ночи, которую пела моложавая, веселая Алина с короткой стрижкой. Она да еще исполнитель роли мудреца Зорастро, Олег, были самыми приятными участниками спектакля. Олегу пришлось еще ставить правильное немецкое «х», которое сильно отличается от русского. Они оба не боялись замечать свои ляпы и тут же старались повторить правильно. Слушая, как Алина поет знаменитую арию «В груди моей пылает жажда мести», на словах «Der Mutter Rache kocht in meinem Herzen!» я ужаснулась:

– Алина, вы же поете не хит «Рамштайна», это опера!

И артисты дружно рассмеялись моей шутке.

Но, в общем и целом, первый день работы прошел замечательно, труппа меня приняла, и я с наслаждением думала о том, что на следующий день снова пойду на занятия в театр. Я как-то успокоилась и вдруг почувствовала, как с меня, словно змеиная кожа, сползают все тревоги, волнения, переживания. И было здорово, что все получилось с этой поездкой, что все плохое осталось позади. А впереди… Кто знает, что там впереди? Как непредсказуема бывает судьба! И я отправилась прямо в «Копченый дом». Вот удивится Григ, когда узнает, что в его театре появился теперь новый сотрудник! А заодно и посоветует, подскажет.

– Привет! – улыбнулся мне Григ. Он явно был рад. Он поцеловал меня, и мы прошли по огромному холлу в комнату, служившую гостиной, единственную, которая была открыта на первом этаже. Григ усадил меня в удобное антикварное кресло и стал заваривать мой любимый жасминовый чай, ласково глядя на меня.

Но идиллия была недолгой. Не успел завариться чай, как мы уже яростно спорили. Полторацкий вспыхнул как спичка. Он произнес пылкий монолог минут на десять и кратко, но очень емко довел до моего сведения, насколько он против моей идеи поработать в театре. Пока я сидела, оглушенная, пытаясь понять, обижаться мне и уходить или перевести разговор на другую тему, Григ вдруг предложил:

– Пойдем в кино, что ли?

Я удивилась: Григ очень редко покидал свою берлогу. И я согласилась.

Шел какой-то боевик. В середине сеанса Григ стиснул мои пальцы и почти прокричал сквозь грохот стрельбы, несущийся с экрана: «Я люблю тебя! Останься со мной!»

Что я могла ответить? Что я еще не готова? Что Григ – не герой моего романа? Но я знала его дольше всех прочих мужчин своей жизни, с ним было так хорошо, так удобно. Он понимал меня с полуслова. Я промолчала.

После кино мы молча обошли все места, где гуляли когда-то в детстве, – улицы, парк Шмидта, сквер у городского управления, заглянули во все закоулки.

– Сходим к морю? – предложила я.

Мы медленно пошли по набережной, почти не слыша хохота отдыхающих, визга детей, шума аттракционов. Ссутулившиеся деревянные зонты на городском пляже сторожили мутно белеющий на песке бумажный сор. Мы присели на свободную скамейку. Стемнело. Совсем недалеко в холодном свете прожекторов виднелись решетчатые хоботы кранов, дальше горели два красных огня, указывающих вход в порт. Григ смотрел на эти огни.

– На что ты смотришь? – я перехватила его взгляд. Молчание уже начинало тяготить меня.

– На маяки, – выдохнул Григ. – Здесь они маленькие. Когда я был ребенком, то, очутившись в дождливую погоду на косе, слышал, как ревел старый маяк. Он будто звал. Я тогда думал, что корабли так и ходят – от маяка к маяку. Потом оказалось, что так не бывает. Обязательно у человека есть кто– то единственный, кто для него, как маяк, светится, показывает дорогу. Мой маяк – это ты.

– Григ…

– Не говори ничего… Ты знаешь, что только с тобой я настоящий. Пусть этот безумный мир катится в пропасть, а он катится, поверь мне.

Он сжал кулаки.

– Так трудно удержать ненависть в себе. Меня спасают море, дети, собаки… Но только ты – мой свет, мой маяк… Я буду любить тебя всегда, и так, как никто никогда не любил. – Он потер ладонью лоб, словно что-то вспоминая.

Я была в смятении. В этот момент Григ был непохож на себя самого – спокойного, молчаливого. Горячечный блеск его глаз обжигал, движения были порывисты.

– Ты проникла мне в кровь, словно лихорадка, я болен тобой. Стоит мне только взглянуть на тебя, и я делаюсь сам не свой. Меня неудержимо тянет к тебе. Ты же знаешь, что я готов умереть за тебя, – тихо добавил он.

Я знала. Это и пугало меня. Слишком прямолинеен и страшен был Григ в своей любви, она была скорее похожа на болезненную зависимость. Хотя могла ли я быть уверенной в том, что знаю о любви все? Вряд ли…

– У тебя ни в чем не будет недостатка. Хочешь, откроем все десять комнат дома, отреставрируем, и ты будешь царить там безраздельно? Ты же любишь наш дом, Сандра…

«А может, и правда, бросить все и остаться в Веденске?» – подумала я. Не будет мучительных размышлений, кошмаров, не будет дурацкого счета «кто кого». Я буду просто женщиной, любимой женщиной.

Григ наклонился и поцеловал меня. Сначала медленно, осторожно, потом поцелуи его становились все горячее. Я уже не могла противиться силе страсти. Странно, но, возвращая поцелуи, я продолжала думать о «Копченом доме». Быть его хозяйкой – все равно, что владеть пещерой Али-Бабы, все равно, что жить в музее. Мои эстетические потребности были бы полностью насыщены, моя потребность в любви – тоже. Вот только мои амбиции… Но разве это важно для женщины? Я могу попросить «сочинить» для меня должность в театре.

Все это проносилось в моей голове, пока мы сжимали друг друга в объятиях на скамейке у моря, словно это была не я, а другой человек, который наблюдал за мной и регистрировал мои чувства…

Разбираясь с ворохом пособий по фонетике немецкого языка, я снова наткнулась на «антистрессовую» книжку Гути. Итак, первые два совета все-таки помогли. Посмотрим, что там у них предлагается еще? Совет номер три гласил: «Напишите письмо обо всем, что вас тревожит, а потом мысленно сожгите его или отправьте в космос». Что же, попытаться, по крайней мере, стоило. Я писала день, ночь, утро. Стирала написанное, снова писала. Сначала мое послание было полно эмоций, от которых я поспешила избавиться. Опять села за компьютер, попробовала изложить все в виде информационного бюллетеня. Я писала о наших колесах обозрения «Сити-вью», о контрактах, о менеджерах, пропадающих после подписания контракта, об аварии «моего» колеса в Поволжье… О том, как несправедливо поступили со мной Аркаша и Толяша… О счете один-ноль, кстати, тоже. Наконец, мое «письмо горечи» было окончено. Я еще раз его перечитала и отправила. Только не в глубины космоса, как советовала книжка Гути, а на личный мейл Вартаняна, добытый, разумеется верной Августой. «Один-один», – удовлетворенно пробормотала я, вспоминая постнолицего.

Удивительно, но именно Веденск предлагал мне одну работу за другой. Через неделю к моей нагрузке в театре прибавилось занятие в управлении порта, где трудились те самые немецкие партнеры, ради которых так старались артисты местной оперы. Речь шла о новом методе скоростной разгрузки-погрузки, который разработал российский инженер – он сам и внедрял метод вместе с партнерами из Гамбурга. Контракт переводчика с германской стороны закончился, порту срочно понадобился грамотный специалист, владеющий техническими терминами. Тут я и подвернулась.

В управлении порта меня сразу же провели в кабинет, где над огромными простынями чертежей склонилось несколько голов. Поздоровавшись, я подошла к столу.

– Вот, посмотрите, пожалуйста, – сразу же горячо заговорил молодой лобастый парень. – Ведь то, что тут переведено – абсурд! Это технически невозможно. Это противоречит всем законам физики!

– Погоди, не шуми в ухо, – осадил его другой сотрудник, простоватый с виду мужчина. У него были усы, по форме напоминавшие велосипедный руль. – Александра, вам чаю, кофе?

Я склонилась над местом в документации, отчеркнутым красным маркером. Потом попросила немецкий текст и стала вчитываться в мелкие строчки. Как-то неожиданно под правой рукой оказалась чашка с душистым жасминовым чаем.

Через пятнадцать минут все стало понятно. Мысленно возблагодарив судьбу за то, что в Москве мне не раз пришлось разбираться в хитросплетениях немецкого технического языка, я весело сказала:

– Тут небольшая ошибка в переводе. Вернее, разночтение. У термина много значений, и поэтому вместо «непрерывной подачи» вот тут получилось совсем другое. А если подставить это значение, то все сходится. Если хотите, давайте зайдем на сайт технических переводов в Интернете – я покажу точное значение.

Когда все убедились, что я права, «спецы» минут на пять погрузились в размышления. После чего в комнате радостно загудели мужские голоса. А потом в комнату ввалились бородатые плечистые немецкие партнеры, и сразу стало многолюдно и шумно. Я вертелась во все стороны, со скоростью автомата– ческого пулемета переводя русские фразы на немецкий и обратно.

Вскоре в комнате появился сам автор новаторского метода, Влад Басаргин.

Басаргин был чрезвычайно хорош собой. Высокий, с длинными ногами, выразительными руками. Глаза то серые, то голубые, в зависимости от освещения. Легкие волосы, взлетающие от малейшего дуновения ветерка… Он был похож на Аполлона, который величественно управляет четверкой коней на фронтоне Большого театра… Кто-то сообщил мне, что Влад обожает свой мотоцикл, который собрал сам, что каждый день на рассвете он мчится на нем к морю. Там в сарайчике у знакомого рыбака он хранит свой водный скутер, на котором рассекает жемчужно-розовые волны…

В работе Влад был стремителен, остроумен, легко вел разговор, умел настоять на своем. К сентябрю участок, на котором будет проводиться скоростная разгрузка, должен быть готов. Суда не будут стоять на рейде и ждать, пока закончится разгрузка других, потому что груз из трюмов будет переноситься сразу же в вагоны, а не на склад. И это означало кардинально новый распорядок работы всей этой махины – Веденского порта…

Наблюдать за пробными работами на экспериментальном участке было очень даже интересно: огромная решетчатая стрела крана с разинутой пастью ковша наклонилась над открытым трюмом. Вот пасть нырнула в трюм, с хрустом начала сдвигать челюсти, загребая руду. Челюсти захлопнулись, ковш, поднявшись над палубой, поплыл к шеренге вагонов на каменной стене пирса. Над железным вагоном с открытым верхом пасть разомкнулась, руда глухо рухнула в вагон, который дрогнул и осел. «Ура!» – ветер унес радостные крики в море. Метод действовал безотказно. Влада тормошили, поздравляли, а он, счастливый и словно хмельной от успеха, подставлял лицо солнцу. Как он был счастлив и как я ему завидовала в ту минуту..

Влад настолько располагал к себе, что уже спустя неделю я поведала ему о своих злоключениях.

– Если честно, то и мне пришлось поработать с «Сити-вью», – ошарашил он меня. – Я же менеджер, а это как солдат – куда пошлют, там и воюешь… Там такая штука, – он помедлил, – фирма, которая перепродает колесо обозрения, заключает два контракта – основной и дополнительный. В основном не предусмотрена компенсация или замена оборудования в случае, если произойдет авария. Это в мире бизнеса незаконно, да и вообще опасно. И все меньше российских компаний соглашаются заключать такие рисковые сделки. А продать– то эти чертовы колеса надо! В металлолом сдавать их хлопотно, да и накладно. Чтобы сбагрить свой хлам с рук, западная фирма «отстегивает» нашим нечистоплотным менеджерам «откат».

Я подавленно молчала. Влад неторопливо продолжил:

– Чемоданы и коробки с наличными ушли в далекое прошлое. Поэтому твои руководители получили деньги вполне законно, по второму, дополнительному, контракту. Якобы за шеф– монтаж. В твоем случае все пошло не по плану: случилась авария, нужно было найти козла отпущения, вот тебя и обвинили в том, что ты сорвала контракт… А деньги по второму соглашению твои шефы все же…

– …присвоили, – как в забытьи, закончила я за него фразу. – Вот почему исчезали все менеджеры, которые занимались этими контрактами…

– Видимо, да. Свидетелей, как правило, устраняют, помните главное правило детективных романов? – Он сочувственно посмотрел на мое изменившееся лицо. – Вы так переживаете? – с еще большим сочувствием осведомился он. – Вы же слышали поговорку, что жизнь полосатая?

– Только моя черная полоса все не заканчивается, – простонала я. – Давайте лучше прогуляемся, все равно наш рабочий день уже окончен.

– Куда пойдем?

– В парк Шмидта, – предложила я. – Оттуда, по крайней мере, не видно «Сити-вью».

Влад рассмеялся:

– Зачем вы обижаете это чудесное изобретение? В детстве я очень любил колесо обозрения. Только в моем родном городе его не было. И я очень переживал из-за этого.

– Вы любите свой родной город?

– И да, и нет. В Сыктывкаре живут мои родители, братья… Но, когда я приезжаю погостить, я стремлюсь скорее назад. Город кажется мне чужим, а люди… Особенно мужчины… Такое ощущение, что каждый когда-то отсидел. Конечно, это субъективно, но я так чувствую и вижу. А здесь мне хорошо.

– Но Веденск – маленький город, еще меньше Сыктывкара. Что здесь хорошего..

– Твой дядя прожил здесь всю свою жизнь, нет? – улыбнулся Влад. Мы и не заметили, как перешли на «ты»

– Дядя здесь родился и вырос, к тому же он был начальником порта. Что же держит тебя? Ведь свой метод ты мог применить и в большом городе… Значит, Веденск особенный?

– У меня здесь много свободы. И сейчас мне здесь интересно. Когда же моя работа тут станет пройденным этапом, я отправлюсь дальше. В Питер, в Москву, даже за рубеж. Но так, чтобы я мог вернуться. Но все равно для меня Веденск – не трамплин, откуда я могу отправиться куда-нибудь на повышение. Мне важно чувствовать себя на своем месте. Мама всегда мечтала жить в южном приморском городе, где цветут розы… Когда я приехал сюда впервые – глазам не поверил. Словно оказался в маминой мечте.

– Поэтому ты и остался здесь? Из-за мамы? И она – единственная женщина в твоей жизни? – неожиданно для себя я бесцеремонно вторглась в его личное пространство.

Влад рассмеялся и непринужденно сменил тему. Я не получила ответа от этого чертовски обаятельного и совершенно закрытого мужчины. У меня возникло чувство, что я ловлю и никак не могу накрыть ладонью солнечный зайчик. Влад был полностью открыт, внимателен, готов ответить на любой вопрос – и в то же время ускользал от меня, будто нарочно. Я мучительно пыталась вспомнить: кого же напоминают мне его повадки, жесты и эти резкие черты лица? Может, какого-то актера? Или знакомого? Словом, Влад был полон загадок, как пиратский сундук.

Особые успокаивающие капли, которыми снабдила меня Гутя, сделали свое дело. А может, все дело в ловушке снов, которую она сплела для меня, только мой московский кошмар перестал преследовать меня. Но однажды ночью во сне я снова брела по пустому городу, оклеенному, словно афишами, страницами из деловой газеты с моим портретом. Мгновенно проснувшись, я села в постели и от резкого движения почувствовала легкую дурноту. Я потрясла головой, чтобы прийти в себя, и заморгала, вглядываясь во тьму. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло. В доме царила тишина, но она не могла обмануть меня. Что-то случилось до того, как я проснулась. Я ощупью нашла на столике будильник и, повернув его к окну, попыталась разобрать, который час, – на циферблате значилось половина четвертого. Мне так и не удалось уснуть.

А в десять мне позвонила Гутя. От ее голоса мне стало сразу тревожно.

Мое письмо произвело впечатление на Вартаняна, сообщила мне Августа. Он вызывал к себе всех участников событий, и теперь Толяша и Аркаша рвут и мечут, а Горский (тот самый постнолицый тип) явно объявил мне вендетту.

– Ну что же, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно более беззаботно, – посмотрим, что они придумают в этот раз. По крайней мере, Вартанян знает правду. И еще не всю правду.

– Думаешь, он ее не знал? Наивная! – воскликнула Гутя. – Ну, я побежала, меня могут хватиться. – И она отключилась.

Мой кошмар никуда не делся. Что предпримет теперь этот Горский? И правда ли, что Вартанян в курсе всех махинаций вокруг «Сити-вью»?

Этот вопрос так занимал меня, что я была невнимательна в управлении порта и сделала пару ошибок в переводе. Мою рассеянность заметили и в театре. Я напряженно думала, какой контрудар предпримут мои недоброжелатели с молчаливого одобрения Вартаняна.

Вечером я отказалась от предложения Влада прогуляться и вместе поужинать. К моему большому облегчению, к тете Рае нагрянули мои бывшие знакомцы, каникулярные приятели, решившие, наконец, проведать меня. Я с любопытством рассматривала возмужавших сверстников и слушала их истории. Тетя была рада повидать всех, она охала и ахала, вздыхала и цокала языком, словно не видела друзей моего детства столько же, сколько и я. Мы сидели, пили вино, болтали, смеялись. Тетя посидела с нами, а потом деликатно удалилась.

Раздался звонок в дверь – на пороге стоял стройный красавец-атлет.

– Можно войти? – низким красивым голосом осведомился он.

Я с трудом узнала Ванечку-Плюшку.

– Ваня, как тебе удалось добиться таких результатов? Ты же был колобок– колобком! – воскликнула я, увидев это чудо.

– Влюбился, – беспечно ответил он, откупоривая очередную бутылку вина, – и решил похудеть, потому что без нее жизнь мне была не мила.

– И как ты худел?

– Я вставал утром, выходил из студенческого общежития и… бежал.

– Куда?

– Вокруг общежития… Сначала мне удавалось пробежать до второго подъезда, а потом я понимал, что сейчас упаду и умру. Конечно, я боялся, что и правда умру, но без той девушки все равно жить не хотелось. А к концу учебного года легко делал по десять километров в день. И стал вот таким, – развел он руками.

– А потом?

– А потом я пришел к ней и сказал: «Вот я, худой, давай вместе пойдем в загс, потому что я люблю тебя и хочу на тебе жениться». А она … Она очень одобрительно на меня посмотрела, но не пошла. Потому что пока я там бегал, она вышла замуж.

– И как ты после этой новости?

– Я вышел и побежал, пока не упал на песок на пляже. Потом отдохнул чуть и еще побежал. Километров сорок пробежал, наверное. Чтобы обратно вернуться, пришлось автобус ловить. С горя я так бегал, что потом на марафонской дистанции второе место занял. И тут меня позвали в областную сборную, так что теперь мне о любви горевать некогда. Тем более у меня теперь есть Катюша. Она скалолазанием занимается.

В этот вечер мне рассказали еще немало веселых и печальных историй. Про тех, кто не выдержал испытание деньгами и спился, про тех, кто бросил любовь ради карьеры и наоборот А я сидела и думала о нас тогдашних – о тех детях, которые беззаботно играли на море и не знали, что ждет каждого впереди…

Следующим днем была суббота, но поспать, а уж тем более полежать, у меня не получилось – в семь утра позвонила Гутя. Они шипела в трубку, боясь разбудить детей, и от этого ее слова приобретали еще более зловещий смысл:

– Меня в отпуск отправили, бессрочный, представляешь? Аркаша с Толя– шей побывали у Вартаняна, вернулись чернее тучи. Некто Басаргин тоже написал письмо с разоблачением махинаций вокруг «Сити-вью», ты его знаешь?

«Только не это! – мысленно простонала я. «Это запутывает все неимоверно, ну зачем он это сделал!»

– Так вот, ты меня слышишь? – продолжила Августа. – Наши собрались, поехали в приволжский город, куда уже перевели на счет луна-парка энную сумму, чтобы возместить ущерб. А заодно представили все дело так, словно именно ты невнимательно прочитала контракт, где нет пункта о возмещении убытков.

Это была почти что катастрофа. Провернуть такое дело накануне выставки парков развлечений – все равно, что еще раз прописать в «Ведомостях» подробности этой истории. Если кто еще не слышал, то будьте уверены, что на выставке пойдет слух об Александре Чайкиной, после чего моя репутация будет утоплена окончательно.

– Хорошо, спасибо, Гутя, – бесцветным голосом ответила я и нажала отбой.

Несмотря на ранний утренний зной, меня зазнобило.

Телефон коротко тренькнул еще раз.

– Да, – уже в полный голос провозгласила Гутя, – Горский просил тебе передать, что счет два-один. Ты понимаешь, о чем он?

Конечно, я понимала. Мне объявили войну, и, пожалуй, я ее проигрываю.

– Не дают тебе спать московские проблемы, – проворчала тетя, входя в кухню.

Я трясущимися руками насыпала зерна кофе в кофемолку и виновато промолчала. Вот и тетку разбудили…

– Ты лучше прокатись на пляж, давно же на море не была, – предложила тетя Рая. – Отвлекись наконец от своих черных мыслей. Мама твоя почти каждый день звонит, спрашивает, как ты там, не похудела, не заболела ли… Мне перед ней ответ держать! А ты вон нервная какая, кофе просыпала и мне сахар в чашку положила, хотя знаешь, что я пью черный…

Тетя ворчала, но в ее воркотне я слышала нотки заботы и сочувствия. Следуя ее совету, я бросила в сумку полотенце, косынку, солнцезащитный крем, надела старенький купальник и отправилась на море.

Никто из жителей Веденска не станет купаться в теплой, словно суп, луже городского залива. Они отправляются на песчаную косу, отделяющую город от открытого моря. Туда собралась и я. На середине косы было почти что малолюдно. Я расстелила полотенце в тени диких оливковых деревьев. Надо думать, что делать дальше. А что там думать?

Давно перевалило за полдень. Отчего шум моря заставляет дрожать какую– то внутреннюю струну, которой на самом деле вовсе и не существует, да и шум моря – это всего лишь движение воды? Но море плескалось, лопотало что-то свое, в стороне гулко шлепал волейбольный мяч, слышались голоса и смех…

Незаметно я уснула. Звонкий детский смех вывел меня из забытья. Я лежала на животе, подставив спину жарким солнечным лучам и ощущая под пальцами босых ног мягкий нагретый песок. Приподнявшись на локте, я заслонила глаза от солнца. У воды играла девочка лет семи или восьми. Несколько мгновений я как зачарованная смотрела на нее, не в силах отвести взгляда, потом закрыла глаза. Перед мысленным взором предстала другая девочка, ровесница этой. Как давно это было!

Ветер утих, море бесшумно облизывало песок. Тени зонтов и отдыхающих вытянулись. В воде плескались последние купальщики. Я лежала и снова и снова прокручивала в голове события прошедших дней. «Один в поле не воин» – говорится в пословице. Хотя я и не одна, но в своей беде все же одинока.

Солнце уже садилось, когда я возвращалась домой, так ничего и не придумав. В голове было пусто, как в котле.

Были уже сумерки, когда я стояла у дверей «Копченого дома». Это стало традицией – почти каждый вечер, если я не была в компании Влада, то приходила к Григу, забиралась с ногами на пухлый диван и читала книгу. А Григ возился со своими механизмами, платами, что-то паял, подвинчивал. Порой он заводил патефон – и мы слушали старые пластинки, с которых звучали голоса Шаляпина, Собинова, Карузо, Неждановой, Максаковой. Или виниловые – и мы упивались ариями в исполнении Лисициана, Образцовой и, конечно, Каллас. Иногда мы яростно спорили. Я старательно избегала двух тем – моей работы и Влада.

Той ночью луна, словно бдительный страж, оберегала нас от прочего мира. Серебристый туман завораживал, источал почти осязаемую прохладу, которая все равно не могла погасить жар объятий и поцелуев Грига.

– Моя, только моя, – шептал, словно в исступлении, Григ. – Ни одну женщину я не желал так сильно. Не уходи, умоляю, останься со мной. – Его голос упал до шепота.

Воздух вокруг нас вдруг словно раскалился, дышать стало нечем. Я была готова, но все никак не могла привыкнуть к такой пылкой, почти юношеской страсти Грига.

И почему-то в этот момент я вспомнила о Владе. Может, оттого, что он был абсолютной противоположностью Грига? Григ – пылающая магма, Влад – прохладный ручей. К чему эти сравнения? Ведь я пообещала Григу остаться с ним, а Влад должен уйти из моих мыслей, иначе получится обман, предательство. А что такое предательство, я знаю по себе. Как пел Городницкий? – Предательство «души незаживающий ожог…» Не хочу никого обманывать.

Потом мы уснули. Но вскоре я проснулась. Я словно явственно услышала слова: «Два-один».

– Ты что? – сон Грига был чуток, Григ наклонился ко мне.

– Странный звук, – почему-то шепотом ответила я.

Он прислушался:

– Так ведь это часы внизу в каминной комнате! – воскликнул он. – Они же лет пять как не идут!

– Сколько они пробили? – спросила я.

Григ взглянул на часы в мобильнике:

– Сейчас два часа десять минут. Опаздывают часы-то. Это ты пробудила их к жизни, как и меня.

Я вздохнула и крепко прижалась к Григу. Не сама ли судьба подает мне знак и напоминает о моем незакрытом счете?

Я старательно занималась с оперной труппой и выучила наизусть весь текст либретто «Волшебной флейты». Через четыре недели занятий мои подопечные делали явные успехи, и я чувствовала, что действительно хорошо справляюсь с работой. Мне было интересно сидеть на репетициях и видеть результаты наших усилий – немецкая речь зазвучала в ариях так, как ей и положено: торжественно и романтично. Я привыкла к особенностям моих «учеников» и нашла ключик к каждому. Они все искренне любили свою работу, и мы с наслаждением слушали Моцарта в исполнении великих голосов – Кристофа Штреля, Доротеи Рёшман, Эрики Миклоши. Дважды в неделю мы смотрели записи с немецкими исполнителями «Волшебной флейты» и старательно повторяли артикуляцию, утрируя движения губ.

При встречах в театре Григ недовольно молчал. Он никогда не соглашался оставаться на спектакли, хотя Аеня забронировал для меня хорошие места в ложе. Зато ко мне часто присоединялся Влад. «Хочу напитаться искусством», – шутил он и подмигивал мне. Глядя на то, как виртуозно справляются мои подопечные с итальянскими ариями в «Травиате», я была уже почти спокойна. Мы непременно поразим всех отличным немецким языком. Актеры – профессионалы, они прекрасно учатся, и, значит, к премьере все будет отлично.

В тот вечер у меня было замечательное настроение. Мы с Владом возвращались из театра. Влад, как обычно, предложил проводить меня домой. Он сразу взял меня за руку, и это было так естественно, будто мы только так и ходили всю жизнь. У моего спутника была потрясающая походка – сильная, свободная, будто идет уверенный в себе дикий зверь. Под легкими брюками прорисовывались мускулы ног, плечи широко развернуты, легкие волосы слегка шевелил вечерний ветерок. Оранжевая луна, похожая на апельсин, висела в темно– бархатном небе. Почему-то именно в этот вечер, который благоухал запахами роз, петуний, душистого табака, вдруг ужасно захотелось в дождливую шумную Москву. Влад уловил перемену в моем настроении и заговорил о каких– то пустяках. Наконец он остановился.

– Ты о чем-то хочешь спросить?

– Зачем ты написал письмо Вартаняну? – глядя ему прямо в глаза, потребовала я ответа.

– Я в каком-то роде тоже пострадавший из-за «Сити-вью», – беспечно рассмеялся Влад.

– И ты решил через меня свести счеты? – ахнула я.

– Не совсем так. Я всегда за справедливость. И еще я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Счастлива? – хрипло рассмеялась я. – А что ты имеешь в виду?

– А что для тебя счастье? – Влад заглянул мне в глаза.

– Многое, – подумав, ответила я. – Здоровье и покой близких, мой личный успех, друзья, любовь…

– Все это будет у тебя, поверь мне. – Влад был так убедителен, что я ему поверила.

– Но как? – попыталась узнать я. – Как это возможно?

– Просто поверь, – твердил Влад, улыбаясь. – Ты мне веришь, нет?

Я покорно кивала – да, да, да. Только как возможно реализовать такое на самом деле? И возможно ли? Ведь я уже дала обещание Григу, что останусь в Веденске. Может, это и есть мое счастье?

У Влада я так ничего и не узнала. Кроме… Кроме того, что его губы пахнут ванилью и мятой – он поцеловал меня на прощанье у подъезда тетиного дома. И это было так же естественно, как будто мы давно уже пара и любим друг друга… Я поднималась по лестнице со вкусом его губ на своих губах и вдруг представила, как у окна огромного особняка стоит Григ и наблюдает за нами: ведь «Копченый дом» расположен так недалеко от нашего подъезда… И я почувствовала, как волна стыда обожгла мои щеки…

Мои мысли смешались, мои чувства сплелись. Я испытывала горячую привязанность к Григу, с ним мне было так хорошо, словно я была сама с собой. Но меня увлекал и манил к себе и Влад. Сильный, решительный и нежный. С ним я ощущала себя героиней приключенческого романа. Григ был моим рыцарем, а Влад – кавалером эпохи Людовика XIV. Я любила этих двух мужчин, но разве такое возможно?

Днем в театре я шлифовала мелочи в произношении самых заковыристых словечек, а потом в порту переводила сухие технические термины. Вечера проводила то с Григом, то с Владом. Полтора месяца до премьеры пролетели мгновенно. В город прибыл господин Абендрот, известный немецкий дирижер и музыкант. Он провел несколько репетиций, прослушал певцов и остался доволен результатом. И я гордилась сделанной работой. Господин Абендрот был милым, уже очень пожилым человеком. Я показала ему город, вернее, самые красивые места; руководство порта устроило замечательную утреннюю рыбалку, а мэр города пригласил его на приватный ужин.

Все шло отлично, просто замечательно, но внутри меня точил червячок: работа над оперой закончена, работа в порту тоже будет скоро закончена. С чем я останусь? И время от времени я мысленно возвращалась к этому вопросу.

После репетиций или спектаклей Влад провожал меня до дома. Стоит ли удивляться тому, что однажды Влад повторил свою попытку и поцеловал меня снова? Нечему здесь удивляться…

Казалось, что ночь издает тонкий звон, словно тысячи маленьких блестящих колокольчиков покачиваются под порывами ветра. Холодная луна безразлично следила за происходящим в окно. Рассвет я встретила у Влада в квартире. В комнату заглянул утренний морской ветер, раздул занавески и умыл нас запахом соленой воды. А потом было утро, и мы брызгались водой в душе, хохотали и ловили ускользающее мыло… Потом Влад побежал в булочную, из которой доносились аппетитные запахи, они проникали даже на третий этаж, и через некоторое время появился на пороге, нагруженный бумажными пакетами. Чего там только не было! Кексы, печенье, круассаны, пончики Когда я доедала пончик с вареньем и облизывала пальцы, я перехватила такой красноречивый взгляд Влада…

– А как ты думаешь, женщины имеют право на карьеру? – поспешила я озвучить первую пришедшую в голову мысль.

