Филипп Джиан

Вот это поцелуй!

Натан

Ей выбили зубы. Сначала я думал, что вырвали. Но нет, Мэри-Джо оказалась права.

– Ну что? Не права я была?

Я встал. Колено опять заныло. Я вздохнул.

– Бедняга… Вот бедняга-то… Еще вчера я видел, как она тут бегала… Давала круг по парку… Каждый божий день… Бедная девчушка!

– Ты хочешь сказать: поблядушка.

– Я тебя умоляю! Ее звали Дженнифер.

Мы с Мэри-Джо обменялись невеселыми улыбками. И отправились обедать.

Ей ничто не портило аппетита! А у меня при воспоминании о некоторых особенно жутких деталях до сих пор сводило желудок (этот превращенный в кровавое месиво рот, конечно, не самое ужасное, что я видел в жизни, но все-таки). Зато Мэри-Джо все было нипочем.

– О чем задумался?

Ни о чем конкретном я не думал. Просто устал. А она уже успела в момент смолотить омлет и гору жареной картошки. И теперь пристально на меня смотрела, поэтому я решил спросить, не нашел ли Фрэнк минутку, чтобы со мной поговорить.

– Он о тебе не забыл. Наберись терпения. Я кивнул. Мэри-Джо заказала десерт.

– Ну, о многом все же не мечтай.

Я опять кивнул. Никаких иллюзий я и не строил. Мне вообще стоило большого труда по-настоящему увлечься этим делом.

– Натан, послушай… Тут один шанс на миллион.

– На десять миллионов.

Она опустила руку под стол и погладила меня по ляжке. Один на десять миллионов – бесконечно малая величина.

Фрэнк вспомнил эту девушку. Дженнифер.

– Ну да, блондинка. Да, да, очень хорошо помню. А она зачем туда шлялась? Щитовидку лечить? Я, кажется, пару раз сталкивался с ней в парке… Или светлая шатенка… Нет, не могу сказать точно…

Мэри-Джо принимала душ. Она тоже бегала. Полгорода бегало с восхода до заката. С каким-то остервенением. Другая половина накачивалась зельем, тем или иным, с не меньшим остервенением.

На рабочем столе Фрэнка громоздились кипы бумаг. Волосы у него торчали во все стороны, очки болтались на цепочке.

– Дай мне еще несколько дней.

– Фрэнк, я же тебе сказал: при случае. Как ты думаешь, что я имел в виду?

– Еще два-три дня…

Через открытое окно веранды в комнату врывался теплый влажный воздух и тотчас же застывал, принеся с собой лишь запах душной улицы, хотя деревья уже цвели. Красные кирпичные университетские корпуса за окном стояли в лучах солнца, достигшего линии горизонта. Словно пластины чеканной меди, и горячие, как каштаны в жаровне.

– Нет, не щитовидку лечить. Она подрабатывала на жилье.

– В больнице? В больнице? Ты что, смеешься?

Мэри-Джо была уже почти готова. Когда она заправляла рубашку в брюки, мне показалось, что она поправилась за последние две недели. Она поймала мой взгляд, и я заметил, как в глазах ее молнией сверкнула паника.

Но мне, по правде, было все равно… Глядя на то, что она выделывает, стараясь сбросить какой-нибудь несчастный килограмм, я жалел ее до слез. Видели бы вы, как она вдруг появляется среди зимы из облака ледяного тумана, запыхавшаяся, с перекошенным от натуги лицом, мокрая как мышь, после того как избороздит парк вдоль и поперек, побегает вверх-вниз по ступенькам фонтана, попетляет среди деревьев, попрыгает через изгороди, да еще с какими-нибудь гирьками-гантелями кило по три в руках! Нет, надо видеть, как она, пошатываясь, плетется к весам, закрывает глаза, потом открывает и гордо докладывает, что в ней снова меньше девяноста! Вас бы проняло.

Мне нравилось, как Мэри-Джо водит машину: непринужденно, легко. Я, сидя рядом с ней, прикрывал глаза и погружался в размышления, а она каким-то образом находила спокойные, тихие улочки или выезжала на окружную и никогда не выворачивала резко руль, ни разу не затормозила так, чтобы меня швырнуло вперед. Однажды, прошлой весной, она погналась за кем-то, а я даже ничего не почувствовал и продолжал дремать. Ее приводила в восторг моя беспечность. И то, что я ей так доверяю. У нее аж сердце колотилось от радости.

Я ровным счетом ничего не имел против ее жиров. А она делала из них целую историю, уверенная, что я просто не решаюсь сказать ей правду в глаза, но она ошибалась.

– О'кей. Она была худая. Допустим. Да, она была гибкая. Дальше?

– Минимум честности. Больше мне ничего от тебя не надо.

– Я что, скрывал от тебя что-нибудь?

Даже не пытался. Ничего подобного мне и в голову не приходило! Да не засматривался я на эту девушку! Не смотрел я на нее ни секунды! Кто я был тогда? Человек, прикованный к больничной койке, изнывавший от скуки. Я не сделал решительно ничего плохого. Для многих, в том числе и для святош, это даже не считалось бы сексуальными отношениями. Мне едва исполнилось сорок. Нет, сорока мне тогда еще не исполнилось. Восемь месяцев оставалось. Восемь месяцев до начала обратного отсчета, до того как перевалить на темную сторону холма, если, конечно, люди не врут.

– Нет, ты мне ответь! Я скрывал от тебя что-нибудь?

С этой стороны ей меня упрекнуть было не в чем.

Эта девушка, Дженнифер, к тому же не давала мне умереть от жажды. Вообще, эта больница была просто скопищем придурков. А она приносила мне эти чудесные «мерзавчики», пряча их под одеждой… совсем крохотные, но без них я бы спятил. Бедняга… Завидев ее в окно, я махал ей рукой. Каждый божий день по утрам, засовывая пустые бутылки в горшки с геранью, я смотрел, как она бежит к парку. Да, она была стройная. И тоненькая как тростинка.

– Эта поблядушка, – сказала Мэри-Джо, – вот, значит, какие тебе нравятся?…

Теперь мы ехали на малой скорости вдоль берега реки, где на поверхности змеились длинные многоцветные полосы, плыли клочья беловатой пены и кораблики с яркими огнями, и на борту у них кто-то пил коктейли из хрустальных бокалов. Иногда в свете фар какая-нибудь темная фигура быстро перебегала дорогу и перемахивала через парапет, к берегу. Как будто мы в Цюрихе, да еще во времена, когда там в парке Леттен собирались наркоманы со всего света. Мне стало как-то не по себе.

– Это совсем не то, что ты думаешь, – сказал я. – Ты так далека от истины, что это даже забавно. Если хочешь знать, эта девочка была не пустышка, в ней было что-то действительно человеческое. Наверно, она бы очень тебя удивила, если бы ты была повнимательнее… ну, если бы ты интересовалась не только ее талией.

– Кто-кто интересовался ее талией?

– Послушай, время от времени ты встречаешь живых людей. Случается такое. Иногда попадаются нормальные люди. Понимаешь, это вовсе не значит, что я отдаю предпочтение женщинам определенного типа. Даже не понимаю, с чего ты взяла… У тебя правда бывают иногда заскоки.

– Я что, доставала ее? Я ей хоть что-нибудь сказала? Я вела себя с ней не так? А ведь я могла такое устроить! Я что, не проявляла супертерпимость? Но я ведь что-то чувствую, извини. Я, наверно, имею право на свое мнение. Имею право, по крайней мере, не принимать все за чистую монету, тем более с восторженной улыбкой. Ты не согласен? Прости, но я все-таки не заслужила, чтобы меня держали за умственно отсталую.

Куда мог завести нас такой разговор? Был ли у меня хоть малейший шанс убедить Мэри-Джо, что она мне нравится такой, какая она есть? И как, кстати, я мог бы убедить в этом самого себя? Однако же это было именно так. Я был не способен выдвинуть хотя бы один-единственный, пусть даже очень слабый аргумент, пригодный для доказательства моей правдивости и чистосердечия в этом вопросе, когда она загоняла меня в угол, но я ее не обманывал. Я был с ней честен, как никто. Насколько я был восприимчив к красоте человеческого лица (между прочим, двойной подбородок Мэри-Джо ничуть ее не портил), настолько же все остальное меня не трогало совершенно. Что, в такое трудно поверить? Во всяком случае, она то и дело пыталась уличить меня во лжи. С упорством мула, который раз за разом устремляется в одну и ту же бездонную пропасть.

Крис, моя жена, взяла напрокат грузовичок приличных размеров и ждала нас. Она воспользовалась моим пребыванием в больнице, чтобы разобрать наши вещи и уложить свои в картонные коробки, образовавшие в центре гостиной нечто вроде шаткой пирамиды. Такие же пирамиды высились в спальне и коридоре.

– Давайте приступим сейчас же, – сказала она. – Поедим потом. А то духу не хватит.

И это было действительно разумно.

Мы занимали третий этаж небольшого коттеджа с садиком в предместье (мой брат Марк занимал второй, над гаражом), и лестница там была крутая. К тому же выстроенная черт-те как, с узкими ступеньками, и закрученная штопором. Я на ней себе чуть почки не отбил и колено повредил. А ведь я всегда предсказывал, что кто-нибудь из нас с Крис в конце концов окажется в больнице из-за этой сраной лестницы, и как в воду глядел!

– Я не заклеила коробки, чтобы ты мог проверить, не взяла ли я чего лишнего.

– Мне нечего проверять, можешь заклеивать.

– Я подумала, что могу забрать часть белья. Как ты думаешь?

– Ну разумеется. Конечно, можешь. Не станешь же ты покупать все заново. Бери что хочешь. Не будь дурой. Забирай все, что тебе нужно.

Пока мы с Крис препирались, Мэри-Джо принялась старательно освобождать квартиру от всего того, что мы с Крис в ней беспечно накапливали на протяжении долгих пяти лет. Все, что мы с ней за пять лет втащили наверх, теперь предстояло стащить вниз; все, что распаковали, теперь надо было запаковать – только уже без всякого пыла. Я напрасно сохранял В себе часть, некоторую часть того возбуждения: стоявшая перед нами задача казалась мне сейчас куда тяжелее, чем в моих самых мрачных предположениях и даже в самых жутких кошмарах. Я бы сказал, несопоставимо тяжелее… Да еще эта проклятая лестница!

Два часа спустя мы все были измочаленные, потные, бледные, как мертвецы. Крис подвернула лодыжку и с трудом передвигалась среди своих коробок, прихрамывая, морщась и кусая губы от боли. Мэри-Джо здорово оцарапала голову, совершая отчаянно-смелый прыжок внутрь грузовичка, благодаря чему я заметил, что ей необходимо заново покраситься, и как можно скорее. Мое бедное колено тоже подверглось тяжким испытаниям. Все мы запыхались, носовые платки хоть выжимай. Откуда-то издалека доносилась музыка, довольно дрянная, это по одной из станций шла ночная передача, но нам было не до концертов. Воздух был влажный, тяжелый, липкий – как раз для переезда, ничего не скажешь. Короче, в нашей маленькой команде зрело раздражение с примесью апатии, нечто вроде отчаяния, не желавшего называться своим истинным именем.

– Ну ладно, девочки. Знаете, что мы сейчас сделаем? Сказать вам, что мы сейчас сделаем, а?

У нас впереди был целый уик-энд. Зачем гробить себя сейчас, когда целый уикенд дрожит на горизонте, как шкурка голубой норки. У нас еще было полно времени… Как бархатная пелерина, усыпанная звездами…

Шатающаяся от усталости, обессилевшая Крис возразила, что эти два дня она намеревалась посвятить мытью стен в своем новом жилище, а также его минимальному обустройству. Я сказал: «Конечно. Мы ведь вечно строим всякие планы. Но они по большей части самым жалким образом рассыпаются в прах».

В конце концов мы отправили Мэри-Джо домой. Разделили по-братски сэндвичи, приготовленные Крис, и пожелали ей доброй ночи. Дважды Крис заверяла Мэри-Джо, как высоко ценит ее помощь, тем более в такой нудной, каторжной работе. Затем, когда моя напарница уже включала зажигание, Крис опять склонилась к ней в синем вечернем свете и повторила, как высоко ценит ее помощь в такой нудной, каторжной, малоприятной работе. Лунный свет делал Крис сентиментальной. Куда же, спрашивается, подевалась та яростная фанатичка, та холодная и непреклонная активистка, божье наказанье цивилизованного мира и кошмар сильных мира сего. Ну ладно, это я глупости говорю. Однако невозможно было отогнать от себя эту мысль, и я продолжал озадаченно смотреть на Крис.

– Если она будет продолжать в том же духе, то в конце концов лопнет.

Мэри-Джо в последний раз помахала нам рукой из машины.

– Ты не согласен? Если она не примет меры, это будет ужасно. Ее же разорвет на кусочки.

Мы с трудом поднялись в квартиру.

– Ужасно для кого?

– Да для нее, конечно.

Гостиную мы, по крайней мере, от коробок освободили. Но теперь там не на что было сесть. Мы оба молча оглядели комнату, я лично с некоторой растерянностью.

Мгновение спустя Крис со вздохом сказала:

– Пожалуй, я пройдусь пылесосом…

– Прекрасно, – отозвался я, – а я пока отгоню грузовичок в гараж.

Когда я вернулся, она слушала сообщения, записанные на автоответчике мобильника, торопливо царапая что-то в записной книжке, сделанной из вторично переработанной бумаги (я мог бы добавить: «любезно подаренной ей магазином биологически чистых продуктов», но я этого не скажу).

Я отправился в ванную, принял душ и возвратился в гостиную. Сообщения закончились.

– Ну, что новенького? – спросил я, так, на всякий случай.

Минувший год возвел между нами почти непрозрачную стену. Наши отношения уже не были такими, как раньше. Ее и моя работа сделали нас почти несовместимыми. Если у моей жены и было что-то «новенькое», то я узнавал об этом последним. Даже если речь шла о рождении ребенка в семье наших друзей, известия от которых приходили все реже и реже… по крайней мере, мне. В самом деле, она наложила на меня эмбарго по всем направлениям, что мне казалось откровенно смешным. И обидным. Это было доказательство того, что ниточка, связывавшая нас, перерезана. Теперь мы дрейфовали в бесконечном пространстве в противоположных направлениях.

Итак, я продолжил разговор:

– Дженнифер Бреннен, Это имя говорит тебе что-нибудь? А то сегодня утром я еще не знал, что вы с ней из одной компании.

Она даже глазом не моргнула.

– Бреннен? Да, это имя мне знакомо. Как пишется?

– Эта девушка меня удивила, замечу в скобках. Хочу, чтобы ты знала.

– Мне известна такая марка обуви. Ты о тех самых Бренненах? А газетами они не владеют ли? Они, наверно, держат в своих руках солидную часть прессы? Это те Бреннены?

Напрасно Крис пыталась шутить. Позднее она об этом пожалела.

Я рассказал ей, как мы нашли Дженнифер на паласе, задушенную, с выбитыми зубами… Бедняжка… И как я обнаружил телефон Крис в ее записной книжке. Проще не бывает.

– Ну и насмешили вы меня… – сказал я.

Крис тоже отправилась в душ. С тех пор как у нас в ванной сломалась вытяжка, пар густым потоком устремлялся в комнату, поднимаясь клубами причудливой формы. Затем она вернулась и села рядом со мной на кровать в полумраке.

– Ты – всего лишь ничтожный легавый, Натан. И твое мнение для нас мало что значит.

– Вы меня смешите. Нет, вы меня не смешите, вы меня скорее пугаете. Я знаю, что как-нибудь ты позвонишь мне и сообщишь, что произошла катастрофа. Спорим? Не веришь? И в тот день, когда ты мне позвонишь, я окажусь перед выбором. Предпочитаю сказать тебе об этом заранее… Перед ужасной дилеммой…

– Кто тебе позвонит? Я, что ли?

– Позволь мне все же предостеречь тебя. Выслушай меня. Всем известно, что ты моя жена. Послушай меня внимательно. Представь себе, из-за тебя мне не слишком-то доверяют. Меня избегают, как зачумленного. Так вот, случись что, я мало что смогу сделать. И предпочитаю предупредить тебя заранее… Возможно, я вообще не смогу больше ничего для тебя сделать…

– А в чем дилемма?

– Подчиняться приказам или нет.

– О, ну это не дилемма! Это – чистая ерунда!

– С твоей точки зрения, может, оно и так. С точки зрения человека ограниченного и презирающего людей… Но полный идиот, ничего ни в чем не понимающий кретин хотел всего лишь тебя предупредить о том… о, черт! Послушай, я пойду закрою окно от комаров…

Комаров становилось все больше, они делались все толще и злее. Если я не ошибаюсь, они были причиной нашей последней ссоры с Крис. В прошлом месяце, точно. В прошлом месяце я дошел до ручки и притащил домой прибор от комаров, который включают в розетку. Миллионы людей так и поступают. Эти приборчики продают тоннами. Я не слышал ни о каких попытках убрать их с рынка. Из-за них еще никто не умер. Воткнуть эту штуку в розетку, и все дела. Ну вот, короче, мы улеглись в постель, я спокойненько взялся за книгу… Мы к этому времени уже давно решили расстаться, но все происходило полюбовно, как ни поразительно, мы продолжали делить постель, как брат и сестра. Я ее на улицу не выгонял, и она не торопилась, мы с ней находились в режиме ожидания… Короче, все это я говорю для того, чтобы объяснить, что вечер обещал быть мирным; мы ждали полуночи, чтобы посмотреть по кабельному телевидению «Гладиатора»; и вдруг она прямо подскакивает. Неожиданно поднимается резко с постели, вся напряжена, в тревоге, сжимает горло рукой. Я сбит с толку, смотрю, как она отвратительно кривится. Потом она начинает бесконечно долго вертеть головой во все стороны, и наконец все ее внимание сосредоточивается на мне. И чем дольше и пристальней она на меня смотрит, тем острей я ощущаю, что я и есть суть проблемы. Я еще не понимал, в чем дело, но инстинкт подсказывал, что гроза надвигается. Но почему? Я как раз размышлял, не перенесут ли показ «Гладиатора» на другой день – еще бог знает, как она оценит Рассела Кроу после «Своего человека», – когда ее гнев выплеснулся наружу.

У меня что, глаз нет, чтобы прочитать то, что написано на этикетке? У меня с головой все в порядке или нет? Так как же это я такое творю? Как же я заставляю нас вдыхать отраву, да еще улыбаясь, как дурак?! Отраву, токсичное вещество сунул ей под нос, черт?!! Ну кто бы мог подумать! Нет, ну черт, как же расценивать мое поведение?

Этот случай ускорил отъезд Крис. История с комарами показала, что мы не можем больше выносить друг друга. Она прозвучала как отходная по нашей совместной жизни.

Позвонила Мэри-Джо:

– Ну что вы там поделываете?

– Да ничего.

– А что за звуки я слышу?

– Я сейчас как раз крем на тело наношу.

– Я насчет этой девчонки. Я собрала о ней кое-какую информацию. Говорят, если бы она могла убить своего отца, она бы это сделала. Я навела справки. Не знаю, интересует ли это тебя.

– Интересует, но, знаешь, уже поздно.

– Так что это за звуки?

– Я на кухне. Расплющиваю ручкой вилки тюбик о край раковины и пытаюсь выдавить остатки крема с мелиссой… Ну вот, пока я с тобой говорю, остаточек и вылез на свет…

– На нас будут оказывать давление. Вот увидишь! Это же дочь самого Пола Бреннена. Они и так нас вечно достают. Ты меня слышишь?

– Почему ты не спишь? Ты знаешь, который час? Чем ты там занимаешься?

– Не знаю, мне кажется, у меня хандра. У меня такое впечатление, будто я застыла на месте…

– Ну, дело не в тебе. Все это от общей атмосферы. Знаешь, прими-ка ты снотворное и ложись спать, доставь мне такое удовольствие. И я последую твоему примеру.

Я действительно принял снотворное, целых три таблетки. Эта девчонка, Дженнифер Бреннен. Я мог бы думать о ней часами, эти мысли разбили бы мне сердце, но не помогли бы продвинуться ни на шаг. Бедняжка! В белых носочках, с тарифами в евро за оказываемые услуги. Я вспоминал: вот она свертывает свой белый халатик и запихивает его в сумочку сразу же после того, как «позанималась мной». Простое переодевание, но эффективное, хотя бы для того, чтобы обмануть шайку болванов, которые навязывали свои неправедные законы в этой допотопной больнице. Вот она спускается по лестнице, идет по парку легким, атлетическим, беззаботным шагом, а я в это время вытаскиваю из цветочного ящика чахнущую герань, чтобы спрятать под ней запас спиртного.

Дженнифер Бреннен выбили зубы сильнейшим ударом ноги. Почему? Никто ничего об этом не знал. Удар был нанесен носком не кроссовки, а здоровенного башмака, к тому же снабженного металлической подковкой.

Фрэнк был падок на подробности такого рода. Закончив лекцию, он тотчас же потащил меня в кафетерий.

– У нас есть два варианта. Два следа, ведущие в противоположных направлениях. Две женщины.

– Знаю, Фрэнк, знаю… Мне все это прекрасно известно… Но разве писатель, серьезный писатель… я хочу сказать, хороший писатель… разве он станет браться за полицейский детектив? Я в этом не уверен… Хороший писатель, авторитетный – неужто такой человек с головой погрузится в низкий жанр? Позволь мне в этом усомниться, Фрэнк.

– Ты ничего в таких вещах не понимаешь. Послушай, у тебя есть две женщины в одном лице. Шлюха и девчонка из богатеньких. Чего тебе нужно? Большой литературы? Открой глаза пошире!

У Фрэнка была превосходная репутация. Другие преподаватели ценили его, а студенты выказывали ему уважение и восхищение. Если он полагал, что я в подобных делах ничего не смыслю, то, наверное, был прав. Судя по количеству студентов, что рвались в его семинар по литературному мастерству, Фрэнк знал, что говорит.

– Ну, что еще известно?

– Ее отец с некоторых пор перестал давать ей деньги. Но, по мнению Крис… ведь ты знаешь Крис… скорее дочь сама не хотела больше брать деньги у отца.

– Да, и принялась ублажать народ в больнице, чтобы заработать какие-то жалкие гроши. Ты не находишь, что это просто восхитительно? Представь себе, во что бы превратил эту историю Бальзак! А Селин или Достоевский?!! Конечно, ее папаша – сволочь, пособник Большого Капитала! Великолепно! А я-то думал, она там щитовидку лечила! Интересно, почему я так считал?

Солнце клонилось к закату, вытягивая свои длинные оранжевые пальцы. Там и сям на газонах кампуса дремали или болтали по мобильникам студенты. Мэри-Джо ждала нас с лазаньей, но Фрэнк настоял, чтобы мы сначала зашли в морг.

– Я не упираюсь. Просто не хочу есть.

– Не хочешь есть? С каких это пор ты не хочешь есть? С каких это пор ты не хочешь лазаньи? Нет, Натан, ты слышишь?

– Я имею право отвести Фрэнка в морг, чтобы выслушать его мнение. Я могу иметь на то свои причины. Ты опять что-то выдумываешь. Уверяю тебя.

– Послушайте… Если дело обстоит именно так, то поставим на этом крест… Если я могу навлечь на кого-нибудь малейшие неприятности, не будем больше об этом. Ничего страшного.

– Да не будет ни у кого никаких неприятностей. Мэри-Джо, ни у кого не будет неприятностей. Напрасно ты беспокоишься. Хотел бы я посмотреть на того, кто мне что-нибудь скажет по этому поводу.

– А я сразу заметил, что тебе это не понравилось. «Ого, – сказал я себе, – да моей малышке Мэри-Джо что-то встало поперек горла».

Внезапно она резко повернулась, бросилась на кухню, и там ее вырвало.

Мы с Фрэнком сидели, вцепившись в подлокотники кресел, готовые броситься на помощь, и ошарашенно смотрели друг на друга. Что происходит? Мы поверить не могли, рты разинули от изумления. Неужто мы действительно слышим эти жуткие звуки рыгания, слышим, как мокрая кашица падает в раковину из нержавейки?

– За десять лет, что мы женаты, у нее ведь даже насморка никогда не было, – выдохнул Фрэнк, когда мы вернулись за стол, где уже стыла лазанья. – Ты видел, чтобы она болела? Чтобы на что-нибудь жаловалась? Мне кажется, она даже не знает, что такое головная боль. Вспомни, в прошлом году все в квартале страдали от поноса из-за того, что пили воду из-под крана. Все, буквально все получили свое, кроме нее. А ведь она пила ее литрами. Ведь правда же? Она же наполняла ею бутылки, чтобы вывести шлаки из организма.

Я действительно помнил эту историю. Уволенные рабочие взорвали свой завод, и какая-то гадость попала в воду. Каждый вечер у нас дома Крис и ее друзья до хрипоты спорили друг с другом об этом происшествии. Когда Крис являлась на кухню за напитками или чтобы наделать еще сэндвичей, она напоминала мне, что это я держусь в стороне от дискуссии, а они были бы мне рады, и опрометью бросалась обратно в гостиную, чтобы не упустить ни одного чертова словечка.

Фрэнк напомнил мне о том стечении обстоятельств, в результате которого я оказался в объятиях Мэри-Джо: его тогда свалили в постель колики, а Крис была занята переустройством мира. Нашу первую ночь мы с Мэри-Джо провели в грузовичке, принадлежавшем местным властям: в нашу задачу входило наблюдение за пикетом забастовщиков. Я был в ярости. Ведь это была не наша работа. Я бесился и начал пить с того момента, как на город опустилась ночь, темная, но невероятно нежная, в такую всякий может потерять голову.

Женщины плакали, мужчины тоже. Мы знали, что они могут привести свои угрозы в исполнение. Мы следили за ними в бинокль. Мы должны были записывать их телефонные переговоры, но по большей части они звонили к себе домой и, подавляя рыдания, спрашивали, легли ли дети спать, умылись ли они перед сном и не слишком ли долго смотрели телевизор. Все знали, что они могут взорвать свой завод, но всем было наплевать.

Так вот, я трахнул эту женщину в униформе. Я сорвал с нее наушники и повалил на пол. У нее были огромные груди и бесформенные трусы, врезавшиеся в ягодицы. Пока я лежал на ней, она ни на мгновение, ни на одну секунду не отвела от меня глаз, не произнесла ни слова. А на следующий день мы вновь занялись этим делом, и тут-то все и взлетело на воздух, а решетка ограды этого предприятия перелетела через улицу и грохнулась на наш грузовичок. Вот так все и началось. Кованую железную решетку пронесло по темному небу в тот момент, когда два офицера полиции со спущенными до щиколоток штанами открывали для себя первобытный секс. Не прошло и двух дней, как Фрэнк слег, попив загрязненной воды, а Крис превратила наше жилище в бункер леваков и даже не заметила, что я там больше Не ночую. Да, я всезнайка. Все знаю про тот период. Можно задать мне любой вопрос насчет того, какие механизмы были запущены в тот момент. Я первый этому удивляюсь.

Фрэнк стал чистить раковину, в то время как я подогревал лазанью, но есть нам уже расхотелось.

– Это было безнравственно, как ты полагаешь? Безнравственно, ведь правда? Лучше бы мне было сдержаться. Я повел себя как придурок, попробуй только возразить! Просто безнравственно. Эта потребность выставить член и склониться над ней. Нет, ты видел что-нибудь подобное? Я был отвратителен! Тебя это не шокировало?

– А почему это должно было меня шокировать? Разве это было не то, чего ты хотел?

– Конечно. Но тебя, как я посмотрю, ничто больше не удивляет. В тебе больше нет прежней свежести восприятия, способности к быстрой реакции. Признай это.

– А это важно?

– Важно ли это? По-моему, это не мешает торговать сосисками на углу улицы. Заметь, и делать эти сосиски – тоже.

Мэри-Джо

Я дождалась, пока Натан уйдет, чтобы встать. Отправилась в ванную взглянуть на себя – благодарю тебя, Господи, за то испытание, которому ты меня подверг, благодарю тысячу раз, благодарю за то, что бросил на меня свой взгляд.

В желудке у меня урчало. Все тело было потное. Получилось! Даже ночная рубашка была мокрая… Еще немного, и я расплачусь.

Фрэнк поднял глаза от кипы бумаг, когда я прошла через гостиную.

– Все в порядке. Мне не хочется об этом творить, – сказала я.

Я пошла на кухню и выпила целую бутылку минералки. Села. И вдруг почувствовала уныние.

Перечитав инструкцию, я обнаружила, что почти втрое превысила рекомендованную дозу. И что с того? Не надо было этого делать? А что еще я могла? Сжечь весь этот жир из огнеметов, начиная с бедер, потом вырубить топором жировые складки и срезать ножом отвислые щеки? Как же мне все осточертело!

Все эти хитрые средства вдобавок стоили бешеных денег. Они вредили мне. Да я бы поубивала мерзавцев, которые стояли за всей этой индустрией! Я вовсе не шучу. Поубивала бы всех с удовольствием. Я не позволю себя всю жизнь облапошивать! Ни за что! Мне тридцать два года, и, честно говоря, моему терпению приходит конец. Я сыта по горло!

– Я недовольна, – объявила я Фрэнку. – Я очень недовольна.

Иногда я ему устраиваю нагоняй.

Крис отчалила. Наконец-то. Это ведь уже становилось смешно. Я вдруг решила отправиться к парикмахеру.

Дерек считал, что час уже пробил.

– Я очень, очень сожалею. Шинед О’Коннор не стрижется под ноль. Детка моя, ты просто бредишь. Шинед О'Коннор! Да прекрати. Ты вообще читаешь газеты иногда? Прекрати, прошу тебя.

– А что же у нее? Волосы длиной не больше сантиметра? Ты представляешь, как я буду выглядеть с ежиком длиной в сантиметр на голове? Дерек, ты вообще соображаешь?

– Шинед О'Коннор, стриженная налысо… Нет, бедная моя, ты становишься совершеннейшей истеричкой, честное слово. Ну и ну!

Засранец этот Дерек! Маленький гений! Но на сей раз я не могла позволить ему сделать все на свой лад. Лучше умереть! Я выдержала его ироничный, презрительный взгляд, не вступая в дальнейшие объяснения. Что? Сделать такую же стрижку, как у Дженнифер Бреннен? Такую же дерьмовую стрижку, чтобы был виден отвратительный череп, как у этой тощей паршивки? Это мне? Ну нет, я еще не окончательно спятила!

Интересно, а что бы подумал Натан?

– Ты опоздала, – сказал он мне, – черт! Мы опять придем последними!

Он был не в лучшем расположении духа. Резким движением он опустил манжет рубашки на часы, удостоверившись, что я увидела, который час. Чистое безумие, отметим и скобках. У меня на счету в банке вот уже два месяца пусто. А я как раз хотела обсудить, как сильно мне разрешат залезть в минус.

Брифинг тянулся больше часа. Он весь был посвящен Бренненам. Жуткая нудятина про отношения отца и дочери Бреннен. Гудение двух огромных вентиляторов – кондиционер планировалось установить к 2050 году, и то при хорошем раскладе, – наводило такую смертельную скуку, что я постоянно зевала, ерзая на стуле. Я буквально засыпала. Я вертелась и печально улыбалась направо и налево, начальству, полицейским в штатском и в форме, типу, менявшему бутыли с водой в холле, глупо улыбалась, глядя в сторону выхода, на фоторобот на стене, на зарешеченное окно, на что ни попадя, пока в воздухе разливался этот… нет, не скучный, архинудный рассказ о Бренненах, обо всей этой галактике Бренненов. А также обо всех мерах предосторожности, которые мы должны принять при расследовании этого дела по очевидным причинам, которые незачем разъяснять. По крайней мере, чтобы пройти насквозь эти дебри, выбраться из этого ледникового периода.

Схватившись за горло, закатив глаза, я потянула Натана за рукав, и мы побежали через улицу, в то время как все прочие нашли в себе силы остаться и продолжать обсуждение, ломать голову, передавая друг другу фотографию дочери Бреннена с порочной складочкой около рта.

Мы с Натаном рухнули на диванчик, обтянутый новенькой кожей, заказали прохладительные напитки, и я улыбнулась, вдыхая свежий воздух, струившийся из решетки в потолке. Очень ловко придумано. Супер.

Наконец мы могли обменяться парой-тройкой слов.

– Я помогаю ей обустраиваться на новом месте.

– Ну да, конечно, помогаешь.

– Да, помогаю…

– А в чем, собственно, твоя помощь заключается?

– А я знаю? Ну, надо, например, передвигать мебель. Ей одной не справиться.

– Вот как. И сколько же ты с этим провозишься, со всей этой ерундой? Ну хотя бы приблизительно?

– Трудно сказать.

– О, ну конечно же трудно сказать. Час от часу не легче.

– Честно говоря, сказать невозможно. Ведь речь идет о Крис, а не о какой-то девчонке, снятой на углу. Надеюсь, ты понимаешь разницу, да? Надеюсь, ты не сваливаешь всех в одну кучу. У себя в голове.

Ну разумеется, это я несу чепуху. Мало того, я еще, должно быть, и ненормальная. Я, видите ли, вижу повсюду зло. Вероятно, у меня немного ум за разум зашел. Я, понимаете ли, принадлежу к разряду женщин, вечно воображающих невесть что! Я посмотрела ему прямо в глаза и сказала, что жду продолжения. Как это какого продолжения? Знаете, какой у него в запасе коронный удар, реплика, разящая наповал? Уверяю вас, она стоит того, чтобы ее услышать! Такое не каждый день услышишь.

– У тебя ведь и с Фрэнком так. В точности. Ты же сама видишь, что это одно и то же.

Видали?

Я предпочла встать, взяла свой бокал и отправилась в бар.

А потом Натану вдруг потребовался шофер. У бедняжки так болело колено, что он не мог сам вести машину.

Мы проезжали через китайский квартал, и я остановилась купить риса с шафраном и кусочки цыпленка на вертеле. Его любимые. А на десерт… знаю, что мне не стоило ничего брать, но продавец-китаец по имени И буквально заставил меня взять немного липкой нуги, обсыпанной кунжутом, когда я ему сказала, что у меня нервы натянуты до предела.

– Просто ты как будто ослепла. Твои мрачные подозрения насчет Крис заставили тебя забыть – я был о тебе лучшего мнения, кстати, – что она была знакома с дочерью Бреннена. Ты меня слышишь? Крис ее знала, понимаешь?

– «Дочь Бреннена»? Уже не «Дженнифер»?

– Послушай, пока ты тут выдумываешь всякую чушь, чтобы себе сделать побольнее, потому что тебе это в кайф, пока ты сидишь и углу, куда сама себя загнала, и скрипишь зубами с утра до вечера, я-то не развлекаюсь, в отличие от тебя. Пока ты все запутываешь, я, не в пример тебе, помню, что у меня есть работа. Не то что ты.

Натан держал в руке наполовину опустевший вертел так, что тот упирался мне в грудь. Он перил в то, что говорил. А ведь мои показатели были вдвое лучше, чем его. Мои качественные рапорты часто ставили в пример за точность и ясность изложения, а ведь я не проводила за их составлением по три часа в стенаниях, как большинство других. Я стреляла лучше него. Я знала, что некоторые готовы драться, чтобы заполучить меня и напарницы. В отличие от него. Я хочу сказать, что никто не стал бы драться, чтобы заполучить в напарники его.

Я вздохнула и засунула ему в рот кубик нуги. На улице какой-то тип опустился на колени прямо посреди залитого солнцем тротуара. На шее у него болталась картонка с надписью; прохожие ловко огибали его.

– Хорошо. Допустим… Допустим, ты проводишь ночи, передвигая мебель. Допустим, если тебе так нравится. Я не верю ни одному слову, но допустим. Так что же рассказала тебе Крис?

– О чем? Что ты имеешь в виду?

Я не отставала от преследуемого, прицепилась к нему намертво. Несмотря на полумрак, я преодолевала все препятствия. Этот парк я знала как свои пять пальцев.

Я пробежала наискосок через спортплощадку и понеслась по центральной аллее, чтобы перерезать ему дорогу прежде, чем он доберется до решетки Западных ворот: ему было достаточно проскользнуть между машинами, чтобы я потеряла его из виду. Я еще поднажала, преодолела холм, который ненавидела всем сердцем, потому что во время моих ежедневных пробежек у меня после него отваливались ноги, а когда земля подмерзала и становилась скользкой, он вообще превращался в маленькую Голгофу. Так вот, добравшись до вершины холма, я тотчас же разглядела этого парня и смогла точно рассчитать, в каком месте наши пути пересекутся. На всякий случай я выхватила пистолет из кобуры.

Когда он увидел, что я несусь на него, как дикий зверь, он резко остановился. Мне показалось, что он побледнел.

Он повернул назад. Я замедлила бег и метнулась влево, чтобы помешать ему броситься и густые заросли. Вообще-то с этим парнем с правиться было довольно легко, бегун он был очень средний, без всякой подготовки, зря тратил силы, ему не хватало выносливости, которая для меня лично – самое важное. Он утомился. Дыхание его стало похоже на хрип.

Натан перехватил его. Садовая урна послужила снарядом.

Когда наш юный друг отдышался, он обозвал нас ублюдками и отказался разговаривать. Я ополоснула лицо в фонтане…

Домой я вернулась около часа ночи и застала Фрэнка за оживленной беседой с Рамоном, одним из трех студентов, живших в квартире этажом ниже.

– Я устала и хотела бы немного тишины и покоя, – сказала я.

Студент мигом убрался, а я пошла на кухню соорудить себе сэндвич. У меня сосало под ложечкой. Если я забываю поесть, карающая длань Всевышнего тотчас же принимается выкручивать мне кишки. Вот так-то. Я перестала ставить Ему свечки…

– Я думал, что ты вернешься попозже. Извини…

– Я разве что-нибудь сказала?

Фрэнк не настаивал. Он достал два бокала на ножках и налил в них вина с несколько наигранным удовлетворенным видом. Потом он устроился напротив меня, положив ногу на ногу. Передо мной сидел внешне вполне приличный пятидесятилетний мужчина, который пока еще удачно справлялся со своим возрастом, но надолго ли его хватит?

– Мне нравится, – сказал он, имея в виду мою прическу.

– Спасибо.

– Мне правда очень нравится.

– О'кей, еще раз спасибо.

– Послушай… Глядя на тебя, я сказал бы, что у тебя выдался сегодня тяжелый день. Ну, это со всеми случается. Да, я бы сказал, что тебе на долю сегодня выпал не слишком веселый денек. Или я ошибаюсь?

– Сегодня мы задержали парня, который жил с убитой девчонкой. Знаешь, я не могу тебе больше ничего о нем рассказать… скажу только, что его отпустили… Мы с ним просто познакомились.

– Ты что, шутишь?

– Это молодой парень, телевизоры чинит. И если я правильно поняла, в свободное время он заполняет Интернет всяким дерьмом. Когда не чинит телевизоры. Он не знал, что должен явиться к нам.

– Можешь не говорить мне, какой дурацкий вид могут эти юнцы иногда на себя напускать! Такой видок блаженной невинности. Я прекрасно его себе представляю. Наверняка хочет писать романы.

– Он жил с девицей, которую только что убили, и не знал, что должен прийти в полицию. Ты себе не представляешь!

…Мы зажали его в углу на диванчике, обтянутом искусственной кожей, которая противно прилипала к ляжкам после нашей дурацкой пробежки. Я просмотрела его документы, а Натан тем временем объяснял ему, что никакой адвокат никому сейчас не требуется и что не следует упорствовать в нежелании отвечать на вопросы, потому что потом все равно пожалеешь.

Вообще-то выглядел он скорее умным. Этот парень, чуть-чуть моложе меня, начал с того, что мы – лакеи власти. Я сказала, чтобы он следил за словами, что он ведь тоже занимается грязной работенкой, потому что телевидение – это опиум для народа. И еще, добавила я, вообще-то очень трудно, живя со шлюхой, доказать, что ты не первостатейный негодяй. По крайней мере, я так думаю.

Натан был вынужден признать, что я нашла правильные слова.

Пока парень рассказывал мне о своей жизни, Натан делал записи, кивая головой. Я лично никаких записей не делаю, меня это отвлекает, а вот Натан с прошлой зимы, после долгих разговоров с Фрэнком, измарывает тонны бумаги. Целые блокноты изводит! Да, а по поводу его бесед с Фрэнком – это все равно что тряпка спрашивала бы у огня, где можно взять бензинчику, если вы понимаете, о чем я говорю.

Однажды я сказала Фрэнку: «Фрэнк, ты заходишь слишком далеко! Думаешь, хорошо так поступать? Ты же подаешь ему ложные надежды!»

Но Фрэнк в определенном смысле совершенно чокнутый. Не знаю, что он там вбил Натану в голову, нет, вернее, знать-то знаю, но не хотела бы, чтобы дела приняли скверный оборот, чтобы Натана постигло разочарование, как это рано или поздно случается с большинством, потому что это ударило бы рикошетом по мне. Из-за этого в наших отношениях, и так уже достаточно непростых, могли бы возникнуть трения.

Я пребывала в жуткой депрессии, когда встретила Натана. Мне тогда было довольно паршиво. И я не хочу, чтобы все началось по новой. Я достаточно настрадалась, чтобы теперь постоянно быть начеку. Да, я теперь сверхбдительна.

Натан

Ранним утром я отправился к Крис, чтобы сообщить ей, что с коленом мои дела обстоят все лучше и лучше, а также чтобы получить чашечку кофе, раз уж я принес круассаны. Почему бы и нет? Конечно, дела мои с коленом обстояли не намного лучше, чем вчера и позавчера, но я только что вышел из спортзала, где целый час прыгал от тренажера к тренажеру, так что настроение у меня было хорошее.

Секрет (при условии подчинения определенной дисциплине) состоит в том, чтобы найти равновесие между серьезными излишествами, которых совершенно невозможно избежать, учитывая все то, что нас окружает, и серьезными попытками вести здоровый образ жизни: по утрам пить соки, качать мышцы и укреплять сердце, чтобы в сорок лет не выглядеть жалкой развалиной.

Я отправился к Крис, чтобы поблагодарить ее за ценные сведения, которые позволили нам выйти на мастера-телевизионщика в рекордные сроки. Это была дополнительная причина для визита.

Я отправился к Крис, чтобы посмотреть, все ли в порядке, все ли так, как она хотела. Чтобы показать ей, что я не устранился от участия в ее жизни.

Она выбрала спокойный, тихий квартал на холме, в районе, несколько лучше защищенном от загрязнений окружающей среды, где воздух был чище, вдоль тротуаров были высажены деревья и соседями по дому были милые люди. Разумеется, все это стоило порядочно, и я взял на себя половину расходов, потому что я очень хороший человек.

Я не всегда был очень хорошим, но стал таким. Я заставил себя не прикасаться к алкоголю до наступления ночи и никогда не пить в присутствии Крис, разве что позволял себе пригубить бокал вина.

Я сделался покладистым в отношении массы вещей, а особенно, особенно крепко вбил себе в голову, что отныне, с того дня, как мы решили разойтись, хоть мы и продолжаем жить под одной крышей, личная жизнь Крис стала для меня запретной зоной, куда я поклялся никогда не ступать, которая должна была остаться для меня навеки неведомой и недоступной. Это стало для меня абсолютным приоритетом, правилом, которое я никогда не нарушал.

Крис не хотела ничего слишком уж хорошего, но и слишком уж плохого не хотела. Она вращалась среди людей, разделявших ее вкусы; они все дружно жили в доме, построенном еще в прошлом веке, небольшом, очень изящном; все они разделяли ее страстную любовь к лучшему, более свободному миру, избавленному от засилья злодеев. В большинстве своем они ездили на велосипедах либо на роликах, а в рюкзаках таскали кипы листовок, куски хлеба и вообще весь необходимый набор превосходно обученного уличного борца за свободы. Эти люди разводили на балконах цветы, драили лестницы, одни проводили ночи перед компьютерами, другие занимались ремонтом сантехники, третьи заседали на собраниях. Среди них были старые и молодые, теоретики и активисты, мужчины и женщины.

Около дюжины представителей этого сообщества постоянно проживали в доме, где поселилась Крис. Жозе, девушка из квартиры этажом выше, известила Крис, что у них вот-вот освободится квартира, так как супружеская пара, состоявшая из двух радикальных деятелей семидесятых годов, получила небольшое наследство и переезжала в Новую Зеландию. Жозе в доме занималась координацией всех и вся и обожала потрахаться. Она охотно принимала у себя на несколько ночей кого попало, товарищей из сообщества, оказавшихся в городе проездом, или студентов-леваков, искавших комнату, и трахалась с ними до беспамятства.

Да, людей случайных там бывало много. На мой взгляд, слишком. В основном это были одиночки. Они прибывали отовсюду и оставались на некоторое время. Ничто нигде их не держало, они вдруг сваливались на голову, хотя и без них проблем хватало, и переворачивали все вверх дном.

Вот такие дела. Очень просто! Булыжник в хрустальном мире.

Я хочу рассказать о Вольфе.

Настоящий северянин, викинг. Великан, наделенный столь абсолютной, столь совершенной красотой, что тягаться с ним совершенно бесполезно.

Я позвонил в дверь. Солнечные лучи падали под прямым углом на лестничную площадку третьего этажа, и широкий поток теплого и бодрящего света лился из окна на тщательно отделанный, радующий глаз кафельный пол, и я смотрел на него, прислушиваясь к шагам Крис за дверью.

– Крис, это я.

– О, это ты?

– Да, это я. Это я, Крис.

– Так это ты, Натан?

– Черт возьми, Крис!

– Натан?

– Еще раз черт возьми, Крис.

– Что ты сказал?

– Я сказал «черт возьми», Крис. Твою мать. Дерьмо.

Я принялся колотить по двери ладонью. Я не знал, что творилось за этой дверью, но на всякий случай сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Насколько я понял, она была там не одна. Поднимавшаяся к себе Жозе улыбнулась мне и приветственно помахала рукой, я рассеянно махнул ей в ответ, мне было не до нее. В голове было пусто, как в музыкальном ларьке в день урагана, качающемся и трещащем на ветру.

Я бросил взгляд на часы: 9 часов 2 минуты. Слишком рано для обычного визита. Слишком рано. Ну и, конечно, у меня промелькнуло предчувствие и закололо в затылке, потому что я ясно все осознал, и головой, и нутром. Но ведь я – человек свободных взглядов. Я знаю, как это бывает. Я неоднократно рассматривал такую возможность. Спокойно, хладнокровно.

Когда Крис наконец решилась открыть дверь, я шарил по карманам в поисках сигарет.

Внутри было темно. Затем Вольф отошел от окна, и свет проник в комнату. Ну и широкие же плечи!

– Ну что? Что это ты там возилась с дверью? С замком проблемы? – спросил я веселым тоном.

Слегка взволнованная и, кажется, немного запыхавшаяся Крис заправила за ухо прядь волос – предательски влажную. Но мой взгляд она выдержала стойко. Потом представила нас друг другу.

– Вольф? Рад познакомиться. Ты в отпуске?

Он только что ее трахал, я был в этом уверен, голову бы дал на отсечение. У него на губах играла какая-то усталая улыбка.

– Послушай, куда ты? Я ведь вроде тебя не гоню? – продолжал я, увидев, что он наклоняет голову, чтобы переступить порог.

– Послушай, я же не выгнал его? – спросил я у Крис, в то время как симпатичный дровосек удалялся в свой заколдованный лес.

На кухне засвистел кофейник. Неужто Крис в каком-то озарении предвидела мой приход? Я положил круассаны на стол и потянулся, стоя у окна.

– Вольф преподает политическую экономию в Берлине. Чем он тебе не угодил?

– Ты полагаешь, что он мне чем-то не угодил?

– Ну выскажись же откровенно хоть раз. Скажи, что ты думаешь.

Я думал, что этот завтрак станет для желудка тяжким грузом, учитывая, какой оборот принимал разговор. Жаль. Такое прекрасное утро потеряно! И действительно, сверху из окна низвергся поток блестящих бриллиантов – это Жозе поливала свою травку – а травка хорошая, всю ночь будешь балдеть, я вам скажу… Детишки играли на улице, в ветвях деревьев пели птички, а Крис сидела сердитая, не притрагиваясь ни к круассанам, ни к джему из ревеня с миндалем, и смотрела на меня с пугающей суровостью.

– Я нахожу, что он великоват.

– Как это так? Ты находишь, что он великоват? Ах ты, кретин несчастный! Что ты хочешь этим сказать?

– Послушай, это первое, что мне пришло в голову. Первое впечатление. Признай, что его размеры не соответствуют нынешним стандартам. Ну признай же.

– Да что ты несешь, Натан? Ты соображаешь, что говоришь? Но это же просто низко, просто недостойно! Как ты можешь судить о человеке по его внешнему виду?! Как ты можешь?!

– Не знаю. Понятия не имею. Не могу себе этого объяснить.

Я приготовил кофе и подал его на стол, пристально вглядываясь в горизонт. Несколько облаков постепенно соединялись, и казалось, будто в небе сношаются какие-то животные.

– И давно это у вас? – спросил я.

Вместо того чтобы мне ответить, она вздохнула, отводя взгляд:

– Пффффф!

– Не пфыкай, когда я тебя о чем-то спрашиваю. Пожалуйста, не пфыкай! Я полагаю, что имею право на минимум уважения. Это ведь совсем немного: минимум, – и большего я не жду. Ну так постарайся мне ответить! Давай же, сделай над собой усилие! И посмотри на меня!

Дженнифер Бреннен со своим дружком, лежащие поперек железнодорожных путей; Дженнифер Бреннен со своим дружком, вырывающие из земли стебли кукурузы; Дженнифер Бреннен со своим дружком в кампусе в Сиэтле со вскинутыми вверх кулаками.

– Ты отлично поработал, Эдуард. Скажи своей матери, что она может и дальше посылать мне свои протоколы, но пусть все же не перегибает палку.

– Мне продолжать поиски?

– Нет, спасибо, достаточно. Посмотри лучше, не найдешь ли ты чего на этого типа, Вольфа Петерсена. Ты здорово справляешься с работой, Эдуард, я ведь тебе уже говорил.

Он зарделся. Так он выглядел почти красавцем, несмотря на свои жуткие угри. Поскольку я был одним из немногих, кто проявлял к нему какую-то симпатию, я имел особый и абсолютно тайный доступ в службу архивов и документации – мрачный и непостижимый мир, где Эдуард был полновластным хозяином. Кстати, я его уже просил прежде не выказывать перед другими свои блестящие способности, чтобы я имел хоть какие-то преимущества и мог расследовать это дело не торопясь.

– И последнее, Эдуард… Нет, ничего серьезного, успокойся. Но все же: не мог бы ты попросить свою мать не парковаться в местах для инвалидов? Как ты думаешь, это возможно? Знаешь, это меня бы очень устроило. Попробуй, ладно?

Я вернулся в свой кабинетик – тесную выгородку из плексигласовых панелей на уровне груди, такую же, как у всех. В руках у меня были негативы. Дженнифер Бреннен со своим дружком в каком-то полувоенном тренировочном лагере. Прекрасно. Превосходно, просто превосходно. Рассмотрим-ка получше…

Я постарался сосредоточиться на этих снимках и документах, но очень скоро вынужден был признать, что у меня не получается: перед глазами постоянно маячила физиономия Вольфа. Я тер глаза, пил кофе, чашку за чашкой, яростно щипал себя за щеку, но все напрасно: эта рожа не исчезала! Вольф, Вольф, Вольф – опять и опять Вольф!

Ну и что с этим делать?

Мэри-Джо склонилась над пишущей машинкой. Она печатала и одновременно говорила по телефону, зажав его между щекой и плечом. Я знаю, кому-то может показаться, что это невозможно. Я сказал ей, что отлучусь ненадолго, и умчался прежде, чем она успела все бросить, чтобы увязаться за мной.

Я вышел на улицу; день бурлил вовсю, было светло, как раз настал сезон распродаж, и люди носились туда-сюда, мертвенно-бледные от усталости. Солнце стояло еще высоко. Я задался вопросом, не зайти ли мне в аптеку. Или в церковь. В это время года, в этой части света, именно в этот конкретный момент я мог еще очень долго ждать наступления ночи. Я принялся ходить по улице взад-вперед. Сущее мучение – шляться туда-обратно по одному и тому же пятачку. Я то и дело судорожно сжимал руки, прилагая все усилия, чтобы не дать слабину. Несколько раз останавливался перед дверью бара, но опрометью устремлялся прочь, стиснув на груди руки, как умалишенный. Курил сигарету за сигаретой, пытаясь думать о другом, но меня преследовала лишь одна жуткая картина: Вольф, Вольф, Вольф и снова Вольф!

Надо было на что-то решиться. Такого же мнения придерживалась и сидевшая за стойкой бара женщина слегка под хмельком, в безупречно сшитом костюме, для которой, как она громко заявила, рассуждения о времени ничего не значат, потому что жизненные неприятности чаще всего случаются днем. Я мысленно присоединился к этим словам и поприветствовал ее легким кивком головы, чего она явно ждала.

Выйдя из бара, я уединился в телефонной будке и позвонил своему младшему брату:

– Слава богу! Ты дома!

– Послушай, я не один.

– Ничего, ничего. Знаешь, мне очень приятно тебя слышать, дружище.

– Мне тоже приятно тебя слышать.

– Ну ладно, я тебе все объясню в двух словах. У Крис есть любовник.

– Ну и что?

– Как это – ну и что?

– По-твоему, это ненормально?

– Конечно нормально. Совершенно нормально. Только объясни, почему мне это так неприятно… Ведь такого вроде бы быть не должно? Ведь это же совершенно нормально! Помоги мне кое в чем разобраться.

– А как поживает толстуха?

– Не называй ее толстухой.

– Я стараюсь помочь тебе кое в чем разобраться.

Что можно знать о жизни в тридцать лет? Какие наставления можно позволить себе давать другим? Разве видел он этот плотный поток, который бурлил вокруг меня, этот океан загадочных лиц, проносившихся мимо? К каким целям они устремлялись? В каких неведомых направлениях? Я сам, в свои почти сорок, ничего толком не мог объяснить. Я ничего не понимал. Я даже не понимал, почему совершенно нормальный и естественный факт, что у Крис роман с другим мужчиной, мог настолько взволновать меня. Это не имело смысла! Полнейший абсурд! И говорить об этом с Марком, да еще надеяться получить от него какие-то объяснения, было с моей стороны тоже полным абсурдом. Ох уж этот легкомысленный дурачок!

Надо признать: Вольф Петерсен обладал определенной харизмой. Он говорил без микрофона, и его голос заполнял амфитеатр, теплый, проникновенный голос, хотя его и портили проскальзывавшие металлические нотки, если мне будет позволена сия робкая оговорка. Его красивые руки, сильные и очень мужские, поросшие рыжевато-золотистыми волосами, так крепко вцепились в стол, будто он собирался разломать его на щепки и спички. За его очками в оправе из красной полупрозрачной пластмассы, решительно антиинтеллектуальными, поблескивали темные глаза, светившиеся умом насмешника и шутника, самоуверенностью и горячностью партийного активиста, – но эти глаза можно было легко себе представить влажными и вдобавок чарующими.

Крис держалась позади него, в компании преподавателей и представителей общественных организаций, желавших сразиться с несправедливостью, с могильщиками третьего мира, сторонниками ядерного оружия, учеными из фармацевтических лабораторий, убийцами из агропромышленного комплекса, охотниками на китов, банками, пенсионными фондами, СПИДом, МВФ, ВТО и всем прочим. Зал был полон. Несмотря на великолепную погоду, несмотря на заливавший землю солнечный свет, потоком струившийся по газонам и словно напевавший одуряюще сладкую песнь, амфитеатр был набит битком.

Я переводил взгляд с Крис на Вольфа и обратно, пока он напоминал о 4079 пулях, выпущенных силами правопорядка в Квебеке по участникам манифестации против расширения Зоны свободной торговли. Я пытался представить их вместе, Крис и Вольфа. В ее квартире, где я на протяжении многих вечеров занимался своим любимым видом спорта – перетаскивал мебель туда-сюда. Я пытался представить их в постели, при открытом окне, через которое в комнату проникает теплый ночной воздух и ветерок играет с тюлевой занавеской цвета охры, словно невидимый тихий котенок.

Со вчерашнего дня, когда на одном из сайтов в Интернете появилось сообщение, что Пол Бреннен заказал свою дочь, все нервничали: нервничали Бреннены, нервничала полиция, нервничали журналисты, нервничали студенты, нервничали активисты общественных движений. Что до меня, то у меня были особые причины для раздражения. Вольф завершил свою нуднейшую речь и уселся рядом с Крис, которая так и таяла от восторга; на лице у нее застыло туповатое выражение обожания, и я мог бы поклясться, без всякого злословия, что между ног все у нее было мокрое и ярко-красного цвета.

Вот до чего я дошел в своих размышлениях! А Мэри-Джо, в восторге от того, что мы здесь из-за теснотищи прижаты друг к другу, как сардины в банке, воспользовалась этим, чтобы обнять меня за талию.

Я находил, что ситуация сложилась дикая, почти невыносимая. Я понимал, что дело принимало весьма прискорбный оборот. Я сам себя достал мыслями о том, что Крис день ото дня все больше слетала с тормозов.

Мои размышления были прерваны, когда на эстраде возник какой-то шум.

«Abuse of power comes as no surprise».[1] Эта надпись украшала майку женщины, размахивавшей над головой плакатом с портретом Дженнифер Бреннен и гневным голосом выкрикивавшей филиппики в адрес полиции, которая покрывает убийц.

– Что она несет? – спросил я у Мэри-Джо, нахмурив брови.

В эту минуту к ораторше подошли двое, подхватили ее и попросили сойти с трибуны. Должен признать, довольно грубо, что вызвало свист и громкую брань со стороны публики; у запасного выхода даже возникла небольшая потасовка, но девушка и двое бугаев очень быстро исчезли из виду.

Немного позднее я лежал на травке в тени деревьев, подложив руки под голову. Мне вдруг почудилось, что я вновь стал студентом, опять нахожусь на заре жизни и могу выбирать себе любое будущее. Мэри-Джо отправилась за пиццей. Я ждал ее, пока последние слушатели покидали амфитеатр; люди уходили маленькими группками, некоторые, правда, еще ошивались неподалеку. Я делал над собой усилие, чтобы больше ни о чем не думать.

Вдруг, откуда ни возьмись, на меня налетела Крис:

– Куда ты смотрел? А? Скажи мне, чем ты был занят, когда они так безобразно обращались с этой женщиной? Ну, я тебя слушаю! Отвечай!

– Крис, о чем ты говоришь?

– А ты как думаешь? О чем же это я, по-твоему, говорю?

– Не хочешь ли присесть? Послушай, успокойся.

– Мне успокоиться? Нет, из чего же ты сделан, на самом-то деле?

– Знаешь, если ты хочешь кого-то довести до белого каления, то ты не по адресу.

– Нет, скажи мне одну вещь. Хотелось бы знать. Скажи, к кому я должна обращаться в таком случае? Когда два придурка набрасываются на одну женщину… Кого тогда звать на помощь, а? Как по-твоему? Не знаешь? А я полагала, что это твоя работа. Ты забыл о ней?

Я какое-то время пристально смотрел на Крис, потом закрыл глаза.

– Простой способ! – бросила она.

– Конечно. Но у меня нет желания переругиваться с тобой. Ни малейшего, понимаешь?

После минутного колебания Крис все-таки уселась рядом со мной. А ведь я готов был поспорить, что она покинет меня в том состоянии, которое она назвала бы жалким положением раба. В жалком положении раба, на все согласного, да еще и гордого этим.