Он наконец-то перестал смотреть на мои губы и вздохнул, словно просыпаясь.

– Безусловно. Женщинам так много дано! Они могут все! И трамвай водить, и управлять заводами, и в космос летать.

– Я же не об этом, – расстроилась я. – Давай рассмотрим конкретный случай, меня, например.

– Давай, – оживился Влад.

– Твоя линия в порту скоро будет установлена, немцы уедут. А что буду делать я? – Я задала вопрос, который действительно страшил меня.

– Ну, можно в порту документы переводить, – медленно начал он, но сам же и оборвал себя, побарабанил пальцами по столу и, глядя мне в глаза, добавил твердо: – Нет, тебе надо ехать в Москву, там работать и там строить карьеру.

– И ты не будешь скучать?

Лицо его приняло лукавое выражение.

– А кто знает, может, я за тобой тоже в Москву отправлюсь…

– Влад!

Но он поднял руку:

– Секрет!

– Да и не секрет это. В Веденске все уже знают, что к тебе присматриваются в министерстве…

– Ох уж эти маленькие городки, – он покачал головой, – ничего не скрыть. Но я сам еще ничего не решил.

В этот день в офисе я старательно смотрела в бумаги, но мой взгляд неизменно ускользал от цифр и графиков и спешил коснуться его лица. Влад был серьезен и внимателен, весь поглощен работой. А я вспоминала, как красивы линии его плеч и груди, скрытые под рубашкой. Когда чудеса случаются наяву, они кажутся нам такими естественными…

«Разве может женщина, – думала я, – которой родители дали хорошее воспитание и приличное образование, которая понимает, что такое мораль, встречаться с двумя мужчинами?» Но мое сердце противилось разуму. Меня притягивал к себе Григ – такой родной, близкий, любящий меня без памяти. И я была влюблена во Влада – мужественного, уверенного в себе, снисходительного к слабым и такого нежного… Разбить этот треугольник мне самой было не под силу. Счастье, что мои любимые мужчины были так далеки друг от друга. А что будет, если они вдруг встретятся? Не как Григ Полторацкий и Влад Басаргин, а как любимые мужчины одной и той же женщины? Мне даже не по себе стало, когда я представила эту картину.

– Санечка, что-то ты часто дома не ночуешь, не нравится мне это, скажу без обиняков, – однажды заметила тетка за утренним кофе.

Я, как в детстве, виновато опустила голову.

– Нет, не думай, что лезу в личную жизнь и что буду читать нотации. Но город-то у нас сама знаешь какой… А фамилия Чайкиных всегда привлекает как хвалу, так и хулу.

– Я поняла, тетя, – прошептала я. – Я постараюсь не притягивать сплетни.

Тетка кивнула, показывая, что тема закрыта. Но у меня оставался вопрос, который очень хотелось задать:

– А ты знаешь Влада Басаргина?

Тетка кивнула и поджала губы.

– Конечно. Приятный молодой человек. Но и только.

– И это все, что ты можешь сказать? С твоей проницательностью?

– А что ты хочешь услышать? Ну что же… Он очень одинок, хотя кажется, будто общителен и вообще такой рубаха– парень. А чтобы поглубже спрятать свое «я», ведет себя на людях прямо по Пушкину: «Попадья Балдой не нахвалится, поповна о Балде лишь и печалится, попенок зовет его тятей», и так далее. Поэтому такие люди не внушают мне доверия. Они – как чемоданы с двойным дном или игрушки с сюрпризом. Что там скрывается – румяный бойскаут или озлобленный волчонок, – станет понятно, когда обстоятельства позволят.

– А если не позволят?

– Жизнь, она все по своим местам расставляет. Да ты не слушай меня, – поспешила утешить меня тетя: видимо вид у меня был, как у поникших астр, что росли на тетином балконе в изящных горшках. – Не зря люди говорят, слушать надо себя и только себя, – закончила она и величественно выплыла из кухни.

Дни понеслись галопом. Вечером, возвращаясь после поздней репетиции, я вдруг увидела у подъезда дома Грига. Царствовали южные сумерки, наплывали ароматы цветов, с набережной доносилась музыка.

– Куда ты пропала? – хмуро спросил он.

– Разве я могу пропасть в Веденске? – пошутила я.

– Я вчера заходил – тебя не было. Все с Владом в театре сидишь? Или, может… – Он не договорил. Его губы тронула мрачная усмешка, но глаза, устремленные на меня, оставались холодными.

– Раз уж наш домосед не хочет сидеть со мной в ложе театра, приходится искать компанию, – я снова попыталась обратить все в шутку. Но лицо Грига оставалось сосредоточенным.

– У меня к тебе было дело. Я тебя потом еще ждал часа два у дома.

– Ну, рассказывай свое дело!

– Потом. Если захочу.

О деле Григ так и не рассказал. Когда я взяла его за руку, он двинул плечом, откинул темный хвост волос на спину, сразу схватил меня в охапку и жадно припал к губам. Я не сопротивлялась. Мы забыли обо всем, время словно остановилось. Нас штормило любовью, нас било дрожью от жажды, и мы никак не могли надышаться друг другом. Губы касались ресниц, пальцы сплетались и спутывались, как ветви деревьев. Мы касались друг друга, будто никогда раньше не знали, как это бывает, и все не могли разорвать объятия, опасно теряя равновесие. Это происходило на грани сумасшествия – мы выпали из мира и погрузились в свой собственный, не менее реальный, с теми же взлетающими к небу конусами пирамидальных тополей, пятнистыми разлапистыми платанами, старыми домами, увитыми плетьми дикого винограда. Мы целовались в каждом укромном уголке, который попадался в наших бездумных скитаниях, хотя вскоре утратили всякое чувство неловкости, целуясь напропалую там, где нас внезапно настигало желание почувствовать друг друга. Южный вечер накрывал землю густой синевой, подкравшись незаметно, словно вор. Мы брели по ночному Веденску, держась за руки. И каждый пустой перекресток с моргающим совиным светофором был для нас поводом остановиться и снова целоваться. А когда я устала, мы сняли обувь и пошли босиком под внезапно брызнувшим полуночным дождем.

А потом в полумраке спальни я внезапно поняла, что очень устала от романов. Демон, мучивший меня, оставался при мне, разве от него убежишь? Поэтому чье-то присутствие – это как раз то, что мне было нужно. Лишь бы отвлечься от мыслей о прошлом… Ведь моя жизнь резко изменилась. Я пыталась занять себя работой, общением с людьми, чтобы доказать себе, что еще жива, и иногда это мне удавалось. Дело в не романах, а во мне самой.

Мне скоро тридцать лет… Считается, что самое сложное должно быть позади. В этом возрасте женщина уже крепко стоит на ногах и точно знает, чего она хочет. У кого-то семья, дети. У кого-то карьера. Кто-то живет просто по инерции. Но именно в это время понимаешь, что жизнь одна и имеет определенные границы. Все, что осталось позади, кажется несерьезным и ненастоящим. Хочется перемен. Хочется начать новую жизнь. Хочется, чтобы счет снова был ноль-ноль… Я почувствовала легкую дрожь. Откуда такие мысли?

Григ приподнялся на локте и заглянул мне в глаза:

– Не спишь?

Я думала о Григе и Владе – странным образом оба слились в одного мужчину, отголоски от объятий первого слились с ощущениями от рук и губ второго. И в эту секунду мне это казалось таким естественным, таким простым…

Григ прижал меня к себе и стал баюкать, словно ребенка. Он шептал какие– то успокаивающие слова, гладил по голове и по спине, укутывал в одеяло. Вслушиваясь в его голос, чувствуя его тепло, ощущая себя в полной безопасности, я медленно погружалась в сон.

День, светивший яркой звездочкой где-то вдали, приближался, пока, наконец, не заполнил собой все. Наступил день премьеры. Накануне, посетив с десяток магазинов, я забыла, где нахожусь – в Москве, на Кузнецком мосту, или в Веденске. Вся центральная улица города была сплошной линией элитных бутиков. И в каждом было многолюдно.

Я долго перебирала вешалки с роскошными вечерними платьями. На мой вкус, байеры переборщили с яркими, экзотичными моделями, но это, в конце концов, южный город. Я все-таки нашла наряд по вкусу – темно-розовое платье с жилетом «болеро». Тетя Рая платье одобрила и предложила к нему свою брошку из червонного золота с аметистами, которую носила еще ее мама.

– У нас теперь дамы одеваются в пух и прах, – ворчала тетя, прилаживая брошку к платью, – как говорила моя прабабушка, «и жук, и жаба». Степа возомнил себя Петром Первым, ассамблеи устраивает. Правда, на них бывает весело, но уж больно все пекутся о, как его сегодня называют, дресс-коде… Вот, например, осенью у нас Бал астр, зимой святочный карнавал, весной благотворительный пасхальный фестиваль. А уж премьер, выставок столько… Конечно, для города хорошо: это культура, это красиво. Но ходить на выставку или на премьеру ради того, чтобы показать шикарный наряд, – не комильфо как-то…

На премьере было многолюдно. Перед входом в театр уже собралась внушительная толпа. И вот распахнулись двери, в фойе хлынули гости. Их встречал сам хозяин города, мэр Барсуков. Театр заполнили холеные дамы. Некоторые были даже в мехах, невзирая на жаркую погоду. При каждой имелся дородный спутник. Мне казалось, что бычьи шеи мужчин поскрипывают в тисках неудобных воротничков. Народу было много – кроме местной элиты, прибыли высокие гости из Москвы, немецкие партнеры из управления порта и, представьте себе, столичные критики. Тетя отпускала едкие комментарии, рассматривая публику из нашей ложи в миниатюрный театральный бинокль. Драгоценностей было много, даже больше чем нужно. Провинциальные модницы так жаждали блеска и гламура, что неизбежно перебарщивали: либо соединяли несовместимое, прихватив к яркому платью еще более яркую сумку известного бренда, либо перебивали спокойные, свежие линии средиземноморского кроя яркими украшениями в восточном стиле.

В ложе напротив сидел Влад с немецкими коллегами. Увидев меня, он помахал рукой. Грига нигде не было видно, да и не мудрено: он был за кулисами, уточнял последние детали звукорежиссуры спектакля…

Началась увертюра. Дирижер Абендрот встал у пульта, дал вступление. Загремела музыка Моцарта. Красивые руки дирижера летали над партитурой. Оркестр выкладывался на все сто. Я смотрела на сцену, на артистов в ярких костюмах, на оригинальные декорации и с улыбкой вспоминала свою работу с труппой. Опера шла блестяще, арии завершались овациями. Я была очень счастлива и горда.

После спектакля, когда артистов, дирижера и музыкантов на сцене завалили охапками цветов, а мэр произнес речь и пригласил всех на торжественный ужин, который был накрыт в фойе, ко мне подошел невзрачного вида молодой человек и, наклонившись, тихо сказал:

– Вас просят пройти в ложу. Артур Эмильевич хотел бы с вами поговорить.

– Кто?! – я не поверила своим ушам.

– Господин Вартанян, – прошелестел голос.

Тетя с тревогой взглянула на меня:

– Ты не идешь на ужин, Санечка?

– Иду, но буду позже. Иди одна, ладно?

У ложи толпились люди – ассистенты и охранники, догадалась я. В полумраке сидел немолодой мужчина с поседевшей курчавой шевелюрой и влажными карими глазами.

Он встал, приветствуя меня, и оказалось, что мы одного роста.

– Садитесь, прошу вас. Думаю, здесь удобнее, никто не помешает нам разговаривать. Я задержу вас ненадолго, мы же все приглашены на ужин, – в голосе едва чувствовался акцент. Даже не в голосе, а в интонации, с которой Вартанян произносил фразы.

– У вас много талантов, госпожа Чайкина. Говорят, вы режиссеру спектакля наизусть письма Моцарта цитировали…

– Я просто люблю Моцарта, – тихо заметила я.

Он кивнул.

– Отлично сработано. Я был увлечен постановкой, сам не ожидал, – взмах руки, и я увидела красивое кольцо– печатку на мизинце.

– Я много лет прожил в Германии и могу сказать, что вы проделали отличную работу. Вы и педагог, и переводчик… Да и пишете хорошо, выразительно и толково… – Он усмехнулся.

Я молчала.

– Дочь Виталия Чайкина, прекрасного человека, знавшего толк в делах… Как, кстати, поживает «Ассоль»?

Наверное, я была похожа на рыбу, вытащенную из воды.

Он рассмеялся:

– Когда меня кто-то или что-то очень интересует, я стараюсь располагать самой подробной информацией.

– И вы хотите сказать, что я вас интересую?

– Именно. Расскажите мне все.

Поминутно сбиваясь, я поведала Вартаняну свою грустную историю. Это оказалось труднее, чем я думала. Когда же моя исповедь подошла к концу, я почувствовала неимоверное облегчение, словно очистилась от всего, что так долго угнетало меня. На мою душу снизошли покой и умиротворение.

Вартанян все время молчал. Когда я закончила, он пошевелился в кресле:

– Хотите знать, что было дальше?

Я кивнула и прижала кулаки к глазам.

– Ваше руководство ушло в отставку, – он хмыкнул. – Фирма закрывается. Я потерял интерес к проекту «Сити-вью».

Все оказалось хуже, чем я ожидала.

– Но мне нужен, очень нужен талантливый человек… Прямо хоть объявление давай. Знаете, император династии Цинь в 361 году до нашей эры так и искал талантливых людей, чтобы те могли умно управлять государством.

Глашатаи объявляли на каждом шагу, что государству требуются умные люди. И представьте, этот метод сработал: через двадцать лет страна стала процветающей и победила всех своих врагов.

– Но главного умницу, министра Шан Янга, все же казнили, – не удержалась я от шпильки.

– Ха! Не ожидал, что вы знаете толк в истории. Тогда мне будет еще легче. Предлагаю вам работу. Руководителем департамента по связям с общественностью всего моего концерна, – он обвел рукой пространство, словно очертил границы своей империи. – Вы талантливы, амбициозны, молоды. Что еще нужно? Неужели вы всерьез думаете, что Веденск – это конечная станция? Нет, уважаемая, – он встал, за ним поднялась и я. – Это только полустанок на вашем пути. Не буду торопить, думайте. А через неделю вам позвонит мой помощник, и вы дадите ему ответ. Полагаю, что вы примете верное решение.

И еще Вы молоды и привлекательны и, как я полагаю, увлечены своим романом, но… – Он помолчал у бархатного занавеса у двери. – Моя бабушка всегда говорила: «Провинциальных воробьев нужно видеть под столичным небом». Вы понимаете, о чем я.

С этими словами он вышел. А я, на негнущихся ногах, отправилась вслед за ним, вниз, в фойе, где торжественный ужин был в самом разгаре. Ко мне сразу же потянулось множество рук – артисты, работники порта, немецкие гости. Тетя, сидящая по правую руку от Степана Барсукова, кивала мне… Все смеялись, поздравляли, шутили. Я тоже смеялась, пила вино, искала глазами и не находила Грига, жевала пирожки, слушала комплименты, искала глазами и не находила Влада. Кивнула и подняла бокал вслед за Вартаняном. Снова пила, жевала, смеялась.

Наконец меня нашел Влад.

– Что с тобой? – с тревогой осведомился он. – Ты какая-то сама не своя.

– Пойдем в уголок, я тебе все расскажу, – я потянула его за рукав в укромное место за колонной.

Первые пары уже кружились в танце под грохот оркестра, когда я закончила пересказ разговора с Вартаняном.

– Ух ты, – гулко, как филин, отозвался Влад. – Ух ты, ух ты.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Не все. Знаешь, почему Вартанян здесь?

– Ну, не из-за меня же, – рассмеялась я. – Манией величия пока не страдаю и думаю, что вряд ли без пяти минут олигарх приехал в провинцию поговорить с мелким клерком.

– Точно, – кивнул Влад. – Он в порт с инспекцией приехал. Он же сюда вложил деньги. Заодно и на мой участок решил посмотреть.

– Да что ты? Он оценил твой эксперимент?

– Думаю, что да. По крайней мере, одобрил. А теперь пойдем танцевать.

– Я не танцую.

– Почему? – спросил он, продолжая протягивать мне руку.

– Не умею, – прямо ответила я, глядя ему в глаза.

– Тебе повезло, потому что я тебя научу, – улыбнулся он.

Я замотала головой. Я не застенчива, но всегда взвешиваю свои силы. Наверняка ведь споткнусь на своих шпильках. Но Влад был непреклонен. Каким– то неуловимым движением он крутанул меня, и мы влились в плывущую в вальсе толпу.

– Я держу тебя крепко-крепко, – прошептал он мне на ухо. – Просто позволь мне тебя вести, и все будет хорошо..

Я смирилась. Он действительно вел надежно, и мы, наверное, даже неплохо смотрелись. Через пару минут я расслабилась и почувствовала, как легко и приятно парить в вальсе.

– Сандра, ты должна, просто обязана согласиться, – вдруг решительно произнес он буквально «средь шумного бала». – Это такой прекрасный шанс.

Танец окончился, и мы снова спрятались за колонной.

– Надо смотреть на жизнь реально, – продолжил Влад.

– Не думала, что кажусь тебе фантазеркой…

– Понимаешь, вечерами, когда меня никто не видит, я пою в ванной и пытаюсь танцевать на кухне партию Злого духа, не смейся только. Но это не значит, что я когда-нибудь стану артистом. Ты можешь стать только тем, к чему у тебя есть предрасположенность, дар. А если твой дар оценили и предложили заниматься любимым делом, то именно так можно сделать карьеру. Нет?

– А что будет с нами?

– С нами? Насколько я знаю, есть еще кто-то…

– Влад!

– Сандра, я знаю, что вы с Григом знакомы с детства. – Влад начал разговор, которого я так опасалась. – Поэтому, – продолжил он, – реши, кто тебе ближе. Я… пока не встречал никого в своей жизни, кто был бы мне так по сердцу, – и он приложил ладонь к груди. – Но я думаю о тебе. И о себе, конечно. Я – за свободный выбор и не хочу давить на тебя. Об этом ты пока не думай. Первым делом хватайся за предложение Вартаняна.

Что-то оборвалось, резко и безнадежно, словно меня вырвали из карнавала, в котором я бездумно существовала все эти дни. Справедливость торжествовала. Но почему-то ее фанфары не гремели у меня в ушах, а в мыслях не рисовались сладкие картины возвращения.

Мне было очень грустно. Тетя, которой я по дороге домой все рассказала, огорчилась и обрадовалась одновременно. Даже всплакнула.

– А Горянкин тебе в театре уже должность приготовил, да и «Фиделио» Бетховена зимой хотят ставить… Но, конечно, Сашенька, тебе надо домой. Только ты помни: Веденск – тоже твой дом, где тебя очень любят и всегда будут тебе рады. Я так привыкла, что ты рядом. Как жаль, что ты уезжаешь!

На следующий день я выложила свою новость Григу. Он слушал молча, с бесстрастным выражением лица.

– Ну что же, – сказал он, подходя к окну и поворачиваясь ко мне спиной, – раз ты все уже решила, то и говорить не о чем…

– И ты за меня не рад?

– Рад, конечно. Все, что благо для тебя – благо для меня, ты это знаешь. Поезжай, а я буду тебе мейлы и эсэмэс ки посылать с обзором городских новостей. А сейчас мне пора на работу.

Григ повернулся ко мне, и я с трудом его узнала. Это был чужой человек. Холодное, вежливое, отчужденное выражение лица, непроницаемые глаза, сжатые губы.

– Григ… – прошептала я, – ты же хочешь мне добра!

– Извини, мне пора… – Голос звучал, как из динамика компьютера – сухой, отрывистый, без интонаций.

Итак, «Копченый дом» снова остается в прошлом. И снова я ухожу отсюда с тяжелым сердцем. А ведь могла бы быть здесь хозяйкой – я рассеянным взглядом обвела анфиладу комнат, роскошный потолок, искусно сработанный, не стертый за века паркет…

Мама в Москве ждала меня с нетерпением. Гутя звонила чуть ли не каждый час и с умилением рассказывала, как ей предложили работу в головном концерне Вартаняна. И когда в назначенный день позвонил помощник Артура Эмильевича, я, конечно, сказала «да». И спросила, когда приступать. Сроки поджимали, меня ждали уже через неделю. Я пообещала быть и дала отбой. Счет два-два, – объявила я своему отражению в зеркале. Я сравняла счет и выиграла. Ну что же, моя история подходила к концу.

Мои новые знакомые из театра и управления порта втайне от меня приготовили сюрприз. Накануне дня отъезда меня пригласили на «прощальный ужин» в маленькую пиццерию «Ассоль». Я и не ожидала, что всего лишь за одно короткое лето обрету столько друзей.

На стене пиццерии висела огромных размеров картина – красивый корабль с алыми парусами величественно плывет по морю. Подойдя поближе, я увидела, что у корабля было имя. И имя это было «Виталий Чайкин»… Не тот, отживший свой век, просоленный траулер «Ассоль», а корабль, который видел в своих мечтах папа, Виталий Чайкин.

Интерьер пиццерии был выдержан в стиле старой таверны. В углу сгорбилось странное сооружение, чем-то похожее на фортепьяно.

– Что это? – удивилась я.

– А это фисгармония, – весело объяснил мне Паша Рокотов, владелец пиццерии, тоже мой давний приятель. – Разбирали весной подвалы здания пединститута, бывшего особняка городского главы, и вот нашли.

– На ней играют?

– Увидишь, – заинтриговал меня Паша.

И когда ужин был в самом разгаре. Рокотов многозначительно объявил:

– А теперь сольный номер!

Все рассмеялись, захлопали в ладоши, я же ничего не понимала.

Из-за стола поднялся Ваня-Плюшка (все же прозвище крепко приклеилось к нему) и подошел к фисгармонии. Поклонился в мою сторону, сел и начал по очереди, будто ехал на велосипеде, нажимать педали внизу, а руки положил на клавиши. Фисгармония громко задышала, из нее потянулись тягучие, гнусавые звуки. Вскоре родилась мелодия. Да это же «Голубой вагон»! Все запели, кто во что горазд, а закончилась песня взрывом хохота. Было по-настоящему весело – мне пели романсы, читали стихи, произносили тосты в мою честь. – Все это когда-то уже было, – думалось мне, – было, но в плохом, мрачном кино. А сейчас «в добром, с хорошим концом».

Прощание вышло долгим. В подарок я получила маленькую копию картины. Донести ее до дома вызвался Влад.

– Я всегда мечтал так влюбиться, чтобы рядом был человек, который был бы мне нужен и которому был бы нужен я. Не хочется жить штампами, это не для меня. Чтобы всегда оставалось такое ощущение, что не напился из родника досыта, что хочется еще и еще… – его слова гулко звучали в душистой южной темноте. – Думаю, эта женщина – ты, я даже почти убежден в этом. Может, у меня получится переехать в Москву, но я должен быть уверен… – Влад оборвал себя на полуслове: недалеко от подъезда под фонарем стоял Григ. Видно, что стоял давно и что стоял бы до утра, если бы было нужно. – Ну, я тогда пошел, – Влад наклонился и поцеловал меня. – Я приду на вокзал провожать тебя. Помни, я счастлив, что встретил тебя в своей жизни.

Прижимая картину к боку, я ждала, пока Григ подойдет ко мне.

– Ты что? – сухо спросила я. – Что– то забыл?

Взгляд Грига перевернул мою душу. Как же я заблуждалась! Всю неделю после нашего разговора он держался так холодно, так отчужденно… Между нами установились вполне корректные, прохладные отношения людей, не испытывающих друг к другу особой симпатии. Ни словом, ни взглядом он не показывал, что мое присутствие вызывает в нем хоть какие-то эмоции. Его равнодушие повергало в уныние, но я почти смирилась и только сейчас поняла, что все это время он притворялся. И как искусно! Маска холодного безразличия спала с его лица.

– Сандра! – выдохнул он. – Я хотел просто еще раз посмотреть на тебя.

Он подхватил картину, и мы молча направились к подъезду.

– Ты не забывай меня, пожалуйста, – у двери теткиной квартиры он привлек меня к себе и поцеловал. Это был такой нежный и такой горький поцелуй. Казалось, что Григ прощался со мной навсегда.

Уплывал прочь перрон, потянулись запыленные заросли акации, закончился пригород Веденска, замелькали беленые домики с аккуратными палисадниками, ветер рвался в открытое окно вагона. Поезд вылетел, вырвался на простор, и море, огромное, блестящее там, где от воды отражались прорвавшиеся сквозь непогоду лучи, и мрачное, когда на солнечный диск наползала серая туча, распахнуло свой неуемный простор. Слезы нахлынули, потекли потоком, и я не пыталась их остановить. Поезд вывернул, оставляя позади море, Грига, Влада и ту, что бродила с ними по тенистым улочкам и любила их.

Два летних месяца в Веденске изменили во мне очень многое. Что ждало меня впереди? Я благодарила судьбу за то, что она все же компенсировала свой недосмотр и что меня ждет новая творческая работа. А еще я знала, что есть на земле розовый город, который замер после моего отъезда, как в сказке о спящей красавице. И проснется, когда я вернусь.

Прошла осень, наступил декабрь. Я много и с интересом работала, несколько раз встречалась с Вартаняном по деловым вопросам. Он был мной доволен! Мама была рада, что все мои дела шли в гору, Гутя стала моей лучшей подругой и без конца мастерила для меня талисманы на успех… Все было хорошо, но почему-то я все больше ощущала, что лишь на время заняла чужое место. А настоящее мое место не здесь… Казалось, что какая-то часть меня все еще живет там, в приморском городке, будто и не уезжала.

Друзья из Веденска звонили очень часто, делились новостями. Экспериментальный участок Влада пока так и остался экспериментом. Порт продолжал работать в прежнем режиме. Владу предложили работу в Гамбурге, и он уехал в Германию на три года. Он писал мне, и его мейлы и письма все так же были полны задушевности. Из театра пришло сообщение «Волшебную флейту» выдвинули на номинацию в конкурсе «Золотая маска», начали разбирать «Фиделио», но немецкий все же хромает… Григ продолжал работать в театре и тоже часто писал мне. Он скучал по мне, а я скучала по нему.

Сегодня двадцать пятое декабря, первое, католическое. Рождество. В Москве, как по заказу, идет снег. Он идет уже три дня, и я, чтобы избежать непредвиденных аварий, поставила свой новенький «ситроен» в гараж. На работу меня отвозит служебная машина. Офис компании украшен сдержанно, в вестибюле стоит большая елка. Помню, как ровно год назад Аркаша и Толяша расхаживали в красных колпаках по крошечному коридору нашей фирмы, каждый с коробкой конфет «Рафаэлло» в одной руке и бутылкой шампанского в другой. Неужели прошел год? На столе в своем кабинете я нашла бандероль, доставленную курьерской службой. Подарок от Влада. Немецкий рождественский кекс, большой плюшевый олень и открытка.

Открыв электронную почту, я увидела письмо Грига. – Сегодня я встретил твою тетю Раю. Она выглядела расстроенной. Я спросил, в чем дело, и вдруг она расплакалась. «Ах, Григ, – сказала она, – мне приснилась наша Санечка. Она была такой грустной, такой бледной. Она блуждала по каким-то пустым комнатам, как в лабиринте, и все время пыталась открыть двери. Но двери были заперты. Тетя тоскует по тебе. А уж как я тоскую, описать невозможно. Помни, что у меня на свете есть только ты одна». Я взглянула на картину, которая так дисгармонировала с хайтековской обстановкой в моем кабинете – корабль с алыми парусами, бегущий по волнам… И приняла решение, которое подспудно долго зрело во мне. Через два часа я сидела в вагоне поезда, отправлявшегося в Веденск. Маму я предупредила по телефону, а Григу отправила эсэмэску: «Буду завтра. Встречай». Ответ был краток: «Люблю и очень жду».

Не верьте, когда говорят, что любовь бывает только одна. У нее множество ликов, и одним из них она повернулась ко мне. Я думала, что для меня важнее всего в жизни карьера, самореализация. А оказалось – любимое дело немыслимо без любимого человека. И если пришла пора выбирать, то я выбираю любовь.

Я смотрела из окна вагона на ровные притихшие заснеженные поля. Снег покрыл дома, здания вокзалов, дороги… Так легко было вывести на нем, как на чистом листе бумаги: – Счет ноль– ноль. Все только начинается».

Бояре, а мы к вам пришли!

«Копейкина дача», бывшая барская усадьба, потом колхозная, а ныне дачный поселок, весной утопает в пышных зарослях пахучей сирени, осенью полыхает пожаром кустов боярышника, золотится кружевом берез и осин. Старые клены неспешно осыпают резные листья, а крупные ягоды рябины всегда привлекают перелетных птиц.

Давным-давно мои родители купили здесь дом-развалюху. Они вложили в него все свои сбережения и таланты, и в результате появился чудесный терем– теремок, который время от времени подновляется, оснащается газо– и водопроводом, отоплением, бытовой техникой, но все равно остается патриархально– сказочным. Когда я возвращаюсь мыслями в беззаботное детство, сразу вспоминается Подмосковье, запах родной дачи, стоящей прямо у старого барского пруда, лодочные прогулки по его спокойной воде, пахнущий дымком чай из самовара в резной беседке в саду. Вечерами, сидя на теплом, разогретом дневным солнцем крыльце, так хорошо наблюдать кроваво– красные закаты, слушать скрип старых кленов. А какое разнотравье здесь бывает летом! Купава, дрема, пастушья сумка, чабрец, подмаренник, медуница – названия, которые давно стали достоянием книг по траволечению. В городе же их днем с огнем не сыщешь!

Дача всегда была моим прибежищем, личной и скрытой от всех глаз резиденцией. И в хорошие, и в плохие времена я черпаю здесь энергию и силу. Это так здорово, когда ты можешь спуститься на три ступеньки и оказаться на земле. А земля, трава, деревья, даже фрагменты развалин старого барского дома передают тебе столько своей энергии! За все время существования нашего поселка ни одна семья не продала своего дома, здесь никогда не было дачников, а для многих – «Копейкина дача» – единственное место проживания. Мы знаем о наших соседях все, они знают все о нас, и очень часто можно зайти по– соседски в любой дом и напроситься на чай с черникой или брусникой, которыми богат подступающий прямо к поселку лес.

В один прекрасный осенний день, который я коротала на крыльце с ноутбуком на коленях, переводя заумный немецкий текст доморощенного философа, в доме раздался телефонный звонок. Лучше бы я его не услышала! Но я бодро прошмыгнула через сени в комнату и сняла трубку. Это была моя институтская подруга Таисия. Томным голосом она осведомилась о моих делах, с тем, чтобы я в свою очередь задала аналогичный вопрос ей.