– Иногда меня все так достает, и я от этого схожу с ума. Но именно этого ты и не хочешь понять.

– Ты думаешь, у меня никогда не возникает такого чувства? Надеюсь, ты шутишь. Да, знаешь, я только что кончил читать книжку Наоми Кляйн.[2]

– А, молодец. Поздравляю. И что?

– И что? Ну вот, я сказал себе: «Эта женщина нашла способ вести борьбу, не разрушая супружеской жизни». Я снимаю перед ней шляпу.

– А ты знаешь, как это называется? Ну, то, что ты делаешь? Это называется «твердить одно и то же», это называется «ходить по кругу». Ты не делаешь над собой никаких усилий.

– Ты меня знаешь. И знаешь о моей страсти к неудачам. Ты вечно пудрила мне мозги насчет моей страсти к неудачам.

Крис подавила смешок. Так, для проформы. Вероятно, связь с Вольфом была причиной того, что со мной у нее не хватало боевого духа. Трудно сказать наверняка.

– По крайней мере, ты видел, как это происходит. Всегда одинаково.

– Я знаю, как это происходит. И все знают.

– А если бы ты вдруг узнал, что Пол Бреннен кому-то заплатил, чтобы избавиться от собственной дочери? Что бы ты сделал?

– Знаешь, мне твой вопрос кажется оскорбительным. Но, с другой стороны, он не идиотский. Наивный, но не идиотский.

На сей раз она широко улыбнулась. Затем встала.

– Будь любезна, не желай мне ничего подобного.

– Я тебе этого и не желаю, Натан.

– Прекрасно. Спасибо за визит.

– Я тебе этого действительно не желаю.

Я был рад, что Марк вернулся. Вообще-то я вполне мог бы жить и один, но присутствие младшего брата в доме, этажом ниже, в какой-то мере примирило меня с отъездом Крис.

Его машина, новенькая блестящая «ауди» с откидывающимся верхом, стояла на подъездной дорожке, прямо посредине, несколько по-анархистски, так что мне для парковки пришлось искать местечко чуть подальше и втискиваться кое-как.

Когда я выходил из бара, где у меня была назначена встреча с одним из моих осведомителей, я ужасно глупо упал (вероятно, из-за щербатой ступеньки), полетел головой вперед и ударился о маленькое деревце, недавно посаженное, но уже довольно крепкое. Пошла кровь. Рана-то была ерундовая, но на лбу.

Я потоптался перед дверью Марка, на плетеном коврике в форме звезды. Затем, подумав, что не следовало бы подавать ему дурной пример, поднялся прямо к себе. Надо было привести себя в божеский вид, выпить чашечку кофе, прополоскать рот, расслабиться.

Лунный блик лежал на паркете в гостиной, где теперь не было никакой мебели, никакого ковра. У меня остались занавески на окнах, телевизор и этажерка с книгами, которые Крис не сочла достойными своей новой библиотеки. На какое-то мгновение я ощутил, как на плечи мне навалилась усталость. Рыхлый груз, порожденный пустотой в комнате. Я подумал, не найдется ли у Марка какого-нибудь растения в горшке или гирлянды лампочек, но о женщине я не помышлял.

Я стоял голый по пояс в ванной, с еще влажными после душа волосами, прилаживал на лоб кусочек смешного пластыря, напоминавшего раскраской шкуру зебры (Крис всегда покупала пластырь с самым невероятным рисунком), как вдруг у меня за спиной возникла молодая женщина.

Она была очень бледна. Девицы, бывавшие у Марка, всегда выглядели так, будто вот-вот хлопнутся в обморок.

Ее губы раскрылись, раздался тихий шепот:

– Можно мне…

Мотнув головой, она указала на унитаз в туалете. Я кивнул.

Она уселась на стульчак, скрестив руки на груди и почти уткнув голову в колени, и тут же принялась писать и одновременно отматывать метра три от рулона гигиенической туалетной бумаги, отделанной мольтоном, которая впитывает втрое больше влаги, чем три лучших гофрированных. Девица оказалась не из болтливых, и я предоставил ее самой себе.

Она догнала меня, когда я был уже на лестничной площадке перед дверью Марка. Огромными потухшими глазами оглядела меня с ног до головы с таким видом, будто умирает от смертельной скуки.

– Ты всегда так торопишься? – спросила она меня бесцветным голосом, протискиваясь вперед и прижимаясь своими крохотными сиськами к моей груди. Эта похотливая, бесстрастная и унылая особа должна была войти первой.

Марк был в обществе своей патронессы Евы Моравини. Она подняла голову, и я заметил, что вокруг ноздрей у нее еще оставались следы порошка. Она тотчас же ласково улыбнулась мне.

– Добрый вечер, дорогой.

– Добрый вечер, Ева. Все в порядке?

Она собрала с низенького журнального столика рассыпанные на нем наброски и протянула их мне, кивком головы приглашая присесть рядом.

– Как тебе работа твоего брата? Что скажешь?

Я ничего не понимал в готовом платье. И одобрительно закивал:

– Великолепно!

Марк тоже поднял голову и протянул мне соломинку:

– Ну, как твоя холостяцкая жизнь? Ты видел Паулу?

Паула готовила нам на кухне напитки. Мне показалось, что она выдавливала сок из апельсинов в кастрюльку прямо руками. Но что-то во мне отказывалось верить собственным глазам. Я склонился над низким столиком. Напитки… Ну да, она сказала: «Я готовлю напитки». Да, она готовила напитки… слушая Эминема…[3]

– Да, я видел Паулу.

– Ну и как она тебе?

– Послушай, я тебя ни о чем не просил. Во что это я такое ввязываюсь, а?

– Но ты видел, какая это классная девица! Ты что, шутишь?

Я втянул носом свою порцию порошка, вторую рядом, и пылинки вокруг, потом еще одну дозу, сам не зная зачем. Понятия не имел. Я, пожалуй, не смог бы сказать, хорошо мне или плохо, тем более что у меня не было никаких причин испытывать столь противоположные ощущения, когда Ева ласково гладила меня по затылку, Марк старался для моего счастья, а Паула готовила напитки. Повлияла ли на меня книга Джека Керуака (я как раз читал «На дороге»)? Или отъезд Крис? А может быть, колено? Или загрязнение окружающей среды? Или «напитки»?

– Ну да, девица действительно классная, – сказал я.

– И еще какая! Ева, ну скажи же что-нибудь!

– Она само совершенство. Это правда, Натан, само совершенство. Вот только по части секса бревно бревном. Да ты и сам знаешь. Это ни для кого не секрет. Но во всем остальном она просто превосходна. И ведь эту науку еще не поздно освоить. Я и сама не сразу научилась.

– Ну, Ева, умение трахаться – это одно, а класс – совсем другое. Умеющих трахаться повсюду навалом.

– Господи, ну что ты несешь? – не сдержался я. – Что за хрень, в конце концов?

– Дорогой, я совершенно с тобой согласна. В этой сфере не бывает врожденных талантов. Но и опыт здесь – далеко не все. Возьми, к примеру, такую девицу, как Катрин Милле.[4] Думаешь, она умеет трахаться? Ну так я тебе говорю: нет, не умеет. Ну вот совсем! Говорю тебе: не умеет ни черта!

Дальше я провалился в какую-то черную дыру и через некоторое время обнаружил, что мы в шикарном заведении (достаточно было посмотреть, сколько плакс сгрудилось у входа, готовых убить отца и мать, лишь бы им позволили хоть одним глазком, хоть на пять минут заглянуть внутрь, и они уйдут с честью, вы увидите). Среди тамошних девиц Паула выглядела не самой бледной, а кабинки дамских туалетов были постоянно заняты. Диджей прибыл из Барселоны; дизайном (стиль post-nuclear[5]), как явствовало из надписи, занимался молодой художник из Лондона, прикованный к инвалидной коляске, кухня была японская, официанты – гомосексуалисты или бисексуалы, а на ногах посетителей вместо «Адидаса», «Найка» и «Прады», модных в прошлом году, красовались туфли из голубой замши от Бреннена ценой в двести пятьдесят евро за пару.

Ева заказала суши. В желудке Дженнифер Бреннен обнаружили суши.

– В желудке Дженнифер Бреннен обнаружили суши, – произнес я.

Ева, Марк и Паула внимательно всматривались в лица окружающих, уделяя особое внимание знаменитостям, постоянным или преходящим, и сохраняя при этом равнодушный вид. Кому-то они подмигивали, кому-то посылали воздушные поцелуи, а кого-то одаривали ледяным взглядом.

– В желудке Дженнифер Бреннен обнаружили суши.

– Ах вот как! – протянул Марк. – Суши… Прекрасно. Ну и что ты от меня хочешь в связи с этим?

– Ты же спросил, какие есть новости по этому делу, вот я тебе и сообщаю.

Тут я заметил, что Паула пристально смотрит на меня с ошеломленным видом.

– Паула, послушай меня внимательно: в желудке Дженнифер Бреннен обнаружили суши.

– Могу я у тебя переночевать?

– Разумеется, ты можешь у него переночевать, – брякнул Марк, – никаких проблем!

Я спустился в уборную вместе с Евой. Когда подошла наша очередь, мы заперлись в телефонной кабинке. Ева – законченная наркоманка.

– Невозможно построить империю, не замарав рук. Я совершенно согласна.

– Ева, поставь себя на его место. Он знает, что дочь для него потеряна. Он вынужден признать очевидное. А что она делает в это время? Она делает все возможное, чтобы втоптать имя Бренненов в грязь. Ведет яростную борьбу против отца. Принимает участие во всех возможных и вообразимых акциях, направленных против империи Бренненов. Во всех газетах только о ней и писали, скажу я тебе! Я нашел вырезки.

– Господь сказал: «Плодитесь и размножайтесь».

Две дамы стучали в стекло, поторапливая нас, и одновременно целовались взасос. Одна из них – я мог бы поспорить – снялась для рекламного плаката, которым были увешаны все стены в городе: на нем изображен огромный белый пес в кожаном наморднике, готовый предаться с ней греху. Обалдеть!

– Ну, послушай, поставь себя на его место. Что ему было делать, а?

– Дорогой, совершенно не представляю.

– Ну что он, по-твоему, должен был делать с этой мертвой, саднящей, гниющей рукой? Вот он взял и отрубил ее.

– У Пола Бреннена гниет рука?

Нам не удалось поймать такси. Дойти до дому пешком мы с Паулой не могли: она спотыкалась на каждом шагу и цеплялась за мою руку, тогда как я сам с трудом держался на ногах, – и я сделал нечто такое, чего делать не люблю и первый же осуждаю, когда мне об этом рассказывают как о веселой шутке. Я хочу сказать, что был вынужден реквизировать авто для нужд полиции. Я нахожу, что во внеслужебное время, да и в служебное тоже, за исключением редких особых обстоятельств, вроде преследования убийцы или грабителя, взявшего банк, подобная практика совершенно аморальна. Недостойна уважающего себя полицейского. В общем, обычно я избегаю таких мер.

Я остановил джип «Гранд Чероки Вагонер», потому что если есть из чего выбрать, я предпочитаю быть повыше. Итак, выйдя на середину почти пустынной авеню, я помахал своим полицейским значком.

В машине сидел старик в рубашке с короткими рукавами, а рядом с ним юная пассажирка с пунцовым лицом.

– Полиция, – сказал я. – Поехали.

– Я – врач, – протянул старик, застегивая «молнию» на брюках. – Я отвезу вас в больницу.

– А кто сказал, что нам надо в больницу? Не будьте таким любопытным. Спасибо.

Я привык к уверенной и спокойной манере вождения Мэри-Джо и потому заставлял старика соблюдать все меры предосторожности по пути ко мне домой, в предместье, так как мы постоянно натыкались то на сверхосторожных психов, то на лихачей: одни тащились вдоль тротуаров со скоростью двадцать километров в час, другие давали не менее ста шестидесяти, шли на обгон и проскакивали на красный свет. Я указывал ему, по каким улицам надо ехать, через какие мосты, и просил не задавать вопросов. Глядя на него и его юную спутницу, можно было предположить, что они – отец и дочь. Правда, отец что-то был чересчур староват… И я спрашивал себя, способен ли отец на такое. Разорвать родственные узы, решить, что его дитя должно умереть… Возможно ли это? Мог ли человек, по умолчанию здравомыслящий, послать убийц, чтобы они задушили его собственную дочь?

– А что это у вас на лбу? – спросил старый врач, когда я вылезал из машины. Я приложил палец к губам: «Тссс».

Я поднялся по лестнице следом за Паулой, пока седовласый старец заводил мотор на нашей темной улице. Черт, у Паулы красивая попка, ничего не скажешь! Но вопрос относительно Пола Бреннена настолько занимал меня, что я не мог думать ни о чем другом. И если чутье меня не обманывало, то ответ был утвердительным.

Паула направилась прямиком в спальню. Увы, проблема заключалась в том, что я мало что мог, если дело касалось Пола Бреннена. Я сел на край постели, размышляя над обилием жутких неприятностей, которые я непременно навлеку на свою голову, если стану копать в этом направлении. Так что в моем мозгу по мере размышлений вставал другой вопрос, скрывавшийся за первым: а готов ли я сам очертя голову ринуться в такое самоубийственное предприятие? И ради чего?

– А где у тебя презервативы?

Я посмотрел на нее безжизненным и бесполым взглядом. Опустил глаза на ее платье, только что упавшее к моим ногам, и исторг из груди глубокий вздох.

– Послушай, я не понимаю…

– Чего не понимаешь?

– Почему ты выбрала меня? Все эти типы пожирали тебя глазами. Почему я?

– Так есть они у тебя? Да или нет? Если нет, я не буду.

– Ну, значит, ничего не выйдет. Вопрос решен.

– Слушай, а чем ты моешь посуду? У тебя есть резиновые перчатки?

Какой-то краткий миг я пристально смотрел на нее. Неужто слухи о ее сексуальных способностях имели под собой основание? И по каким критериям это оценивалось?

Зазвонил телефон.

– Где ты был? Ты меня с ума сведешь! Ну где ты был?

– С Марком. А ты что подумала?

– Я звонила Марку.

– Ты звонила Марку?

– Где вы были, а? Где вы были?

– В саду! Ева подарила ему новую машину, я тебе уже говорил. Ну вот мы и крутились вокруг нее, как мальчишки. Внизу, в саду.

– Оба? И вы были одни?

– Больше никого не было. Просто любящие братья сидели в тачке с откидным верхом, смотрели в небо, покуривали. Здорово было. Мы решили почаще этим заниматься. Это действительно отлично! Двое милых парней считают ворон и дышат свежим ночным воздухом. Посмотрела бы ты на нас. Но послушай, ты знаешь, который теперь час?

– Я не могу заснуть. Я не знала, где ты.

– Я был внизу, где же еще. В саду.

– В желудке Дженнифер Бреннен обнаружили суши.

– Да, знаю, мне звонили из лаборатории.

– Значит, когда из лаборатории, ты трубку берешь! Как лаборатория, ты не в саду! Так?

– Нет, ты не права.

– Я, значит, не права. Ну конечно. Ах ты, мудила! Ладно, проехали. Я нашла ресторанчик, откуда ей прислали суши.

– Браво. Поздравляю.

– Разносчик мне сказал, что заказ был сделан на четверых. Интересно, правда? Может, следовало бы найти трех остальных? Не займешься ли, когда у тебя будет свободная минутка? А? Когда ты не будешь торчать в саду до трех часов ночи. И корчить из себя Джека Керуака…

– Да не корчу я из себя Джека Керуака! Что это еще значит? Я не корчу из себя Джека Керуака!

– Ну, ты же смотришь на звезды, напиваешься в авто с откидным верхом, строишь заоблачные планы и вообще рисуешься.

– Слушай, я сейчас брошу трубку.

– Нет, не бросай!

– Я достаточно наслушался.

– Ну, хорошо, прости. Но я из-за тебя тут с ума схожу.

– Я тут ни при чем. Ты и так сумасшедшая. Почему бы тебе не запрыгнуть в машину и не примчаться, чтобы заглянуть ко мне под кровать? Как тебе такая идея?

– А скажи мне, что это я сейчас слышу? Что это за звуки?

Я повернулся, посмотрел на Паулу, шуровавшую в ящиках на кухне, и прикрыл дверь ногой.

– Что ты слышишь? Послушай, я не хотел тебе этого говорить, но у меня на кухне голая девчонка, она ищет резиновые перчатки. И не спрашивай меня, зачем она это делает и почему она здесь. А то совсем спятишь.

– Не будь со мной так жесток. Это несправедливо.

– Кстати о Джеке Керуаке. А ведь «На дороге» – его лучшая книга. Позволь мне кое-что уточнить. Там речь идет о битниках. Так вот, как посмотришь, что происходит вокруг, как посмотришь, во что люди превращают свою жизнь… По крайней мере, мир битников – это совсем другое дело. Вот что я чувствую. И я хочу сказать тебе, что, с литературной точки зрения, если сравнивать с произведениями «гусаров» и прочим дерьмом, которое вышло потом, Керуак на голову выше. Нет, на много голов! Вот все, что я хотел тебе сказать.

В ту минуту, когда я повесил трубку, Марк припарковал свою машину на подъездной дорожке. Я склонился к окну, чтобы помахать ему рукой и вдохнуть немного свежего воздуха. Если он беспокоился обо мне, то и я о нем. Я сам толком не знал почему. Потому что я был старше и потому что кроме него у меня не было никакой семьи. Мое беспокойство не имело под собой никаких особых оснований, кроме жестокости окружающего мира, подстерегающих нас несчастных случаев и болезней. Каждый раз, когда я слышал, что он благополучно вернулся домой, я чувствовал примерно то же, что чувствует старушка-мать, – сладкое покалывание в области сердца, тихую мимолетную радость, которую не хочется ни с кем делить.

– Паула с тобой?

Я кивнул. Он показал мне большой палец.

Паула лежала на кровати, абсолютно голая. Пока я раздевался, она не сводила с меня глаз. Я лег рядом с ней и погасил свет.

– Не обижайся. Это не из-за тебя.

– Угу.

– Спокойной ночи.

– Угу.

Мэри-Джо

Я опять села на амфетамины. Разумеется, это меня немного нервирует, я порой выхожу из себя по пустякам, зато держусь: в полдень могу ограничиться легким обедом, а вечером – фруктами и овощами. И вот результат: сегодня мой вес составляет (надеюсь и далее преуспеть в деле похудания) восемьдесят девять килограммов шестьсот граммов, такого не бывало уже давно!

Я сообщила об этом Натану, когда он пришел за мной. Я принимала душ и испытывала зверский голод после получасовой пробежки в парке, но настроение было отличное. Я крикнула ему, чтобы он зашел в ванную и взглянул на меня. Он зашел…

Я подумывала о том, что однажды он сможет поднять меня на руки и отнести в постель, но это произойдет, конечно, не завтра. О, он смог бы это сделать, я уверена, смог бы уже сейчас, он ведь силен как бык, даром что выглядит поджарым, а на самом деле он состоит из одних мускулов, мерзавец. Но я не хочу. Моя толщина меня стесняет, из-за нее я злюсь на саму себя.

Заниматься любовью с Натаном для меня не самое приятное занятие на свете. Это если говорить о физической стороне. Если уж начистоту, то гораздо лучше я могу удовлетворить себя сама, но это не его вина. Моя точка кипения – это мое личное дело. И Натан тут совершенно ни при чем. Единственный оргазм, который я испытала за всю жизнь, был у меня с моим отцом. Но я предпочитаю об этом не говорить.

И все же я охотно занимаюсь с Натаном любовью. Мне нравится обнимать его, прижимать к себе, втыкая ему пятки в бока. Вкусы у меня самые простые, к тому же я неплохая актриса. Когда он зажимает мне рот ладонью, чтобы заглушить мои стоны, в глубине души я посмеиваюсь. Но я довольна.

Мы вскочили с постели как ошпаренные, когда в дверь постучали. Натан быстренько натянул на себя одежду, а я накинула пеньюар и пошла к двери посмотреть в глазок.

Уф! Это был всего лишь Рамон, наш сосед снизу. Уф! А я уж испугалась, что нас с Натаном наконец застукают. Хотя если бы нечто подобное и произошло, то никаких потрясений, надо полагать, это бы не вызвало. Но так уж мы устроены. Запретный плод сладок, он добавляет нам соли, перчика и адреналина.

– Рамон, это ты? Чего тебе?

– А Фрэнк дома?

У этого юнца есть одна неприятная особенность: он никогда не смотрит в глаза. По крайней мере, мне он никогда в лицо не смотрит, а предпочитает пялиться на темную ложбинку между грудей.

– Нет, его нет.

Натан, причесанный, в застегнутой на все пуговицы рубашке, свежий как роза, с совершенно невинным видом появился у меня за спиной.

«Привет, Рамон». – «Привет, Натан». И он уселся в кресло и принялся листать журнал, где было написано, как ошеломляюще выросли авансы молодым неизвестным романистам за еще не написанные произведения.

– Ну, Рамон. Еще вопросы будут?

– У нас встреча была назначена. Я жду его битый час.

– Бывает.

– У нас дело. Мы должны были пойти на собрание. Очень важное…

– Ммм… Фрэнк не забывает даже про партии в покер. А на мобильник звонить ты пробовал?

– Звоню непрерывно. Все время занято.

Я почувствовала, как что-то потекло у меня между ног, и посильнее сжала ляжки. Недоуменно пожала плечами и стала закрывать дверь.

– Хорошо, Рамон. Давай договоримся: кто первый с ним свяжется, позвонит другому. Ладно? Так и сделаем. Удачи, Рамон.

Я бросилась в ванную… У Натана такая обильная сперма, просто ужас! Когда я вернулась в комнату, он как раз положил трубку. Никаких известий от Фрэнка. Сей господин был недоступен. И что же господин затевал? Загадка. К счастью, я не ревнива. Если речь о Фрэнке, то у меня ревности ни на грош.

Офисы компаний Пола Бреннена занимали тридцать пятый, тридцать шестой и тридцать седьмой этажи самого роскошного, самого безумного, самого крутого небоскреба, возведенного по проекту Ф. Гери[6] в центре города. Чтобы посмотреть на эту красоту, надо было непременно надеть солнцезащитные очки. Вообще по всему миру было разбросано около пятидесяти небоскребов и высотных зданий империи Бренненов, это была целая армада из стали, стекла, камня и мрамора, покрытого специальным составом против граффити, и нацелена эта армада была на завоевание всего мира. Очень впечатляюще.

Гигантское знамя (желтая волнистая полоса на красном поле) развевалось на вершине здания, на фоне голубого неба – великолепное зрелище. Первый этаж, где потолки были столь высоки, что у посетителя кружилась голова, был предназначен для торговли… ах нет, простите… был предназначен для того, чтобы посетители постепенно приспосабливались к образу жизни, который могли позволить себе лишь немногие избранные, откуда и сумасшедшие цены… о, тысяча извинений… вот откуда разумная система, позволяющая отсечь все нежелательные элементы: инакомыслящих, анархистов и бедных.

Главный символ торговой марки – пара туфель фирмы Бреннена из титана, метра три в длину, грациозно красовалась на ослепительно блиставшем неоновыми огнями панно; она возвышалась в центре зала, как могущественная богиня, наблюдающая за душами, преисполненная любви, властная и грозная. Продавцы… все, больше не буду… жрецы были молоды и загорелы, чуть презрительны, надменны, всех их можно было легко опознать (чтобы не принять за яппи под хмельком) по татуировке в виде той самой полосы ~ лимонно-желтого цвета: у кого на икре ноги, у кого на тыльной стороне ладони, а у кого и на затылке. Просто шикарно! Все это великолепие купалось в звуках гангста-рэпа. Коллекция одежды располагалась на полках и в шкафчиках, изукрашенных, как драгоценные ларцы. Все находилось под наблюдением мрачных бдительных охранников в двубортных костюмах и видеокамер – в частности, молодые посетители из трущоб, у которых руки были проворнее стрел. Очень, очень симпатичненько. Распрекрасная атмосфера. Чудесный, ошеломляющий мир. Я едва не соблазнилась летним спортивным костюмчиком, он был даже очень недурен. Made in China По стенам повсюду были вмонтированы плоские экраны, на которых можно было лицезреть Пола Бреннена: вот он выходит из магазина, вот он с развевающимися по ветру волосами прыгает в вертолет, вот он приземляется в одной из стран третьего мира и дарит мешки с рисом и поцелуи полуголым изголодавшимся детишкам. Очень трогательно! Просто супер!

Натан со всеми обычными предосторожностями внимательно рассматривал «Бреннен Спейс», как именовали последнюю новинку в обувной коллекции фирмы: туфли на подошве из композитного материала со встроенными внутрь датчиками. Они сами подгоняли плотность материала по весу хозяина и составу почвы, обеспечивая наибольшее удобство при ходьбе.

Я спросила его, как обстоят дела.

– Ну как? На каком все этапе?

– Они сейчас как раз передают сообщение из одного кабинета в другой.

– Он тебя не примет, Натан.

– Посмотрим. Мне надо составить общее представление. Попытка не пытка. Бери пример с меня. Проникайся общей атмосферой.

– Уже. Дело сделано. Я уже прониклась.

Натан – плохой полицейский. Вы мне скажете, что он не хуже других, но это ничего не меняет. Он делает свою работу. Да, он делает свою работу, и все. Но сверх этого, сверх процедур, которым нас обучают в полицейской академии, прежде чем вручить значки, полагаться на него – все равно что доверить вожжи слепцу, к тому же еще и глухому как пень. Я говорю это без злобы. Потому что это – чистая правда. Когда ему что-то подсказывает интуиция, можно быть уверенным, что он ошибается. В любом деле. Зачем это скрывать? К чему делать из этого тайну, это же не стыдно? Я знаю немало плохих полицейских, это не мешает им быть очень хорошими людьми.

С другой стороны, ему иногда везет.

Вот так, запросто добиться, чтобы Пол Бреннен нас принял, ну кто бы мог такого ожидать?

Я была ошеломлена. Мне на мобильник позвонил Рамон как раз тогда, когда нас под солидной охраной вели к частному лифту. Рамон беспокоился все сильней и предложил позвонить в полицию. Я призвала его сохранять спокойствие.

– Я не могу сейчас с тобой говорить Рамон.

– По-твоему, еще не нужно начинать разыскивать Фрэнка? Ты не думаешь, что уже пора?

– Я не могу сейчас с тобой говорить Рамон.

– Это на него не похоже, точно тебе говорю. Это же ужасно! Просто кошмар, тебе не кажется?!

– Я не могу сейчас с тобой говорить, Рамон.

Да, я была ошеломлена. Нам удалось проникнуть в святая святых, проникнуть в логово человека, общавшегося лишь с сильными мира сего, игравшего в гольф с монархами, тыкавшего президентам, целовавшегося с принцессами, спавшего со знаменитыми актрисами, раздававшего рис и просроченные лекарства самым обездоленным жителям планеты! По какому же волшебству мы проникли на его территорию? Оказывается, Натан, вооружившись своей самой обольстительной улыбкой, спросил, нельзя ли ему лично встретиться с главным начальником. Подумать только, какой-то ничтожный полицейский! Он спросил, возможно ли это, и ему ответили «да». «Да, это возможно». Это было вполне возможно! Да! Никаких проблем! Это я называю настоящим волшебством.

Я-то хороший полицейский. Я – женщина. У меня нюх. Я тут же сказала Натану: «Этот парень не заказывал убийство своей дочери. Можешь мне поверить». Но он лишь пожал плечами и впился зубами в сэндвич; что до меня, то я в тот момент жевала зеленый салат, политый лимонным соком.

– Контракт об убийстве Дженнифер Бреннен был подписан Полом Бренненом. Ты еще вспомнишь мои слова, ты увидишь, что я был прав. Мне подсказывает чутье. Контракт об убийстве Дженнифер Бреннен был подписан Полом Бренненом. Усекла?

– Чутье! Да я за твое чутье и ломаного гроша не дам. Уймись-ка лучше.

– Не смеши меня.

– Твое чутье… Господи, о чем ты говоришь?!

– Не смеши меня.

– Я видела этого типа минут пять, не больше. Три минуты. Но этого вполне достаточно. Это гораздо больше, чем требовалось. Послушай меня. Тебе женщина говорит: Пол Бреннен – это ложный след. Послушай, я ведь все чувствую. Каждый раз, я повторяю, каждый раз ты имел возможность убедиться, что я была права. Или нет? Каждый раз. Ничего не могу поделать. Я женщина, и я все чувствую. Хочешь пари?

– Еще как хочу! Пари с тобой? Еще бы! Ловлю тебя на слове, давай!

Он вдруг ужасно возбудился. Резким движением сорвал с руки часы-браслет и положил на стол.

– Ты не можешь спорить на часы.

– На что хочу, на то и спорю.

– Нет, только не на часы.

– Нет, спорим на часы, черт!

– Ты не можешь.

– Нет, могу. Могу, могу!

– Ты хочешь, чтобы я сказала, почему ты не можешь этого сделать? Ты настаиваешь?

Да, во время совместной работы мы с ним иногда ссоримся. Но я нахожу, что это нормально. Кстати, Натан – далеко не худший. На свете столько сволочей! Придурков, у которых слой мерзости во сто крат крепче железобетона и в сто раз толще трех матрасов, положенных друг на друга. Каждой женщине судьба уготовила однажды напороться на такого, а я их вижу с утра до вечера. И всю их мерзость. Этих козлов, не способных представить, что у меня есть мозги. Гораздо более развитые, чем их собственные, заметим. Даже если у меня толстая задница. Иметь толстую задницу – не худшая вещь на свете. Не то что этот жуткий слой мерзости!

Это я не о Натане. Нет. Он не посмеивается противным сальным смехом, как некоторые другие, не смотрит, как они, высокомерно или с мерзкой презрительной улыбочкой. Он обращается со мной как с равной – при учете наших с ним весьма различных умственных способностей, и на том спасибо. Все это я знаю… Но я столько оплеух уже получала, что стала злая, как раненый зверь. Знаю, знаю, я склонна все преувеличивать. Жизнь такая, пришлось научиться защищаться. Знаю…

Да, так вернемся к нашим баранам. Мне не хотелось бы вступать в борьбу с Полом Бренненом. Я думаю, он мог бы убить меня голыми руками. Да, я так полагаю. Два или три раза я встретилась с ним взглядом, и мне стало страшно. Как я уже говорила, женщины все чувствуют, по крайней мере, кое-что.

Он не предложил нам сесть. Даже не взглянул на нас, когда мы вошли. Он не торопился. Перед нами был мужчина с матовым цветом лица (ультрафиолет три раза в неделю?), с великолепной серебристой шевелюрой, в светло-сером костюме, с чрезвычайно белыми зубами. Его окружали предметы из ослепительно блестевшей стали и красного дерева. Вдобавок из окна открывался обалденный вид на город, который чудовищных размеров солнце заливало своим горячим светом.

Пол Бреннен уделил нам минуты три, не больше, да и то первая минута прошла в полном молчании, в мертвой, очень и очень тяжелой тишине. Взгляд Бреннена скользил с Натана на меня и обратно. Совершенно очевидно, он задавался вопросом, что такое он должен понять во всей этой истории, что такое от него утаили. Не галлюцинации ли у него. Неужели его заставляют думать, что эти два представителя закона – эти два ничтожных представителя закона – торчат здесь, на его ковре, и намереваются учинить ему допрос. В какой-то миг мне показалось, что он сейчас схватит свою цифровую камеру, чтобы заснять такой момент. А про себя я думала: «Ой-ой-ой!»

Действительно «ой-ой-ой!». В наших с Натаном ушах скоро загрохочет, как в ракетных двигателях, потому что наша дерзость не пройдет нам даром. Мне этого объяснять не нужно! Я так и видела, как светло-голубые глаза Фрэнсиса Фенвика (нашего шефа) станут почти белыми, так и видела, как Фрэнсис Фенвик (наш шеф) сожмет кулак и грохнет им по столу так, что закачаются фотографии его семейства; так и слышала, какие жесткие и оскорбительные, какие язвительные и гневные слова Фрэнсис Фенвик произнесет в наш адрес при встрече – ведь он предупреждал, что мы должны работать при расследовании этого дела в перчатках, со всеми предосторожностями и ни в коем случае не путать Пола Бреннена с простыми смертными. Я все это слышала, как наяву.

Ну да ладно. По крайней мере, мы приобрели кое-какой опыт. Не очень хороший для нашей служебной карьеры, что нет, то нет, но, с другой стороны, с той, которая меня больше интересовала и устраивала, следует признать, что с Натаном мне приходилось переживать и кое-что приятное. Ситуации, скажем так, необычайные. И Натану всегда удавалось выпутаться. Каким-то образом, сам себе не отдавая в том отчета, он приводил меня туда, куда никто другой не смог бы. Иногда я от изумления протирала глаза и говорила себе: «Черт возьми! Это какой-то действительно невероятный тип! Черт!» Я думала, что дело было во мне. Мол, вылезла из такой дыры, что первый встречный мог вскружить мне голову. Вовсе нет, все было совсем не так.

Мы находились в кабинете Пола Бреннена и смотрели ему прямо в глаза. Мы были готовы призвать его к ответу. Великолепно. Великий миг!

Я наблюдала за Натаном, пока он приканчивал свой сэндвич с мечтательным выражением лица. Только что он чертовски оплошал, вообразив, что ему позволено досаждать человеку, управлявшему гигантским мировым кораблем. Однако же, несмотря ни на что, несмотря на гром, который должен был грянуть по нашем возвращении в участок, мысли Натана блуждали где-то далеко-далеко. Так он сидел, вытянув ноги под столом.

Я наблюдала за ним, и у меня было погано на душе. В моей ситуации – я имею в виду, когда женщина выглядит как чокнутая домохозяйка, а не как картинка из журнала мод, – иногда чувствуешь себя погано. Смотришь на мужчину и начинаешь дрожать всем телом при мысли о том, что можешь его потерять, тем более если не видишь каждый день. Ощущаешь такой неприятный озноб, похожий на отдаленное эхо чего-то, что может и убить.

Я резко встала, чтобы положить конец этим мыслям. Мы зашли в химчистку, куда он сдавал вещи, и я, не удержавшись, опять уставилась на него, пока он разговаривал с хозяйкой, старой китаянкой с иссохшими руками; она улыбалась ему широченной улыбкой, а солнце било ей в лицо, теплым дыханием пронизывая листву и ее лавчонку. Я спрашивала себя, сколько я смогу вынести. Хотя мне не в чем упрекнуть Натана… Но не рухну ли я от малейшего потрясения? Ведь в конце концов, его не миновать. А как могла бы я избежать его? Забыли? Я вешу девяносто килограммов с гаком, выгляжу как несчастная дура, бродящая среди отделов супермаркета со всеми его моющими средствами и дешевой косметикой, пригодной лишь для того, чтобы чистить уборные. Я знаю, знаю. Все знаю. Но мы поговорим об этом позже, в день, когда вас распнут на двери. Хотя сейчас мне не в чем упрекнуть Натана…

У меня зазвонил мобильник…

– Да, Рамон?

– Фрэнк весь в крови. Приезжай скорей!

– …

– Ты слышала, что я сказал? Алло!

– Ты где?

– У вас дома. Я боюсь к нему прикоснуться. Что мне делать? Алло! Алло!

– Ничего не делай! Я еду. Алло! Ни к чему не прикасайся, Рамон.

Я сделала несколько глубоких вдохов, затем потянула Натана за рукав, и мы с ним понеслись.

Перелом ребра и двух пальцев на руке. Несколько швов на голове. Нижняя губа рассечена. Все тело в синяках, лицо опухло так, что, пожалуй, скоро вдвое увеличится в размере; но, по мнению врача, который осматривал Фрэнка в отделении неотложной помощи в больнице и мазал его каким-то желтым раствором, ничего серьезного. Короче говоря, Фрэнк то ли с кем-то подрался, то ли его просто избили. Здорово избили.

Когда я вернулась домой, пришлось тотчас же приступить к уборке: надо было вычистить ковер, вымыть пол, потом дверь, лестничную площадку, лестницу и перила, холл… В одиннадцать часов вечера я все еще валандалась, вся потная и выдохшаяся. Кровищи повсюду море! И это вместо того, чтобы прямиком отправиться в больницу! Я была так зла на Фрэнка, наговорила ему невесть что. В больницу надо было ехать! Бред какой-то!

Стемнело. Стоя в прихожей рядом с ведром, полным красноватой от крови воды, опираясь на швабру, я бросила взгляд на лестницу, которую только что с таким усердием драила; ступени были еще влажными и поблескивали при свете лампочки, горевшей под потолком. Да, зря я на него так взъелась… Ну и досталось же ему! Можно было себе представить, с каким трудом он сюда-то дотащился. Да, ну и влип же он! Я позволила себе передышку, выкурила сигарету. А тихо-то как, ни ветерка! Фрэнк был даже не в состоянии говорить, не мог сообщить никаких точных сведений: губы у него так распухли, что он смог только что-то промычать, но во всяком случае я поняла, что он был изумлен до крайности. Почти плакал – именно от непонимания. Отделали ни за что ни про что. Ну а почему бы и нет? Возможно, так оно и было… Черт! Почему бы и нет?

Я отправила Натана домой. Черт возьми, только его мне сейчас и не хватало! С Районом я была непозволительно груба, наорала на него и велела убираться в свою берлогу, а ведь он искренне хотел мне помочь. Знаю, все знаю! Но мне хотелось побыть одной, совсем одной. Я не хотела, чтобы рядом со мной был какой-нибудь мужик. Нет уж, спасибо. Достаточно я насмотрелась на мужчин за день! Сыта по горло! Да, ну и денек выдался, и завершается он тем, что мне приходится выгребать их дерьмо! Черт!

Выкурив сигарету, я наполнила ванну. Добавила пену с ароматом липового цвета и миндаля. Моя любимая. Мне ее продал китаец И. Я тогда еще сказала: «Хочу что-нибудь расслабляющее, но только чтобы кожа не сохла». И эта смесь действовала! И стоила приемлемо. За один евро и шестьдесят восемь центов мне хватило на неделю, более чем. Теперь я всем советую эту пену. Она бывает голубоватого и зеленоватого цвета. Я беру голубоватую, правда, сама не знаю почему. Единственное, что мне не особенно нравится, – после такой ванны на коже остается нечто вроде пленки. Но валяться в такой ванне – ни с чем не сравнимое удовольствие, и я могу лежать часами. Да и пленка-то не толстая, не липкая. Миндаль и липовый цвет – вот о чем надо думать. А не о толстом и липком.

Я разделась. Над ванной начинает подниматься белое облако пены, а я слушаю последний альбом Мэрилина Мэнсона, – правда, я от него не в восторге, мне гораздо больше нравится рэп в стиле Доктора Дре, из-за чего Натан говорит, что я дура набитая, западаю на всяких идиотов, которые постоянно повторяют «fuck, money, bitches, money, fuck».[7] Нет, сам Натан не таков, он слушает скандинавов и немцев, ему нравятся вещицы суперутонченные, в духе «Суперсайлент» или продукции «Руне Граммофон». Я раздеваюсь и рассматриваю себя в зеркале, затем прихватываю дамский журнал, заодно беру с тарелки яблоко, возвращаюсь в ванную, выключаю воду, выключаю музыку, проверяю температуру воды, сажусь пописать, вздыхаю, зеваю и лезу в ванну; и весь окружающий мир исчезает, пока я поудобней пристраиваю под головой надувную подушечку.

Может, от него хотели только денег? Может, они его зажали на той стоянке, чтобы обчистить карманы, и больше ничего? Вполне возможно. В этом городе скоро на каждом углу будут раздевать догола. На каждом углу! Уж лучше ходить по улицам в шортах, босоножках и с билетом на метро, зажатым в кулаке, чтобы взять с тебя было нечего. Но едь я-то знаю Фрэнка, и я плохо себе представляю, чтобы он позволил зажать себя на стоянке, как последний лох. Нет, я предполагаю, дело там было совсем в другом. Подозреваю, он кадрил мальчиков в темном уголке. Находят иногда таких под утро в полубессознательном состоянии, стонущих в лужах собственной крови и блевотины, недостойных своих татуировок, а потом они удивляются, что получили хорошую взбучку вместо ночи любви. Ну и что, я буду жалеть Фрэнка? Ну-ну. Мне бы очень хотелось, чтобы всякий раз, как он начинает пялиться на мужские брюки, с небес опускалась рука, закованная в железную перчатку, и обрушивалась с размаху на его голову, чтобы он всякий раз получал по полной программе. Этот болван испортил мне жизнь, ведь так? И я как-никак имею право немного злиться на него, правда? Членосос! Пидор проклятый!

Тут я подумала, надо бы ему позвонить. Позвонила узнать, что нового. Ну, он принялся хныкать. Чувствует себя неплохо. Думает, что завтра уже будет дома. Сожалеет о том, что доставил мне столько хлопот. На прощание пробормотал: «До свидания, дорогая». Я это хорошо расслышала. Этот идиот воображает, что вернулось то золотое времечко, когда он, новоиспеченный супруг, прогуливался под ручку с женой. Наверно, идиота здорово стукнули по башке. Я повесила трубку.

Он не умер, и это главное. Я конечно же не желаю ему смерти. Он – последний мужчина, который останется при мне, я думаю. Женщине следует всегда заботиться о том, чтобы у нее оставался хотя бы один. А в моем случае, учитывая мои способности к обольщению (и не говорите мне про Натана, Натан – это мечта, это какое-то необъяснимое отклонение от природы вещей, Натан – это извращение, Натан рано или поздно нанесет мне смертельный удар, потому что когда-нибудь все входит в колею), – в общем, в моем случае, когда принимаешь жизнь такой, какая она есть, не стоит привередничать. Вот так-то. Это, по крайней мере, ясно… более или менее ясно… И потом, Фрэнк ведь не совсем плох. У него есть и хорошие стороны. Да, в нем есть как дурное, так и хорошее.

Вы знаете, иногда достаточно сказать что-то, чтобы через минуту услышать прямо противоположное. Не замечали? Я здесь оплакиваю свою горькую участь, и что же я вижу? Я здесь жалуюсь на судьбу некоторых женщин, на их неспособность соблазнить первого встречного, и кого же я вижу? Рамона! Вероятно, я плохо закрыла дверь, потому что Рамон здесь, маячит в полумраке коридора и не сводит с меня глаз.

Району лет двадцать пять. От воды с ароматами я расслабилась. Тишина, покой, мягкий свет (я когда-то решила, что место, где я раздеваюсь, должно освещаться одной лампочкой в двадцать ватт) прогнали дурное настроение. Я вдруг обнаружила, что пребываю в наилучшем расположении духа. Рамон глазеет на меня? Ну и пусть! Разве меня это бесит? Разве хочется послать его подальше, как я это делаю обычно? Не знаю, не знаю…

Я смотрю на него, напустив на себя равнодушный вид. А ведь он, ей-богу, недурен, в физическом смысле! Теперь, когда я имею возможность рассмотреть его и вижу, что женщины его тоже интересуют. Конечно же я польщена. Очень приятно видеть, что у молодого парня имеются какие-то задние мысли насчет вас. Иногда это может оказаться просто потрясающе. Кстати, я вдруг осознала, что именно это мне и было так нужно.

Я приподнялась в ванне и села. Если ему нравятся крупные груди, то вот они, перед ним.

– Что это ты там делаешь, Рамон? Автобуса, что ли, дожидаешься?

Ах, эти молодые парни, их порой надо хорошенько встряхнуть!

Я взяла большое полотенце и расстелила его на ковре в гостиной. Я сказала ему, что все будет именно так, и без возражений, заниматься этим с ним в спальне я не стану, но он был так возбужден, что, предложи я ему стенной шкаф или подоконник, тоже бы не возражал. Так и быть, я согласилась начать в кресле, и он положил мои ноги на подлокотники. Мое дебелое тело белело в синеватом полумраке ночи. Скажу откровенно: я была несколько озадачена.

Позже я опять приняла ванну. У меня были красные пятна по всему телу, словно я только что вышла с занятий борьбой, и они прямо-таки огнем горели. Я совершенно обессилела, была вся в поту и засохшей сперме, но, как мне кажется, ему от меня досталось не меньше. Я ему показала, что тоже могу разгорячиться, заставить его лицо исказиться гримасой, схватить его за волосы или пригвоздить к полу. А что же, он думал, я еще в школу хожу? Я славно разрядилась, признаюсь честно. Я получила определенное удовольствие и, как говорится, сняла напряжение. Да, я должна это признать. Но заниматься этим каждый божий день я не собираюсь.

Рамон, наверно, сейчас пьет пиво за мое здоровье, раскололся приятелям, с которыми делит кров, а они требуют от него все новых и новых подробностей, большая ли у меня киска, позволяла ли я ему иметь меня сзади и брала ли в рот. Я очень отчетливо видела эту картину. Ну да ладно. Ничего слишком оригинального. Я даже надеялась, что они от души веселились и заодно чему-то учились. Вообще-то мне хотелось бы быть с ними. Слушать их глупости, чтобы не надо было думать о вещах более серьезных. Я позволила бы двум другим тоже меня отыметь, как эта женщина, Катрин Милле. Это ж надо! Она вообще в своем уме? У нее проблемы?

Если хотите знать, член у Рамона такой кривоватый. Я о таких штуках слышала, но прежде никогда не видела. Надо бы обсудить это с Фрэнком, обменяться впечатлениями… Или нет? От одной такой мысли мне стало худо. Надо бы перекусить.

Голод у меня просто волчий. Аж волосы встают дыбом, когда я приближаюсь к холодильнику. Вы не знали? Не предполагали, что так бывает? Да-да, от предвкушения волосы у меня сами шевелятся, ляжки трутся одна о другую, слюна стекает по подбородку. Не знали?

В холодильнике я нахожу остатки равиоли и тотчас же торопливо запихиваю их в микроволновку.

Натан

Мэри-Джо что-то осунулась. Фрэнк тоже выглядит неважно: физиономия у него раскрашена во все цвета радуги.

Я пригласил их обоих позавтракать на берегу реки; нас посадили поодаль от других посетителей, чтобы Фрэнк не пугал детишек своей рожей жертвы ДТП и налитыми кровью глазами.

Мэри-Джо заявила, что ночью глаз не сомкнула из-за всей этой жуткой истории и чтобы я прекратил пялиться на нее так, будто никогда не видел. Фрэнк высказал подозрение, что у него резец сломан, потому что ему больно откусывать свежий круассан и даже жевать белок яйца.

Что до меня, то я был в полном порядке. Паула заявилась ранним утром и занялась уборкой и мытьем посуды, в то время как я проделывал перед открытым окном ежедневные упражнения для брюшного пресса. Я ее ни о чем не просил, а поскольку не просил, то и никаких комментариев по поводу ее трудов не делал, не высказался насчет ее обращения с пылесосом (можно было подумать, что она бродит в облаке поднятой ею пыли уже дня три) или мытья посуды (но, может быть, она впервые мыла тарелку без резиновых перчаток?). Я попрыгал через скакалку в опустевшей гостиной, затем раз сто отжался на ковре, чтобы заранее компенсировать излишества, которые позволю себе вечером; проделывая все эти упражнения, я наблюдал за Паулой; она предложила налить мне ванну, помассировать плечи и, наконец, растереть меня рукавичкой… или даже без рукавички, как мне больше понравится. Я ей вежливо ответил: «Не стоит».

Паула заявила, что в конце концов она возьмет меня измором. Я потратил немало времени, чтобы объяснить ей, что жизнь полицейского полна опасностей, никогда не знаешь, что может случиться, так что никакая мало-мальски разумная женщина не будет стараться вступить в продолжительную связь с представителем закона, который еще и спит со своей напарницей.

– Я не верю.

– Чему ты не веришь?

– Что ты с ней спишь.

– Послушай, Паула, а почему ты не веришь?

– Марк мне сказал, что это чушь.

– Могу поклясться, я с ней сплю. Не сомневайся.

– С этой толстухой?

– У этой толстухи изумительные зеленые глаза! Ты заметила? Да, кстати, я предпочел бы, чтобы ты прекратила ходить за мной хвостом. Поняла? Неужели тебе днем больше нечем заняться? Я имею в виду, когда ты не спишь.

Я подозревал, что она заваливалась в мою постель, когда меня не было дома. В мусорном ведре я нашел коробочку из-под снотворного. Перед уходом я сказал ей, что не осуждаю ее и беру свои слова обратно, потому что никто не может утверждать, будто для дневных часов есть лучшее занятие, чем сон. Я настаивал, что мы с ней должны прийти к согласию по данному вопросу.

У Мэри-Джо было такое выражение лица, какое бывает у женщины, изменившей любовнику. Фрэнк с удрученной миной трогал языком зуб; два пальца у него были прикреплены к металлической шине, все это обмотано бинтом, образуя давящую повязку, которая резала тыльную сторону его распухшей ладони.

– Ну, как ты, Фрэнк?

– Ничего, вроде получше. Пока еще ощущаю некоторую слабость, но скоро все пройдет.

Воробьи стайками влетали в открытые окна, на которых колыхались от ветра занавески в желтую полоску, и кружили вокруг столов. Они дрались из-за крошек. На улице, на самом солнцепеке, группа подростков, настоящих амбалов, забавы ради мочилась на коляски мотоциклов. Но Фрэнк на них не смотрел. Он все пытался поглубже вжаться в свое кресло.

– А как твое ребро? Как это чертово ребро, Фрэнк?

– Ничего страшного. Но болит.

Мэри-Джо встала и направилась в туалет. Ей хотелось поскорей домой. Она была явно недовольна, когда я ей сказал, что должен зайти к Крис подписать кое-какие бумаги по социальном) обеспечению, непременно до понедельника. По-моему, она переборщила с амфетаминами, потому и бесилась по пустякам. Ее изумрудно-зеленые глаза вспыхивали мрачным огнем.

– Но все же, Фрэнк, знаешь, выглядишь ты не лучшим образом…

– Да? Правда?

– Как будто здорово влип.

– Я? Влип? Почему? Во что же, по-твоему?

Где-то далеко взвыла сирена «скорой помощи», в небе зарокотал двигатель самолета. Иногда налетал легкий ветерок, и тогда до нас доносился шелест листвы. Вот и пожарная сирена. Из телевизора, укрепленного над стойкой бара, доносилось странное, жутковатое мычание жертвы коровьего бешенства на ферме в графстве Кент. На этих животных уже никто не обращал внимания. Им потеряли счет.

Застать голубков в их гнездышке? Мне нужна была подпись Крис, сам не знаю для чего (а кто знает?). У меня в запасе было всего две недели, чтобы отправить эти бумаги, иначе мне на голову могли бы обрушиться большие неприятности (мне ясно дали это понять). Так что же делать? Поддаться нездоровому любопытству, темным инстинктам? Признать свою неспособность разорвать узы, связывающие меня с Крис? С меня бы сталось.

А тут еще эти двое. Фрэнк задернул шторы под тем предлогом, что солнце печет слишком сильно и у него разболелась голова. Мэри-Джо хранила молчание. Я остался стоять. Фрэнк вслух задался вопросом, не пора ли ему принимать противовоспалительные таблетки. Я услышал вопль Мэри-Джо на кухне, а потом мерзкую брань по адресу кастрюли с кипятком, после чего по дверце шкафчика заехали ногой. Фрэнк пошел посмотреть, что произошло.

У Крис, наоборот, кипела беспорядочная, по обыкновению лихорадочно-суматошная, но совершенно очаровательная жизнь: какой-то тип бежал по ступенькам вниз, размахивая лентой факса метра в три длиной, другой несся за ним по пятам, вопя, что главный компьютер завис, две девушки прикрепляли к стене в коридоре плакат с портретом Барбары Крюгер[8] и надписью «Your life is a perpetual insomnia»,[9] тот самый, что провисел у меня над кроватью целых три года; народ входил и выходил в настежь открытые двери квартир, отовсюду долетали обрывки споров; какие-то люди прилетали на всех парах и швыряли свои велосипеды на тротуаре, чтобы очертя голову броситься к входной двери и исчезнуть за ней; чуть дальше по улице была припаркована машина, битком набитая полицейскими, и я незаметно обошел ее стороной; Жозе устанавливала на лестничной площадке второго этажа кофейный автомат, какой-то китаец-электрик менял на лестнице лампочки, народ бегал куда-то с кипами бумаг, по дому плыл запах жасминового чая… там была даже собака, придурочная псина с отвратительной мордой и мужским галстуком вместо ошейника, и эта придурковатая псина бросилась на меня.

Когда они узнали, что я – полицейский, они стали говорить, что в таком случае это нормально, и принялись гладить животину по спине, а она виляла хвостом, как дура.

Тут возник Вольф и объяснил им, что меня можно не бояться, а затем явились и другие, знавшие меня, и стали объяснять, что меня можно не бояться, и Жозе сверху подтвердила, что я хоть и из этих, но не страшный.

Вольф был в одной рубашке и смотрел на меня дружелюбно, пока я приводил себя в порядок. Мне не очень был по вкусу его дружелюбный вид. Я вдруг представил себя с ним в будущем, в сельской местности в окрестностях Берлина, представил, как мы с ним ловим форель, травим анекдоты, а в речке охлаждается бутылочка хорошего вина… но что-то тут не склеивалось…

– Как дела, Вольф?

Его протянутую руку я проигнорировал.

– Крис дома? Я зашел повидать Крис.

– Это невозможно.

– Как это «невозможно»? Не надо, Вольф, не будем ссориться.

– Ты не смотришь Си-эн-эн?

– Послушай, не заговаривай мне зубы. Давай, Вольф, выкладывай.

– Крис прикована цепью к заводской ограде. Подойди к телевизору и посмотри.

– К заводской ограде? Какого завода? Прикована? Говори яснее, пожалуйста.

Вольф потащил меня в соседнюю квартиру, где группа единомышленников столпилась вокруг видака, сопровождая просмотр какой-то кассеты одобрительным свистом и яростно тряся головами. Вольф попросил их подвинуться и дать мне место у экрана. Перематывая пленку, он держал руку у меня на плече. Наверно, я ему понравился. Может быть, он искал кого-нибудь для совместной прогулки по своему лесу?

Я увидел Крис только на следующий вечер. Весь день я преследовал какого-то психа, совершившего налет на почтовое отделение и сумевшего ускользнуть от нас. Забыл сказать, что перед этой неудачной погоней (от выстрела одного из моих сослуживцев у меня вдребезги разлетелось ветровое стекло) меня вызвал к себе Фрэнсис Фенвик, наш шеф, жуткий ипохондрик.

Я спросил его:

– Известно ли вам, что из ста главенствующих компаний в мировой экономике мультинациональных – пятьдесят одна, а национальных – только сорок девять?

Разумеется, он этого не знал.

– А известно ли вам, – продолжал я, – что транснациональные корпорации, контролирующие треть активов мирового промышленного производства, составляют лишь пять процентов от общего объема занятости?

Ни малейшего понятия он об этом не имел.

– А вам известно, – гнул я свою линию, – что, например, Джордж Фишер, исполнительный директор фирмы «Истмен Кодак», в 1997 году сократил штат более чем на двадцать тысяч человек и в том же году получил пакет акций, стоимость которых оценивается приблизительно в шестьдесят миллионов долларов? Я говорю это к тому, чтобы вы поняли, что за человек Пол Бреннен. Это не наводит вас на определенные размышления, нет?

О его реакции на мои речи я предпочел бы умолчать. Я привык к его издевкам, угрозам, упоминаниям о том, сколь невысокого мнения он обо мне и моих предках (мать-католичка и отец-еврей – интересно, что он имел в виду?). Так вот, хоть я и привык к такому отношению, из его кабинета я вышел в еще большем унынии, чем обычно. Я предпочитаю больше об этом не распространяться. Скажу только, что, по его мнению, я крупно рискую своей карьерой («твоей жалкой карьерой полнейшего кретина», – уточнил он), если попытаюсь проникнуть внутрь за линию, очерченную вокруг Пола Бреннена радиусом около километра, а то и больше. Такая задача казалась мне трудновыполнимой, но я не собирался обсуждать с ним детали.

Солнце садилось, когда я выезжал из гаража главного комиссариата с новеньким ветровым стеклом; рядом со мной сидела Мэри-Джо, она положила руку мне на бедро и пристально всматривалась в перспективу улицы, где уже загорались фонари. Я поднялся с ней наверх, чтобы узнать, как дела у Фрэнка. Физиономия у него была окрашена в цвета конца света. Он попытался удержать меня подольше, чтобы поговорить со мной о вещице, которую я написал, следуя его советам, и которую он сегодня днем, по его словам, тщательно рассмотрел. Но я постарался сбежать как можно быстрее.

Странно, не правда ли? Подобной реакции с моей стороны трудно было ожидать, и я сам первый удивился. В основном, как мне кажется, эта реакция была чисто физиологической, ведь у меня не было никаких причин уклоняться от разговора, о котором я сам же настоятельно его просил. У меня не было веских причин, чтобы сдрейфить, чтобы не пожелать выслушать то, что он мог мне сказать по поводу моих пробных шагов. И однако же, спускаясь по лестнице, я ощущал, как по спине бежит холодок.

– Как-нибудь потом, Фрэнк, потом, старина, – промямлил я, точно у меня давление упало.

Представляете? И это из-за тридцати жалких листочков? Из-за них мне становится дурно, будто я барышня? И это называется литературной деятельностью? Этот жар, что поднимается изнутри и заливает вам краской щеки до самых ушей, как только речь заходит о вашей «вещице»? Это желание поскорее удрать, это ощущение уязвимости, это чувство, что с тебя не сегодня-завтра заживо сдерут кожу? Если так, то это только начало, и то ли еще будет, поверьте!

«Лучше твердо знать, во что лезешь» – таков мой девиз. А кстати, если поглядеть на всех этих писателей со стороны, ничего такого не заподозришь. Посмотришь на них по телику – спокойно продают свой товар. Появляются на экране, чтобы с довольным видом поговорить о своих новых книжках. Можно подумать, будто каждый из них зарабатывает по десять тысяч евро в месяц. Недурно, да? И не скажешь, что это так трудно. Кажется, проще простого, но на самом деле это совсем не так. А? Внезапно у меня появилось дурное предчувствие…

Я решил перекусить и купил сосиску. Дул легкий ветерок, довольно приятный, но он приподнимал промасленную бумагу, в которую была завернута моя сосиска, покрытая слоем горчицы, так что я перемазал себе руки. Только с третьей попытки мне удалось завернуть сосиску в салфетку так, чтобы можно было спокойно поесть, – две первые улетели, выделывая в голубоватом, отливающем свинцом небе замысловатые пируэты. Хороший писатель наверняка использовал бы эту деталь. Я это чувствовал. Я видел, какой путь мне предстояло проделать, и понимал, что на это уйдет много-много световых лет. Вы читали хороших писателей? Очень хороших? Ну вот, представьте себе, что бы они сделали с обыкновенной сосиской и с ночью, надвигающейся на шумный перекресток, зажатый среди бледных, словно призраки, зданий.

Короче говоря, между этим скудным перекусом и визитом к Крис я втиснул еще несколько встреч с информаторами. Все они в разгар безоблачного уик-энда пребывали в состоянии легкого эйфорического отупения, так что мне пришлось закрутить гайки и немного их отрезвить. Я к ним никакого сочувствия не испытываю. Запугиваю их всеми карами, какие только приходят в голову, и, в общем, это неплохо действует. В целом я этими болванами доволен.