Услышав ожидаемую реплику. Тая ввела меня в полный курс дела относительно гриппа, который она подцепила, а затем, изображая Мими из последнего акта «Богемы», попросила об одолжении. Не подозревая ничего дурного, я легкомысленно согласилась помочь подруге. Как говорится, не делай добра… Короче, уже через три часа мне следовало заводить свой старый – «жигуленок» и мчаться в сторону Шереметьева-2. Там я должна обнаружить супружескую чету Адам, туристов-индивидуалов, а также водителя Витю, который будет в течение пяти дней катать нас по всему Золотому кольцу на зеленом – «мерседесе».

«Они очень милые, эти Адам, – уговаривала меня Таисия, – спокойные, любознательные. Ты совсем не устанешь. Кроме того, в программе есть экскурсии, которые местные экскурсоводы ведут на немецком языке. Ты сама-то хоть видела Золотое кольцо полностью?»

Кольца я не видела, но в настоящий момент мне хотелось сидеть на своей даче и наблюдать за тем, как клены роняют листья в пруд, что я и довела до сведения Таисии.

За моими словами последовал надсадный кашель, хрипы, стоны и жалкий голос, молящий о пощаде.

Кто перед этим устоит? Под диктовку Таисии я записала программу, все адреса, пароли, явки, захлопнула ноутбук, проверила наличие бензина в своем авто и пошла собираться. Вещей на даче у меня было немного, поэтому сборы не заняли и десяти минут.

Во двор заглянула баба Шура – соседка справа.

– Уезжаешь уже? – с сожалением спросила она и потуже затянула концы белого платка под подбородком.

– На работу вызывают, – хмуро сообщила я.

– Ох-ти, мнешеньки! – вздохнула баба Нюра, – а я собиралась к тебе вечерком зайти чайку выпить! Пирожки уже затеяла!

Я тоже вздохнула – баба Шура пекла умопомрачительные пирожки. Только у нее они получались ровными, пышными и очень вкусными, вне зависимости от того, с какой начинкой они затевались. Соседка часто приходила ко мне на чай, просила рассказать что– нибудь из «заграничной жизни» и получала упрощенный отчет о моей последней командировке. Я предлагала выпить за удачно окончившуюся поездку, баба Шура из приличия отказывалась. Затем, выпив пару маленьких стопочек водки, соседка начинала петь. Неизменная реакция «водка – песня» – возникала всегда, как заключительный аккорд наших чаепитий. Впрочем, эта реакция характерна для любых застолий, когда-либо проходящих в поселке по любому поводу. Репертуар у бабы Шуры обширный, и мы настолько привыкли к такому музыкальному сопровождению, что ни банальный магнитофон, ни тем более караоке не заменят нам нашу неизменную исполнительницу.

Горестно понаблюдав за моими сборами, баба Шура помогла мне запереть дом и закрыть ворота и клятвенно пообещала присмотреть за хозяйством.

Итак, моя поездка по Золотому кольцу началась.

Выезжая на трассу, ведущую к Шереметьеву, я в который раз удивилась своей доверчивости. Вдруг у Таисии другие планы, и она просто скинула на меня неудобную поездку. Сымитировать кашель и насморк может каждый. А может, я и не права. Затренькал мобильный телефон. С тайной мыслью, что Таисия превозмогла свой недуг и дает мне отбой, я прижала трубку к уху.

Увы! Это была Олюшка, моя буйная, энергичная приятельница, кипящая идеями, планами и историями из чужих жизней.

– Катька, ты где?! – закричала она, и радиоволны вынесли ее голос за пределы трубки, прямо в салон машины.

– Еду в аэропорт, – подчеркнуто спокойно сообщила я.

– Ты улетаешь? – с ужасом осведомилась она.

– Нет, еду встречать немцев, у нас поездка по Золотому кольцу.

– А когда вернешься?

– В пятницу вечером. Поздно.

– Фу, – облегченно выдохнула Олюшка, – у меня аж сердце зашлось.

– Не переживай ты так, мы едем на хорошем спокойном «мерседесе», дождей нигде не предвидится, дороги сухие.

Как трогательно, что Олюшка так заботится обо мне!

– Да я не о том! Дело есть.

Мобильник чуть не выскользнул у меня из руки. Когда Олюшка говорит «дело», в него должны быть втянуты все без исключения, причем не без риска для себя.

– Недавно я познакомилась с одним классным парнем, – захлебываясь, застрекотала Олюшка, – он приехал из Липецка, ему тридцать лет, у него куча дипломов, менеджер по профессии, очень умный, хорош собой, не пьет, не курит, понятие «все в дом, все в семью» развито на уровне рефлекса…

– Ну и что? Говори быстрее, я скоро выезжаю на оживленную магистраль!

– Он не женат!

– Да ну?

– Я решила познакомить его с тобой!

– У тебя с головкой все в порядке? – язвительно осведомилась я.

– Да. Ты не волнуйся, он, честное слово, хороший, – не обиделась Олюшка.

– Ты решила стать свахой?

– Короче, ты приезжаешь, а в субботу утром мы будем у тебя. Устроим смотрины.

– Кому? Мне?

– Ему. И тебе.

– Оля, нет. Даже не думай.

– А я говорю, он тебе понравится!

– Только попробуй! – Я отключила мобильник и отшвырнула его на заднее сидение.

Терпеть не могу, когда меня сватают! Да еще так нагло! Да еще за провинциала!

Два года назад коллега отца попытался (правда, очень нежно и деликатно) познакомить меня со своим племянником. Тогда все было обставлено совсем иначе: дружеский обед в кругу семьи. Приехал отцовский коллега, его молодая супруга, племянник. Принимающую сторону представляли мои родители, моя школьная подруга и я. Племянник оказался вполне симпатичным молодым человеком. Я имею в виду внешне. Он молча сидел за столом и меланхолично жевал черешню, время от времени сплевывая косточки в пепельницу. Ничего привлекательного я в нем не нашла, его дядя больше ни на чем не настаивал, и все деликатно забыли об этой истории. Год назад подруга мамы привезла к нам на чай весьма живого молодого человека, который больше обращал внимания на нашего кота Сеню, чем на меня, предполагаемую невесту. Любитель животных тоже канул в Лету. Полгода назад великовозрастный сын давних приятелей моих родителей был четко запрограммирован своей властолюбивой и деспотичной мамашей на сватовство с максимально ускоренным финалом. Володя звонил мне каждый вечер, пару раз пригласил в ресторан, с большой охотой исполнял роль шофера (в тот момент мой «жигуль» был в ремонте) и вообще всеми силами старался услужить. Приглашенный на семейный обед, Володя пришел с бутылкой шампанского и коробкой конфет.

– Полусладкое, – немного разочарованно констатировала я. (Володя знал, что я люблю полусухое.)

Пока я расставила на столе фужеры, бутылка шампанского исчезла. Оказалось, что Володя спрятал его назад в сумку. «Вы же сами сказали, что любите полусухое», – оправдывался он.

Короче, с тех пор слова «сватовство», «смотрины» вызывают во мне законный гнев, а настойчивые предложения моих подруг познакомить меня «с классным парнем» означают немедленный разрыв отношений.

Вот и Шереметьево. Я поставила машину на платную стоянку, подхватила сумку и вошла в зал прилетов. Огонек напротив рейса из Гамбурга мигал вовсю: самолет уже приземлился. Расталкивая биомассу, накопившуюся у выхода номер пять, я пробралась к самым дверям и высоко подняла над головой лист бумаги, на которой жирным черным фломастером было выведено: Adams. Первым ко мне подошел молодой человек в неизменной кожанке.

– Вы Таисия? – он мотнул головой в сторону моего плаката.

– Нет, я Катя, Таисия заболела, – прояснила я ситуацию.

– Ааа. – Он бросил в рот три подушечки «Орбит».

«Иногда лучше жевать, чем говорить», – вспомнила я рекламный слоган и сделала вывод, что в ближайшее время ничего не услышу от странного молодого человека.

И вот они появились. Их можно было узнать сразу: ее – по сиренево– серебристой аккуратной прическе, мелким чертам сухонького лица, голубому дорожному костюму и туфлям на высоком каблуке; его – по мужественным чертам лица, благородной седине, крепкой альпийской трости и клетчатому костюму. Он бережно вел ее под руку, толкая перед собой тележку с одинаковыми по цвету чемоданами. Вид у старичков был потерянный и немного трогательный, словно они заблудились в страшном лесу, как Гензель и Гретель.

– Господин и госпожа Адам? – негромко спросила я.

Их лица просияли. Они рванулись ко мне, пожимали руку, взахлеб делились впечатлениями о полете.

– Короче, – юноша в кожаной куртке за моей спиной разлепил челюсти и схватился мертвой хваткой за тележку с багажом Адамов.

– Вы куда? – возмутилась я.

– В машину. Зеленый «мерс». Сейчас припаркую у выхода. Ждите там.

Судя по телеграфной краткости ответов, это было типичное дитя эпохи слоганов.

– Так вы Витя? – догадливо крикнула я вслед удаляющейся спине.

– Ну, – он обернулся и сделал удивленные глаза.

Машина была новой, удобной, кондиционированной. Старички Адам уютно расположились на заднем сидении, тихо споря друг с другом о каком-то «Мелко». Водитель Витя оказался молчаливым, невозмутимым и совершенно неамбициозным, что выгодно отличало его от прочих водителей. Зеленый «мерседес», минуя Москву, вырвался на широкую трассу и тонко зашуршал шинами по асфальту. Супруги, видимо, пришли к консенсусу относительно «Мелко». Они немного посмущались, а потом предложили нам с Витей отведать чашечку укрепляющего чая, который, собственно, и был предметом недавних споров. Оказывается, господин Адам должен каждый день в одиннадцать часов утра и в четыре часа дня принимать этот целебный чай-настой. Мы с Витей вежливо отказались от угощения. Госпожа Адам налила из маленького походного термоса зеленоватой жидкости в подставленный господином Адамом серебряный стаканчик, и в салоне запахло фермой.

Пять дней пролетели на удивление незаметно. Погода была замечательной, старинные русские города, куда я, действительно, сама бы ни за что не выбралась, казались уснувшими в позапрошлом веке, чета супругов была неизменно приветлива, терпелива и любознательна.

Когда бы еще я узнала о том, что храм Покрова на Нерли, располагающийся всего в полутора километрах от Боголюбове, является памятником сыну Андрея Боголюбского? Князь сам выбирал место, но не учел того, что храм будет затопляться в половодье. Неизвестные зодчие поставили на фундамент белокаменный постамент, который при строительстве постепенно засыпали землей. В итоге получился искусственный холм высотой более трех метров. Чтобы создать впечатление высоты строения, зодчие возвели стены храма не абсолютно вертикальными, а чуть– чуть наклоненными внутрь в их верхней части. Так родилось ощущение невесомой легкости и изящества.

А Переславль-Залесский? Музей-усадьба «Ботик» хранит ботик «Фортуна» юного императора Петра. Здесь же находится Горицкий монастырь, основанный еще Иваном Калитой в XIV веке. Самым любопытным оказалось сообщение о том, что двойные святые ворота монастыря в разное время года и суток выглядят по– разному и что для набора кладки для ворот мастеру понадобилось десять стандартных форм кирпичей.

Последним городом в программе экскурсии значился Ярославль. Автобусная экскурсия дала общий обзор города, а краеведческий музей удивил богатством своих экспонатов. Ценные иконы четырнадцатого, даже тринадцатого века; «геометрические картины» Фалька, «Зеленый шум» молодого Грабаря…

Вела экскурсию дама, влюбленная в свое дело. Она не рассказывала о том или ином предмете, хранившемся под стеклом, она просто разговаривала с ними, абсолютно забыв, что ей в спину дышат десять разноязыких туристов. Переведя текст о богатстве местного краеведческого музея, я вздохнула с облегчением.

– А теперь, – вдруг звонко объявила экскурсовод, – участники кружка народного танца нашего городского клуба покажут вам композицию под названием «Сватовство». Пройдемте в зал для заседаний.

Оживленно переговариваясь, туристы последовали за ней.

– Сейчас молодежь местной школы покажет нам танцевальную композицию, – сообщила я своим подопечным.

– А что такое сватовство? – тихо спросил господин Адам.

– Это старинный русский обряд. Теперь он уже не существует. Когда молодой человек хотел жениться на девушке, то посылал к родителям девушки сватов… то есть посредников…

Заиграла музыка, на сцене появились девушки и юноши в очень красивых народных костюмах. Они легко двигались по сцене, садились на лавки, вставали, пели, водили хороводы, и все это время я растолковывала супругам Адам происходящее на сцене.

– Вот пришли посредники. Они говорят родителям невесты… – я замешкалась, – короче, они хотят совершить сделку.

Господин Адам с пониманием закивал головой.

– Невеста – товар, а посредники привели купца – потенциального жениха. Теперь родители невесты и сваты должны оговорить условия сделки: что дадут родители невесты, где будут жить молодожены и так далее.

– А невеста? – поинтересовалась госпожа Адам.

– Как правило, невеста не присутствует при этом разговоре. Она сидит в своей комнате и ждет решения родителей.

– А если она не хочет замуж за этого парня? – ужаснулась немецкая дама.

– Вот смотрите, как раз это сейчас и происходит на сцене.

Молодая девушка, изображавшая невесту, очень натурально падала на колени перед образами, припадала к коленям матери, молила отца и обливалась слезами.

– Какой ужас! – расчувствовалась госпожа Адам. – У нас в старину такое тоже случалось. Девушки должны были повиноваться воле родителей и выходить замуж за нелюбимых, – она с нежностью посмотрела на супруга.

– На Украине невеста могла дать понять сватам, что она не желает выходить замуж за того, кого ей сватают, – припомнила я. – Тогда она заготавливала большой арбуз и вручала его сватам. Чем больше арбуз, тем больше ее неприязнь.

Представление закончилось, супруги Адам с воодушевлением аплодировали самодеятельным артистам.

Недалеко от музея нас уже ждал Витя в зеленом «мерседесе».

– Как жаль, что все окончено! – печально проговорила госпожа Адам, садясь в машину. – Какая это была чудная поездка!

– Мы приедем еще раз в следующем году, – пообещал ей супруг.

– Ты скажи, что время прошло, а он еще не пил свой, как его, «Мелко», – за время поездки Витя изучил график приема витаминного чая и следил за его выполнением.

Наш «мерседес» взял курс на Москву. По плану в субботу намечалась обычная туристическая программа – Кремль, Оружейная палата, Третьяковская галерея. Эту часть программы брала на себя Таисия, по крайней мере, она клятвенно обещала быть к субботе как огурчик. Так что сегодня я попрощаюсь с симпатичными старичками. Жаль, я к ним как-то привыкла за эти пять дней. Но и мне пора возвращаться к своим делам. Я нащупала в сумке мобильник, включила его, и он тотчас же взорвался неистовой трелью.

– Катька, ты где? – голос Олюшки достиг даже ушей четы Адам.

– Еду в Москву.

– Очень хорошо. Ты не забыла?

– О чем?

– Завтра я приезжаю с Валерой к вам на дачу. Твои родители в курсе.

Олюшка была из породы людей, с которыми невозможно поссориться. Есть такая поговорка: «Гони их в дверь, а они в окно». Сцепив зубы, я слушала, что ей удалось все организовать, что стол и закуска будут за ее счет, что Валера влюбился в меня по фотографии и так далее. Я слушала молча, стараясь не дышать. Видимо, выражение моего лица было достаточно красноречивым, потому что Витя пару раз сочувственно посмотрел на меня.

– Все будет прекрасно! – уверяла меня счастливая Олюшка. – Мы приедем, вы познакомитесь, а там мало ли что…

– Сватовство гусара, – прошипела я.

– Ага, – радостно подтвердила Олюшка.

– Ладно, я приеду, – я снова отключилась первой.

Некоторое время в салоне автомобиля царила тишина. Черные волны злобы, электрические разряды витали вокруг меня, и все, даже Витя, старались проявить деликатность и дать мне возможность успокоиться. Я опустила окно, и холодный, свежий воздух мгновенно выдул из салона весь негатив, остудил мое пылающее лицо.

– Вы очень хотите осмотреть Кремль? – обратилась я к супругам Адам.

– А что?

– У меня есть предложение получше. Вы ночуете в гостинице «Новотель», это рядом с аэропортом. В двенадцать часов дня за вами приезжают Витя и переводчица Таисия. Вы едете не на экскурсию, а ко мне на дачу.

– На дачу! – воскликнули супруги с восторгом и недоверием.

– Я как раз подумала, что вам стоит посмотреть на древний обряд сватовства в современной интерпретации. Я думаю, что будет интересно.

– Очень интересно! – обрадовались супруги Адам. – К вам на дачу, смотреть древний обряд! А что там будет?

– Сначала посредник, вернее, посредница, представит нам кандидата в женихи. Я буду потенциальной невестой.

– Как замечательно! – воскликнула госпожа Адам.

– Потом мы будем обедать, а посредница будет нам расхваливать кандидата.

– А дальше?

– Дальше – сюрприз, – ответила я, потому что сама не имела представления, чем окончится мой экспромт.

– Мы согласны! Мы приедем! – загалдели супруги, а я взяла мобильник и стала набирать номер телефона Таисии.

Солнечный луч проник сквозь щель в ставнях, защекотал мои веки, и тогда я окончательно проснулась.

«Как хорошо!» – я потянулась и погладила шершавую поверхность стены. Любимая дача! Суббота! Выходные! Можно пойти погулять в лес, можно покататься на лодке… Стоп! Сегодня приедет эта бесцеремонная Олюшка со своим протеже! А я еще позвала Адамов! И что из этого всего получится? Настроение стало резко падать, и за завтраком я не радовала родителей безмятежностью проснувшегося в выходные человека.

Мама откашлялась:

– Ты в курсе, что у тебя сегодня гости?

– Угу, – мрачно подтвердила я.

– Оля приедет с каким-то интересным молодым человеком. Она была здесь вчера утром, привезла водки, шампанского, икры и попросила запечь бараний бок.

– Ого! У молодого человека неплохой аппетит! – я потянулась за печеньем.

– И на здоровье! – папа оторвался от баночки йогурта. – Катя, согласись, что тебе пора познакомиться с приличным молодым человеком!

– Зачем?

– Хотя бы затем, чтобы можно было куда-нибудь выйти.

– Молодые люди напрокат у меня имеются, – разговор уже начинал меня злить. – Не затевайте, пожалуйста, историю со сватовством опять! Вспомните тех троих красавцев, которых вы пытались мне подсунуть!

– Как ты можешь такое говорить? – ужаснулась мама.

– Я забыла предупредить, что у нас будут еще гости. Немецкая пара, которую я сопровождала, и Таисия.

– Зачем? – папа беспомощно посмотрел на маму.

– Иностранцев в дом, когда у нас такой беспорядок! – она с отчаянием посмотрела на папу.

– Приглашение отменить нельзя, так что стол накрываем на… – я произвела в уме расчет, – …восемь персон. Господин и госпожа Адам прибудут к двенадцати.

– У тебя всегда все как у ненормальных людей, – вздохнула мама. – И что из тебя получится?

Подготовка праздничного стола, судорожные попытки улучшить наш милый дачный интерьер, возня с бараньим боком пролетели так быстро, что я едва успела принять душ и облачиться в скромное платье, как положено потенциальной невесте на смотринах. За воротами визгливо просигналила «ауди» Олюшки, а через пару минут во двор входили она сама и главный герой дня, Валера. Он спокойно, без нервозности и стеснения, поздоровался со мной, преподнес букет мясистых черно– бордовых георгинов маме и бутылку армянского коньяка папе.

– У вас здесь очень красиво, – он обвел глазами дом, лужайку, сад, беседку в саду, пруд и даже опушку леса. – Места грибные? – это он обратился к папе.

– А воду на колонке берете или свой водопровод есть? – вопрос к маме.

Олюшка стояла рядом с ним и чувствовала себя польщенным автором шедевра, выставленного на всеобщее обозрение.

– Катя, сколько бензина пожирает ваш «железный конь», чтобы добраться сюда, прямо от двери до двери? – Валера впервые обратился ко мне.

Я внимательно рассмотрела его – простое широкоскулое лицо, карие глаза. светлые, белесого оттенка волосы и абсолютно лишенная всякого благородства линия губ.

– Как придется, – отрезала я и пошла в дом.

В начале первого у наших ворот посигналил зеленый «мерседес». Старый, добрый знакомый! У меня потеплело на душе. С раскинутыми для объятий руками ко мне приближалась госпожа Адам, а за ней с приятными улыбками на лицах следовали господин Адам и Таисия, живая, здоровая и даже цветущая.

Церемония знакомства с родителями, представление главных действующих лиц – Олюшки и Валеры, сложные переговоры с водителем Витей, чтобы он остался – все позади; вот мы уже сидим за столом, накрытым торжественно и по всем правилам этикета.

Первой поднялась Олюшка. С бокалом шампанского в руке она предложила простой тост «За мир в этом доме», который все безоговорочно поддержали. Но это была только прелюдия. Следующие тосты неминуемо приближали нас к теме родового гнезда, семейных традиций и прочей подобной ерунды. Сам объект нашего пристального внимания с удовольствием поддерживал каждый тост, наполнял свою тарелку деликатесами и терпеливо двигал челюстями. Настал кульминационный момент: после тоста мамы о друзьях и нерушимости дружеских уз из-за стола поднялись двое – Олюшка и Валера.

– Я хочу представить всем нашу надежду, моего юного друга, прекрасного человека с доброй душой и чистым сердцем. Он родился в провинциальном городке, а как известно, провинция всегда давала миру великих людей. Валера скромен, поэтому он не может говорить о себе. После окончания школы Валера поступил в университет… – Олюшка говорила вдохновенно и ни разу не сбилась в хронологии. Кажется, у всех возникло ощущение, что мы присутствуем на предвыборной презентации очередного кандидата в депутаты. Таисия тем временем тихо шелестела что-то свое «моим» немецким старичкам, а они кивали и время от времени что-то переспрашивали. Видимо, первая часть представления не вызывала у них протеста или недоумения.

В это время в сенях что-то загремело, мама вскочила и тотчас же опустилась на стул. В комнату с блюдом, накрытым белым полотенцем, входила баба Шура.

– Я слышу, у вас люди, – объяснила она свое появление, – вот и решила принести к столу свеженьких. – Жестом фокусника она взмахнула полотенцем, и все ахнули: ровные, румяные, ароматные пирожки так и просились в рот.

– А чего это вы там железку на дороге поставили, а? – продолжила своп монолог баба Шура. – Я чуть с блюдоп не приложилась. Ну ладно, кушайте на здоровье, я пошла.

– Куда же ты, баба Шура, – засуетилась мама, – садись с нами, вот сидят немецкие гости, познакомься.

Баба Шура неловко пожала руки чете Адам и села на спешно подставленную к столу табуретку прямо напротив них.

– Из самой Германии? – громко спросила она, словно повышение тона голоса могло помочь немцам догадаться о смысле вопроса.

Супруги Адам с охотой удовлетворили любопытство бабы Шуры, описывая красоты русских городов, попутно делая искренние комплименты соседкиной стряпне.

– Ну что же, – баба Шура подняла рюмку, – надо бы выпить за встречу, за дружбу народов, так?

Никто не возражал, тем более что пирожки оказались чудесной закуской. Разговор за столом разделился: на одном конце Олюшка призывала меня и маму вглядеться получше в потенциального члена семьи; на другом отец и шофер Витя вели неспешный разговор о рыбалке, а в середине баба Шура громогласно освещала историю «Копейкиной дачи». А так как три положенные рюмочки были пропущены, баба Шура, остановив себя саму на полуслове, затянула: «Когда б имел златые горы и реки, полные вина». За столом воцарилось молчание: немецкие гости с почтением слушали соло бабы Шуры, папа и мама обменялись понимающими взглядами, Таисия с облегчением перевела дух и в момент слопала два пирожка, Витя подпер щеку рукой и полузакрыл глаза, а Олюшка и Валера искали походящий предлог, чтобы вернуться к основной теме застолья. Но они плохо знали бабу Шуру. Закончив одну песню, она тотчас же начинала другую, и репертуар ее касался то Стеньки Разина, то темно– вишневой шали, то кудрявой рябины.

– Нет, нет, нет! – темперамент Олюшки дал о себе знать. – Хватит фольклора, давайте выйдем во двор, потанцуем. Кто хочет танцевать? Я привезла магнитофон!

Нехотя, повинуясь ее бешеному напору, все вышли во двор и сбились в одну кучу.

– Сейчас будет дискотека, – объявила Олюшка, стоя на крыльце. – Медленный танец!

Картина получилась замечательная: под лирическую песню в исполнении Алсу папа бережно держал за руки госпожу Адам; господин Адам, в свою очередь, галантно вел в танце маму; Таисия топталась с Витей где-то у калитки, а я была вынуждена держаться за плечи Валеры.

– Вы где сейчас работаете? – спросила я, чтобы чем-то заполнить паузу.

– На фирме, продаем бытовую технику.

– А где живете?

– Снимаю квартиру на Красносельской.

Мои вопросы исчерпались, зато Валера подробно сообщил мне о том, как он поступал в аспирантуру МГУ, какие у него планы на будущее и что из всех возможных кандидаток, которые ему предлагались, он выбрал меня.

– Мне полагается чувствовать себя польщенной? – раздраженно осведомилась я.

– Поймите сами. Катя, мы взрослые, серьезные люди, – он увещевал меня, как ребенка. – Вам тридцать, мне тридцать три, мы вышли из подросткового возраста, когда так важна «любовь-морковь». И вам, и мне уже несолидно ходить в холостяках, говоря на западный манер, «соло». Семья – это тыл, это дом, это возможность создать свой круг, найти свое место в жизни. Вы привлекательная, интеллигентная, у вас хорошая работа, языки знаете. Какая у вас дача – загляденье. Машина, квартира в Москве…

– Подходящая невеста, правда? – зло спросила я и остановилась.

– Ну, не глупите. Катя, давайте обсудим все в другой раз и в другом месте.

Я замотала головой: – Нет, нет, нет!

– Катя, – окликнул он меня, – подождите!

И в этот момент баба Шура, обиженная чудовищным непочтением к своим музыкальным данным, приняв для храбрости, видимо, еще пару стопочек, решительно вышла на крыльцо.

– Да выруби ты эту бандуру, – грозно скомандовала она Олюшке, и та почему-то послушалась.

– Раззи такую музыку надо здесь слушать? – баба Шура уперла руки в округлые бока. – Раззи у нас здесь Новый год?

– У нас здесь смотрины! – гордо объявила Олюшка. – Валера жених, а Катя невеста!

– Ага, – баба Шура попыталась переосмыслить ситуацию, – ты говоришь, жених кто?

– Вот он!

– А Катюшу ему в невесты прочат?

– Да. А вы тут со своими песнями, – неприязненно отмахнулась Олюшка и сошла с крыльца.

«Если б раньше я знала», – заголосила во всю мощь баба Шура и, притоптывая, вышла на середину двора.

«Что так замужем плохо», – подхватила я.

Наш неожиданный дуэт поддержали шофер Витя и Таисия. Супруги Адам, взявшись за руки, неподвижно стояли под старой яблоней, а мама с папой, усевшись на крыльцо, покорно ожидали развязки. Когда грустная песня закончилась, Валера взял за руку Олюшку и повел к нам, но баба Шура вцепилась в мою руку и в руку Вити и, еще сильнее притоптывая ногами, заголосила: «Бояре, а мы к вам пришли! Дорогие, а мы к вам пришли». Так мы и допели песню, наскакивая стенкой на Валеру и Олюшку, а те вынужденно отступали все дальше и дальше к калитке. Под конец песни баба Шура выдала фразу совсем не в рифму: мягко говоря, непечатный деревенский фольклор. Суть фразы сводилась к тому, что непрошеных свах и нищих женихов наша честная компания по-хорошему просит уйти со двора. Пока Олюшка собиралась с силами для ответного удара, я шмыгнула в дом и выскочила с огромным арбузом, привезенным сегодня Таисией из Москвы. Арбуз я торжественно вручила Валере. Краснота медленно заливала шею и щеки Олюшки, она рванула калитку и бросилась к своей машине.

– Браво, браво! – зааплодировали супруги Адам, увидев однозначный конец представления.

Валера машинально взял арбуз и крепко прижал к животу.

– Ты едешь или будешь так стоять? – уже из окна машины закричала взбешенная Олюшка.

Валера, не выпуская арбуза из рук, медленно направился к машине.

– Смотри, не разродись по дороге! – напутствовала его баба Шура, и весь наш двор качнуло от хохота. Мама с папой хлопали руками по коленям и вытирали слезы с глаз; Витя подвывал, топая ногой; Таисия заливалась звонким смехом; супруги Адам, глядя на такое веселье, громко хихикали, а баба Шура победоносно стояла в центре двора, крепко упираясь руками в бока.

В сумерки супруги Адам собрались в гостиницу: завтра утром они улетали домой. Шофер Витя многозначительно пожал мне руку и сел в свой зеленый «мерседес», госпожа Адам расцеловала меня в обе щеки, господин Адам дружески потрепал по затылку, а Таисия бережно прижимала к груди сверток с пирожками, собранный бабой Шурой на скорую руку.

– Только в России можно увидеть такое, – с чувством промолвил господин Адам из открытого окна машины, напоследок обводя глазами маленький кусочек «Копейкиной дачи». – Это такая страна…

Тайное имя

«Чем была бы наша жизнь, если бы мы остались совсем одни? Если бы в горький час нас не поддерживали верные друзья? Какой была бы душа, не познавшая любви? Именно любовь – источник огромного счастья и вдохновения. Какими бы мы были, если бы не наши единомышленники – коллеги, ученики? Кто смог бы разделить с нами наши убеждения, укрепить наш дух, заставить поверить в себя? Вам – нашим самым дорогим и любимым «посвящается этот номер журнала». Вздохнув, я перечитала написанное, поправила одну запятую и закрыла файл с версткой. Сейчас он отправится на корректуру, а потом пройдет своим назначенным путем через много рук и инстанций, пока не станет глянцевой страницей всенародно любимого еженедельника «Анна».

Мои самые любимые вечера – когда редакция пустеет, а в огромных окнах красуется пунцовый закат, который реет алым парусом на шпиле Останкинской башни. В комнате тихо, слышится перестук клавиш компьютеров в соседних редакциях да звон монет от ближайшего кофейного автомата. Я люблю это время, когда после суматошного дня можно перевести дух и просто подумать. А подумать есть о чем: о событиях прошедшего дня, о моих коллегах, о личных планах… Еще – это время, когда на мой мобильный телефон прорываются звонки от друзей и можно говорить с ними долго, всласть, потому что рабочий день окончен и никуда не надо торопиться.

Днем на редакционной летучке редактор Полина выступила с сенсационной новостью – известная ясновидящая Дарьяла готова дать эксклюзивное интервью для нашего журнала.

– Только ты сможешь взять это интервью, я так старалась! – умоляла Полина. – Дарьяла дает интервью крайне редко, но просит, чтобы приехала ты.

– Именно я, так и сказала? – я прищурила глаз.

– Она сказала – главный редактор журнала «Анна».

– Ну что же, договорись о встрече, – ответила я и перешла к другим, более важным и насущным делам редакции, отметив про себя, что вечером обязательно поговорю об этом с Маринкой, которая была неисчерпаемым источником информации обо всех звездах и их закулисной жизни.