По крайней мере, среди них нашелся один, который что-то слышал о заказе. О том, что Пол Бреннен заказал убийство своей дочери. Другие же бездельники из этой компании придурков вообще ни сном ни духом. Абсолютно. Они говорили, что я, должно быть, ошибаюсь. Почти в открытую издевались надо мной. Заказ? Какой такой заказ? Слушай, парень, о чем ты говоришь? Мне пришлось им кое-что объяснить на пальцах, чтобы вернуть к суровой действительности. Я предупреждал каждого, дал им всем как следует понять, что в их интересах при следующей встрече сообщить мне нечто стоящее. Я не шутил, какие уж тут шутки. Мол, иначе и встречаться незачем. Так что пусть пошире откроют уши, вот какой добрый совет дал я этим придуркам.

Но один все же был. По виду – настоящее отребье, но доверять первому впечатлению здесь нельзя. Это был пройдоха, ядовитая змея, способная пролезть в любую щель, но Мэри-Джо держала его за яйца из-за одной грязной истории с совращением малолетних. Гнусный алкоголик, но информатор великолепный!

Он выложил мне сведения за бутылку рома. Потому что мне это было очень нужно. Я ведь был доволен, что мои подозрения начали подтверждаться, – об этом ни с чем не сравнимом сладостном чувстве вам скажет любой полицейский, это бесподобное удовлетворение от того, что ты попал в яблочко, что нюх тебя не подвел. Я позволил ему самому выбрать ром, а себе купил бутылку джина, порцию телятины маренго[10] в вакуумной упаковке и соевое молоко со вкусом какао.

Итак, да, действительно, ходят определенные слухи.

– Я так и знал! Продолжай… Я так и знал!

– И знаешь, приятель, дело-то дрянь…

– Пол Бреннен… Сволочь!

– И поговаривают, что пристукнули девчонку за кучу бабок.

– Сколько? Сколько в евро? Мне нужны детали. Как можно больше деталей, ты меня слышишь?

И дело завертелось. Обычная рутина. Пройдет несколько дней, и всплывут новые обстоятельства. Как только ухватишь ниточку, надо рыть носом землю, разгребать мусор, сортировать, надо быть упорным, терпеть, молчать, сохранять невозмутимость, прогибаться перед закатывающим истерики начальством, которое предпочло бы тянуть резину и выигрывать время. А потом вдруг, когда вокруг становится особенно мрачно и душно, вдалеке забрезжит свет… Так и со мной: свет вспыхнул от слов одного из этих кретинов, настало время сбора урожая, оставалось только захлопнуть капкан. Я был наконец вознагражден за все долгие часы, дни и недели блуждания в густом тумане. Это был вполне обычный путь, радости и горести повседневной жизни инспектора полиции. Две тысячи евро в месяц в среднем, при гибком графике работы.

Крис бросилась мне на шею. Она впервые приковалась цепью к решетке.

– Надеюсь, ты гордишься мной.

– Мы еще об этом поговорим. Вольф здесь?

– Он сейчас придет, он пробует новое снаряжение.

И действительно, не успела Крис это произнести, я увидел, как Вольф, похожий на висящего на нитке гигантского паука, промелькнул в окне.

– Вы что, собрались в горы?

– Он учится спускаться по веревке. Ему надо будет вешать транспарант на фасаде одного здания. Больше я тебе, разумеется, сказать не могу.

– Не переживай. У меня нет никакого желания знать об этом больше, чем ты сказала.

– А сколько это будет метров, если спускаться с двадцать первого этажа?

– Ну, прилично, но не очень высоко. Не так страшно, как прыгать со скалы с эластичной веревкой…

– А он прыгает с эластичной веревкой. Он прыгал раз десять, а то и больше.

– А я прыгал с парашютом.

– Один раз.

– А в постели? Нет, каков он в постели? Хорош? Он не пытается побить рекорд?

– Ну, вот и приехали!

– Вовсе нет. Ничего подобного! Я уже давно прошел этот этап, представь себе. Но я хотел посмотреть, как будешь реагировать ты. Мне было любопытно.

– Твоя главная проблема, Натан, в том, что тебе не удается приспособиться…Например, вот к такой ситуации. Но с тобой всегда так. Ты вообще не умеешь приспосабливаться ни к чему и ни к кому. Я тебе еще раз повторяю: не умеешь. В другой ситуации тоже. Ты просто на это не способен.

Я бросил взгляд в окно, посмотреть, не размазался ли там Вольф по тротуару. В ту минуту он как раз освобождался из своей сбруи и кивнул мне. Да, я ошибся, когда вообразил, что мы с ним будем ловить форель. Скорее Вольф мог увлечь меня куда-нибудь к водопадам на Ниагару или на реку Замбези и предложил бы прогуляться над пропастью по натянутой бельевой веревке. Определенно, существуют такие люди, с которыми, что бы ни случилось, невозможно подружиться даже над дымящейся черной пропастью. Мое мнение, что у Вольфа просто не все дома. И я признаюсь, да, признаюсь, что из-за этого еще больше беспокоился за Крис. Крис и Марк были вечным и неисчерпаемым источником моего беспокойства, но Марк, по крайней мере, не попал в лапы совершеннейшего сумасброда.

– О какой ситуации ты говоришь? О какой другой ситуации?

– Я сделала все возможное, чтобы тебя ни во что не втягивать. Я сделала все возможное, чтобы не быть по отношению к тебе несправедливой. Я сделала максимум!

– Возможно. Возможно, ты сделала максимум. Ты из тех людей, что всегда делают то, что нужно сделать.

– А ты что же, предпочел бы, чтобы мы вместе продолжали скатываться по наклонной плоскости? И что бы это нам дало?

– Ну, этого я тебе сказать не могу. Я ведь не ясновидящий.

И та-та-та, и тра-та-та… Мы так часто вели раньше подобные беседы, что уже не могли извлечь из них ничего, кроме взаимного недовольства. У меня при этом еще и лицо перекашивало от досады. Но это надо было терпеть, чтобы окончательно все не потерять. По крайней мере, мне так кажется. Я ведь человек чувствительный.

– Ладно, – сказал я, – я тут принес твои любимые пирожные. Как ты думаешь, надо подождать Вольфа?

– Конечно, мы подождем Вольфа.

– Очень хорошо. Тогда ждем Вольфа.

На этажерке стояли бутылки с алкогольными напитками, но я хорошо помнил намеки Крис на мое дурное пристрастие (от которого, должен уточнить, я почти избавился и теперь ограничивался только несколькими стаканчиками, да и то после наступления темноты; я полагаю, стоит еще раз об этом напомнить). Темнело, Крис решила присесть, чтобы открыть коробочку с пирожными, представлявшими собой прямоугольнички из миндального теста, прослоенного густым ванильным кремом, в котором сидели целые клубнички, много-много клубничек, залитых карамелью, пенились взбитые сливки, много взбитых сливок, а сверху, на самом последнем слое миндального теста, щедро пропитанного сладким фруктовым сиропом с небольшим добавлением алкоголя, подрагивал слой желе, покрытый вдобавок решеточкой пралине, словно тончайшим золотистым кружевом, поблескивавшим в лучах осеннего заходящего солнца. Крис просто с ума сходила по этим пирожным. Но невозможно переехать и увезти с собой весь квартал. Кстати, Крис теперь приходилось тащиться несколько километров, чтобы попасть на свой любимый рынок, где продавали экологически чистые продукты, а припарковаться перед ее домом было совершенно невозможно, – правда, воздух здесь был чище, так что у этого уголка было свое очарование. Правда и то, что гораздо безопаснее жить на холме (на тот случай, если при сильном приливе или в шторм вода хлынет на город и затопит кварталы, расположенные в низине). Но я не раз повторял Крис: «Нельзя иметь все и сразу. Очень сожалею, но надо было думать раньше. А теперь все так, как оно есть, и с этим ничего не поделаешь. Сожалею, Крис».

На запястьях у нее остались красно-синие следы от наручников. На кассете было видно, что ей дали резиновой дубинкой по голове, но я не просил ее показать макушку, покрытую пышными волосами, и руку, которую ей грубо заломили за спину, когда один из полицейских повалил ее на землю и уселся сверху.

– Послушай, Вольф, я вот что хочу сказать. Знаешь, мне все это не смешно, нет. Тебе-то, может, и смешно, а мне – ни капельки.

– Она уже большая девочка и сама знает, что ей делать.

– А откуда тебе это известно? С чего ты взял, что она уже большая девочка? Ну ты даешь!

– Натан, это ты обо мне говоришь? Подожди, Вольф, пожалуйста. Так это ты обо мне говоришь, Натан?

– Я полагаю, что пока что еще имею право высказывать свое мнение по некоторым вопросам, тебе не кажется? Можег быть, я тебя не знаю? А? Черт! Тебе понравилось, что тебя хорошенько отдубасили? Ты, может, жалеешь, что тебе ноги не переломали?! Хочешь поваляться в больнице? Или посидеть в тюрьме?

– Да, если понадобится. Это мне решать. У тебя есть возражения?

Я положил руку на предплечье Вольфа – это был кусок сырокопченого окорока.

– Послушай, Вольф… Проклятье, ну как тебе объяснить…

– Я все знаю.

– Нет, не знаешь! Узнаешь, может быть, когда-нибудь, но сейчас, когда мы с тобой разговариваем, ты не знаешь ни черта! Поверь мне, Вольф, ну! Послушай же меня, выслушай меня внимательно, я хочу тебя кое о чем попросить. Я вижу, что ты к ней привязан. Кивни в знак того, что ты меня хорошо понял, потому что я не намерен повторять дважды.

Конечно, я не был великаном, но я тогда завелся. Впрочем, он вроде бы не проявлял враждебности. Он смотрел на меня даже ласково, с приветливой веселой улыбкой, словно между нами возникла крепкая дружба после нескольких совместных уик-эндов на природе в Германии или в далекой Африке, или в Канаде. Крис уселась ему на колено, и у меня мелькнула мыслишка, а не предложит ли он мне присесть на другое. Нет, все это становилось просто отвратительно!

– Послушай, Вольф… Черт, я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось.

– О'кей.

– Да ничего со мной не случится!

– Помолчи, я не с тобой говорю. Я обращаюсь к Вольфу. Оставь нас в покое. Это наше с Вольфом дело! Вольф, посмотри мне прямо в глаза. Так вот, я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось. Крис, отстань! Вольф, ты меня слышал?

– О'кей.

– Ты мне это уже говорил. Я не глухой.

К несчастью, я осознавал, что все они в этой хибаре чокнутые. Я хорошо знал, что призывы соблюдать осторожность не производят на их умы никакого впечатления. Мои опасения принимались в штыки. Ибо не было такой жертвы, которую они не принесли бы ради благородного дела. А можно ли было лучше доказать всему миру свою приверженность идеям, чем вернуться в генеральный штаб в окровавленной рубашке, израненным и усталым?

Все демонстрации, с тех пор как они обрели антиглобалистскую направленность, заканчивались провалом. Там бывали и убитые, и искалеченные на всю жизнь, случались настоящие уличные побоища с разбитыми витринами, с подожженными машинами. И такое повторялось все чаще. Во всех западных странах людей избивали под свист пуль, а те антиглобалисты, которых полиции удавалось задержать, проводили малоприятные минуты в подвалах, которые после этого приходилось тщательно подметать и мыть при помощи шлангов. Но я, видите ли, не должен был беспокоиться! Полицейские набрасывались на раненых или сами оказывались жертвами расправы, а Вольф уверял меня, что все о'кей.

– Позволь мне в этом усомниться. Да, позволь мне не поверить тебе на слово. Во всяком случае, я возлагаю ответственность на тебя. И я тебе вот что скажу, Вольф: все начинается совсем не хорошо. Ты это видел? Ты видел ее запястья? Так вот, Вольф, начало скверное, это я тебе говорю.

Я внимательно посмотрел на них, внезапно онемевших, словно рыбы, сидевших с безразличными физиономиями. Как только я понял, что там у них затевается, я попросил Крис подойти ко мне.

– А ну-ка, Крис, покажи голову. Подойди, я посмотрю, что там у тебя.

Крис скорчила капризную гримасу, давая понять, что ее все это не колышет. Но я смотрел на нее с тем умоляющим видом, который так славно срабатывал и к которому я прибегал только в редких случаях, когда это было действительно необходимо. Как и на сей раз, поскольку весь ужас происходящего явным образом предстал передо мной, Необходимость объяснялась тем, что Крис буквально уселась верхом на ляжку Вольфа!

Крис встала. С явным сожалением, но все же встала. Не успев кончить. Не успев кончить прямо у меня под носом – по крайней мере, как я понимал, дело шло именно к этому, я не мог ошибиться. К оргазму! Превосходному оргазму, как просто! Вот так вот, незаметно, по-тихому! Я был подавлен, ошарашен, а она склонилась ко мне, чтобы показать свое темя, в то время как Вольф нацепил на нос очки и закашлялся. Вот это дикость! Мрак! Мы живем в мире, где все позволено! Здесь немедленное удовлетворение любых желаний является правилом! Вот до чего мы дошли! Прямо у меня под носом… Без малейших комплексов! И это женщина, ради которой я был готов пожертвовать правой рукой! Политическая активистка, упрекавшая меня за отсутствие высоких идеалов и человеческого достоинства! Женщина, которая считала, что имеет право читать мне мораль. Ах, прошмандовка! Истеричка бесстыжая!

Кончиком пальца я надавил на рану.

– Ай!

– Знаешь, я не буду тебя жалеть. Ты заслужила, чтобы она у тебя воспалилась.

Я уже приготовился было пожелать ей осложнений в области влагалища, хотя и понимал, что это было бы немного притянуто за уши, как вдруг вошла Жозе, даже не постучав, как к себе домой. На ней были короткие шортики и майка в обтяжку. Этим все сказано. Но ничто не могло отвлечь меня от мыслей о том, что Крис попала в нездоровую среду, вроде сектантской общины, со всеми вытекающими последствиями. Все эти антиглобалисты были буквально помешаны на сексе, я ведь не слепой. Чтобы бороться с пагубными последствиями капитализма, надо, по их мнению, обладать энергией в изобилии.

У Жозе кончились тампоны. Мы ее выручили, но она уселась на стул и спросила меня, как я собираюсь вступить в схватку с Полом Бренненом. Я бросил на Крис нежный взгляд, чтобы поблагодарить ее за умение хранить секреты. Не успел я сказать, что ничего об этом не знаю, как Жозе заявила, что сама принимала активное участие во всех акциях против компании «Найк».

– «Найк» и Бреннен – одно и то же, они разместили свои заводы в свободных зонах, в недоразвитых странах. Они используют на этих заводах даже детский труд, причем за один-два доллара в день. Запрещают профсоюзы. Я могу много тебе порассказать, если тебя это интересует. Могу показать тебе тонны документов по этому вопросу. По поводу этих людей, которые так заботятся о своем имидже, хотя на самом деле они худшие из худших.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать.

– Я полагаю, ты можешь быть легавым и все же иметь свое собственное мнение. О, а это что такое? Пирожные? А какие? Так вот, Натан, если я могу тебе помочь, ты мне так и скажи. Не стесняйся. Вся к твоим услугам, Натан. Буду счастлива тебе помочь.

Я поблагодарил ее. Тем временем Крис каким-то чудом вновь оказалась на колене Вольфа.

У меня был выбор: либо тотчас же уйти и избавить себя от этого неприятного зрелища, либо остаться. «Сейчас или позже, – подумал я, – сейчас или позже? Но какая разница? В один прекрасный день я, открыв дверь, все равно увижу подобную сцену, а быть может, и похуже. Так почему не сейчас, почему позже?» Жозе склонилась ко мне, рот у нее был набит пирожным, новенький тампон она заткнула за ухо, словно сигарету, и вот так, жуя, она уверяла меня, что смерть Дженнифер Бреннен не забыта и что она будет отмщена. Но я ее не слушал. Я смотрел на происходящее по другую сторону стола, сквозь зеленую листву растения, свешивавшегося из кашпо; я сжимал в руке стакан со шнапсом (Вольф не привез к нему своих знаменитых крендельков с тмином), сжимал так, что у меня побелели костяшки пальцев, а тем временем Крис поворачивала нож в моей ране, выпускала из меня всю кровь, втаптывала в грязь самым жестоким образом. Да, это был один из самых неприятных моментов моей жизни.

Действительно, бывают в жизни такие тяжелые моменты, когда разум оказывается бессилен. Когда не веришь собственным глазам, так и сидишь одуревший.

А ведь у нас с Крис были просто потрясающие отношения до того, как почва стала уходить из-под ног. Ну просто потрясающие! Я хорошо помню, как мы все выходные не вылезали из постели или гонялись друг за другом из комнаты в комнату, пока мир полыхал в огне и захлебывался в крови, что не имело никакого значения для нас, молодоженов. Я до сих пор рисовал ее портрет в довольно холодных тонах и был не прав, но это именно из-за внезапно охватившего Крис желания непременно спасти мир, желания, очень сильно изменившего ее, а также, может быть, из-за ее странной склонности к биологически чистым продуктам, не знаю… Но Крис нельзя назвать интровертом, нет, она не сосредоточена на себе, вот что я хотел сказать. Крис – женщина, для которой радости секса всегда кое-что значили, для которой телесные удовольствия были – и, очевидно, остаются – чем-то, к чему следует относиться серьезно и чем следует заниматься как можно чаще, где угодно и как угодно, что она и доказывала в ходе нашего небольшого собрания.

Обстановочка складывалась прямо-таки сверхъестественная. У Крис было такое лицо… С ума сойти! Я наблюдал за ней и просто обалдевал.

У меня нет особого влечения к крупным женщинам. Мэри-Джо возникла на моем пути, когда я переживал тяжелый период, и у меня нет оснований об этом сожалеть, напротив. Вообще-то у меня нет предубеждений в данном вопросе. Марк предпочел бы, чтобы я был более восприимчив к некоторым общепринятым критериям, но, по правде говоря, мне это не удается. Если честно, не вижу особой разницы. Разумеется, когда я был моложе, я прежде всего считался с мнением окружающих и ни за что не стал бы гулять с толстой девчонкой. Когда я был моложе, я иначе смотрел на вещи. Но сейчас, после того, как мы с Крис совершили вынужденную посадку и она отпустила меня на волю, во мне что-то сломалось. Ну, не то чтобы сломалось, скорее чего-то во мне теперь не хватает. Все женщины меня привлекают – и ни одна не привлекает. Вероятно, я уже завтра мог бы сойтись с Паулой, которая весит килограммов пятьдесят в одежде, которую я мог бы носить на вытянутых руках, и для меня не было бы никакой разницы. Если бы женщин выстроили передо мной в ряд и сказали: давай выбирай, возьми любую, какую захочешь, я – хотите верьте, хотите нет – бросил бы монетку. И это вовсе не бесстыдство, и не цинизм с моей стороны, и не месть кому бы то ни было. Просто теперь я больше ничего не знаю про женщин, ничего. Или знаю слишком много…

Кстати, Крис хотя и относится к типу женщин высоких и длинноногих, но у нее роскошная задница и довольно приличная грудь, вполне соответствующая моим прежним критериям. Я бы сказал, что она весьма и весьма соблазнительна. Лицо у нее волевое, но симпатичное и выразительное. И вот теперь я видел, какие гримасы она корчит буквально в метре от меня, причем украдкой, учитывая сложившиеся обстоятельства.

Да, сегодня я действительно ничего не знаю…

Я оказался в очень странном положении. Вольф, со своей стороны, следил за полетом мух.

Спасибо, Вольф, спасибо за шнапс. Я не слишком хорошо был знаком с этим напитком, с напитком его родины, которую я тоже не слишком хорошо знал. У него был травяной привкус, привкус грусти.

– Крис, хочешь пирожное? – спросил я в тот момент, когда увидел, что она вот-вот свалится с его ноги. – Твое любимое…

Она мотнула головой; это, в общем, могло значить все, что угодно; трудно было понять, означало это «да» или «нет».

Представьте себе: вы женитесь на женщине. Вы живете с ней пять лет. И в этих джунглях, в этом отвратительном мире, в этой гигантской пыточной камере вам удавалось сохранять с ней контакт, вы вели себя хорошо. И что от всего этого осталось? Вы держали ее в объятиях, ласкали ее, ухаживали за ней, предлагали ей куда-нибудь съездить, смеялись вместе с ней, рассказывали ей о своей жизни. И что осталось?

В конце концов Крис тихонько икнула, смущенно улыбнулась всем и никому, затем медленно встала, как заезженная лошадь, потащилась к креслу, рухнула в него и уставилась в телевизор, постоянно настроенный иа CNN; кстати, на телевизор никто не обращал внимания, он мог быть настроен хоть на MTV или крутить закольцованные кадры из жизни муравейника.

– Скажи нам, – сказал я, – если где-то случится землетрясение, не бойся нас перебить. Мне стало тоскливо. После того напряжения, в котором я пребывал в результате милого номера моей супруги, я теперь ощущал себя на грани депрессии.

Вольф приблизился ко мне:

– Все в порядке, Натан?

Я кивнул, чтобы дать ему понять, что все в порядке. Когда человек ощущает себя на грани депрессии, все остальное уже не имеет значения.

Он положил руки мне на плечи и посмотрел прямо в глаза:

– А почему бы нам не прошвырнуться?

Меня одолевала хандра. Глоток свежего воздуха не мог мне повредить.

У Крис был термос с горячим кофе. Близился рассвет. Мы остановились на перекрестке, напротив большого здания из тесаного камня на практически пустынной улице. Я смотрел на усеянное звездами небо, а Крис наполняла наши чашки.

– Я нахожу, что это так глупо. Ну, что ты здесь. Я нахожу, что это так глупо с его стороны…

– Кто из нас двоих больший идиот, он или я?

Через три улицы у торгового центра медленно разгружали полуприцеп. Флаги перед фасадом реяли на ветру. Оранжевые фонари мигали над тихими улицами, мостовая блестела в лунном свете. Безумные огни рекламы над крышами домов заслоняли небо бутылками содовой, пачками сигарет, кроссовками и эскимо.

– Я не знаю, хорошо ли ты понимаешь, что все это значит: это значит, что он тебе действительно доверяет. Доверяет абсолютно! Черт! С ума сойти!

– А что, я отношусь к числу людей, недостойных доверия? Да?

– Я этого не говорила.

– А что же ты, собственно, сказала?

Моя раздражительность объяснялась не только тем, что Крис меня унизила и оскорбила, что она со мной не посчиталась, не пожелала предоставить мне мое законное место, которое я должен был занимать самым естественным образом. Нет, моя раздражительность усугублялась слухом о демонстрации, которая вырисовывалась на горизонте, грандиозной, как они говорили, демонстрации, приготовления к которой шли полным ходом, но подробностей я разузнать не смог.

У меня ведь был повод волноваться с тех пор, как Крис начала приковывать себя цепями ко всяким решеткам, правда же?

На чем она остановится теперь, когда спуталась с экстремистом, который забирается нa крыши домов, чье тело все в шрамах? Он вступал в драки в Берлине, Лондоне, Генуе, Париже, Сиэтле, и вы полагаете, что у него нет шрамов? Но он-то – глыба, за него я не дрожу, а ее он уничтожит, я чувствую. С него станется приковать ее к буровой платформе посреди Северного моря, и она возражать не будет, она находится под воздействием его чар. Этот великан ее совершенно загипнотизировал.

Пока я с горечью смотрел на Крис, они общались по радио, и мне пришлось показать ей, как пользоваться портативной рацией. Да, плачевно. Но эти безумцы от нетерпения сучили ногами, предвкушая стычку с целой армией прекрасно экипированных и превосходно натренированных полицейских. Впереди их ждала настоящая бойня. А я был последним, кого она стала бы слушать.

– Все идет хорошо, правда?

– Лучше не бывает.

– Ты уверен? Ты не заметил ничего подозрительного?

– Ты вроде только что сама ему сказала, что все хорошо, что путь свободен.

– Ну и что? Я еще не привыкла к таким вещам.

Я предпочел не отвечать.

По какой-то причине (он как следует не разъяснил, хотя единственной истинной причиной было желание поразить Крис) Вольф решил дождаться рассвета, чтобы выполнить свои опасные упражнения.

– А эта демонстрация, это что такое?

– Чего? Какая демонстрация?

Пять долгих лет прожил с женщиной!

Вот небо стало светлеть, звезды гасли одна за другой. Крис грызла ноготь. Что, может быть, это я во всем виноват?… С тех пор как мы расстались, все шло наперекосяк. Моя жизнь превратилась в бесконечный бардак, и не было никакой возможности навести в ней порядок.

Правда, я вполне допускаю, что моя жизнь никогда и не была ничем иным, а я этого не замечал. Над этим следовало бы подумать. Я конечно же должен взглянуть на себя критически. Внезапно рука Крис судорожно вцепилась в мою руку и крепко сжала ее – но это мало что могло мне дать.

– Вот он! – объявила она, подпрыгивая на сиденье. – Это он! Это Вольф!

А кто же еще! Кто еще мог появиться на уровне двадцать первого этажа здания, когда солнечный луч запылал в уже голубом небе? Что еще такого сделала эта нефтяная компания (в начале 90-х она потопила в крови Нигер), что Вольф заставил нас смотреть свой акробатический номер?

Это животное уселось на раму самого большого окна здания, вынудив Крис вцепиться мне в предплечье своими коготками, которые из-за ежедневного приема витаминов были тверды, как железо.

– У меня дух захватывает.

– Я вижу, что у тебя дух захватывает. Я начинаю понимать. Но вообще-то зрелище довольно жалкое.

Крис схватила бинокль и поднесла к глазам.

– Знаешь, Натан, кто представляет собой жалкое зрелище? Мне нет нужды тебе это говорить. Это избавляет меня от необходимости быть с тобой нелюбезной. Так что не говори мне больше про жалкое зрелище. Не говори. Будь любезен.

– Но он же устраивает для тебя спектакль, нет?

– О да, он устраивает для меня спектакль! Совершенно верно.

– Ну тогда все великолепно. Дерьмо! Все просто великолепно!

Тем временем Вольф прикрепил край транспаранта к балкону. Он висел над пустотой и казался не больше дрессированной обезьянки из миниатюрного цирка. Теперь он возился с транспарантом, что-то выделывал с этой лентой, плотно свернутой, похожей на солдатскую скатку. Мы прямо взмокли, можете мне поверить. Затем транспарант вдруг развернулся во всю длину, как язык хамелеона, мне даже показалось, что я услышал хлопок об стену, и вот он завис на уровне четвертого этажа, залитый ослепительным, голливудским светом.

Да, разыграно это было здорово. Вероятно, Крис умирала от желания захлопать в ладоши. Я пожалел, что не захватил с собой мегафон, тогда мы смогли бы обратиться к Вольфу со словами искреннего одобрения и даже поздравить его и сообщить, что мы просто балдеем.

– Я, пожалуй, сейчас щелкну его пару раз, – сказал я.

– Нет! Никаких снимков!

– Не надо? А почему, собственно?

– Тебе нельзя его фотографировать! Нельзя, и все!

– Почему мне нельзя его сфотографировать? – Это что еще за бред?!

– Ты что, в страховой компании работаешь? И не вздумай! Очень сожалею, но нельзя.

– Да, ты сожалеешь, оно и видно. Так сожалеешь, что, глядя на тебя, сразу сам себе скажешь: «Вот девушка, которая здорово умеет изображать сожаление. Не ошибешься!» Сожалеешь ты, черта с два!

– Ладно, не важно. Прекрати!

– Я поражен, Крис. Серьезно тебе говорю. Я просто поражен. Посмотри, как он дергается на веревке. Ты не находишь, что это смешно? Мы с тобой что, в цирке? А? Скажи честно, Крис, ну, скажи же…

– Так, все, заткнись! Будь добр, заткнись, пожалуйста!

– Мы с тобой действительно в каком-то идиотском цирке. Но разве нас это беспокоит? А? Почему я так тревожусь? Почему я должен волноваться из-за того, что с тобой может случиться? Кто меня просит?

– Никто тебя об этом не просит.

– Точно! Никто меня об этом не просит.

Вольф начал спускаться. Вооружившись пневматическим пистолетом, стреляющим гвоздями, он закрепил транспарант на фасаде. Надо же, все сделал без сучка без задоринки, рукастый парень, да еще и с головой. Я бы не удивился, если бы на тротуаре собралась толпа фанаток, чтобы его приветствовать. Я завел мотор на малых оборотах. Крис так и сидела, разинув рот. Светлые прозрачные утренние краски окрашивали дома, свет постепенно заливал и узкие боковые улочки. Вольф помахал нам рукой, перезаряжая свой пистолет на уровне одиннадцатого этажа. Никаких признаков головокружения! Ничего! Пожалуй, лишь совершенство и было его слабым местом… На противоположной стороне улицы кто-то остановил машину во втором ряду и принялся наполнять газетный автомат.

Я открыл дверцу и вышел купить газету. Когда я вернулся, Крис и Вольф слились в страстных объятиях прямо посреди улицы; они буквально душили друг друга. Я закурил, опять устроился за баранкой и принялся просматривать заголовки, ожидая, когда моя жена и ее любовник соизволят занять места.

– Вы читали эту статейку о клонировании? – спросил я их, когда они плюхнулись на заднее сиденье. – Нет, вы видели? Что вы об этом думаете?

Мэри-Джо

Я возвращалась после продолжительной пробежки: три круга по парку. Светало, но улицы еще были погружены во мрак. Было свежо, и мне холодило щеки. Верхушки деревьев, казалось, плыли в потоках чистого воздуха.

Я всегда говорю: что посеешь, то и пожнешь. Но при этом еще надо помнить, что посеял.

Так вот, откровенно говоря, Рамона я просто выкинула из головы. Мне казалось, это было так давно… Я сделала все возможное, чтобы забыть его, правда, не совсем, ибо в глубине души я хранила о нем не столь уж неприятные воспоминания, но я постаралась забыть о нем… хотя бы на время.

Итак, я возвращалась домой, поднималась по ступенькам и как раз вытирала пот с затылка и со лба, проходя мимо двери его квартиры. И вдруг эта дверь приоткрылась.

Я остановилась. Не спрашивайте почему. Рамон стоял голый по пояс и знаком приглашал меня войти. Я заколебалась. Я гораздо более чувствительна к мужскому вниманию, чем любая другая женщина. Это можно понять, правда? К тому же все мои мускулы были разгорячены, все тело как будто еще продолжало бег. У меня вырвался вздох. Я подумала, что когда-нибудь стану отвратительной старухой. И вошла в эту дверь.

Шторы были задернуты, во всей квартира царил полумрак. Рамон прижал меня к себе. Я вошла к нему словно бы нехотя, еле-еле волоча ноги, с суровым выражением на лице, но должна сознаться, я ни о чем не жалела. Уткнувшись в его кожу, ощущая себя в кольце его рук, обхвативших мою талию, я едва не застонала от удовольствия, и хорошо, что удержалась, а то могла бы оказаться и очень неприятном положении.

Двумя секундами позже мои тренировочные брюки с поразительной легкостью соскользнули вниз, и Рамон запустил руки мне и трусы, чего и следовало ожидать.

Я подняла ногу и поставила ступню на кипу ежегодников, которая оказалась рядом. К чему вилять? Стоило ли в ту минуту задаваться вопросом по поводу собственного поведения? Да, таким образом я хотела самой себе показать, что мне начхать на Натана, я с ума сходила от ревности, и вот я тут с раздвинутыми ногами, позволяю этому сопливому самцу двадцати пяти лет от роду сосать мои сиськи и запускать три пальца в мою киску… Обалдеть! Чем больше я об этом думала, тем большим идиотизмом это мне казалось. Вероятно, в меня бес вселился, или я окончательно спятила… Итак, в действительности под слоем жира таилась не юная девушка с чистым сердцем, а самая обыкновенная шлюха. Если вас интересует мое мнение…

Рамон увлек меня в гостиную, представлявшую собой карикатуру на логово беспутных студентов: плакаты на стенах, пивные банки на телевизоре, разбросанные по полу диски, продавленный диван, скомканные газеты, полные окурков пепельницы и низкий столик, на котором стояли несколько бутылок со спиртным и лампа в виде голой женщины, с абажуром, напоминавшим дамский чулок в сеточку. Луч света, проникавший в щель между шторами, выхватывал из полумрака одно лишь кресло, странно пустое в этом бардаке, – видимо, Рамон торопливо освободил его от вещей, услышав, как я поднимаюсь по лестнице. И я сказала себе: «Ах вот как! Значит, это произойдет здесь! Да, здесь!» Эти молодые мужчины все же настоящие дикари, никакого чувства мизансцены, никакой поэзии в душе, но ничего, неплохо для разнообразия, по крайней мере, понятно, какое место надо отводить в своей жизни таким вещам, вот о чем все это говорит.

Рамон расстегнул ремень, брюки сползли к его ногам, а сам он устроился в пресловутом кресле, положив руки на подлокотники, весь расплывшись в улыбке и гнусно поблескивая похотливыми глазками.

Это что же я должна сделать? Что я должна сделать, Рамон? Это самое? Ах вот как! Вот, значит, что было у тебя на уме! Кажется, я не ошиблась… И я должна встать на четвереньки, если я правильно тебя поняла. Ах ты, гаденыш! Ну, ты мне за это дорого заплатишь, Рамон! Я еще на тебе отыграюсь! Грязный маленький дегенерат! У него, оказывается, встает, когда несчастная домохозяйка опускается перед ним на четвереньки. Ах ты, гаденыш!

У Района были трусы с широким эластичным поясом с подписью Кельвина Кляйна; я вообще-то ничего не имею против Кельвина Кляйна, но нахожу, что такой лейбл в подобном месте – это просто ужасно и совершенно антисексуалыю. Нуда ладно… Рамон вытащил из прорези свой чудной член, о котором я уже рассказывала, одновременно жутковатый и прелюбопытный. Во рту он оставлял странное ощущение. Мне показалось, что он влез мне в глотку и забирается все глубже, как сонная змея. Еще у Рамона были красивые яйца, а это у мужчин встречается реже, чем принято думать. Ну, короче говоря, я взяла в рот, и, надо признать, не без удовольствия. И я сама уже начала было возбуждаться…

И вдруг как раз в эту минуту все испортили. Начисто испортили.

Я внезапно почувствовала, что меня трахают сзади! Ей-богу. Я ни сном ни духом и вдруг чувствую, как что-то твердое проскользнуло у меня между ног… и готово дело! Да, меня трахнули, да еще как! Я даже вскрикнуть не успела. А Рамон мне и говорит: «Познакомься, это мой кореш».

Я знала, что у Рамона есть два дружка, примерно того же сорта. Фрэнк играет с ними в покер, а я частенько сталкиваюсь с ними на территории кампуса; сказать по правде, не знаю, на каком они факультете; один раз они даже угостили меня выпивкой в кафетерии, но не могу сказать, что мы с ними близко знакомы. Доказательство? Ну вот, я же не могла себе представить, что они такое устроят. Какую-то долю секунды я пребывала в ступоре от изумления.

Что они себе думают? Что они вообразили, черт? Я высвободилась и вскочила на ноги. «Очень сожалею, – сказала я им, – но со мной такие штучки не проходят!» И мгновенно натянула брюки. Рамон держал в руке напряженный член и смотрел на меня, полный возбуждения и ярости. Двое других (тот, что меня трахнул, пытался засунуть свое орудие в слишком тесные плавки) переглядывались, вероятно размышляя, что же будет дальше. Что-то было в этих двух кретинах угрожающее. Кино насмотрелись.

Мой дружок в плавках был ко мне ближе, чем другой. Прежде чем вновь заговорить и призвать их к благоразумию, я ударила его прямо в лицо. Открытой ладонью, но со всего размаха, так что он взбрыкнул ногами и повалился навзничь.

Увидев это, второй бросился на меня. Я повернулась на одной ноге, чтобы уклониться от летевшего на меня тяжелого тела, – а я ведь вообще очень ловкая и быстрая в движениях, это при моем-то весе, – и его руки ухватили пустоту, зато я со всего размаху саданула его по спине локтем. Кажется, больно. Я надеялась, что это послужит ему уроком.

Что до Рамона, то он, похоже, не знал, плакать ему или смеяться. Все произошло настолько быстро, что он так и сидел, как приклеенный, в кресле.

– Нет, слушай, у тебя с головой все в порядке или как? – спросила я его. – Вы что, все больные?

Он рывком, с досадой натянул брюки и, опустив голову, застегнул пояс. Двое других с трудом собирали себя по частям. Глупые мальчишки, да и только. Я подняла поваленный стул и посоветовала им впредь угомониться, если они не хотят, чтобы я рассердилась всерьез.

Фрэнку я об этом инциденте не рассказала. Сразу пошла в душ, а потом мы с ним позавтракали, и он отправился на факультет. Я не хотела поднимать шум.

Он вечно из-за чего-то нервничал, чего-то боялся. Мы были знакомы с одним преподавателем, профессором биологии, которого здорово избили, когда он вылезал из машины; бедняга год приходил в себя после этого и все равно вздрагивал при малейшем шуме, беспрестанно оглядывался, а его жена рассказывала, что по ночам он часто просыпается в холодном поту.

Вообще-то, как правило, преподаватели, которые спят со своими учениками, девчонками или парнями, в конце концов попадают в передряги, а те из них, что таскаются по темным улицам, членососы, чтобы не сказан, больше, люди определенного возраста, которых по-прежнему тянет на молодую плоть, рано или поздно получают по полной. Фрэнк принимал успокоительное, был молчалив, часто смотрелся в зеркало, жевал очень осторожно, запирал дверь на ключ и по окончании занятий тотчас же возвращался домой. Вот что он заработал: страх.

Я сказала ему тогда: «Фрэнк, послушай меня внимательно. Ты ведь знаешь, кто с тобой это сотворил. Не вешай мне лапшу на уши, ладно? Я ими займусь. Это моя работа. Я ими займусь, но я должна знать, кто это был. Ты должен мне сказать».

Но я из него так ничего и не вытянула. С другой стороны, я вовсе не собиралась умолять его сказать мне правду. Я не понимала, почему он молчал, но не хватало мне только каждое утро бросаться перед ним на колени. Тем хуже для него! Может, у него развяжется язык, когда еще раз отлупят… Лично я умываю руки.

Как он был привлекателен с этой своей седой прядью, несколько картинно ниспадавшей ней на лоб… Сознавал ли он, до чего хорош? Почему он на мне женился, мерзавец такой? Почему он на мне женился, гад ползучий, профессор хренов, с бегающими глазками, сидит себе попивает кофеек из чашки от «моего» сервиза, чертова, жутко уродливого сервиза, который он притащил через несколько дней после свадьбы? Так почему он на мне женился? А я, почему я вышла за него замуж? Совершили ли мы оба выгодную сделку? Искали ли в этом браке защиты, убежища? Я часто смотрела на него, когда мы сидели друг против друга в залитой солнечным светом кухне, на тарелках тосты, на столе банки с вареньем, и не раз себе говорила: «Черт, какую же дерьмовую, унылую, идиотскую жизнь мы себе устроили!» Ты слышишь, мой бедный Фрэнк? Я даже не знаю, чего ты хочешь, понятия не имею… И мне на это наплевать с высокой колокольни!

Мне тридцать два года, и я не знаю, как жить дальше. Иногда мне бывает худо. Иногда я жалею о том, что не содержу забегаловку где-нибудь в глухой дыре. Зря вылезла на простор. Но до встречи с Натаном мне было куда хуже, так что хватит ныть. Да, тогда мне было совсем худо, не то что сейчас. Сейчас мне бывает плохо не всегда, мне бывает плохо иногда, и я считаю, что это прогресс.

Фрэнк взглянул на часы и вскочил из-за стола. Надел пиджак и склонился над столом, чтобы поцеловать меня в лоб. Я улыбнулась ему. Дверь за ним закрылась. Я слышала, как он спускался по лестнице, и продолжала сидеть за столом, подперев ладонью щеку и жмурясь от нежаркого, ласкового солнца. Что мне еще оставалось?

По дороге я остановилась, чтобы разобраться с суши. Заодно купила немного себе и Натану, пока дожидалась того парня, что доставил заказ Дженнифер Бреннен вечером того дня, когда она умерла. Да, я такая, я ужасно педантична в работе, ничего не оставляю на волю случая. Итак, я сидела и попивала содовую со вкусом плодов пассифлоры.

С парнем мне не повезло: он ничего не знал, ничего не помнил и ничего особенного не заметил. Когда я попросила его показать мне лицензию, он все же вспомнил, что дочь Бреннена проводила его прямо на кухню и выглядела совершенно нормально. Потом к ним на кухню зашел какой-то молодой парень, белый, о котором разносчик суши не мог больше ничего сообщить, кроме того разве, что у него кепка была надета задом наперед; этот парень с ним и расплатился.

– Ты смог бы его опознать? – спросила я.

Мне известно, что для таких, как он, все белые – на одно лицо, но он ничего не сказал, а лишь слегка скривился.

– Я хотела бы получить более ясный ответ, если это возможно.

Его лицо было словно выточено из куска ледяного желтого мрамора. Мне жаль их женщин…

– Хорошо, послушай, я считаю до трех…

Ну кого он мог опознать, на самом-то деле? Я еще посмеивалась над ним, возвращаясь к машине. Смерть Дженнифер Бреннен наделала шуму и породила множество слухов, так что нам следовало шевелиться, пока нас в очередной раз не обзовут никчемными бездельниками. Ну и далеко ли мы продвинулись? Да топтались на месте, и все. Натан зациклился на Поле Бреннене? Херня! Пустая трата времени, поверьте.

Несмотря ни на что, я все же отправилась повидать дружка Дженнифер, мастера-телевизионщика. Я уже сказала, что я – педантичная зануда. Я это унаследовала от отца, который сам гладил наши простыни и носовые платки после того, как жена его бросила. Я попросила, чтобы шеф разрешил ему уделить мне минут пять, и увела парня (звали его Тони Ричардсен) на противоположную сторону улицы, на пустынную террасу, защищенную от палящих лучей матерчатым полосатым тентом; легкий ветерок надувал этот тент, как парус, хлопающий на морском ветру; столбики, которые поддерживали его, были украшены двухцветными спиралями. Я хотела знать… Я хотела знать, что он думает на самом деле, а не выслушивать эту чушь про отца, якобы приказавшего укокошить свою дочь; я хотела знать, может ли он меня хоть как-то просветить, вот что. Если он не заливает, если он действительно питал к этой девчонке нежные чувства, то сейчас самое время это доказать. Я ему сказала, что хочу докопаться до истины, всерьез, но для этого он должен мне помочь. Он должен помочь мне разобраться, ради нее, если он действительно питал к ней те чувства, о которых говорит.

У парня была густая шевелюра, похожая па темно-рыжую лошадиную гриву, и он то и дело мотал ею из стороны в сторону, бормоча ругательства, ударяя кулаком по столику, так что наши пивные кружки подскакивали. Нет, нет и нет! Черт! Никогда в жизни! Черт! Он не хотел ничего знать! Он стоял на своем, как скала. Его версия была такова: этот грязный убийца Пол Бреннен, чтоб он сдох, паскуда, один повинен в случившемся. Что у меня в голове вместо мозгов? И где у меня глаза? А? С кем я переспала, чтобы получить полицейский значок?

Он чуть не плакал и только поэтому не получил по физиономии, я думаю. Меня всегда трогает, когда я вижу привязанность одного человека к другому. Я ведь женщина.

– Но скажи мне, Тони, что за слухи ходят насчет Интернета? Якобы он через Интернет заключил контракт об убийстве своей дочери. Откуда это пошло, как по-твоему? Тони, от кого? Кто распускает эти слухи?

Вдоль улицы высадили молодые деревца. Это хорошо! Знак надежды…

Натана я нашла за рабочим столом. Он читал газету. Я поставила перед ним лоточек с суши.

– Знаешь, не нравятся мне эти дела с клонами. Что ты думаешь?

– Я ничего об этом не знаю, – ответила я.

– Ну как ты можешь так говорить? Ну, правда.

– Не знаю. Этот мир давно свихнулся…

– Возможно, нам придется сменить профессию. Понимаешь почему? Быть может, они уже среди нас…

Я поставила Натана в известность о двух своих утренних визитах. Во-первых, я думала, что мы должны в лепешку расшибиться, но узнать, кто же разделил с Дженнифер Бреннен ее последний ужин, даже если, по словам того придурка, это была всего лишь дружеская вечеринка. Во-вторых, я с сожалением была вынуждена ему сообщить, что его подозрения насчет Пола Бреннена основываются только на бешеной ярости нашего друга Тони – иначе говоря, ни на чем.

– Ни на чем? Хм… Ты полагаешь? Ты сама до этого додумалась?

– Но кто всерьез в это верит, кроме тебя?

– Представь себе, гораздо больше людей, чем ты думаешь. Зайди как-нибудь к Крис и открой пошире уши.

– Ну хорошо. Мне это как-то в голову не пришло.

– Ведь мы все-все проверили: ее записную книжку, расписание занятий – все. Мы целыми днями только проверками и занимались! Разве нет? Я преувеличиваю? И ты можешь назвать мне хоть одного подозреваемого? У тебя есть хоть какая-нибудь зацепка?

– Но ведь остаются еще люди, которые последними видели ее живой. Никогда не знаешь, что может всплыть…

– И что потом? Потом, когда тебе уже нечего будет предложить, когда тебе надоест топтаться на одном месте? Может, тогда ты согласишься послушать меня хотя бы пять минут…

Он встал и направился к кофейному автомату. На соседних столах трезвонили телефоны, стрекотали пишущие машинки, листки бумаги летали по воздуху, все окна были настежь, а все полицейские – в рубашках с короткими рукавами. Натан мрачно смотрел на меня из противоположного угла.

Позевывая, я разглядывала фотографии, в беспорядке валявшиеся у него на столе. Похороны Дженнифер Бреннен. Наши фотографы очень тщательно поработали, и мы корпели над их снимками долгие часы, тут Натан говорил чистую правду. Одного за другим мы идентифицировали всех родственников, друзей, знакомых, товарищей по политической борьбе и любовников этой девицы. Мы их всех проверили, и все напрасно! Мы допросили местных лавочников, консьержку, врача, мужчин, которых она принимала у себя, и тех, которых обслуживала в больнице, завсегдатаев парка, владельцев баров, тамошнюю обслугу и посетителей, трансвеститов и наркоманов и всех, кто только попадался нам под руку. Безрезультатно! Хотя у этой девицы была масса знакомых…

Фрэнсис Фенвик (наш шеф) захотел подвести с нами кое-какие итоги. Мы с Натаном и другими инспекторами, находившимися в данный момент на службе, долго выслушивали его.

– Мэри-Джо! – вдруг рявкнул он. – Что это ты там делаешь? Ты меня слушаешь?

Он велел мне остаться после совещания. Я думала, он примется отчитывать меня за то, что я якобы уснула с открытыми глазами прямо на службе, но дело было не в этом. Он спросил меня, что за странную идею вбил себе в голову Натан по поводу Пола Бреннена.

– Какую такую идею, господин Фенвик? – спросила я. – Что вы имеете в виду?

Вообще-то он ко мне хорошо относится. У него есть дочь двадцати четырех лет, жутко толстая, я по сравнению с ней выгляжу разве что чуть-чуть полноватой.

– Я не хочу неприятностей, – продолжал он, – я в курсе того, какие слухи ходят по поводу этого дела, и я не хочу неприятностей, ты меня поняла? Я не желаю ничего слышать об этой херне. Если Натан думает, что я шучу, то объясни ему как следует, что это не шутки. Ясно?

В городе все чаще и чаще случались нападения на проституток, и мы, собственно, не могли ничего с этим поделать, ведь на свободе разгуливали психи, причем буйные, а также просто больные на голову, грубые скоты, подонки и убийцы. Как только наступал вечер, некоторые кварталы превращались в настоящую трясину, там ездили только машины «скорой помощи» да бегали голодные псы. Город походил на огромную клоаку, и это как будто никого не беспокоило. Иногда к нам приезжал мэр, чтобы поздравить с очередным успехом, а потом выяснялось, что в это время в одном из районов города полыхало. Все это я говорю для того, чтобы было понятно, что Дженнифер Бреннен, эта дешевая проститутка Дженнифер Бреннен могла попасть в далеко не хорошие руки.

– Это я знаю.

– Да, ты это знаешь, но ты крепко-накрепко держишься за свою идейку. Ты вбил себе в голову этот бред и не желаешь с ним расставаться, хотя убить ее мог любой псих, и тебе это известно не хуже, чем мне.

– Да, но сейчас не тот случай. Извини, Мэри-Джо, но не тот. Вспомни, что я тебе говорил.

Натан с легкой улыбкой смотрел вверх. К фасаду здания была приставлена пожарная лестница, и кто-то пытался сорвать транспарант с требованиями прекратить разграбление природных богатств стран третьего мира. На перекрестке собралась толпа. Люди громко протестовали. Они драли глотки, выкрикивали лозунги и ругательства. За окнами мелькали тени. Полицейские в касках и защитных костюмах охраняли вход.

– Пистолет с гвоздями – здорово придумано, превосходно! С ними провозятся не один час. Смотри, как этот пыхтит. Нет, ты видишь?

– Я хочу есть.

– Ясное дело. Ты всегда хочешь есть. А ты не можешь подождать минут пять?

– А что изменится через пять минут? Ты же сам сказал, что это может продолжаться часами…

– Нет, отличная мысль с гвоздями!

– Слушай, а как Крис? Как у нее дела?

– Да она просто уписалась. Смотрела на него, когда он висел вон там, на самом верху, и писала кипятком от возбуждения.

– Еще бы это ее не возбуждало. Черт, она же влюблена до потери сознания. Ну что же, наконец-то. Давно пора.

– Она впуталась в авантюру, которая выше ее разумения. И это меня очень беспокоит, очень, понимаешь? Она ведь идеалистка.

Натан смотрел вверх, а я озиралась по сторонам и чувствовала, что напряжение вокруг растет. Совершенно случайно я заметила некую девицу. На другой стороне улицы на тротуape стояла бледная дылда, под большим кайфом… Мне показалось, что она за нами наблюдает и что я ее раньше где-то видела. Но тут о фасад здания разбился пузырек с красными чернилами. Со звоном разлетелось стекло на втором этаже. Мы с Натаном решили, что пора убраться отсюда подальше.

– Она совершенно несознательная. Можешь мне поверить, я знаю, что говорю. Встреча с таким типом, как Вольф, – ничего хуже не могло с ней случиться. Мозг и мускулы. Самое опасное сочетание. Да, ничего хуже я не могу себе представить.

– Прекрати, прошу тебя, прекрати. Когда ты наконец перестанешь лезть в чужие дела? Нет, я все-таки не могу тебя понять!

– Да не лезу я вовсе в ее дела! Тут ты не права. Ни в чьи дела я не лезу, просто констатирую факты. Я знаю, чем это может кончиться.

Наше внимание ненадолго привлекли стычки внизу, у здания. Участники с обеих сторон были в ярости, словно их распалили солнечные лучи в чистом небе. Они дубасили друг друга. Мы поехали дальше.

– Видишь ли, это как если бы у меня была немного придурковатая кузина. Слегка умственно отсталая. Семья налагает на человека определенные обязанности, не забывай об этом. Желает этого человек или нет, но он уже вовлечен в этот круг. Да, Мэри-Джо, хочешь не хочешь.

– Вовлечен, да, но до какой степени? Вот что я хотела бы знать. До какой степени?

– Смотря по обстоятельствам. Для меня это – совершенно новая ситуация, так что я ничего не знаю. Зависит от обстоятельств.

Внезапно мне захотелось шоколадного кекса. На сладкое потянуло. Но вместо этого нас вызвали в качестве подкрепления в еврейский квартал: там какой-то псих грозил открыть из своего окна пальбу по итальянскому кварталу, где, как он утверждал, пропала его жена. Два часа мы проторчали на лестнице, в то время как двумя этажами выше шли бесконечные переговоры. У меня скрутило живот. Иногда Натан спускался на несколько ступенек, чтобы помассировать мне плечи. Вообще всякий раз, когда мы спорили, он потом старался как-то меня утешить, и у меня от этого возникало какое-то странно-муторное состояние легкого отупения.

Я не ждала, что Натан после развода женится на мне и наделает мне детей. Ничего и от него не ждала. Мне немного было надо: чтобы он только не глядел на сторону. Чтобы не спутался с другой женщиной. Большего я не просила. Ни большего внимания, ни большей нежности, нет, мне было очень хорошо и так, я не хотела луну с неба. Я даже придерживалась довольно широких взглядов, чтобы не убиваться из-за некоторых его закидонов, вроде тех штучек, которые они вытворяли с дочкой Бреннена. Мне было на это почти наплевать. Но его отношения с Крис – вот что било мне по нервам, вот что я с трудом переносила и никак не могла держать под контролем. Это было нечто неуловимое. Даже если из этих отношений и не могло ничего родиться, даже если это было уже пересохшее русло реки, все же они не давали мне покоя.

В тот вечер я столкнулась в магазине с Розой Деларю. Этой даме давно перевалило за пятьдесят, нервы у нее были ни к черту, она сделала три подтяжки, все свободное время проводила в фитнес-центрах и без устали обшаривала полки диетических магазинов в поисках новинок. Я бегала от нее, как от чумы. Ее муж возглавлял кафедру семиотики в университете. Мы с Фрэнком частенько бывали у них дома, но в конце концов я сломалась из-за Розы, дамочки совершенно чокнутой. Я не хотела их больше видеть, этих старых придурков. С их вечеринок я уходила совершенно измочаленная, ошалелая, почти больная. Их разговоры – какая же это была скука! Оказывается, они никогда не слыхивали про «Секс в большом городе», никогда не слушали рэп, одевались как лохи. Ну, если только Роза не напяливала на себя легкие платья из сверкающей, светящейся ткани, разноцветные туфли от Бреннена с блестящими подошвами и браслеты из губки, которые она иногда водружала и на голову. Они никогда не читали романов, не смотрели телевизор (а когда Всемирный торговый центр был стерт с лица земли, они лишь три дня спустя позвонили нам и спросили, что произошло), их не интересовало ничто из того, что интересовало меня, ничто – по крайней мере, я так думала вплоть до того дня, когда господин профессор принялся лапать меня за задницу, приговаривая, что я свожу его с ума, что его сводят с ума мои груди и ляжки; тогда я нажаловалась Фрэнку и сказала ему: «Фрэнк, у тебя – свои друзья, а у меня – свои». В то время я гораздо чаще бывала у Дерека, чем теперь, я была столпом его парикмахерского салона, я приходила просто поболтать, затем мы шли куда-нибудь перекусить и развлечься, и я пыталась забыть о том, что мой муж трахается с мужчинами, хотя я это переносила, признаюсь, с большим трудом. «У тебя – свои приятели, Фрэнк, а у меня – свои», – а ведь я тогда от переживаний заболела (я к этому, может быть, еще вернусь), и без Дерека, без того облегчения, что мне приносило его общество, не знаю, что бы со мной было. «Все, Фрэнк, с этой минуты, Фрэнк, я не желаю больше ничего слышать об этой парочке. Я и так достаточно долго терпела…»

Так вот, Роза заблокировала мою тележку своей. Я едва не выхватила пушку и не всадила в нее пулю, но вокруг были люди, а легавые, конечно же, всегда во всем виноваты. Она бросилась мне на шею, потом оглядела меня с ног до головы и спросила, не располнела ли я. Представляете себе, эта дура, которой по ее просьбе пересаживали кожу с задницы на морду, эта кретинка, глотавшая гормоны горстями!

– Я-то не располнела, моя дорогая Роза, а вот ты что-то бледновата. Или я ошибаюсь?

– Ах, и не говори! У меня воспаление мочевыводящих путей. Подхватила инфекцию.

– Да что ты!

Она была убеждена, что подхватила эту заразу то ли в общественном туалете, то ли в фитнес-центре на тренажере, хотя там обязательно надо было подкладывать чистое полотенце. Роза вовсе не имела ничего против представителей других рас, но отмечала, что правила гигиены одинаковы для всех, однако больше не соблюдаются.

Я слушала ее вполуха, одновременно рассматривая особый лак для укрепления ногтей на основе сока листьев китайского чая дочу и корейской моркови. Ну и балаболка эта Роза! Под вечер, когда стресс немного отпускал и единственное, чего хотелось, – оказаться дома, пройти босиком по ковру, налить себе рюмочку, рухнуть в кресло и посмотреть по ящику ситком, чтобы покой вместе с мягким полумраком окутал твою душу, – в такой момент встретить Розу было все равно что получить тяжелой дубинкой по кумполу.

Моя тележка наполнялась, а ее оставалась пустой. А вот они с мужем купили полноприводник, чтобы выезжать на уик-энд за город. А она поменяла занавески. Они с мужем вог уже три недели принимают ДГЭА,[11] они установили новую сигнализацию, на сей раз они проголосуют, пожалуй, за правых, ей сделали маммографию, от разговоров обо всяких преступлениях ее по ночам мучают кошмары, они жертвуют деньги на постройку школы в Тибете, на одной из вечеринок они встретили Мика Джаггера, она уверена, что пища, богатая клетчаткой, вызывает понос, они благодарят Господа Бога за то, что у них нет детей, потому что будущее представляется им чем-то жутким, она больше не потребляет молочные продукты.

А потом вдруг посреди этого бреда она спросила меня, завершил ли Фрэнк свое небольшое расследование. Я взглянула на нее с удивлением:

– Расследование чего?

– Ну, ты же знаешь! Насчет этой девицы…

Вот теперь она меня заинтересовала. Так, походя, я узнала приятную новость, что Фрэнк больше рассказывает другим, чем мне. Очень радостно узнавать такое.

– Ты имеешь в виду Дженнифер Бреннен?

– А ты не в курсе?

– Ну еще бы! Он вбил себе в голову, что должен изучить мое ремесло. Ну, ты понимаешь. Такая у него новая блажь! Конечно же я в курсе…

Я повела ее в кафетерий пропустить по рюмочке. На город спускались вечерние сумерки. Над стоянкой тянулись узкие, длинные, красноватые перьевые облака, в полумраке подмигивали огни автозаправки, там суетились женщины, склонявшиеся над багажниками своих авто или над детскими колясками.

– Ты ведь знаешь, Роза, какие они, мужчины, они нам мало что говорят, все из них нужно тянуть клещами.

– Они иногда просто невыносимы. Они считают себя настолько выше нас! Но что ты хочешь, приходится выбирать между ними и улицей. Это как с гражданскими правами. Да, приходится выбирать. Порой я слышу, как люди громко сетуют по поводу нарушения их гражданских прав, но ведь мы живем в таком опасном мире. Ты со мной согласна?

– Конечно, Роза. Но все же что он тебе сказал?

– О, мне-то он ничего не говорил. Будет он со мной откровенничать, как же! Говорил-то он с Джорджем.

– Ах да, их вечные чертовы тайные перешептывания! Нет, это уж слишком! Ладно, Роза, выкладывай.

Фрэнк помог мне приготовить ужин. Я молчала как рыба. За столом я тоже не произнесла ни слова. Вела себя так, словно его вообще нет.

– Ты на меня сердишься? – спросил он, очищая яблоко.

Я встала, чтобы убрать со стала, не удостоив его ответом. Он потащился за мной на кухню, где я принялась мыть посуду.

– Ну хорошо, хорошо, со мной в последнее время было не слишком-то весело. Прости.

– А с тобой всегда не слишком весело. Ты не знал? – сказала я сухо и протянула ему тарелку, чтобы он ее сполоснул. – Думаешь, ты самый умный, да?

– Ну, послушай, что я такого мог сделать? Дай я угадаю: ты скажешь, что близится конец семестра, что я завален работой, но это все не важно…

– Не трудись. Я только что говорила с Розой.

– Ты только что говорила с Розой… понимаю, понимаю… И как всегда, когда ты поговоришь с Розой, у тебя отвратительное настроение. Мне следовало бы догадаться.