Итак, я набрала номер моей закадычной подруги, с которой мы вместе «идем по жизни» с седьмого класса школы.

– Слушай, я завтра иду к Дарьяле, знаешь такую? – я без предисловий выгрузила ей новость.

– Обалдеть, та самая Дарьяла! Про нее такое рассказывают… Вот бы мне сходить…

Подруга, конечно, пришла в восторг. Она обожает мои истории о всяких интересных персонажах, с которыми я общаюсь благодаря журналистской работе. Сама Маринка следит за светской хроникой с дотошностью сыщика. Благодаря этому моя подружка помнила, кому из знаменитых людей оказывала волшебные услуги эта самая Дарьяла, у кого что сбылось и кто какие комментарии по этому поводу давал прессе. Я только успевала делать пометки.

– Маринка, с твоей памятью никакого Интернета не надо, – благодарно заявила я ей после получаса болтовни.

– Ну хоть спроси у нее что-нибудь личное… Или приворот закажи. На Женечку своего, – бросила подруга на прощание.

Ох, Марина. Умеет же ткнуть в больное место.

Я передернула плечами. Нет уж, Женечка пусть идет в архив вместе со своей стильной черной трубкой, пристрастием к верховой езде и тонкой душевной организацией. Я вложила в этот «проект личной жизни» кучу любви, нервов и сил. У нас было все. Но… почти. Мы почти поженились, но никак не могли договориться о дате свадьбы. Мы почти съехались вместе, мешал только нескончаемый ремонт у Жени в квартире.

Мне удалось вырваться за границы этого заколдованного круга, в котором мы жили шесть лет. О, как жарко мы спорили, как нежно целовались. Окружающие не воспринимали нас как пару, мои подруги считали Женю недостойным меня, его друзья… Его друзья вообще представляли собой единый сплоченный круг холостяков-бизнесменов. Женщин там не существовало. Но нас это не напрягало, мы были вместе, нам было хорошо друг с другом. Мы любили бродить по весеннему Александровскому саду или брать билеты на самый последний сеанс в кинотеатр «Ударник», после чего просто необходимо было прогуляться по мосту через Москву-реку, ведущему к храму Христа Спасителя. На мосту в это время можно было встретить только влюбленные парочки и растерянных или, наоборот, слишком экзальтированных иностранцев. Мы могли всю ночь напролет гулять по ночной Москве. Могли сидеть в маленьком кафе, завтракать молча, глядя в глаза друг другу.

Каждый знал привычки другого наизусть. Женя приносил мне диски с фильмами японских и китайских режиссеров, готовил по выходным обожаемые мной блинчики с повидлом, а я заказывала для него классиков русской сцены на «Озоне». Идиллия, право. Попутно он не вылезал из утонченных депрессий и поисков себя. Я устраивала тихие сцены, пыталась пробиться к его разуму, но все чаще молча уходила из его квартиры и ехала домой.

Мы расстались три недели назад, и впервые – навсегда. И я еще не избавилась от привычки обращаться к нему мысленно, в моей памяти пока жил насмешливый темно-вишневый взгляд… А Женя после ритуальной попытки «вернуться к былому счастью» делал вид, что «утешается» – как доложила Маринка – с дамой-искусствоведом. На душе у меня саднило, когда я случайно натыкалась на цифры, совпадающие с его номером телефона. На дружеские подколки я тоже реагировала неадекватно.

Маринка, конечно, исподтишка заглядывалась на Женю, вечно окутанного романтическим туманом сплина и хорошего голландского табака. И посмеивалась сама над собой: мол, куда нам, обычным менеджерам из оптового отдела… Когда мы с Женькой расстались, она честно потратила целый субботний день, отпаивая меня чаем с лимоном, вытирая мне слезы и впитывая, как морской песок, историю нашего расставания. Именно она готовила потом мои любимые блинчики, пичкала всякими пирожными и сластями, радуясь от всей души моему проснувшемуся аппетиту и округлившейся физиономии.

Что ж, дружеская шпилька насчет приворота еще раз вернула меня к реальности. Женя – это исписанный листок моей жизни, не черновик, но уже ненужная вещь, и мне не надо к нему возвращаться, ни с магической помощью, ни просто так…

…Необычный аромат, кажется, сандала и еще чего-то экзотического витал даже у подъезда, где жила Дарьяла. Этот аромат безошибочно привел меня к нужной двери, и я не успела еще нажать на звонок, как хозяйка щелкнула замком.

Выглядела Дарьяла, как ей и положено – экзотично. Гладко зачесанные назад длинные волосы насыщенного черного цвета, тяжелый пучок на затылке. На пальцах – массивные серебряные кольца с символикой. На меня глянули внимательные, густо подведенные глаза. Чуть разомкнулись в усмешке узкие губы. «Проходите», – неожиданно красивым низким контральто Дарьяла пригласила меня в квартиру.

Вскоре меня устроили в кресле у стола, покрытого зеленым сукном. На столе лежали известные и неизвестные мне каменные и деревянные египетские амулеты. Прямо передо мной оказались два больших жука-скарабея.

Интервью явно удалось: ясновидящая говорила связно и образно, была откровенна и легко следовала за моими вопросами.

– А теперь давай поговорим о тебе, – сказала она, когда я убрала диктофон в сумку. – Ты подарила мне полтора часа своей жизни, так давай теперь я сделаю тебе подарок. Хочешь, заглянем в твою судьбу?

Конечно же я хотела. «И я познаю мудрость и печаль, свой тайный смысл доверят мне предметы», – процитировала я Ахмадулину, чтобы скрыть замешательство. Все же было немного страшновато.

По просьбе Дарьялы я положила руки на скарабеев. Передо мной закачался фестский диск, используемый в качестве маятника, и, странное дело, глядя на него, я почувствовала, что уплываю куда– то. В воздухе остро запахло неведомыми странами и нездешними цветами.

– Сердце твое сейчас болит, впереди у тебя новая боль и радость, которая вырастет, когда ты научишься смеяться, а не плакать… – словно через завесу, донесся до меня женский голос. – Ты хочешь новой любви, и она придет… Я попробую узнать его имя.

Я открыла глаза: маятник принялся выписывать сложные траектории над табличкой с буквами. Ясновидящая подняла бровь, потом некоторое время смотрела куда-то в пространство.

– Скрыто имя, – задумчиво промолвила Дарьяла. – Но первую букву я знаю. «Д». Точно, с двумя палочками внизу. Думай!

Я начала вспоминать. Дизайнер Димка – ну, вряд ли. У него недавно дочка родилась, да и не обращал он на меня никогда внимания. Дмитрий Орлов, музыкант, у которого на днях интервью брала? Маятник уверенно закачался из стороны в сторону: тоже «нет».

Митенька из дружественной редакции? А может, Дмитрий Митрофанович, наш издатель? Я покраснела: ох, служебный роман – это было бы ужасно. Маятник равнодушно показал очередное «нет» и безучастно качался, пока я перечисляла всех Дмитриев, за которыми оказались замужем мои однокашницы и подруги. Не согласился даже на юного и знаменитого Диму Билана, которого я вспомнила просто от отчаяния.

Дарьяла покивала головой:

– Видимо, тебе предстоит узнать тайну самой. И произойдет это очень скоро.

Я шла домой, вдыхая остатки благовонного дыма, который запутался в моих волосах и одежде.

И снова думала о Евгении, о том, как трудно строить отношения, и о том, что я совсем не готова снова переживать сердечную боль. Интересно, что же за человек прячется за неуловимой буквой?..

Дома меня ждала теплая тишина, полная покоя и одиночества. Хорошо, можно все обдумать как следует. Но не успела я нажать на клавишу чайника, как запиликал телефон. Маринка! Вот неугомонная душа…

– Ну как? Ну что? Что она тебе сказала?

– Да, в общем-то, ничего особенного… Маятником меня чуть не укачало, веришь! – почему-то сказанное Дарьялой я не могла повторить даже лучшей подруге.

– Эх, меня бы взяла с собой, что ли, – посетовала подруга и перескочила на другую тему. – А мой Витька опять хочет машину менять… Теперь увлекся внедорожниками. Говорит, на рыбалку буду ездить… – Марина успокаивающе зажурчала про Витьку, которого я знаю сто лет в обед – они поженились еще на третьем курсе, и я была свидетельницей. Про двух детишек, про какие-то их школьные дела, бесконечно далекие от меня… Я слушала и не слушала, пока Маринка не попросила:

– Ну, расскажи еще что-нибудь интересненькое… Надоело мне все, Ирка. Каждый день одно и то же. Сплошной «день сурка». На работе тоска зеленая, одни бумажки с бухгалтерскими данными… Хоть тебя послушаю! Что там было в пресс-туре для «избранных» журналистов на Крите?

И мы болтали, как тысячу раз до этого. Я рассказывала, с кем встречалась, какая тема номера у нас планируется, а Маришка восхищалась и вздыхала. Так было, сколько себя помню: еще в школе я пересказывала ей события со слетов и конкурсов, а она, тяжеловатая на подъем, восторгалась, подбадривала меня и с удовольствием слушала, как будто отсвет моей бурной жизни падал и на нее.

Мое рабочее утро началось с появления бодрой усатой Анны Николаевны из отдела писем. Она всегда приходит в десять и приносит редакционную почту. На моем столе образовалась стопка из пяти конвертов, адресованных мне лично. Редакторы за день получают писем раз в десять больше. Я допила кофе, как всегда божественно сваренный нашей «кофейной феей», и принялась за конверты. Наверняка что-нибудь от читателей и, как обычно, приглашения на мероприятия – выставки, пресс-конференции, презентации…

Поскольку в редакции стало страшно шумно – редакторы громогласно обсуждали только что принятое по телефону интервью скандально известной певицы, – я устроилась читать письма на диванчике в холле.

Какая-то юная барышня пишет, что обожает журнал «Анна» и хочет тоже стать журналисткой. Просит совета, куда поступать. Надо будет ответить и ободрить. В ее возрасте я бы отчаянно обрадовалась, если бы получила письмо из редакции. Хотя, конечно, не в наших правилах вступать в переписку с читателями…

Так, дальше пара приглашений, как я и думала.

А это что такое? Узкий синий конверт без штемпелей. Написано – Ирине Тумановой. Почерк крупный и строгий. Интересно.

Не удержалась и сунула в конверт нос. Пахло хорошим мужским одеколоном, горьковато и чуть тревожно. Кажется, «Кензо».

Вытащила листок.

«Дорогая Ирина! Я восхищен вашим безупречно ясным взглядом, вашей летящей походкой и такой мягкой улыбкой. Я не люблю дамские журналы, но ваш читаю – чтобы сохранить иллюзию беседы с вами, тем более, что в каждом выпуске в колонке «От редакции» я могу видеть ваше прекрасное фото… И тогда я понимаю: больше всего на свете я хотел бы оказаться с вами наедине, чтобы рассказать все, что чувствую, что думаю, прочитать вам свои любимые строки из Цветаевой и Есенина..»

Все, дальше можно не читать. Восторженный воздыхатель, причем тайный. Подписи нет, конечно. Я пожала плечами. Такие письма не редкость. А вот то, что конверт пришел не по почте, кое-то означает… Каким образом он попал в отдел корреспонденции? Морщась, я отправила синие листки вслед за приглашениями в ближайшую корзину для бумаг.

Через полчаса меня вряд ли можно было назвать обладательницей «безупречно ясного взгляда»: я расшифровывала интервью Дарьялы с диктофона, не доверив эту работу никому.

Потом, после безуспешных попыток нашего продюсера, пыталась договориться о встрече с юной, но уже неуловимой звездой эстрады для съемок моды в нашем журнале. Иногда чувствуешь себя частным детективом, а не журналистом – попробовали бы вы добыть прямой личный телефон певицы, если оба ее директора, а также агент и секретарь не выдают ее контактов ни за какие коврижки. Но я все-таки профи, и поэтому, благодаря имени журнала и обещанию сделать большую фотосессию, звездочку я отыскала и даже назначила время и для съемок, и для интервью.

Давно погасли всполохи закатного вечера в огромных окнах редакции, когда я наконец выключила компьютер и подхватила коробку, перевязанную алым атласным бантом. Пришло время веселья: у Ксюши из редакции журнала «Наши дети» день рождения, так что трудоголики пусть ждут появления луны, а я мчусь в кафе!

В уютном зале было полно знакомых лиц. Я слегка опоздала, все уже успели выпить чуточку вина и развеселиться.

А вот и Гарик из ежедневной газеты «Свежие новости». Уже крадется ко мне с лицом заговорщика. С Гарькой мы познакомились на пресс-конференции чопорной английской леди, пожелавшей стать благодетельницей одного из российских детских домов. Тогда мы оба опоздали и с разбегу столкнулись у входа в конференц-зал. Из моей сумочки высыпалось все, что только было в ней: от помады до запасных авторучек. От такой неожиданной заминки Гарик выдал резкую тираду, но педантично все собрал, протянул визитку и, уже никуда не торопясь, предложил выпить кофе в баре. Бар был закрыт, мы пробрались в VIP-зону. Там нас напоили прекрасным кофе, а потом к нам неожиданно присоединилась та самая чопорная английская леди. Оказалось, что она совсем не «сушеная акула», а очень застенчивая молодая женщина, которой посчастливилось выйти замуж за лорда и которая маялась в этом богатом замужестве, желая сотворить доброе дело. Или, уж совсем по барону Мюнхгаузену, «совершить подвиг». У нас с Гариком получилось два классных эксклюзива, после чего мы стали приятелями. И всегда рады видеть друг друга, как сегодня.

Гарик устроился рядом и принялся рассказывать невероятно смешные истории из своей богатой на курьезы корреспондентской жизни.

– Слушай, а я вчера ходила к ясновидящей Дарьяле, брала интервью.

Гарик, как ни странно, отнесся к сообщению серьезно. Он припомнил участие Дарьялы в известных телепередачах, ее меткие язвительные высказывания в адрес некоего пафосного ученого, полностью отрицавшего существование параллельного мира, а также выдал секрет: его сестра однажды посетила ясновидящую и осталась довольна.

Улизнув с вечеринки пораньше, я приняла предложение Гарика подбросить меня домой. Гарик острил без конца, изображая в лицах то самое ток– шоу, на котором Дарьяла «припечатала» ученого. Всхлипывая от смеха, мы пытались вспомнить, как звали того деятеля науки: «Дормидонт… Нет, Диомид!»

Вдруг Гарька посмотрел на часы и сделал страшные глаза.

– Все, дорогая, я тебя здесь высажу, ладно? До подъезда сама доберешься! Счастлив был видеть! У меня встреча. С диггерами. Эксклюзив! Уже через двадцать минут. Я полетел! – И он умчался в ночь.

В подъезд дома я входила в прекрасном настроении. Сама не знаю, зачем подошла к почтовому ящику (чего обычно в вечернее время не делаю). Так, счет за квартиру, рекламные листовки… Следом выпал… синий конверт.

«…такая сильная, и такая нежная. Тебя не удержать в руках, как синюю птицу, но с тобой можно обнять все небо. Моя персональная недостижимая мечта, мое чудное видение, моя Мадонна. Я подражаю классику, но лучше него никто не может представить образ моей любви, чтобы ты поверила мне». Я снова сунула нос в конверт. Определенно, у него хороший вкус – мне нравится этот запах. Тут мой взгляд упал на строку «Отправитель». Там стояла всего лишь одна буква – печатная «Д» П!

Еще долго я не могла уснуть. Неужели визит к Дарьяле так повлиял на меня?

Следующее утро прошло в хлопотах. Я провела его в компании с визажистами и стилистами в нашей фотостудии, у любимого фотографа Андрея. Для «Анны» снимался Дарко Стрельцов, театральная звезда трех последних сезонов, обладатель серьезной театральной премии за роли Эраста в «Бедной Лизе» и Флегматика в пьесе-модерн в прошлом году. Высокий, светлые волосы, высокие скулы, синие глаза. Удивительно: отец его из Сербии, белградский артист Милорад Ченгич, мама русская, а сам он – стопроцентное воплощение скандинавского типа. Ему бы на шхуне фотосессию сделать, в ореоле из соленых брызг…

После съемок строгий продюсер Стрельцова выделил нам час для интервью. Актер легко общался, прекрасно реагировал на шутки, успел поделиться впечатлениями от прочитанной книги философа Ильина… На прощание он вдруг сказал:

– Ирина, у меня возникло необъяснимое желание пригласить вас на спектакль. Давайте сделаем вид, что это только затем, чтобы вы лучше описали в интервью мою невероятно притягательную личность?

Я рассмеялась и согласилась прийти.

– Только не убегайте после спектакля, – попросил он. – Подождите у главного входа, а то у служебного поклонницы будут клубиться. А у главного, как правило, никого не бывает…

Вечером я подходила к почтовому ящику со смешанными чувствами. С одной стороны, мне очень нравилась интрига. С другой – пора бы уже разгадать эту историю…

Разумеется, синий конверт снова ждал меня. И в нем было ужасно трепетное письмо. Еще немножко, и я действительно поверю, что этот мистер Икс в меня влюблен… Хотя, почему «Икс». В конце письма стояло крупное «Д». Дарьяла бы наверняка загадочно улыбнулась…

Моя жизнь богата на перемены. Всего несколько дней назад я думала, что еще долго буду проводить вечера в уютном, надежном одиночестве, выбираясь на светские мероприятия только по заданию редакции. А сегодня уже лихорадочно раздумываю, что надеть на спектакль Стрельцова. В одном я была уверена: из всех украшений я выберу золотой фестский диск, привезенный с Крита.

Давали Шекспира, новую постановку «Укрощения строптивой». Все-таки бывают же вечные произведения, которые никогда не наскучат. Труппа в ярких вязаных нарядах танцевала, пела и увлеченно распутывала интригу. Дарко в роли Петруччио был, что называется, в ударе. Я с удовольствием кричала «браво», и, кажется, пару раз Дарко бросил взгляд в сторону моей ложи, хотя вряд ли. В финале, когда труппа выходила на поклон, капельдинер поднесла артисту мой букет из черно-бордовых роз. Мое сердце забилось. Дарко принял букет, вытащил мою визитку, бросил на нее взгляд и… с поклоном передал розы партнерше. Визитку легко смял в ладони. Я разозлилась и тотчас же настрочила ему гневную эсэмэску.

После спектакля я решила не ждать Стрельцова, а отправилась к ближайшей станции метро, чтобы поскорее скрыться в городской подземке.

– Ты сегодня совсем другая. На работе – собранная, сильная, внимательная, как следопыт. А тут вдруг такая взрывоопасная, с пылающими щеками, впору народ на баррикады вести! Ира, что с тобой? – Дарко едва нагнал меня у входа в метро.

– Ты хотя бы разорвал мою визитку или так, швырнул куда попало? – вырвалось у меня.

– А, ты об этом! – рассмеялся он. – Ну, не обижайся. Просто у Кати, у актрисы, вернее, у ее сестры, родилась дочка. Вот я и решил поздравить Катюшу.

– Моим букетом, – мрачно констатировала я.

– Ты всегда такая зануда? – поинтересовался Стрельцов, и его синие глаза вспыхнули. – Я же даже душ не успел принять, выскочил за тобой. Чувствовал, что ты не станешь меня ждать…

– И что теперь? – плохое настроение потихоньку отступало. – Таким и пойдешь?

– Если подождешь десять минут, вернусь чистым, как младенец, – рассмеялся он.

– Иди, – я махнула рукой, – я подожду на скамейке у фонтана, мне еще пару звонков надо сделать.

– Ты ангел, – он закатил глаза и умчался.

Вскоре мы сидели в кафе в переулке и болтали. После спектакля, объяснил Дарко, у него всегда зверский аппетит. Я же просто за компанию заказала зеленый чай и десерт. Разговор, начавшийся с веселой пикировки, стал тише и откровеннее.

Я рассказала о том, как хочу снова увидеть море и забыть о ежедневных проблемах, наваливающихся на меня, как только я переступаю порог редакции. Хочу выспаться по-настоящему. Хочу поваляться на поле с ромашками. Хочу сделать ремонт в кухне, чтобы было стильно и со вкусом. Хочу в Париж, бездумно просидеть полдня на скамейке в Люксембургском саду, а потом отправиться в кафе «Анжелина» на рю де Риволи попить горячего шоколада.

– А ты где чувствуешь себя самим собой, Дарко? – спросила я его.

– Не для статьи?

– Не для статьи, – улыбнулась я.

– Мне просто необходимо выбрасывать адреналин, особенно после спектакля. Хожу в клубы, тусуюсь с друзьями. Обожаю дискотеки. Люблю дачу, посидеть с друзьями в парилке. Люблю, когда обо мне пишут в прессе, тщеславие проклятое. Люблю сладкое. Женщин люблю, наконец! – Он весело расхохотался и принялся рассказывать о своих романах. «Нас всюду окружают девушки. Трудно удержаться от флирта, от легких, мимолетных увлечений», – и он обаятельно улыбнулся.

Я ехала домой и думала о том, что артисты – дети. Иногда злые дети. Но люди интересные, нестандартные, особенные. Все – болезненно тщеславные, эгоистичные, думающие о себе в первую очередь. А Дарко? – спросила я себя. Хотя какое мне дело? И я больше чем уверена, что сейчас в подъезде его дома несколько сумасшедших поклонниц ждут кумира … Он тоже ждет встречи с ними: он обожает их восторженные стоны, влюбленные взгляды. Наверное, носит с собой специальную ручку для автографов. От такого наркотика, как слава, нелегко отказаться.

Несколько романов и лет назад я бы тоже влюбилась в него. Но в мои тридцать с лишним наперед известны все сценарии. И сердце уже знает: не стоит доверять счастливым финалам и обаятельным лицедеям.

И почему я так была в этом уверена?

Утром в офисном коридоре я наткнулась на системного администратора Данилу, который шествовал с охапкой проводов и компьютерных мышей. Он весело поздоровался со мной, а когда я отпустила комплимент по поводу его живописной копны каштановых волос, вдруг смутился. Что-то наш гениальный системный администратор краснеет, как студент. Похоже, этот ангел-хранитель компьютеров всей редакции не совсем ровно ко мне дышит… Но долго думать об этом мне было некогда.

– Как вчерашний спектакль? – поинтересовалась Машенька, редактор отдела культуры.

– О, такой свежий взгляд на Шекспира. Мне понравилось. Я брошу пару фраз для нашей рубрики «Афиша», – ответила я, – а ты развернешь, ладно?

– Ира, тут как раз звонили из театра, где Стрельцов играет. Они хотели уточнить насчет публикации… – сообщила ассистент редакции.

– Не Стрельцов?

– Нет, дама какая-то пожилая… Катарина Матвеевна. Сказала, что будет звонить тебе на мобильный.

Я выудила из сумочки телефон. Так и есть: пропущенная эсэмэска от Дарко:

«С хорошим днем! Целую!»

Вдруг я почувствовала, что мои щеки розовеют.

– Это по поводу «Афиши»… – неизвестно зачем доложила я стоящему рядом фоторедактору Донскому, который сделал испуганные глаза и сделал шаг назад.

Успокаивающе похлопав его по руке, я набрала номер Дарко.

– Здравствуйте, Катарина Матвеевна!

Донской как-то боком двинулся в сторону фотостудии.

– Привет, – ответил мне жизнерадостный голос Стрельцова. – А что, похоже, получилось. Ваша девушка из редакции поверила! Пойдем сегодня пить чай? Есть одна веселая чайная.

– Да, Катарина Матвеевна, скорее всего, мы это опубликуем, – я едва сдерживала смех.

– Ну, тогда в семь я буду ждать тебя за углом. В образе старушки, – сказал Дарко и отключился.

В семь ноль пять я села на «штурманское» сиденье его машины. Кстати, машинка Qashqai, моего любимого глубокого синего цвета. И модель, название которой вызывает у меня ассоциацию почти по Андерсену – каша из ледяной крошки и зачарованный Кай, лениво угощающийся ею в чертогах Снежной королевы.

Мы действительно отправились пить чай. Не помню, что там было еще – что-то веселое и бурное, не сочетающееся с представлением о благопристойной чайной. Мы общались без остановки. Попутно Дарко отвечал по телефону, отправлял эсэмэски.

– Дарко, – не выдержала я, – ты можешь некоторое время не отвлекаться на переписку? Я вот свой телефон на вибросигнал перевела, ни с кем не разговариваю, никому эсэмэски не строчу.

Он улыбнулся:

– Извини, тут правда срочно. Человек важный пишет. Все, отключаю. А чтобы ты не огорчалась, кое-что расскажу, любопытное.

Однажды я попробовал составить некую типологию женщин, которым я пишу эсэмэски: подруги, деловые знакомые и нужные деловые знакомые. И вдруг я понял, что внутри меня сидит нечто, что автоматически определяет, как к какой женщине обратиться, – решил просветить меня Дарко.

– Вот, например, хорошей подруге я напишу: «дорогая, милая, родная», и обязательно в конце добавлю: «целую». Знаю, что ей будет приятно, что улыбнется, читая мою эсэмэску. Она же понимает, что комплимент – часть флирта, поэтому тоже напишет «целую» и добавит еще что-нибудь легкое, ни к чему не обязывающее.

– А деловой знакомой? – суше, чем хотелось, поинтересовалась я.

– Такая знакомая может рассчитывать на обращение «дорогая». Не уверен, что назову ее «милой». А вот поцелуя она от меня не дождется, это точно, – улыбнулся Дарко, отхлебывая из чашки.

– Слушай, давай я из этого сделаю статью? – предложила я.

– Ты из всего, что тебя окружает, делаешь статьи, да?

– Не всегда, – пробубнила я. – Правда, теперь я буду более внимательно читать твои эсэмэски!

– Эй, это же не собрание сочинений, что там читать! – рассмеялся он. – И не будь злюкой, тебе это не идет.

– Ну да, – возразила я, – должна же я понять, когда из разряда «хороших подруг» я перемещусь в разряд «деловых знакомых»…

Дарко только рассмеялся, и в его синих глазах сверкнули хрустальные искры. Как у заколдованного Кая в Снежном королевстве.

Через два дня он поймал меня в объятия, когда я опять спешила в метро.

И я снова попала домой лишь к полуночи.

В первый раз Дарко поцеловал меня под дождем, в который мы вышли после его спектакля. Мы стояли в двух шагах от театра – две серые тени, неотличимые от обычных прохожих. А на другой стороне, возле служебного входа, дежурили юные девочки. Ждали Стрельцова…

Неожиданно для себя я оказалась в разгаре нового романа. Со всеми положенными атрибутами. Я мечтательно задумывалась на планерках. Я снова полюбила высоченные шпильки и попросила стилиста добавить в мой «золотистый шатен» несколько дерзких рыжих прядей. Я стала постоянно проверять мобильник – нет ли новой эсэмэски. Я сама писала их штук по пять в день. Такого со мной не было давно.

Однажды в холле я столкнулась с Данилой. Он страшно обрадовался, увидев меня, словно я прибыла с Северного полюса или, наоборот, из самой что ни на есть «горячей точки»…

– А я тебя жду, – вдруг сказал он.

– Серьезно? – удивилась я.

– Что-то случилось?

– Я часто жду тебя здесь. Вдруг ты снова придешь на диван читать свою почту. И тогда можно будет сидеть на соседнем диване и смотреть на тебя. Видеть, как ты хмуришься, улыбаешься, звонишь по телефону или смеешься над своими эсэмэсками.

Я подняла на него глаза. А ведь действительно, я так погружена сейчас в Дарко, что почти ничего вокруг не замечаю. Даже симпатичного сисадмина, который приходит на меня любоваться.

– Данечка, извини – я, наверное, слишком много думаю о другом и не замечаю коллег. Наверное, даже не здороваюсь, да?

– Это не страшно. Зато, когда ты сидишь тут одна, ты такая умиротворенная. И можно незаметно любоваться.

– Данила, еще немножко, и я подумаю, что ты ко мне неравнодушен, – я попыталась перевести все в шутку.

Данила преданно смотрел близорукими глазами.

– Да, – просто отозвался он, – ты не ошиблась. Но это ничего не значит. Просто теперь ты об этом знаешь.

Я совершенно растерялась:

– Спасибо за теплые слова. Но сколько тебе лет?

– Двадцать три, – отозвался молодой человек, – однако я всегда считал, что возраст совершенно не помеха…

– Подожди-ка! – меня осенила догадка. – Буква! Заглавное «Д»! Не ты ли пишешь мне лирические письма и отправляешь в синих конвертах?

Данила молчал, разглядывая пол, словно не слышал вопроса. Несколько минут он стоял совершенно неподвижно, потом отчеканил:

– Если тебе когда-нибудь в чем-нибудь понадобится помощь, ты можешь рассчитывать на меня.

– Спасибо, – пролепетала я, глядя ему вслед.

Вот так Данила-мастер! Вот так открытие! Неужели он пишет мне нежные письма в синих конвертах? Но через полчаса я уже забыла об этом, потому что позвонил Дарко.

Меня пугало собственное сердце. Почему оно пропускает удар, когда я слышу мелодию его звонка? Почему оно так сильно стучит, когда он всего лишь протягивает мне руку, выбежав из машины? Я была согласна флиртовать и – может быть – слегка очаровываться. Но происходило нечто совсем иное. Будто подходишь к питьевому фонтанчику – а на тебя вдруг рушится водопад. Каждый вечер, простившись, я задавала себе вопрос: «Дорогая, так чего же ты хочешь от этих отношений?» Ответ знала только самая нежная, самая ранимая часть моей души. Та, которую мне больно тревожить. Я хотела любви. Настоящей. Чтобы уже до конца жизни, чтобы вместе стариться, чтобы старичками ходить рука об руку гулять в соседний сквер и за молоком в ближайший магазинчик… Я тщетно скрывала от себя это неожиданное знание. Иногда на лице Дарко я ловила отсвет удивления. Будто он тоже не знал, что нас ждет, и боялся это узнать… Тут вспомнилась Дарьяла со своей буквой «Д». Дарко. Вот она, разгадка тайного имени.

Как-то вечером Дарко пригласил меня в театр, за кулисы, прямо во время спектакля. Мы побывали у него в гримерке, где долго целовались под трескотню радиотрансляции театрального действия, потом бродили извилистыми коридорами мимо артистических гримуборных и сидящих вдоль стен костюмеров в белых халатах. Приятная театральная традиция – со всеми нужно было здороваться, как с хорошо знакомыми людьми. Зашли в артистический буфет, где театральный люд попивал чай, наливая его из огромного, почти в рост человека, пузатого самовара. Спустились вниз, к бутафорскому цеху, прошли мимо огромных контейнеров с костюмами. Там Дарко снова обнял меня, и мое дыхание сбилось.

– Как здесь странно пахнет, – обнимая его за плечи, прошептала я.

– Нравится? – почему-то тоже шепотом ответил он.

– Да, пахнет теплой пылью, красками и чем-то сладким, словно сдобным хлебом.