Секунду-другую я пристально смотрела на Фрэнка, потом круто повернулась и ушла с кухни, только попросила его не оставлять надолго открытой горячую воду. Думаете, Фрэнк будет споласкивать тарелки холодной – ха-ха!

Я скинула туфли, сунула вещи в бельевую корзину и натянула на себя одну из футболок до колен, которые скрывали мои толстые ляжки, а их кожа, к слову сказать, была необычно нежной. Липовый цвет и миндаль и никакого секрета. Потом я рухнула в кресло.

Оттуда, где я сидела, мне была видна луна и звезды, а также крыши зданий университета, в котором я училась и как сумасшедшая влюбилась в преподавателя, не оправдавшего всех моих надежд и сейчас расставлявшего посуду в буфете у меня за спиной, размышляя, какую бы ерунду впарить своей женушке, которую он, похоже, держал за полную дуру. Тогда он преподавал у нас литературу. Ему я обязана знакомством с Достоевским, Хемингуэем и Набоковым, а также двадцатью лишними килограммами веса и пребыванием в клинике после попытки самоубийства, которую я полностью провалила. Я спрашивала себя: выиграла ли я от связи с Фрэнком? Набоков – это все-таки немало, ведь так?

По крайней мере, он прошелся по комнате пылесосом. Шерстинки ковра еще стояли торчком и являли взору яркие краски, так что весь ковер выглядел как в первый день после покупки. Я сунула пальцы ног в эти густые заросли и решила не гнать волну.

Я позволила Фрэнку заговорить:

– Роза начинает мне надоедать. Серьезно, она меня раздражает. Я начинаю думать, что в отношении нее ты была права. Роза – сущая дрянь.

– А я тебе это всегда говорила.

– Но ты не переживай. Я погашу долги, Пуду давать частные уроки. Студенты у меня в этом году такие слабые… но разве можно научить смелости?

– Ну да…

– Я им говорю: «Если у вас нет смелости, что вы делаете на моих лекциях, зачем вы записались ко мне в семинар? Как вы думаете, что такое литература? Думаете, вы здесь, чтобы развлекаться?»

Он закурил и разогнал дымок рукой. Пытался угадать, что у меня на уме.

– Я прав или не прав?

– Послушай, Фрэнк, было время, когда мы говорили откровенно. И тогда все было проще, много проще. По крайней мере, мы доверяли друг другу.

– Прости, но мы и сейчас доверяем. Прости.

– Но ведь ты ничего мне не сказал про эту девчонку. Ты не говорил, что решил поиграть в детектива. Ты разве мне хоть слово сказал? Нет, Фрэнк, по-моему, ничегошеньки.

Мы посмотрели друг другу в глаза, потом я встала и пошла налить себе стакан кока-колы-лайт. Спросила у Фрэнка, не хочет ли он выпить чего-нибудь. Мне пришлось напрячь слух, чтобы услышать, что он прошелестел в ответ: «Нет, спасибо». Таким тихим, умирающим голосом…

Натан

Ева Моравини жила в двухэтажной квартире в одном из самых высоких домов города. Она заработала много денег; во всяком случае, вполне достаточно, чтобы безбедно пережить два года всемирного экономического спада, не меняя образа жизни. Мне очень нравилось просыпаться в этой квартире. До моей женитьбы на Крис мы с Евой были большими друзьями, особенно в сексуальном плане, и я часто бывал у нее. Я просыпался на фирменных простынях, мягких и шелковистых, а Ева приводила в действие пульт автоматической раздвижки огромных штор, и перед нами открывалось небо с облаками (квартира на девятнадцатом этаже, стены кабины лифта из полированного вяза) и вид на далекие пригороды, купающиеся в утреннем бледно-розовом тумане. Я обожал эти минуты. Такое удовольствие потянуться всем телом среди всей этой неприличной, но вполне терпимой роскоши. Я охотно закончил бы тут свои дни.

Мне до сих пор снились эротические сны из тех времен: например, как Ева выплывала на внутреннюю лестницу, открыв тыл всем ветрам, неся поднос, на котором теснились круассаны и булочки всех видов (консьерж обеспечивал доставку на дом за бешеные деньги), свежевыжатый апельсиновый сок, прекрасный кофе, обжаренный старинным способом, варенье, джем, яйца всмятку и свежие газеты. Хорошее было время! Превосходный аппетит, здоровый крепкий сон, беспечность и сексуальность, изобилие контрабандных товаров, мир и покой на подконтрольной территории и новенький, блестящий значок офицера полиции – да, это было классно! Полная противоположность той нездоровой обстановке, в которой мы живем сейчас, с постоянным чувством неуверенности и общего упадка, которое начинает давить на психику. Но кто в этом виноват?

Марк уже встал, когда я продрал глаза. Я сощурился от яркого дневного света и поднес руку к затылку, чтобы его слегка растереть. Паула лежала почти поперек меня. Осторожно, чтобы не разбудить, я отодвинул ее на другой край постели, а сам еще немного посидел с закрытыми глазами, злясь на самого себя, потому что, как обычно, на следующий день после попойки чувствовал себя скверно. Затем вышел к Марку, прекрасно сознавая, как мало радости мне от всего этого, наверно, из-за всех моих нынешних неприятностей. Или из-за прошлого – приближался сорокалетний рубеж, когда ступаешь на наклонную плоскость.

Я принялся открывать шкафчики один за другим.

– Аспирин справа от тебя, – сказал Марк, восседавший на табуретке.

– Я опоздаю на работу.

– Да, старина, есть такая вероятность.

– О-о-ох! Я опоздаю на работу!

Паула резво вскочила с постели, поискала меня взглядом и заявила:

– Я иду с тобой, – после чего схватила свое платье и скользнула в ванную.

Я опустил глаза на зажатый в руке стакан, в котором подрагивали две шипучие таблетки. Вздохнул и произнес вязким голосом:

– Куда это она со мной собралась?

– Не знаю, что такое ты вытворяешь с женщинами. Они по тебе просто с ума сходят.

– Так куда она собирается со мной идти? Я иду на работу.

– Ты бы видел, как она о тебе заботилась. Спроси у Евы, ты же на ногах не держался.

– Да, хорошо, но чего она, собственно, хочет? А? Скажи, Марк, ведь ты же ее знаешь. Ну? Иногда по ночам я просыпаюсь и обнаруживаю ее рядом, в своей постели. Она спит рядом со мной! Я даже не слышал, как она вошла, и вот она лежит, обвивает мне шею рукой! Черт!

– Ну и что? Тебе это мешает?

– Мешает ли? И ты меня еще спрашиваешь?

– Ты знаешь кого-нибудь, кому бы это помешало? Послушай, старина, тебе же чертовски повезло! Это все, что я могу тебе сказать. В первый раз она так втюрилась. Знаешь, я горжусь тобой.

От его слов мне не полегчало, наоборот, стало еще хуже. Я поднял глаза и увидел Еву, спускавшуюся по лестнице в одних трусиках. Господи Боже мой! «Господи Боже мой, – подумал я, – эту ли участь Ты нам готовишь? Ведь я же помню это женское тело, крепкое и мягкое, с которым я в свое время выделывал такое… Господи Иисусе! И вот теперь оно досталось Марку, моему младшему брату!» Это было какое-то грустное зрелище – они оба. Потому что рядом со мной стояла не Ева, а призрак Евы, той Евы, которую я знавал раньше, и было печально видеть их вместе, только что из постели, его полуголого и ее в сиреневых кружевных трусиках, с телом, которое не пощадили годы. Я почувствовал, что у меня вот-вот страшно разболится голова, мигрени было не избежать.

Ева протерла глаза, потом подошла и чмокнула меня в щеку. Она держалась прямо, грудь вперед, но иллюзия прежней Евы была неполной.

– Мы говорили о Пауле, – сказал Марк, – о Натане и Пауле.

– Ей приспичило увязаться за мной, когда я ухожу на работу, – почти простонал я. – Нет, я, наверное, сплю.

– Ты разбудил в ней материнский инстинкт, дорогой. Других объяснений я не вижу.

– А ну-ка повтори, что я разбудил?

В этот момент Паула выскочила из ванной, переполненная энергией, словно акула перед мирными рыболовами с удочками. Она уже была готова. Свежа как роза. С той самой минуты, как я проснулся, я чувствовал себя стариком, все во мне было словно заторможено. Марк был прав: мне бы радоваться тому, что со мной произошло. Это было как если бы молодая модная актриса выбрала меня из толпы поклонников, стонущих у ее ног; и случилось это, как вы заметили, без малейшего усилия с моей стороны, при том, что я ни о чем не просил. Любой кретин, любой законченный идиот обрадовался бы такой удаче… А я все задавался вопросами, ломал голову над скрытым смыслом наших поступков, удивлялся, философствовал, упирался, хотя все равно всегда кто-то или что-то оказывается сильнее нас…

Вот только я не мог ничего с собой поделать. Для Паулы сейчас был совсем неподходящий момент, мир скверно устроен.

– Паула, мир скверно устроен. Сегодня мир – всего лишь источник несправедливости, и струя, бьющая из него, постоянно орошает нас. Я непременно хотел тебе это сказать.

– Ты поздно вернешься?

Она прижала меня к дверце такси, направлявшегося в центр города под сенью деревьев, и лучи солнца проникали сквозь листву. И казалось, этого Пауле было вполне достаточно для счастья. Она вся сияла.

– Паула, я не собираюсь посвящать тебя в детали моего рабочего графика. Давай договоримся. Возможно, я вернусь, а может, и не вернусь. Все должно быть предельно ясно, Паула. Тебе все понятно?

– Мне хочется пойти к ней и поговорить.

– Чего? Что такое ты несешь?

– Надо же нам с ней объясниться. Я хочу быть честной.

– Какие такие могут быть объяснения? Что ты должна ей объяснять? Не будь дурой. Кстати, мы с тобой еще ничего такого не сделали, насколько мне известно. Уж извини. Или сделали?

– Это мне все равно. Сделали или нет, мне это совершенно все равно, если хочешь знать!

– Знаешь, когда я был помоложе, все происходило несколько иначе, представь себе. Сначала удосуживались переспать, а потом уж начинали препираться. Извини за вульгарность, но это истинная правда. Тогда не трепались о том, что завели шуры-муры с парнем, пока это не состоялось на деле. Я и сейчас уверен, что это само собой разумеется. Я полагаю, что это минимальное условие. А иначе мы из этого не выпутаемся, ты понимаешь? Иначе будет черт знает что!

Я попросил таксиста остановить машину на боковой улице. Паула опустила стекло со своей стороны. Я склонился к ней:

– Пойми меня, Паула. Я ни на что не жалуюсь, ни на что. Ты понимаешь? Мир устроен скверно, вот и все.

– Еще хуже, чем ты думаешь. Но ты можешь предложить другой? Я – нет. Ну так я делаю что могу.

– Знаю, знаю. Мы все такие. Нам всем хочется ложиться спать при зажженном свете, так? Знаю, не думай, что ты одна такая.

– Хорошо. Я пойду и куплю стол.

– Отличная мысль! Я потом зайду посмотреть.

– Я куплю стол для твоей квартиры. Мне надоело есть на кухне.

– Что? Послушай, мне не нужен стол. Если мне понадобится стол, я сам куплю. Договорились?

– Так я, значит, не имею права купить стол?

– Нет. Не трать свои деньги на стол для моей квартиры. Слышишь?

– Не беспокойся из-за денег. Я зарабатываю неплохо, гораздо больше, чем ты.

– Вполне возможно, но дело не в этом. Я не хочу, чтобы ты покупала мне что бы то ни было. Ни стулья, ни стол, ничего. Я ничего не хочу! Ты меня поняла?

Продолжая следить за нами в зеркало заднего вида, таксист развернул отвратительного вида гамбургер. Паула смотрела на меня многозначительно и упрямо. Хорошее настроение, в котором она пребывала с утра, испарилось без следа.

– А она? Почему она имеет право?

– О чем ты говоришь?

– Она имеет право покупать тебе часы. А я могу купить тебе часы?

– Но я же тебе все объяснил. Я с ней сплю, в этом и разница. Послушай, Паула, она была до тебя. Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Странная ты. Она со мной уже много месяцев. Мы с ней спим много месяцев. Я был с ней тогда, когда ты здесь только-только объявилась. Скажешь, нет?

– А мне плевать. Плевать с высокого дерева.

– Ответь, разве я тебе сказал, что свободен?

– Я пойду и куплю стол.

– Если ты купишь стол, Паула, то я возьму его за ножки, раскручу и выброшу в окно. Я тебе это гарантирую.

– А мне плевать!

Она попросила шофера трогать с места.

– Паула, я тебя предупреждаю, не покупай стол. А то он окажется на тротуаре. Клянусь.

– А мне плевать!

Она была упряма как осел. Как стадо ослов! Она смотрела на меня в заднее окошко, пока такси удалялось, выплевывая из выхлопной трубы облачко белого дыма. Да, это было тяжело… А я ведь был с ней мил, разрешал приходить и уходить, когда она хотела, и даже спал на боку, давая ей место в своей постели без всяких комментариев. А кто сопровождал ее в частные клубы на безумные вечеринки? Кто не отказывался знакомиться с ее друзьями: манекенщицами, актерами, наркоманами, извращенцами – будто так и надо? И вот как она меня отблагодарила!

Я провел весь день с Мэри-Джо. Несколько часов мы без отдыха, кропотливо работали в офисе под бдительным оком нашего шефа Фрэнсиса Фенвика, у которого вновь возникли проблемы с дочерью: ее опять арестовали в пригородном сквоте, где она до одури накачивалась кокаином в компании своих подружек-лесбиянок, одна из которых была дочкой министра, а другая – известного писателя, претендента на Нобелевскую премию, что вынудило Фенвика оставаться на посту во избежание утечек информации и лишило его привычной партии в гольф, так что он висел у нас над душой. Во второй половине дня мы с Мэри-Джо просто изнемогли и сбежали с работы, сняли в отеле номер с кондиционером и потрахались часок.

Снять номер – это была прекрасная идея! Несколькими этажами ниже, на улице, стоял непрерывный гул, там кипела жизнь, безжалостная и деловитая, а здесь мы с Мэри-Джо переводили дух в покое и тишине, уставившись в потолок, подложив руку под голову, с сигаретой в зубах. «Сколько мужчин в этом городе, – говорил я себе, – могут похвастаться тем, что имеют такие отношения с женщиной, которые их во всем удовлетворяют? Вроде моих с Мэри-Джо… Сколько мужчин в этом городе рвут на себе волосы, рыдают, ползают на коленях, унижаются, дерутся, собирают чемоданы и тайком сматываются из дому?» Все меня осуждали. Все капали мне на мозги, чтобы я нашел себе другую женщину, хотя у меня не было ни малейших причин для такого шага. Тем более что она, помимо всего прочего, была моей напарницей. Вы не можете этого понять, а я не могу толком объяснить. Пули свистели у нас над головой, мы выламывали двери в квартирах взбесившихся, вооруженных до зубов психов. Мы преследовали всяких подонков со скоростью двести километров в час, причем она сидела за рулем. Нам приходилось действовать в самолетах над океаном, в мчавшихся на огромной скорости поездах, на вышках и в канализации, в подвалах, где на земляном полу валялись истлевшие матрасы и где мы служили мишенью для убийц. Нет, вы не можете этого понять! Иногда моя жизнь в ее руках. Когда мы с ней в постели, когда вцепляемся друг в друга, окружающий мир успокаивается, по крайней мере для меня, и я больше ни о чем не думаю. Так что пусть говорят, что хотят, а мне хорошо с моей зеленоглазой толстухой. Мы отправились поесть фалафелей[12] и кеббе[13] в арабский квартал, где Мэри-Джо вызвала восторг у всех мужчин. Там нас нашел один из моих осведомителей, чтобы сообщить мне, что он не узнал ничего особо важного, кроме того, что Пол Бреннен перевел крупную сумму на номерной счет в одном из швейцарских банков.

– И что это, по-твоему, доказывает?

– Я думал, ты хотел знать, не заплатил ли он кому-нибудь…

– А тебе, тупице несчастному, не пришло в голову, что Пол Бреннен делает это ежедневно? Что они держат все свои накопления в надежном месте? И ты меня побеспокоил, чтобы сообщить то, что всем давно известно? Может, завтра придешь и нашепчешь мне на ухо, что все колоссальные состояния основаны на нищете и несчастье? Или что десятилетние девочки тащатся на фабрики по ночам, чтобы делать эти чертовы туфли?

Я бросил ему в физиономию пригоршню нута, он пустился наутек и сшиб по пути столик, за которым старики играли в карты под плакатом с изображением «Евротуннеля»,[14] приглашавшим провести отпуск в графстве Кент.

Я посмотрел Мэри-Джо в глаза – не добавит ли она свою крупинку соли на мои раны, не вздохнет ли по поводу моего упрямства, такого глупого, по ее мнению, такого абсурдного, но мы с ней как-никак трахались меньше часа назад, и она вместо этого мне улыбнулась. Я заказал местную водку.

– Знаешь, я узнала нечто очень странное, – сказала она, – ужасно странное… насчет Фрэнка.

– Кстати, на днях я к вам зайду, нам с ним надо кое над чем поработать вместе. Скажи ему, что я ничего не забыл.

– Фрэнк вел собственное расследование по делу об убийстве Дженнифер Бреннен. Фрэнк задавал вопросы всем без разбору, и я не знаю, куда он сунул свой любопытный нос.

– Да ну? В самом деле?

– Я не шучу. Ты не находишь, что все это очень странно?

Кроме того, она считала, что нападение, жертвой которого стал Фрэнк, любопытным образом совпало по времени с этой историей. Я ласково посмеялся над ее мозгами настоящего полицейского, которые работают двадцать четыре часа в сутки и вечно стараются сопоставлять факты, даже совсем далекие друг от друга. Но, конечно, все было возможно… Я даже сказал, что если Фрэнк вздумал что-то вынюхивать по поводу Пола Бреннена, то кое-кто, разумеется, взял на себя труд указать ему, что он идет по ложному следу.

– Это не обязательно связано с Полом Бренненом, – уточнила она.

– Разумеется, это не обязательно связано с Полом Бренненом, если тебе так хочется.

Я едва не отправился прямо домой, распрощавшись с Мэри-Джо, которая меня долго, пылко и прилежно целовала в машине, как будто мы с ней были в первый раз, когда еще целуются взасос минут по пять, чуть не до смерти. На нее иногда находит, понятия не имею почему, меня эти ее порывы чаще всего повергают в изумление. Я вылез из авто несколько смущенный, на ватных ногах, точно жертва кораблекрушения, выброшенная на берег грозно клокочущими волнами.

Поэтому я зашел пропустить пару стаканчиков водки «Гибсон» в бар одного крупного отеля, возвышавшегося в центре города подобно сияющему бриллианту (после того как все стекла в нем пришлось заменить на новые). Бары крупных отелей – превосходное место, когда хочется выпить. Справа от меня сидел усталый бандюк, который рассуждал о жизни, уплетая оливки. Слева оказалась некая дама средних лет, якобы случайно демонстрировавшая свои ляжки. А прямо у меня за спиной в кресле, обтянутом кожей буйвола, в котором когда-то, возможно, отдыхали задницы Хемингуэя или Скотта Фитцжеральда (осквернить можно не только кладбище!), в мягком свете ламп, приглушенном великолепными абажурами из натурального шелка, восседал Пол Бреннен собственной персоной.

Я мог в свое удовольствие наблюдать за ним, не оборачиваясь, глядя в зеркало, в котором он возвышался, подобно грозному ангелу. С ангелом его роднил высокомерный вид, безупречный серо-белый пиджак, тенниска из джерси и улыбка, обнажавшая ослепительно-белые зубы. Для своего возраста (а ему уже давно перевалило за пятьдесят) он выглядел превосходно: худощавый и мускулистый, пышущий здоровьем и богатством. С ним были три красивые женщины и какой-то парень, согласно кивавший всякий раз, как убийца открывал рот. Грозным он был и подавно. Сотни миллионов людей, гигантское стадо на двух континентах, несли на себе клеймо его фирмы. Он мог бы повести в бой целую армию. Мог бы построить новый город. Есть на завтрак маленьких детей. Но он совершил одну ошибку! Отдать приказ об убийстве собственной дочери было большой ошибкой. С моей точки зрения.

В какой-то миг наши взгляды встретились. Я мог противопоставить ему только одно, нечто простое, но очень важное, можете мне поверить. В это я верил прежде, верил и сейчас. Мне было все труднее это разглядеть по мере того, как я видел мир таким, каков он есть, но все же оно порой являлось мне в образе маленькой феи-волшебницы, прилетевшей с другой планеты, и мне хотелось не упасть лицом в грязь перед ней. Что это было такое? Некое невыразимое ощущение, охватившее меня в день, когда я давал присягу, нечто такое, чего Пол Бреннен, похоже, не мог оценить во всей полноте, когда вставлял мне палки в колеса. Я был представителем Закона. И вот тут крылась его вторая ошибка. Ибо кого представлял Пол Бреннен, если уж говорить точно? Самого себя, и только. Ничто и никто не может быть выше Закона. Не будем об этом забывать. А Закон – это был я. Так что не было ничего выше меня, кроме неба и звезд. Не будем об этом забывать.

Направляясь к дому, я включил сирену, чтобы не стоять в пробках. Недавно Марк мне говорил о вечеринке в мастерской одного художника на набережной, в западной части квартала, где селились геи; вечеринку устраивали в честь выхода журнала для холостяков и незамужних дам Европы и Америки до сорока, но я даже не сбавил скорость, проезжая мимо этого здания, а только бросил взгляд на светившиеся окна и удостоверился, что ничего особенного не потеряю, если не зайду туда.

Десять лет назад я без колебаний припарковал бы машину у входа, зашел бы на огонек… и Паула бы умерла. Я думал об этом беспрестанно всю дорогу до больницы. «Представь, – повторял я про себя, – что было бы, если бы тебя так же тянуло на эти смехотворные сборища, как и прежде? Тогда бы, старина, ты сейчас ехал в морг. Еще час, и она бы уже остыла. Вернись ты на час позже, Паулы бы уже не было в живых».

Я покинул ее палату на рассвете. Новости были вполне утешительные. Правда, в наше время постоянных кризисов, неуверенности, межрасовых конфликтов и боев на внешнем и внутреннем фронтах утешительного в жизни мало, но, если верить медицинскому персоналу, не позволяющему сомневаться в своих словах, жизни Паулы ничто не угрожало.

Новорожденная заря, легкая, как муслиновая вуаль, нежная, как цыплячий пух, окаченная холодной водой из поливальных цистерн, смывавших с улиц старые газеты и прочий мусор, заря из тех, что я особенно люблю, бесстрастная, но чуткая, ожидала меня на улице, внизу, у каменных ступеней, спускавшихся к тротуару. Я был в поту, холодном и едком поту, острый запах которого я ощущал сквозь рубашку, всю в пятнах засохшей крови. Солнечный луч скользнул меж двух улиц в тот миг, когда я подошел к машине и в изнеможении уселся на ее крыло; я закрыл глаза и сидел, глубоко дыша.

– Черт! Но как это случилось? – спросил Марк, предлагая мне разделить с ним засохшие гренки и копченую рыбу, явно выведенную в прудах, потому что она была бледнее, чем живущая в природных условиях, а соответственно, и отравлена была больше (Крис прочитала мне на эту тему полный курс лекций).

– Как это случилось… А я знаю? Она взяла бритву… Ничего сложного!

– Вы что, поссорились?

– Ничего мы не ссорились. Я запретил ей покупать мне стол. Вот и все. Имею я на это право или нет?

– Но почему ты вечно ноги об нее вытираешь? Ну что такого, если она купит тебе стол? Что ты делаешь, Натан?

– Это разве повод вскрывать себе вены? Из-за того, что мне не нужен какой-то паршивый стол? Что это значит?

Я вернулся к Пауле утром, сказав Мэри-Джо, что иду к зубному врачу, ради чего мне пришлось изобразить флюс, уперев в щеку язык изнутри.

У ее изголовья стоял Марк с двумя девицами, которые, казалось, только что вылезли из склепа; одеты они были в какие-то лохмотья, правда, с фирменными лейблами. Я их знал в лицо: одна несколько дней назад грохнулась в обморок на вечеринке с обильными возлияниями, и врач «скорой помощи», страшно довольный, что докопался до причины случившегося, обнаружил под языком этой несчастной дурочки пять наполовину рассосанных капсул экстази. Когда я вошел в палату, девицы уставились на меня с явным упреком. Я попросил всех выйти.

Я не спал всю ночь, поэтому сразу опустился на стул. Паула горестно улыбалась уголками рта. Она протянула ко мне руку, и я скрепя сердце взял ее в свои.

– Ну как? – пробормотала она слабым голоском. – Как он тебе? Нравится?

– А у них не было раздвижного?

– Ой, не знаю. Но мы можем его обменять, если хочешь.

– Да нет, и так хорошо. Он, похоже, довольно крепкий.

– Я рада, что тебе нравится, а то я боялась, что он тебе не подойдет.

– Да нет, прекрасно подходит. Ты отлично выбрала.

– Мне сказали, что он сделан в конце девятнадцатого века.

– Я буду регулярно протирать его до блеска, не беспокойся.

Я хотел высказать ей все, что думаю о женщине, которая вскрывает себе вены из-за дурацкой истории со столом, но не смог. Она выглядела такой жалкой на больничной койке: капельница, эти жуткие повязки на запястьях, рука, которую я слегка сжимал в своей руке, робкая полуулыбка, бледность (на сей раз естественная), кусочек неба над слепой кирпичной стеной, бутылка минералки у изголовья, испуганный взгляд, словно силящийся прочесть мои мысли.

Вероятно, она воображала, что я страшно на нее сердит и запросто могу послать ее подальше, ведь большинство мужчин удирают, если женщина доходит до подобных крайностей, ясно ведь, что уже ничего не наладится, а, напротив, все будет только усложняться, страшно усложняться, если она способна на такие штучки. И они правы. Ничто не может заставить человека выбрать крест, который ему придется нести, когда жизнь так коротка. А кто сказал, что не бывает жизни простой, полной тихих радостей, в добром согласии, без растущих конфликтов, без постоянной борьбы, без трагедий.

Житейская мудрость настоятельно требовала держаться подальше от Паулы и предоставить другим разбираться, какой у нее сдвиг по фазе. Я не хотел, чтобы меня доставали, и вникать в это не хотел и не мог, у меня просто не было времени.

Это с одной стороны… А с другой – как можно было положить конец чему-то, что и не начиналось? Ну что могло со мной случиться? Какое это имело ко мне отношение? После больницы я прямиком направился к антиквару, чтобы заплатить за этот стол из своих собственных денег. Торговец был согласен. К сожалению, дело не выгорело: мне пришлось спрятать чековую книжку, так как столь дорогая покупка была мне не по карману.

Ладно, проехали… Паула вышла из больницы уже на следующее утро. Я, пораскинув мозгами, не приехал за ней. Я всерьез шел по следу убийц Дженнифер Бреннен. Просматривал картотеки, черпал информацию отовсюду, сопоставлял факты, звонил в Интерпол, попросил Эдуарда (он теперь мазал угри какой-то новой желтой мазью, от чего лицо ослепительно блестело, – эффект был ошеломляющий) предоставить мне фотографии всех наемных убийц в городе, изучил все особенности их методов, побеседовал с полицейскими, приближающимися к выходу на пенсию, много повидавшими на своем веку, долго разглядывал фотографию Пола Бреннена, пристально смотревшего в объектив, зашел в обувной магазин, где мне показали ботинки «Док Мартенс» с тяжелой металлической нашлепкой на носке, вернулся в лабораторию, еще раз поднял все сведения, касавшиеся Дженнифер и ее двойной жизни – активистки политической борьбы и шлюхи; я не обращал внимания на Мэри-Джо, смотревшую на меня и крутившую пальцем у виска, орал на своих осведомителей, тряс автомат для кофе; я смотрел, как на город опускался вечер, золотя листву деревьев и принося слабый запах свежевыпеченных вафель; я выписал на чистый лист имена, и белая бумага вся покрылась вопросительными знаками.

Итак, оказалось, что можно найти человека, готового за пять тысяч евро убить другого. Вот как обстояли дела. Даже за половину этой суммы можно было найти немало добровольцев, если заказчик был согласен довольствоваться психами, наркоманами или дошедшими до ручки, количество которых росло на глазах после следовавших один за другим банковских кризисов, насильственных выселений, социальных и этнических конфликтов, разборок гангстерских банд в городе – в общем, множества проблем, связанных с обнищанием народа и ставших разменной монетой для политиков. Вы желаете, чтобы по вашему приказу кого-то замочили? Да они готовы драться друг с другом у ваших дверей и сбивать цену, чтобы только заполучить эту работенку. Вот почему мои поиски ничего не дали. В итоге к Полу Бреннену меня мог привести любой!

Но терпения мне не занимать, когда это нужно. И хватка у меня мертвая. И я никогда не теряю веру в себя, если уж веду расследование. Еще несколько лет тому назад Фрэнсис Фенвик обнимал меня за плечи и ставил всем в пример. Крис гордилась мной. Она ходила тогда выпятив живот, вперевалочку и в те времена никогда бы не посмела сказать, что я – всего-навсего жалкий рядовой полицейский и ничтожество. Напротив, она мной восхищалась.

Кстати о восхищении… Анни Ублански испытывала по отношению ко мне то же самое, когда мне было четырнадцать лет и я пробегал стометровку за 10 и 42 сотых секунды. Так восхищалась, что отдалась мне в школьном спортзале: это был мой первый опыт с извержением семени в конце процесса; произошло это на ледяном полу в душевой, так началась новая эра моей юности, когда бег на короткую дистанцию представлялся мне уже чем-то устаревшим. Анни Ублански… Мы потеряли друг друга из виду. А потом, по воле случая, она тоже стала офицером полиции, одновременно со мной. Мы приняли присягу в один день! Анни Ублански… Кто бы мог подумать!

Я зашел к ней. В ходе послеобеденных поисков я выяснил, что Пол Бреннен нашел себе телохранителей при помощи некоего охранного агентства. Того самого, которое три года назад открыла Анни, после того как подцепила сибирскую язву в экстремистских кругах, куда ее внедрили; она тогда приняла решение уйти в отставку, положить конец издержкам, как она сама говорила, потому что за месяц до того получила одну пулю в ягодицу и одну в бедро.

– Натан, привет, мерзавец!

– Анни! Дай обниму!

Анни была несколько мужеподобна, в выражениях не стеснялась. Почти бесцветная блондинка, она носила строгий деловой костюм, который едва не трещал по швам в плечах и на бедрах. Я подошел поближе, чтобы она смогла принять меня в свои широко раскрытые объятия и вымазать мне обе щеки помадой.

– Ах ты, мой дорогой мерзавец!

– Рад тебя видеть, Анни.

Мы не виделись с ней несколько месяцев. Она рассказала мне про язву, открывшуюся у ее мужа Пата после того, как их старший сын женился на последовательнице «Свидетелей Иеговы», про ураган, который сорвал крышу с их загородного дома и унес двух их собак, про молодого любовника, который бросил ее, нанеся глубокую душевную рану, но при этом подарил ей невероятные и незабываемые оргазмы. Я в свою очередь поставил ее в известность об окончательном разрыве с Крис, который я переживал, как будто во второй раз с ней расстался, а мне эти переживания были совершенно ни к чему, да еще она спуталась с одним явно чокнутым типом, за которым я должен был приглядывать, как будто мне больше делать нечего. Я сказал ей, что Мэри-Джо чувствует себя прекрасно, что она ей передает привет, что она поручила мне организовать вечеринку и пригласить их с мужем посидеть дружеской компанией и свернуть на фиг шею этой сумасшедшей жизни, из-за которой мы так редко видимся.

– Кроме того, Анни, я пришел тебя кое о чем расспросить.

– Валяй, мерзавец.

– Я хочу, чтобы ты мне сказала правду. По поводу Пола Бреннена. И тех, кто работал на него с твоей подачи.

– А что ты хочешь узнать, приятель?

– Я хочу знать, Анни, способны ли эти парни… да, мы с тобой оба знаем, что ты не несешь ответственности за то, что может им взбрести в голову… но, Анни, я хочу точно знать, как по-твоему, способны ли эти парни совершить убийство ради денег?

– Ради больших денег?

– Да, за солидный куш.

– Ну, тогда ответ будет: да, способны, а что я еще могу ответить? Ты знаешь, я у них не запрашиваю досье криминалистического учета. Ну кто теперь захочет выполнять такую работу? В телохранители идти не хотят точно так же, как в летчики и инкассаторы.

– И в почтальоны…

– Признай, этот мир действительно болен…

– А ты можешь назвать мне их фамилии?

Когда я вернулся домой. Паула дрыхла без задних ног.

– А эта девица, это кто? – спросила меня Крис.

– Так… никто.

– А этот стол… это что такое?

– Так… ничего.

У Крис был чопорно-холодный вид. Она пришла забрать наш многофункциональный кухонный комбайн «Кенвуд» из хромированной стали, под тем предлогом, что я, по ее мнению, вряд ли часто буду им пользоваться. Она добавила, что собирается приготовить для Вольфа, тонкого ценителя гастрономии, кое-что изысканное. К слову сказать, мы с ней к концу нашей матримониальной авантюры питались замороженными полуфабрикатами и пиццей, которые нам доставляли из «Алло, пицца». Заодно Крис решила оглядеться, и то, что она увидела, повергло ее в замешательство.

То, что она видела, было непохоже на реальность: ведь я не обзавелся новой женой. Даже если видимость была против меня…

– Послушай, Натан, ты не должен передо мной оправдываться.

– Знаю, но я тебе просто объясняю.

Теперь Крис крутилась вокруг стола, поглаживая его кончиками пальцев.

– Смотри-ка! А вы себе ни в чем не отказываете! Ведь это антикварная вещица! А я и не знала, что тебе такие вещи нравятся. Что-то новенькое!

– Ну, как и твое увлечение кулинарией, если хочешь знать.

На стойке с колесиками на плечиках висели кое-какие вещи Паулы. Крис мимоходом их осмотрела, вроде бы с равнодушным, полупрезрительным видом.

– Так кто же она такая? Девушка с обложки?

– А как по-твоему?

Я развернул Крис по направлению к кухне. Закрыл дверь, присел перед шкафчиком и достал из него комбайн со всеми многочисленными аксессуарами, а она все озиралась, уперев руки в боки и изображая из себя гостью, попавшую в эту квартиру впервые.

– Ты нанял приходящую домработницу, или это она занимается хозяйством?

– А тебе-то что? А? Какая тебе разница, она, не она? Я что, спрашиваю тебя, пылесосит ли Вольф комнаты?

На Крис была довольно короткая юбка. Нет, ну что за женщина! Я ничего не мог с собой поделать. Она действительно сводила меня с ума. Видели бы вы ее бедра! Разумеется, они были не единственные на свете, но только они возбуждали меня, разжигали во мне непреодолимое желание. Мне хотелось их лизать, прижиматься к ним щекой…

Конечно, мы с Крис не трахались давно, несколько месяцев, но тогда положение было иным, что-то меня к ней не подпускало. Зато теперь, когда она ушла, на меня буквально накатывало. Нет, мне пора лечиться.

– Тебе нужна форма для эльзасского пирога? – спросил я.

– И давно ты ее знаешь? – получил я в ответ.

– Послушай, черт, ты ошибаешься.

– Заметь, мне это совершенно все равно, – протянула Крис.

Мог бы мне кто-нибудь объяснить, почему ей было абсолютно начхать на то, что я сплю с Мэри-Джо, а присутствие Паулы ее раздражало? Да, она была явно раздражена, взволнована, во всяком случае, неспроста она напустила на себя равнодушный вид. Точнее, вокруг нее образовалась тяжелая туча гормонов. Крис стояла, прижавшись задом к раковине, выпятив вперед лобок, грудь вздымалась от вздохов, волосы были откинуты назад, а на губах блуждала смутная улыбка. По ее виду сразу можно было догадаться, что в квартире находятся две женщины, хотя одна из них сейчас спала мертвым сном, почти обескровленная и начисто лишенная сексуальной привлекательности, с моей точки зрения.

Ни о чем не думая, я запустил руку Крис под юбку и схватил ее за киску. Как будто так и надо.

– Натан, эй! Что ты вытворяешь? – спросила она довольно весело.

– А почему бы нет?

– Потому.

– Ты уверена?

– Абсолютно уверена.

Я убрал руку.

– Прости меня, но я, по-моему, не сделал ничего плохого.

– Послушай, ты же знаешь, все не так просто, Натан. Тебе это прекрасно известно.

Наша кухня выходила на балкон в два квадратных метра, где мы когда-то поставили пластмассовый столик и два стула. Вот там мы и устроились, чтобы выпить витаминизированный сок, который я достал из холодильника, освежиться. Ночь была тихая, покой лишь изредка нарушался шумом мотора полицейского вертолета, который кружил над кварталами и вел наблюдение при помощи инфракрасного оборудования.

– Поставь себя на мое место, – заявил я, – я тебя ни в чем не упрекаю, но поставь себя на мое место.

– Я думаю, ты еще не встретил женщину, которая тебе нужна. У тебя все впереди.

– А вот я в этом далеко не так твердо уверен, как ты. К сожалению… Позволь мне в этом усомниться. Видишь ли, Крис, я ежедневно сталкиваюсь с огромным числом женщин, но ни одна из них не производит на меня такого впечатления, как ты. Ты единственная… Вот и пойми в этом что-нибудь!

– Послушай, я понимаю, тебе нелегко, но что я могу поделать?

– Я знаю, что тут ничего не поделаешь. Прекрасно знаю.

– Ну а если я стану одеваться по-другому? Хочешь, буду носить брюки?

– Да ничего это не даст! Я тебе очень признателен, ты чрезвычайно любезна, но это был бы напрасный труд. Это бесполезно! Нет, знаешь, я почти потерял всякую надежду излечиться. Ты могла бы надеть на себя мешок из-под картошки, и было бы все то же самое. Знаешь, я вот сейчас смотрел на твои бедра и чувствовал, что у меня мутится разум. Понимаешь, о чем я?

– Прости меня. Это я виновата. Очень глупо с моей стороны.

– Нет, это не твоя вина. Просто так получилось. Ни одна женщина меня не привлекает. Во всяком случае, ничего похожего… О, я знаю, знаю… Конечно же я знаю все, что ты мне сейчас скажешь, знаю наизусть… что это не главное в жизни… ну так ты ошибаешься!

– Я знаю, что мы с тобой прекрасно ладили. Я никогда этого не отрицала.

– Ладили? Да я даже не давал себе труда выйти, когда кончал! Ты что, забыла? Мы же даже дух не переводили! Сразу же начинали по новой…

– Я ничего не забыла.

– Мы меняли простыни по два раза на дню!

– И это я помню.

– Ну так не говори, что мы с тобой ладили. Предложи что-нибудь другое… Тут на балконе нет никого, кроме нас с тобой.

– Натан, послушай меня… На балконе еще кто-то есть, кроме нас с тобой.

– Что?

– Ты меня прекрасно понял.

Мэри-Джо

Ее зовут Паула Кортес-Акари. Паула Консуэло Кортес-Акари. Ей двадцать восемь лет. Она снимается для журналов мод, ее задницу можно увидеть во всех модных заведениях и злачных местечках.

Полгода тому назад она жила у сестры, Лизы-Лауры Кортес-Акари, но та выставила ее за дверь, потому что эта самая Паула всех успела достать. Сейчас она меня достает.

Я знаю о ней почти все, об этой бледной немочи. У меня на это и пяти минут не ушло.

Я хотела узнать, почему она за нами следит, и сама принялась следить за ней.

Итак, однажды утром мы с Натаном поставили машину у главного комиссариата, мы завтракали и слушали радио, но не полицейскую волну, а какую-то новую радиостанцию, довольно чудную, на которой давали всяческие безвкусные советы, например, «как построить убежище от ядерной бомбы за неделю» или «как подогнать по размеру противогаз».

Я подняла голову и увидела эту девицу.

В третий раз. И тогда я решилась. Я посмотрела на Натана, скорчила гримасу, схватилась руками за живот и сказала ему, что прошу отпустить меня на полдня, мол, у меня началась менструация, и очень болезненная. Я вышла из машины, согнувшись пополам, помахала рукой Натану в знак того, что все будет хорошо, он может ехать, и все это время я старалась держаться так, чтобы девица меня не видела.

Вы знаете, как проводят дни девицы этого сорта? Болтаются по улицам, заходят от нечего делать в первый попавшийся магазин, иногда примеряют туфли, шмотки, солнцезащитные очки с очень темными стеклами. Шляются, короче. Дохнут от скуки. Ждут наступления вечера. Я сфотографировала ее, когда она рассматривала витрину какого-то антикварного магазина, потом еще несколько раз. Я – женщина-невидимка.

Около полудня ей не удалось взять такси, и она села в автобус. Бедняжка-инопланетянка! И вот мы с ней покатили по городским улицам, постепенно удаляясь от центра, переехали через реку цвета пенящегося кофе с молоком; мы сидели спина к спине в автобусе, от пола до потолка расписанном граффити и похабщиной, покачивавшемся при ласковом свете июньского дня и уносившем нас в неизвестном направлении. По крайней мере, я не знала куда. Мы катились куда-то на запад, к бедным кварталам.

Когда мы проезжали над окружной железной дорогой и под скоростной трассой, как раз там, где начинался туннель (все это представляло собой сложный комплекс из висевших в воздухе железобетонных петель), она встала, и я сказала себе: «Однако же какое странное совпадение!»

Еще через две минуты, наблюдая за ней с противоположной стороны улицы, я сказала себе: «А что бы это могло значить?»

На узкой улочке была припаркована машина Марка. Какое-то время я стояла посреди улицы, почесывая затылок. Что это еще за дела?

Я возвращалась обратно очень медленно, слегка ошарашенная. Зашла в бар, чтобы съесть сэндвич, пока будут проявлять мои фотографии, но из-за этой девицы у меня почти начисто пропал аппетит. Мозг был так перегружен мыслями, что каждый кусок грозил застрять в глотке. Передо мной была куча разрозненных элементов, но мне не удавалось упорядочить их, они выскальзывали у меня из рук, стоило мне что-то ухватить, никак не хотели соединяться и образовывали полнейший хаос.

В конце концов я позвонила Натану, чтобы не разозлиться окончательно, а не то, пожалуй, вернулась бы туда и хорошенько встряхнула эту девку, чтобы заставить ее сказать, что она такое затевает.

Мы с Натаном вновь встретились в машине. Он хотел, чтобы я села за руль, но я отказалась. У первого же светофора я помахала фотографией девицы у него перед носом.

– Ты ее знаешь?

В его интересах было проявить величайшее внимание. Если бы он вздумал мне соврать, я бы это тотчас же почувствовала, ведь я – женщина. Мгновенное замешательство, тень колебания, малейший вздох – и его партия была бы проиграна, я бы загнала этого мерзавца в угол.

Но он выкрутился наилучшим образом! Он тотчас же сказал:

– Конечно, я ее знаю.

Выкрутился он тем более ловко, что на этом не остановился, а продолжал, не дав мне рта раскрыть:

– Это Паула, приятельница Марка. Конечно, я ее знаю.

Я отвернулась. Я была здорово зла на себя. Я злилась на собственную вечную подозрительность, готовность сражаться неведомо с кем, уверенность, что кто-то хочет меня одурачить. Сказать по правде, мне это самой смертельно надоело.

– А почему ты спрашиваешь? Откуда у тебя ее фото?

Я с тяжелым вздохом повернулась к Натану:

– Эта девица следит за нами уже несколько дней.

– Она за нами следит? С чего бы ей за нами следить? Что ты несешь? Следит, говоришь?

– Во всяком случае, она за нами наблюдает.

– Полегче! Полегче на поворотах! Следить и наблюдать – далеко не одно и то же. Совсем не одно и то же.

– Ты сказал, она – приятельница Марка. И давно она ходит в приятельницах Марка?

– Ты что, смеешься надо мной? Ну откуда мне знать? Марк болтается где-то с утра до вечера. А ты еще спрашиваешь!.. Будто не знаешь, какой образ жизни он ведет! Да, но вот куда это его заведет, это действительно вопрос! Такой беспорядочный образ жизни… Ты думаешь, он меня слушает?

– Ну а как ты с ней познакомился?

– Как я с ней познакомился? Ну, как такое происходит, подумай сама… Я встречаю ее на лестнице, вот и все. Ну и поскольку ходит она к моему родному брату, а я – как-никак человек воспитанный, то я здороваюсь с ней, спрашиваю, как дела. Вот как я с ней познакомился. И хватит об этом!

– Она живет у него?

– У меня она не живет, вот это точно.

Он был недоволен. Я ведь изводила его, да? Я сама это понимала. Однажды капля переполнит чашу терпения, и я знаю, кто будет в этом виноват. Но мужчины меня так разочаровали, вообще все. Как им доверять? Тот, кто дал мне жизнь, и тот, кто на мне женился, – оба жалкие подонки. Как же другие мужчины могут быть лучше? Поставьте себя на мое место. Что мне думать, когда два главных человека в моей жизни меня же и растоптали? Это ли не смягчающие обстоятельства?

Паула Консуэло Кортес-Акари… Я обещала держать язык за зубами. Эдуард, сообщивший мне сведения об этой девице, был любезно предупрежден о том, что, если хоть одно слово о моем демарше достигнет ушей Натана, кое-кто об этом пожалеет. Полагаю, он прекрасно все понял. С того самого дня, когда я застукала его в туалете в подвале (женский туалет на нашем этаже тогда был закрыт из-за ложной тревоги по поводу бомбы) с номером журнала «Хастлер» в руке, я могла из него веревки вить.

В свободное от работы время я ведь вольна заниматься всем, чем угодно. И видеться с теми, кого пожелаю. Мне не нужно получать на это особое разрешение.

Проявив смекалку, я устроила все так, чтобы спокойно побеседовать с Марком.

– Я тебе не помешала?

– Немножко.

– Надеюсь, все же не слишком.

Я ему не нравилась. Я ему никогда не нравилась. Но я его понимала. И я на него не в обиде. Я и сама не люблю толстух.

Я знала, что, вторгаясь в его святая святых, на работу, в модное ателье, где появление женщины моих габаритов повергает всех в ступор, я дам понять, что могу причинить ему кое-какие неудобства.

При Крис наши отношения с Марком нельзя было назвать плохими. Натан был для него потерян в любом случае. Натан был женат, а Крис не принадлежала к тому сорту женщин, что способны шляться по ночным кабакам до рассвета в компании «жертв моды» с протухшими мозгами. Когда появилась я и Натан нас познакомил, Марк нашел, что вся эта история довольно забавна. По его мнению, задница у меня была великовата, но я оказалась не такой занудой, как на первый взгляд. Он терпел меня, наверное, несколько месяцев.

Но в один прекрасный вечер, когда мы все уже собирались выходить из дома (нам предстояло отправиться на ультрапривилегированную вечеринку, о которой Марк говорил несколько дней подряд), он вдруг придирчиво оглядел меня с ног до головы, а я тогда весила девяносто три кило, я переживала период эйфории, и на мне были ярко-желтые колготки в разноцветных цветочках, уж не знаю, какой бес меня попутал напялить такую фигню, должно быть, я просто спятила. Короче говоря, я спросила его, в чем дело, не вскочила ли у меня лихорадка или еще что, но Марк не ответил, а только уставился в пол и начал кусать губы. В комнате воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Натан поднял голову, оторвал взгляд от страницы женского журнала, которую собирался перевернуть, и посмотрел на нас, хмуря брови. Тогда Марк соскочил со своего табурета и заявил: «Нет, это невозможно, черт!» Я сказала: «Черт! Что невозможно?» Но он уже натягивал куртку, после чего выбежал, громко хлопнув дверью, а мы с Натаном остались, погруженные в полное недоумение.

С того самого дня мы с Марком сильно друг к другу охладели. Заметьте, мне первой следовало бы понять, что я не из тех женщин, г которыми можно пойти куда угодно. Но это же какая нужна сила характера. Мне не следовало бы питать иллюзий насчет мира благородных людей, мира, в котором никого не смущают эстетические соображения, мира, в существование которого мы, толстые и некрасивые, по непростительной слабости своей верим до тех пор, пока не ткнемся мордой в жестокую реальность, ибо такого мира не существует, его нет и никогда не будет, потому что всегда найдется кто-нибудь, кто не откажется, чтобы ты ему отсосала, но будет совсем не готов пригласить тебя в кафе, ну, вы же понимаете?

– У тебя сейчас есть немного времени, или мне подождать? Я могу посидеть в уголке.

– Нет, нет. Все в порядке. Так чем я могу тебе помочь?

– Прежде всего, Марк, я хочу тебя предупредить, чтобы ты не валял со мной дурака. А то ведь с тебя станется.

– Не знаю. Посмотрим.

– Я хотела бы знать, не пытаешься ли ты посадить меня в лужу. Ты понимаешь, о чем я?

– Нет, не понимаю. Так о чем ты?

– Сказать по правде, я и сама не знаю точно. Так, какое-то предчувствие… Речь о некоей худющей дылде. О некоей Пауле.

Все, что я тогда поняла, так это то, что два братца были заодно. Марк выдал мне все ту же версию: Паула – его приятельница, и он ее приютил. Броде как прозрачнее некуда, никакого подвоха.

То ли Марк говорил правду, то ли они с Натаном оба водили меня за нос. Что это означало? Что Натан с ней трахался, а меня считал полной идиоткой. Ну и к чему же следовало склоняться?

Когда я заговорила об этом с Дереком, он мне сказал:

– Почему ты всегда во всем видишь только секс? Да ты просто помешана на сексе! Ты полагаешь, что все люди только о том и думают, как бы потрахаться, стоит тебе отвернуться? Да у тебя, старушка, просто мания! Тебе это известно?

– А что, они думают не только о том, как бы потрахаться? Ну, ты иногда и скажешь, придурок этакий! Хоть раз выдал бы что-нибудь поумнее!

Помешанная я или нет, но у меня были дела и помимо личной жизни. В то время как Натан перетряхивал весь город, разумеется, совершенно напрасно, чтобы раздобыть малейшее свидетельство виновности Пола Бреннена, сея смуту и настраивая против себя всех наших осведомителей, я решила поинтересоваться, чем же занимался Фрэнк. Но не его усилиями по превращению в писателей оравы студентов в кедах и мешковатых брюках, задающихся вопросом, нельзя ли заполучить литературу в готовом виде, а его талантом сыщика.

Так как он категорически отказывался говорить на эту тему (как только я ее затрагивала, он бледнел, смущался и отмахивался), я решила обойтись без его помощи. Я попыталась пройти его путем.

Не люблю, когда от меня что-то скрывают. Я всегда была такой. Понятное дело, никому не нравится, если у него за спиной начинают химичить. Но не любить – это одно, а вот совать свой нос, доискиваться до истины, не думая о последствиях, – совсем другое. Я знаю людей, которые в подобных ситуациях предпочитают умывать руки. Я знавала девиц, которые готовы были сами уничтожить любые доказательства измены со стороны их парней – нет, правда, я помешанная? – лишь бы не смотреть правде в глаза. И таких много. Да и у всех мужчин есть свои секреты. Как вы думаете, откуда я узнала, что вытворял Фрэнк до того, как заявлялся в нашу супружескую спальню и запечатлевал на моем лбу поцелуй? Вы считаете, я спокойно валялась в постели, глядя в потолок? Думаете, я боялась напороться на что-то отвратительное? Может быть, из-за этих поисков я и попала в больницу и вообще чуть не сдохла, но если бы надо было все начать сначала, я бы это сделала. Не выношу, когда от меня что-то скрывают. Да, я такая! Одна мысль о том, что от меня что-то утаили, сводит меня с ума. И я проясню до конца всю эту историю с Паулой, можете мне поверить!

«Но сначала займемся Фрэнком, – сказала я себе, – попробуем выяснить, как он влез в это дело, а потом уж разберемся с Паулой». Тем более что Натан с Марком, проживая в одном доме, могли легко обвести меня вокруг пальца. Паула могла прекраснейшим образом жить у Марка, а часть времени проводить этажом выше. Что ей мешало? И как я смогу их поймать? Дело мне предстояло нелегкое.

Для начала я перерыла кабинет Фрэнка сверху донизу. Однажды утром, как только он ушел, я включила его компьютер и порезвилась в файлах. Потом добралась до тетрадей и записных книжек, переворошила стопки исписанной бумаги и разрозненные листы, просмотрела все, на чем имелась хоть какая-то запись, сделанная его рукой, и составила себе кое-какое представление о том, какими путями он шел в своих поисках. Что хорошо, когда имеешь дело с человеком, причастным к литературе, – такие никогда ничего написанного не выбрасывают (что вообще-то смешно) и потому хранят у себя целые горы ящиков, коробок из-под обуви и прочих емкостей, предназначенных для их архивов – весьма удачное украшение для гостиной.

Я разместилась на ковре, под солнышком, спиной к широко открытым окнам, разложила перед собой результаты своих изысканий и обреченно вздохнула. Несмотря на весь этот бардак, мне было хорошо видно, что некоторые элементы, которые я не успела просмотреть как следует, не имели отношения к делу Дженнифер Бреннен. Например, какие-то встречи, имена, записки были связаны скорее с его мерзкими сексуальными наклонностями. И таких набралось немало. Но я тяжко вздыхала еще и потому, что работа но сортировке этого хозяйства мне предстояла адова, а за окнами, вопреки всем нашим попыткам уничтожить этот мир, сделать его непригодным для жизни и отвратительным, наполнить его до краев нашей грязью, глупостью, ненавистью, вопреки всем нашим проклятущим усилиям, направленным на то, чтобы его испоганить и похоронить под нашими же бомбами, – несмотря на все это, за окнами простиралось великолепное синее небо потрясающей, абсолютной красоты, вовсе не располагавшее к тому, чтобы в такой день вкалывать как лошадь.

Я растянулась на ковре, подложив локоть под голову, на лицо мне падал солнечный свет, и я как будто загорала на берегу океана в бикини с осиной талией. Город мне надоел до смерти! Мне осточертело служить в полиции. Осточертело смотреть на людей, которые сражаются друг с другом, на людей, которые убивают, мучают, ненавидят друг друга, трахают друг друга, во всех смыслах этого слова, исходят злобой друг к другу, уничтожают все, к чему прикасаются, присваивают чужое и предают; достало меня это все! Мне было так хорошо на этом ковре. Пусть бы все они провалились!

Полежав еще немного, я решила доставить себе дополнительное удовольствие после этого сеанса загара. Я отправилась за двумя таблетками амфетамина и шоколадным кексом и, выпив большой стакан апельсинового сока, вернулась на солнышко. Я размышляла, как бы нам с Натаном свалить из города на весь уик-энд. Когда мне хотелось расслабиться и немного подсластить себе жизнь, я принималась размышлять, как бы нам с Натаном смыться на весь уикенд, и это были приятные мысли. Разумеется, нам никогда это не удавалось, но не стоит терять надежду.

Как раз в этот момент мне и позвонил Натан:

– Мэри-Джо, ты дома? Что это ты там делаешь?

– Строю планы на наш совместный уик-энд.

– Ну, хватит шутить! Что делать-то будем?

– А почему бы тебе не зайти ко мне? Заглянул бы…

Признаю, я дала маху с этим пружинным матрасом. Трахаться на нем – все равно что вывесить на входной двери табличку, извещая о происходящем всех на свете. Шум от него оглушительный! Мы с Фрэнком в свое время целый день провели в демонстрационном зале магазина и пробовали различные модели, пока не появился молодой продавец, симпатичный и любезный брюнет, который разобрался, что нам нужно.

– Я сейчас задам вам главный вопрос, – объявил он, глядя нам прямо в глаза. – Единственный существенный вопрос: вы хотите купить матрас – для чего? Ответьте мне откровенно, друзья. Для чего он вам, честно?

В то время у нас с Фрэнком уже не было сексуальных отношений. Одна только мысль о чем-то подобном вызывала у меня отвращение – хоть с ним, хоть с кем другим. Я ответила этому парню, что матрас нам нужен для того, чтобы на нем спать, просто спать, а Фрэнк отвел глаза.

– Я надеюсь, мы правильно поняли друг друга, – настойчиво сказал этот прохвост с насмешливой улыбочкой, заставившей меня вспыхнуть. – Вы хотите приобрести матрас для того, чтобы на нем спать, так?

Я мрачно кивнула.

В таком случае, по мнению продавца, пружинный матрас подходил нам наилучшим образом. Для спокойных ночей, когда люди восстанавливают силы, пружинный матрас – это «роллс-ройс» постельного царства, при условии, что на нем не будут прыгать, как на батуте.

С тех пор, увы, много воды утекло…

Когда этот идиот из квартиры ниже этажом принялся колотить в потолок, Натан остановился и стал прислушиваться. Я ему сказала, чтобы продолжал и не обращал внимания. Как же, если он у меня между ног, я ему не позволю отлынивать! Я только крепче его стиснула, в то утро он даже пожаловался, что я его душу. И зря навел меня на всякие мысли.

Немного погодя, смыв с себя все последствия и накинув халат с японскими мотивами (портретом маленькой Тихиро из мультфильма Миядзаки[15]), пока Натан еще сладко постанывал в постели, я отправилась вниз и забарабанила в дверь Рамона.

– Послушай… черт! Ты вообще соображаешь? Я занимался…

– Это не повод, Рамон.

Один раз он уже попытался одурачить меня, и теперь ему было не по себе. Я убедилась, что он один в квартире. На секунду бросила взгляд на порнографические журналы, разбросанные по полу.

– Так чем же ты занимался, а?

– Что? Чем я занимался?

– Ты только что мне сказал, что занимался, а я тебе помешала. Так? Я пришла выслушать твои упреки.

Я улыбнулась, только возбудив его недоверие.

– Так что все это значило, Рамон, все эти удары щеткой в потолок? По-твоему, я не вольна делать то, что мне нравится? Ты что-то имеешь против?

– Да нет, что это тебе вздумалось? Ну не смог я удержаться, вот и все!

– Рамон, у меня пружинный матрас, и мне это создает не меньшие неудобства, чем тебе. Понимаешь?

– Клянусь, это больше не повторится. Я просто спятил от этих звуков… Проехали, ладно?

Факт оставался фактом: он смотрел на меня горящим взором, и у меня не хватило духу осуждать его. Он на меня крепко запал, в этом не могло быть сомнений. Получается, он не находил того, чего хотел, в кампусе? Такой красивый парень, несмотря на его плутоватый вид? По зрелом размышлении это можно было объяснить излишней робостью или слишком большим сексуальным аппетитом, вполне объяснимым в его возрасте. Энергия-то у молодых бьет ключом, ведь так? Что смущало меня в Районе, так это то, что он занимался с Фрэнком такими вещами, о которых я не хотела знать в подробностях, и получал за это щедрое вознаграждение, судя по суммам, занесенным в рубрику «прочие расходы» в записной книжке, которую я нашла под обивкой любимого кресла Фрэнка; и все же, несмотря на ту мерзкую ловушку, которую Рамон мне тогда устроил, у этого парня были свои достоинства. Если честно, все зависело от моего настроения.

– Тебя это сводило с ума, Рамон? Так сильно действовало?

– Еще как, просто крышу сносило. Понимаешь?

Я плотнее запахнула халат на груди. Что это Я делаю? Я рехнулась? Только что трахалась с Натаном, у меня еще все тело горело, ан вот, явилась испытывать чары на соседе снизу? Да все ли со мной в порядке? Что это – действие амфетамина или работа яичников? Не ступила ли я на скользкую дорожку? В мои-то тридцать два года? Может, это опасный возраст?