– Умница, – он еще раз поцеловал меня и отстранился. – Это мой любимый запах, запах театра, сцены. «О, сцена, свободная, как небеса!» – громко крикнул он, широко раскинув руки, и засмеялся. – А если честно, – Дарко подошел ко мне так близко, что я снова увидела в его глазах блеск знакомых синих искр, – то только на сцене я чувствую себя самим собой. Сцена – особая субстанция, она живая. Ко многим она благоволит, а многих вышвыривает вон. И я знаю, что пока сцена меня любит. Так, как я люблю ее. – Он посмотрел мне в глаза: – Но еще я очень люблю тебя.

Он сжал мои руки.

– Не говори ничего. Я так долго думал обо всем… О себе, о нас, о жизни. Я много любил, я вообще влюбчивый человек. Я боролся с собой столько, сколько хватало сил. Все это время я проверял себя, свои чувства. Поначалу мне казалось, что это минутное увлечение и все пройдет, как проходит летний дождь. Но вскоре я понял, что не могу жить без тебя. Ты особенная, не такая, как все. Может, потому, что ты чем-то похожа на меня? Я никогда никому не рассказывал о сцене, о театре. А тебе смог. Потому что знал, что ты поймешь. Но ко многому я еще не готов. Ты дашь мне время?

Конечно, я готова была предоставить Дарко столько времени, сколько нужно. Потому что этот невероятный человек полностью завладел моей душой.

О нашей истории с Дарко не знал никто – ни в театре, ни в редакции, даже вездесущие поклонницы. Мы берегли друг друга, словно опасаясь сглазить наше общее, пока такое непрочное счастье. Мы встречались почти каждый день – днем или вечером, когда у Дарко не было спектакля или репетиции, ходили в кино, в кафе и «нашу» любимую чайную, а иногда просто оставляли автомобиль у Нескучного сада и долго гуляли или сидели на скамейке, болтая обо всем на свете. Даже эти невинные встречи делали мою жизнь разноцветной, сияющей, обостряли чувства…

Как-то раз Дарко признался:

– Я с тобой, как юноша, даже как мальчик. Вот мы сидим на скамейке, держимся за руки, иногда целуемся, а потом ты уходишь… У меня давно не было таких романтичных отношений. Это, оказывается, так здорово!

Я задумчиво улыбнулась: нравится ли мне такое течение романа? Ну, подумаешь, оказалась бы я в его постели. Быть может, это было бы прекрасно, но что дальше? Все как обычно: страсть, разгоряченные тела, более настойчивые поцелуи, а потом медленное утихание чувств и расставание – Дарко это тоже чувствовал. Самое сладкое – предвкушение …

Однажды мы поссорились в конце тяжелейшей рабочей недели, за три часа до начала его спектакля. – Если мужчине повезло с женщиной, удается и все остальное. Но когда любимая превращается в чужого человека, с неприятными привычками, требованиями и претензиями – а такое случается, – мужчина начинает неосознанно искать покоя на стороне: в обществе друзей, на работе, в гараже «угодно!» – почему-то я болезненно отреагировала на эту фразу. Почему? Не хотела, чтобы он от меня сбежал? Видимо, во мне заговорил извечный инстинкт собственницы, и я устроила дикий скандал прямо в аллее у Патриарших прудов.

В ту же ночь мы помирились. Дарко обошелся без обязательных атрибутов романтического вечера, о которых так часто пишут женские журналы, – вино, розовые лепестки, свечи. Зато было море нежности и любви. И я почувствовала, что никакая сила не сможет оторвать меня от этого невероятного мужчины. Я и не подозревала, какой бывает любовь.

А потом случилась наша первая настоящая ссора. Кто-то раскидал по всем театральным форумам открытую клевету на артиста Дарко Стрельцова. Я читала злобные, полные черного яда строчки, и сердце мое сжималось. Казалось, что это мне надавали пощечин, что это я выпила чашу отравленного вина. А Дарко накричал на меня, когда я заговорила на эту тему, предложила помочь, найти IT-адреса клеветников…

Мы наговорили друг другу много несправедливого. И впервые не помирились сразу же, в ту же ночь. Через день Дарко уехал на гастроли в Англию, и мой телефон замолчал.

Я ходила по редакции, как в помрачении. Планировала номер, правила и писала статьи, обсуждала верстку и проводила очередную съемку со звездой. Попытки дозвониться до Дарко ни к чему не привели. Его не будет здесь еще месяц. И эти тридцать дней необходимо как-то пережить.

Постепенно самая острая боль прошла, и я смогла обдумать все, что случилось. Получалась невеселая картинка. Интересно, когда я успела так крепко уверовать в то, что создана для любви? Вспомнилось язвительное кредо, которым я гордилась еще в студенчестве: «Настоящая любовь случается только в кино». Получается, что я своими руками ковала свое нынешнее одиночество.

А ведь Дарьяла была права. Он изменил мою жизнь, этот светловолосый лицедей с высокими скулами и синими глазами…

Как забавно: выстраивать отношения приходится годами, зато сжечь мосты возможно за десять минут.

Позвонила Маринка. Ее драгоценный Виктор повез детей к бабушке в Саратов, и подруга заскучала. Мы решили встретиться, как в студенческие времена: купить шампанского и черешни и поболтать за жизнь.

– Слушай, я гляжу, у тебя украшение новое, золотое, да?

Маринка зорко подмечала любые изменения в моем гардеробе.

– Да, это с Крита. Фестский диск. Ему много-много лет, на Крите это реликвия, – промямлила я, теребя цепочку с диском.

– А что написано-то, да еще как-то витиевато, по кругу? – подруга подошла поближе и подхватила пальцем диск. Почему-то это прикосновение было мне неприятно.

– Ты знаешь, он до конца не расшифрован. Это не греческий язык, а символы. Говорят, что это послание уходящего племени, которое скорбит о том, что годы его сочтены, но надеется на продолжение жизни. Что-то вроде: «Горести прошлые не сочтешь, однако горести нынешние еще горше».

Я отстранилась от Маринки и вручила ей пару свежих номеров журнала «Анна». Маринка лениво листала, пока я доставала парадные бокалы для шампанского.

– О, Дарко Стрельцов, я его обожаю, он такой душка, – воскликнула она.

Я обернулась. С разворота на меня смотрел Дарко. Та самая фотосессия и то самое интервью…

– А ты видала его в сериале «Капитанский мостик»? – спросила Марина. – Он там тако-ой красавчик…

Тут она заметила перемену в моем лице и оживилась.

– Ну-ка, рассказывай.

И я рассказала. Не могла же я вечно хранить эту тайну. И кому, как не Маришке, можно спокойно поведать все, что переполняет сердце.

Она жадно слушала. Ее лицо раскраснелось.

– Ну почему тебе так везет? – с досадой протянула она.

– Везет?.. – в недоумении переспросила я. – Я тебе рассказываю о том, как только что потеряла настоящую любовь и, кажется, безвозвратно… А ты мне завидуешь?

– Завидую, – выпалила она и с пристуком поставила фужер на стол. – Пока я бегаю по маршруту «дом – работа» и обслуживаю Витьку с детьми, ты ходишь по вечеринкам.

Я всю жизнь прожила с одним мужиком и чувствую себя уже никому не нужной старухой. А ты в свои тридцать шесть порхаешь по свиданиям. С кинозвездами. И всегда так было. Я зубрила математику, а ты на конкурсы ездила. Я сохла по мальчишкам, которые бегали за тобой. А на меня польстился только этот недотепа Витька…

Поток мутных слов обрушился на меня. Я видела перед собой раздраженную, несчастливую и недобрую женщину. Перед моим внутренним взором пронеслись моменты, которые я не хотела замечать раньше. Как побледнела Марина, когда я прибежала к ней с известием, что меня назначили главным редактором в лучший женский еженедельник. Как натянуто она улыбалась, когда мы с красавцем Евгением явились к ней в гости …

– Уж извини, я тебе там несколько раз письма писала. От поклонника, – продолжала Марина свой монолог. – Витьке пробник в магазине подарили, я их одеколончиком поливала… Так что не надейся, что у тебя в запасе есть воздыхатель. – Она хрипло рассмеялась. – Я же знаю, что ты, как кошка, всегда на четыре лапы приземляешься. Я знала, знала, что не пройдет и недели, как у тебя заведется новый поклонник. И оказалась права! – Ее лицо пошло пунцовыми пятнами, что свидетельствовало о крайне нервном состоянии. Маринка отхлебнула шампанского из фужера, как-то непривычно, по-бабьи, отерла губы тыльной стороной ладони и продолжила: – Однако тебе, гордячке, тоже отставку дали. А ты думала, что у тебя со звездой роман будет. Еще чего! Получила наконец по носу. И я этому рада! Слышишь, рада! Выскочки всегда оказываются у разбитого корыта. И выходит, что синица в руках все-таки лучше. Я замужем, у меня в семье все благополучно. У меня дети, Ира. А у тебя – только глянцевые странички. Так-то!

Я зачарованно, едва дыша, слушала этот монолог. И это та самая Маринка Дроздова, с которой мы сидели за одной партой, отдыхали в одном пионерском лагере, писали друг другу письма в стихах. Та самая Маринка, которая ни за что не хотела справлять свадьбу, пока я не вылечусь от поздней ветрянки… Маринка, чьи дети были моими крестниками. Маринка, подруга, которая утешала меня и которую утешала я, когда в ее семейной жизни случались печальные эпизоды. Маринка, которая таскала мои сумки и платки, мои серьги и духи, просто потому, что они ей нравились. А я отдавала все с открытой душой и слепыми глазами.

За Мариной давно закрылась дверь, а я все сидела с бокалом в руках и задумчиво пощипывала черешню с блюда, пытаясь справиться со свалившимся на меня несчастьем. Я хотела встать, но боялась упасть. Все-таки я смогла добраться до окна. В темноте сияли огни города. И дрожали, и дробились в моих слезах на мелкие осколки.

Как обычно – все не такое, каким кажется. Мимо меня прошла настоящая, единственная любовь. Моя самая близкая подруга оказалась завистливой дурой со скверным чувством юмора. Как пророчески прозвучали слова с фестского диска: «Горести прошлые не сочтешь, однако горести нынешние еще горше».

Я смотрела на яркие фонари и думала о том, что, невзирая на кучу рухнувших иллюзий, у меня осталась я сама. И если оглянуться назад, моя жизнь сложилась неплохо. В ней было столько ярких встреч и столько счастья… У меня есть я, моя любимая работа, мой компьютер, полный текстов, и редакция, в которой всегда найдется, чем заняться. Я здорова. И даже стала чуточку умнее, как всегда, поучившись на собственных ошибках. Что же, разыграем партию заново. Жизнь продолжается…

Как ни странно, единственным моим собеседником, который не раздражал, не поучал, не надоедал, оказался Данила. Он просто был рядом, как и обещал когда-то. Бережно, как тяжелобольную, он вывозил меня на дачу к своей тетушке весьма преклонного возраста, потому что с недавнего времени я почти что возненавидела и театры, и кафе.

Там, в саду, под кронами старых узловатых яблонь, Данила читал вслух стихи Есенина, Пастернака, Блока, Цветаевой. Часто наизусть. А иногда мы сидели, пили чай с джемом из яблок, приготовленным тетей Данилы, и слушали ее неторопливую старушечью воркотню. Мне казалось, что природа, как и строчки любимых поэтов, исцеляет мои раны.

Прошло лето. Начался новый театральный сезон. Дарко вернулся из своей поездки и прислал мне пару приглашений на спектакли. Впрочем, это ни о чем не говорит: мы больше не встречаемся после представлений и не целуемся под дождем. Наше общение ограничилось эсэмэсками. «Браво», – пишу я ему после спектакля. «Спасибо», – отвечает он. И только.

Кажется, что колеса наших судеб провернулись, и с каждым днем мы все дальше друг от друга. И от этого мне так больно.

С Маринкой мы пару раз столкнулись на остановке утром – все же живем в соседних домах. Я не считаю нужным с ней здороваться. Она тоже.

Я по-прежнему много работаю. Недавно я наткнулась на телефон Дарьялы. И… позвонила.

– А, Ирина, привет, – сказала гадалка, будто мы беседовали только вчера. – Ну что, ты уже смеешься над тем, о чем плакала? Ты узнала Его имя?

– Дарко? – вздохнула я. – Судьба явно ошиблась. И пока что я больше плачу, чем смеюсь…

– Но мой маятник никогда не ошибается, – звонко рассмеялась ясновидящая. – И запомни, дорогая, каждый день мы сами творим свою судьбу. Следуй своему сердцу. Не закрывай его. Ты познала горечь, но самое главное у тебя осталось. Ты знаешь имя человека, который будет рядом всю твою жизнь. Иди вперед без сомнений – и получишь то, о чем мечтала.

Я отключилась, а потом, словно в трансе, стала набирать первое в моей жизни эсэмэспослание в стихах, невольно подражая своей любимой Цветаевой.

Имя твое – надежный маяк.

Имя твое – ветер в полях.

Листва шелестит, и в шепоте листьев

Имя твое можно услышать.

Имя твое – звонкая трель —

Словно нежданный звонок в дверь.

Словно взятый мощно аккорд.

Разом в соборе грянувший хор.

Будто забытая линия нот

Или команда в атаку «Вперед!».

Произнести его – словно открыть

Тайну из тайн, что дает право жить.

P.S. Я все еще люблю тебя.

Моя эсэмэска ушла в три приема к Дарко. И только несколько секунд спустя я осознала, ЧТО я сделала. Но было поздно. Глазам было горячо, сердце билось неровно, словно растерялось так же, как и я. Минуты шли, нет, они тянулись, как длинные караваны в бескрайней пустыне. И вот я услышала знакомый рингтон. Пришла эсэмэска. Отправитель: Дарко. Я зажмурилась, а потом прочитала: «Любимая, встречаемся через десять минут в «нашей» чайной. Буду в образе счастливого Ромео».

Колесо фортуны

Дом был выстроен дедом на краю города у большака, недалеко от лимана. Дед мастерил колеса, чинил повозки. Во дворе вечно вкусно пахло стружкой и горячей смолой.

Его сын стал часовщиком. И в жизни у него были уже не колеса – колесики, нежные, как суставы кузнечиков. Часы стрекотали, время шло и превращалось в дорогу, по которой уходили на заработки дети из этого дома.

На чердаке хрупкого строения можно было найти много интересного: старые игрушки, сломанный ткацкий станок. Но туда хозяйка Виктория Алексеевна не поднималась, чтобы не обрушить ветхие потолки.

Виктория Алексеевна была еще молодой – в светлых волосах седины не видно, а размер одежды у нее был тот же, что у дочерей. Старшая, Алла, выиграла грант и уехала в американский университет; средняя, Лена, училась в Москве в Финансовой академии; младшую, Женьку, тоже пора было собирать учиться. Мне это очень напоминало чеховских «Трех сестер», только эти, реальные сестры, смотрели на жизнь тоже реально.

Я снимал комнату у Виктории Алексеевны каждое лето и любил ходить с Женькой на лиман, знаменитый своими целебными грязями. Мы с хохотом барахтались в нежно-золотистой грязи, а потом до упаду танцевали что-то вроде ритуальных танцев на манер африканских. Затем, перебежав узкий перешеек, отделявший лиман от открытого моря, бросались в высокие волны и покачивались на них. Плавала Женька как рыба. Ее выгоревшие волосы были светлее кожи. Золотистая струйка песка стекала с ее ладоней на конспекты. «Я хочу в МГУ, на физико-математическое отделение. Есть у меня кое-какие соображения относительно теории вероятности.

Многие не верят, что я смогу туда поступить, но я поступлю! А Лена будет приходить в общежитие в гости». С Женькиной сестрой я иногда виделся в Москве, помогал встретить какое-нибудь ведро абрикосов, которое Виктория Алексеевна передавала с проводницами. Потом сидел с Леной в общежитии, пил домашнее вино и вспоминал, как оно бродило в больших бутылях на летней кухне ее мамы. Лена не скучала по морю и, как мне казалось, по маме тоже. Мы вспоминаем о родителях только после какой-то возрастной черты, а третьекурсница Лена была совсем юной.

Зазвонил телефон. Это Алла. На восточном побережье Америки сейчас утро. Алла вела машину и говорила по мобильнику. Она была ассистентом в одном из лучших университетов США, а теперь решила стать ювелиром. У нее всегда был прекрасный художественный вкус, она дивно рисовала. И вот, забросив университет, Алла принялась мастерить браслеты и кольца. Они получались крупными, витиеватыми, напоминающими о телах русалок и дельфинов. Обязательно с перламутром – тоже память о море. Не о большом Атлантическом океане, а о родном, домашнем море. На этом ее ностальгия заканчивалась. Когда заводишь «кусочек американской мечты», трудно вернуться обратно. Виктория давно не видела свое старшее дитя. Порой молодая мама взрослых дочерей думала, что хорошо было бы, если бы их море было Атлантикой. Тогда бы она взяла баркас и поплыла в Америку, к Алле. Мать и дочь очень скучали в разлуке…

Еще один адрес, по которому я неизменно доставлял ведро абрикосового варенья, перевязанное сверху косынкой, – Кутузовский проспект. Вернее, за мной высылали машину на вокзал, и шофер довозил меня до сталинского исполина с круглыми медальонами по фасаду. В мраморно-гранитных медальонах пышно цвели цветы, изнемогали от спелости яблоки, персики и виноград, тяжело свешивались тучные копны колосьев. Здесь жили постоянные летние квартирантки Виктории Алексеевны – Анна Степановна и ее дочь Вера, уже считавшиеся членами семьи. В этом хлебосольном доме меня всегда гостеприимно принимали, вкусно кормили, расспрашивали о Виктории Алексеевне, ее доме, море. И неизменно вздыхали: «Скорее бы лето!» И мы принимались вспоминать крепкие малосольные огурчики, которые умела делать только Виктория Алексеевна, маленькие, с палец величиной, пирожки с вишней, которые отменно пекла Женька, и огромные, как колеса, головы подсолнухов, которые мы вместе лущили во дворе. А потом грызли, лежа на берегу, прокаленные, какие-то особенные семечки.

Фамильная история Анны Степановны – ни дать ни взять исторический роман. Когда Вера была еще совсем в нежном возрасте, Анна Степановна развелась с ее отцом. Непонятно почему, но он вдруг оставил блестящую академическую деятельность и сгинул в результате несчастного случая где-то на Севере. Свекровь, так и не полюбившая невестку, вскоре умерла. Все, что нажито, завещала дальним родственникам. За исключением квартиры, дуэльных пистолетов восемнадцатого века и перстня «Красная змея», который Анна Степановна носила довольно долго. Теперь круглое и большое, как колесо, кольцо носит Вера. От знатного рода осталось в памяти насмешливое «Павидла-Эклера» – так юная Анна Степановна звала свекровь в отместку за ее чопорные нотации и порядком надоевшие «исторические» рассказы о гордых предках. Анна Степановна вырастила Веру одна. От бабушки «Эклеры» внучке достались отличные лингвистические способности, она знает пять языков и сейчас возглавляет агентство переводов. И каждое лето они приезжают к Виктории Алексеевне, игнорируя модные курорты.

Лена выучилась, получила диплом бакалавра, защитила диссертацию и стала директором по маркетингу в швейцарской сырной компании. Она вышла замуж по любви, за Витю, артиста кордебалета Большого театра, который был младше ее. Но это никого не шокировало. Пара получилась очень красивая. Артист кордебалета великолепно умел делать гранд жете по кругу, так что ему в будущем прочили хорошую карьеру. Но однажды прыжки по кругу закончились инвалидным креслом, которое покатилось туда, к морю, к Виктории Алексеевне. Лена израсходовала весь отпуск, взяла еще один за свой счет, стараясь сделать все невозможное, чтобы поднять мужа на ноги. Швейцарское руководство обещало посодействовать и замолвить слово в лучшей клинике, а пока приказало Лене вернуться на работу, продолжать продавать круглые головы сыра по всей России. «Не поверите, – плакала Лена в трубку, – каждую ночь, как в рекламе, вижу сыры, которые катятся на меня, катятся, а я по ним из ружья палю».

Танцовщик в инвалидной коляске был окружен заботой Виктории Алексеевны, как теплым одеялом, но страх и боль иногда вырывались наружу, и по ночам дом чутко прислушивался к сдавленному плачу Вити.

Однажды Виктория Алексеевна все– таки поднялась на чердак и снесла вниз старинные, еще отцовские часы и инструменты. Неожиданно Витя заинтересовался ими. Прошел месяц, другой, Лена плакала в трубку и обещала приехать сразу, как только отпустят, а Витя уже сосредоточенно ковырялся в нежных кишочках старинных часов.

Как только по округе прокатился слух, что появился мастер, который берется чинить старинные и просто старые часы, к Вите потянулись клиенты. Да не простые – каждый со своей потаенной историей. За чашкой ароматного чая с мятой велись неспешные разговоры. Обретший внутренний покой танцовщик в инвалидной коляске вскоре стал местной знаменитостью.

Женька, как колесико, покатила по столу золотую медальку «За отличные успехи в учении, труде и примерное поведение» и вдруг сказала, что останется с мамой.

– Женя, зачем зарывать талант, вернее, твою золотую медаль в ваш прибрежный песок? – изумился я, – как же теория вероятности?

– Мама с Витей одна не потянет, я ей буду помогать. Учиться буду заочно в нашем пединституте. У мамы ведь сердце больное, кто с ней будет рядом, если что случится?

– А чего ты хочешь, что ты думаешь о своем будущем?

– Хочу, чтобы у меня была большая семья и мама с нами. Чтобы она никогда не старилась.

Медалька перестала быть колесом поезда, на котором можно было уехать вдаль, и стала похожа на круглое соленое печенье, которое отменно получалось у Виктории Алексеевны.

Прошло лето, и еще лето, и еще, и еще… Я снова приехал в этот город, снова попросился на постой в этот дом. Виктория Алексеевна готовила во дворе варенье. Вокруг таза крутились дети. И Виктория Алексеевна, и Женька не изменились и стали еще больше похожи друг на друга. Только Женька успела выйти замуж, родить детей. Вечером пришел с работы Андрей, Женечкин муж. Я узнал в нем соседского мальчишку, у которого когда-то одалживал велосипед. Кстати, в свободное от работы время он чинил велосипеды, и колеса самых разных видов аккуратно лежали на заднем дворе. Викторию Алексеевну Андрей называл «мама» и, по-видимому, очень любил не только жену, но и тещу.

– Женя, я думал, что ты будешь ждать миллионера на белой яхте. Как же ты замуж так скоро?

– А помните, Тильтиль и Митиль долго искали Синюю птицу, а она жила у них дома. А у нас синее море – как птица.

– А как Алла, как Лена?

– Алла как раз приехала в отпуск. Она нам очень помогает, на ее деньги мы отремонтировали дом, ванную пристроили. Лена тоже здесь, помогла соорудить из чердака мансарду. Витя в Швейцарии, только уже не в клинике, а на гастролях. Танцует, как раньше, даже лучше. Говорит, не врачи его вылечили, а колесики старинных часов. И море. А завтра приезжает Анна Степановна с внучкой. Вера с мужем работают где-то на конгрессе и пока приехать не могут.

Вечером семья собралась в саду за столом. Мы ели блинчики с малиной, которую срывали тут же с куста. «Все вместе – и душа на месте», – улыбалась Виктория Алексеевна. Колесики времени крутились слаженно и правильно. Колесо Фортуны катится дальше. Так и должно быть…

Журналистское расследование

Почему-то именно в Крыму много женщин с именем Анжела… Имя это сладкое, тягучее, вязкое. Анжела – инжирное варенье, стекающее с ложки, солнечный день, крымский дворик под крышей из виноградных листьев, сквозь которые прорываются солнечные блики, ложащиеся сияющими платками на мощеные плиты двора.

Шел девяносто первый год. Я решила провести недельку в Крыму, в компании подружек, в многокомнатном скворечнике, под завязку населенном отдыхающими «дикарями». Хозяйка попалась хорошая: предоставила в наше полное распоряжение флигелек с тремя койками и комодом (больше туда ничего не влезало) и каждое утро кормила скромным завтраком в виде стакана молока и домашней булочки.

Мои подруги мгновенно обзавелись курортными знакомыми, вовсю закрутили романы и возвращались во флигель глубокой ночью. Я же, в отличие от девчонок, наслаждалась морем и солнцем в полном одиночестве.

Три года назад я закончила журфак МГУ, но два года проработала на более чем скучной и бесперспективной должности секретаря в коммерческой фирме, пока новая газета, возникшая на демократической волне, не предложила мне постоянную работу по специальности. Я не собиралась упускать этот шанс. Быстро уволилась с постылой секретарской должности и, взяв недельку отдыха перед стартом, рванула с подружками в Крым.

Несмотря на одиночество, мне совсем не было скучно: вставала рано утром, отправлялась на пляж, к обеду возвращалась во флигелек, спала, с пяти до семи снова нежилась под солнцем, а вечером шла в кино или сидела с хозяйкой на скамейке.

Наша хозяйка Анжела была большой мастерицей плести различные небылицы, получалось это у нее очень интересно и порою даже правдоподобно. Из всех курортников она явно выделяла меня, поэтому очень часто оказывала мне честь и приглашала в свою летнюю кухню на роскошный холодный борщ, или голубцы, или вкуснейший фаршированный перец.

Отпуск пролетел незаметно, и мне оставалось всего два денечка до того, как самолет «Аэрофлота» доставит меня в дождливую Москву, когда в нашем «скворечнике» поселился новый гость. Тоже москвич, приехавший чуть раньше своей семьи – приготовить комнату и освоиться с обстановкой.

– Игорем зовут, – проинформировала меня Анжела, – приехал все обустроить для жены и дочки. Дочке пять лет. Не хотела пускать такую малышку, но он пообещал, что ребенок тихий, и десятку еще накинул, – в ее крапчатых глазах мелькнула неуверенность. – А может, надо было отказать? Ребенок всех тут распугает своим криком.

– Не преувеличивай, – я поспешила успокоить хозяйку, – если они собираются проводить весь день на пляже, к вечеру ребенок будет вялым и сонным.

– Ну ладно, – Анжела потерла нос. – Поможешь мне послезавтра?

– С чем?

– Варенье буду варить из инжира. Поможешь – повезешь домой пару банок.

– А на пляж? – Мне было жалко тратить оставшиеся денечки на какое-то дурацкое варенье.

– Сходишь с утра, окунешься, а потом сюда, – Анжела четко распланировала день, не спросив меня.

Следующим утром я, как обычно, бодро шагала в сторону пляжа и вдруг услышала за спиной шаги. Обернувшись, увидела нового жильца. Он не стал догонять меня, лишь негромко поздоровался и продолжал следовать на приличном расстоянии. Ощущение, что кто-то идет у тебя за спиной, ужасно дискомфортно, поэтому я остановилась и снова обернулась:

– Вас, кажется, Игорем зовут?

Лицо его было мне приятно: выразительные темные глаза, темные брови, нос с небольшой горбинкой, благородно очерченный рот с чуть опущенными уголками губ.

– Да. А вас?

– Алла. Можно просто Аля. Послушайте, а почему вы идете за мной? Лучше присоединяйтесь, и я расскажу вам обо всех местных достопримечательностях.

– С удовольствием. Просто, знаете ли, не хотелось вам докучать – не все любят с утра общаться. Кто-то любит уединение.

– Вот именно. Но я все равно не кусаюсь.

Пока мы спускались к пляжу, я успела сообщить новому знакомому обо всех надежных точках питания, где нет опасности отравиться, о местных развлечениях, парках и рощах и об экскурсиях, которые стоило бы предпринять. Когда мы шли по гальке пляжа к давно облюбованному мной местечку, Игорь знал об этом крымском поселке абсолютно все.

– Как это вы здорово сумели рассказать! – восхитился он. – Кратко, логично! Вряд ли найдется десяток женщин, способных так здорово подать информацию.

– У меня профессия такая, – ответила я, сбрасывая сарафан и краем глаза замечая его вполне одобрительную реакцию.

Надо сказать, что моя фигура всегда была предметом моего недовольства. Роста я невысокого, всего метр шестьдесят пять, ноги короткие; но если я держу себя в ежовых рукавицах, то смотрюсь очень неплохо. Меня спасало то, что знакомый скульптор обозначил как «абсолютно правильные пропорции». Но, стоит этим пропорциям зарасти жиром, как на свет появляется ужасное бочкообразное существо…

В то лето я была в хороших пропорциях, поэтому одобрительно-заинтересованный взгляд Игоря мне определенно польстил. Сам он фигурой Апполона похвастать не мог – невысокий, коренастый, с небольшим животиком.

Мы поплавали, позагорали, поболтали. Игорь оказался практикующим хирургом одной из московских больниц: вырезал людям аппендиксы, желчные пузыри и прочее, и прочее.

– Как же вы тогда можете лежать здесь? – удивилась я.

– А что?

– Вы же целыми днями наблюдаете за этим, – я широким жестом обвела половину нашего пляжа, – вам разве люди еще не надоели?

– Что вы! Это совсем другое дело! На работе у меня страдающие, ждущие моей помощи люди. А здесь, посмотрите! Все здоровые, крепкие, загорелые.

Да и вообще над пляжем витает здоровая аура – никто не думает о зарплате, о неприятном разговоре с начальником, о том, что надо отдать пальто в химчистку. У всех одна задача – получше загореть и отдохнуть.

За полтора дня мы с Игорем подружились, сходили вечером в кино, в кафе, не предполагая никаких других отношений, кроме соседско-дружеских. Правда, пару раз я ловила на себе его задумчиво-ласкающий взгляд, ну и что с того? Я была молода, в Москве меня ждала новая работа, с пропорциями все обстояло отлично, я загорела, мои волосы, темные и подстриженные а-ля Мирей Матье, прекрасно чувствовали себя от мытья местной водой.

На следующий день Игорь согласился помочь Анжеле и мне с варкой варенья.

– Здесь точно нужна мужская сила, – сказал он, вытаскивая на улицу жаровню и большие тазы с деревянной ручкой.

Анжела проинструктировала нас относительно изготовления варенья, а потом, убедившись, что мы как следует усвоили ее нехитрую науку, ушла ненадолго по делам. Варенье варилось, по двору растекался сладкий, даже немного приторный запах, над тазом роились осы. Я помешивала варево деревянной ложкой, проверяя степень густоты, Игорь гремел ведрами и подбрасывал в жаровню дрова. Во дворе было тихо – все курортники ушли на пляж. Мы болтали, шутили, несли какой-то вздор, но случайно разговор зашел о семье Игоря. Он помрачнел и неожиданно для меня, да и, наверное, для себя, стал рассказывать:

– Женился я рано. Был молод, неопытен, наивен. Она мне изменяла и делала это как-то по-глупому. Короче, через год мы развелись. Не по-хорошему, с разделом имущества, с чудовищными обвинениями. Меня задело – я-то был видный парень, неплохой врач, у меня была своя квартира, машина, а тут такое! И решил я мстить всему женскому полу.