Я быстро поднялась к себе, довольно грубо оборвав беседу с Рамоном, который уже стал задумываться, к чему это я клоню. Я сказала ему, что дело закрыто и он вне подозрений, и, подавив невесть откуда взявшиеся низменные инстинкты, покинула квартиру на пятом этаже.

– Обними меня, – попросила я Натана.

– Обнять тебя? Что происходит?

– Пожалуйста.

Я была с ним до ужаса мила, поджарила стейки. Потом повела его на лужайку кампуса, где мы, подталкивая друг друга, рухнули на травку.

– Да, все-таки… Нет, это несерьезно… Мы же ни черта не сделали за это утро, дорогуша.

– Как это мы ничего не сделали?

– Я хочу сказать, в нашем основном качестве офицеров полиции, перед лицом налогоплательщиков.

– Но, Натан, мы с тобой тоже можем позволить себе хоть какие-то радости жизни. Так надо смотреть на вещи. Если не держаться от этого мира на расстоянии хотя бы иногда, как можно его выносить? Как выносить это круглосуточное безумие? Ты знаешь другой способ?

Я говорила, водя травинкой по его лицу и рассеянно оглядываясь на сновавших туда-сюда студентов. Пройдя строгий контроль на входе, где охранники удостоверялись, что у них нет оружия или взрывчатки, молодые люди разбредались по кампусу, как в старое доброе время.

– Знаешь, что я думаю? По-моему, Фрэнк что-то раскопал.

– Мы с тобой ничего не раскопали, а он, видишь ли, раскопал! Брось! Этого только не хватало!

– И он раскопал это что-то здесь. Да, именно здесь он попал в самую точку.

Натан посмотрел на меня, сощурив глаза, одновременно насмешливо и с любопытством; он был чудо как хорош в своей черной куртке из тонкой и мягкой кожи, в необычайно узких обтягивающих джинсах (старая школа!), в которые он заправлял майку, не расстегивая их – это не мой случай, пояс брюк обычно врезается мне в живот, так что сначала приходится надевать майку и только после этого подтягивать брюки и застегивать их, задерживая дыхание; так что при виде того, как это делает Натан, мое сердце переполняется ощущением несправедливости этого мира, я злюсь и поэтому с некоторых пор ношу майки поверх брюк. И подумать только, какая удача! Ведь теперь многие так носят, не я это придумала, просто это очень удобно.

Ну ладно, всем известно, что он красив, и, говоря об этом, я трачу время зря. Я трачу время даром, впадая в ступор, когда украдкой смотрю на него, смотрю и глазам не верю, а потом заставляю себя встряхнуться, чтобы разогнать колдовские чары и спуститься с небес на землю. Но я не буду слишком долго распространяться на эту тему. Короче, я рассказала Натану, что Фрэнк вел свое собственное расследование в университетских кругах и кое-что нарыл.

Мне нужно было высказать это вслух. Не то чтобы я надеялась убедить Натана, нет, мне самой нужно было услышать, как это прозвучит.

И надо сказать, прозвучало неплохо. Я говорила твердо, убедительно, произносила слова удивительно четко, так что их вряд ли можно было подвергнуть сомнению. Я видела в этом знак того, что не ошиблась. То, что произнесено вслух, как бы принимает определенные очертания и становится обоснованным. Нет, я была собой довольна. Я правильно сделала, что притащила Натана именно сюда, где мы смогли окунуться в местную атмосферу. Я смотрела вокруг на этих прогуливающихся студентов и думала, что кто-то из них вывел Фрэнка на след, который мог оказаться очень важным. Я это чувствовала. Было совершенно очевидно, что здесь, в этом муравейнике, скрывают какие-то тайны. И это меня очень возбуждало.

– Не будем забывать вот о чем… Да, не следует упускать из виду, что она частенько здесь бывала. Участвовала в их митингах, во всяких политических акциях, демонстрациях. Она повсюду совала свой нос… Постараемся об этом не забывать.

– Ну и что? В чем твоя идея? Фрэнк проявил излишнее любопытство насчет Дженнифер Бреннен и в результате оказался в больнице? Ведь ты так думаешь? Если я правильно тебя понимаю, ты предполагаешь, что Фрэнк вот-вот мог разоблачить убийц? А не то, что он просто занимался своими личными делишками, которые тоже связаны с определенным риском, должен тебе напомнить… делишками, имеющими довольно мерзкий запашок, скажем так.

– Но не на этот раз.

– Ах вот как? А тебе откуда это известно? Объясни мне.

– Известно, и все туг, тебе не понять, ты – мужчина, а я – женщина.

Продолжая спор, мы отправились в кафетерий, где я долго-долго смотрела на яблочный пай под стеклянным колпаком, но потом все-таки ограничилась эспрессо без сахара.

– Тебе кажется, это притянуто за уши? Думаешь, этого не может быть?

– Нет, я так не думаю. Но только дело в том, что все дорожки все равно приведут к Полу Бреннену, нравится тебе это или нет… тебе и всем остальным.

Все девчонки смотрели на него, но улыбался он мне. Он меня просто убивал. У него явно не все дома! С другой стороны, я не знала, было ли у него что-нибудь с этой Паулой-как-ее-там, что мешало мне броситься ему на шею в благодарность за минуты вроде этой, когда я, каким-то чудом, чувствовала себя в ладу с самой собой. Я была готова поверить, что он прав насчет Пола Бреннена. Прав вопреки всему. Может быть, он это заслужил. Может, на земле всего один мужчина был чуть меньшим подонком, чем все остальные. Если не считать Дерека (относящегося к совершенно особому разряду людей), я другого такого не знала.

А потом на нас свалился Фрэнк. Абсолютно случайно. У него была минутка перед началом следующей лекции, и он совсем осип после того, как час с лишним пытался объяснить ораве обалдуев, что перенос запятой – вопрос нравственный. Короче говоря, он умирал от жажды. Пиджак он держал под мышкой, рубашка пропиталась потом, волосы торчали во все стороны, словно наэлектризованные. Он рухнул на стул рядом с нами, помахав рукой официанту, у которого в ушах болталось несколько колечек, а одно красовалось в носу, и спросил, что мы тут делаем.

– Мы пришли сюда, в твой уголок, посмотреть, как здесь обстоят дела. Посмотреть, не ощущаются ли здесь какие-нибудь флюиды. Понимаешь, о чем я?

Он пожал плечами, приподняв их сантиметров на двадцать.

– Вот видишь, я же тебе говорила, – сказала я, обращаясь к Натану, – он решил прикинуться идиотом. Он ведет себя совершенно по-детски.

– Ты прикидываешься идиотом, Фрэнк? Она правду говорит?

– Я прикидываюсь идиотом, ты прикидываешься идиотом, она прикидывается идиоткой. Да и вообще, чем еще мы все занимаемся? Ты не согласен?

– Ты, Фрэнк, превзошел всех.

– Ах вот как… По-твоему, он кого-то превзошел… Вот как…

В эту минуту Фрэнку принесли оранжад, и кольцо в носу у официанта сверкнуло как молния под ослепительным светом, лившимся с небес и ласкавшим нас мягким теплом сквозь оконный проем. Фрэнк схватил свой стакан, даже тихонько застонав от удовольствия, поднес его к губам, страшно бледным и сухим, как картон.

– Я найду всех этих парней, которых ты спрашивал, – сказала я Фрэнку. – Я знаю, как работает твоя голова, так что я их всех найду. Спорим?

– Ты что, хочешь, чтобы мы с тобой стали посмешищем для всего университета? Ты этого добиваешься? Здесь, где я работаю? Мэри-Джо, ты в своем уме?

– Тебе решать. Взвесь все за и против. Смотри. Тебе решать.

– В таком случае нам придется дорого заплатить за твое упрямство. Тут уже и не пожалуешься. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.

– Кто заставит нас дорого заплатить? И за что? О чем ты говоришь? О своей карьере?

– А тебе понравится, если я заявлюсь к тебе в контору и начну задавать вопросы всем без разбору? Тебе понравится?

Я собиралась было ответить ему, что, пока он не попробует это проделать, мне нечего сказать, но тут заметила, что Натан отвлекся на трех девиц, что-то оживленно обсуждавших за столиком. Я спросила, не мешают ли они ему. Натан отрицательно покачал головой:

– Сейчас они все говорят об этом.

– Почему сейчас? – сказала я, изобразив удивление. – Они говорят об этом с незапамятных времен. Это естественно в их возрасте, согласись. Не повод, чтобы за ними шпионить.

– Они сейчас обсуждают, принимать ли участие в пресловутой демонстрации. Дружок вон той блондинки вроде бы лишился уха в Генуе в 2001 году,[16] и это охлаждает их пыл.

– Вот уж не знаю, смогла бы я появиться в компании с одноухим. Зрелище, должно быть, отвратительное…

– Я беспокоюсь о Крис, ты же знаешь. А Фрэнк в курсе? Фрэнк, ты в курсе насчет Крис? Она сейчас живет с одним ярым агитатором. Он весь в шрамах! Это из тех, что могут завести толпу, если ты понимаешь, о чем я. Еще он способен вскарабкаться на вершину самого высокого здания.

– Я говорил с самого начала, что Фукуяма[17] попал пальцем в небо. История не закончилась, она пердит во все стороны. Мы являемся свидетелями ожесточенной борьбы между демократией и властью капитала. Ведь это так просто.

– Послушай, Фрэнк, я тут видел новое снаряжение для спецназа. Не говоря об остальном. Я очень беспокоюсь за Крис. Он прикрепит ей к рукам картонки, нахлобучит на голову колпак, и это все, что ему нужно. Я просто с ума схожу. Я молю Бога, чтобы она сломала себе ногу до дня «Д», честно!

– Остановись! Прекрати! – сказала я. – Ты сейчас у нас слезу вышибешь!

Натан

– Не знаю, вышибу ли я у тебя слезу, но, во всяком случае, Крис никогда не делала тебе ничего такого, за что ты могла бы желать ей зла. Разве я не прав, Фрэнк?

– Хотим ли мы жить в мире развлечений и потребления? В то время, как большая часть человечества не знает ничего, кроме нищеты, голода, болезней и войн… Вот в чем вопрос.

– Возможно. И все равно Крис и уличная борьба – вещи несовместимые. Ты знаешь, что она уже приковывается к решеткам? Фрэнк, ты представляешь? По-твоему, мне не о чем беспокоиться?

– Послушай, сколько можно призывать Фрэнка в свидетели! И не говори, что Крис мне ничего не сделала. Ты понятия об этом не имеешь. Ты не знаешь, что происходит между двумя женщинами, да и не надо тебе знать. Но как бы там ни было, я вовсе не желаю ей зла. И хватит с меня этой чуши! Пожалуйста! Я просто пытаюсь тебе напомнить, что вы с Крис больше не живете вместе и что она выбрала другого мужчину, который будет о ней заботиться. Или я ошибаюсь? Я не уверена, что ты это себе уяснил.

– Вполне. Но я не понимаю, что это меняет.

– Не понимаешь, что это меняет?! Ты слышал, Фрэнк? Натан не видит разницы! Ты можешь ему объяснить?

Забавная параллель: когда-то я тратил уйму времени, объясняя Крис, что Мэри-Джо – классная баба, а теперь трачу время, твердя Мэри-Джо, что Крис – тоже классная. Однако ни та, ни другая, казалось, не хотели меня слушать… Не хотели слышать, что я считаю их обеих классными.

С Паулой – другая история. В тот же вечер, переступив порог своего жилища, я чуть в обморок не упал.

– Это еще что такое, Паула? – процедил я сквозь зубы. – Скажи, Паула, что это за чертовы стулья? А?

– Они тебе не нравятся?

Я лишился дара речи. Желудок у меня скрутило узлом.

Я только что расстался с Винсентом Болта, с которым мы опрокинули несколько стаканчиков в довольно шумном баре около набережной. Я жаждал покоя. Мы с ним вспомнили прошлое, кое-что я старательно записывал в блокнот, а на город опускалась ночь, пространство заполнялось местной разношерстной фауной, и трудно было понять, мы в обычном баре или на сходке всех окрестных зомби. Я пощупал ткань, из которой был сшит костюм Винсента, и сказал ему, что кое-кто в этом мире не теряется и даже живет на широкую ногу.

Винсент был с этим согласен. Его устраивала работа телохранителя, которую ему подыскала Анни Ублански. Он был хорошо одет, атлетически сложен, безупречно выбрит, носил лакированные туфли, а стрижка военного образца (три миллиметра торчащих ежиком черных как смоль, даже с синеватым оттенком волос) придавала ему что-то устрашающее. Мы с ним славно посмеялись, когда я напомнил ему, какой шпаной он был когда-то. В ту пору у него были длинные, грязные волосы, драные джинсы, тусклый цвет лица, и вообще он выглядел полубольным, шантрапа хренова. Мы посмеялись от души, потому что, представьте себе, Винсент Болти был первым, кого я задержал. Да, это было мое первое задержание, самое важное в жизни легавого. Настоящее счастье! Тем более что этот мерзавец заставил меня попотеть. Он отлично помнил о нашем с ним сумасшедшем беге и акробатических прыжках по крышам, над темными улицами, как я кричал, задыхаясь, когда он, укрывшись за дымящейся трубой (дело было ранней зимой), начал в меня палить.

Мы с ним чокнулись и выпили. Я ему тогда всадил пулю в икру. Он показал шрам. Мне он тогда сломал мизинец. В ту пору Крис всегда ждала меня в гостиной, если я возвращался поздно; она помогала мне раздеться, целовала в плечо и в лоб, обнимала. В тот день, как только я вошел, она осмотрела меня с ног до головы, и лицо ее озарилось счастливой улыбкой. «Мой милый муженек, – закричала она, вешаясь мне на шею, – мой милый муженек, ты только что кого-то поймал, я сразу поняла!» Я был горд, как петух. Фрэнсис Фенвик, мой шеф, сказал мне, что я далеко пойду.

– Ты не ждешь скорого продвижения по службе? – спросил Винсент, щелкнув пальцами, чтобы бармен наполнил наши бокалы.

– Я ничего не жду.

– Может, тебе деньги нужны?

– Нет, спасибо. Я думал купить стулья, но, пожалуй, подожду.

Он очень хорошо зарабатывал. Пол Бреннен был весьма щедр и оплачивал сверхурочные часы из рук в руки, что приводило Анни в бешенство. Винсент полагал, что зарабатывает в среднем шесть с половиной тысяч евро в месяц, а в декларации он указывал лишь смехотворную часть этой суммы. Я признал, что такая зарплата – это нечто.

– А я целых три года копил, чтобы позволить себе клубный отдых на курорте, – вздохнул я, – вот так и живем.

Он настойчиво предлагал помочь мне деньгами, но я редко беру подачки. К тому же на этих деньгах может быть кровь Дженнифер Бреннен, подумал я. Я очень хорошо представлял себе, что Винсент Болти, этот накачанный амбал, мог не моргнув глазом убить дочку своего хозяина.

– Она нам здорово осложняла жизнь, что правда, то правда, – признал он, когда я плавно перевел беседу в это русло. – Она нам такое устраивала!

Вокруг нас в густой атмосфере, пропитанной мускусом (поломки кондиционеров принимали характер эпидемии), на диванчиках, обитых темно-красным бархатом, развалились посетители заведения. Диванчики были украшены позолотой и кистями, а на спинках красовались начертанные на самоклеящейся бумаге нигилистические лозунги и откровенная похабщина. Те, кто оставался на ногах, толкались и нагло косились друг на друга. Время от времени чья-то рука проходилась по чьей-то заднице, какой-нибудь трансвестит ржал во все горло или влеплял кому-нибудь хорошую затрещину. Все они как будто думали, куда бы пойти, как бы выпендриться, чтобы вечер удался на славу, чтобы забыть об унылой повседневности. По экрану укрепленного под потолком телевизора, где крутился очередной клип певицы в разгар течки, бежал таракан.

– Отец был сыт ею по горло. Нет, можешь мне поверить, он просто рвал и метал.

Сколько раз сам Винсент забирал и увозил ее, чтобы избежать скандала, потому что она могла вдруг появиться в холле роскошного отеля, где встречались министры. Она врывалась без стука на закрытые совещания, ухитрялась проникать на гала-вечеринки и везде поносила своего отца, пока ее силой не уводили прочь… сколько раз было такое! Уж не говоря о местах похуже, где ее находили пьяной в дым, вопящей, что она – Дженнифер Бреннен, дочь работорговца, шкурника, торгаша и мошенника, и что ее, Дженнифер Бреннен, можно трахнуть за двадцатку, в то время как ее отец за ту же цену трахает тысячи и тысячи людей, которые горбатятся на его предприятиях. Болти спрашивал меня, понимаю ли я, какая создалась обстановка, могу ли я себе представить, какую смуту сеяла эта девица везде, где бы ни появлялась.

Я кивнул. Вокруг нас начали вертеться женщины в возрасте; кто-то, сидевший у другого конца стойки, подмигивал мне, его руки, сжимавшие стакан, тряслись. Я смотрел на него невидящими глазами, думая об этой девушке, Дженнифер Бреннен, которая казалась мне такой славной, которая снабжала меня запасом спиртного, а также отсосала у меня пару-тройку раз, когда я чувствовал себя таким одиноким и никому не нужным; она по доброте душевной даже поболтала со мной, потратила на меня немного своего времени, при том, что жизнь у нее была такая сложная, такая бурная и, может быть, действительно невыносимая. Я не мог допустить, чтобы ее смерть осталась безнаказанной. Мне хотелось дать ей знать, что я тут.

Я улыбнулся Винсенту:

– Винсент, старина, надеюсь, ты понимаешь, что я должен проверить твое алиби.

Он тоже улыбнулся мне в ответ:

– Слушай, ты… Ты, похоже, ничуть не переменился. Всегда на посту!

– Заметь, меня интересует не столько тот, кто ее прикончил, сколько тот, кто заказал убийство. Но я должен делать свою работу, проверять факты, такое времяпровождение – не самая приятная сторона моего ремесла. Много писанины. К тому же за смехотворную плату.

– Я был у матери, представь себе.

– Тебе повезло, что у тебя еще жива мать.

Я записал его показания в блокнот и радовался, что настрочил еще несколько страниц, хотя, сказать по правде, не был уверен в том, что от этого будет какой-то толк. С точки зрения литературы, само собой. Но, в сущности, мне ведь это ничего не стоило. Хотел бы я знать, делал ли записи Джек Керуак.

– Почему ты не купишь диктофон? – осведомился Винсент.

– Диктофон? Ну хорошо, я скажу тебе, почему я не покупаю диктофон. Некоторые вещи не сочетаются с техникой. Некоторые вещи тем и хороши, что сопротивляются технике. Поверь мне.

Винсент тоже не изменился. Внешне – да, но на деле он оставался все тем же кретином, которого я когда-то сцапал на крыше, все тем же кретином, с которым я и потом часто встречался на своем пути, потому что в моей профессии то и дело натыкаешься на одни и те же рожи… Ты говоришь себе: «Смотри-ка, опять он!» И чувствуешь, что не молодеешь. Нет, Винсент, этот дурень, совсем не изменился. Он смотрел на меня пустым, ничего не выражающим взглядом.

– Ты не понимаешь, о чем я толкую, а, Винсент? Для тебя весь мир сводится к тому, что ты видишь, да? И как это переносишь?

Я закрыл блокнот, одарив старого знакомого улыбкой, и вдруг ощутил, как чья-то рука скользнула по моему заду.

Я резко обернулся и увидел рядом того, что мне подмигивал. У него были волосы цвета соломы, блестящий от пота лоб, маленькие, бесцветные глазки, нос, рот, острый подбородок, красные оттопыренные уши. Видок совершенно одурелый. Представляете себе, о чем я? Его легко можно было бы представить себе на ярмарке, в плаще с поднятым воротником на фоне ярко освещенных рекламных щитов и большого, сверкающего колеса обозрения. О таком невозможно сказать, убийца он или жертва. Попадались вам такие?

Я объяснил ему, что я гетеросексуал и некоторых прикосновений не переношу с юности.

– Я тоже так говорил, – протянул парень.

– Вы хотите нагнать на меня страху? Так?

– Эй, ты, педрила несчастный! Гомик поганый! А ну возвращайся в свой угол, педрила! – проворчал Винсент, обращаясь к парню. Тот сник и тихонько уселся у стойки бара.

Я обернулся к Винсенту:

– Тебе хоть когда-нибудь случалось проявить доброту? Бывает такое?

– А на кой?

– Ты любишь суши?

– Не очень.

Так он сказал. Разумеется, я бы предпочел, чтобы он любил суши. Всякий человек желает, чтобы из хаоса звуков родилась прозрачная мелодия, чтобы механизм заработал слаженно, чтобы все оказалось разом в одном мешке, который можно завязать веревкой, возблагодарив Господа за то, что он даровал нам все элементы головоломки, что удалось попасть в самую точку. Но такое встречается очень редко. Что-то всегда не укладывается в схему, ставит тебя в тупик. Вообще-то незачем тут особо беспокоиться, по крайней мере – в нашем мире с пошатнувшимися устоями.

Когда мы выходили из бара, тот, сидевший у стойки, схватил бутылку и разбил ее о голову Винсента. А я-то радовался, что день закончился! Что вот сейчас я толкну дверь, покину это заведение, где царит атмосфера порока, и нежное дыхание ночи коснется моего лица.

Так вот, час спустя я все еще был там. Мы сидели в опустевшем баре, дожидаясь «скорую помощь» и полицейский фургон, а по MTV показывали передачу про Бритни Спирс. Я не понимал, какой смысл натягивать узкие трусики поверх штанов, если у тебя и так рот в форме полового органа (может, из-за этого она и пела так плохо?) и вид совершеннейшей бляди. Винсент громко стонал на стуле, голова у него была в крови. Того придурка я приковал к трубе центрального отопления. Я чувствовал себя совершенно разбитым.

Устроившись в глубине зала, я сидел перед последним стаканом и размышлял, насколько в целом ухудшились отношения между людьми. И между различными сообществами, сексуальными или религиозными. Тут хватало искры, чтобы разжечь пламя. Доказательством тому последний гей-парад, переросший в настоящий бунт, а уж обострениям конфликтов в приграничных районах и вовсе счет потеряли. Да, будущее рисовалось в мрачных красках. В лесах бушевали пожары, воды были отравлены. Господь нас оставил.

Придя в себя, Винсент спросил, что произошло, но мне не хотелось ему отвечать. И потом, у него ведь есть мать, он не сирота.

По дороге домой я остановился съесть сосиску на тротуаре в компании двух коллег в униформе, совершавших объезд своего участка. Мы говорили в основном о скандале с замораживанием нашей пенсии и о тирании жен: например, жена Роджера, крепкого рыжего парня, известного грубияна, заставила его сделать вазэктомию,[18] устроив ему бессрочную сексуальную забастовку, продлившуюся полгода.

Из ближайшей студии тату вышли две девчонки лет двадцати, нахальные, коротко стриженные, ржущие, и продемонстрировали нам свои ляжки, разукрашенные восхитительными несмываемыми изображениями штрихкодов. Мы их поздравили. Чуть поодаль люди забирались в картонные коробки, другие просто растягивались на земле, среди опор надземного метро, хотя всякий раз, когда проходил поезд, земля содрогалась. Движение в городе в было еще очень интенсивным, в воздухе стоял запах прогорклого жира и чего-то сладковатого. Это невидимое облако рассекали придурки на скейтбордах или ублюдки на роликах, они катили, засунув большие пальцы рук за ремни рюкзаков, и выглядели так нелепо и старомодно, будто отправились на прогулку в Тироль, захватив на смену трусы с карманами или старые добрые мятые хлопковые штаны, пропахшие жавелевой водой. Деревья, как ни странно, казалось, пребывали в добром здравии и возносили свои кроны к безоблачному небу довольно красивого черного цвета, какой бывает в июне, когда настоящая жара еще не пришла; эта чернота накрыла нас, словно колпаком, а мы с приятелями находились в самом сердце города, того самого города, который я ни за что не смог бы покинуть, того города, с которым я примирился вопреки всему. Поймите меня правильно, имея в виду те особые отношения, которые установились у меня с этим городом как у офицера полиции, гражданина и человека, я никогда не смогу возненавидеть этот город, несмотря ни на что; более того, я прощаю ему все те ужасы, которые он нам демонстрирует во всей красе. Мы выпили несколько кружек пива, потом мои приятели отлили за кустом, росшим на углу улицы, позади завалившейся набок решетки, выворотившей часть тротуара так, что из-под асфальта пробивалась трава. Мы выкурили несколько сигарет. Я был измочален, но все равно я всегда готов перекинуться парой-тройкой слов с коллегами, сдавая им смену и отправляясь домой, когда на город опускается ночь. Не уверен, что вы сможете меня понять. Я возвращался домой поздно ночью, в полном изнеможении, с пятнами крови на рубашке – это редко была моя кровь, факт, но я получал эти чертовы счета из химчистки и прачечной, так что кровь моих ближних обходилась мне дорого…

Я рухнул как подкошенный и застонал:

– Паула, я тебя умоляю… Только не это!

– У них хромированные ножки.

– Вижу, вижу, что у них хромированные ножки, Паула. Ты что думаешь, я – слепой? Скажи мне, что это неправда!

– Я не смогла удержаться…

– Очень хорошо понимаю… Мне это знакомо… Но, Паула, ты меня пугаешь. Я тебе правду говорю. Ты пугаешь меня, Паула.

– Но я и не думаю тебя пугать… наоборот…

– Ну так тебе это удалось. Посмотри на меня. Тебе это удалось, да. У меня сейчас, наверное, вид человека в состоянии полной расслабухи. Мне кажется, я совершенно спокоен.

– Ты не мог бы быть чуть полюбезней со мной? Разве я не любезна с тобой?

– Да я никогда такого не говорил.

– Тебе что-то во мне не нравится?

– Внешне? Да нет же, не в этом дело. Ты сама знаешь, что не в этом дело.

– Ну так в чем же тогда дело?

Я смотрел на ее бинты на запястьях, на ее впалые щеки, на круги под глазами. Она сидела напротив и пристально смотрела на меня, ее колени касались моих. Удобные стулья были обиты искусственной кожей цвета красного мрамора. Она вошла в мою жизнь, я и сам не знаю как. Она всегда была здесь. Что за загадка такая? Она спала рядом со мной. Вела хозяйство… низко опускала голову… Эта Паула со своими стульями и столом…

Я встал. Может быть, однажды я не смогу встать… Так гибнет человек… под тяжестью груза, который все наваливают и наваливают сверху…

Я сел на кровать. Я был совершенно без сил и с трудом снял куртку, майку, ботинки, брюки, носки, но остался в трусах. Потом упал навзничь и уставился в потолок, прикрыв согнутой рукой глаза и широко раскинув ноги. Меня будто выпотрошили.

Она села рядом.

– Какие приятные у тебя духи, – сказал я. – Я очень люблю запах жасмина, так и знай.

– Я ими пользуюсь с детства.

– И правильно делаешь. Очень удачная находка.

Она положила свою руку на мою. Нет, это уже дурдом какой-то!

– Знаешь, Паула, что доставило бы мне удовольствие?

– Да, думаю, знаю.

– Ну, так давай, почитай. Пожалуйста. Это бы мне так помогло.

Она сжала мою руку.

– Кажется, мы остановились на четыреста девяносто восьмой странице, – сказал я, – там, где они едут из Денвера в Колорадо… где их приятеля укусил в руку майский жук…

– Ну да…

– И рука вздувается прямо на глазах.[19]

Настало утро. Была суббота. Паула еще спала. И вот тогда произошло чудо…

Нет, вы только послушайте…

Когда я проходил мимо окна, после того как позволил себе окинуть взглядом обнаженные ляжки Паулы, которые были весьма недурны, – и вообще, все эти разговоры, что она не умеет трахаться, казались мне все более подозрительными, – так вот, когда я, позевывая, направился в ванную, у меня вдруг возникло ощущение, как будто я наступил на ужасно острый осколок.

Пробрало до самого сердца. Я будто получил сильнейший удар током, эффект тот же. Меня просто парализовало. А ведь Мэри-Джо я видел каждый день…

Нет, все же это было чудо! Настоящее чудо, черт возьми, потому что я бросил рассеянный взгляд на улицу как раз в ту секунду, когда Мэри-Джо совершала хитрый маневр, чтобы припарковаться у моего дома. Именно это я и называю чудом, чудом из чудес!

После чего сердце у меня едва не остановилось.

К счастью, Марк опять поставил свою машину черт знает как (и я тотчас же дал зарок никогда больше не ругать его за такие штучки), и Мэри-Джо с трудом втискивалась в щель, которую нашла у тротуара.

Я сделал глубокий вдох, затем молнией метнулся к кровати, схватил Паулу в охапку и помчался по квартире, хватая на бегу ее шмотки. Я бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, такие шаткие, что я до сих пор не понимаю, как не грохнулся и во второй раз не повредил колено. «Все хорошо, солнышко», – прошептал я на ухо Пауле, чья беспокойная улыбка едва виднелась среди вороха тряпок, и ударом плеча высадил дверь в квартиру моего братца.

– У меня нет времени на объяснения, это катастрофа! Мэри-Джо внизу, это катастрофа! У меня нет времени на объяснения! Скорей! Пошевели мозгами! Ай-ай-ай! Запрись на два оборота и не задавай мне вопросов, ради всего святого! Скорей! Это настоящая катастрофа!

Я сунул Паулу ему в руки, а сам на всех парах понесся к себе наверх как раз в ту самую секунду, когда входная дверь внизу заскрипела на петлях.

Я закрыл дверь в квартиру. Сердце у меня колотилось. Какой-то миг я стоял, прислонившись спиной к двери, чтобы оценить ситуацию. Я определил мишени, после чего, словно мне дали хорошего пинка, опять пронесся по всем комнатам, крепко стиснув зубы, собрал все улики и запер их в стенной шкаф, а ключ выбросил в окно.

Когда Мэри-Джо вошла, я лежал в постели. Я делал вид, что крепко сплю, хотя только-только насилу справился с дыханием.

Мэри-Джо потрогала мой лоб.

Я открыл глаза и увидел, что она направляется в кухню, открывает шкафчики, пускает воду; я вновь закрыл глаза, когда она вернулась.

– Выпей вот это, – сказала она.

– Это ты, Мэри-Джо? Что случилось? Где я? Который час? Это ты, Мэри-Джо?

– На, выпей.

– А что это? А, это ты, Мэри-Джо. У меня что, будильник не звонил? Мы опаздываем?

– Это аспирин. Ты весь в поту, как загнанная лошадь. Выпей.

– А ведь я спал как убитый. Продрых десять часов подряд! Как будто меня дубинкой по башке огрели.

Она слегка улыбалась. Это был добрый знак.

– Дай-ка мне принять хороший душ, – сказал я, – и ты увидишь, что я еще не умер.

Я встал, скрывая наготу под простыней, которая потащилась за мной по полу, как лиловый атласный шлейф.

– Я вижу, у тебя новый стол, – произнесла она, когда я отодвигал занавеску душа и ставил ногу в пластмассовый душевой лоток с лейблом Старка[20] (так же, как и полочка для мыльницы и щетка для унитаза).

– Да, у меня новый стол, это правда. И еще несколько стульев. Но я не буду торопиться. Буду обрастать мебелью постепенно.

Манипулируя зеркальными створками аптечки, я мог наблюдать, как Мэри-Джо производит рекогносцировку местности. Она неуверенно озиралась, и ноздри ее трепетали, как у подстерегающего жертву хищника. Я улыбнулся. Когда я подумал о той жуткой катастрофе, которой мне удалось избежать, у меня даже начало вставать… Пронесло, до чего же здорово. Я установил стрелку регулятора температуры воды на делении «теплая».

Когда она отдернула полупрозрачную занавеску душевой кабины, я глупо ухмылялся, но, к счастью, стоял к ней спиной.

– А в твоей комнате пахнет жасмином.

– Да, я пробую разные мужские духи, но что-то не решаюсь надушить подмышки.

Я закрыл воду и взял полотенце.

– Все-таки это скорее женский аромат, – добавил я. – Марк твердит мне, что это неправда, но он меня не убедил. Я сказал ему, что еще подумаю.

Поймав на миг взгляд Мэри-Джо, я получил подтверждение полнейшего успеха моей операции. Я чуть было не воспользовался победой и не начал поддразнивать ее, мол, хотела, наверно, застать меня на месте преступления, но, подумав, сообразил, что лучше сделать вид, будто ничего подобного у меня и в мыслях нет, тогда я выйду из этого положения еще более чистым и невинным. Да, но какой же это был сумасшедший бег! Какой подвиг! У меня еще до сих пор подрагивали икры.

– А как там погода? – спросил я.

– Я думала, мы могли бы съездить на пикник, Фрэнк сейчас как раз делает сэндвичи.

– Да, на пикник, конечно. Очень хорошая идея. Поедем, подышим немного свежим воздухом.

Я сказал, что займусь напитками, и предложил встретиться через час после того, как я сделаю гимнастику.

Я поцеловал ее в чудесные мясистые губы. Она явно была разочарована, но с другой стороны… Да, она облажалась, но разве это не к лучшему?

Стоя за занавеской, я смотрел, как она ехала по залитой солнцем улице, над которой простиралось голубое небо. Поздоровался с соседом, укреплявшим параболическую антенну на крыше дома; жена подстраховывала его, томно водрузив ногу на перекладину приставной лестницы и перелистывая журнал.

Я вновь спустился к Марку.

– Все хорошо, дети мои. Все хорошо, – успокоил я их. – Но я, можно сказать, натерпелся страху. Правда ведь? Вот черт! Еще бы немного, и быть беде, а?

Они молча готовили завтрак. Они даже не пытались изобразить улыбки. Марк даже длинно выругался, обнаружив, что тост выскочил совершенно обуглившимся.

Я пообещал сменить комбинацию цифр в кодовом замке и принять некоторые другие меры в кратчайший срок.

– Какие меры? – скривился Марк. – Какие, к черту, меры?

Я не спешил с ответом, и Марк вышел из комнаты, шепнув мне на ухо, что на месте Паулы он бы выцарапал мне глаза; этим он меня сильно озадачил.

Паула не произнесла ни слова. Она сидела, опустив голову над чашкой. Все ее вещи кучей громоздились на стуле. Одно платье сползло на пол. Я подобрал его.

– Послушай, Паула. Прости меня за все, что произошло. Я не мог этого предвидеть. Прости меня. Ты слышишь?

Разумеется, она слышала. Разумеется, ей было совсем не до смеха. Конечно, всем было не до смеха. Но кто вообще в наше время улыбается, кроме как случайно или под воздействием антидепрессантов?

Я посмотрел на ее вещички, и меня охватило легкое волнение, они представляли такое печальное зрелище, потому что нехорошо ведь с ними обошлись, бросили вот так навалом, бросили и забыли. Я стал брать их, одну вещицу за другой, и аккуратно складывать себе на руку, почти нежно.

– Не беспокойся, я все приберу. А потом, если потребуется, кое-что проглажу.

Она кивнула, не глядя на меня. У нее были крупные ступни. Они стояли, босые, на залитом солнечным светом, выложенном плиткой кухонном полу, но при этом можно было заметить, что у нее длинные ноги. Кстати, фото этих ног можно было увидеть в новом осенне-зимнем каталоге «Волфорд».[21]

– Все будет в порядке, – добавил я.

Я собирался было уже удалиться на цыпочках, боясь, как бы положение не ухудшилось, ведь оно и так было не блеск, как вдруг ее голос пробился сквозь завесу волос – она продолжала сидеть, низко опустив голову над чашкой, в какой-то безвольной позе, и волосы скрывали от меня ее лицо.

– Натан! Как ты меня только что назвал?

– Что? Прости, я не понял…

– Ты назвал меня «солнышко». Ты сказал: «Все хорошо, солнышко^1.

– К черту! Извини… Не сердись на меня. Я чувствую себя таким дураком.

– Я была очень тронута…

– Ты была тронута?

Она подняла голову и с нежностью посмотрела на меня. Нет, теперь это было даже большее безумие, чем я мог себе представить.

В парке был один уголок, который Мэри-Джо очень любила. Это был холм, поросший густой травой, почти не вытоптанной из-за того, что на него приходилось карабкаться; приятное местечко. Этот холм находился на одинаковом расстоянии от бульваров, тянувшихся вдоль ограды парка, и Мэри-Джо считала его настоящим оазисом тишины и чистого воздуха. Надо признать, там почти не было слышно шума машин, с бешеным упрямством крутившихся вокруг парка, и, как ни удивительно, практически не ощущался запах выхлопных газов, потому что они рассеивались в воздухе и уносились прочь отравлять других. Закрыв глаза, как к тому бы вас призвала Мэри-Джо, вы могли бы при наличии известной фантазии вообразить, что находитесь за городом.

Мэри-Джо расстелила на траве большую клетчатую скатерть и поставила на нее великолепную ивовую корзину, в которой находилась посуда и все прочее, полный набор для пикника по всем правилам, ни на что не годные безделушки из числа тех подарков, которые ей делал Фрэнк в начале их совместной жизни, в тот период, когда, казалось, все у них было прекрасно, судя по ее рассказам. На ней была короткая юбка, плотно облегавшая толстые ляжки. Я должен упомянуть об этом, потому что это важно. Потому что я впервые увидел, да, увидел, что у Мэри-Джо толстые ляжки. Это бросалось в глаза. И я это заметил, я, а мне ведь на такие вещи было наплевать. Я-то думал, что не смогу больше рассуждать о женской красоте и фигуре. Я-то думал, что навсегда избавлен от чувства глубокой тоски при мысли, что приходится делать выбор на основании критериев, которые меня больше не интересуют. Я хочу сказать, что впервые, да, впервые с того дня, когда мы с Крис начали биться головой об стенку, впервые я сравнивал ноги двух женщин. Те, что были у меня перед глазами, и те, что я видел сегодня утром. Да, это очень важно. Я даже не знал, были ли одни лучше других. Было слишком рано об этом говорить. Но впервые я видел, что между ними есть разница. Я даже записал это в блокнот. У Мэри-Джо ляжки толстые, а у Паулы – Нет, Послушай, парень, что с тобой?

Фрэнк наделал сэндвичей на целую армию. На нем была белая тенниска; он чистил огурец. Мэри-Джо, само собой, не могла оставить меня безучастным. Мне хотелось сунуть ей руку под юбку, когда Фрэнк смотрел в другую сторону, на игравших в баскетбол парней с лоснящейся от пота кожей.

– Натан, я буду с тобой откровенен. Я далеко не убежден в успешности твоей работы. Я даже не уверен, есть ли у тебя хоть какой-то шанс.

Вот придурок! Да что он в этом понимает?

– Натан, – продолжал он, – в большинстве своем люди – это мелкие мещане, мечтающие стать аристократами. И мечта их никогда не сбудется. Знаешь почему?

Я отрицательно покачал головой, стараясь не упускать из виду промежность Мэри-Джо, которую щекотали травинки.

– Они никогда не станут аристократами, потому что существует справедливость, вот почему. Они так до конца и останутся мелкими буржуа, и никто о них не пожалеет. Но я должен задать тебе один вопрос. Скажи, когда ты писал эту пробную работу, ты находил в этом удовольствие? Я имею в виду настоящее удовольствие, понимаешь, как будто душа ликует.

– Душа ликует! – хихикнула Мэри-Джо. – Ну, что ты городишь, Фрэнк? Разве не только великие могли испытывать такое? Так она и возликует с первого раза? Не выдумывай!

– Наверно, душа не ликовала, – произнес я. – А должна была?

– Да не слушай ты его! Вот так он и своим ученикам головы дурит! Но, Натан, объясни мне все-таки, что это за стол?

– Это стол конца девятнадцатого века.

– Это-то понятно, я сама знаю, что это стол конца девятнадцатого века.

– Прости, Мэри-Джо, прости, дорогая, но я задал Натану вопрос и жду от него ответа. Ладно, забудем о ликовании. Но, Натан, это небольшое упражнение в писательском труде доставило тебе удовольствие? Да или нет?

– Удовольствие – неподходящее слово!

Фрэнк довольно долго пристально смотрел на меня, а Мэри-Джо в это время украдкой поглаживала мне бедра ногой с ярко-красными ногтями.

– Удовольствие – неподходящее слово! – повторил я.

В небе загудел жук-рогач. А еще выше висел дирижабль с восторженной рекламой аэрозоля, который уничтожает всех насекомых, вторгшихся в ваш дом.

– Тебе придется проделать огромную работу, – со вздохом произнес Фрэнк. – Ты от этого так просто не отделаешься, предупреждаю. И при этом я не могу тебе ничего обещать.

– Огромную работу? Что-то у меня не создалось впечатления, будто другие проделывают огромную работу.

– Да, это факт. К несчастью, это факт. Но, видишь ли, когда ученик мне выдает что-то подобное… Ну, как ты сейчас… если он думает, что может симулировать работу и писать дерьмо, если он полагает, что литература не требует усилий, что литература не стоит всех усилий, на которые только способен человек… Ну так вот, в этом случае я встаю без единого слова – слушай меня внимательно, – так вот, я хватаю его за шиворот – ты меня слушаешь? Хватаю за шиворот, швыряю всю его писанину в окно, а его выставляю за дверь. Все! Дело закрыто!

– Я все прекрасно понимаю, Фрэнк.

– Я готов посмеяться над многими вещами, ты меня знаешь. Но человек не может смеяться над всем на свете. Он должен сохранить для себя хотя бы что-то, пусть одно-единственное, за что можно держаться. Подумай над тем, что я тебе сказал.

Мэри-Джо, раздавая нам сэндвичи, несколько раз коснулась меня грудью. Я поискал глазами местечко, где мы могли бы заняться этим, попозже, если уж очень приспичит, но углядел только небольшую рощицу слева и полое дерево. И отметил, что этим укрытием можно воспользоваться только в случае крайней необходимости. Я открыл принесенные мной банки с пивом – я купил китайское, – правда, на лавку незадолго до того был совершен налет, у хозяина не осталось ни цента, и пока мы разбирались со сдачей, банки успели согреться.

– Продолжай пока делать записи. Заставляй себя марать бумагу. Это все равно что поднимать чугунные гири. Полезно для сердца.

– Да не беспокойся ты. Я не притворяюсь. Не беспокойся, Фрэнк.

– Вместо того чтобы валять по утрам дурака, поднимать все эти штуки, развивать бицепсы, ты бы лучше исписывал километры и километры бумаги…

– Я знаю одного парня, который так и делал. Целые рулоны изводил…

– Это единственно стоящая школа. Надо затратить чертову пропасть энергии! Тебе, Натан, придется ссать кровью, прежде чем ты сможешь написать одну-единственную страницу, хоть сколько-то достойную прочтения. Я предпочитаю не рассказывать тебе сказки.

– А я бы и не хотел, чтобы ты рассказывал мне сказки, Фрэнк. Я вовсе не этого от тебя жду.

– Ну что ж, похоже, мы прекрасно поняли друг друга. Слушай, что я тебе говорю, слушай, и не пожалеешь. В этом низменном мире я могу гордиться только одним… Полагаю, я имею право сказать, что я – хороший преподаватель.

Фрэнк приготовил вкусные сэндвичи. Салат из огурцов, который он сдобрил сметаной и уксусом, был вполне съедобен. В каком-то смысле я испытывал облегчение. Я тянул с этим разговором, сколько было можно. Но теперь он состоялся. Теперь я знал, на каком я свете. Он не стал обнимать меня за плечи, целовать, прижимать к груди, осыпая всевозможными комплиментами. Случись нечто подобное, думаю, я бы ему не поверил, но мне бы это было приятно. Вся проблема с писательством как раз в том, что в конце концов начинаешь во все это верить. Но здесь-то и скрыта ловушка.

Мэри-Джо щурилась, сидя на солнце. Она сказала, что знает лавчонку, где я покупал пиво, что у хозяина рак кожи, что он всегда ходит в гавайских рубашках и что в этом году его грабят уже в третий раз.

– Точно, – сказал я, глядя, как она теребит в руках ломтик ветчины.

– А знаешь, чем они ему угрожали? Базукой!

– Как и раньше! О, черт! Надо будет этим заняться!

Но я действительно недостаточно поработал над тем, что написал. Фрэнк был прав. Я не приложил необходимых усилий. Этого следовало ожидать. Увы, следовало… Мы тогда вели дело о банде вымогателей, угрожавших взорвать не то супермаркет, не то детский сад, я уж и не помню. Возвращался я домой поздно, а Крис ничего не готовила, зато проводила в гостиной митинги или собрания генеральной ассамблеи, так что я совершенно не находил времени, чтобы посвятить этой работе всю душу. Работать в спальне было не на чем, и я устраивался на кухне, но приходилось отодвигать стул и как попало собирать листки всякий раз, когда очередной фанатик являлся туда, чтобы открыть холодильник и выхлебать мое пиво или сожрать мой хлеб и масло, да еще и был недоволен, если сыра там уже не оставалось. Да, то времечко мало подходило для редактирования.

– Отговорки придумываешь? Смеешься, что ли? Время – это первое, что не должно идти в счет. Надо как монах в монастыре: простираться ниц и проводить ночи без сна в поисках нужной фразы. Нечего плести, что тебе не хватало времени или что тебя отвлекали. Я слышу этот вздор тысячу раз на дню.

– Ты прав, Фрэнк, но они действительно собирались взорвать бомбу. У нас были ужасные дни, Мэри-Джо может подтвердить, а тут еще наложилась история с этой женщиной, которая вообразила себя Унабомбером[22]и отправляла заминированные посылки всем своим любовникам. Помнишь? В начале весны мы продыху не знали! И знаешь, они собирались взорвать целый жилой квартал, вместе с людьми!

– А задавался ли ты вопросом, какой вред может причинить плохой писатель? А ведь плохих писателей десятки тысяч. Вот и посчитай…

Внизу стоял деревянный домишко, в котором раньше помещался кукольный театр, но двери там были сорваны с петель. Правда, дальше находилась общественная уборная. Однажды в середине зимы мы ею воспользовались, мы тогда шли через парк пешком, потому что на город обрушилась настоящая снежная буря, парализовавшая все движение, и смогли убедиться, что комфорт там практически отсутствовал. Но других вариантов я не видел…

Я посмотрел на Мэри-Джо. Она пожала плечами. Я присоединился к ней несколько минут спустя, оставив Фрэнка резать свой яблочный пирог, распространявший аромат корицы: он должен был еще немного остыть. Мэри-Джо успела занять одну из кабинок. Она уже задрала юбку, спустила трусы.

– Какой мерзкий запах, – простонала она, – меня просто тошнит.

– Это аммиак, мать его! Чертов аммиак!

Она уже сжимала в руке ворох бумажных салфеток. Всегда обо всем думает заранее. Раздвинув ей ноги, я вновь отметил, что у нее толстые ляжки. Просто констатировал. Никакой оценки. Просто у нее толстые ляжки.

Через несколько минут, сделав дело, мы собрались припустить наперерез группке любителей бега трусцой в блестящих пестрых спортивных костюмах. Многие из них были обуты в знаменитые кроссовки «Бреннен Спейс», если верить рекламным роликам, ницшеанскую обувь, предназначенную для людей новой расы, свидетельствующую о переходе на высшую стадию развития сознания. Так вот, мы с Мэри-Джо собрались устремиться им наперерез, как вдруг я увидел, как из крутого виража выходит Вольф и, подобно локомотиву, у которого на головокружительном спуске отказали тормоза, летит напрямик. Но с улыбкой на устах.

Все же он остановился, эта глыба мускулов, да как легко, чертова скотина. Напрасно я искал у этого феноменального экземпляра малейшие признаки одышки, малейшие следы усталости. Я сам вспотел сильнее, чем он.

Я представил Мэри-Джо и Вольфа друг другу. Рядом с ним она прямо-таки таяла на глазах. Когда он заявил, что делает в среднем кругов двадцать по парку, я подумал, что вот-вот ее потеряю.

Я удивился тому, что рядом с ним не было Крис, – почему она не подбадривала его или не занималась где-нибудь поблизости йогой?

– Она, случаем, не заболела?

– Нет, она здорова. Просто у нее плохое настроение.

– У Крис плохое настроение? Что-то не верится, Вольф.

Это была замечательная новость. Похоже, день и дальше не собирался скупиться па хорошие новости, потому что Вольф на бегу сообщил мне, что завтра утром отбывает в Берлин.

– Надеюсь, не навсегда, – пошутил я.

Какой-то миг он, казалось, размышлял на мой счет. Потом наклонился вперед, держа ноги совершенно прямо, и коснулся лбом колен. Гибкостью он обладал поразительной и при этом молчал как могила.

– Прости, Вольф. Я не хочу быть излишне любопытным.

Что бы ни думал Вольф, мне было совершенно наплевать на его приезды и отъезды. Пусть, если ему так сердце повелевает, объедет себе всю Европу, чтобы уточнить последние детали грядущей Великой Революции и тем самым усугубить весь этот кошмар… Однажды я ему это сказал у них на кухне за ужином, который быстро перерос в дебаты. На что он заметил, что Господь отторгает равнодушных. Я тогда как раз выступал в завидной роли того, кто остается сидеть сложа руки перед лицом вопиющей несправедливости, то есть так или иначе одобряет все это. И Вольф заявил, что не может вот так позволить мне утверждать, будто сопротивляться угнетению значит усугублять весь этот кошмар, нет, Scheisse,[23] к сожалению, не может… Тут в спор встряла Крис: «Что ты несешь, Натан? Черт возьми, ну что ты говоришь, идиот, темнота!» Крис обвиняла меня во всем сразу: в отсутствии позиции, в эгоцентризме, в невежестве, в том, что я служу в злодейских органах охраны правопорядка, в пресмыкательстве и наплевательстве, в выпадах против биологически чистых продуктов, в поверхностности и пораженческих настроениях… В конце концов я отправился спать, выпив два больших бокала мартини и испытывая отвращение ко всему на свете.

Вольф выпрямился, улыбнулся и похлопал меня по плечу, уверяя, что все хорошо и что чем меньше я знаю, тем будет лучше. Козел!

– В какой-то момент мне показалось, что ты мне доверяешь, Вольф.

– Послушай, Натан, Крис занимает иную позицию.

– Крис занимает иную позицию? Вот как? Повтори-ка еще раз.

Он весело пожал плечами и вернулся к разминке. Псих какой-то!

– Итак, Крис мне не доверяет. Гениально. А ты, значит, еще недостаточно взрослый, чтобы составить собственное мнение. Она прикажет тебе выпрыгнуть в окно, и ты выпрыгнешь. Может, ты и преподаватель политэкономии, чего не знаю, того не знаю, но, похоже, ты не слишком утруждаешь свою башку.

Он вновь выпрямился. У многих от подобных слов отпала бы челюсть. А этот знай себе улыбается. У многих улыбка бы застыла, превратилась в гримасу, перекосив рот…

– Быть может, вам с Крис надо уладить какие-то проблемы? У меня создалось именно такое впечатление. Но если это возможно, я бы предпочел держаться в стороне.

– Мне не надо улаживать с Крис никаких проблем. Откуда ты это взял? А?

– Интересно-интересно, – встряла Мэри-Джо. – Вы слышали, что он сказал, Вольф?

Я обернулся и посмотрел на нее. Вот ненасытная! Перед Вольфом она даже втянула живот.

– Нет, но это уже мания какая-то, – ухмыльнулся я. – Проблемы с Крис? Нечего мне улаживать с Крис! Да, у нас были кое-какие проблемы, но мы их уладили. Кстати, вас обоих это не касается. Нет, с чего вы взяли, что у меня какие-то проблемы с Крис? Вы что, сговорились? И долго вы собираетесь меня этим доставать?

– А ведь тебе действует на нервы, когда об этом говорят? Вольф, нет, вы только посмотрите!

– Ничего подобного. Чешите языки, сколько влезет. Делать-то нечего.

– Послушай, Натан, – вздохнул Вольф. – Нам надо выкроить минутку и поговорить наедине. Мы с тобой должны кое-что обсудить. С глазу на глаз.

– Что обсудить? Что нам с тобой обсуждать? Будем обмениваться рецептами? Это уже мерзость какая-то, тебе не кажется? Ты что, совсем чокнутый? Ну, что с тобой обсуждать, скажи?

Фрэнк окликнул нас с вершины холма, размахивая руками. Мы пригласили Вольфа выпить кофе. Пока мы поднимались по склону, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на шприц или на окровавленный нож, я спросил у Вольфа, как это ему, черт возьми, удается сохранять такую прекрасную физическую форму при том, что он разрывается между преподаванием, политической борьбой и личной жизнью. Я спросил, регулярно ли он принимает стероиды. Но у него не было никакого чувства юмора. Наверное, мы бы лучше друг друга поняли с итальянцем или даже с англичанином, хоть англичане вкупе с проклятыми испанцами и худшие из всех нас.

Фрэнк с Мэри-Джо уделили довольно много времени любованию Вольфом, всем его могучим телом, которое – я первый готов это признать – совершенно, несмотря на затруднения, которые он испытывает, когда протискивается в дверь. Но такое совершенство не означает, что он может ходить по морю аки посуху. Совершенство не означает, что он совершенен до такой степени, чтобы Крис простиралась перед ним ниц двадцать четыре часа в сутки. Она, стало быть, была не в духе. «Уже!» – подумал я.

– Фрэнк, – сказал я, – твой пирог с. яблоками необыкновенно хорош!

– И яблоки настоящие! – уточнил он.

Наступила ночь. Я сказал Пауле:

– Немного левее, мне кажется.

Я стоял на балконе и руководил ее поисками. Вооружившись фонариком, она шуровала в высокой траве, – мы с Марком никак не могли решить, кто должен пройтись газонокосилкой, с тех пор, как Крис больше не занималась садом.

– Вот здесь я стоял, точно, – добавил я. – Ключ я держал в левой руке и размахнулся вот так. Так что он должен был полететь именно в этом направлении. По-моему, он где-то у тебя под ногами.

Пока меня не было, Паула приготовила лапшу и нажарила целую сковороду тонко нарезанных шампиньонов, посыпав их стружкой из пармезана, полученной при помощи машинки для чистки картошки – с лейблом Старка.

– Мы никуда не пойдем? – спросил я ее. – Разве Марк не говорил нам о новом заведении в районе складов? Ну, такой чудной ресторанчик, который содержат гетеросексуалы?

Пойти мы никуда не могли, потому что я запер все ее туфли в чулане.

Когда я обнаружил, что она колется, я не стал делать из этого трагедию. Мы провели чудесный вечер: смотрели фильмы по кабельному телевидению, слушали новые компакт-диски, которые я купил, возвращаясь с пикника и проведя приятный часок за плодотворными поисками на полках с экспериментальной музыкой, вроде Капитана Бифхарта[24] или Юджина Чедбурна,[25] которых так не хватало В моей коллекции. Раз уж в кои-то веки мне попалась девушка, разделявшая мои музыкальные вкусы, то я этим и воспользовался па всю катушку. Мы валялись в постели. Будильник показывал два часа ночи, и я объяснял Пауле (поскольку немного выпил), что у меня развивается комплекс неполноценности из-за Вольфа, который завтра отбывает, чтобы исколесить всю Европу и повсюду толкать речи о будущем мира; я говорил о его способностях в области политики и экономики и что я – всего лишь жалкий, ничтожный легавый, пробка на волнах событий, которые я не в состоянии осмыслить, и в довершение всего Фрэнк мне только что сообщил, что я не способен связать и нескольких строк, и таким образом почти лишил меня надежд на реванш, какие питают все жалкие неудачники, прежде чем смириться со своей судьбой.

Паула думала, что я преувеличиваю, но она ошибалась. Вольф превосходил меня во всех отношениях. И чтобы удостовериться в этом, я, подкрепившись стаканчиком вина, попытался перечислить все его преимущества передо мной одно за другим, записывая их на бумаге. Занятие было долгое и скучное, особенно неприятное для того, кому пришлось составлять этот печальный список поражений.

Паула тем временем ускользнула в ванную. Я не из тех, кто склонен удивляться, когда женщина исчезает в ванной. К тому же Паула очень чистоплотна, а я уже достиг того возраста, когда это представляется немаловажным. Итак, я составлял свой список, одновременно слушая Капитана Бифхарта, от которого волосы встают дыбом на руках, на груди и на ногах. Как от некоторых старых записей Элвиса. Или еще круче – как от Скотта Данбара.[26] Но, черт возьми, какой же комплекс развился у меня из-за профессора Вольфа! Это принимало устрашающие размеры… В особенности когда видишь все его составляющие, записанные черным по белому; некоторые были несколько раз подчеркнуты; да, тяжело видеть их вот так сведенными воедино, разложенными по полочкам, выставленными напоказ, пронумерованными. Это сокрушительный удар. Будто стоишь, шатаясь, на краю воронкообразной пропасти, голова кружится, тебя так и затягивает туда.

Полагаю, я ощутил потребность показать кому-нибудь всю эту массу несправедливостей (я имею в виду не всеобщую несправедливость, а несправедливости в отношении конкретного человека, которые преподносит жизнь, когда видишь тех, кому всегда все удается, кому от рождения сопутствует успех, тех, кто всегда и во всем превосходит и опережает тебя). Я повернулся к Пауле, но ее рядом не оказалось.

Тогда я отправился посмотреть, что она делает. Прошел в гостиную, где, несмотря на полумрак, весьма приятно поблескивал стол. Да по нему и рукой было приятно провести. Стулья тоже были вполне хороши. Я наклонился к окну как раз в ту минуту, когда подъехал Марк, – счастливое совпадение… Ева послала мне воздушный поцелуй и зигзагами двинулась к дверям. Марк еще дулся на меня, но я был доволен, что он благополучно вернулся домой. Я перестал за него волноваться. Он, правда, мне не ответил, когда я пожелал ему спокойной ночи, предложил полюбоваться прекрасным ночным небом, усеянным звездами, и сообщил, что наш сосед установил на крыше своего дома спутниковую антенну.

Паулы не было ни в кухне, ни в туалете. Она была в ванной, сидела на краю ванны, зажав в зубах ремень.

– Послушай, не надо бы тебе этого делать, – сказал я ей.

– Послушай, я уже сделала, – ответила она. Я вернулся в спальню и сел на кровать.

– Тебе что, это неприятно? – спросила она, входя следом за мной и посмеиваясь над моим видом.

Я ничего не ответил.

– Ну а что тут такого? – спросила она, нахмурившись.

– Вообще-то это не положено… Ведь так?

– Начнем с того, что я этим занимаюсь изредка, от случая к случаю. Я знаю, что делаю.

– Будь я твоим отцом, я бы сказал, что не знаешь. Но я слишком молод, чтобы быть твоим отцом.

Она едва не покончила с собой и кололась. Какое счастье, что я не ее отец!

– Мне сейчас так хорошо, – со вздохом протянула она. – Мы не могли бы заняться любовью?

– Паула, сколько раз тебе повторять? Паула, если мы сдуру начнем, то потом об этом пожалеем! Ты и сама знаешь, не прикидывайся.

– Ну, всего-то один разок…

– Ох, ну до чего же вы, женщины, странные создания! Просто невероятно! Вы совершенно не задумываетесь о последствиях. Горы готовы свернуть, чтобы поймать летящее по ветру перышко. Нет, это просто невероятно! Вы способны превратить человеческую жизнь, и свою и чужую, в жуткий бардак! И все это ради пятиминутного наслаждения! Не слишком ли велика цена? Не кажется ли вам, что это выше ваших возможностей? Всего один разок… А что это значит: «один разок»? От чего защитит нас твой «один разок»? Это-то твои чувства, Паула?

Поскольку она все же попыталась запустить руку мне в трусы, я встал с постели и занял позицию у окна. Полицейские любят смотреть на заснувший город, даже если где-то вдали колеблется пламя пожара, если на помойке среди мусорных контейнеров яростно грызутся бродячие собаки, а по тротуарам, перепрыгивая через машины, носятся какие-то типы.