– Какой ужас! – непроизвольно вырвалось у меня, и ложка плюхнулась в вязкое огнедышащее варево.

– Ничего ужасного, – спокойно отреагировал Игорь, спасая ложку. – Я менял женщин каждую неделю, за одними красиво ухаживал, другие сами вешались на шею. Короче, года три я был словно бешеный. Да не смотрите вы на меня такими глазами! Я же не насильник и не маньяк. А потом, в один прекрасный вечер…

– Вам встретилась чудесная незнакомка…

– Да-да, – он подбросил дров в печурку. – Уговорил меня приятель съездить на рыбалку. Возвращались поздно вечером, и мотор его машины заглох прямо у какой-то патриархальной деревушки. Постучали в первый дом, открыла девушка. Нежная, стройная, как колосок, скромная. Мы объяснили ситуацию, попросились на ночлег. Она впустила нас в дом, ее мать нас накормила, уложила спать. А утром их сосед пригнал трактор, вытащил нашу машину, и мы поехали домой. Но девушку я забыть не мог. После моих донжуанских похождений Судьба посылает мне такого ангела! Я спрашивал себя: за что? И не верил своему счастью.

– И что потом? Вы женились на этом ангеле?

– Конечно. Это было наваждением. Свадьбу праздновали в деревне – глупо, с треском, с пьянкой. А потом я взял свою ненаглядную и повез в Москву. Привез, на руках внес в квартиру, поставил, как хрустальную богиню, на паркет. «Ну, думаю, пылинки буду сдувать с тебя, любушка моя!» А она руки в боки и ка-ак запульнет матом.

– Как же это так? Ей что-то не понравилось?

– Как раз понравилось. Просто таким образом выразила восторг, по– другому не получилось. Как она сдерживалась при мне все время моего жениховства – не пойму. А ведь учитель младших классов, педагог!

– И что дальше?

– Все. Стали жить-поживать. Добра наживать. Тут и сказке конец, а кто слушал – молодец, – со странной улыбкой зачастил Игорь.

– Мда, получается: по усам текло, да в рот не попало, – пробормотала я, поднося ложку с вареньем ко рту. – Пора нам попробовать творение рук наших, а то придет Анжела и, если что не так, оставит нас без варенья.

– Осторожно, горячее! – предупредил Игорь.

– Смотрите! – я поднесла ложку к нему: – Оса!

– Сладкая смерть, – мрачно констатировал Игорь, осторожно извлекая осу за крылья из вязкой массы.

– Тем не менее, попробуем, – он осторожно попробовал варенье с конца ложки и закивал головой: вкусно!

– Теперь я! – И я тоже слизнула капельку варенья, а потом, распробовав, облизала всю ложку. Игорь, не дыша, смотрел на меня.

– Слушайте, я прямо хрюшка какая– то – слопала все варенье! – я растерялась от его пристального взгляда. А он протянул руку и пальцем стер с моих губ пятнышко варенья. Его прикосновение отозвалось во мне странными мурашками по спине, и я вздрогнула.

– Ничего, – странным голосом произнес он.

Мы молча смотрели друг другу в глаза.

– Аля, – хрипло позвал он и взял за руку. – Аля, – повторил он, развернул руку и поцеловал ладонь.

Я вздрогнула снова. Варенье кипело и пузырилось в огромном тазу, а деревянная ложка плавала по поверхности огненно-желтой вязкой массы.

– Ага, голубчики, – во двор забежала Анжела, – как тут у вас, продвигается? Она сунула нос в таз, понюхала и заключила:

– Готово!

– Да ты попробуй! – Я выловила ложку и протянула ей.

– Не-е, я всегда готовность еды на нюх пробую. Так вернее, – засмеялась она. – Молодцы! Сейчас закатывать в банки будем. Игорь, далеко не уходите, будете машинку держать. Аля с собой пару баночек возьмет. Вы, Игорь, супругу свою обрадуете!

– Спасибо, – сдержанно поблагодарил Игорь, – Татьяна будет рада.

Весь день мы трудились над проклятыми банками, я уже и не надеялась попасть на пляж, чтобы попрощаться с морем.

– Да уж беги, окунись напоследок, – смилостивилась Анжела к вечеру, – мне Игорь поможет! А вечером я выставлю бутылочку своего винца в честь твоего отъезда, – и она подмигнула мне.

– Как отъезда? – Игорь побледнел.

– Как-как, обычно! – Анжела с натугой поднимала банки на стол, – у Альки отпуск кончился, у вас начинается.

Когда я вернулась с пляжа, меня ждал накрытый стол в хозяйской беседке, увитой виноградом. Курортникам рассиживаться в беседке строго воспрещалось, и только сегодня, ради меня, Анжела сделала исключение. На столе высилась бутылочка с домашним вином, стояли блюда с салатом и фаршированным перцем. Прямо пир на весь мир! На прощальный ужин, кроме меня, был приглашен только Игорь. Анжела внимательно посмотрела на нас и произнесла первый тост:

– Много у меня за лето бывает людей, да вот прикипела я сердцем к Альке. Хорошая она девчонка. Я хочу выпить за то, чтобы у тебя были любовь, счастье и чтобы ты никогда-никогда не знала одиночества! – вдруг всхлипнула она.

Последняя часть тоста оказалась слегка подмоченной, но мы дружно чокнулись, выпили, и Анжела поцеловала меня мокрыми губами в щеку. После этого она посидела еще минут десять, а потом, сославшись на дела, оставила нас одних.

Стемнело. На столе догорала свеча, ее свет отражался в зрачках Игоря. Он взял мои ладони в свои руки. Они оказались неожиданно мягкими и горячими.

– Аля, – одними губами произнес он, – иди сюда, Аля!

В полутемном дворе было тихо, только позвякивал цепью дворовый пес. Курортники ушли гулять, Анжела смотрела телевизор. Вокруг нас не было никого, только звездное южное небо в просветах виноградных листьев. Поцелуи Игоря были нежными, ласковыми, немного нерешительными. Мне нравился вкус его губ, его короткие вздохи. – «Зацелую допьяна, изомну, как цвет», – тихо сказал он. «Как прав был Есенин, я только теперь понял смысл этой фразы».

На следующее утро мы сидели на жесткой лавочке в душном здании аэропорта и крепко держались за руки. Я улетала. А через час должна была прилететь семья Игоря. Мы обменялись телефонами, но я знала, что курортные знакомства недолговечны, и старалась не строить никаких иллюзий.

А через три недели, когда крымский загар и крымские воспоминания побледнели и я с головой погрузилась в новую работу, он позвонил сам.

– Я так хотел позвонить раньше, но не мог! – кричал он в трубку, словно находился на другом конце света. – Столько дел в больнице! Очень хочу тебя видеть!!!

– Где?

– Давай я подхвачу тебя где-нибудь в городе, поедем к моим друзьям! А хочешь – просто покатаемся.

Ресторанов в голодной, неосвещенной Москве начала девяностых было немного, да и не по карману они были хирургу городской больницы. Мы кружили в его потрепанных «Жигулях» по городу, останавливаясь на обочинах. Часто мы сидели вместе в больнице во время его ночных дежурств, пили чай с Анжелиным вареньем, иногда друзья оставляли ключи от своих квартир…

И было это тринадцать лет назад…

С тех пор на моей фигуре наросло пять лишних килограммов, у меня добавилось профессионализма и деловитости. А еще я побывала замужем. Восходящая звезда телевидения Ингмар Каспаров сделал мне предложение «на слабо», я согласилась. Гости бурно веселились на нашей свадьбе, а утром после первой брачной ночи Ингмар перевез в мою двухкомнатную квартиру свою мамашу, наполовину лежачую старуху Розову. У него была своя квартира в Бирюлево, но он сдал ее приятелю.

Семейная жизнь у нас была своеобразной: я работала фрилансером в глянцевом женском журнале и давала советы, как выглядеть привлекательно и соблазнять собственного мужа, прерываясь на приготовление обеда для старухи, постирушку и исполнение ее капризов, Ингмар же пропадал в «Останкино», заваливаясь домой только ночевать.

Старуха Розова, ее звали Ангелиной Филимоновной, оказалась вздорной, капризной любительницей скандалов. Она обожала говорить по телефону и смотреть сериалы. Целыми днями она рассказывала своим подругам о том, что попала на попечение к фашистке– невестке, которая не дает ей жить и кормит исключительно невкусно.

Промотавшись год между моей квартирой и телецентром, Ингмар подал на развод. Я не возражала. «Только мать пусть пока поживет у тебя, – упаковывая вещи, весело попросил он, – нам с Кариной брать ее в съемную квартиру некуда».

– А где же твоя квартира? – ахнула я.

– И-и, вспомнила, – расхохотался Ингмар, – помнишь, я весной тачку грохнул?

– И что?

– Продал железо, квартиру, как раз на джип денежек и набралось, – застегивая молнию на куртке, ласково сообщил он.

– Подожди! – я вцепилась ему в рукав. – И долго твоя мать будет жить у меня?

– Найдем приличное жилье и тотчас же заберем! – пообещал Ингмар.

Вот уже сколько лет он женится, разводится, сходится, расходится, покупает квартиры, делит их, снимает, но старуха Розова продолжает жить у меня. Я привыкла к ней. Возвращаться в дом, где кто-то обитает, пусть даже Ангелина Филимоновна, – совсем другое дело, нежели в пустую бетонную коробку. Единственный минус – при режиме, строго установленным старухой, на личной жизни можно было поставить крест. Пригласить в гости поклонника, когда за стеной обитает Ангелина Филимоновна? Выручали «однушки», которые сдавались за сто долларов в месяц. Да разве в чужих постелях дело? Нужно что-то большее, как ни старомодно или пошло это звучит. Поэтому за тринадцать лет я сублимировала свои желания в несколько стихотворных сборников и бесчисленное количество статей в журналах и газетах.

Я по-прежнему работаю «в свободном полете», у меня своя тематика и гибкий график. Деньги я заколачиваю на крепких, четких, как сводки с фронта, экономических статьях, а материалы о выставках, бутиках, премьерах и салонах позволяют мне вести некое подобие светской жизни. Вернисажи, показы, артистические ужины – к неудовольствию старухи Розовой, я зачастую возвращаюсь далеко заполночь. Почти всегда выясняется, что именно в этот день, в этот час ей нужно было принять ванну, перестелить постель или подстричь жесткие, как пластик, ногти на ногах. И если я отмахиваюсь от безумных требований, с легкомыслием перенося дела на завтра, разгорается нешуточный скандал. Старуха кидает в меня подушки, тапки, пульты от телевизора и видеомагнитофона, а потом долго и с упоением рыдает басом так, что соседка Дарья Ивановна стучит в стенку.

«Она ревнует вас, – просто и бесхитростно объяснила докторша, раз в месяц посещавшая старую мегеру, – ей хочется быть там, где бываете вы. Вы для нее – пуповина, соединяющая ее с внешним миром. Через вас она поглощает события этого мира. Без вас она станет слепа, глуха, могут быть и осложнения – ее может полностью парализовать. Лучше рассказывайте ей о своих праздниках, ведь это несложно, не так ли?» Я вняла объяснениям врача, и старуха больше не устраивала «кабацких скандалов», когда я приходила поздно. Покорно намыливая ее жесткую, как шкура слона, кожу на спине или переодевая ее в огромную фланелевую рубаху, я бездумно молола обо всем, что видела, слышала, с кем и о чем говорила. Но вот что странно: чем больше я сживалась со старухой, тем меньше мне хотелось ходить на эти пресловутые презентации, вертеться, болтать, общаться.

Казалось, что я заколдована злой волшебницей, и годы, проведенные с Ангелиной Филимоновной, старили меня гораздо быстрее, чем этого можно было ожидать от природы. Мне чудилось, что я уже давно нахожусь в предпенсионном возрасте, что мое лицо покрыто километрами морщин и ничего с этим не поделаешь. Мои подруги, легкомысленные и менее ответственные, сначала весело смеялись, когда я делилась с ними своими ощущениями. Но, видимо, было во мне что-то такое, отчего они постепенно стали удаляться от меня, пока от них не остались далекие голоса в телефонной трубке. Думаете, я расстроилась? Ничего подобного. Я радостно заваливалась на диван с книжкой, радуясь, что не надо никуда мчаться, судорожно взбивать прическу, делать маникюр, хватать такси, и все это ради трех – пяти часов не всегда удачного веселья.

Иногда старуха вспоминала «молодость» – большой дом на Невском проспекте, где жило семейство потомственных врачей, где всегда было шумно и тесно, несмотря на значительные размеры квартиры. Войны, болезни, роковые случайности разметали эту огромную семью, из которой остались старуха Розова и внучатый племянник – десятая вода на киселе, которому по странному стечению обстоятельств досталась во владение шикарная петербургская квартира.

Да ладно, что я все о старухе! Ведь главная героиня рассказа – все-таки я.

Мои личные скромные радости – любимый диван, хорошие книги, фильмы и разные калорийные вкусности с парой баночек джин-тоника. Чудесные кофточки и костюмы, приобретенные для меня за время короткого замужества Ингмаром, любившим меня наряжать, тихо истлевали на антресолях. Я в них больше не влезала. Гастрономические излишества давали о себе знать! Как говорится, пять минут на языке, всю жизнь на бедрах. Я выбрала для себя «элегантный английский стиль», покупала брендовые вещи пятидесятого размера в комиссионке «Второе дыхание» и в не очень дорогих магазинах. Пиджаки, брюки, обувь на низком каблуке – спокойная, уверенная в себе дама средних лет. Так, казалось, я выгляжу со стороны.

На одной премьере я случайно столкнулась с Ингмаром.

– Ты ли это, дружочек мой! – затараторил он, распознавая в моих глазах известный вопрос.

– Глазам не верю! – продолжил он, не давая мне открыть рта, – куда ты дела свою тонкую талию, чудесные ножки? Что за постный вид, словно ты торгуешь подержанными вещами? Где твои мини-юбочки, колготки с люрексом, сапожки на высоком каблуке? – Он поцокал языком: – Убрать это немедленно!

– Ты мне зубы не заговаривай! – мне удалось прорваться сквозь поток его слов. – Скажи, когда мать заберешь?!

– Георгий! – завопил Ингмар и замахал рукой кому-то в толпе. – Ну, пока, приятно было поболтать, – он кивнул мне и ввинтился в плотную стенку людей, приступивших к фуршету.

Слова Ингмара больно укололи меня. Хорошо, что он не успел ничего сказать о моем лице. Как ни жаль, лишние килограммы откладываются не только на бедрах, но и на щеках, которые стали у меня прямо как у хомяка. Есть расхотелось. Я протиснулась к подносам с пирожными и завернула в салфетку парочку для старухи.

– Бабке? – кивнула невесть как оказавшаяся со мной коллега Лилька, специалистка по социальной теме и здоровому образу жизни.

– Ей, – кивнула я, – а ты почему не ешь? (У Лильки было завидная способность объедаться до отвала, не набирая при этом ни одного лишнего грамма.)

– У меня диета! – громогласно объявила та.

– Что???

– У меня недавно аппендицит вырезали, вот еще пару недель придется помаяться. Слушай, – она крепко вцепилась в мой локоть, – какой врач!

У тебя ведь тоже проблемы с аппендиксом, пойди к нему. Сделает так, что уснешь с проблемой, а проснешься счастливая, как птичка. Такой хирург.

золотые руки! Профессор, заведующий отделением, умница! Доктор Милош.

– Кто? – тихо переспросила я.

– Игорь Милош. Галантный, импозантый. Но женат, есть дети, – вздохнула Лиля. (Лиля, как и я, была незамужем, но, в отличие от меня, искала мужей всегда и везде. Поиск был активным, но маршем Мендельсона пока не завершился.)

– И так неловко получается, – продолжала верещать Лилька, – в больницу меня устроили от журнала «Дамское здоровье», я обещала через две недели дать о нем статью на три полосы, а не могу.

– Почему? – машинально осведомилась я, не теряя надежды найти в толпе Ингмара.

– Уезжаю с другом на отдых, – она многозначительно посмотрела на меня и подкрутила завиток у виска.

– Очередной богатый принц не белом коне? – насмешливо переспросила я.

– Да ладно! Как тебе не стыдно! Слушай! – ее глаза заблестели. – У меня идея! Ты же все равно торчишь в Москве! Напиши за меня! Гонорар твой. Умоляю, хочешь на колени встану! При всех!

Написать о Милоше…

Перед глазами возникло видение: таз с булькающим огненно-оранжевым варевом и деревянная ложка с захлебнувшейся осой.

– Нет! – я замотала головой, – у меня полно работы.

Я стала вырываться из ее цепких рук.

– Умоляю! – в Лилькиных глазах закипали слезы.

– Ладно, – коварно улыбнулась я, – я напишу. А за это посидишь со старухой Розовой, пока я буду отдыхать в каком-нибудь доме отдыха.

– Идет! – просияла Лиля. – Я согласна!

– Давай координаты своего доктора Айболита! – Я приготовилась записывать.

– Только… – она нахмурила свой узкий лобик, – он не станет напрямую давать интервью.

– Приехали! Как же я буду писать?

Лилька замолчала, обдумывая, как бы половчее сбагрить мне неудобную статью.

– Придумала! – закричала она, – сделай у него операцию! Интервью с операционного стола! Супер! Журналистское расследование! Материал века!

– Ты в своем уме? – ужаснулась я.

– Да ладно, кому нужен этот бесполезный отросток! Ты же мучаешься, а тут тебя, можно сказать, по блату в хорошие руки пристраивают!

– Нет! – крикнула я и, резко развернувшись, стала пробиваться локтями сквозь толпу к выходу.

Но любопытство и азарт заполнили меня до отказа еще по пути домой. А вдруг ОН меня помнит? Вдруг он ВСЕ помнит? И самый важный вопрос – вдруг он ждет?

Вернулась я в этот вечер рано. Старуха Розова с удовольствием попила чайку с пирожными, обрадовалась привету от любимого сыночка и, ограничившись только маникюром с моим розовым лаком от «Живанши», милостиво отпустила меня спать.

Следующим утром Лилька разбудила меня телефонным звонком ровно в семь часов.

– Я обо всем договорилась, – затараторила она.

– О чем ты? – спросонья я в самом деле не поняла.

– Не придуривайся! Я о докторе Милоше. Он как раз сейчас свободен. Короче, ты едешь сегодня в 133-ю больницу, поднимаешься на третий этаж и спрашиваешь Семена Израилевича. Он дает тебе бумажку, и ты летишь на второй этаж, в кабинет № 13, к Инге Альбертовне. Она выдает тебе очередную бумажку, с которой ты мчишься в свою родную поликлинику, делаешь там анализы и получаешь направление на операцию.

– Ну, ты загнула! – расхохоталась я. – Где же это видано, чтобы в районной поликлинике все делали за один день!

– Не бойся, Инга напишет тебе такую бумажку, что они тебя на руках до больницы донесут! А на следующий день с вещами приходи в приемный покой. Тебя распределят в палату, которую курирует Милош. Да, не забудь Инге сунуть конвертик.

– Какой конвертик?

– Сто долларов, – безмятежно отозвалась Лиля.

– Ну, ты нахалка! Я режу свой здоровый орган да еще должна за это заплатить? Ты в своем уме? Пиши о своем докторе сама!

– Как же? – опешила Лиля, – мы сегодня улетаем!

– Будешь пописывать на пляже в перерывах между сеансами любви, – отрезала я.

– Ну, не ожидала от тебя такого, – прошипела Лиля, – хорошо, сто долларов я тебе возмещу. Шантажистка ты несчастная!

Два дня я потратила на беготню по поликлиникам и больницам, а также на затоваривание холодильника. Сиделка, найденная Лилькой, потихоньку знакомилась со старухой Розовой, убитой сообщением о моей срочной госпитализации. Все произошло так стремительно, что я с трудом осознала себя сидящей в спортивном костюме на древней кровати с продавленным матрасом, в компании с пятью весьма симпатичными тетеньками, до которых мне, правда, не было никакого дела. Изо всех сил я сдерживала дрожь – сегодня день обхода, сегодня должен появиться он, Игорь. Доктор Милош.

…Три месяца в далеком девяносто первом Игорь был рядом. Он звонил по десять раз в день, после работы заезжал за мной или приводил к себе в больницу. Мы пили чай, целовались и разговаривали ночи напролет! С ним было надежно. Как в герметичном скафандре космонавта.

Я досконально изучила его лицо, фигуру, оттенки интонаций, походку. Стоило мне высказать любое желание – оно выподнялось, как в сказке о золотой рыбке. Ужины в ресторане, театры, редкие книги, деликатесы…. Кто знает, что бы я ответила, если бы он предложил мне выйти замуж? Наверное, согласилась бы… Но момент был упущен, для меня он все больше становился товарищем, а не возлюбленным. А он продолжал любить…

И вот я уже стала подмечать мелкие недостатки, смешные промахи; морщиться от «врачебных анекдотов», грубить в ответ на неловкие шутки, капризничать. Он же продолжал «душить меня в объятиях», не отпуская от себя ни на шаг. «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим», – часто цитировал он Пушкина.

Жизнь на два дома была для него мучительна – я это видела. Он похудел, под глазами залегли тени. А он ведь еще два раза в неделю должен был стоять у операционного стола!

– Езжай домой, – часто выпроваживала я его вечерами, – выспись хотя бы! Пусть жена тебя покормит, из меня сам знаешь, какой кулинар!

Он кивал и виновато улыбался.

– Да дома тоже шаром покати. Надо ехать по магазинам, базам, к своим бывшим пациентам, добывать еду. Таня так устает в школе.

Интересно, догадывалась ли жена о наших отношениях? Игорь никогда не развивал эту тему. И я, проявляя деликатность, никогда об этом не спрашивала. Эта половинчатость, неустроенность, свидания второпях измучили меня. В то время я получила постоянную работу редактора в дорогом глянцевом журнале для женщин, стала увереннее в себе и однажды, когда он позвонил мне на работу, вдруг выпалила в трубку:

– Знаешь, хватит. Я больше ничего не хочу. Считай, что у нас все.

В трубке воцарилось молчание.

– Я заеду сегодня.

– Зачем?

– Обсудить. Нельзя же так, сразу.

– Можно. И нужно. – И я первой бросила трубку.

Мы встретились еще один раз, совершенно случайно. Посмотрели друг на друга и разошлись в разные стороны. А через полгода я вышла замуж за Ингмара. Утром после брачной ночи первой мыслью была мысль об Игоре. «Вот тебе!» – мстительно проговорила я вслух. Но кому я мстила?

…Шурша накрахмаленными халатами, в палату вплыли «люди обхода». Возглавлял их Игорь, я узнала его сразу. Он почти не изменился, но, как отметила Лилька, стал импозантнее. Черные жесткие волосы сменились благородным серебром, черные глаза по-прежнему смотрели твердо, фигура подтянулась и даже вытянулась, может, за счет новой уверенной осанки. Он коротко отдавал распоряжения, спокойно и мягко разговаривал с моими соседками по палате, что-то щупал, мял, вытирал руки полотенцем. Ко мне он подошел в последнюю очередь. «Новая больная. Возраст, показания…» – затараторил ассистент. Игорь мрачно смотрел на меня.

– Разденьтесь, – он чуть разлепил губы.

Я послушно заголила правый бок.

Потыкав жесткими, невероятно белыми пальцами в мои жиры, он повернулся ко мне спиной и развел руками:

– Ничего не понимаю! Пальпирую – не нахожу ничего. А по результатам анализов надо резать прямо завтра! – И, бросив через плечо: – Оденьтесь, – он выплыл из палаты.

«Да, раньше эти пальцы касались моего тела более трепетно», – это была первая мысль, которая посетила меня. – Да, но тогда ты была другой. Моложе на тринадцать лет, худее на пять килограммов. Кто ты теперь для него? Человеческий материал. Узнал ли он тебя? Не знаю. Но ведь фамилию слышал. А может, не услышал», – такой внутренний диалог я вела сама с собой, отправляясь вместе с соседками в столовую.

«А операция-то завтра!» – полоснул по сердцу ужас. Не в состоянии проглотить ни кусочка, я вернулась в палату, легла на свою бугристую койку и закрыла глаза. «Какая глупость!» – только теперь я осознала весь идиотизм своей затеи. Даже если он узнал меня… «Это было, было, да прошло», – так поет Вертинский. Игорь Милош – чужой человек. Завтра он усыпит меня, сделает два маленьких надреза, выудит мой аппендикс и скажет кому-то, сдирая перчатки: «Да, коллега, парадокс. Не всегда районные поликлиники в состоянии дать полную картину. Аппендикс в холодном состоянии».

Мое воображение так разыгралось, что мне захотелось немедленно встать и убежать домой. Но я не двинулась с места.

Сбросив с себя оцепенение, я позвонила домой, чтобы выяснить, как дела. Сиделка очень мило сообщила, что Ангелина Филимоновна ужасно переживает за исход операции и вот уже несколько часов подряд рассказывает по телефону всем знакомым, какая у нее замечательная невестка.

Хорошо, что дома все в порядке. Вдруг я больше никогда не увижу старуху Розову? Остановится сердце во время операции, или в рану занесут инфекцию..

– Да не переживайте вы так, – постаралась успокоить меня соседка справа, – это такая пустячная операция, после нее даже в послеоперационную палату не кладут, привозят прямо сюда.

Я сползла с кровати, выудила из сумки пачку собственных стихотворных сборников, которые предусмотрительно захватила для задабривания медперсонала, и отправилась в коридор вручать свои опусы всем людям в белых халатах, которые только встречались на моем пути – нянечкам, сотрудницам столовой, медсестрам, сестре-хозяйке, старшей сестре, стажерам, врачам… Как будто моя фамилия на обложке книжки могла послужить моей охранной грамотой…

Через день в это же время я очнулась на своей койке. В правом боку жгло, во рту было горько, тягучая слюна никак не проглатывалась, хотелось пить. В палату заглянула дежурная сестра:

– Ну как, очнулась наша поэтесса?

Я что-то смутно промычала.

– Ничего, к вечеру будет полегче, сделаем пару укольчиков, и будете как новенькая, – прощебетала сестричка.

На душе и в теле было противно. Зачем, зачем? – спрашивала я себя в сотый раз и представляла себя, свое обрюзгшее тело, и Игоря Милоша с лапароскопом в руке, с презрением глядящего на мои бока. Промелькнуло ли у него в памяти то самое лето, пляж, наши короткие осенние встречи, то время, когда я была любимой? Любимой ли? От этой мысли я застонала.

– Что, болит? – прервали болтовню мои соседки по палате и сосредоточили свое внимание на мне.

– Да, – процедила я.

– Может, сестру позвать? – предложил кто-то.

– Нет, – я закрыла глаза и замолчала.

Ну ладно, если я уже здесь, если мой родной аппендикс неизвестно где, надо делать то, ради чего я валяюсь на этой койке. А именно: писать статью. И я стала придумывать начало. Складывалось неплохо. Потом я стала прислушиваться к разговору соседок. В мешанине из кулинарных рецептов, правил воспитания детей, советов по продлению жизни дубленкам прорывались впечатления от больницы, медперсонала и, конечно, о докторе Милоше. Я слушала и запоминала, прямо как легендарный Штирлиц. В последующие два дня я не видала Игоря, зато стала выползать из палаты и приставать с разговорами к медсестрам и обитателям других палат. Да, кроме того, что он был талантливым хирургом, Игорь оказался неплохим хозяйственником. В этом году в отделении был сделан ремонт, закуплена новая мебель, телевизоры, холодильники, медперсонал регулярно получал премии. Ночами, мучаясь от бессонницы, я выползала в коридор, устраивалась на диванчике под тусклым светом бра и, криво пристроившись, писала в школьной тетрадке статью. Получалось, на мой взгляд, неплохо.

– Почему не спите? – голос Игоря раздался над моей головой неожиданно.

Я вздрогнула и подняла голову:

– Бессонница.

– А-а-а, – протянул доктор и повернулся ко мне спиной.

– А чаю не дадите? – нагло спросила я.

– Хм, дам, – не оборачиваясь, пообещал Игорь и пошел дальше.

Я сползла с диванчика и пошлепала вслед за ним в ординаторскую.

– Садись, сейчас найду тебе чашку, – доктор придвинул стул к столу, заваленному коробками конфет, пачками печенья и вафель и огрызками булочек. Посередине стола в высокой стеклянной вазочке возвышалось озерцо оранжевого варенья.

– Угостить тебя ничем не могу, – продолжил доктор, наливая кипяток в чашку, в которой уже болтался пакетик «Аиптона», – тебе после операции надо соблюдать режим.

Я, как зачарованная, смотрела на вазочку с вареньем. В один миг, как перед смертью, в голове пронеслись лето, медный таз с кипящим вареньем, Анжела и страстные поцелуи Игоря. Я подняла глаза и всего лишь на мгновение уловила отблеск того вечера в зрачках Игоря. Но он быстро опустил ресницы, и видение пропало.

– Как жизнь? – отхлебнув чаю, смущенно выдавила я.

– Хорошо, – он пожал плечами, – все, как видишь, путем.

– Ну да, завотделением, профессор, уважаемый доктор, прекрасный семьянин… – в моем голосе зазвенело чуть– чуть иронии.

– А что, этого мало? – мои попытки поддразнить его не имели никакого успеха.

– И как ты добился всего этого? – я обвела рукой ординаторскую.

Игорь не спеша, словно нехотя, пустился в описание одного больничного эпизода, с него разговор перекинулся на другой. Постепенно увлекаясь, он выложил мне историю и о защите докторской, и о борьбе за место заведующего отделением, и многое-многое другое, что интересовало меня с журналистской точки зрения.

Чай был выпит, часы показывали три ночи, но я прочно сидела на жестком стуле, терпеливо ожидая, что доктор съедет с профессиональной темы и приблизится к теме личной. Но он и не думал вспоминать былое, бодро болтая о своих медицинских проблемах.

– Зачем ты вообще сюда пришла, а? – надкусывая баранку, весело спросил он.

Я молчала.

– Ну а у тебя-то как дела? – что-то поняв, тихо спросил он.

– Все нормально. Вышла замуж, развелась, живу со свекровью, работаю в журнале, короче, аллес-нормалес, – мне хотелось, чтобы голос звучал бодро.

– Ты счастлива?

– А что такое счастье? Приобретя некоторый жизненный опыт, могу сказать, что счастье – это краткие мгновения эйфории. И это неправильно, нехорошо. По моей классификации, счастье – это моменты гармонии с самим собой, с миром, со своими мыслями…

– Угу, – доктор помрачнел, – значит, сюда ты попала совершенно случайно?

– Совершенно!

– Несмотря на то, что твоя районная поликлиника не имеет никакого отношения к нашей больнице?

– Да? – я сделала невинные глаза.

– Аля, – он впервые назвал меня старым именем, – не темни. Зачем ты сюда прикатила? Столько лет прошло…

– На тебя посмотреть захотелось, узнать, как ты… Ведь тогда я поступила… – я подыскивала верное слово, – негуманно.