– Если бы не мы, город давно провалился бы ко всем чертям! – заявил я. – Да в нем никто не мог бы глаз сомкнуть! Тебе это известно?

Она подошла и обняла меня за талию, а я обнял ее за плечи.

– Жаль, что мы не смогли превратить его в счастливый уголок, где людям ни к чему было бы колоться или подкладывать бомбы. Подумай, разве все не могло бы быть лучше устроено? В этом мире столько красивого! Небо… звезды… Почему у нас ничего не вышло? Я говорю о человечестве в целом, обо всех поколениях людей, что жили здесь до нас и сменяли друг друга. Почему ничего не вышло, скажи?

– Натан, всего один раз…

– Я думаю, что такие, как Пол Бреннен, сделали нашу задачу невыполнимой. Нет, и не настаивай. Не будет ни одного раза, ни двух, ни трех. Я думаю, что такие, как Пол Бреннен, лишили нас света надежды раз и навсегда. Вот что я думаю… А не пойти ли нам куда-нибудь пропустить стаканчик? Что ты на это скажешь? Теперь, когда ты вновь обрела свои туфли. Не пойти ли нам, Паула, повидать твоих друзей? Все-таки интересно, на что может быть похоже заведение, которое содержат гетеросексуалы. Там, наверно, настоящий дурдом, а?

Мэри-Джо

Болтаться по кампусу – довольно интересное занятие. Присматриваться и прислушиваться к жизни кампуса – очень познавательно.

Вот бы никогда не стареть – сохранять гладкую кожу, красивые зубы, здоровые волосы (и в достаточном количестве), подвижные суставы и некоторую наивность.

Здесь я видела совсем не те мерзкие рожи, которые обычно меня окружают, – я говорю не только о тех, за кем приходится гоняться; здесь я видела сияющие лица, еще свежие, не слишком изнуренные жизнью, не отмеченные печатью невзгод, непохожие на всех остальных. Одни витали в облаках, жили в мире грез среди всеобщего кошмара, другие хотели решительно все изменить, третьи мечтали испытать все разом, были и те, кто торговал наркотиками, и те, кто просто жаждал секса. Но можете мне поверить, прогуливаться среди людей, непохожих на большинство, – на этом и вправду отдыхаешь душой! Просто суперотдых! Здесь живешь в другом ритме.

Я раздаю листовки. Собираю подписи под петицией. У меня на груди значок, где на зелено-фиолетовом фоне желтыми буквами написано: POLICE GAY amp; LESBIAN LIAISON OFFICER.[27] По-моему, отличная была идея. Мне пришлось поломать голову над тем, как внедрить легавого в это святилище знаний. Меня здесь знали. Да, здесь знали Фрэнка и меня, профессора и его жену. Встречали нас в кафетерии, когда я была еще совсем дурочкой и думала, что у меня есть муж, когда я приходила составить ему компанию в перерыве между занятиями и совершенно ничегошеньки не понимала.

Я поговорила о своем плане с Розой Деларю. Мне нужна была оригинальная идея. Потом пришел Джордж и принялся рассуждать о вырождении Австралии, о том, что эти австралийцы живут на своем острове как развратные животные. Роза то и дело бегала в туалет, так как злоупотребила газированным энергетическим напитком для высококлассных велогонщиков, но успела мне сообщить, что разделяет мнение Джорджа. Она рассказала, что накануне взяла такси и водитель ей поведал, как туго им, нормальным людям, приходится в собственном квартале, что он прочитал в Евангелии (там это совершенно ясно написано!), что если мужчины начнут целоваться на улице, то это будет означать, что конец света не за горами.

Роза с Джорджем хотели, чтобы я осталась с ними поужинать. Розе как раз доставили домашний велотренажер: она собиралась сбросить до лета четыре кило, и это она-то, кожа да кости! Пока она крутилась вокруг этой машины, руки в боки, поглядывая на нее испуганным взглядом, Джордж просвещал меня насчет австралийцев: я соврала, будто собираю сведения в преддверии возможного обмена с полицией Сиднея. Роза вскарабкалась на свой снаряд и грызла ячменные галеты. Джордж попытался увлечь меня на кухню. Он клялся, что я до сих пор свожу его с ума. Но я действительно не могла их выносить, ни его, ни ее. И что, собственно, у них могло быть на ужин? Джордж задумчиво скреб затылок, разглядывая содержимое своей морозилки. Притащилась запыхавшаяся Роза и посоветовала ему достать холодного цыпленка. Но если есть на свете еда, которую я терпеть не могу, так это именно холодная курица. И я ушла. Они звали меня обратно, пока я переходила залитую солнцем улицу, всю в зелени, но я даже не обернулась. Холодный цыпленок! Какая гадость!

Итак, у меня значок, на котором написано: POLICE GAY amp; LESBIAN LIAISON OFFICER. Они были со мной очень любезны. Две девушки и парень, очень улыбчивые, одетые совершенно одинаково, ладно скроенные. Они уже посеяли слово истины в кампусах Лондона, сейчас на несколько дней остановились здесь, потом отправятся в Мадрид, оттуда – в Лиссабон, а завершат свое европейское турне на родине Фернандо Песоа (которому Фрэнк посвятил несколько имевших успех статей). Совершают они это путешествие ради того, чтобы рассказать о своей борьбе, о своем движении, в ряды которого входят трансвеститы и транссексуалы, чья участь, как нетрудно предположить, внушает большие опасения.

Я распространяю их листовки. Хожу туда-сюда, останавливаюсь посреди коридора и объясняю всем желающим, что полиция прислушивается к чаяниям представителей секс-меньшинств и берет на себя обязательство более не мириться с фактами агрессии, физической или словесной, по отношению к этим больным людям. Я даю им «зеленый номер» (номер телефона главного комиссариата), чтобы звонить в случае стычки. Я собираю подписи под петицией против дискриминации и, громко чеканя фразы, говорю кем, что многое должно измениться и что полиция сейчас как раз на пути перемен.

Когда я познакомилась с Фрэнком, я боролась за прекращение опытов над животными, мне необходимо было о чем-то кричать и поздно возвращаться домой, чтобы избегать очень тягостного для меня пребывания наедине с отцом, которому я в конце концов пригрозила ножом. Да, не каждый день было весело… Я боролась за то, чтобы люди прекратили мучить несчастных животных, ведь сама я была таким же несчастным животным, возможно, даже несчастнее их… Забавно, правда?

Но мне это нравилось. Я прочесывала газон между зданиями, раздавала листовки, собирала подписи под петициями, встречалась с людьми. Я могла встрять в разговор, и никто не бежал от меня. Никто не считал, что с такой толстозадой даже и поговорить зазорно. И никто не шарахался от меня, как от зачумленной.

Мне все это было в радость… К тому же хоть как-то отвлекало. Мой папаша занимался этой мерзостью около десяти лет, но в последние несколько месяцев он уже знал что я способна его убить, что в его же интересах не дергаться. А Фрэнк тогда был молодым профессором (молодым для профессора) и уже блистал. Вот так мы и познакомились Я с коротко стриженными волосами походила на мальчишку. Когда я теперь об этом думаю, то осознаю, что, спасаясь от отца напоролась на Фрэнка. Как говорится, из огня да в полымя!

И вот сегодня я новый сотрудник полиции по контактам с геями и лесбиянками (если не разбираться в их разновидностях). Натан еще может позволить, чтобы кто-то погладил его по заду, а я – нет. К несчастью, я их привлекаю. Я здесь для того, чтобы вести расследование, а около меня уже толкутся три лесбиянки!

Они находят, что я выгляжу довольной что я рада делать то, что делаю. Они заметили меня еще вчера и сказали себе: «Вот женщина, которой вроде бы нравится то, чем она занимается».

Действительно, я получала от этого настоящее удовольствие, я вам уже говорила Как будто помолодела. Это очень приятно – быть молодой. А я иногда чувствую себя такой старой в свои тридцать два года, такой разбитой… Вся разница в том, что на листовках была изображена не освежеванная ласка, а дна молодых человека, слившиеся в нежных объятиях. Выбора-то у меня не было…

Втираться в доверие к людям… я нахожу, что это так омерзительно! И однако же это – часть моей профессии. Нас этому учат.

Я стояла под великолепным палящим солнцем. Девицы предложили мне выпить, потом вернулись за мной, и мы вместе отправились в столовую.

Самая маленькая из них, Рита, занимавшаяся греко-римской борьбой, очень хорошо знала Дженнифер Бреннен. Вот вам пример: ты втираешься в доверие к людям, а потом вытягиваешь из них информацию. Вырываешь из них страницы, как из книги. Стараешься им понравиться, подлаживаешься к ним – и очень скоро берешь над ними власть. Гордиться тут нечем.

Стыдясь за собственное поведение, я дала им свой номер телефона на тот случай, если им придется столкнуться с грубостью со стороны полиции (среди лесбиянок ходили слухи, что в некоторых комиссариатах их вынуждают вступать в противные их природе сексуальные отношения).

– Надо же, как странно, что ты заговорила со мной о Дженнифер Бреннен, – сказала Рита, – потому что я ее очень хорошо знала, а также и этого козла Мишеля, этого придурка-альбиноса.

Мишель был одним из учеников Фрэнка. Я пыталась поймать его с самого утра, он был первым в моем списке. Скорее всего, и Фрэнк к нему первом) обратился с расспросами.

– Ты знаешь, я была без ума от Дженнифер Бреннен, – тяжко вздохнула Рита. – Она разбила мне сердце.

Две другие лесбиянки, за обедом беспрерывно тискавшие друг друга, обернулись к Рите, брезгливо поджав губы.

– Я теперь ни с кем не трахаюсь, – объяснила Рита, – а они на меня за это злятся. Я сейчас покажу тебе свою татуировку, и ты все поймешь.

Квартира Риты находилась в двух шагах. Солнечная, по-спартански обставленная, в бежевых тонах. Я положила свою кипу листовок и петицию у входа, позвонила Натану и сообщила ему, что продолжаю обшаривать кампус (что до него, то он интересовался телохранителями Пола Бреннена, так что каждый шел своим путем), после чего опустилась на табуретку, заявив Рите, что у нее очень мило.

– Располагайся, чувствуй себя как дома, – сказала она. – А я сейчас поищу фотографии, но сначала принесу чего-нибудь выпить.

Она вернулась с бутылкой вина. А я ведь никогда не пью днем. Меня даже пиво валит с ног. А на улице так шпарило, что пряжка на моем ремне офицера по связям с геями и лесбиянками (не смейтесь, я была в полной парадной форме) вся раскалилась. Так шпарило, что пить по такой погоде вино – последнее дело.

– Я сейчас найду фотографии, а ты располагайся поудобнее, – повторила Рита, исчезая в соседней комнате.

Я положила фуражку на низкий столик и ослабила узел галстука. Рита вернулась в одних трусиках, с голыми сиськами.

– Расслабься, – заявила она, – я больше ни с кем не трахаюсь.

Действительно, у нее на бедре была роскошная татуировка: могильный камень, озаренный лучами восходящего солнца, на котором можно было прочесть надпись «RITA amp; JENNIFER», выгравированную огненно-красными буквами под кожей, так что она получилась рельефной. Рита уже мельком показывала мне ее в кафетерии, из-за чего подруги долго над ней хихикали.

– Две тысячи евро выложила, – уточнила она. – Это еще дешево; взяли с меня всего две тысячи, потому что Дерек – мой приятель.

– Ты знаешь Дерека?

– Знаю ли я Дерека? Нет, вы слыхали?! Знаю ли я Дерека!

Я никогда еще не видела выбритого женского лобка так близко. На Рите были прозрачные трусики. Ноги и руки у нее были очень мускулистые. В углу лежали гантели, эспандер, свернутый в валик коврик, висел турник. Вместо живота у Риты было несколько рядов мышц.

– Посмотри на меня, – вздохнула я. – Ну разве можно поверить, что каждое утро я по часу бегаю?

– Да ты хороша и так! Ты могла бы с успехом заняться борьбой. Только надо бы сбросить килограмм, скажем, пятнадцать.

– Рита, да чтобы сбросить пятнадцать кило, я бы все на свете отдала.

– Хочешь, я за это возьмусь?

– Я так занята, пойми… Я вечно куда-то несусь… Ну а сколько на это понадобится времени?

– Надо подумать. Ну что тебе сказать? Дай мне полгода…

Полгода… Да я за полгода могу двадцать раз помереть. Ведь в нас стреляли чуть ли не ежедневно! Орды козлов регулярно превращали нас в мишени. Ни с того ни с сего. Порой они устраивали на нас настоящую охоту на окружной дороге, втягивая нас в жуткие родео, от которых мы седели раньше времени. Во время вооруженных налетов и ход шли базуки. А их адвокаты смеялись нам в лицо. Эти люди глотали всякую дрянь, от которой превращались в диких зверей. Сегодня и речи нет о том, чтобы дать легавому пинка под зад или подкараулить его с лопатой, как в старые добрые времена. Надо признать, что с переходом в новое тысячелетие нам не открылись врата в новый спокойный мир и с каждым годом обстановка все ухудшалась, так что теперь эти придурки стреляют по нашим головам. Иногда страшно подумать, в каком мире мы живем и куда катимся.

– Представь себе, что однажды я забеременею, – сказала я. – Ужас, а? Прикинь, в них-то джунглях?

Ты хочешь знать, Рита, не делала ли я аборт? Да, делала. Я тогда как раз узнала, что Фрэнк, мой муж, трахается с мужчинами, и с трудом по перенесла. Фрэнк, мой муж… Я помню, что со мной творилось, когда я получила доказательства: пройду несколько шагов и упаду, только встану – и опять, ноги у меня были как ватные.

– Да, знаем мы твоего мужика. Знаем, чем он занимается… Частенько видим, как он слоняется около писсуара.

– Спасибо, не надо подробностей! Мне от этого до сих пор плохо. Да, в тот день моя жизнь остановилась. Можешь ты в это поверить? Да, остановилась, словно меня расплющило об стену. Дерек тогда себя проявил с лучшей стороны. Просто потрясающе себя проявил! Он как раз открыл парикмахерскую, и это само по себе было безумием. Он просто с ног валился. Но ты же знаешь Дерека. По сравнению с ним мать Тереза – ничто! Ты знаешь Дерека, сама все понимаешь.

– Да, на него всегда можно положиться… у меня тоже всякое бывало, жуткие истории, об одной мы с тобой уже говорили… ну, та, из-за которой я больше ни с кем не трахаюсь, и уже довольно давно… Когда это начинает меня слишком уж заедать, я иду к Дереку поговорить. Он всегда умеет подбодрить, этого у него не отнимешь. Может, он какое-то волшебное слово знает, этот Дерек… Уважаю я его, очень и очень уважаю.

Вот это и означает: втираться в доверие. Никогда не забывать, что у тебя есть работа и что ты ведешь эти разговоры с определенной целью. Но, выпив вина, я уже не слишком ясно осознавала, зачем я в этой квартире, правда, потом все же вспомнила. Я пыталась пройти по пути, которым шел Фрэнк, когда увлекся расследованием дела Дженнифер Бреннен. Вспомнила, фотографии. Мы пришли к Рите, чтобы посмотреть фотографии.

– Ну, давай посмотрим фотографии, – сказала я.

Она уселась рядом со мной. Очень близко, но все было пристойно.

– Если я разревусь, – вздохнула она, – не обращай внимания.

– О'кей.

У нее на коленях была большая картонная коробка. Ее сиськи так и торчали над кучкой сваленных в беспорядке глянцевых фотографий. Вот Рита и Дженнифер Бреннен весной, вот они летом, вот – осенью, в городе, за городом, на террасе, вот – ночью, а вот – днем, вот – на лужайке кампуса, вот – в кабинке фотоавтомата, вот – на пляже, а вот – около новогодней елки.

– Я не люблю говорить о любви, но это была любовь, можешь мне поверить.

– А вот это кто? Альбинос?

– Кто? Вот этот?

Его я сцапала на следующий день, ближе к вечеру.

Утром нас с Натаном погрузили в машину для зачистки сквота, где расположились наркодельцы; прямо силой запихнули: так называемый желудочный грипп выкосил ряды полиции, и Фрэнсис Фенвик, наш шеф, тщательно разработавший операцию, у нас согласия не спрашивал. Мы просто взбесились из-за того, что пришлось взять на себя работу целой оравы бездельников; мы, разумеется, не смолчали, но наш шеф Фрэнсис Фенвик – это человек из стали, монолит с посеребренными висками, и он ведет личный крестовый поход против тех, кто снабжает наркотиками его дочь, просто свихнулся на этом. Настоящий тиран, псих этакий!

Пришлось высаживать бронированную дверь, носиться по лестницам, усмирять истеричных придурков, гасить подожженные матрасы, бегать по крышам, залезать в окна, искать «товар», запрятанный в самых неподходящих местах, и запихивать парней в полицейские фургоны. Мы вымотались до потери пульса. Один из этих кретинов отшвырнул меня с такой силой, что я упала и сильно ушибла плечо. К тому же завтрак так и остался у меня в желудке, и теперь там урчало.

– Это у тебя в животе такая музыка? – спросил Натан, но настроение у меня было отвратительное, так что я только посмотрела на него и ничего не ответила. Мы стояли в пробке.

Я подозревала, что он куда-то таскается каждую ночь. В последнее время он выглядел усталым, но мне было не до того. К тому же у меня возникло всего лишь смутное ощущение, я еще не испытывала настоящей тревоги.

Нам предстояло прочитать тонны протоколов допросов, провести долгие часы с глазу на глаз с худшими из этих ублюдков, которые будут плевать нам в лицо (а то и чего похуже), или орать прямо в ухо всякие гадости, или требовать адвоката. Я поставила машину во второй ряд перед комиссариатом и сделала Натану знак, что он может вылезти.

Он вышел из машины и наклонился к окошку, вопросительно подняв брови домиком.

– Я не хочу действовать тебе на нервы, – сказала я, – особенно своей утробной музыкой.

– Кончай нести чушь. Мы проторчим здесь до ночи. Перестань, Мэри-Джо.

Я смылась. Плечо у меня горело, словно к нему приложили раскаленную железку. Я заехала домой переодеться и с трудом сняла рубашку, еле смогла руку поднять. В почтовом ящике я обнаружила счет за электричество на тысячу триста двадцать пять чертовых евро и предложение заключить контракт на льготных условиях, чтобы антенна могла принимать дополнительно 256 каналов плюс пару тапочек и каскетку в подарок. Утром я не вымыла посуду. Теперь рисинки приклеились к тарелкам, увязнув в соусе карри, который высох на солнце и превратился в картон. Фрэнк не вынес мусорное ведро. Меня ждала куча грязного белья. Внизу Рамон слушал музыку дегенератов. Я едва успела сделать себе сэндвич, надо было бежать.

Я доела его в кампусе, в тени, под деревом, с которого облетали цветы. Наконец-то можно хоть немного посидеть спокойно. Австралийцы предоставили в мое распоряжение переносной столик и складное кресло, а за спиной воткнули палку с табличкой. Это был мой генеральный штаб, место встречи геев и лесбиянок. Но, к счастью, у меня был перерыв.

Я пришла, чтобы сцапать моего альбиноса, но у меня не было сил слоняться по коридорам с риском, что меня саму зажмет в углу какая-нибудь лесбиянка, у которой тяжело на душе. Я проглотила амфетамин, запила его полутора литрами минералки и теперь тихо сидела, млея от запахов: пахла обожженная солнцем листва, нагретая трава, пахла бумага, нa которой были отпечатаны листовки, пахли камни и кирпичи, из которых были построены здания, несколько часов раскалявшиеся под безоблачным небом. Я закрыла глаза.

– У меня кое-что есть, – сказала Рита, – как раз то, что тебе нужно. Я пользуюсь этим средством уже лет десять и очень редко обхожусь без него.

Это был какой-то гель, голубоватый, полупрозрачный, похожий на мою зубную пасту. На тюбике красовался улыбающийся мужчина с обнаженным торсом.

– Им пользуются профессиональные спортсмены, – сказала Рита, намазывая мне гелем плечо. – Вообще-то я занимаюсь не греко-римской борьбой, мы имеем право использовать подножки. Заглянула бы ты к нам на днях. По-моему, тебе будет интересно.

Он был холодный. Я немного напряглась, когда Рита расстегнула мне рубашку, и потом, когда она ко мне прикоснулась, когда ее рука ласково прошлась по моей коже и сжала плечо. Но теперь все было хорошо. Чем дольше она меня массировала, тем больше я расслаблялась. Я рассказала ей о том, что произошло утром.

– Я так несчастна от одной мысли о том, что он рано или поздно сделает меня несчастной.

– И сделает, можешь мне поверить. Нет больших лицемеров, чем мужчины-полицейские.

– Нет, я бы не сказала, что Натан – лицемер. Впрочем, результат тот же…

Рита думала, что совершила ту же ошибку. Дженнифер Бреннен была слишком хороша для нее. Она была слишком красива, и к тому же бисексуалки никогда не отличались верностью.

– Я так и не смогла заставить ее забыть о мужском члене, – вздохнула Рита, – знала, что так оно и будет, с самого первого дня, представь себе. С этим ничего нельзя было поделать. Пропащее дело! Таким если что втемяшится в голову… Загадка природы, сколько ни бьюсь, не могу разгадать. Может, ты мне объяснишь, а?

На башенных часах университета пробило пять, и тени на лужайке начали удлиняться, когда я вновь вернулась в этот мир. Рита оказалась такой болтушкой! Я получила право на второй сеанс массажа, жаловаться было не на что – с рукой стало полегче. Да и мне самой полегчало. Рита была мне симпатична. Мы договорились встретиться вечером и пойти в кино, но сначала зайти за Дереком.

Правда, неожиданно – Рита и Дженнифер Бреннен? Если вдуматься, та еще штучка была эта девица. Отец действительно должен был рвать на себе волосы и кусать локти из-за нее. Когда дочь начинает ненавидеть отца – плохо дело, это я вам говорю.

Я заметила Фрэнка, выходившего из здания после занятий в окружении студентов. Он не стал ко мне подходить. Я следила за ним, раздавая листовки, и думала о том, что он неплохо устроился в этой жизни. Тут из здания вышел Мишель, тот самый альбинос.

Я избавилась от придурка, который жаловался, что его щипали за задницу в коридорах около гимнастического зала, и подначивал меня, чтобы я вмешалась. Наплевав на его насмешки, я удалилась, боясь потерять из виду альбиноса, – это было бы уж слишком, учитывая мою физическую подготовку и то, что сейчас объект слежки был для меня все равно что белый платочек, которым размахивают во мраке.

Он вошел в большой зал, где собравшиеся в группки люди о чем-то беседовали. Они всегда здесь собирались, чтобы обсудить дальнейшие действия. Как вернуть улицы народу, остановить поезда с ядерными отходами, расширить тротуары, отменить войны, убедить девушек не брить подмышки, как давать отпор полиции, бойкотировать торговые марки, пользоваться презервативами, обожать Папу Римского и бог весть что еще. Разброс тем был широк. Многие разглагольствовали, поставив ногу на стул. Молодежь рвалась в бой. Иногда я приходила сюда послушать их, а сейчас зашла в качестве полицейского по контактам с геями и лесбиянками, что служило мне пропуском и позволяло держать ушки на макушке, чтобы кое-что разузнать. Например, что к Дженнифер Бреннен здесь относились на удивление хорошо. Что война, которую она вела против своего отца, сделала из нее для многих икону, так что во время следующей демонстрации ее портрет понесут как знамя, а за ее смерть будут мстить.

Предстоящая демонстрация… Похоже, они не шутили. И полицейские со своей стороны начали обсуждать ее всерьез. Они готовились к худшему. И были правы, потому что с каждым разом дело принимало все более серьезный оборот. Здесь нельзя было допускать ошибок.

А подготовка шла весьма решительно. Разгорались яростные споры. Мой альбинос внимательно слушал тех и этих, одновременно поглядывая на девчонок; рот у него был приоткрыт, и вообще выглядел он немного придурковатым, тут я должна была согласиться с Ритой.

Я дождалась, пока он покинет зал. Вышла следом и ловким ударом с размаху (спасибо Рите, мое плечо теперь было как новенькое!) отправила парня в заросли лавра. Оглядевшись по сторонам, я убедилась, что свидетелей поблизости нет, и сама нырнула в кусты.

Парень еще лежал на спине, на черной земле, и таращил красные глаза. «Он жутко возбудим, – говорила мне Рита. – Проходу мне не давал, я его убить была готова».

Когда я протянула ему руку, он отпрянул.

– Со мною Бог, – проблеял он, скорчив рожу.

– Что?

– Со мною Бог, – повторил он.

Я дала ему пощечину, потом помогла встать. К подобной тактике я прибегаю в тех случаях, когда не знаю толком, как себя вести.

– Мишель, милый, нам надо поговорить. Вот увидишь, все будет хорошо, – сказала я.

На шее у него болтались четки (пятнадцать десятков молитв «Богородица», и каждому десятку предшествует «Отче наш»). Половина лица у него стала ярко-алой. Он уставился на меня так, будто я была сам дьявол во плоти.

– Я всего лишь жена твоего преподавателя, – успокаивала я его. – По виду не скажешь, да. Ну, что ты об этом думаешь?

Теперь он корчил рожи, уставившись на мой значок, где был указан мой род деятельности: защитница геев, лесбиянок и прочих.

– Успокойся, Мишель. Написанному не всегда надо верить, как Евангелию. Это прикрытие. А ведь неплохо придумано, а, Мишель? Надо же, как тебя огорошило. Ну, посмотри на меня, неужто я действительно похожа на дуру, готовую мчаться на помощь всем этим больным, нет, ну скажи честно? Ты меня плохо знаешь. Я тоже их на дух не переношу. Это прикрытие. Тебе известно, что такое прикрытие?

«Ой-ой-ой! – подумала я. – Ну совершеннейший идиот!» Рита мне много чего про него порассказала, но я тогда решила, что она преувеличивает. Нет, полнейший кретин! Я начинала понимать, каково иметь дело с таким парнем, если он тебя преследует. Бедная Рита. У него был действительно безумный взгляд. Еще один спятивший на религиозной почве. К несчастью, их все больше и больше, и это меня пугает, потому что я не хочу, чтобы меня кто-нибудь придушил во сне.

Я указала ему на скамейку в стороне, стоявшую у низкой стены, увитой плющом, гладкие листья которого блестели, будто натертый паркет. Я села рядом с ним. От него пахло стиральным порошком.

– У тебя нет чего-нибудь пожевать? Умираю с голоду. Ну, не знаю, хоть батончик мюсли или еще что, не важно.

В животе у меня был только все тот же сэндвич. Я ощущала слабость. Он спросил, чего я от него хочу. Я влепила ему вторую пощечину. Глазами я искала какой-нибудь автомат с едой, но вокруг была совершеннейшая пустыня. Я жалела, что мы не рядом с кафетерием, вот там был огромный автомат, а в нем и салаты, и пирожки, и тарталетки, и шоколадные батончики с любой начинкой.

– Почему вы меня бьете? – спросил он срывающимся голосом.

Не оборачиваясь к нему, уставившись вдаль, я ответила: потому.

– Не имеете права! – завизжал он.

– Знаю, что не имею права. Но все равно буду.

Когда я делала аборт, я напоролась на таких, как он. Они устроили в больнице такой переполох! Приковывали себя к операционным столам, ублюдки. Врывались в палаты и поливали нас грязью, а надо сказать, что момент был выбран крайне неподходящий. Орали у нас под окнами. Угрожали смертью врачам. Сулили нам всем гореть в аду. Я сохранила о них самые скверные воспоминания. Они размахивали плакатами с изображениями эмбрионов. Те, кто приковал себя к операционным столам, распевали псалмы, пока медперсонал искал пассатижи.

– Ладно, – сказала я, поднимаясь со скамейки, – пошли, поговорим по дороге, если не возражаешь. Вставай.

Оказалось, что однажды он принял решение спасти Дженнифер Бреннен. В этом состояла его миссия. Бедная, бедная девушка! Когда он понял, с чем столкнулся, он бросился в бой. Он возложил на себя миссию спасти ее!

– А не хотел ли ты и сам ею попользоваться?

– Как? Что? Да что вы такое говорите!

Мы добрались до кафетерия, притягивавшего студентов, как источник, вокруг которого в жару собираются животные. Студенты отдыхали, скинув рюкзаки на травку. Расходиться они не собирались. Загорали. Прилипали к мобильникам, отправляли сообщения. Заигрывали друг с другом. Пили содовую, а скупердяи наполняли стаканчики водой из фонтана. День уже клонился к вечеру. Я порылась в карманах в поисках денег.

– Дай мне мелочи, – попросила я альбиноса.

Он был явно озадачен.

– Черт возьми, – простонала я. – Дай же мне мелочи, прояви милосердие.

Натан

Я убежден, что клоны уже среди нас.

Я верю, что техника уже давно достигла должных высот.

Вольф, с которым я говорил на эту тему, был близок к тому, чтобы разделить мое мнение. Так как Вольф отсутствовал уже несколько дней, я сопровождал Крис, когда она сдавала кровь на анализ (она вбила себе в голову, что ей необходимо проверить иммунитет).

Дожидаясь ее (она еще принимала душ), я открыл какой-то научный журнал, в котором надо было читать между строк, чем я и занялся.

– Крис, я полностью отдаю отчет, что в нашем мире далеко не все в порядке, – говорил я, пока мы неслись под завывание сирены к лаборатории (когда-то мы с ней сдавали туда же анализы, которые требуются для заключения брака). – Я и не утверждал, что ваша борьба беспочвенна. Не думай так, не кати на меня бочку, пожалуйста. И еще одно… надеюсь, вы пользуетесь презервативами, да? Правда? Крис? Посмотри на меня. Надеюсь, вы пользуетесь презервативами? Из лаборатории она вышла бледная, и я угостил ее сытным завтраком.

– Послушай, эти анализы ничего не дают. Я тебя не понимаю. Ты ешь биологически чистые продукты, но трахаешься без презервативов с первым встречным. Ты просто спятила, честное слово! Увязла в противоречиях! Ты хоть соображаешь, что ты делаешь? Ведь сейчас столько всяких болезней, и они распространяются стремительно, выкашивают целые континенты! Кстати, а ты себя хорошо чувствуешь? Да, согласен, на вид он вполне здоров. К счастью, он действительно выглядит здоровым… Ну и что с того?

Потом я сопровождал ее в церковь, где пестрая толпа и трое забастовщиков, объявивших голодовку, ожидали невесть чего и жгли свечи.

– А не могу ли я пригласить тебя на ужин? Почему бы мне не пригласить тебя на ужин? Что нам мешает, скажи? Мы не обязаны ему обо всем докладывать. С какой стати? Разве ты не вольна делать что хочешь?

Позже, днем, я совершил нелепый поступок. Самое ужасное, что я получил от него огромное удовольствие.

Из-за Крис настроение у меня было неважнецкое. Мэри-Джо позвонила из кампуса. Я подумал, что если явлюсь на работу один и без конкретного дела, то Фрэнсис Фенвик тотчас же найдет мне задание и похоронит под тоннами бумаг. И тогда я решил покататься по городу. И катался себе, пока не очутился на парковке напротив офиса Пола Бреннена. Неплохое окончание дня. Люди что-то покупали, пялились на витрины, тащили сумки, сновали туда-сюда, такси ожидали их у роскошных магазинов. Люди пользовались моментом, когда не грозит никакая катастрофа, вроде того, что творилось недавно, когда то и дело прекращалось движение метро, или в течение месяца не убирали мусор, или когда все чуть не взорвалось из-за Китая. Они пользовались этим моментом, чтобы купить то, что не могли в часы опасности, а заодно покупали и про запас. Да, неплохой конец дня. Я иногда ставил машину перед этим шедевром архитектуры, где на тридцать седьмом этаже находился кабинет Пола Бреннена с террасой. Я приезжал сюда помечтать… Я хотел, чтобы он чувствовал: дело не закрыто, этот чертов полицейский по-прежнему появляется в его зеркале заднего вида. Это был мой тайный сад, и я сворачивал себе шею, чтобы войти в него.

Этот нелепый поступок я не обдумывал заранее. К счастью. Я сидел и размышлял над тем, с какими сложностями для меня теперь связано простое дело: пригласить на ужин собственную жену. Мне было немного горько и досадно. И вдруг я увидел, как Пол Бреннен в окружении телохранителей проплыл через вращающиеся двери и нырнул в чрево своего лимузина.

Я нажал на газ и влился в поток машин как раз перед ним.

Почему впереди, а не позади? Не знаю. Понятия не имею! Я и сам удивился… Когда человек прокручивает в мозгу цепь событий, он порой не может отделаться от мысли, что мы являемся игрушками каких-то высших сил и нам остается только догадываться об их существовании и трепетать перед ними, не имея ни малейшего шанса их постичь.

Когда машина Пола Бреннена стала сворачивать направо, я опередил ее, замигал и резко повернул в первую попавшуюся улицу, как бы увлекая Пола Бреннена за собой, таща сто на буксире, будто нас связала невидимая нить, от которой ему не избавиться и которую нельзя разорвать. Вот так. Такова жизнь. И нам никогда не разгадать ее тайну.

Это была прямая и очень длинная улица, выходившая к реке, там было множество магазинов, тьма-тьмущая туристов, попрошаек, воров-карманников и ошалелых пентюхов из пригородов. Одна из полос была закрыта из-за дорожных работ. Мы продвигались вперед с большим трудом, будто оказались в середине процессии. Я вновь вспомнил Крис, которая сделала из нашего предстоящего ужина целую историю и в конце концов согласилась всего лишь быстренько перекусить, так, «на скорую руку», стоя, на кухне и при условии, что я сам все куплю. Это меня удручало. И вот теперь я размышлял, что же мне принести: бутылку вина или негазированной воды. И уж конечно, никаких цветов, потому что, как оказалось, ужин со мной с глазу на глаз и так се возбуждает. Или я ошибаюсь?

– Что? Что ты сделал? Ты, бросил свою машину посреди улицы?

В кастрюльке варился экологически чистый рис. В духовке поджаривался экологически чистый цыпленок. Присутствие Вольфа ощущалось на этой кухне во всем до мельчайшей частицы, на холодильнике стояла его фотография. Он улыбался, обнимая Крис за талию посреди свежеубранного кукурузного поля, на фоне розоватого света зари.

– Да, я вышел из машины, подошел к его лимузину и сказал, что у меня поломка.

– Хотела бы я видеть выражение его лица!

– Но вообще-то это было чистое ребячество! Ты не находишь?

– Конечно. Но смешно.

– Они были зажаты с обеих сторон. Я их спросил: «Ну, что я могу поделать?» Пол Бреннен опустил стекло со своей стороны, и я его спросил: «Как мне быть, по-вашему?»

– Он тебя узнал?

– Узнал, еще как узнал! «Ничего не трогайте! – сказал я им. – Я сейчас попробую вызвать аварийку». Запер машину на ключ и ушел. Все-таки мне немножко стыдно, я уже говорил. Вольф не учинил бы ничего подобного.

– Если ты не против, я бы не хотела говорить о нем в его отсутствие.

– А почему бы нам не поговорить о нем? Я же не сказал ничего дурного.

– Я считаю, что не очень хорошо говорить о нем, когда его тут нет.

– А если мне хочется поговорить с тобой о нем? Выходит, нельзя, да?

Она не сочла нужным мне ответить. Пока она накрывала на стол, я вытащил цыпленка из духовки. Слышалось попискивание факсов, стрекот пишущих машинок на этаже, сверху звонили телефоны. Тут она ни с того ни с сего заявила:

– Натан, мы с тобой пытались… мы старались на протяжении долгих месяцев, и это ничего не дало… Прекрати, наконец.

– Извини, но ничего мы не старались. Мы жили под одной крышей, но врозь. Это и была большая глупость. Это мешало нам верно оценить ситуацию. Позволь мне сказать, это была колоссальная глупость.

– Послушай, я не знаю… я ничего не знаю…

– Ну вот, я тебе говорю, что так оно и есть.

– Ты хочешь пригласить меня на ужин? Давай, пригласи, пойдем куда-нибудь. Я не против. Но я не хочу больше об этом говорить. Не хочу больше говорить о прошлом. Идет? Мы с тобой достаточно настрадались, и ты и я. Давай не будем начинать все заново.

Я не смог остаться непроницаемым. Я приготовил густой соус к рису, чья белизна казалась мне жестокой. В это время Жозе попыталась сунуться на кухню, они с Крис обменивались какими-то документами, о содержании которых я не хотел ничего знать. Я вспомнил, как валялся пьяный в гостиной. Мы тогда жили в маленьком домике, километрах в тридцати от города (это было до того, как мы переехали и поселились этажом выше Марка). Я был мертвецки пьян, не мог даже мизинцем пошевелить. Я слышал, как ревел мотор нашей машины, никак не желавшей заводиться. Была зима, снегу насыпало сантиметров под пятьдесят. Но я не смог бы пошевелиться, даже если бы дом загорелся.

Крис, по крайней мере, не впустила в квартиру эту чертову Жозе, за что я был ей очень признателен. У меня возникло ощущение, будто это еще что-то значит, будто сохраняется какая-то надежда. Ее можно было разглядеть в лупу или с помощью возбуждающих таблеток.

За ужином я пытался подпоить Крис, но она держалась, экологически чистое вино на нее не действовало, и я, как дурак, с презрительной гримасой выпил всего два бокала. Я хотел было притушить свет, который казался мне слишком ярким, но она и слышать об этом не желала.

– Я не знаю, на каком я свете, – заявил я.

– А ты этого никогда не знал.

– Вольф намного лучше меня. Во всех отношениях.

Она не стала возражать, молча поднялась и включила телевизор, потому что настало время новостей. Я решил пока вымыть посуду. Чертовы новости! А Крис упивалась ими, словно пересекла пустыню и умирала от жажды! Телевизор… этот грязный, неиссякаемый источник огня и крови, страданий и несправедливости, похабщины, подлости, глупости, лжи, двуличия! И как ей хватает душевного здоровья! Кстати, в нашей жизни был момент, когда я вполне мог пойти по ее пути. Я думал об этом. Когда она проводила дома свои собрания, а я закрывался на кухне и писал рассказ, возился, как поросенок в корыте, я задумывался, не войти ли в их круг и приступить тотчас же к защите животных, занесенных в Красную книгу, или к беспощадной борьбе за гражданские права? Но вместо этого я сам себя топил. Предпочитал испытывать на себе ее презрение. Я хотел, чтобы она сама пришла ко мне, а не я к ней. Хотел увлечь ее в мой сумрачный мир, чтобы она заметила, как я красив. Чтобы она вернулась ко мне просто так, чтобы мне не пришлось для этого рядиться в супермена. И тут я дал маху. Моя затея провалилась самым жалким образом.

Но я, по крайней мере, никого не обманывал. Я не заявлял, что готов принести весь мир в жертву ради прекрасных глаз одной женщины. Слабое оправдание.

Я думал, что место женщины дома. Я думал, что Крис просто счастлива сидеть и ждать моего возвращения. Ведь она бросалась мне на шею, когда я приходил домой! Так что же я должен был думать? О чем я должен был догадываться? Я с утра до вечера имел дело с отбросами рода человеческого и возвращался в озаренный солнцем дом с тяжеленной, как арбуз, головой. Я был молод, я ничего еще не знал, выпивал перед сном стаканчик-другой, и вот однажды все светильники, озарявшие мой дом, разом погасли. Я совершенно не понял, что со мной произошло. Осознал только позднее. Так вот, сейчас я не мою посуду в чудесной квартирке Крис. Я стою посреди развалин, и пыль оседает мне на плечи…

Я облил себе ботинки, задумчиво споласкивая тарелку. Подобные мелочи могут порой вызвать приступ печали, даже глубокой скорби, если за собой не следить.

– В этом доме есть салфетки? – спросил я со вздохом как раз в ту минуту, когда Крис открыла дверь двум парням, желавшим воспользоваться ее принтером.

Пробыли они у нее недолго, но очень интересовались, нет ли каких вестей от Вольфа. Как поживает Вольф? А когда Вольф вернется? Какой замечательный парень этот Вольф! Какой ум! Настоящий мужик! С ним стоит водить знакомство! Рядом с ним так и тянет в бой! Спросили и меня, знаком ли я с ним.

Крис закрыла дверь за этими двумя шутами гороховыми. Я продолжал вытирать бокалы, пить уже было нечего.

– Что-то ты молчишь.

– А что бы ты хотела от меня услышать?

– Я очень сожалею…

– С чего бы тебе о чем-то сожалеть? С какой стати? Скажи мне, в чем дело!

Я терпеть не мог лимонный пирог, но купил именно лимонный пирог, потому что Крис его обожала. Обожала? Да она бы слопала у меня его прямо изо рта! Как оказалось, у нее еще оставался сидр… а почему не лимонад? На ней были все те же черные кружевные трусики, которые так призывно светились из-под мини-юбки. Я был готов удовольствоваться даже стаканом малопригодной для питья воды из-под крана. Речь-то шла о том, необходимо ли, обязательно ли, неизбежно ли, если теряешь сердце женщины, ставить крест на всем остальном. Спорный вопрос.

– A я думала, что ты лимонный пирог терпеть не можешь.

– Теперь могу.

Мы устроились на диване, поджав под себя ноги. Классная обстановка! Я спросил, не страдает ли она от комаров. Но нет, она не жаловалась.

– Итак, все хорошо, – сказал я.

– Да, я действительно довольна этой квартирой.

– Значит, все очень хорошо.

– Да, я и в самом деле довольна.

– Но ведь вы все-таки иногда ссоритесь, правда? Он сам мне сказал…

– Вот как! И что же он тебе сказал, нельзя ли поточнее?

– Что ты не в духе, что с тобой это бывает.

– Тебя это касается?

– Нет, не касается, но я все же дам тебе один совет.

– Не надо мне твоих советов.

– Прекрасно. Как хочешь. Но потом не приходи плакать мне в жилетку.

Я взглянул на часы. Было всего-навсего десять вечера.

– Ох, как поздно! – сказал я и встал, пытаясь изобразить улыбку.

– Сядь, – протянула она, – сядь. Что за совет?

Я вновь опустился на диван и позволил себе смотреть на нее так пристально, что она начала нервничать.

– Совет? Не смейся надо мной. Тебе не нужны никакие советы.

– А если это не так?

Я ей не ответил. Встал и отправился в кухню на вылазку. И нашел остаток малинового ликера. Так как Крис не отступала, я объяснил ей, что мне нечего посоветовать молодоженам. Пусть сами выкручиваются. А мой совет заключается в том, что надо сохранять коробки. Она сделала вид, что не понимает. – Коробки надо беречь, – повторил я. – Что укладывают в коробки? Для чего вообще нужны коробки? А?

Какое-то время я сохранял присутствие духа благодаря этому малиновому ликеру, который Крис приберегала, как она мне сказала, исключительно для фруктовых салатов. – Знаю, знаю, – сказал я. – Ну что ты мне рассказываешь, как будто не я научил тебя этой маленькой хитрости.

Она стала цепляться к каждому слову и спорить не переставая. Когда я уселся на стул, она встала передо мной, скрестив руки на груди и чуть расставив ноги, так что мини-юбка натянулась, как резиновая. В таком виде Крис выглядела сексапильной до неприличия; глаза ее горели, взгляд их был безжалостен, ноздри трепетали, и все в ней было нацелено на ссору. В итоге я решил вернуться на диван.

Опять заявилась Жозе, на этот раз с огромным косяком в руке, дымившимся как факел. Она плюхнулась рядом со мной.

– Ну, как у тебя продвигается с Дженнифер Бреннен? На каком ты этапе?

– Дело идет.

– А что ты пьешь? Дай-ка попробовать. Фу, какая гадость! Ужасно сладко! Фу! А из чего это сделано? Из малины? Фу, ну и дрянь! Малина, говоришь? Тьфу!

Чудно, но она была как наэлектризованная. Я сказал, что не стоит волноваться, что расследование не стоит на месте и продвигается вполне неплохо. Так что пусть не беспокоится. Я ее действительно успокоил. И, воспользовавшись случаем, взял у нее на пятьдесят евро зелья.

– Но все же, – спросила она, снова спустившись к нам с весами, – как долго еще этот негодяй будет разгуливать на свободе? Сколько можно, черт возьми?

– Представь себе, тиски сжимаются. Но больше я тебе ничего не могу сказать.

– Я тебе уже говорила, что участвовала во всех кампаниях против фирмы «Найк». Кстати, я попала в кадр в фильме Майкла Мура.[28] Вот так. И до Бреннена я доберусь, гореть ему на костре!

После ухода Жозе Крис осталась сидеть на диване рядом со мной, подогнув под себя ноги, прижимая к животу маленькую подушечку и глядя куда-то вдаль. Я погладил ее по голове. Мы вновь стали друзьями – не без вмешательства Святого Духа.

– Посмотрим, что будет, – сказал я с легким вздохом. – Постарайся все же пользоваться презервативами, что еще я тебе могу сказать. Ну, сделай мне такое одолжение. Не надо больше рисковать. Остановись! Постарайся, чтобы они всегда были у тебя под рукой. Постарайся о них не забывать. А если он вздумает возражать, я сам с ним поговорю. Мне это не трудно.

– Ох, ну, пожалуйста, смени тему. Ладно?

– Не имеет значения, что подумает этот парень! Да он же заставляет тебя плясать на краю пропасти! Вот, например, он тащит тебя на эту демонстрацию! Тоже мне, умник выискался! На эту проклятую демонстрацию!

– Во-первых, никто меня туда не тащит. Я иду сама, по своей воле. Он меня никуда не тащит, если хочешь знать. А тебе я очень признательна, да, спасибо за то, что ты думаешь, будто я не способна иметь собственных убеждений и их отстаивать. Спасибо, Натан. Спасибо за комплимент.

– Ну, давай, прикидывайся дурой! Давай, покажи, какая ты идиотка! Можешь меня не стесняться. Продолжай в том же духе!

– Я что, не права?

– Послушай меня… Черт! Ты что. слепая? Неужели вы не видите, что ветер задул в другую сторону? Раньше вы им наносили удары, но сегодня? Что происходит сегодня, ты не понимаешь? Они же вас поимели! Да еще как поимели, должен я тебе сказать! И свалили на вас ответственность за все беды этого мира! Ловко придумано, ничего не скажешь! Сама сообрази, Крис, они все переложили на вас, всю вину, а вы получили по полной, вы не ожидали такого! Может, это неправда? Скажешь, неправда? Кто сегодня выступает против прогресса, против роста благосостояния, против величия Запада? Кто? Кто у нас сейчас ходит в мракобесах, во врагах нации, в могильщиках нашего экономического успеха? А? Ты не слышишь, как они над вами насмехаются? Они же все снова взяли в свои руки, вот я о чем! Ты мне говоришь, правда на вашей стороне? Но ваша правда ничто перед их ложью. Надеюсь, ты сама это понимаешь. Ответь же, успокой меня, Крис. Стоит вам раскрыть рот, они запихивают ваши слова вам же в глотку! Они выбивают у вас почву из-под ног! Это превращается в игру. Ведь это так легко – провести идеалиста! И не важно, что они тянут резину. Они просто ждут удобного случая, чтобы вас окончательно раздавить, и вы вскоре предоставите им такой случай. Что это такое? Черт возьми, что это такое? Склонность к самопожертвованию?

– Увы, к сожалению, я не могу тебе все это объяснить за пять минут. Потому что тебя это никогда не интересовало. Потому что ты никогда не хотел разделить со мной мои интересы. Ну вот, и теперь мы с тобой говорим на разных языках, сам видишь.

Тут позвонил Марк, чтобы сообщить, где проходит очередная вечеринка. Я слышал в трубке голос Паулы и взрывы смеха. Я посмотрел на Крис и сказал Марку, что сейчас приеду.

– Желаю хорошо повеселиться, – сказала она мне.

– Непременно, – ответил я.

На протяжении нескольких месяцев после того случая, что, вероятно, и разрушил наш брак, мы с Крис извергали языки пламени, а потом вдруг страсти улеглись, и мы застыли, как статуи, и – от себя-то что скрывать – все идет к тому, что скоро превратимся в две горстки праха. Будем рассуждать здраво. Даже если мне казалось, что есть еще некоторые вещи, которые волнуют нас обоих, то их, надо признать, оставалось ничтожно мало. И я, конечно, был в данной области более чувствителен, чем она. Иногда я замечал, что она заглатывает мою приманку, поплавок погружается в воду, леска натягивается, и между нами возникает контакт, очень интенсивный и очень кратковременный. Потом я даже думал, не пригрезилось ли это мне… Да, сохранялись еще какие-то нити, каким-то чудом, и можно было бы подумать, что если соединить их вместе, то… Да, возможно… Но я не особенно в это верил. Секс – разве что, но не более того. В остальном мы с ней теперь говорили на разных языках. Кстати, не я это придумал…

Я переживал очень странный период в жизни, можете мне поверить. Не говоря о Мэри-Джо и Пауле, создававших массу проблем. Не говоря о литературных неудачах, которые, замечу, я стремился преодолеть, работая над черновиками, как советовал Фрэнк… В общем, я переживал период, когда в моей жизни нарушилось равновесие, прежде всего – на работе.

Обстановка там была – хуже некуда. Мои отношения с Фрэнсисом Фенвиком резко испортились после той безобидной шутки, которую я сыграл с Полом Бренненом. Атмосфера вокруг меня создалась просто адская. Запахло отставкой – один раз я сам подал рапорт, а в другой раз мой начальник этого потребовал; он мне угрожал всевозможными санкциями, а я в ответ едва не сказал ему, что заложу его дочь, если он станет меня доставать. Да, атмосфера была просто жуткая, можете себе представить. Только этого мне и не хватало. Да плюс вот еще что, совсем выше крыши: поступила жалоба от Пола Бреннена, обвинявшего меня в том, что я его преследую. Преследую! Конечно, эта жалоба среди прочего немедленно обрушилась бы на мою бедную голову, если бы я продолжил в том же духе. Нет, вы слышали, я его преследую!

От меня шарахались, как от человека, ступившего в дерьмо. Сослуживцы меня избегали. Можно подумать, что немилость ко мне начальства была заразна. Мэри-Джо считала, что я преувеличиваю, но каково бы ей пришлось на моем месте. Как только я приходил, разговоры прекращались, все отводили глаза в сторону, поворачивались ко мне спиной. Приятельствовать со мной было теперь не ко времени. К тому же и жена моя была политической активисткой.

Многие задавались вопросом, не потому ли я так взъелся на Пола Бреннена, не был ли я немного заражен идеями жены. А может, я красный, вроде тех, с которыми имели дело их отцы. Нечто в этом духе. Разрушитель общества. Но кому бы пришло в голову разрушать общество, от которого и так остались одни руины?

Притом другие – Крис и ее приятели – тоже мне не доверяли, получалось просто гениально. Где бы я ни оказывался, я всюду находил поддержку. Чувствовалось, что меня любят.

Я посылал Мэри-Джо побольше разузнать о готовящейся демонстрации. Я смотрел, как она удаляется в своих синих саржевых брюках, лоснившихся на заднице, и слегка морщился. Я уже об этом говорил. Я уже рассказывал о том самом пикнике, когда обнаружил, что у нее толстые ляжки. Ну, так вот, не только ляжки, и это факт. Ну разумеется, в этом не было ничего страшного, но и ничего особо хорошего тоже. Неужто меня ждали новые испытания?

Будто мне без этого мало было! Будто моя жизнь и так не была достаточно сложной. С неясными перспективами. И я стал еще чаще заниматься с Мэри-Джо любовью, словно хотел заклясть судьбу и избежать участи, которая могла бы повредить нашим отношениям. Я овладевал ею, по крайней мере, раз в день, не важно, была она в штатском или в форме (мне больше нравилось в форме: я оставлял на ней только рубашку и галстук, иногда каскетку). Она понять не могла, в чем дело, думала, что тут сказывалась жара, но в действительности я ввязался в борьбу, доводившую меня до бешенства. И не собирался проигрывать.

Мы занимались любовью у Пата и Анни Ублански, они приготовили нам барбекю в саду и ждали нас, чтобы всем вместе сесть за стол, а мы с Мэри-Джо – которая пыталась меня отговорить – в это время лихорадочно трахались в их крошечном сиреневом туалете, изукрашенном, словно кукольный домик.

Мы занимались любовью у Риты, новой приятельницы Мэри-Джо, предоставлявшей в наше распоряжение свою квартиру. И в задней комнате парикмахерской Дерека, где готовились снадобья и сушились полотенца (что было очень кстати). На улочках по вечерам, со скоростью молнии. В комиссариате. В моей или в ее машине. У нее дома. В лифтах, на лестницах. Словно я боялся, что она вот-вот исчезнет.

А с другой стороны, имелась Паула с жалобами на то, что она ничего от меня не получает. Она горько сетовала. Иногда мастурбировала по ночам, думая, что я сплю, а я чувствовал, как ездит простыня, слышал, как она постанывает и сплевывает в руку.

По утрам она прижималась ко мне всем телом и что-то мурлыкала, а я смотрел, как на потолок слой за слоем ложились краски зари, вплоть до желтого, словно лепестки лютика. Она готовила завтрак в те дни, когда я не ходил в гимнастический зал, а делал зарядку дома. У нее тогда бывало прекрасное настроение, а у меня возникало приятное ощущение, что в доме есть женщина, кто-то, с кем можно перекинуться парой слов, прежде чем на тебя обрушится хаос дня.

– Ты ни черта не понимаешь, – твердил мне Марк. – Честное слово, ты меня просто поражаешь! Ведь никого лучше тебе не найти!

– Правда? Ты так думаешь? Но ведь, понимаешь, это как-никак ответственность.

Чтобы покончить с этим разговором, я принялся стричь газон, а он взялся подравнивать изгородь.

– Но как это тебе удалось ни разу ее не трахнуть и при этом заставить ползать у своих ног? Я был бы рад, если бы ты мне это объяснил. А заодно расскажи, почему ты предпочитаешь трахаться с другой.

– Марк, ну какой ты странный! Это невозможно объяснить. Смешно, ей-богу! Я же тебя не спрашиваю, как ты можешь трахаться с Евой.

– Ну, это как раз просто. Она делает мне подарки. И не забывай, я работаю на нее.

– Согласен, но разве ты думаешь жениться на ней, завести детей? Видишь ли, трахаться – это одно, а жениться – совсем другое. И не слушай, что болтают… Старина, женитьба – это целое дело, я знаю, что говорю!

По вечерам, когда Ева приглашала нас поужинать в городе, мы представляли собой две весьма странные пары, каждый чудно выглядел рядом с другим. Иногда, когда мы шли по тротуарам, расталкивая попрошаек и пьянчуг, обходя жалкие останки телефонных будок, не глядя на драки, морщась от воя сирен пожарных машин и «скорой помощи», я задавался вопросом, где же кроется ошибка.

– Так оно и есть, каждый живет сам для себя, – доверительно сообщила мне однажды Ева, в то время как наши спутники о чем-то спорили в баре. – Настали новые времена, мой дорогой.

– И тебе это не мешает жить? Тебя это вполне устраивает? Тебе всего хватает, да? Ева, тебе крупно повезло.

В этом заведении скорее можно было раздобыть кокаин и шампанское, чем какую-нибудь еду. Размышляя над моим замечанием, Ева проворно соорудила несколько дорожек, и мы быстренько словили кайф. Приободрившись, Ева перешла в наступление:

– Послушай, дорогой, что я тебе скажу. Я богата, у меня отменное здоровье, и мы прекрасно ладим с твоим братом. Так чего же мне может не хватать, как по-твоему?

Я оглянулся и вздрогнул, увидев, какие люди толкутся вокруг нас. Мы устроились в стальных «коконах». Вход в заведение бдительно стерегли охранники, диски крутила девица в татуировках, которую все рвали друг у друга из рук на протяжении последних двух месяцев; несколько молодых актрис уже нажрались; молодые люди были в фирменном шмотье, все говорили друг другу гадости, все рвались войти в круг почитателей своих кумиров, не исключая возможности даже вскрыть себе вены при необходимости, туалеты были битком набиты, какая-то дама в вечернем платье пересекала зал на четвереньках; в нарядах преобладал черный цвет, лица у всех были тщательно накрашены, парни коротко пострижены, они качались в роскошных залах, платили за абонемент по пять тысяч евро, а девицы – еще больше за счет дополнительных услуг; и, несмотря на то что создавалось впечатление, будто ты живешь в каком-то сказочном мире, где будущее заведомо не предполагает никаких проблем, печальная действительность без устали стучалась в двери.

А печальная действительность состояла вот в чем:

– А надолго ли все это, Ева?

Я поднял бокал и подмигнул Пауле, посылавшей мне воздушный поцелуй издалека, поверх голов своих почитателей, которые, увидев меня, с тревогой задавались вопросом, не входит ли снова в моду стиль битников, – она сама мне об этом рассказывала.

Вновь сосредоточив свое внимание на Еве, я едва не выронил бокал. У нее на лице застыло странное выражение: она побледнела, сжала губы. Я подумал, что она, наверное, заметила в толпе кого-то из своих врагов, человека с таким же змеиным жалом, как у нее, или даму в точно таком же наряде (в таких же тряпках за бешеные деньги).

– Что надолго? – пробормотала она, опуская глаза.

– Ну, Ева, все это – твое отменное здоровье, твое богатство, твой роман с Марком, – протянул я, наблюдая за клоном Бритни Спирс, – девица мне улыбалась, но я не мог ее вспомнить. – Ева, ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать.

Ева была моим верным другом, и я не собирался рассказывать ей сказки. Одновременно я размышлял об этой девице, клоне Бритни Спирс, ломая голову, где же мы все-таки могли познакомиться.

Надо было как-то поддержать прервавшийся разговор, и я сказал:

– Ты, Ева, думаешь, что у тебя ни в чем нет недостатка, но ты ошибаешься. Не в твоей власти сохранить это навечно.

Пучок пестрых лент трепетал перед решеткой вентиляции, представляя собой приятное зрелище, я залюбовался этой сверхъестественной легкостью.

– Я говорю не о сегодняшнем дне, а о завтрашнем, о том, что будет, когда ты станешь старой и безобразной. Тогда мы с тобой подведем итоги. Посмотрим, достаточно ли мы были изворотливы.

Встретившись с остановившимся взглядом Евы, я спросил себя, понимает ли она, что я ей говорю, слышит ли она меня, или ее мысли блуждают где-то далеко.

– Потому что, видишь ли, Ева, недостаточно осознать, что времена изменились, и шутить насчет того, что теперь каждый живет сам для себя, потому что радоваться тут нечему. Возьмем для примера хотя бы тебя. Что будет через несколько лет, когда Марк тебя бросит ради своей ровесницы? Что у тебя останется?

Она могла ломать голову сколько угодно, я сам знал ответ. Этот вопрос я задавал себе тысячу раз с тех пор, как передо мной замаячил призрак сорокалетия, тем более после того, как Крис приняла решение положить конец нашей совместной жизни. Кстати, вот чья слепота меня тоже поражала! Но можно ли поднимать серьезные вопросы в таком неподходящем месте? Я сам улыбался при виде всеобщего легкомыслия и был при этом в прекрасном расположении духа.

– И не думай, что тебе удастся выпутаться при помощи одной из твоих пресловутых уловок, – продолжал я, обращаясь к Еве, которая качала головой с ошарашенным видом. – Не думай, что ты умнее всех! Не забудь, что мы с тобой уже пересекли определенный рубеж. Не будем пудрить друг другу мозги. Настало время посмотреть в лицо действительности. Скоро у нас останутся одни глаза, чтобы плакать, поверь мне. Ну и к чему это бегство от реальности? Скоро мы оглянемся и обнаружим, что на беговой дорожке мы совсем одни. Представляешь эту картину? Мы будем стоять там, задыхаясь от бега, обливаясь потом, с разрывающимися легкими, сердцем, готовым выскочить из груди, и не увидим вокруг ничего, кроме бесконечной пустыни. И какими же жалкими тряпками мы будем выглядеть!

Вдруг я заметил, что где-то наступил на жвачку. Я повозил подошвой по блестящей алюминиевой ножке стула, потом по ковру.

– Вон, посмотри на Марка, – продолжал я гнуть свою линию. – Сама беспечность. Я его обожаю, ты же знаешь. Не помню, к чему это я, но я его обожаю. Надеюсь, он вскоре примет решение устроить свою жизнь. Может быть, в один прекрасный день он появится в сопровождении детишек, которые будут цепляться за его штаны.

Вдруг Ева вскочила и бросилась в туалет. Я смотрел ей вслед и думал, что мои речи ее особо не заинтересовали. Она предпочитала политику страуса. Платить за сеансы ультрафиолета, чтобы всех обмануть. Нет, эти люди меня удивляли! Да, Ева и ей подобные повергали меня в изумление. Можно ли, отрицая наличие препятствия, устранить его? Разве это получится?

Сказать по правде, я и сам ничего в этом не понимал. Может, и получится, черт его знает… Тут ко мне подсела Паула.

– Ты не согласна, моя красавица? Человек обязательно должен вляпаться в историю, да или нет?

– О чем ты говоришь, Натан?

– Это необходимо, как руки и ноги, понимаешь? Это помогает нам сохранять равновесие, или я ошибаюсь?

Позднее мне позвонил Марк. Я удивился, что они уже вернулись домой.

– Да, мы недавно вернулись.

– Заметь, вы ничего не потеряли. Кроме того разве, что известная тебе особа теперь появляется в свете с банкиром-аргентинцем, вопреки всем ожиданиям, так что я тебе должен десять евро.

– Заткнись! Заткнись! Что ты с ней сделал?

– Марк, я тебя плохо слышу. Говори громче, старина. С кем я что сделал?

– А ты как думаешь, с кем? С Евой, болван! Чего ты ей наплел насчет меня, козел?

– Да ничего такого. Что за дела?

– Заткнись! Ты брякнул ей, что я собираюсь ее бросить. Что она станет старой и безобразной.

– Ах, это…

– Да, это самое! Ну, так теперь приходи утешать ее, немедленно. Она уже битый час ревет в постели, вот что. Приходи, утешай ее, сукин сын! Можно узнать, какая муха тебя укусила?

По утрам небо стремительно озарялось ярким светом. Одно и то же ослепительно, беспощадно синее небо простиралось над Лондоном, Берлином, Парижем и Мадридом, находившимися в одинаковых условиях. С самого утра температура доходила до двадцати шести градусов, а потом стрелой летела вверх, чтобы достичь в самые жаркие часы, когда города словно окутывало белое испепеляющее марево, сорока с лишним.

Я расположился на перекрестке под видом торговца мороженым. Мэри-Джо подметала тротуар. Мы связывались через невидимые микрофончики. На крышах сидели в засадах элитные снайперы, а в фургоне из прачечной расположился целый взвод спецназа, прибывший, чтобы оказать нам поддержку в случае, если ситуация выйдет из-под контроля.

Фургон был припаркован прямо у меня за спиной. С этими ребятами я встречался нечасто, они жили в казармах и слыли тупыми и грубыми скотами, к тому же психопатами. Но я уже какое-то время разговаривал с ними через приоткрытое зарешеченное окошко, к которому некоторые из них прильнули в поисках глотка свежего воздуха, и они показались мне вполне симпатичными.

Они задыхались там, внутри. Фургон стоял на самом солнцепеке. Я тайком передавал им стаканчики с фруктовым мороженым. Мы находились здесь, потому что в расположенном рядом банке произошла неприятная история. Клиентов и служащих взяли в заложники, а это означало, что нам предстоит торчать здесь невесть сколько, потому что нас попросили оставаться на местах.

И вот я беседовал с одним парнем, недавно произведенным в офицеры, который с жадностью поглощал персиковое мороженое. Пот лил с него ручьем, смачивая его редкие тонкие усики.

– Ты только послушай! – сказал я Мэри-Джо, которая подошла ко мне, лениво толкая перед собой мусорный ящик на колесиках и вытирая рукавом пот со лба. – Этот молодой офицер сообщил мне, что они получили предельно ясный приказ в связи с предстоящей демонстрацией. Расправа будет самой жестокой!

– Так точно, мадам, – подал голос из-за решетки парень, с удовольствием рассматривая очередную порцию мороженого. – Могу подтвердить. Мы их в фарш превратим!

– Ты слышала, Мэри-Джо?! В фарш! Так оно и будет.

– Так точно! Мы им покажем, чтоб неповадно было. Уж они получат сюрприз!

– Какой сюрприз? Надеюсь, неприятный? Я ведь тоже из полиции, разве нет?

Мы с ним, кажется, были на одной стороне. Мы подчинялись примерно одному и тому же начальству, оба давали присягу, сажали людей за решетку, у нас был одинаково сумасшедший график работы, нам платили одинаковые гроши, мы подвергали свои жизни опасности ради поддержания порядка, наши жены портили себе кровь, а потом в конце концов бросали нас ради лучшей жизни с личностями без стыда и совести, нас с ним запихивали в фургоны, чтобы мы там поджаривались живьем, или выгоняли на улицу переодетыми под панков, и что же в результате? Я не говорю о братстве, но должно же существовать чувство принадлежности к одному цеху! Разве нам нельзя хотя бы обмениваться информацией с коллегами?

Я позеленел от злости.

– А ты, Мэри-Джо, далеко ты продвинулась в своем расследовании? Черт возьми, я и из тебя тоже должен сведения вытягивать клещами?

Мы вернулись, чтобы переодеться. Я прыгал на одной ноге, с трудом натягивая брюки, потому что был еще слишком взвинчен. Восемь вечера. Мы провели четырнадцать часов на дежурстве перед банком, и за весь день у нас в желудке не было ничего, кроме фруктового мороженого. Захват заложников завершился жутким кровопролитием, и мы в очередной раз доказали, что бессильны, не способны помочь вдовам и сиротам – поверьте, сердце самого закоренелого полицейского в момент смягчается, когда затрагивается эта тема. Когда выносили тела погибших, толпа нас освистала.

Зажатые между двумя рядами металлических шкафчиков, при тусклом свете лампочки, дворничиха и продавец мороженого, обливавшиеся едким потом, падавшие с ног от усталости, пережевывали события дня.

– Ты уже столько времени мотаешься по кампусу, – сказал я, отыскивая в своем шкафчике расческу, – и что это тебе дало?

Мэри-Джо мазала подмышки розовым полупрозрачным карандашиком-дезодорантом. Это было что-то новенькое. После долгих часов, проведенных на солнцепеке, бедняжка спала с лица. Губы у нее были плотно сжаты. Волосы торчали во все стороны. Бретельки лифчика врезались в плечи, а резинка трусов прямо впивалась в кожу.

– Дело продвигается так, как ты планировала? – спросил я уже мягче.

Хоть я и был твердо уверен, что она зря старается и ее расследование ничего не даст, это не мешало мне ее жалеть; Рита говорила мне, что Мэри-Джо относится к этой работе очень серьезно.

– Я опросила уже человек двенадцать, – вздохнула она. – Продолжаю идти по его следам.

– Вот скотина! Он тебя доведет!

– О да! Кому ты это говоришь…

В довершение всех бед о розысках Мэри-Джо пронюхали. Вчера над ее рабочим столом кто-то повесил гирлянду из презервативов и открытый тюбик вазелина, который вытекал на бумаги; все это болталось на ленте с надписью «Офицер по связям с геями и лесбиянками», и теперь все хихикали у нее за спиной. Два парня из отдела нравов уже получили от нее за это по морде, а мне даже пришлось вмешаться и оттащить ее, когда она чуть не измутузила одного делегата от союза крайне правых «Доблесть и Честь», пользовавшегося большим влиянием в полиции. Да, Мэри-Джо – она такая. Болид, который остановить невозможно. Она скорее подвергнется самым унизительным испытаниям, чем свернет с дороги, которую выбрала. Она давала нам всем превосходный урок самоотверженности, я так думаю. Черт бы ее побрал.

У нее в шкафчике оказалось немного печенья с изюмом и орехами, она их щедро разделила со мной.

– Я буду работать до тех пор, пока не порвется нить. Пока она ведет меня от одного свидетеля к другому. Я знаю, что она приведет меня к цели. Когда я смотрю на физиономию Фрэнка, то понимаю: я на верном пути. И он знает, что я продвигаюсь вперед. Я подождал, пока она оденется и зашнурует ботинки. Кровь прилила к ее лицу.

– Ох, этот усатый идиот, – задумчиво процедил я. – Просто в себя прийти не могу!

Выходя из комиссариата, Мэри-Джо завела речь о том, что у нее дома осталось полно телячьего жаркого. Но я настоял на том, чтобы сначала заскочить к Вольфу. По дороге мы остановились, чтобы выпить по стаканчику. Я смотрел на Мэри-Джо, и мне вдруг захотелось погладить ее по щеке. Она улыбнулась. Жара, усталость, беспокойство, смерть невинных людей – от всего этого становишься до ужаса сентиментальным…

Пока Мэри-Джо помогала Крис таскать коробки с листовками и грузить их в багажник, я поделился с Вольфом своими тревогами.

– Сюрприз, Натан? И что же это за сюрприз?

– Не знаю. Ничего не знаю. Я так ничего и не смог из него вытянуть. Но мне это не нравится, совсем не нравится. А тебе?

– Конечно, мне тоже не нравится. Но это их проблемы, а не наши.

– Ага! Вот ты как на это смотришь. Это, значит, их проблемы! Прекрасно! Но во всяком случае я запрещаю Крис идти на эту демонстрацию. И я прослежу за этим, не волнуйся! И вот еще что: ты, я слышал, не пользуешься презервативами? Или мне приснилось? Ты мне сейчас скажешь, что это ее проблема? Я вижу, это тебя развеселило…

– Натан, ты мне нравишься, но ты меня уже достал. Честное слово.

– Вполне возможно. Мне без разницы! Но если с ней что-нибудь случится, я тебя пристрелю, как собаку! Я тебе об этом уже говорил, но хочу быть уверен, что ты хорошо запомнил. Как собаку, Вольф. Раздавлю, как вредное насекомое!

– Да что ты себе вообразил? Ты сомневаешься в моих чувствах к Крис?

– Послушай! Эта женщина очень много для меня значит. Когда я был на твоем месте, я не приглашал ее принять участие в уличных баталиях. Когда я был на твоем месте, я только и делал, что дрожал за нее.

– Не рассказывай мне всякую ерунду, пожалуйста. Я в курсе. Ты наверняка причинил ей куда больше зла, чем когда-либо причиню я. Натан, она мне все рассказала. Так что не трудись зря.

От его слов я едва не задохнулся.

Когда мы пришли, Фрэнк принимал ванну. Он сидел в пене по самые плечи и, закрыв глаза, с блаженной улыбкой слушал Чарли Паркера.

Мэри-Джо тряхнула его, чтобы он уступил ей место, – она, мол, умирает от усталости и должна немедленно принять теплую ванну, пока не хлопнулась в обморок. Затем мы направились на кухню, чтобы полюбоваться на знаменитое жаркое.

Там она спросила меня, видел ли я, какое безмятежное у Фрэнка выражение лица, как он спокоен и расслаблен. Я ответил, что он выглядит почти как юноша.

– Он такой уже несколько дней. И знаешь почему? Он утверждает, что, если я буду продолжать расследование, мы оба попадем прямо в ад. Представляешь?

Я разложил веером корнишоны вокруг ломтей телятины, и мне пришла в голову мысль приготовить майонез – если меня за это угостят пивом или стаканчиком вина.

– Он утверждает, что это последние спокойные дни в его жизни. Прикинь? Он хочет пожить напоследок. Решил насладиться жизнью. Понимаешь, что это значит?

– Нет, Мэри-Джо. Извини, понятия не имею.

– Это значит, уже горячо.

– Говори яснее.

– Это значит, Натан, что я близка к цели. И он боится того, что я обнаружу. Вот что это значит.

Мне знакомо возбуждение, которое испытывает полицейский, напав на верный след. Нет, вам этого не понять. Мэри-Джо не держалась на ногах, но глаза ее горели, ее большие зеленые глаза блестели волшебным блеском. Вот что отличает нас от простых смертных. Эти несколько кратких мгновений славы, это чувство всемогущества, которое возносило нас к горним высотам! Вот почему мужчины и женщины брались за эту ужасную, опасную, мерзкую, плохо оплачиваемую работу, всеми презираемую и чаще всего приносившую жестокое разочарование… Ради этих нескольких мгновений благодати, ради этого чистого и безмерного наслаждения, с которым не может сравниться ничто на свете!

– Ну так действуй! – сказал я и взял ее за плечи. – Ты не нуждаешься в его разрешении. Ведь мы с тобой – охотники-одиночки, так? Ах ты, счастливица! Ты сейчас паришь на своем маленьком облачке, да?

Скольких я знал таких, как она? Да, я знавал таких полицейских, у которых это было в крови, которые никогда не прекращали поиски, без колебаний жертвуя собственным благополучием. Но таких было немного.

Я сжал ее в объятиях. Я гордился ею. Я говорил себе, что чем быстрее она покончит с этой своей историей, тем быстрее мы сможем заняться другим делом, тоже очень и очень серьезным.

– Давай, действуй, моя красавица! – прошептал я ей на ухо. – Не теряй времени даром.

Но она была как в нокауте. Она отстранилась от меня со вздохом, в котором слышалось раздражение – мол, сейчас слишком жарко. Думаю, она слишком увлеклась амфетаминами. Потом она отправилась к себе в комнату и растянулась на постели, сказав, чтобы мы ее не ждали.

– Ты знаком с этой девицей, ее новой приятельницей? – спросил меня Фрэнк. – С этой Ритой? Что-то она мне не особо нравится, между нами говоря… Немного странноватая, да? Так вот, она посоветовала Мэри-Джо не ужинать. Я не хочу вмешиваться в эти дела, сам понимаешь.

У Фрэнка, напротив, был зверский аппетит. Волосы у него были влажные, легкий халат распахнулся на груди и открывал взору седеющие завитки; он сидел босой, с голыми коленями и воздавал почести жаркому, запивая его большими стаканами вина (мы уже почти прикончили вторую бутылку). Фрэнк все время улыбался, и я спросил, все ли в порядке.

Он добродушно пожал плечами:

– Я полагаю, с моей карьерой покончено. Тебе известно, что мы стали посмешищем для всего университета? Надо бы тебе как-нибудь прийти и посмотреть, чем она занимается. Результат превзошел все мои ожидания.

– Ты мог бы избавить ее от этого. И от бесполезной работы. Ты же понимаешь, что она в итоге найдет то, что ищет. Ну ты же ее знаешь!

– Но, старина, подумай о последней сигарете осужденного на казнь. Говорят, эта сигарета – лучшая из всех, что были выкурены за всю жизнь. И это правда. Подумай об этом.

– Что за тайны, Фрэнк? В какие игры ты играешь, а?

Улыбка с его лица так и не исчезла. Она уже не была такой сердечной, но словно застыла. Не отвечая на мой вопрос, Фрэнк наполнил стаканы.

Я настаивал:

– Что, действительно есть чего бояться?

– О да, есть, есть чего бояться. О да!

– Тебе что, угрожают? Послушай, Фрэнк, я ведь не какой-то там торговец велосипедами. Тебе в голову не пришло, что я мог бы тебе помочь? Что мы с Мэри-Джо могли бы тебе помочь?

– Она могла бы мне помочь, если бы не совала свой нос куда не надо. Она могла бы, но увы. И это не слишком здорово для меня… Ну, что ты на это скажешь?

– Не знаю. Но поставь себя на ее место. Ведь ты далеко не идеальный муж.

– А что такое «идеальный муж»? Что это, в сущности, такое, а?

– Я подумал, что, может быть, есть такие вещи, о которых ты, Фрэнк, не хочешь с ней говорить. Сам посуди. Но ты мог бы поговорить об этом со мной.

Он хихикнул.

Я улыбнулся ему, встал из-за стола и пошел посмотреть, что поделывает Мэри-Джо, пока он лил тонкой струйкой растительное масло на салат, обретая в этом занятии утраченный душевный покой.

Мэри-Джо спала; видимо, уснула, как только упала на кровать. Какое-то время я задумчиво смотрел на нее, потом снял с ее ног башмаки. Выключил маленький вентилятор, который дул ей прямо в лицо, так недолго и простудиться. Когда я вырубил свет, она начала тихонько, почти весело похрапывать. Тут я вдруг подумал, что ни разу не провел с ней целую ночь. Да, мы никогда не спали вместе в одной постели. И почему-то только теперь это пришло мне в голову, и я удивился, что раньше никогда об этом не думал.

Вернувшись к столу, я сообщил Фрэнку, что Мэри-Джо спит, и он доел телятину. Потом мы покурили травку – Мэри-Джо покупала ее на углу у психа-китайца, но она была гораздо хуже той, что продавала Жозе. В доме напротив, на том же этаже, двое гонялись друг за другом по комнатам, а этажом ниже мужчина смотрел телевизор, немного подавшись вперед. Ночь пахла акацией и расплавившимся за день асфальтом, теплый воздух медленно просачивался в комнату через окно. Фрэнк обмахивался веером, а я смешивал коньяк с содовой. Мы беседовали о защите свидетелей.

– Защита свидетелей! Черта с два! – восклицал Фрэнк. – Какая, к дьяволу, защита?! Преступников выпускают на свободу через две недели! Не рассказывай мне сказки!

Да, мы выходили из доверия, с каждым днем все больше и больше. Я просто констатировал этот факт.

С тех пор как двенадцатилетние мальчишки стали совершать налеты на банки, тюрьмы были готовы лопнуть, как переспелые плоды. Нас просили подавлять, и мы подавляли. Превосходно. Да, но что делалось в это время на другом конце города? Что я мог сказать Фрэнку в ответ? Общество трещало по всем швам, даже на уровне школы и семьи. Чем больше власть пыталась взять все в свои руки, тем больше краснело небо от зарева пожарищ (не говоря уже о том, что рушились дома, взлетали на воздух мосты, а какие-то психи взрывали себя посреди толпы). И люди утрачивали к нам доверие. Они больше не верили в нас. Как можно было на них за это обижаться? На месте городов возникали какие-то дикие джунгли, война стучалась в двери, таяли наши радужные надежды на благополучие и справедливость, которые мы питали на заре нового тысячелетия, они улетучивались, оставляя у нас над головами пелену мрака, и как после этого можно было обижаться? Фрэнк смотрел на меня со злобной улыбкой, и я никак не мог найти слова, чтобы переубедить его. Я вспомнил, что говорил мне Вольф: «Уже хорошо, что ты сам понял, в какой хаос ввергли нас некоторые». Не так важно, что я не находил слов. Когда мне доводилось говорить с Вольфом на эту тему, я всякий раз ощущал, что становлюсь как бы меньше ростом и мне приходится смотреть на него снизу вверх.

Из-за Вольфа у меня развился довольно серьезный комплекс неполноценности.

– Я сознаю, сколь велика проблема, Фрэнк. Я ведь не слепой. Я говорил об этом с Вольфом на днях. Мы насмехаемся над итальянской системой правосудия, но наша-то ничуть не лучше, сказал он. И я с ним полностью согласен.

По мнению Фрэнка, мы получили то, что заслужили. Ему теперь все равно. Абсолютно все равно!

После непродолжительного молчания он улыбнулся, глядя в пространство, и сказал, что покурил бы еще травки. В глубине души, продолжал он, он ни о чем не жалеет. Жизнь его была непроста, но он принимал ее такой, какая она есть.

– За тем, чего желаешь очень сильно, всей душой, приходится отправляться далеко. Если ты понимаешь, что я хочу сказать… Но дело это трудное, оно не проходит бесследно ни для тебя, ни для других.

Фрэнк растянулся на диване, положив под голову подушку, а я уселся в кресло и уставился в потолок.

– Почему бы тебе с ней не поговорить? – спросил он.

– Она не отступится. Никто не заставит ее отступиться, никто и ничто. Забудь об этом.

– Да, думаю, ты прав. Бесполезно биться головой о стену.

До нас доносился рев машин, ехавших в гору, оглушительная музыка и подпевавший ей нестройный хор, потом шум стих, и молчание казалось почти дружелюбным. Вдалеке виднелся поезд надземного метро, остановившийся между двумя станциями, а со стороны реки возвышалось огромное светящееся панно фирмы «Телефункен», из которого на крыши домов то и дело гроздьями сыпались искры. На севере в небе висел гигантский экран, на котором молодые люди неосторожно обменивались жвачкой, и бегущая строка предупреждала всех об опасности болезней, передающихся половым путем.

Такие вечера бывали у нас с Фрэнком нередко. Когда Мэри-Джо уходила спать, а мы оставались в гостиной, я открывал для себя, что такое библиотека. У них там было около двух тысяч томов и еще примерно столько же хранилось в подвале – мы с Фрэнком потратили, наверное, неделю, чтобы протереть их от пыли и пропитать составом, защищающим от сырости, а потом расставить по стеллажам из оцинкованного железа. Так Фрэнк пробудил во мне интерес к литературе. Он предложил мне поупражняться, чтобы посмотреть, способен ли я написать хотя бы три связных строчки; я занимался уже несколько месяцев, и результат до сих пор был не слишком убедителен.

Фрэнк отсасывал у двадцатилетних парней, а я спал с его женой, но мы прекрасно ладили, что, сказать но правде, не так уж и странно. Иногда мы смотрели в окно, как падает снег, как идет дождь, как бегут по небу облака, а то рассматривали рисунок вен на руках или фотографии в журналах и вели бессвязные беседы, нам было хорошо.

– Все-таки ты совершаешь ошибку… – сказал я.

– Во всяком случае, присмотри за ней. Будь рядом. Я не хотел бы, чтобы с ней что-нибудь случилось…

– Да, понимаю, у меня такие же проблемы с Крис. Я знаю, что ты чувствуешь. Мы не можем умыть руки и отмахнуться от того, что с ними происходит.

– Они не осыпают нас подарками. О нет! Они заставляют нас за все платить. Как будто мы им ренту выплачиваем.

– Нас хотят заставить искупить свою вину, Фрэнк. Искупить вину, старина.

Немного позже Фрэнк встал на четвереньки и поднял с ковра светлячка, чье появление нас порядком удивило; Фрэнк посадил его в цветочный горшок. По его мнению, из заметки в разделе происшествий могла получиться хорошая книга, он знал тому немало примеров.

– Самые сливки – это романисты, но я, к сожалению, не из их числа. Нелегко это признавать, сам понимаешь. Но вот мне подвернулась эта история с убийством Дженнифер Бреннен. Я подумал, что взять ее за основу романа – неплохая мысль. Кстати, я и до сих пор так думаю. Многие из моих студентов знали Дженнифер. Они могли мне о ней рассказать, я мог раздобыть необходимый материал, столько материала, сколько душе будет угодно. Раз уж ты не романист, приходится выгребать мусорные баки, сам понимаешь.

Я вдруг вспомнил, как в морге Фрэнк с живейшим интересом склонился над телом Дженнифер Бреннен. Продолжение оказалось логичным. Мы конечно же могли бы это предвидеть. Мы с Мэри-Джо могли догадаться, что у Фрэнка возникла какая-то задняя мысль, могли, если бы хоть ненадолго отвлеклись от наших собственных дел… но каким чудом это могло произойти? Если бы только мы отказались от всякой личной жизни… да и то куда бы девались все проблемы, требовавшие немедленного разрешения? Да, наверное, мы могли это заподозрить и тогда ничего этого не случилось бы.

– Думаешь, писать книги – серьезное занятие для серьезных людей? А знаешь, как распознать плохого писателя? Если писатель утверждает, что он шутить не любит, можешь быть уверен: грош ему цена.

Тут появилась Мэри-Джо, решившая, что уже наступило утро.

Мэри-Джо

У Риты силища была невероятная. Она буквально отрывала меня от пола и бросала на ковер, как цветок, а потом сама падала сверху, чтобы тем или иным способом лишить меня возможности двигаться, отдавая предпочтение захвату шеи ногами.

А ведь я весила на двадцать пять кило больше, чем она!

После, приняв душ, мы пили морковный сок.

– Поверь, через несколько месяцев брюки будут на тебе болтаться.

Слушая ее обещания, я была сама не своя. Я верила ей. Тем более что физической нагрузки мне хватало, так как Натан с некоторых пор взялся трахать меня раз или два на дню, да к тому же у меня была дополнительная работа в кампусе, которую я вела в свободное время, то есть вечером, хотя могла бы пойти домой и отдохнуть.

Рита училась на социологическом факультете. После тренировки я провожала ее на занятия, а иногда мы снова встречались в конце дня, когда дневной свет приобретал розовато-оранжевый оттенок, а я отпускала на волю очередного дурачка, сообщившего мне несколько имен.

Мы отправлялись выпить фруктового или овощного сока, хотя я умирала с голоду, но Рита не разрешала мне ужинать. От этого я становилась нервной. Кафешка, куда она меня приводила, была местом встречи помешанных на диете, и их недоуменные взгляды задерживались на моей фигуре, отчего я нервничала еще больше.

Мне все смертельно надоело. Казалось, я топчусь на месте. И это относилось не только к моему расследованию. У меня было такое чувство, будто вот-вот должно что-то произойти, но все никак не происходит. Может быть, из-за жары, которая изливалась на город, как кленовый сироп на оладьи, и превращала все в липкую массу.

Рита полагала, что все дело в гормонах. Она думала, что девица, у которой нет особых профессиональных забот и которая трахается, так сказать, с утра до вечера, вполне может считать себя счастливой, а если это не так, причину следует искать во влиянии гормонов.

Может, оно и так. Не знаю. А может быть, виной были пилюли амфетамина, которые я глотала горстями с тех пор, как сидела на диете. Не знаю. Я чувствовала себя подавленной, и точка.

Дело было еще и в тех молодых людях, которых я опрашивала. Кое-кого мне удалось выявить. И я старалась разузнать у них, что они рассказывали Фрэнку о Дженнифер Бреннен, но до меня очень быстро доходило, какого рода отношения связывали их с моим мужем, и, хотя я и раньше многое знала и почти ничему не удивлялась, меня начинало тошнить.

Ведь Фрэнк был единственным мужчиной, которого я любила. Сейчас я его конечно же больше не любила, это была для меня уже давняя история, и мне приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы вспомнить, на что вообще похожа любовь, но этого подонка, этого подлого мерзавца я когда-то любила больше всех на свете. Да, несомненно, а ведь человек любит только раз в жизни, у него в заряде есть только один патрон.

– И этого вполне достаточно, – вздохнула Рита, прикасаясь к моей руке. – Черт возьми, этого больше чем достаточно!

Выйдя из кафе, мы заметили, что перед зданием одного из факультетов, немного в стороне от нас, около ограды, окружавшей всю территорию кампуса и возносившей к мрачному небу заостренные пики, собралась толпа. Там вовсю шла драка.

– Драка, клево! – обрадовалась Рита, и мы поспешили туда посмотреть, что происходит, но пересечь улицу и не попасть под колеса, когда взвинченные люди едут с работы, проклиная все на свете, ступить на проезжую часть, чтобы тебя не сбило с ног и не подбросило в воздух, – тут надо быть осторожным.

Так что мы прибежали, когда все уже закончилось. Еще запыхавшиеся, ослепшие от блеска фар и оглохшие от клаксонов и брани, мы с Ритой появились там, когда одни уносили ноги, а другие истекали кровью на тротуаре.

Уже стемнело, и я не смогла разглядеть лиц убегавших, но силуэт одного из них вроде бы показался мне знакомым. Это было мимолетное впечатление. Но очень острое. И все же, как ни жаль, я не могла вспомнить ни имя, ни лицо этого человека.

Как я ни старалась, ничего не вспоминалось. Я слишком давно бродила, как неприкаянная, по кампусу и вела опросы, обещая всем здешним психам участие и поддержку со стороны полиции, и от обилия лиц у меня случился передоз. Иголка затерялась в стоге сена. Да, я знаю, мне платят за мою работу, и я не должна была бы давать подобную слабину. Еще одно доказательство того, что я находилась далеко не в лучшей форме.

А вот парня, который валялся на земле с расквашенным носом, я, наоборот, узнала, потому что всего лишь час назад имела с ним беседу.

Ничего особенного из разговора с ним я не извлекла. Как и все те, с кем я поработала до него, он дал Фрэнку два или три следа, которые мне тоже предстояло изучить. Все это начинало мне надоедать. Я все работала и работала, а дело не сдвигалось с мертвой точки, и при том, что я и так склонна к меланхолии, с каждым днем это меня все больше угнетало. Впрочем, ладно, я была в хорошей форме. Я уже так глубоко влезла в это дело, что просто не могла пойти по ложному следу. Я свято верила в свою правоту. Даже если бы на моем пути вдруг выросла стена, я бы не остановилась, так я решила. Даже если бы мне пришлось возиться с этим делом сто лет!

Этот парень был не слишком мне приятен. В моих списках были те, кто высоко ценил Дженнифер Бреннен за ее политическую позицию, за ее провокаторский дух, за ее желание действовать назло отцу, но были и другие, которые видели в ней лишь классную шлюху; кстати, я нашла порновидео, где ее задница, аппетитно розовая и покрытая спермой, играла главную роль. Парень, который сейчас валялся на земле, организовывал у себя на дому такие вечеринки. Она брала с клиента сто евро – вполне разумная сумма, по-моему, – а он брал с тех, кого это интересовало, пятьдесят евро, и бывало на этих вечеринках в среднем человек шесть, как я понимаю.

Несмотря на неприязнь к этому парню, я склонилась над ним, правда нисколько за него не беспокоясь, не испытывая особых чувств. Мелкая мразь, получил то, что заслужил, но я действовала по привычке. Мы ведь часто склоняемся над ранеными, над умирающими, над телами, распростертыми на тротуарах, в ожидании «скорой помощи». Когда мы склонялись над ними, чтобы узнать, дышат ли они, у нас возникало странное ощущение, будто весь город лежит у наших ног. Подавлять свои чувства при виде распростертого на земле человека входит в привычку, особенно если ты женщина, ведь у всякой женщины, даже самой дурной из нас, с жизнью особые отношения. Я отогнала от раненого кривлявшихся зевак, сказала парню, что, надеюсь, он отложил достаточно денег, чтобы восстановить нос. Но он слишком громко стонал, чтобы услышать мои слова, и корчился, стискивая колено.

На обратном пути я объяснила Рите, что невозможно разбить человеку колено при помощи кроссовок.

– Ну, во всяком случае, – ответила она, – этому гаду еще повезло. На их месте я бы ему оба колена разбила. А ты нет? Я его терпеть не могу!

– Послушай, Рита, Дженнифер расквасили рот ударом ноги, так? Башмаком с металлической набойкой, так? Ведь у нее вылетели все зубы!

В городе было большое движение, нас уносил поток лавы, текущей во всех направлениях и клокотавшей, как кровь в тромбозных артериях. Я барабанила кончиками пальцев по рулю, а мои мысли блуждали где-то далеко, то сталкиваясь, то разбегаясь в стороны. Однако долгое молчание Риты меня заинтриговало, и я повернула к ней голову.

– Дорогая моя! О, черт! – воскликнула я. – Прости меня, пожалуйста! Загляни в бардачок. Боже правый! Там должны быть бумажные носовые платки. Ну, какая же я дура! Какая же идиотка!

Слезы у Риты хлынули ручьем, но я видела, что она борется с собой.

– Ну-ну, не надо, – сказала я. – Будь мужественной. Черт бы меня драл, какую же я глупость брякнула!

– Ты знаешь, она озарила всю мою жизнь. Тьфу, я стала такой сентиментальной. Мне так стыдно!

– Наши чувства, Рита, это единственное, чего мы не должны стыдиться, поверь мне. На днях ко мне на балкон каким-то образом попал светлячок. И я вспоминаю о нем. Я говорю себе, что если что-то и освещает нашу жизнь, если что-то и дает нам хоть немного света, то это именно наши чувства, Рита. Они делают нас способными к общению, и только они.

– Сама знаю, – опять зашмыгала она носом. – Знаю, поверь… Вот, пощупай мой живот. Ну пощупай же… Ну, чувствуешь, какой он теплый? Это она живет во мне. И это не шутки!

– Послушай, могу я тебе кое-что сказать?

– Давай, говори. Что?

– А опять реветь не будешь?

– Реветь? А что, я разве ревела тут, как какая-нибудь баба?

– Ну, так слушай. Я даю тебе слово… Это ее не воскресит, но я тебе обещаю: я поймаю тех, кто с ней это сотворил. И я сделаю это для тебя.

Так как мы двигались в потоке машин, то одним глазом я должна была следить за дорогой, но другим я видела, что Рита замерла и смотрит на меня проникновенным взглядом.

– Ну, все в порядке? – спросила я. – Ты как себя чувствуешь?

– А ты как думаешь?

Я как раз начала подъем по длинному пологому шоссе, огибавшему спортивный комплекс, центральная площадка которого была освещена множеством ослепительно-ярких прожекторов; оттуда доносились дикие вопли, вроде протяжного воя от ярости и боли; звучало забавно.

– А ты как думаешь? – пробормотала Рита, кладя руку на спинку моего сиденья и нежно поглаживая мне затылок.

Это было очень мило, правда?

Когда мы прощались с Ритой и она долго-долго на меня смотрела, прежде чем вылезти из машины, а потом прошлась насчет разнесчастных девиц, которые думают только про мужской член, мне позвонил Натан:

– Ты где? Ты что, не дома?

– Еду домой.

– Хочешь, встретимся где-нибудь?

– Знаешь, я устала. Это не может подождать до завтра?

Мы сегодня уже занимались этим, после полудня, стоя у кирпичной стены, о которую я до крови содрала себе спину, среди сорняков, между двумя брошенными и изъеденными ржавчиной контейнерами. Надо же, как Натана вдруг разобрало. Наверное, я должна была бы радоваться. Но нет, мне было почему-то тревожно. Слишком уж со мной просто.

– Подождать до завтра? Ну, как хочешь. Конечно, это может подождать до завтра! Я же не приставляю тебе нож к горлу.

– Ты сердишься?

– Да нет же, конечно нет. Я сейчас с Вольфом.

– А! Ну и что они там замышляют?

– Они приняли решение идти обычным маршрутом. Ты знаешь, этот парень того, с приветом. Напрасно я ему битый час объяснял, что это – настоящая мышеловка, он и слышать ничего не хочет. Никто не хочет ничего слышать. Да, Вольф? Я говорю с Вольфом, он тут, рядом. Я, может, пойду с ним. Он хочет провести меня на конференцию о мошеннической политике Международного валютного фонда. Не знаю, идти ли… Там видно будет… А ты уверен, что стоит? Это я у Вольфа спрашиваю. Он говорит, что мне может быть интересно. А ты как думаешь?

– Крис с вами?

– Да, Крис с нами. Она тебе передает привет. Подожди минутку… это я не тебе, а Крис… Да, я знаю, что разговор платный, ну и что? Черт. Это я говорю Крис, она меня хочет выставить недоумком. А ведь я ей на именины подарил лекцию Ноама Хомского «Средства массовой информации и необходимые иллюзии» на дивиди. Мне она очень нравится. Крис, отстань.

– На именины? – простонала я. – Ей на именины? Ты совсем в детство впал, честное слово!

– И ты туда же? Что ты взъелась-то, настроение плохое?

– А ты что же, пойдешь рядом с ними или позади?

– Послушай, я не могу сейчас тебе ответить. Это сложно. Но никто не заставлял меня тебе звонить, я просто хотел узнать, как ты. А ведь если человек звонит узнать, как ты, человек, который еще совсем недавно был рядом с тобой, я думаю, это потому, что он к тебе хорошо относится. Нет? Тебе не кажется?

– Ну, хорошо, хорошо. Прости меня. Я просто устала.

– А я почему-то, когда устаю, не срываю на тебе зло. Я не бываю с тобой груб. Замечаешь разницу? Нет, Крис, я говорю не с тобой, а с Мэри-Джо. Чего? Магний? Слышишь, Мэри-Джо, Крис советует тебе попробовать магний.

– Прекрасно. Скажи ей от меня спасибо за совет.

– Крис, тебе спасибо за совет.

Я пообещала ему, что не буду предпринимать никаких действий, не предупредив его. И теперь всякий раз, когда мы с ним расставались, я должна была давать ему слово, что ничего не сделаю без его согласия. С ума сойти! Они с Фрэнком беспокоились о моем добром здравии – это они-то, главные его разрушители!

Я поехала через центр. Лавки уже начали закрываться, там включали сигнализацию, опускали тяжелые стальные жалюзи. Выхлопные газы образовывали в небе легкий бледно-розовый туман, который, казалось, подрагивал от предвечерней жары. Я высунула наружу руку и то сжимала, то разжимала кулак. Я видела, как поблескивало мое обручальное кольцо. Оно то появлялось, то исчезало из виду…

Я припарковалась около магазина, где работал Тони Ричардсен. Я не делала крюк, мне было по дороге. Кстати, было еще не очень поздно, так что если бы я вернулась домой сразу, я бы, наверно, напоролась на Фрэнка, как раз когда он будет садиться за стол, а мне не хотелось ни смотреть, как он будет обжираться, ни составлять ему компанию (мне-то нельзя проглотить ни крошки до завтрашнего утра). Настроение у меня было отвратительное. По дороге я заглянула в один магазинчик, потому что мне понравилась блузка, которую я заметила в витрине, в такой же снята Пи Джей Харви на конверте ее последнего диска, но у них не оказалось моего размера, вернее, как мне любезно объяснили, такого размера просто не существует. Такое надолго лишает способности улыбаться и наводит на мысли о самоубийстве. Чувствуй ешь себя действительно исключительным, то есть исключенным из жизни.

В таких условиях визит к Тони был весьма кстати. Мне хотелось спросить его, есть ли, по его мнению, в жизни справедливость.

Он был один, сидел в глубине мастерской, собирал свои телики прямо под вентилятором; струйки воздуха шевелили его медно-рыжие волосы.

Хорошо же он меня принял!

Он поднял глаза от стола как раз в тот момент, когда собирался осуществить микроспайку внутри какой-то штуковины, похожей на спутник, и при виде меня весь скривился.

– Надо же, – сказала я, – как тебе трудно иметь дело с полицией. Это может сыграть с тобой злую шутку.

Я взяла стул и уселась прямо напротив него. До сих пор этот парень не вызывал у меня особой неприязни. Разве что казался несколько несдержанным. Но хотя мне уже стукнуло тридцать два, я понимаю молодых, мне нравится их жизненная сила, их кипучая энергия. А вот стариков я вообще терпеть не могу. Не выношу их жалобы, мне противно смотреть, как они влачат свою жизнь, точно гниющий остов; я ненавижу их мрачную убежденность в том, что они, по крайней мере, что-то поняли в этой жизни. Мерзость!

– Чего вы от меня хотите?

– А я думала, Тони, ты меня спросишь: «Чего еще вы от меня хотите?»

– Я занят. У меня работы по горло. Вы что, не видите?

– Послушай, я не стану отрывать тебя от дел слишком долго. Я хотела только, чтобы ты знал, Тони, – ты меня очень разочаровал.

– Да плевать мне на то, что я вас разочаровал. Плевать и растереть! И мне нечего вам сказать!

– Это не имеет значения. У меня и нет к тебе вопросов. Я должна была бы сейчас покупать себе блузку, а не сидеть тут напротив тебя, разговаривать с тобой, дышать с тобой одним воздухом и думать, что ты, по сути, жалкое, ничтожество, такое, что я и сама не знаю, зачем сюда пришла. Представь себе, что я сейчас должна была бы покупать себе блузку, которая мне понравилась. К сожалению, в магазине не оказалось моего размера.

– Я лучше помолчу.

– Знаешь, я подруга Риты.

– Этой идиотки?

Неделю назад мы получили новое снаряжение: новые пуленепробиваемые жилеты, демисезонные куртки из ткани горетекс, охотничьи ножи и электрические дубинки. Так вот, я выхватила свою дубинку и дала ему разряд в несколько тысяч вольт прямо в грудь. Я пользовалась этой штукой впервые. Свииии! Тони буквально оторвало от стула, и не будь позади него стены, он бы вылетел во двор. Я осмотрела свое оружие, поискала, нет ли на нем кнопки или еще чего, чтобы отрегулировать силу тока, но ничего не обнаружила. Наверно, это была базовая модель.

У Тони на голове дымились волосы. Шучу.

– Прежде всего, – сказала я, – Рита не идиотка.

Я помогла ему подняться и снова сесть на стул; вид у него был совершенно ошалелый, и он корчил жуткие рожи.

– Я знаю, что это больно. Эта штука для того и предназначена. Но ведь бывает такая дикая боль, о которой ты, Тони, думаю, даже представления не имеешь. А вот Рита, кретин ты несчастный, та самая Рита, которой ты в подметки не годишься и которую смеешь презирать, она знает, что такое боль. Она знает, что такое страдание. А ты? Что знаешь ты?

Я спокойно смотрела на него. Подумать только, а я-то скушала историю про настоящего герильеро, влюбленного в шлюху! В полушлюху-полубогиню. Поверила в эту сказку – парень подавляет свои чувства и отходит в сторону во имя идеи! Возвышает трах до политической позиции. Ах, бедняжка, как он, должно быть, страдал!

С тех пор как я начала возиться с делом этой девицы и слышала о ней каждый день, я начала просекать ситуацию, и образ нашего друга Тони в итоге сильно померк. Теперь он представлялся мне кем-то вроде сутенера, который нашел себе оправдание. Он и злым-то не был, просто гаденыш, мелкий нагловатый жулик. Вот как я себе это представляю: в них обоих, в нем и в Дженнифер Бреннен, хватало и хорошего и дурного. В тот вечер я рассматривала дурную сторону.

– Так вот, возвращаясь к Рите… У меня создалось впечатление, что вы над ней изрядно издевались, а также здорово ею попользовались. Но если бы ты, Тони, узнал ее по-настоящему… Знаешь, я довольно трудно схожусь с людьми, мне нелегко заводить друзей. Но Рита – замечательный человек! Она такая великодушная, такая привлекательная, поверь мне.

Ему еще было немного больно, я это видела. Однако если бы можно было убить взглядом, меня бы уже не было на свете и я бы вам всего этого не рассказывала.

– Так ты мне ничего не хочешь сказать?

– Убирайтесь! Катитесь отсюда!

– Знаешь, я склоняюсь к мысли, что Дженнифер убили с целью наживы. Я не верю, что здесь замешан Пол Бреннен.

– Черт возьми! Уж не думаете ли вы, что это я ее убил?

– Не кричи, пожалуйста. Я устала. Нет, я не думаю, что это ты. Но все же ты, наверно, сам чувствуешь, что влез в дерьмо.

– Ах вот как! И почему же это я влез в дерьмо?

– Почему? Послушай, приятель, а разве человеку есть чем гордиться, если он оставил свою невесту в лапах невесть кого? Разве человек, найдя ее задушенной, уже окоченевшей на ковре, не должен чувствовать себя хотя бы отчасти виновным в ее смерти, потому что он оставил ее одну, а сам пошел прошвырнуться? Я думаю, что да, Тони, должен. Если только ты не хуже, чем я думала.

– Меня там не было! У меня есть алиби.

– Я знаю, что у тебя есть алиби. Я тебя прямо и не обвиняю. Вообще-то я полагаю, что эта девушка была немного того, и масса людей этим пользовалась. Ты – первый!

– Вы до этого сами додумались? Почему я должен все это выслушивать?

– Тони, ты был осужден два года назад, за ограбление. Не помню точно, кого ты там ограбил. Международный банк? Фармацевтическую фирму? Нет, не помню, да это и не важно. Так вот, я тебе признаюсь, что не вижу в том ничего особо дурного. Честно тебе говорю. Я довольно восторженная особа.

Он ухмыльнулся. Полиция вновь поднялась в его глазах. Для меня не существовало никакой морали. У меня не осталось иллюзий. Все шло к худшему, а вовсе не к лучшему.

– Но вот что, Тони: твой треп по поводу этой девушки, роль, которую ты пытаешься играть, – это такая мерзость! Я давно хотела тебе это сказать. Потому и заехала. Ты создал образ парня, остающегося над схваткой и готового на все ради этой девушки… Все это – поганое вранье! Подделку впариваешь! Нет, я серьезно!

Я заглянула ему в глаза, очень глубоко. Иногда на меня находило. Бывали у меня такие периоды, и, я бы сказала, довольно регулярно, когда я не могла относиться к жизни с воодушевлением. Потому что начинала видеть в людях только дурное. Я испытывала чувство глубокого разочарования в себе подобных, в подавляющем большинстве. От этого мне бывало дико плохо. Их мелочность, скупость, дурной запах изо рта, трусость… На этом я остановлюсь, а то меня вырвет, остановлюсь, потому что это напоминает мне о том времени, когда у меня была депрессия и я словно блуждала в потемках. Ох-ох-ох! Стоит мне только об этом подумать, как меня начинает бить дрожь. Но как избежать разочарования, как безболезненно миновать это, когда ты постоянно сталкиваешься с людьми, – только солнце выплывет из-за горизонта, они уже тут, у твоих дверей, достают тебя своими ужимками, изводят своей низостью? Как солнечным лучам добраться до тебя в таких условиях?

– Ты понимаешь, Тони, что я говорю? Ты понимаешь, почему я здесь?

– Знаете что? Вы просто чокнутая!

– Ах, вот, значит, что ты обо мне думаешь.

Что я чокнутая. Да что ты себе воображаешь? Ты думаешь, мне приятно иметь дело с такими, как ты? Думаешь, меня не напрягает с утра до вечера выслушивать ваши бредни? Ну, так вот, ты очень ошибаешься. Еще как напрягает, достало хуже некуда, понял? Я часами отмываюсь под душем от вашей грязи. Я просто подыхаю. И однако же, я делаю над собой усилия. Гораздо больше, чем ты можешь представить.

Я и правда устала, ничего делать не хотелось… Я отвернулась, взглянула в окно, где в ночном небе сияла огоньками реклама знаменитых лавочек, где продают картошку фри, мороженое мясо, мягкие булочки и газированные напитки.

– Слушай, а у них это все как, съедобное?

Вместо того чтобы ответить, он спросил, долго ли я еще буду его изводить. Я страшно разозлилась на себя, что осмелилась думать о гамбургере. Дала слабину. Нет, я была недостойна того, чтобы Рита надрывалась ради моего спасения, а ведь мой вес всю неделю составлял 89,2 кило, хотя я понятия не имела с чего. Гамбургер с картошкой фри? Мэри-Джо, ты спятила? Что, еще и двойной?!

Я взглянула на часы, потом посмотрела на Тони. Его глаза извергали на меня потоки раскаленной лавы. Меня это не смутило. Я встала без единого слова и машинально дала по нему еще один разряд… Свииии!

Выходя, я слышала грохот кинескопов, которые посыпались с этажерки, когда Тони полетел на пол. Я сказала себе, что могла бы избавить его от повторного испытания. Похоже, я стала бесчувственной.

Я взялась за перила, поднялась на три ступеньки да так и остолбенела.

Меня внезапно осенило. Имя и лицо всплыли одновременно, это было как вспышка молнии, как будто мне дали по башке!

Рамон! Мгновенное озарение!

Никаких сомнений. Конечно же это его я заметила совсем недавно, когда он улепетывал, избив другого придурка около факультета. И теперь я довольно точно представляла себе тех, кто смывался вместе с ним. Рамон, вот же твою мать! У меня аж ноги затряслись.

На лестничной клетке было странно тихо и пустынно. У меня возникло ощущение, будто я впервые вижу узор на коврике: лабиринт из переплетенных фигур. Мне показалось, что где-то вдали звонят колокола. Потом я в недоумении стала дальше подниматься по лестнице, отрывая от ступеней свои восемьдесят девять кило с гаком.

Дойдя до его площадки, я заколебалась, обуреваемая противоречивыми чувствами.

Потом я приложила ухо к его двери и прислушалась, нервно кусая губы.

Ни звука. Наверху Фрэнк слушал Чарли Паркера.

«То, что я делаю, – совершеннейшее безумие, – говорила я себе, взламывая замок. – Я рискую нажить большие неприятности. Нет, это ужасно глупо!»

Затаив дыхание, я юркнула внутрь. Страшно.

В квартире царил полумрак. Там никого не было. Удачно.

Во мне все бурлило, все чувства были обострены до предела. Я сжимала ляжки. Пот лил с меня ручьем. Я вдруг обратила внимание на то, какой затхлый воздух в этой полутемной квартире. Да, когда трое мужчин живут вместе – это предел. Удивительно, что я раньше этого не замечала. Они что же, никогда не проветривают, эти придурки?

Я вытерла лоб белым носовым платком, и он сразу же стал мокрым. Я с ужасом взглянула на него. Но очень быстро встряхнулась и вошла в комнату Рамона, засунув платок поглубже в карман.

Карманный фонарик на моей связке ключей быстро выхватывал из темноты разбросанные там и сям майки, трусы, брюки. Но шмотки не представляли для меня интереса, я пришла за ботинками.

Кстати, я сама себе в этом так до конца и не признавалась. Это было, если вдуматься, так глупо, что, повернувшись к стенному шкафу, я чуть не бросилась вон из квартиры.

Ботинок, которые я искала, конечно же там не оказалось. Само собой, они были у него на ногах, а не в этом шкафу, который я открыла с бешено бьющимся сердцем, готовая к неудаче. Добро бы я еще нашла там другие. С меня бы хватило похожей модели, это бы доставило мне такое удовольствие. Я была бы вознаграждена благодаря вмешательству небесных сил.

В шкафу действительно оказалась масса ботинок. Но я не успела ими заняться, так как в тот же миг открылась входная дверь. Ну а как же! Это было неизбежно».

Я села на кровать. Я понимала, что крупно влипла. В гостиной зажегся свет. Мне было хреново. Хотелось стать маленькой-маленькой, но я никогда еще не чувствовала себя такой толстой, такой жирной, такой необъятной, как в этой мерзкой комнатенке. Мне с трудом удавалось держать себя в руках. Пришлось укусить себя за ноготь большого пальца, чтобы сдержать громкий вздох.

Рамон был один. Мне повезло, но я поняла это только потом, позже, когда поднималась к себе, полумертвая, оступаясь на каждой ступеньке. Повезло, что я женщина.

Услышав, что он вот-вот войдет в комнату, я опустила голову. Только оперлась на руки, чтобы принять более непринужденную позу, но глаз так и не подняла. Я услышала, что он остановился на пороге, когда тусклый свет горевшей в гостиной лампочки, на которую был накинут платок, проник в комнату, осветив ее, но не целиком. Я почувствовала на себе взгляд Рамона, будто он меня лизнул.

Что он делал? Ни шороха. Ни одного вопроса. Ничего похожего на удивление или гнев. Что он задумал?

– Черт, – со стоном выдохнула я, чтобы разбить этот лед молчания, – я чувствую себя так глупо…

Я подняла на него глаза. Разозлен он не был. Почесывал голову, скривив губы в подобии улыбки.

– Знаешь, я прямо обалдел, когда тебя здесь увидел. Не знаю, что и думать. Не ожидал!

– Я тоже не знаю, что и думать. Может, это все жара виновата. Тебе надо объяснять, почему я здесь?

– Может, на пальцах, Мэри-Джо?

Вот гад! Он говорил с позиции силы. Заранее радовался, потому что был хозяином положения. А я угодила в ловушку самым глупым образом. И я же сама всю ее соорудила, чтоб мне пусто было.

Но не дай бог он бы заподозрил, что я обыскивала его квартиру. Это могло плохо кончиться. Да и мое расследование провалилось бы к чертям. Ведь еще далеко не все карты были у меня на руках. Я увлеклась, и теперь приходилось расплачиваться. Вот только после этого жаркого, изнурительного, тяжелого во всех отношениях дня трахаться, с ним ли, с другим ли, мне хотелось так же сильно, как идти к зубному.

– Ну, что случилось-то? – осведомился он с пугающей любезностью. – Тебе что, так неймется?

– Ты офигительно тактичен, Рамон! Ну да ладно, не отрицаю. Можно сказать, похоже на то.

Он оторвался от косяка и двинулся ко мне. Я опустила глаза, хотела воспользоваться этим мгновением, чтобы бросить украдкой взгляд на его ботинки, но они оказались в тени кровати, так что мне не удалось удовлетворить свое любопытство.

– Значит, когда тебе неймется, – продолжал он, – ты взламываешь мою дверь и устраиваешься тут, дожидаясь меня? Я правильно понял? От скромности не умрешь, я тебе скажу!

– А ты думал, я стану тебя дожидаться на лестнице?

Он ухмыльнулся, поглаживая меня по голове.

– Да, ну и дела! Возвращаюсь домой и нахожу там легавого! Вроде не время для рождественских подарков!

Я постаралась вздохнуть так, чтобы было похоже на похотливый стон.

– Давай представим, что Рождество уже наступило, Рамон.

Как и следовало ожидать, в ту же секунду он схватил меня за волосы и ткнул мордой себе в штаны. Черт возьми! У него уже встал!

– Тебе, считай, повезло. А, не находишь? Сейчас я тебе вставлю во все дыры. Так засажу, что до костей проймет, мать твою! Обещаю.

– Ну, давай же, а то мне невтерпеж.

Я расстегнула ему брюки. Чего ждать-то? В любом случае мне придется пережить пренеприятный момент. К чему увиливать? И я начала у него сосать.

Он отпустил меня три часа спустя. Я еле держалась на ногах. Не знаю, чего наглотался этот козел, но он словно с цепи сорвался. Трахал меня целых три часа подряд всеми возможными способами. Я думала, что подохну. Я прошла по квартире, держась за стены, переваливаясь с боку на бок, как утка. Что он со мной сделал? В ближайшие полгода о сексе и слышать больше не хочу. Вот ужас! Скотина такая!

Оказавшись на лестнице, я потихоньку застонала, по ногам текло; сил совсем не было, все тело болело, во влагалище жгло. Сиськи превратились в кисель, а спину и ляжки мне этот ублюдок вконец исцарапал. Я видела, как он глотал какие-то таблетки, но что это было? Что еще они придумали? Может, сверхмощное укрепляющее для лошадей? Я хочу сказать – для жеребцов-производителей… Да, в наше время можно найти любую дрянь, от которой и по потолку забегаешь. Кто-то в итоге умирает, а кто-то обретает нечеловеческую силу.

Карманы у меня были набиты испачканным и изодранным в клочья нижним бельем, а голова – бранью. И вопросами без ответов.

Я даже не смогла взглянуть на его ботинки. Я была просто не в состоянии. Единственное, о чем я думала, – как бы побыстрее выбраться оттуда, пока он опять не начал, и я постаралась унести ноги при первой возможности. Но все же мне удалось его провести, говорила я себе. В роли шлюхи, которой приспичило, я сумела быть убедительной. Он даже предложил сделать мне запасной ключ. И вызвался в следующий раз трахнуть меня за сто евро (такой тариф у него был установлен для лучших клиентов). Я сказала, что подумаю над его предложением.

– Выдался тяжелый день? – спросил меня Фрэнк, поливавший цветы на балконе.

Я отправилась к себе в комнату, чтобы поплакать. Когда я очень устаю, слезы сами наворачиваются на глаза.

Натан

Итоги деятельности Международного валютного фонда производили тягостное впечатление. Там всем заправляли совершеннейшие идиоты, люди абсолютно некомпетентные и умом негибкие, это можно было понять, изучив многочисленные документы фонда. Но никакие просчеты их не беспокоили, поскольку им щедро платили. А тем временем их тупость и упрямство, всякие поганые средства, которые они предлагали, приводили к дальнейшему обнищанию в масштабе страны и – шире – к бедствиям и отчаянию для миллионов людей. Таково изложение проблемы вкратце.

Вольф, взяв слово в прениях, выступил ясно, резко и решительно. Ему аплодировали, он их всех покорил.

Позднее, когда мы зашли выпить по стаканчику, мне не удалось сказать ему ни слова, настолько плотно он был окружен своими фанатами, да к тому же вокруг него порхала Крис, которая в тот миг выглядела самой счастливой женщиной на свете.

Я позвонил Мэри-Джо, чтобы хоть с кем-нибудь поговорить, поскольку здесь до меня никому дела не было.

– Вольф имел бешеный успех. Ты пропустила нечто.

– Пожалуйста, не надо. Поговорим об этом завтра.

– Почему завтра? Что с тобой?

– Ничего.

– Как это ничего? Ты что, плачешь?

– Нет. Все в порядке.

– Так, послушай, я сейчас приеду.

– Нет. Ни в коем случае. Мне хочется побыть одной.

– Дома? Будешь хандрить? А могу я узнать, по какому поводу?

Я вышел на улицу, потому что в баре стоял жуткий гвалт, и сел на скамейку в непроглядной темноте.

– Послушай, Натан, я вешаю трубку.

– Нет, подожди минутку. А не прогуляться ли нам? Немножко прошвырнуться – это пошло бы тебе на пользу. Спорим?

Она повесила трубку.

Когда я вернулся домой, то обнаружил в комнате шкаф. Паула спросила, как он мне, и я ответил, что очень нравится. Я не шутил.

Марк с Евой пришли посмотреть на шкаф и поздравили нас. Казалось, Марк гордится мной.

Паула не собиралась на этом останавливаться. Она с нетерпением ждала, когда доставят занавески, которые она заказала не помню где, но Ева утверждала, что это единственный заслуживающий внимания магазин во всем городе. Планы насчет дивана и еще кое-каких милых вещиц, о которых Паула пока не хотела распространяться, но которые, по ее замыслу, постепенно займут свои места в доме.

Так как я ничего не говорил, она кинулась мне на шею.

– Я прошу тебя только об одном, Паула, – прошептал я ей на ухо. – Никаких разговоров насчет постели. Обещай мне.

После ухода Марка с Евой я, как бы в награду за ее обещания, а также чтобы доказать ей, что матрас не имеет никакой ценности для моих чувств, связанных с Крис (я даже хихикнул, когда она сморозила такую глупость), занялся с Паулой оральным сексом.

– Ну, как? – спросил я потом. – Убедилась?

Она попыталась добиться от меня большего, настаивая на своем под тем предлогом, что первый шаг сделан, но я ей объяснил, что смотрю на вещи иначе.

– Сожалею, но я не называю это сексуальными отношениями. Прости.

Вот так всегда бывает, дай палец – норовят откусить руку. С неожиданной для нее энергией она опять закатила мне скандал по поводу того, что я не хочу заниматься с ней любовью.

– Нет, это уже полный бред! Ну сколько это будет продолжаться?

– Откуда я знаю? – отрезал я. – Мне это тоже нелегко переносить.

– Ну что, что я тебе такого сделала, что ты меня так мучаешь, а?

– Тоже мне мучение! Есть люди, которым не с кем даже поговорить. Не с кем сходить в кафе. И когда они просыпаются по утрам, никого нет с ними рядом.

В конце концов она заперлась в ванной.

– Послушай, Паула, – уговаривал я ее через дверь, засунув руки в карманы и уставившись на носки своих ботинок. – Послушай, Паула, тебе ведь известно, в чем проблема. Она была с самого начала и никуда не делась. Поверь мне.

– Я не желаю тебя слушать. Оставь меня в покое.