– Да уж, – рассмеялся он. – Но это все забыто. Боже мой, как давно это было! – он мечтательно улыбнулся, – у меня дочери скоро будет столько же, сколько тебе было тогда, когда мы встретились в Крыму.

Это была злая реплика. Я молча дышала ртом, словно после удара в солнечное сплетение.

– Годы идут. Иди спать, надо соблюдать режим, – тоном доктора Айболита добил меня Игорь.

– Слушай, а ты можешь сделать так, чтобы меня завтра выписали?

– Так еще рано!

– Я прошу. Или я сама уйду.

– Ладно, я оставлю все бумаги. Завтра возьмешь у старшей сестры.

– Спасибо. Так я пошла? – Стараясь не морщиться от внезапной боли в боку, я стремительно поднялась со стула.

– Аля, – его голос догнал меня, когда я уже была у двери, – так ты появилась здесь из-за меня?

– Нет, господин Милош, – гордо выпрямилась я, – мне заказана статья. И я, так сказать, проводила журналистское расследование. По слухам, вы не любите нашу журналистскую братию. Так что пришлось ложиться под ваш нож. Читайте материал в ближайшем номере журнала «Дамское здоровье».

Утром я распрощалась с соседками по палате, медсестрами, нянечками. Врач, сменивший Милоша, быстро оформил бумаги, и вскоре я черепашьим шагом двигалась по улице. Сумка больно оттягивала плечо, пока я ловила машину. После кратких препирательств удалось сговориться с водителем серой «Волги», и вскоре я стояла перед родным подъездом. С трудом поднялась по ступенькам до лифта, доехала до своего этажа и только тогда сообразила, что не предупредила старуху Розову о своей скорой выписке. Нащупав на дне сумки ключи, я открыла дверь и окунулась в гущу запахов борща, котлет и жареных кабачков. С кухни доносились голоса. Не услышанная никем, я доковыляла до кухни и остолбенела. У плиты стояла Ангелина Филимоновна, а за столом, уплетая борщ, сидела Дарья Ивановна. Сиделка только что приступила к котлетам. Старуха Розова бодро вещала что-то, помахивая ножом, изредка шуруя им в сковородке.

– Что это? – я устало привалилась к стенке плечом.

Последовали неясные восклицания, охи и вздохи.

– Вернулась! Какая ты бледно– зеленая! – старуха Розова ткнула в мою сторону длинным ножом.

– Как это так… – я не находила слов.

Сиделка, поняв мое состояние, отодвинула тарелку с нетронутой котлетой и улыбнулась.

– В медицинской практике это случается! Ангелина Филимоновна теперь может ходить, выходить на улицу, только осторожно, даже заходить в магазины. Ваше пребывание в больнице так на нее подействовало, что она огромным усилием воли заставила себя встать.

– Я рада, – выдохнула я.

– Иди, ложись, я тебе геркулес на воде сварю, – погнала меня с кухни старуха. Выглядела она бодро, стояла на ногах крепко, говорила четко.

В своей комнате я, не раздеваясь, рухнула на диван и закрыла глаза. Одежда все еще источала специфический запах больницы.

Итак, журналистское расследование окончено. У меня есть отличная статья. Мой аппендикс больше не будет мучить меня. Старуха Розова встала, может ходить, принимать гостей. Я свободна.

Если вдуматься, все это в сумме очень даже неплохо.

И еще: не стоит ворошить прошлое. Даже если оно источает запах сладкого оранжевого варенья.

Встреча

Вполне вероятно, что в других семьях уже все по-другому, но в нашей семье День Победы и до сих пор почитается как самый великий праздник. И это вполне объяснимо: оба моих деда воевали, причем оба в авиации. Один был летчиком, командиром звена в легендарной эскадрилье «Нормандия», другой – политруком авиаполка, гвардейцем. Оба – Герои Советского Союза, причем дед из «Нормандии» – кавалер ордена Почетного легиона. Этим орденом его наградили совсем недавно в Эльзасе, в день юбилея полка. Воспоминания о войне, письма с фронта, парадные мундиры с орденами и медалями, военные песни, фильмы – все это всегда составляло неотъемлемую часть великого праздника Победы.

Я стала переводчицей французского языка только благодаря Жан Пьеру Ласкаре – наверное, самому общительному летчику французской эскадрильи, который переписывался с дедом всю послевоенную жизнь, пока не был похоронен на кладбище Пер-Лашез. Английский я выучила параллельно и, честно говоря, никогда не чувствовала к нему такой нежности, как к французскому.

Что еще волнует меня в День Победы? Фильмы о войне. Наивные, снятые в павильонах алма-атинского Дворца культуры в сороковые годы, назидательные послевоенные и реалистичные фильмы семидесятых.

Один из них почитаем в нашей семье по сей день. «Прикрой, атакую!» – кричал комэск своему ведомому, и эта команда заставляет моих стариков вздрагивать даже спустя сорок лет после окончания войны.

«Запомни, внучка, все, что ты здесь видишь, – истинная правда. Такой была НАША война», – убежденно говорили деды через полтора часа напряженного вглядывания в экран – все равно в который раз.

Надо же было такому случиться, что в этом году мой шеф пожелал проводить переговоры в бизнес-центре серебристой столицы Британской Колумбии, в городе Ванкувере, именно девятого мая! Стоит ли говорить, что я всеми силами пыталась отказаться от поездки? Однако это только подлило масла в огонь, и шеф, у которого в жизни нет ни праздников, ни будней, а есть сплошной день под названием «бизнес», строго-настрого приказал мне прилететь самым неудобным рейсом, чтобы сразу же начать переговоры. Сам он прибывал в Ванкувер частным самолетом из Нью-Йорка – комфортабельно и культурно.

После многочасового полета над Атлантикой я судорожно зевала и никак не могла сосредоточиться. Шутка ли – в Москве четыре часа утра, самое время поспать, а здесь уже три часа дня! Два раза я переспросила, пока осознала вопрос таможенника, едва смогла сформулировать название гостиницы для водителя такси и, мертвая от усталости и смены часовых поясов, разрешила портье схватиться за мой чемодан и водрузить его на пустую золоченую тележку для багажа.

– Is that all your luggage? Est-ce que c'est tout votre bagage? – В вопросе портье мне послышалась издевка. Его широкое лицо с задорным носом уточкой и чуть опущенными вниз уголками глаз вот-вот готово было расплыться в улыбке.

– Да, у меня только один чемодан, – сообщила я, – я даже могу донести его до номера самостоятельно.

Но портье уже катил тележку к лифту, и мне ничего не оставалось делать, как величественно следовать за ним по мраморно-пафосному холлу роскошной пятизвездочной гостиницы. Я знала, что портье любят одиноких леди, путешествующих налегке: надо просто вцепиться мертвой хваткой в чемодан или саквояж, а потом стоять с постной миной в номере, ожидая, когда непрактичная дама выудит из сумки крупную купюру (кому охота идти менять деньги в ближайшее отделение банка?). Я знала этот старый трюк и, надо же, попалась на него сама! Объясняю это только усталостью и… лицом портье, казавшимся мне до неприличия знакомым. Тренированное ухо давно уловило акцент, но в Канаде много эмигрантов. Настоящий рай для гастарбайтеров!

– Merci, maclame, – портье низко склонился над моей рукой, цепко выхватив из нее купюру, – если вам что– нибудь понадобится… Si vous voulez…

– Thank you, – я бесцеремонно оттесняла улыбающегося наглеца к двери, – ничего мне не понадобится!

Наконец-то можно броситься на широкую кровать! Как хорошо, что у меня есть еще три часа до приезда шефа! Уже засыпая, я вяло подумала о том, что надо обязательно распаковать чемодан, а потом перед глазами возникло лицо портье. Еще приснится! Нет, он определенно кого-то напоминает!

Разбудил меня настойчивый звонок телефона: шеф сообщил, что он уже прилетел и ждет меня через час в баре отеля, после чего мы отправимся на деловой ужин. Я взглянула на часы, произвела подсчет и определила, что в Москве сейчас вот-вот должно наступить утро Девятого мая. К параду оба деда обязательно встанут, будут смотреть, переживать.

А я здесь, в Ванкувере. Ладно, сейчас быстро распакую чемодан (надеюсь, что костюмы не помялись), приму душ, быстренько уложу волосы, чуть-чуть косметики – и готова!

Спустя час я, надушенная и бодрая, восседала на высоком табурете у барной стойки и попивала апельсиновый сок.

– Привет! – Шеф плюхнулся на соседний табурет и махнул рукой мордатому бармену: – Один скотч, плиз!

– Как долетели? – вежливо осведомилась я.

Он сморщился:

– Болтанка! Жуть! Как в Москве?

– Праздник! – многозначительно заметила я.

– Да? – Он рассеянно покрутил картонный кружок под стаканом.

– Что нам предстоит? – предпочла я перейти на деловой тон.

Шеф нахмурился и стал излагать суть проекта, о котором нам предстояло беседовать с канадскими партнерами, но я не слышала его. В баре появился тот самый портье, который так галантно доставил мой чемодан в номер. Теперь, без униформы, он выглядел проще и моложе. Он махнул рукой бармену, тот перегнулся через стойку, подставил волосатое ухо, в которое портье что-то жарко застрекотал. Бармен выслушал тираду, величественно кивнул и повернулся к новому клиенту. Портье отошел, и снова его профиль показался мне удивительно знакомым.

– Вы меня слушаете? – Шеф с недоумением смотрел на меня.

Я сделала строгое выражение лица и кивнула.

Когда шеф увлечен, он может повторяться бесчисленное количество раз.

Сейчас он загорелся новой идеей, ради воплощения которой мы и прибыли в Ванкувер. Шеф убежден, что в России с переработкой леса дела обстоят совсем плохо. Где можно набраться опыта? Три месяца назад состоялась первая поездка в Канаду, после которой он не спал, не ел, мотался по стране, скупал акции давно стоящих предприятий лесоперерабатывающей промышленности.

«Продукция лесной переработки – это high tech, – шеф назидательно поднимал палец, – мы практически отдали этот рынок Китаю и Швеции. Лесное хозяйство надо восстанавливать». Сегодня мы вплотную приблизились к реализации этой идеи: нас пригласил на обед один магнат канадской лесоперерабатывающей промышленности, отдающий свое устаревшее оборудование в лизинг. Нас предупредили, что обед в особняке магната будет деловым, поэтому наряжаться не стоит.

– Смотрите, – шеф качнул бокалом в сторону высокого худощавого мужчины, сидевшего за столиком, – да ведь это Жан Жак!

– Точно, он, – подтвердила я, чувствуя приятное покалывание в области солнечного сплетения.

Жан Жак, единственный человек, к кому мой шеф относился по-дружески, жизнелюбивый, вечно молодой, подтянутый и невероятно обаятельный, тоже увидел нас и сделал приглашающий жест в сторону своего столика.

– Пойдем, поболтаем немного, – скрывая радость, пробормотал шеф.

Когда-то Жан Жак заразил шефа любовью к яхтам, и теперь, где бы они ни встретились, разговор неизменно протекал в русле обсуждения достоинств и недостатков различных плавсредств.

– А вы все хорошеете. – Галльский шарм Жан Жака, обращенный на меня, всегда производит нужный эффект. Я почувствовала, что немного краснею и становлюсь красивее от восхищения, сияющего в глазах нашего французского друга.

– А вы выглядите, как настоящий капитан. Где ваша прекрасная яхта? – Я с удовольствием рассматривала темно– голубой блейзер Жан Жака, похожий на капитанский китель.

– А как же! – Он похлопал себя по колену. Я знала все значения французской жестикуляции, но этот жест растолковать не смогла.

– Что это значит?

– Серые фланелевые брюки.

Шефу надоело слушать наш диалог, и он попросил перевести последнюю фразу.

– А-а-а, – лукаво засмеялся он, похлопывая Жан Жака по плечу.

– А-а-а! – точно в тон ответил ему француз.

– Но я ничего не понимаю! – возмутилась я. И последовала благожелательная лекция на двух языках.

Этикет береговой одежды яхтсмена произошел непосредственно от английского стиля, узнала я, а самый традиционный предмет гардероба – темно– синий двубортный блейзер с золотыми пуговицами – имеет в родоначальниках китель офицера королевского морского флота. Золотые пуговицы имеют логотип портного или магазина, и в Англии есть даже специальные компании, которые выпускают пуговицы только для капитанов-яхтсменов. В большой цене старые пуговицы от настоящей морской формы. Недавно конвертик с десятью позолоченными кружочками ушел на Женевском аукционе за восемь тысяч фунтов стерлингов.

Я сморщила нос:

– Было бы за что платить!

Француз и мой шеф уставились на меня с почти священным ужасом.

– La femme, – снисходительно пробормотал Жан Жак.

Далее я узнала, что темно-синий пиджак с ослепительно-белыми брюками смотрится сногсшибательно только в пределах гавани. По мере удаления от зоны порта правила хорошего тона диктуют сменить нижнюю часть туалета на экземпляр из светло-серой фланели.(Ага, теперь понятно, почему Жан Жак так любовно похлопал себя по коленке.)

Можно носить блейзер с бежевыми слаксами или вельветовыми брюками красного оттенка.

– Но, – шеф поднял указательный палец, – только в том случае, если капитан уже однажды пересек Атлантику.

Жан-Жак понял все без перевода и, смеясь, кивнул головой.

– Вообще-то классикой, – продолжил он, – считается пара: двубортный блейзер и коричневые брюки из грубого твида. Обязательны рубашка в тонкую полоску и полосатый галстук. И никакой синтетики.

Прослушав эту лекцию, переводя попеременно некоторые тонкости Жан Жаку и шефу, я почувствовала себя расслабленно и впервые подумала о том, как все-таки здорово, что у меня такая профессия.

– Ну что же, – Жан Жак встал из-за стола и изящно поклонился, – вынужден попрощаться с вами, дорогие друзья. Моя яхта «Женевьева» ждет меня. Мы ведь еще увидимся.

Когда после бурных уверений в дружбе со стороны шефа Жан Жак все-таки ушел, показалось, что в баре стало темнее, а отвратительная музыка загремела громче.

– Удивительно, сколько в человеке жизнелюбия и оптимизма, – пробормотала я.

– Мда… – протянул шеф. – А вы в курсе, что десять лет назад в железнодорожной катастрофе погибли двое его детей, а пять лет назад его жена Женевьева покончила с собой, не в силах пережить эту катастрофу.

– Что вы говорите? И он вам это все рассказал?! – воскликнула я, впервые отмечая в голосе шефа человеческие нотки.

– Да. – Его взгляд был обращен куда-то вдаль. – Каждый год Жан Жак проводит несколько месяцев подряд в частной клинике в Швейцарии.

– Какой ужас! – Я подавленно разглядывала кофейную гущу на дне чашки.

– Вы готовы? – Шеф очнулся первым и взглянул на часы.

– О да! – Я встала из-за стола.

– Тогда поехали! Нас ждут! Честно говоря, я волнуюсь.

Серебристые ели и кедры защищали особняк магната Леско от чужих глаз. Саут-Вест-Мэрин-драйв, самый фешенебельный район Ванкувера, словно парит над городом.

В ясные дни отсюда можно разглядеть границу с американским штатом Вашингтон. Этот район считается символом успеха и процветания. Другим символом являются плоты на реке Фрэйзер. Вот и сегодня пыхтящие буксиры с усилием тянули их к лесопилкам.

Машина подвезла нас по гравийной дорожке прямо к роскошной двери из красного дерева. Мы позвонили в старомодный звонок и стали ждать. Спустя три минуты дверь распахнулась, на пороге стоял величественный старик.

«Вы к кому? – Его цепкие черные глаза моментально – считали» информацию.

– Мы к господину Леско, нам назначено, – отчеканила я, ежась под острым взглядом дворецкого.

– Входите, я доложу, – веско сказал старик, оглядев нас подозрительным взглядом частного детектива, и мне почему-то захотелось развернуться и убежать из этого дома, в котором все вопило о благосостоянии хозяина.

– Вон, видишь, – шеф толкнул меня локтем в бок, – на стене висит грамота?

– Ну и что?

– Леско мне в прошлый раз рассказывал, что она подписана королевой Англии!

Я оглядела просторную гостиную, куда нас привел дворецкий. Чего еще можно было ожидать от дома, в котором висит грамота с подписью королевы?

Магнат неслышно вошел в гостиную, несколько секунд с удовольствием созерцал наши лица, а затем громко кашлянул. Шеф заулыбался, господин Леско протянул ему руку и заговорил неожиданно глухим, как из подземелья, голосом.

Обед был накрыт в огромной, сводчатой, как станция московского метро, столовой. Стол был уставлен изысканной фарфоровой посудой, вазочками с фиалками; стекло и серебро слепили глаза. За столом прислуживал официант с выправкой офицера. Блюда были настолько французскими, что невозможно было понять, что ты ешь – мясо или рыбу.

Шеф сразу же приступил к делу: деревообрабатывающие станки не давали ему покоя. Я стала переводить и растерялась: наш хозяин шепелявил, отчего многие слова звучали совсем по-другому, и мне приходилось переспрашивать. Шеф быстро жевал, жестикулировал и постоянно перебивал господина Леско. Тот улыбался, шевелил мохнатыми бровями, отпивал вино из пузатого венецианского бокала и слушал шефа. Видимо, в русском предпринимателе он узнавал себя, ведь бизнес – самая горячая и самая постоянная страсть.

Уже стемнело, когда мы покинули особняк господина Леско. Довольный сделкой, канадский магнат смеялся гулким смехом, похожим на лай собаки Баскервилей. Шеф улыбался и без конца пожимал руку магнату. Лесная промышленность России спасена, да и банковский счет шефа будет пополнен. Все довольны.

В машине по пути в гостиницу шеф продолжал улыбаться. Его идея обрела вполне реальную оболочку и больше не изматывала его мозг. Он рассеянно глядел по сторонам, невнимательно слушал мои замечания, а потом заметил:

– Вы вполне можете успеть домой, если улетите ближайшим рейсом.

– Вы меня отпускаете? – Я не верила своим ушам.

– Конечно. Вы хорошо поработали, можете теперь отдыхать.

Вихрем я ворвалась в отель, подбежала к стойке регистрации и попросила выписать счет. Рейс в Москву ровно через час. Я спешно собрала вещи, упаковала чемодан и покинула уже такой обжитой, уютный номер. Выкатывая чемодан на улицу, к стоянке такси, я увидела знакомого портье.

И меня осенило: Серега Синицын!

Русская фамилия сорвалась у меня с губ, прежде чем я успела опомниться. Но я знала, что ошибки не будет.

Портье вздрогнул, дернулся всем телом, тележка, груженная багажом, накренилась, и чемоданы медленно, словно раздумывая, стали съезжать на безупречно чистый асфальт. Уши носильщика заалели. Водружая «ле багаж» назад на тележку, он старательно делал вид, что не понял меня.

– Такси, мадам? – нетерпеливо осведомился таксист, выходя из машины и принимая у меня из рук чемодан. – В аэропорт?

– Да-да, конечно. – Я криво улыбнулась и, не глядя на растерянного портье, уселась в машину.

Надо же, встретиться в другом полушарии с Серегой! Одноклассником, с которым просидела за одной партой почти восемь лет! Серега был влюблен в меня с первого класса, носил за мной портфель, а однажды на день рождения подарил сшитое им самим сердечко и зашил в него письмо – объяснение в любви. Это было первое объяснение в любви в моей жизни.

Помню, как наши родители водили нас Девятого мая на Красную площадь, и мы выстаивали длинную очередь к могиле Неизвестного солдата, сжимая в руках букеты тюльпанов… Что же с ним произошло? Мы так и не успели поговорить, а жаль…

Рейс на Москву задерживался, и я отправилась в бар пить кофе. Одну стену бара занимало огромное окно, выходящее на летное поле, с которого взлетали большие белые аэробусы. Ну и денек сегодня! Во-первых, неожиданная встреча с Сережей. А во-вторых… Встреча с собственным шефом, который открылся сегодня совсем с другой стороны. Не такой человек Жан Жак, чтобы раскрывать свою душу первому встречному. Да и вообще, во Франции все скелеты спрятаны в семейных шкафах. Значит, мне еще только предстоит узнать моего начальника, несмотря на то что мы так долго работаем вместе.

Как там, в Москве? Деды уже, наверное, выпили по стопочке за праздник, помянули товарищей, поздравили тех, кто еще жив. На экране телевизора мелькают черно-белые кадры военных картин. Сегодня обязательно покажут тот фильм – молодые одухотворенные лица, маленькие смешные «ястребки», и в который раз в бой пойдут одни «старики». Говорят, что военные летчики приняли эту картину настолько безоговорочно, что их рассказы о фронтовых буднях собственной эскадрильи все больше и больше напоминают подробности фильма. Высоко в небо взлетит Маэстро из «поющей эскадрильи», и там, в небесах, до следующего Дня Победы замрет его фраза: «Будем жить!»

Выдающаяся часть

Пусть кто угодно уговаривает вас, что нос – не самое главное в жизни девушки, но, если вы живете с гордым профилем, далеким от идеала, рано или поздно в голову приходят мысли о пластической операции…

Марина была, что называется, не красавица. Изюминки имелись: светло– зеленые глаза, русые, слегка вьющиеся волосы и – нос. Заметно выдающийся вперед, да еще с горбинкой и чуть вздернутый на конце. Почему-то окружающих он не смущал, в том числе и поклонников, но Марине с детства хотелось однажды, как по волшебству, проснуться с аккуратным маленьким носиком… Тем более что работала она помощником редактора в журнале «Celeb re ties», что в переводе означает «Звезды». Со страниц журнала каждую неделю на нее смотрели голливудские и российские красавицы, надменные и жутко стильные. Марина мечтала о носике Николь Кидман или Кейт Хадсон, вздыхала над фотографиями Киры Найтли и Энн Хэтэуэй…

– Ну что, племяшка, все комплексуешь? – смеялся любимый дядька Павел, объехавший переводчиком полмира. – На юге Франции каждая вторая с таким же носиком. И сколько шарма-а!

– Вспомни Барбру Стрейзанд и принцессу Диану! И никто из них не комплексовал! – убеждала Марину подружка Катя.

Но почему-то Маринку это совсем не утешало. «Не похожа я ни на королеву эпатажа, ни на английскую принцессу», – разглядывая себя в зеркало, бормотала она.

Больше всего волнений нос доставлял в двух случаях: при устройстве на работу и сборах на первое свидание. Это были единственные ситуации, когда девушке отказывало чувство юмора. Каждый раз, соглашаясь на свидание, она недоверчиво размышляла: это он в темноте не разглядел, что у нее ТАКОЙ нос, или просто ей в очередной раз повезло с поклонником – любителем римских профилей?

Зато в компании, которую они сколотили еще в институте, Марина была любимой звездой, главным организатором всякого веселья и шалостей. С тремя однокашниками и двумя подружками она чувствовала себя «своим парнем», и это было очень здорово: знать, что есть люди, которым совершенно точно наплевать, какой формы у нее нос.

Коля появился в жизни Марины совершенно неромантическим образом. Не случилось любви ни с первого взгляда, ни даже со второго. В тот вечер она вырвалась наконец с трудных вялотекущих переговоров и неслась домой на крыльях свободы. Ей необходимо было успеть на именинную вечеринку у подруги. Впереди маячили выходные, в программе вечера значились танцы, сладкие пироги, веселая болтовня и несколько перспективных парней для флирта.

Но на небесах все распланировали иначе: каблучок ее туфельки прочно застрял в глубокой выбоине тротуара. Минуты две она сражалась за свою «шпильку», вспоминая неласковым словом дорожных рабочих, производителей плитки и моду на обувь с высоким каблуком. Потом ремешки оборвались, каблук вместе с подошвой остались торчать в щели, а верх туфельки выскочил вместе с ногой.

Это только в рекламе легкомысленная девица, сломав каблук, весело отдирает его у второй туфли, обувается и идет по жизни дальше в импровизированных «балетках». В реальности неожиданная поломка обуви – вовсе не повод для веселья. Марина тут же потеряла равновесие, стоя на одной ноге, плюхнула сумку на тротуар, плюхнулась сверху сама, уткнулась носом в колени и замерла в финальной позе «умирающего лебедя».

Долго она, впрочем, не просидела.

– Не стоит горевать, сидя на тротуаре, – прозвучал над ней чей-то голос. – Вы мешаете пешеходам и смущаете проходящих мужчин своими коленками. К тому же вы можете простудиться.

«Ну вот, уже приставать начинают», – подумала Марина и подняла голову.

Рядом стоял совсем молодой паренек, одетый строго по деловому дресс-коду. Снизу вверх просматривались черная папка для документов, в меру яркий галстук, загорелая кожа и модная стрижка.

«Офисный планктон», – с тоской подумала Марина.

Парень позволил Марине рассмотреть его во всех подробностях, после чего сообщил:

– Предлагаю вам устроить плач Ярославны по вашей обуви в более комфортных условиях. Тут в минуте ходьбы есть неплохой паб…

Марина, желая сбежать от назойливого внимания, попыталась подняться и закачалась на одном каблуке, как цапля над вечерним болотом.

– Понятно, – кивнул незнакомец. Вручил Марине папку из удивительно гладкой и мягкой кожи, поднял с тротуара ее сумку и без усилия выдернул покалеченную туфельку из щели между плитками. Все это он вложил в руки изумленной девушке, после чего аккуратно поднял ее и понес. От удивления Марина лишилась дара речи.

В пабе Марина оказалась впервые. Почему-то ей казалось, что такие заведения посещают лишь завзятые любители пива и ревущие поклонники «Манчестер Юнайтед». Но здесь было вполне чинно. Вкусно пахло кофе, в углу мурлыкала что-то по-английски в микрофон девушка с крошечной арфой в руках. Посетители ужинали, пили, разумеется, пиво и беседовали. Все вместе сливалось в единое жужжание, впрочем, вполне приятное.

Незнакомец выгрузил Марину с вещами у столика и пообещал, что скоро вернется. Но вместо него сначала появился веселый рыжий официант, который поставил перед ней большую керамическую кружку. Над кружкой вился легкий парок. Оказалось, что это глинтвейн. Марина прятала под стул босую ногу, зябнущую в одном чулке, делала крошечные глоточки и раздумывала: стоит ли попытаться успеть на вечеринку? Решила, что настроение все равно испорчено, идти на праздник нет смысла и нужно направляться домой.

Едва она успела сообщить подруге печальную весть о том, что не придет, появился ее спаситель с кружкой пива в одной руке и тюбиком суперклея в другой. Бесцеремонно взял туфельку и начал возиться с ремешками.

– Вы сапожник? – мрачно спросила у него Марина.

– Я – Николай, – ответил этот невозмутимый персонаж, продолжая свои эксперименты.

– Ну, хорошо, приступаем к знакомству, меня зовут Марина, – вздохнула она. – Я устала, расстроена и совершенно неспособна адекватно поблагодарить вас за спасение моей обуви.

Он кивнул, соединил части туфли и крепко прижал их друг к другу. После чего поднял на нее неожиданно ясные серые глаза:

– Теперь будем ждать.

Пока обувь, прижатая ножкой стула, снова привыкала быть единым целым, Марина и Коля пытались вести светскую беседу.

– И часто вы девушек подбираете? – поинтересовалась она.

– Случается, – вдруг признался он, хотя по всем правилам должен был заявить, что Марина – первая и неповторимая.

– У всех туфли рвутся?

– Да нет, – улыбнулся Коля. – У одной собака сбежала – помогал ловить. Знаете, такая смешная болонка, похожая на растрепанную хризантему… А еще одна девушка заблудилась, и я ее до гостиницы довез.

– Просто пионер-тимуровец, – засмеялась Марина.

Темы для разговора на этом кончились, глинтвейн тоже. Поэтому Коля достал туфельку, надел ее на Маринину ногу, поймал такси и помог девушке дойти до дверцы авто.

Марина мчалась в родные Черемушки, смотрела в затылок водителю и кусала губы. А ведь мог бы хоть телефон попросить! «Но, похоже, я не в его вкусе», – вздохнула она, пытаясь увидеть себя в зеркале заднего вида. Виден, как обычно, был только нос, нахально выдающийся вперед…

Утром в воскресенье просыпаться трудно. Даже от бесконечно долгого звонка в дверь.

– Кто там? – вопросила Марина, неспособная со сна рассмотреть в дверной глазок изверга, которому не жаль нежных снов барышни…

– Это Николай, – ответили ей из-за двери. – Случайно не ваши документы остались допивать со мной пиво в пабе?

Марина ахнула. Она мгновенно вспомнила, что действительно ушла с работы не только с сумочкой, но и с прозрачной папкой, в которой лежало соглашение об использовании образа, подписанное популярной звездой. Ее бросило в жар. Утрата этой папки могла стоить ей должности помощника редактора… Называется, взяла изучать документы на выходные.

Она распахнула дверь, увидела в руках Николая знакомую папку и крепко поцеловала его в щеку. Отошла в легком смущении назад, посмотрела на него и изумилась.

– Что с вами случилось? – пробормотала Маринка, вытаращив глаза. Перед ней стоял парень в джинсовой куртке, наброшенной на свитер, в штанах, достойных исполнителя хип-хопа, и оранжевых кроссовках. На голове красовалась легкомысленная бейсболка, надетая задом наперед. В таком виде Николай никак не выглядел старше двадцати.

– Ну, может, давайте уже на «ты»? – уточнил он.

Марина кивнула. Было бы удивительно «выкать» этому тинейджеру.

– Мне сегодня на тренировку, а костюм я обычно надеваю только на встречи с деловыми партнерами, чтобы они посерьезнее ко мне относились. Ну и по этажам твоего дома удобнее бегать в спортивной одежде, – невозмутимо ответил он.

У Марины в голове немедленно пронеслась конница вопросов.

– Что же мы на пороге, давай выпьем кофе, а то я уже ничего не понимаю, – сказала она, пропуская гостя в квартиру.

– Ну, почему же только кофе, – нахально спросил этот непостижимый тип и выудил из рюкзачка коробку с пирожными.

– Ну тогда сам кофе вари, а я буду готова минут через пять. В пижаме я пью кофе только сама с собой.

Час спустя Маринка выяснила кучу подробностей. Коля оказался не просто занятным парнишкой, а практически частным детективом. Для того, чтобы отыскать Марину, ему потребовалось чуть больше суток. Когда он усаживал ее в такси, на всякий случай запомнил номер машины. Обнаружив бумаги, записал этот номер к себе в ежедневник и отправился спать. Назавтра Коля позвонил в диспетчерскую и отыскал водителя того «опеля», в котором уехала Марина. Водитель вспомнил название улицы и номер дома, а дальше Николай подобрал код к домофону и отправился в поход по квартирам. Начал он сверху, за субботу прошел десять этажей из двадцати двух и как раз утром в воскресенье приехал на двенадцатый этаж, где мирно спала Марина…

– Коля, а ты кем работаешь? – Марина не смогла удержаться от любопытства. У парня хватает денег на брендовый костюм, а по выходным он свободно меняет его на драные джинсы…

– Директором, – улыбнулся Коля. – В солидной конторе, которая продает кондиционеры и холодильники. Я на самом деле серьезный человек, – он сдвинул брови и решительно выдвинул вперед подбородок, – просто выгляжу молодо.

– Ну, да… А сколько тебе лет? – автоматически спросила Маринка.

Оказалось, что Коля прожил на свете ровно столько же, сколько она сама, – четверть века.

Они сидели на кухне, допивая по третьей чашке кофе, и самозабвенно болтали. Общих тем нашлось много, но Марине не давал покоя один вопрос.

– Слушай, а ты бы в любом случае стал разыскивать хозяина документов? Даже если бы это был толстый лысый дядечка?

– Конечно, – пожал плечами Коля. – Правда, я бы не спешил. Просто позвонил бы в понедельник по телефону, который указан в реквизитах на ваших бланках…

– Действительно! – осенило Маринку. – Там же все контакты есть… Тогда зачем надо было меня в воскресенье в такую рань будить?

– Хм… – Коля улыбнулся, и Марина засмотрелась на ямочки на его щеках. – Не хотелось, чтобы ты лишний день волновалась.

Марина смутилась, но нашла в себе силы спросить с вызовом:

– Понравилась?

– Понравилась, – спокойно ответил Коля. – Ты живая. Эмоциональная. Не боишься выглядеть смешно. Пижама у тебя славная, такие милые утята… И лицо у тебя необычное…

– Да уж… – сразу съежилась Марина. – Что есть, то есть. В основном, только профиль и совсем немножко анфаса… Неужели в такое можно влюбиться?

– Можно хотя бы попробовать, – ответил Коля, и они оба рассмеялись.

С тех пор как они познакомились, прошла всего пара месяцев. Коля действительно руководил большой торговой фирмой, что не мешало ему ездить на работу на горном велосипеде и носить кличку Студент. При этом весь персонал выполнял его указания с удовольствием: он был талантливым управленцем и штаны на курсах МВА явно просиживал не зря. Коля мгновенно влился в Маринкину компанию, спелся с заводилой Олегом и уже успел вывезти всех на пейнтбол.

При взгляде на Маринку его глаза теплели, четко вылепленные скулы чуть сглаживались в улыбке и на щеках проявлялись ямочки. Она никогда не была уверена: посмеивается он над ней или просто радуется? А выяснить это стало для нее очень важно.

Марина чувствовала себя странно. Ей хотелось одновременно быть нежным чарующим созданием и яркой стервой с острыми алыми ногтями и обжигающим взглядом. Такой, чтобы этот непостижимый Коля сразу все понял и сошел с ума. Коля же, как назло, с ума не сходил и к ее ногам не падал, а просто появлялся почти каждый вечер и уводил ее с работы гулять, танцевать или просто целоваться на последнем ряду кинозала. Иногда он оставался ночевать, и это было так правильно и хорошо, словно он был недостающей деталью в пазле «Счастливая Маринка Скородумова».

Каждое утро она металась по квартире в поисках идеального наряда. Приготовленное с вечера, как обычно, было скучным, пресным и никуда не годилось. И уж, конечно, собственное лицо вовсе не подходило на роль гения чистой красоты. Снова подружка Катя призывалась в свидетели и вспоминала всех голливудских знаменитостей с большим носом и удачной личной жизнью. На Барбре Стрейзанд Марина обычно успокаивалась и наполнялась надеждами.

– Катька, а вдруг он сегодня придет и скажет: выходи за меня замуж? – строчила она в аське с рабочего компьютера.

– Не придет, – печатала в ответ Катерина.

– Почему? – приходила в ужас Маринка.

– Ты же сама говорила: в командировке твой Николай, по регионам поехал!

Коля уважал эффективность во всем и постоянно пытался направить Маринкину жизнь в более полезное русло. То дарил ей абонемент в бассейн, то проводил воспитательную беседу о здоровом питании. Марина в ответ подкалывала его кличкой «господин директор», кормила сырниками и водила на мюзиклы без серьезного литературного содержания. Иногда ей было обидно, что Коля неспособен бросить все дела даже в выходной и никогда не соглашается проваляться весь день в постели или хотя бы на газоне в парке.

Их безоблачно-напряженные отношения, постоянно искрящиеся то взаимными пикировками, то совместным весельем, умиляли всю компанию. Включая Колиных друзей-ушуистов, к которым он периодически приводил Марину на занятия. А у-шу было настоящим увлечением Коли, его первой юношеской любовью, его настоящей страстью. После Марины и работы, конечно…

Поссорились они внезапно. Коля проехался насчет ее «очаровательного носика», впрочем, довольно безобидно. Но это Маринка осознала потом, а в тот момент она взвилась, как торнадо в американском штате Канзас, и предложила Коле отправиться на поиски более ровных и маленьких носов в ближайшее модельное агентство.

– Чего я там не видел? – обиделся Коля. – Мне вообще не важно, как ты выглядишь. Я даже иногда не могу вспомнить, какой у тебя длины волосы, а ты переживаешь насчет носа!

– Тебе неважно, как я выгляжу? А мне важно! И в последнее время мне кажется, что мы неважно смотримся вместе! – вспылила Марина и продолжила: – Откуда я знаю, может, ты просто пережидаешь со мной скучные времена, пока подходящая красавица не попалась? Или решил заняться моим воспитанием, в качестве благотворительной нагрузки?

Коля удивленно вскинул брови, двинул желваками и засобирался домой.

Марина смотрела ему в спину, отпускала последние колкости и чувствовала себя, как в плохом сне, когда невозможно остановиться и не упасть в пропасть.

С тяжелым сердцем она легла спать, а утром мобильник протрубил о появлении новой эсэмэски.

Коля всерьез расстроился и потребовал тайм-аут на пару недель.

Марина в ответ напечатала, что собирается в отпуск и раньше чем через месяц увидеться с ним не готова. И, чтобы не разреветься, отправилась на работу.

Так жить больше было нельзя. Эта нелепая конструкция на лице, по недоразумению именуемая носом, в очередной раз разрушила все Маринкины надежды на счастье. Она уселась за компьютер и настрочила в поисковике слова: «Нос. Пластические операции». Оказалось, что изменение формы носа носит имя «ринопластика» и очень популярно у населения. В Интернете нашлось несколько тысяч ссылок.

Полдня Марина провела за экраном, с ужасом рассматривая жертв неудачной ринопластики.

Психологи в своих статьях один за другим уговаривали одуматься и не травмировать организм пластикой.

Марина мрачнела, но решение было твердым. В результате она нашла несколько телефонов приличных клиник и позвонила в каждую.

Осталось только забежать в отдел кадров и написать заявление на отпуск. Шеф, глядя на бледную и потухшую Марину, все подписал и велел раньше чем через три недели не появляться.

Порог клиники она переступала в смешанных чувствах. Почему-то казалось, что сейчас выскочат суровые санитары и потащат прямо на операционный стол. Но вместо них явилась, вся в фирменном наряде от Гуччи, секретарша. И пригласила познакомиться с хирургом.

Веселый пожилой доктор с внешностью профессора Преображенского назвался Александром Аристарховичем. На стене висели многочисленные дипломы и сертификаты, которые Аристархович получил за виртуозную кройку и шитье человеческого тела.

Как ни странно, врач не потащил Маринку сразу же оперироваться, но и не стал отговаривать. Вместо этого он достал фотоаппарат и начал снимать ее лицо в разных ракурсах. Через десять минут Марина вместе с Аристарховичем получила стопку распечатанных на цветном принтере физиономий. Нос солировал. Как всегда.

– Прекрасно, – в восхищении сказал доктор, любуясь фотографиями. – Итак, что бы вы хотели получить вместо этого?

Вместо этого Маринка хотела счастья. Она нечаянно рассказала Аристарховичу про все ситуации с носом, начиная со школьных лет. Про то, как она комплексует, работая в любимом журнале, который публикует отчеты и интервью «звездных» красавиц. Тот терпеливо слушал, кивал, рисуя что-то на снимках.

Когда Марина выдохлась, доктор пригласил посмотреть на фото. Там она увидела себя с различными новыми носами. Доктор заштриховал все лишнее, и миру явилось, как могла бы выглядеть Марина с совсем крошечным носиком, с небольшой горбинкой, с другим покроем ноздрей…

Крошечный носик не радовал. На лице вдруг обнаружилось слишком много щек, губ и подбородка.

– А давайте пойдем по самому краткому пути, – жизнерадостно предложил врач. – Мы уберем только то, что действительно лишнее, но оставим весь ваш шарм при вас.

Он заработал карандашом. И Маринка увидела, как под острым кончиком исчезли полгорбинки и кончик пимпочки. Всего три миллиметра – а нос стал вполне обаятельным. Лицо на фотографии явно выглядело симпатичнее и даже слегка интеллектуальнее.

– Делаем, – решила Марина.

Потом было много хлопот. Беготня с анализами, бессонная ночь перед операцией и, наконец, пробуждение от наркоза в палате. Маринка ощутила себя «железной маской»: дышать нечем, пол-лица закрывает повязка, голова кружится…

Когда повязку сняли, она увидела в зеркале чужое отечное лицо с синяками и пятнами. Посреди этого безобразия торчал распухшее нечто.

– Чудесно! – почему-то просиял доктор. – Все прошло просто замечательно, езжайте домой и ждите результата!

Через две недели нос стал выглядеть прилично. Конечно, до обещанного результата было еще далеко, но даже Марине уже было заметно, что он изменился к лучшему. Она скучала, перечитывая старые книжки, изредка выбиралась к Катерине на чашку кофе и предвкушала свое появление на работе. Про Колю она старалась не думать вовсе.

Коля позвонил на следующий день после окончания ее отпуска. Маринка пребывала в глубокой растерянности. Новый нос был проигнорирован коллегами! Дизайнеры по-прежнему не отводили глаз от мониторов, редакторы колотили по клавишам или говорили по телефону, корреспонденты, в перерывах между презентациями и аукционами, пили кофе и расшифровывали интервью. Марина была в недоумении. Может быть, доктор схалтурил? Она в сотый раз доставала зеркальце. На лице красовался аккуратный, подтянутый нос. Не чета тому, который был раньше. Но почему тогда все на работе молчат? Из вежливости?

Измученная этими вопросами, она вошла в кофейню. Коля встал и помог ей устроиться за столиком.

Он внимательно смотрел на нее, беседа не клеилась. «Как в первый день знакомства», – подумала Марина. В воздухе висело безнадежное ощущение официального прощания.

«Сейчас он скажет «спасибо» и всякие другие подходящие слова, потом заявит, что пришло время расстаться», – размышляла девушка, не отводя глаз от белобрысого ежика волос. Запустить бы в него руку, погладить по макушке…

– Спасибо за этот месяц, – произнес Коля. – Я пытался разобраться в тебе и в себе…

– Да? – рассеянно кивнула Марина.

Коля еще более внимательно всмотрелся в нее.

– Ты изменилась!

– Наконец-то ты заметил, что я изменилась, – торжественно заявила Марина. – Это сюрприз для тебя.

– Я не знаю, что случилось, но ты другая. И совершенно непонятно, как теперь с тобой разговаривать. Почему ты стала такой? – печально спросил Коля.

Марина поняла, что ее эксперименты с собственным носом Коле совсем не понравились.

Изо всех сил сдерживаясь, чтобы не смыть слезами макияж, она встала и заявила:

– Я хотела тебе понравиться. Я соскучилась. И раз уж мои попытки не удались, зачем разговоры? Пока, Коля. Успехов в личной жизни!

Николай догнал ее на повороте.

Схватил за руку и усадил на лавочку, оказавшуюся рядом.

– Ну, нет. Давай договорим, а потом уйдешь. Скажи мне, пожалуйста, почему ты такая отстраненная, такая чужая?

Я целый месяц ждал, что увижу тебя, ты бросишься мне на шею – со всем своим энтузиазмом, – и наконец можно будет наговорить тебе всяких нежных глупостей про то, как я скучал. А ты сидишь, как мороженая скумбрия, и, сколько я ни смотрю на тебя, я не узнаю в этой напряженной особе мою Маришку! Что случилось?

– Ничего, кроме одной мелочи. Я подумала, что ты меня не очень-то любишь, и решилась на кардинальные изменения во внешности. Специально, чтобы тебе понравиться! А ты сказал, что все плохо. Так что шутка не удалась, – улыбнулась Маринка сквозь слезы.

Коля снова пристально вгляделся в нее.

– Честное слово, в твоей внешности мне все нравится! И новая прическа, и платье у тебя красивое. Но ведь мне действительно неважно, какая у тебя там помада или форма глаз!

– А что важно? – прошептала Маринка.

– Важно, что лицо у тебя – любимое, – тихонько ответил Коля и прижался губами к ее виску.

«Он так ничего и не заметил!» – подумала Марина, забрасывая руки ему на шею. Старания Аристарховича, похоже, были напрасными. Но теперь это было совсем не важно…

Интрига против Сони

Софья Родионова, кандидат филологических наук, директор известного и уважаемого бюро переводов, а также заведующая лабораторией исследований германских наречий, только что отметившая тридцатипятилетие, считалась в своем кругу преуспевающей, обаятельной и интеллектуальной женщиной, умеющей преодолевать сложные препятствия. Соня была воспитана в спартанских традициях, а поэтому терпеть до последнего – боль, неудобство, излишнюю фамильярность – могла долго. Как тот юноша, который спрятал лисицу под плащом, пока она не прогрызла его внутренности. Но если терпению приходил конец, то Софья превращалась в настоящее торнадо, разрушающее все на своем пути.

Мартовским днем, когда Софья сидела над отчетом о проведенных работах для крупного заказчика, дверь ее кабинета неожиданно распахнулась. Вошел худощавый молодой человек с модной короткой стрижкой.

– Вот, – улыбнулся он, и его васильково-синие глаза засияли, – вот, это, наверное, вам. – И он протянул Софье небольшую стопку бумаг.

Она сухо поинтересовалась:

– Вас что, не учили стучаться в дверь?

– Я постучал, – молодой человек продолжал улыбаться, теперь уже, как показалось Софье, несколько нагловато.

– И вообще, юноша, – она повысила голос, – прежде чем так вваливаться ко мне, неплохо бы заранее договориться о встрече. Я не профком, чтобы просто так…

– Но вам же звонили! – непочтительно прервал ее тираду молодой наглец. – Меня зовут Фролов… Виктор…

– Тоже мне, министр, – ответила, остывая, Родионова.

Перед глазами всплыла картина.

В тот день многое не удавалось, словно кто-то подстраивал ловушки. Некстати позвонили из университета. Софья слушала вполуха, пытаясь одновременно просмотреть скопившиеся на столе документы.

– Вы давно хотели получить хорошего спеца, – раздавалось из трубки, – так вот на неделе он подъедет, фамилия Фролов. Перспективный молодой человек. Кандидат наук, писал кандидатскую по теории перевода, его монография о «Хильдебрандслид» одобрена Берлинским университетом. В пятницу подъедет и пройдет прямо к вам.

– Да-да, – автоматически подтвердила Софья, продолжая вчитываться в строчки особенно заковыристого письма.

Соня вспомнила этот разговор, и ей стало неловко:

– Садитесь. Извините, запамятовала.

– Я все понимаю! – с жаром отозвался Виктор, вновь приходя в хорошее расположение духа, и Соне стало вновь неудобно от допущенной ошибки.

Чтобы сгладить чувство неловкости, она неожиданно предложила Виктору встретиться в воскресенье в офисе для того, чтобы спокойно, не поря горячки, все посмотреть и обсудить.

Они встретились. Увлеченность нового сотрудника, его восторженное внимание так вдохновляли Соню, что она, забрасывая более важные дела, вникала во все, чем интересовался ее молодой помощник. Софья щедро делилась своими знаниями, что вызывало очередной приступ трудоголизма у Виктора. «Чего бы он хотел еще?» – спрашивала себя Соня, выдумывая новые и новые интеллектуальные изыски, которыми надеялась привлечь помощника. Они стали неразлучны.

Если бы чьи-то чужие глаза могли заглянуть в ее жизнь, то они увидели бы совершенно невероятное: Соня с молодым сотрудником праздно гуляют по улицам города, директор фирмы и ее подчиненный сидят рядышком на концерте в консерватории или за столиком в уютном кафе, Родионова и Фролов долго прощаются у дверей ее подъезда, а на часах уже далеко за полночь…

Прошло несколько месяцев. Виктор быстро сдружился с коллегами, оказался действительно неплохим профессионалом. Девушки флиртовали с ним вовсю, поскольку мужчин в компании было значительно меньше, чем женщин, а он был всегда ровен и приветлив, не выделяя, однако, никого. Тем не менее, его всегда можно было увидеть с какой-нибудь девушкой, то в столовой, то в компьютерном центре, то в библиотеке. Ажиотаж вокруг молодого спеца заметно вырос с того момента, как он стал правой рукой руководителя бюро переводов, ее лучшим учеником, ее единомышленником. А сама Соня, много раньше, чем успели заметить другие, поняла: она увлеклась молодым спецом.

Но Соня была мудрой женщиной и умела держать дистанцию, тем более что ей по душе была китайская пословица: «Если хочешь схватить, прежде дай отойти». Виктор относился к Софье с почтением, и она надежно скрывала свои чувства.

Когда она вернулась из командировки в Бонн, то сразу заметила: Виктор ходил с таким несчастным видом, что ее сердце сжалось. «Что за беда?» – колотилось в висках. И вечером, когда все разошлись по домам, она пригласила его к себе в кабинет.

– Что-то ты, Витюша, грустный, – нарочито беспечно произнесла Соня. – А у меня новый проект на примете, хочу тебе отдать. Справишься – сделаю своим замом. Хочешь? Или сначала кофейку?

– Кофейку, – почти беззвучно попросил молодой человек, и у Родионовой все перевернулось внутри – так ей хотелось прижать к себе молодого синеглазого парнишку, побаюкать его, как ребенка, погладить по голове. Однако она продолжала деловой разговор, «раскочегаривая» кофеварку, стоявшую у нее в кабинете. Вскоре кофе был готов, разлит в керамические кружки, специально привезенные из Германии. Но разговор, ради которого она вызвала Виктора, так и не начинался.

Помолчав немного, Виктор коротко взглянул на Софью печальными глазами, провел ладонью по короткому ежику светлых, словно выгоревших на солнце, волос и, чуть запинаясь, спросил:

– Софья (она позволяла ему так называть себя), – скажите, что вы думаете о любви?

Сердце у нее подпрыгнуло.

– Поясни, если можешь, – она сделала глоток кофе.

– Есть любовь, о которой сразу хочется говорить, которая взаимна… Виктор стиснул ладони между коленей. – А есть, – тише добавил он, – такая, которой боишься… И молчишь о ней…

В душе Сони разливалась блаженная истома.

– Я полагаю, что о любви нужно говорить, – сдержанным тоном сообщила она.

Ее дыхание прервалось. Вот сейчас он скажет то, чего она на самом деле давно ждет…

– Невозможно! – он покачал головой. – Я пытался анализировать, я же изучал когда-то психологию. Получается странная картина. Начинается все просто – в один прекрасный день ты замечаешь человека, которого встречаешь ежедневно. Достаточно одной детали… Внезапного взгляда, поворота головы, манеры смотреть в окно – и ты попался. Ты молчишь, потому что эта любовь – еще не влюбленность. Но это уже поселилось в тебе.

Соня с шумом выдохнула и сжала виски ладонями. Какая глупость с ее стороны!

Виктор схватил чашку, залпом допил оставшийся кофе и продолжил:

– Спустя какое-то время стадия молчаливого чувства, или неразговорной любви, рано или поздно исчезает сама собой. Тебя распирает изнутри. И ты начинаешь старую как мир игру. Процесс ухаживания. Цветы. Комплименты. Подарки. Проявляешь предупредительность. Сверхпроницательность. Но… Потом ты понимаешь, что нужны настоящие слова. И они опаляют язык, когда ты начинаешь, запинаясь и мучительно перебирая все известные тебе выражения, говорить о чувстве. Проклятый язык ведет тебя не туда, ты сбиваешься, начинаешь снова и больше всего на свете боишься, что вот-вот раздастся смех…

– И кто же она? – немного нервно осведомилась Родионова.

– Может, вы ее не вспомните сразу, она работает в секретариате. Лариса Зиброва. Но это уже не важно… – Он встал со стула. – Не важно. Потому что разговор состоялся, и, увы! – она ответила «нет». Хотя я знаю, что мои чувства взаимны.

Он подошел к окну и прижался лбом к стеклу.

– А ты продолжаешь жить. Пролетают понедельники, среды, пятницы. Утро, день, вечер. Выходные, когда тебе страшно плохо, но еще хуже от сознания того, что завтра понедельник, – теперь его голос звучал глухо, почти невыразительно. Соня почувствовала странный холодок у сердца.

– И он наступает, – так же монотонно продолжал Виктор, – и приходит утренний лифт, в котором мы поднимаемся вместе. А вокруг еще пять человек. Мы на секунду встречаемся глазами, и словно огненная вспышка опаляет веки. Потом нужно смотреть в пол, чтобы не потерять отпечаток любимой на сетчатке глаза. Я выхожу на своем этаже, оставляя ее в кубе лифта, продолжающего движение. Моя несостоявшаяся любовь, моя любимая невозможность будет где– то рядом целый день, но не со мной. Странно, но я испытываю облегчение. – Он повернулся к Софье, и голос его потеплел. – Но это проходит. Говорят, что проходит. Надо погрузиться в работу, забыть обо всем, и тогда станет легче, ведь правда? Вы что-то говорили о новом проекте… Можно, я займусь им?

– Клин клином? – Соня сощурила глаза. – Ну что же, работа действительно исцеляет от всех бед. Получай.

И она протянула ему папку с документами.

– Спасибо большое! – Он прижал папку к груди, словно в ней действительно содержалось последнее, спасительное средство от безответной любви. – Вы мне так помогаете, я так вам благодарен. Спасибо, что выслушали меня.

Соня молчала. А молодой человек, уже стоя на пороге кабинета, произнес:

– Американский поэт Буковский как– то сказал: «Не раздевайте мою любовь, там может оказаться манекен. Не раздевайте манекен, а вдруг там моя любовь».

Соня осталась одна. Жгучий стыд разливался внутри. За окнами синел московский вечер, кофе остыл в нарядной кружке: она их лично выбирала в маленьком магазинчике – одну для Виктора, другую для себя. Когда-то это казалось интересным – поездки, сувениры, новые впечатления и мысль: не забыть рассказать обо всем Виктору. Все сузилось до одного крошечного, словно пуговица, кружочка света. Имя этому свету – Виктор. Но оказалось, что его нет и не было… Она сама придумала себе красивый сюжет. Как он там сказал, – мыслей было так много, что они почти распирали голову, и так сложно было ухватиться за конец одной, самой важной – не раздевайте мою любовь, там может оказаться манекен… Словно острая иголка пронзила сердце да так и осталась там. Теперь каждое утро Соня будет смотреть на свою «невозможность» и соображать, как бы поскорее свернуть разговор, чтобы совсем не задохнуться от боли и стыда.

– Ни за что! Никогда! – словно заклинание, твердила она бессмысленные слова, пока из глаз наконец не потекли обжигающие слезы, принося горькое облегчение.

С тех пор отношения наставницы и ученика изменились. Соня стала строже, суше, задушевных бесед с Виктором больше не вела. А если случалась необходимость переговорить с Фроловым, то она приглашала еще пару сотрудников. Излагала факты, получала необходимые ответы и выпроваживала всех из кабинета. Виктор был удивлен. Первое время он пытался остаться с Соней наедине, что-то прояснял относительно нового проекта, даже по мейлу прислал ей пару писем. Но в сердце Сони крепко сидела острая иголка, которая лишила жизни ее любовь, а ее. Соню Родионову, лишила сил. Скоро Виктор понял, что чем-то не угодил начальству. Его визиты стали реже, деловые разговоры короче, а в голубых глазах больше не загорались лукавые серебристые искорки. Он был огорчен, но, как все молодые люди, верил, что все как-то уладится и снова будет хорошо. Даже безнадежная влюбленность, о которой он, словно печальный Пьеро, повествовал Софье, наконец поблекла, полиняла и больше не причиняла неудобства. Его снова радовала работа, все больше привлекала Софья, к которой он испытывал странные чувства. Восхищение, удивление, благодарность? И еще что-то… Почему она стала избегать его?

Ему так не хватало прежних задушевных разговоров. Может, он снова влюблен? Нет, убеждал он себя, это очередная невозможность, о которой надо молчать. «Соня, я люблю тебя!» – как-то написал он в блокноте на скучном совещании и медленно заштриховал эти строки. И потом на каждом еженедельном совещании, которые проводила Родионова, он тщательно рисовал то пронзенное стрелой сердце с подписью «To Sonya with love», то «Соня + Виктор = любовь», то еще что-то. А после с удовольствием заштриховывал свои пылкие озорные признания. Он сам уже не понимал, где правда, а где вымысел, влюблен ли он в Соню, или это только игра. И в своем щенячьем восторге не замечал недоброго взгляда, который зорко подмечал любую запись в его блокноте. Да и как можно было ожидать чего-то недоброго от той, которую он недавно боготворил…

В бюро переводов готовились отметить пятилетие со дня основания. Собирались статистические данные. Уже поступали поздравительные адреса от заказчиков и конкурентов.

– Сонька, что там у тебя за каша заваривается? – прошамкал однажды в телефонную трубку ее учитель и наставник Яков Яковлевич Бернштейн. – Говорят, какой-то молодой парнишка открыл свою частную фирму, а вывеску использует твою! И материалы твоих исследований по древнегерманским диалектам, что в стадии лицензирования, чуть ли не в открытом доступе в Интернете плавают. Фролов его зовут, что ли?

– Есть такой, – сквозь зубы процедила Соня и сильно прижала телефонную трубку к уху.

– Так разберись! Накануне юбилея сотрудники воровством из-под носа занимаются! Соображать надо! И еще: ты фильм «Служебный роман» смотрела?

– Да, – упавшим голосом отозвалась Родионова.

– Еще раз посмотри!

И Бернштейн дал отбой.

Как в замедленной съемке. Соня вспоминала только что состоявшийся телефонный разговор. Что ее зацепило? Ага, частная фирма Фролова… Что еще, что повернуло острую иголку в сердце? Нет, не вспомнить. Частная фирма… Он ее просто использовал… Это наглость, – замкнула она круг мыслей. Каков! Украсть ее идеи! Создать свою фирму, используя ее знания!

Она попросила секретаря срочно разыскать Фролова. Но в голове никак не укладывалось, что «ее» Виктор способен на подлость. И все-таки! Не зря говорят, что нет дыма без огня. Значит, все-таки она ослепла, раз ее так легко обвели вокруг пальца.

В дверь постучали. В кабинет вошел Виктор. Он улыбался, а в его глазах вновь плясали серебряные искорки. Это было невыносимо. Соня отвернулась к окну.

– До меня дошли сведения о вашей частной фирме, – неживым, стеклянным голосом произнесла она.

– О чем? – тихо воскликнули за ее спиной.

– Не притворяйся! – Соня развернулась и пристукнула ладонью по столешнице. – Как ты смел! Думаешь, что провел меня?

– Я не понимаю, Софья, клянусь!

– Не прикидывайся! – крикнула Родионова. – Кто тебя пригрел, дал проекты? Тебя, как бездомного щенка, внесли во дворец на пуховых подушках, а ты что?!

Растерянно моргая, Виктор стоял перед Соней, теребя в руках пластиковую папку.

– Объясните же мне, в чем дело!

– Сам знаешь! Единственное, что я могу для тебя сделать – не разглашать подробностей твоего увольнения и дать тебе возможность уйти по собственному желанию. Все. Уходи.

Виктор подошел к ней, заглянул в глаза и увидел в них такую боль и такую ненависть, что только покачал головой. Однажды он видел загнанную в угол бродячую собаку. Она уже почти умирала и из последних сил сопротивлялась людям, которые пытались ей помочь.

Она не верила им, она ненавидела их, и ей было больно. Точно такие же глаза были у Сони. У двери он остановился и тихо произнес:

– Я ни в чем не виноват. Нет никаких фирм, нет ничего, в чем меня можно обвинить. Я благодарен вам за все. Завтра меня здесь не будет.

Прозвенел торжественными фанфарами юбилей. Прошелестела за окном золотая осень. Задул зимний ветер, не приносящий долгожданного снега. После увольнения Виктора в фирме озвучили суровые приказы о повышении дисциплины труда, о внутреннем распорядке и прочее.

– Озверела начальница, – гудел свободолюбивый народ, – и какая муха ее укусила?

Сама Софья изменилась. Она старательно обходила улицы, где они часто гуляли с Виктором. Разлюбила театры и концерты в консерватории. Избегала старых друзей. Не подходила к домашнему телефону. Стала много курить. Ее шутки стали колкими и походили на язвительные высказывания.

– Меня не интересуют сантименты, – жестко повторяла она, – сантименты порождают невозможность. А это уже из области… – И она делала жест рукой, словно разгоняла густой сигаретный дым над головой.

Тем самым вечером, когда в Москве наконец выпал поздний декабрьский снег. Соня, как обычно, сидела в своем кабинете, перелистывая старые материалы. Время от времени она бросала взгляд в окно, на огромные снежинки, которые, словно тяжелые ватные шары, падали и падали с неба на землю. «Снежком все прикроет, чисто будет, как новая жизнь начнется», – вдруг вспомнились слова бабушки из деревни, у которой Соня проводила каждое лето до школы.

Вдруг Софья наткнулась на листок из обычной школьной тетрадки, забытый кем-то в папке. Вчитавшись, Соня почувствовала, как кровь прилила к голове. На простой бумаге в клетку чьей-то беглой рукой был записан номер мобильного телефона Бернштейна и краткие тезисы: создание Фроловым частной фирмы, несанкционированное размещение в Интернете материалов Сониных исследований, служебный роман, который позорит ее доброе имя и имя ее компании… Это был план устранения Виктора Фролова из лаборатории, вернее, краткий сценарий! Всплыли события недавнего прошлого – как кричала она, раздираемая обидой, как стоял он перед ней, пытаясь что-то возразить… «Кому же ты помешал, Виктор?» – с раскаянием спросила себя Соня. Что же, значит, есть среди ее коллег кто-то, кому слишком смешным показался этот эпизод. Ага, вспомнилось ей, Бернштейн в том памятном разговоре что-то еще говорил о служебном романе… Неужели это было так заметно? Но все равно, этот кто-то просчитался… Виктор ушел. И уже ничего не вернуть. «Моя молчаливая невозможность», – вспомнила она давние слова Виктора. «Не раздевайте манекен, а вдруг там моя любовь».

Content

Буренина, К. В
Буду завтра. Встречай

Счет ноль-ноль

Бояре, а мы к вам пришли!

Тайное имя

Колесо фортуны

Журналистское расследование

Встреча

Выдающаяся часть

Интрига против Сони