– Ты должна уважать мое решение, Я ведь уважаю твои. Паула, выходи. Мне прекрасно известно, чем ты там занимаешься, это уже третий раз за неделю. Тебе следует быть осторожнее.

– А кто виноват? У меня что, есть выбор?

– А мне, по-твоему, весело? Ты думаешь, я не предпочел бы определиться раз и навсегда? Но представь себе, я к этому пока не готов! Я не готов жить с женщиной! Представь себе, это выше моих сил! Паула, я ничего от тебя не скрывал.

Она не ответила – вероятно, сжимала жгут зубами.

– А что, если мне сходить к психоаналитику? Как ты думаешь? Если у тебя есть кто-то на примете, я готов поговорить с ним. Я хочу рассказать ему, что со мной происходит.

Не подумайте, что я был неискренен. Я бы отдал все, что имею, чтобы избавиться от этого чувства неуверенности. Да я же мечтал о жизни счастливого дурака, я больше всего на свете хотел просто жить с женщиной! Проводить с ней дни и ночи, сияя блаженной улыбкой. Но имел ли я на это право? Был ли я на это способен – открыто жить с Паулой? Трахаться с ней, вместе читать книги, бывать на людях, ходить по антикварным лавкам. Ну почему, почему у меня все так непросто? И почему так больно?

Она вышла из ванной, прямиком направилась к постели и рухнула на нее. Даже трусики не надела.

– В одном я уверен, – вновь заговорил я. – Однажды утром я проснусь, и все мне станет ясно и понятно. И какое бы решение я ни принял, оно будет наилучшим для всех. Послушай, Паула, это же как роды. Надо набраться терпения. После ухода жены я чувствую, что во мне уже живет новый человек, только он еще не появился на свет. Еще не родился. Но успокойся, девяти месяцев тут не потребуется.

Она поманила меня пальцем. Я улегся рядом и прижал ее к себе. В эту минуту я от всей души желал, чтобы мне был дан знак с небес. Я был бы счастлив сообщить ей, что жребий брошен и что я даже согласен на ней жениться, если она захочет. Тогда я бы поставил крест на Крис, поставил бы крест на Мэри-Джо… Это было бы все равно что всадить себе две пули в сердце… насколько я мог об этом судить. От одной мысли озноб пробирал. Кто бы захотел оказаться на моем месте? А ведь сколько еще забот и хлопот это требовало… На следующее утро я встретился с Мэри-Джо. Я был в хорошей форме после часа гимнастических упражнений и двух больших стаканов апельсинового сока, который в гробовом молчании приготовила мне Паула. А Мэри-Джо успела посетить сеанс борьбы с Ритой, отчего цвет лица у нее был просто превосходный, да и настроение гораздо лучше, чем накануне вечером. Нет, она не выглядела безумно счастливой, она была такой, как всегда. Хотя в последние дни она радостью не искрилась.

Я пригласил ее в бар, который мне открыла Паула, располагавшийся на последнем этаже небоскреба; окна там были широко распахнуты, притом что жара была еще вполне терпимая, и вообще там было современно и в то же время уютно. Стоило все бешеных денег, но я знал, что Мэри-Джо будет приятно разок выпить кофе из красивых чашек, а не из пластмассовых стаканчиков. Два комплексных завтрака даже не уместились на столе. Мэри-Джо побледнела:

– Ты что, смерти моей хочешь?

– А ты не замечала, что настроение у тебя резко изменилось с тех пор, как ты ничего не ешь? По-моему, ты постоянно хандришь.

В то утро она вдобавок была какой-то перевозбужденной. Не пожелала мне и слова сказать насчет того, о чем плакала накануне, но была крайне взволнована одним открытием величайшей важности: Рамон носит ботинки с металлическими набойками.

Я протянул ей корзинку со всякими круассанами и стал дожидаться, когда она высвободит руки, зажатые между ног.

– Конечно, не спорю, факт интересный, – сказал я. – Но что это нам дает? Неужто это единственная пара обуви в городе? А? Как думаешь? Их, наверно, десятки тысяч?

– Но нам достаточно напасть на след того, кто носит ту самую пару. Ладно, я буду держать тебя в курсе.

Зная Мэри-Джо, я был удивлен, что она еще не наведалась в квартиру Рамона. С нее бы сталось. Но, к счастью, она еще не совсем лишилась разума и предпочла сказать мне о своих подозрениях, прежде чем совершить глупость, которая могла иметь для нее очень неприятные последствия. По части безответственности мне вполне хватало Крис.

– Хорошо, мы им займемся, – сказал я, – раз ты настаиваешь, внесем в это дело ясность. Но ты ничего не предпринимай без меня. Дай слово.

Похоже, она была удовлетворена и на радостях проглотила бриошь, довольным взглядом обводя соседние крыши, залитые в этот утренний час потоками золотистого солнечного света. Это же был наш город, и мы любили его. Мы всегда смотрели на него с нежностью, словно хотели наглядеться, прежде чем его разрушат. Шучу. Но вообще-то не хотел бы я в 2001 году быть ньюйоркцем. Я думаю и о других городах, пострадавших позже. Сегодня никто и нигде не защищен от бедствий. И все это знают.

Вдруг Мэри-Джо спросила, почему я на нее так смотрю, а я ответил, что не знаю.

– Мы поддаемся чувствам, – сказала она. – Не веришь? Трахаться – это еще не все. Я хочу сказать, что можно было бы и по-другому использовать время, которое мы друг другу уделяем. Трахаться – этого недостаточно для того, чтобы мы сблизились.

Я улыбнулся:

– Но это и не отдаляет нас друг от друга.

– Ну, не знаю, я в этом не очень уверена. Как будто это заслоняет что-то очень и очень серьезное. Я хотела сказать, что мы с тобой слишком заняты, чтобы думать об этом. Тебе так не кажется?

– Думать о чем? Наша жизнь и так достаточно сложная головоломка, разве нет?… Зачем ты еще усложняешь, а? Знаешь» в чем сила наших отношений, Мэри-Джо? В простоте и ясности. Да, именно в этом! И знаешь, этому нет цены! Это значит, что от наших отношений мы можем ждать только хорошего. Простота и ясность – это так редко встречается.

– Дело в том, что ты мне можешь втюхать все, что захочешь. Меня это поражает. Я не знаю никого, кто бы так умел убеждать, как ты, Натан. Что тебе сказать? На самом деле, простота и ясность – это довольно забавные штуки, потому что трудно сказать наверняка, для чего они нужны. Если вдуматься хорошенько.

– А ты, значит, предпочитаешь сложность и неясность? Ты не находишь, что это еще забавнее?

– Ну, это совсем другое дело. Совсем другое!

Вот все они такие! Да, они, женщины, думают, что мы вполне довольны своей участью. Что мы ничего не хотим менять. А ведь мы просто видим впереди пропасть. А они – нет. Не видят, какая она глубокая и удушающе черная. Иначе они бы призадумались, прежде чем катить на нас бочку.

По дороге я напомнил ей о том, в каком смятении мы оба пребывали в тот период, когда встретились. Мы с ней были далеко не в лучшей форме. Она по-своему, я – по-своему… Мы оба были в заднице.

– Да, конечно, в нашей жизни многое могло бы быть лучше. Само собой. Что-то всегда можно улучшить. Но вспомни, как ты тогда еле ноги волочила, как изводилась, как ты тогда выглядела, как изнывала от безделья. Нет, ты все-таки посмотри, от чего мы ушли и к чему пришли. Какой путь проделали. Доставь мне такое удовольствие.

Она протерла темные очки.

Мы нашли Вольфа и Крис в каком-то пакгаузе на берегу реки, около заброшенного пирса. Я хотел убедиться, что у них все идет гладко.

Там было человек десять, и все старательно мастерили транспаранты: рисовали, приколачивали, пришивали, клеили. Некоторые ходили взад-вперед, загружая пачки листовок в грузовичок. Вольф командовал. Он был в шортах, демонстрируя всем свои длинные мускулистые ляжки бегуна-марафонца. Не одна Крис любовалась ими, Мэри-Джо они тоже нравились.

Приготовления к демонстрации шли полным ходом. Крис вместе с другими такими же активистами вырезала доспехи из картона. Большие куски они склеивали скотчем, перекусывая его зубами.

– Эй, Крис, где и когда мы завтра встретимся? – спросил я ее.

Воспользовавшись случаем, я помог ей примерить картонные нарукавники, которые она только что соорудила, и вытащил из-за спины шлем мотоциклиста. Он остался у меня с тех времен, когда мы были моложе, – ради нее я перерыл весь подвал снизу доверху.

– Это тебе ни о чем не напоминает?

– Конечно же напоминает, – сказала она, опустив голову.

– Да, хорошее было времечко! Ну да ладно… Мне будет спокойнее, если ты его наденешь. Да, согласен, мне не о чем волноваться. Знаю… Бесполезно возвращаться к этой теме. Не будем раздувать из пустяков драму, пожалуйста. Признай, что я стараюсь.

Подошла Жозе и потянула меня за рукав:

– Иди посмотри!

Огромный транспарант, посвященный памяти Дженнифер Бреннен. Множество портретов Дженнифер, укрепленных на палках. Целый ящик, набитый значками с ее изображением.

– Я сама этим занималась, – с гордостью заявила она, прикрепляя значок к моей рубашке. – А как твои дела?

– Пол Бреннен пригрозил мне судом, вот так. И вообще делается все возможное, чтобы затормозить ход моего расследования. Но они меня плохо знают.

Я не шутил. Конечно, у меня были большие затруднения: я никак не мог собрать воедино улики и неопровержимые доказательства виновности Пола Бреннена. Многочисленные сложности, с которыми я сталкивался в личной жизни, не позволяли мне посвятить себя телом и душой столь трудному и кропотливому расследованию. К тому же был еще Фрэнсис Фенвик. Фрэнсис Фенвик постоянно маячил у меня за спиной и не давал мне ни минуты свободно вздохнуть, опасаясь, как бы я не сделал что-нибудь на свое усмотрение и не навлек на его голову громы и молнии.

В таких условиях трудно двигаться большими шагами. Признаюсь, что, уже зная, кто виновен, я почти не интересовался всем остальным. Но неужели я выглядел так, будто у меня опустились руки? Не ошибались ли те, кто так думал?

– Но, Жозе, мой час уже близок, – продолжал я. – И кое-кому здесь придется изменить свое мнение. Попомни мои слова.

Мэри-Джо с Вольфом говорили обо мне.

– Что это он тебе тут рассказывает?

– Я говорил Мэри-Джо, что ты начинаешь кое-что понимать.

– Хм… Мне очень жаль, Вольф, но все наоборот. Вы с Крис – самая непостижимая пара, которую я когда-либо видел. Без обид.

– Я говорил о наших политических взглядах, о том, почему мы ведем борьбу. Ты ведь допускаешь, что мы не во всем неправы.

– Тебе, Вольф, следовало бы знать, Крис не могла выйти замуж за совсем уж ограниченного человека.

Вольф допускал, что может произойти стычка с полицией. Ближе к полудню он отправился на последнее собрание организаторов демонстрации и, вернувшись, не принес никаких утешительных новостей. Во время последнего саммита богатейших государств мира погибли 7 человек и 486 были ранены. Сейчас жертв могло быть намного больше. Полиция объявила, что силы будут удвоены и что новые районы будут закрыты для демонстрантов.

– Это провокация, – сказал я. – Чистой воды провокация.

Несмотря ни на что, глаза Вольфа горели каким-то диким огнем.

Я взглянул на Крис, но стоит ли говорить, что я увидел?

Нас вызвали по радио. Фрэнсис Фенвик собственной персоной. Я сказал ему, что болен. Он приказал мне прибыть на службу не медленно.

Он явно не знал, какие отношения связывают нас с Мэри-Джо, – я имею в виду интимные и тайные, – или же он был просто сволочь. Потому что мы вдвоем стояли перед ним, а он принялся мне выговаривать:

– Послушай, у тебя крыша на месте? Что это такое? Теперь ты завел шашни с наркоманкой? Это после жены-коммунистки?

– Простите, Фрэнсис, но я вас не вполне понимаю.

– Паула Консуэло Кортес-Акари живет у тебя?

– Да… ну, она живет ниже этажом…

Я заметил, как судорожно сжались челюсти Мэри-Джо, как дрогнули ее веки. А Фрэнсис Фенвик смотрел на меня со смешанным выражением восхищения и отвращения на лице.

– Я и не знал, что один из моих полицейских появляется на людях со знаменитой манекенщицей, – заявил он насмешливо.

– Ну, знаменитой – это небольшое преувеличение…

– Как бы там ни было, она сестра Лизы Лауры Кортес-Акари, чей муж, как тебе известно, испанский посол. Ведь так? Или ты, может быть, этого не знал?

– Он знает много такого, о чем никогда не говорит, – произнесла Мэри-Джо металлическим голосом. – Можете мне поверить.

Я повернулся к ней. Она была недовольна, но и я тоже.

– Благодарю тебя, – сказал я. – Знаешь, я ведь с ней не сплю, если тебе интересно.

– Да ну? А чем же вы занимаетесь?

Она внезапно побледнела как смерть. По ее взгляду я понял, что я – самый жестокий человек на свете. До того гнусный, что мое сердце следовало бы вырвать из груди и насадить на вертел. Но, вероятно, я был еще хуже, потому что она предпочла встать и уйти. Я даже пальцем не пошевельнул.

– Что это с Мэри-Джо? – спросил Фенвик ехидным тоном.

– Я думаю, у нее болят ноги, Фрэнсис.

– Так что это ты тут нам впариваешь? Ты живешь с женщиной, но не спишь с ней? Ну, скажи по совести, за кого ты нас принимаешь? За идиотов? Ты что, цирковой номер готовишь?

Я смотрел поверх его плеча, как Мэри-Джо вышла из кабинета и стала удаляться, растворяясь в океане дрожащего света; я видел, что ее широкие плечи опустились, что вся она, такая массивная и крепкая, как-то сникла, а походка ее отяжелела от того, что она сейчас осмысливала дурные новости. Но какие такие дурные новости, собственно? Если рассматривать ситуацию с объективной точки зрения… Нет, я бы очень хотел знать, в чем дело… А она взяла да смылась!

С мрачным, каменным лицом я заявил Фрэнсису Фенвику, что меня раздражает, когда в мою личную жизнь суют нос. Тем более что я могу ответить тем же, например выставить на всеобщее обозрение некоторые ее аномалии, резко сорвав с них покров.

– И Крис никогда не была коммунисткой! Нечего мне тут впаривать! Крис – коммунистка?! Я, Фрэнсис, называю такое ударом ниже пояса. Никогда Крис не была коммунисткой! Никогда в жизни! Да, кстати, а как поживает ваша дочь?

Это я рассказываю, чтобы вы немножко представили себе обстановку. Мы с ним были примерно одного роста. Я чувствовал, что он думает о том же, что и я: в один прекрасный день нам придется выяснять отношения на кулаках. Это не могло кончиться иначе, это было неизбежно. Да, подеремся, как паршивые грузчики. Ни он, ни я даже подумать не смели, каковы будут последствия нашей схватки, но оба и боялись и ждали этого.

И это при том, что наши проблемы должны были бы нас сблизить…

Например, проблема тяжелых наркотиков Паула как раз попалась, покупая очередную партию, точно так же, как дочь Фрэнсиса Фенвика попала в лапы полиции несколькими днями раньше, когда курила крэк с друзьями.

– Ладно, постараемся избежать неприятностей, – проворчал он. – Пока не позвонил посол. Надо действовать быстро, черт возьми! Да, постараемся избежать неприятностей по мере возможности.

– Совершенно с вами согласен, Фрэнсис. Дайте мне немного времени, и я заставлю ее бросить.

– Как хочешь. А пока скажи ей, чтоб была осторожнее. Припугни немножко.

– Я ей устрою, можете на меня рассчитывать. Она у меня узнает.

– Прекрасно. Ну так займись этим поскорее. Забирай ее отсюда. Да, и передай наши извинения. Но ты – можно подумать, будто ты ищешь таких девиц.

– Плохо вы меня знаете.

– Но ведь ты их притягиваешь! Разве не так? Ты с ней не спишь, но именно тебя она требует вызвать. Может, ты мне скажешь, что она вполне нормальна? А ведь что тебе нужно? Спокойная жизнь, жена и детишки…

– Детишки… не знаю, не знаю, – протянул я севшим голосом. – Все-таки с ними столько хлопот…

Мы с Фенвиком могли сколько угодно испытывать взаимную ненависть, но мы были друг к другу привязаны. Вы ведь это почувствовали, правда? Наши отношения были весьма шероховаты, но за этим скрывалось нечто неуловимое. Однако на его советы мне было наплевать. Абсолютно. Как и на его мнение об окружавших меня женщинах.

Я их искал? Да я находил их у своих дверей, когда уже было слишком поздно что-то делать! Как удавалось Керуаку и всем остальным сохранять свои силы? Я остановился между двумя этажами, чтобы записать в блокнот некоторые мысли по поводу распятия. Потом отправился вызволять Паулу.

Между нами произошла безобразная сцена прямо на улице, посреди тротуара, под немилосердно палившим солнцем. Люди останавливались и глазели на нас, посмеиваясь и поедая итальянское мороженое. Типичная семейная сцена с выбросами адреналина, когда размахивают руками, порываются развернуться и уйти.

Наконец, мне удалось заставить Паулу сесть в машину.

– Я очень довольна, – зло бросила она мне. – Да, очень довольна. Чтоб ты знал! Ужасно.

– Я тоже. Я тоже очень доволен. Все очень довольны, – сказал я, трогаясь с места.

– С самого начала… ты с самого начала должен был сказать ей всю правду!

– Но какую правду, Паула? О какой правде ты говоришь?

Она едва не выскочила из машины на полном ходу, но я наклонился и почти упал ей на колени, чтобы заблокировать дверцу.

Часть ночи я провел в баре в компании своего братца. Вход женщинам в этот бар был запрещен, подобно тому как в некоторые бары не пускают мужчин, и хорошо, что такие есть. Я сказал ему: «Послушай, Марк, мне нужно с кем-нибудь поговорить, только спокойно, потому что все очень плохо».

И вот мы сели с ним друг против друга, пропустили несколько стаканчиков. Ночное небо озарялось электрическими разрядами молний. Я продолжил прерванный разговор.

– Марк, посмотри на мою профессиональную жизнь. И на личную. Объективно. Найди мне хоть один повод для радости. После всего, что я тебе рассказал. Покажи мне хоть искорку света. Только не начинай мне перечислять достоинства Паулы! Забудь о них на минутку, потому что речь идет о моем будущем, а ты должен заботиться прежде всего о моем счастье, а не о счастье своих подружек. Даже если они, по-твоему, несравненны. Так что не валяй дурака и хорошенько подумай. Меня все это буквально подкосило. Словно затмение нашло, Марк. Я не шучу.

А в это время Пол Бреннен продолжал разгуливать на свободе, Крис, наверное, засыпала на плече Вольфа, Мэри-Джо ужасно злилась на меня, а Паула крушила все кругом.

Ну а Марк в это время ломал голову над моей задачей.

– Ладно, старина, брось… Не утруждайся, – вздохнул я. – Полный мрак!

Но Марк положил мне руку на плечо, и оказалось, что только это мне и было нужно.

– Я выпил лишнего, в кои-то веки. Понимаешь, что это значит?

Он отвел глаза. И было с чего. Прежде, до начала этой драмы, я был его кумиром, а после того, как она разыгралась, он стал презирать всех полицейских вообще. Сердцем очерствел.

– Послушай, Марк, любая история может развиваться, только если у главного героя есть цель. Так мне Фрэнк объяснил. Но у меня-то какая цель? Я очень хорошо вижу препятствия, но никак не могу узнать, какова же моя цель. Ну а ты что об этом думаешь? Быть может, именно от этого у меня ощущение полнейшей безысходности?

Он долго задумчиво качал головой. Обычно я не занимаюсь самокопанием при нем, так что теперь я видел, насколько он взволнован от осознания серьезности момента. Я был его старшим братом, его семьей. Кроме меня, у него никого не было. А семья должна быть твердой сушей, к которой можно пристать, а не хлипким плотом без якоря, несущимся куда-то по воле стихии. Я, как мог, собрался с силами и улыбнулся Марку.

– Но представь себе, что твоя цель недостижима, – сказал он, поглаживая подбородок. – Что происходит в таких случаях? А что говорит Фрэнк, а? Что делать, если цель недосягаема?

– Он говорит, что за недостижимой целью должна скрываться какая-то другая. И заметь, я не имею ничего против. Я открыт всему. Я склонен забывать о своей цели, из-за того, что все затянуто этим проклятым туманом. Хотя на самом деле я все-таки двигаюсь к невидимой цели.

Я ласково потрепал его по плечу, указывая одновременно взглядом на наши пустые бокалы бармену, у которого волосы с одной стороны головы были светлыми, а с другой черными, – доказательство того, что все возможно в этом мире, совершенно съехавшем с катушек.

– Дело в том, что сегодня они все задали мне жару, – объяснил я. – Все три разом, это уже чересчур. Все три в один день!

– Прошлое, настоящее и будущее… Супер, они как всадники Апокалипсиса!

Я опять улыбнулся Марку.

– Ну-ну, Марк, не торопись с выводами. Я вижу, к чему ты клонишь. Нет, не спеши, паршивец.

– Но Крис – цель недостижимая, а другая – ложная. Так что же остается?

– Скоро узнаем. Может, четвертый всадник, почему бы нет? Скоро узнаем, потому что в нашем мире ничто не может оставаться неизменным. Никакие силы нельзя сдерживать бесконечно. Вот увидишь, скоро все определится. В конце концов я могу оказаться на писательских курсах и подрабатывать по ночам в гараже. Всякое может произойти. А что-то уже происходит.

Я отпустил Марка, потому что где-то была вечеринка и он уже начал беспокоиться. Как диабетик без инсулина. Для него это вопрос жизни и смерти. Сказать по правде, какая разница между этим и политической деятельностью? Неужели во всем этом есть какой-то смысл? Существует ли способ уйти от самого себя? Закрыть глаза на ужас своего положения?

По обе стороны от меня у стойки бара одинокие мужчины покачивали головами пристально глядя в стаканы. Нам не надо было слов, чтобы понимать друг друга. Иногда у одного из нас вырывался слабый жалобный стон. Но из деликатности или из сочувствия все делали вид, будто ничего не слышат.

Не говоря ни слова, я угостил всех присутствующих за свой счет, и мои действия были встречены молчаливым одобрением. Я записал адрес и название этого бара в блокнот, опасаясь, что забуду, а под словом «распятие», натолкнувшим меня на кое-какие мысли, написал слово «воскресение», которое меня ни на что не натолкнуло.

Некоторое время я представлял себе ту новую жизнь, что ожидала меня. Я вообразил то великое потрясение, которое должно изменить весь мой образ жизни, то самое, о котором я с таким воодушевлением говорил младшему брату. Меня буквально била дрожь от беспокойства и возбуждения. Но я не мог разглядеть в бурном потоке, увлекавшем меня, хоть одно лицо. Я не могу знать, кто или что будет способствовать моему возрождению к жизни. Всякое могло произойти. А что-то уже происходило. Мощные щипцы обхватили мне голову и пытались извлечь меня из этой передряги, из этой плотной и тягучей массы, а я только диву давался, не мог понять, откуда она взялась. Потому что вы можете думать обо мне что угодно, можете легко находить во мне недостатки, но чтобы я замесил всю эту мерзость собственными руками? Нет, на такое я не был способен! Нет, нет, один я не смог бы ни придумать, ни устроить ничего подобного. Я не был настолько ненормален. Или тогда уж все на свете ненормальны. Все мы находимся в одинаковых условиях.

На следующее утро я проснулся на рассвете. Оказался я не в постели, а на полу в гостиной, спал, свернувшись в клубок, чего со мной давненько не случалось.

На небе не было ни облачка. Паула бросилась ко мне и с невероятной силой впилась поцелуем в губы. По щекам у нее струились слезы.

– Все хорошо, – успокоил я ее. – Все хорошо! Мы наговорили много всякого, но ни ты, ни я ведь так не думаем, правда? Конечно, нам надо будет об этом поговорить, но не сейчас, Паула, не сейчас, у меня нет времени.

Я сократил ежедневный сеанс гимнастики до легкой разминки, зато подольше постоял под душем, правда, особой свежести после него не ощутил, потому что остатка ночи оказалось недостаточно, чтобы исчезли все следы вчерашнего пекла. Паула отодвинула полупрозрачную занавеску и встала, пристально глядя на меня, но я не задал ей никаких вопросов. Похоже, мы все находились в одинаковых условиях.

Еще не было восьми часов, когда я позвонил в дверь Мэри-Джо.

Мне никто не ответил. Мертвая тишина. Фрэнк, возможно, уже ушел на лекции, но она? Нет, что за дела? Наверно, еще злится на меня, в ее груди кипит чистая, праведная ярость, и этого удовольствия она себя не захочет лишить ни за что на свете. Я скрипнул зубами от досады и позвонил Рите:

– Скажи ей, что у нее самый дрянной характер, какой я когда-либо видел. Передай ей это слово в слово. Иди, скажи ей.

– Натан, ее здесь нет.

– Скажи ей, что я сыт по горло. Дай ей трубку…

– Ты слышал, что я тебе сказала?

– Прекрати надо мной издеваться, Рита. Мне не до смеха!

Выйдя на улицу, я позвонил Дереку:

– Да, Дерек. Знаю, что она ревнивая. Черт возьми, кому ты это говоришь! Но я не сплю с этой женщиной. Она живет у меня, но я с ней не сплю.

– О'кей, Натан, о'кей, я-то тебе верю. Но признай, что ты наделал глупостей. Она была вне себя, просто вне себя. Да, приятель, какого ж ты дурака свалял!

– Ну, где я свалял дурака? В чем? Кто-нибудь, наконец, потрудится меня выслушать? Что я сделал плохого, можешь мне сказать? Да, я не безгрешен, Дерек, я никогда не утверждал, что я белый и пушистый. Не надо сочинять, слушай! Дерек, прежде чем бросить в меня камень, следовало бы посмотреть мне в глаза. Вот так, я вас обоих предупредил. Можешь передать мое сообщение по назначению.

– Знаешь, старина, нельзя заводить больше одной интрижки разом. Только одну, такие правила. Одну! Иначе сам видишь, что получается. Не надо воображать, что ты умнее всех, что у тебя это проскочит. Не проскочит никогда. Нам это слабо. И вот тебе доказательство.

– Тебя только не хватало, чтоб ты мне все объяснил! То, что и так любому дураку понятно! Думаешь, я такой идиот? Почему я не трахаюсь с Паулой, как по-твоему? Может, я извращенец? Вот что ты обо мне думаешь?

– Послушай, я вовсе не хочу тебя обидеть, Бог свидетель! Но признай, что это странно. А я ведь всякого навидался. Я выслушиваю такие истории, каких ты даже вообразить себе не можешь. У тебя бы уши завяли!

– Она купила мне стол и стулья. И все! Да, еще шкаф. Вот и все, что между нами было. Черт возьми. Ты меня слышишь, Дерек? Да, я умудрился не попасть в переплет! По ночам она мне читала. И все, ничего больше! Ты же знаешь женщин, Дерек, Им нужны диванные подушки и красивые шторы. Ну что я могу с этим поделать? Дерек, что можно сделать с женщинами, если им что-то взбредет в голову? А если им мешать – что это даст? Пока сохраняется главное… пока не случится непоправимое…

Прежде чем вновь сесть в машину, всю сверкавшую на солнце, я бросил взгляд на окна квартиры Мэри-Джо, и у меня вдруг возникло какое-то неприятное ощущение. Но, несмотря ни на что, я нажал на газ. Мне предстоял трудный день. Я не мог терять ни секунды. Одной тревогой больше, ну и ладно, какая разница? В моем-то положении.

В центре города уже невозможно было проехать по улицам. Основные магистрали перекрыли, и автобусы, набитые полицейскими, следовали по опустевшим улицам длинными колоннами. Витрины были закрыты стальными жалюзи. В прозрачном безоблачном небе кружили вертолеты.

Припарковавшись у дома Крис, я достал из кармана значок и прицепил портрет Дженнифер Бреннен себе на грудь.

– Мэри-Джо пропала, – доверительно шепнул я Крис, которая заметно нервничала.

– Да? Как это – пропала?

Она налила мне чашечку кофе, рассеянно покусывая губы. К счастью, она дала мне и блюдце.

– Ты все-таки следи, что делаешь, – посоветовал я ей. – Я расстался с Мэри-Джо вчера во второй половине дня и с тех пор не знаю, где она.

Крис смотрела на меня невидящим взглядом. Потом удивленно спросила:

– Не знаешь, где кто?

Но не одна Крис выказывала признаки некоторого волнения. В доме кто-то постоянно сновал вверх-вниз по лестнице, то и дело скрипели дверные петли. Некоторые даже обливали себе ботинки горячим кофе.

Зато у Вольфа вид был безмятежный. Он спросил меня, в хорошей ли я форме.

Крис в это время готовилась к походу у себя в комнате. Кто из них двоих был более озабочен, как вы думаете? Кто еще стоял обеими ногами на земле?

– Но разве у нас есть выбор? – распространялся он во время нашего вчерашнего разговора. – Как можно оставаться в стороне и сидеть сложа руки? Натан, мы ведь в этом мире не для того, чтобы потакать меньшинству, которое собралось выпить у нас всю кровь до последней капли. Извини, старина, но я не согласен. Не такой мир я хочу оставить в наследство своим детям.

– Твоим детям, Вольф? – выпалил я, чувствуя, как внутри у меня все холодеет и сердце сжимается. – О чем это ты?

– Посмотри, что они натворили в Аргентине и в других странах! Возьми хотя бы районы Африки южнее Сахары. Всякий раз, когда туда вкладывают один доллар, оттуда вывозят почти два! Вот как действует эта система! И против такой схемы, обеспечивающей гигантскую прибыль единицам за счет всего населения, я буду бороться до последнего вздоха!

– Вы с Крис… – спросил я полупридушенным голосом, – вы с Крис собрались завести детей?

– Послушай, если оставить власть в руках рвачей или некомпетентных людей, ты понимаешь, куда это нас заведет? Тебе нужны подробности? Знаешь, какие чувства я испытываю, видя все, что творится? Некоторые начинают действовать от отчаяния или гнева, а я – от стыда.

– Вольф, ты меня дразнишь, правда? Ты ведь это не всерьез?

– Я западный человек. Вот почему стыд у меня возникает прежде гнева и отчаяния. Невыносимый стыд… ты понимаешь меня?

– Но вы же друг друга едва знаете. Черт возьми! Вы познакомились всего несколько месяцев назад. Как вы можете знать, что хотите детей? Не желаю даже говорить об этом, черт возьми!

Я ни слова не сказал об этом Крис.

Я решил забыть об этом разговоре.

Но я вспомнил о нем, когда смотрел, как Крис надевает на руки и на ноги куски гофрированного картона. Она сидела на краю кровати, и на меня нахлынули воспоминания. Казалось, я купаюсь в водопаде, каждая капля которого сияет так ярко, что меня пробирает насквозь.

Когда я подошел ближе, она подняла голову, улыбаясь, но через секунду улыбка исчезла.

Тот, кого она ждала, шлялся невесть где, несомненно занятый более важными делами. Хотел бы я знать, какими именно. Я взял моток скотча и помог ей прикрепить картонные щитки, особенно старательно к ногам, которые я так любил. Я не говорил ни слова.

– Знаю я прекрасно, о чем ты думаешь, – заявила она.

Я ничего не ответил. У меня были другие заботы в голове.

Когда настало время тронуться в путь, я решил еще раз обсудить с Вольфом несколько вещей. Например, где встречаться после того, как полиция начнет стрелять, и в какую больницу ехать. Он думал, я шучу, но я совсем не шутил. Я даже ощущал, что меня начинает бить дрожь, потому что знал, на что способны легавые, и не мог не думать о том сюрпризе, который нам приготовили. – Не пожимай плечами, Вольф. Это будет настоящая бойня. Попомни мои слова. Эти парни – извращенцы. Так что, уж пожалуйста, не отмахивайся.

Последние сводки звучали угрожающе. Для любого, у кого еще сохранялся хоть минимум рассудка. От приведенных цифр у меня холодок пробежал по спине: двести тысяч демонстрантов поджидали тридцать тысяч экипированных с головы до ног, как говорится, вооруженных до зубов полицейских.

– И это еще не все, – сказал я в пустоту. – Послушайте меня! Маршрут, который нам навязали, это жуткая мышеловка, вот что я хотел вам сказать. Жарко придется. Послушайте меня внимательно. Не пытайтесь уходить по прилегающим улицам, потому что именно там они вас и ждут. Держитесь вместе, оставайтесь в толпе. Прикрывайте голову. Я же сейчас к услугам тех, кто желает получить дополнительные советы. Не стесняйтесь, задавайте мне вопросы. Воспользуйтесь этой возможностью, ребята! А теперь разрешите пожелать вам удачи. Удачи вам всем!

Вольф первым похлопал меня по спине. Крис смотрела на меня круглыми от изумления глазами. Она так плохо меня знала.

Мэри-Джо

В свое время история с Фрэнком подкосила меня, я на ногах не держалась. Когда я говорю, что не держалась на ногах, то имею в виду, что буквально падала, сползала на пол, если пыталась сделать хоть шаг. Как мешок картошки. Прибегал Фрэнк, но поднять меня он не мог, и я разражалась рыданиями.

Теперь же, после истории с Натаном, мне удалось перейти улицу. Ноги меня не подвели.

Я не знала, что и думать.

Похоже, на этот раз во мне бушевала ярость, а не какие-либо иные чувства.

История с Фрэнком меня едва не убила. Но на него я тогда не испытывала потребности поднять руку (не скажу того же о мебели, особенно когда я выздоравливала). Натану же мне хотелось вцепиться в горло! Разумеется, не на глазах у Фрэнсиса Фенвика или кого-либо из сослуживцев, которые только и ждали подобного спектакля. Нет уж, я не доставлю им такого удовольствия.

Прежде чем тронуться с места, я вытерла уголки глаз, но они были сухие.

Конечно, дышала я с трудом. Огромные темные круги пота выступили у меня под мышками, и я не знала, куда ехала.

Я не сразу сообразила, что припарковалась у его дома. На солнцепеке. Все окна в машине были закрыты, и я варилась там, как рак.

Вдобавок у меня были месячные. Оставили бы меня все в покое…

Так что же я увидела там, наверху?

Любая девица моих габаритов просто вышибла бы дверь плечом, но я аккуратно открыла ее отмычкой, чтобы эта идиотка не сказала, что я не умею себя вести.

Прежде всего, я ощутила тот самый запах жасмина. Который создавал для меня что-то вроде невидимой стены.

Я не была у Натана дома довольно давно, и новый интерьер меня просто поразил. Да, у этой девицы хороший вкус! И средства вполне приличные; я должна была три месяца заниматься тяжелой и опасной работой, чтобы получить столько, сколько ей доставалось за один сеанс фотосъемки, да и просто за то, что у нее красивая задница. Так что я никогда не имела возможности подарить Натану ничего дороже часов, да и те конечно же не «Ролекс».

Я села на кровать и закурила. Нет, все-таки это был удар под дых! Я была очень сильно влюблена в Натана, понятное дело. Но может быть, теперь я была не так глупа, как прежде, может, я чуть-чуть закалилась. Может быть, то, что со мной сотворил Фрэнк, было выше человеческих сил… Не знаю… Когда это случилось, я была так молода. Я выходила замуж словно под хмельком от любви. Нуда ладно. Все-таки простыни, на которых я сидела, огнем жгли мне задницу. И еще этот запах жасмина. Отовсюду! Этот неправдоподобный запах жасмина, который витал здесь, казалось, с незапамятных времен, просто душил меня! Странно, а ведь на духи Крис я никогда так не реагировала.

Ей повезло, этой девице. Она могла разбрасывать свое нижнее белье повсюду, вешать его на спинку стула, не задумываясь, не стыдясь. Ее-то трусы не такие, что впору дойной корове, – я же поспешно засовывала свои в карманы и радовалась, если он ничего не замечал. Да, ей здорово повезло.

Мне вдруг захотелось все здесь переломать и разбить. Но желание немедленно отсюда убраться оказалось гораздо сильнее. Я разглядывала этот интерьер, и у меня под ногами словно образовывалась пропасть. Даже если он с ней и не спит – кстати, это еще вопрос, – все равно это случится рано или поздно, так или иначе. Я встала и пошла на кухню погасить сигарету в раковине. Побрызгала себе в лицо. Кухня вся сияла чистотой, словно ее вылизали. Цветы на столе, аппетитные фрукты в корзине: кисти винограда, перевязанные зеленой ленточкой, груши с капельками красного воска на хвостиках, защищавшего от гниения, какие-то экзотические плоды в папиросной бумаге, яблоки с золотистыми этикеточками. Ну чудо просто! Половые тряпки чистые. Губки – новые. Вообще-то, пожалуй, эта девица была неплохой хозяйкой.

А что, если внезапно столкнуться с ними? Выйти из машины и застукать их, когда они вернутся домой? От таких мыслей я еле пришла в себя и еще судорожно сжимала руль, когда увидела, что они действительно подъехали. Нет, ну что вы на это скажете? Что мне было делать? Выскочить и потребовать объяснений? Сгоряча ринуться в бой? И испить свою чашу до дна?

Я дождалась, пока они войдут в дом, и только тогда тронулась с места.

Самое ужасное в том, что он был достоин девицы такого сорта. Их можно любить или не любить, но мне кажется, таких скорее любят. Она прекрасно выглядела и умела держаться. Я не такая уж законченная дура, чтобы этого не замечать. Она ему подходила. Видеть их вместе было естественно. В порядке вещей. Против этого не попрешь.

Я сама не знала, в каком я состоянии. Чувствовала ли я себя несчастной? О да, можно сказать и так. Окончательно разбитой? Об этом говорить было рано. Существовала некая запретная зона, в которую я еще не осмеливалась заглянуть. Передо мной зияла огромная черная дыра. Но я старалась смотреть в другую сторону.

В разговоре с Дереком я выплеснула всю свою ярость. Мы вышли из парикмахерской и стояли на тротуаре, и его клиентки пялились на меня через витрину, как будто с ними ничего подобного никогда не бывало. Как будто ни одной из них не случалось закатывать истерику из-за того, что ее парень изменил ей. Дерек успокаивал меня. Но мне так было легче. Я ходила взад-вперед и выкладывала все, что накипело. Окликала прохожих и спрашивала, какого черта они сюда прутся. Сделала под козырек типу на «мустанге», который ржал надо мной. В конце концов Дерек крепко меня обнял, и я подумала: «Бог мой, Дерек, давно пора было!»

После этого я зашла в кондитерскую.

Разыскивая Риту на территории кампуса, я наткнулась на девушку, которую собиралась допросить, – правда, я не была уверена, что сейчас подходящий момент. Я заколебалась. Повернулась к ней спиной, прислонившись к дереву, которое словно каким-то чудом оказалось рядом и подарило мне немного тени. Закрыла глаза и досчитала до ста. Это было заколдованное место. Для меня, если подумать, оно оказалось проклятым… Но вообще-то я любила разгадывать загадки.

Когда я открыла глаза, девица все еще была рядом. Блондинка с небольшой грудью, в туфлях на танкетке. Звали ее Элен Грибич. Ее имя назвал мне двумя днями раньше студент-химик, устраивавший у себя вечеринки, где народ пускался во все тяжкие. Между прочим, при участии дочери Бреннена!

Похоже, у Элен Грибич был всего один кумир – Катрин Милле. Она восхищалась ею и как писателем тоже, а это уже тяжелый случай. Да уж, Элен Грибич. Трахалась она со всеми подряд как одержимая.

Я сказала ей, что я об этом думаю. О Катрин Милле. Не бог весть что вообще-то.

– Я готова говорить о литературе, но всему есть предел, – заявила я Элен Грибич в ответ на ее рассуждения о «белой» манере письма.[29] – Не говори мне ничего о «белой» манере письма, если она на самом деле карамельно-розовая. Ты что, дальтоник, что ли? Ты позволяешь так себя поиметь, в твоем-то возрасте?

Мы завершили беседу в кафетерии, где я в самоубийственном порыве заказала банановый десерт. Я накинулась на него, криво ухмыляясь, на глазах у всех, под сочувственные взгляды. Элен Грибич тем временем говорила, что перетрахаться за один вечер с двадцатью мужиками – это для нее способ отстаивания своих прав как женщины. Я чувствовала, что меня вот-вот хватит солнечный удар.

А потом она произнесла одно имя.

Я подняла на нее глаза и попросила повторить еще раз.

Рамон.

– Ну, этот парень с забавным членом, – уточнила она.

– Но не таким уж противным, скажем прямо. – Это замечание расположило ее ко мне.

От перевозбуждения я даже угостила ее выпивкой.

Итак, Рамон… И это после всей беготни! Вот это да! Вот уж твою мать так твою мать!

– Я полагаю, Элен, ты говорила про Рамона с моим мужем?

– А что? Не надо было?

Я накрыла руку Элен своей, чтобы она от меня не сбежала, и зажмурилась. После секундного размышления я спросила:

– А что было между Дженнифер Бреннен и Рамоном? Какие у них были отношения?

В этот миг на лице Элен Грибич засияла восхитительная улыбка. Будь у меня фотоаппарат, я бы ее щелкнула и вставила фото в рамочку.

– Ну, рассказывай, красотка.

– Я бы сказала, что отношения у них были так себе. Он терпеть не мог платить за то, чтобы с ней трахаться. Это его страшно бесило. А Дженнифер никогда не делала этого даром. Даже слышать об этом не хотела. Рамон от этого просто сатанел.

Я опрометью бросилась в туалет. Ослепительный свет, снизошедший на меня с небес, подействовал на мочевой пузырь.

Я дала. Элен свою визитку на случай, если у нее возникнут затруднения с полицией. Задержала ее руку в своей, улыбаясь, так что она смутилась и занервничала. Я смотрела ей вслед. Я испытывала к ней почти что нежность. Над головой у нее в небе розовели перистые облака, ее ноги легко касались мягкой травы. Интересно, какое же удовольствие, по ее мнению, испытываешь, когда потрахаешься с одним. Я чуть не окликнула ее, чтобы спросить об этом.

Я вновь опустилась на стул. Нет, ну надо же! Столько времени угробила, столько усилий! А он жил и живет этажом ниже! Я сказала себе: «Позвони Натану». И опять задумалась над тем, что произошло с нами обоими… А ведь я уже забыла об этом. И вот снова почувствовала себя убитой.

Потом я огляделась в надежде увидеть Фрэнка. Но в зале было пусто. Забытая им куртка болталась на вешалке, на одном из крючков, такая жалкая, будто изможденное, всеми брошенное человеческое тело. Вообразите, в каком я была состоянии, если я вдруг прижалась губами к оконному стеклу. Иногда я бываю полубезумной. На другой стороне улицы кто-то орал в мегафон. Кажется, где-то что-то горело. Целую неделю полиция пыталась сцапать банду, которая поджигала машины, просто чтобы всех достать. Подозревали школьников. Детей, выросших на гормонах роста, которые содержатся в бифштексах. Кстати, эти детки еще насиловали учительниц и жестоко избивали учителей.

Ужас!

Я быстро пошла к выходу и тотчас же попала в толпу: на улице митинговали студенты. Тут я вспомнила, что на рассвете за мной собирался заехать Натан, чтобы взять с собой на эту пресловутую демонстрацию. Как будто нам без того не хватало бардака. Однако погода была как на заказ.

Фрэнк принимал ванну. Сидел сонный и улыбался. Вероятно, он все еще пребывал в уверенности, что переживает последние спокойные мгновения в этом мире, и был намерен воспользоваться ими по полной.

Я уселась на край ванны.

– Фрэнк, я так рада, что ты здесь, – прошептала я.

Он открыл глаза и добродушно на меня посмотрел:

– Хочешь сюда?

Нет, я просто хотела ему сказать, как рада, что он дома. Кончиками пальцев я коснулась пышной пены, пузырившейся на поверхности воды.

– Фрэнк, – сказала я, – все будет не так плохо, как ты думаешь.

– О нет, дорогая! Еще как плохо! Не строй себе иллюзий!

– Прежде – да, но не теперь… Да, это было опасно, но раньше…

Он пристально посмотрел на меня и все понял. Понял, что я все разузнала. Он опустил голову.

– Ты не знал, – поддразнила я его, – не знал, что есть на свете полицейский, которому ты можешь доверять? А я к тому же твоя жена… А? Я же твоя жена, разве нет?

– Черт! Мэри-Джо, прекрати! Дай мне полотенце!

– Раз меня больше никто не хочет, что же мне делать? Все-таки я твоя жена.

Я смотрела, как он вылез из ванной. Протянула руку, чтобы дать ему полотенце, но так и не дала. Почему-то мне вдруг вздумалось вытереть его самой. Раньше, в самом начале нашей совместной жизни, я это делала.

– Но… послушай… Что это ты делаешь? – пробормотал он.

– Как что? Вытираю тебя. Что такого?

Мне показалось, что он дрожит. Вот уже несколько лет я не прикасалась к нему, и мне тоже было странно ощущать под рукой его кожу. Ну и вид, наверно, был у нас обоих!

– Успокойся, – сказала я, – мы здесь одни. И я вовсе не собираюсь выставлять нас на посмешище. Не волнуйся!

У меня даже не хватало смелости посмотреть на него. Я уставилась в одну точку в самом центре его груди, где появились седые волоски… а он как будто хотел ускользнуть от меня…

– Может, все еще наладится? – спросил он наконец.

Я опять внимательно взглянула на него, потом протянула ему полотенце, а сама ушла в комнату и растянулась на постели. Все же это лучше, чем выброситься в окно! Я сцепила руки за головой.

Фрэнк вошел в комнату, на ходу застегивая ремень. Лицо у него было обеспокоенное. Но, конечно, вовсе не из-за моих чувств, конечно же нет.

Стоя около кровати, он натянул рубашку и неловко принялся ее застегивать. В окне за его спиной темнело.

– Фрэнк, ты смотришь на меня так, будто боишься. Могу я узнать почему?

Он нахмурился.

– Ладно, проехали, – сказала я, поднялась с кровати и вышла из комнаты.

Я как раз набирала номер Риты, когда он подошел ко мне сзади.

– Нет, Мэри-Джо, ну что ты дурака валяешь? – спросил он. – Ты это нарочно?

Я повесила трубку.

– Ну что еще? Чего тебе надо? ~ с тяжким вздохом спросила я.

Я попыталась объяснить ему, что в моей жизни не все благополучно, но он словно не слышал. То есть он все время меня перебивал. Он говорил так: «О какой жизни ты говоришь, дурочка несчастная? О тех считанных часах, что нам еще остались?»

Рамон здорово его застращал, можете мне поверить. Я даже и представить себе не могла, до какой степени. Фрэнк просто зеленел от страха при одном упоминании этого имени. Застывал и прислушивался с жуткими гримасами на лице. Метался по комнате из угла в угол, втянув голову в плечи, и твердил без остановки, что я не понимаю, с кем мы имеем дело. С психом. Насильником. Садистом. Настоящим негодяем. Напрасно я твердила Фрэнку, что народ такого сорта – это мой хлеб, что я видала и похлеще, – он только тряс головой, грыз ногти и умолял меня ему поверить.

Когда же я спросила, что же он предлагает, он рухнул в кресло и уставился куда-то в небо, да так и остался сидеть с отвисшей челюстью у раскрытого окна.

– Фрэнк, послушай меня. Все очень просто. Эту ночь он проведет в тюрьме и уже оттуда не выйдет. Я засажу его за решетку, Фрэнк. Это моя работа, я занимаюсь этим ежедневно.

Фрэнк что-то прокудахтал; казалось, он вот-вот заплачет.

– Фрэнк, он тебя так жестоко избил! Я знаю, знаю, он нанес тебе ужасную травму, я все прекрасно понимаю. Но доверься мне. В нем нет ничего особенного. Ты увидишь… мы к этому еще вернемся. Ты первый удивишься и первый посмеешься над своими страхами.

– Черт побери! Мне надо в туалет!

Когда он вернулся, я держала в руке табельный револьвер. Я показала Фрэнку, как приставлю его к голове Рамона, прежде чем тот успеет рот открыть.

– Знаешь, – добавила я, – будь он хоть трижды негодяй, хоть сам дьявол во плоти, но когда ствол упрется ему в лоб, ему останется только звать на помощь мамочку. Вот и все, что он сможет сделать! Или я вышибу ему мозги! Можешь на меня рассчитывать.

Я опустилась на колени между его ног и взяла его руки в свои.

– Но не это главное, Фрэнк, – сказала я. – Не эта история, нет. Дело в том, что я не знаю, куда я иду, куда мы все идем. Что с нами будет, скажи? Хоть ты-то понимаешь что-нибудь?

Он вздохнул и погладил меня по голове.

– Хотелось бы понимать. Хотелось бы сказать тебе, что каждый день приближает нас к свету. Но мы от него еще так далеки. Мы даже не уверены, что идем в правильном направлении.

– Но мне кажется, что тяжелее всего – оказаться в одиночестве. Именно это и пугает меня.

– И однако же, не стоит предаваться мечтам, ведь одиночество – наш удел. Не так ли? И ничего тут не попишешь, бедная моя Мэри-Джо.

В глубине души я романтик. Я была склонна к романтизму еще девочкой. Еще до того, как моя мать смылась, до того, как мной занялся отец. На свой лад. И задолго до того, как я вышла замуж за членососа, в которого влюбилась как сумасшедшая, что мне не помогло…

Я с трудом встала на ноги, упершись в колени Фрэнка обеими руками. Что я могла еще поделать? К тому же меня ждала работа…

Фрэнк судорожно потирал руки.

– А Натан? Где он? Чем он-то сейчас занимается? Сонет для нас пишет?

– Он скоро придет, не волнуйся; Но он мне не понадобится.

Фрэнк вдруг вцепился в оконную раму, на которой крепились мои ящички с цветами, и, словно обращаясь к небесам, к густому сумраку, застонал:

– Но что это даст? А? Что мы с этого получим?

– Черт возьми, Фрэнк, прекрати! Надо же сохранить хотя бы минимум того, что у нас есть в жизни! Или, по-твоему, этот мир недостаточно безумен?

– Но что мы в нем изменим? Что в нем изменится, скажи? Мир все равно будет погружаться в бездну. Как камень в грязь. И в конце концов все равно пойдет ко дну, Мэри-Джо. Не принимай меня за полного идиота!

Он был почти на двадцать лет старше меня. Я в свои тридцать два иногда чувствовала себя старой, но не настолько. Не такой ужасающе старой.

Я еще хотела сажать убийц в тюрьму. Я еще была на стороне жизни, защищала какие-то ценности, самые простые, и решила держаться за них. Должны же быть у человека убеждения, какая-то позиция, которую он должен защищать. Человеку это необходимо. Так я думаю…

Когда я собралась выходить, Фрэнк встал у меня на пути, у двери, расставив руки. Он заявил, что надеется помешать мне совершить невероятную глупость, но не успел он закончить фразу, как я приковала его наручниками к батарее в коридоре. Сердце мое было разбито, они с Натаном разделали его под орех, но, как ни странно, я чувствовала себя в наилучшей форме. Кстати, незадолго до того я проглотила целую горсть амфетаминов, как раз когда Фрэнк повернулся ко мне спиной и стонал перед окном, моля небеса покарать его за грехи, а мне вернуть разум.

– Ты должен дать мне спокойно работать, – настойчиво повторяла я. – Ты что, хочешь сказать, что я тебе все еще дорога?

Свободной рукой он схватил мою и прижал к щеке. Раньше, зимой, он, бывало, согревал своим дыханием мои замерзшие пальцы. Вы не знаете, каким он был тогда. В те времена мои подружки готовы были меня сожрать от зависти, жутко ревновали. Он тогда научил меня кататься на коньках.

«Лижи, лижи мне руки, придурок», – подумала я и выскользнула за дверь, сжимая в руке оружие. Я иду, Рамон!

Я кралась вдоль стены, спускаясь со ступеньки на ступеньку тихо-тихо, затаив дыхание. Признаюсь, я была несколько взволнована знаками привязанности, которых удостоил меня Фрэнк перед тем, как я отправилась выполнять свою работу, рискуя жизнью ради загнивающего общества, – но у меня не было выбора.

До лестничной площадки этажом ниже я добралась вся в поту. Ладони у меня были мокрые. Я перекладывала револьвер из руки в руку и по очереди вытирала их о брюки (кстати, ляжки у меня словно одеревенели). Я прислонилась к стене рядом с дверью в квартиру Рамона. В; горле у меня пересохло. Все-таки мне больше нравится работать зимой – в это время нет таких неудобств, как жара и пот.

Из квартиры не доносилось ни звука. Я сжимала оружие обеими руками над плечом; я была напряжена, как натянутая струна, и сжата, как стальная пружина, а вокруг меня все словно превратилось в стекло. Безмятежная тишина, царившая на этой площадке, пугала. Поодаль вокруг лампочки под потолком спокойно летал мотылек. Я предпочла бы, чтобы Натан был здесь, со мной, несмотря на ту ужасную гадость, которую он со мной сотворил. Будь он проклят!

Я знала, что он разозлится. Он не простит мне, что я принялась действовать в одиночку. Но кто в этом виноват? Очень бы хотелось узнать. Да за кого он меня принимает? Я позвонила в дверь.

Так как никто мне не открыл, я проникла в квартиру Рамона, взломав замок. Пренебрегая самыми элементарными требованиями безопасности. Но кто я такая? Я – женщина, которую все предали, бросили и унизили. Имела ли моя жизнь хоть какую-то ценность? Я бы не поручилась… То была не жизнь, а жалкое существование! Я со своей чудовищной внешностью, офицер по связям с геями и лесбиянками! Чего я стоила?

Я закрыла за собой дверь, приказав себе сосредоточиться на том, что делаю. Нельзя было больше думать о Натане, о Фрэнке, о смысле жизни, ведшей меня от поражения к поражению, о лишних килограммах, которые прилипали ко мне, как магниты. Ох, как мне все это надоело! К тому же в квартире ни черта не было видно, так что я рассадила себе ногу о журнальный столик. Я длинно выругалась сквозь зубы.

Потом глаза понемногу привыкли к темноте. Слабый рассеянный свет проникал сквозь задернутые занавески, обрисовывая контуры мебели, в том числе и кресла, буквально призывавшего меня в свои объятия. И как же мне хотелось в него сесть! Как же мне все надоело!

Так же у меня получилось и с Рамоном! Чем я с ним занималась? Я трахалась с убийцей! Надо было бы ущипнуть себя, чтобы в это поверить! И мне ведь понравилось! Я, правда, удивлялась: что же это со мной случилось, что я не могла этого осознать и что мне хотелось еще. Мэри-Джо, умеешь же ты собрать всякого на свою голову. Все делаешь шиворот-навыворот, бедняжка!

«Совершенно верно, – пробормотала я сквозь зубы, направляясь к креслу. – Я не жду оваций».

Я рухнула в кресло, тяжко вздыхая. Оно стояло прямо напротив двери! Стратегически важная позиция. Очень удобное кресло. Я наклонилась вперед, чтобы помассировать лодыжки: они распухли. К вечеру всегда распухают. Это у меня уже несколько лет. Очередная моя голгофа, если можно так выразиться. Ноги у меня уже как столбы. Можно подумать, будто я прыгнула прямо в пчелиный рой.

Я выпрямилась, от души надеясь, что мне не придется проторчать здесь всю ночь, что Рамон вернется не на рассвете. Нет, ну надо же, этот козел хотел, чтобы я ему платила за то, чтобы он меня трахал! А сам платил, чтобы трахнуть Дженнифер Бреннен! Хотелось бы, чтобы от некоторых вещей меня иногда избавляли. Тогда все было бы несколько по-другому.

Вдруг я почувствовала, как что-то вонзилось мне в горло. Вероятно, именно это ощущает человек, когда его душат стальной проволокой. Будто шею перерезали и голова сейчас свалится на колени.

В следующую секунду я ощутила резкую боль в запястье, и револьвер упал к моим ногам.

Но даже прежде боли пришел леденящий ужас.

В коридоре, небрежно привалясь к стене, стоял Рамон и держал руку на кнопке выключателя. Он только что включил свет.

Затем Рамон подошел ко мне вплотную. Он наклонился, чтобы рассмотреть меня вблизи. Казалось, ему было смешно.

– Не затягивай так сильно, – сказал он. – Потихоньку. Она и так уже вся синяя.

С этими словами он ударил меня кулаком прямо в лицо. Я услышала, как хрустнул мой нос. Следующим ударом он вышиб мне несколько зубов. Это у него кастет был?

Когда я пришла в себя, на мне не было ни брюк, ни трусов. Руки мне связали за спиной. Рубашка была расстегнута, груди вытащили из лифчика. Я лежала на голой, утрамбованной земле. Меня изнасиловали, и явно не раз. Но было и еще кое-что похуже: мне было больно и трудно дышать.

Место это напоминало подвал. Когда Рамон увидел, что я очнулась, он схватил какую-то доску и ударил меня по голове.

Когда я опять пришла в себя, меня как будто кто-то тряс. Это на мне лежал какой-то мужик и трахал меня. Лица его я не видела. Когда он вышел, тут же навалился другой. Но не это было самым страшным. Я чуяла запах крови, и вовсе не из-за месячных, а потому что у меня была разбита голова.

Я хотела спросить у одного из трахавших меня парней, который час, но поняла, что мне заткнули рот кляпом. Меня уложили на что-то вроде матраса, руки подняли над головой и привязали к крюкам, вделанным в стену, а ноги – к вбитым в землю колышкам. Порой у меня темнело в глазах. Я чувствовала, как во рту перекатываются осколки зубов; мне удалось прижать их языком к щеке, чтобы не проглотить. Тут появился Рамон и стал избивать меня палкой. К счастью, он ее в конце концов сломал.

Позднее, с трудом разлепив один глаз, я спросила себя, не умерла ли я. Я не двигалась, боясь, что, если шелохнусь, со мной случится неладное. Или я просто развалюсь на куски, или разозлю Рамона, если он где-то поблизости. Я так теперь его боялась! Дрожала всем телом при одной мысли о нем. Одновременно у меня было такое чувство, словно меня ошпарили, погрузив в кастрюлю с кипятком. Мне не просто трудно было дышать – каждый вздох причинял такую боль, что вы и представить себе не можете. Я услышала стон – и не сразу поняла, что стонать, кроме меня, некому. Рамон превратил меня в кровавое месиво. Когда он вновь склонился надо мной и спросил, не нужно ли мне чего, я заметила у него в руках новую палку, а точнее, узловатую трость. Это было так страшно, что я снова потеряла сознание.

А потом я обнаружила, что сижу на земле, в углу, словно боксер на ринге, отправленный в нокаут, только табуретки подо мной не было. Или как мешок грязного белья, как тряпичная кукла в человеческий рост.

Мои ноги лежали передо мной, раскинутые под прямым углом, черные от грязи, все в красных полосах, кожа на них, прежде такая белая и нежная, была изодрана и покрыта синяками. Руки неподвижно висели вдоль тела. Правое запястье распухло так, что увеличилось в размере вдвое. Видела я только одним глазом. К тому же я вся была в крови. Я была буквально залита ею.

Меня вновь начала бить дрожь.

Фрэнк рыл яму у противоположной стены. За ним следили два парня. Но это зрелище меня не заинтересовало.

Мне хотелось лечь. Но что-то держало меня за шею, не давая голове отодвинуться от стены. Ноги у меня заледенели. Я попыталась пошевелить руками. Это мне не удалось. Мне захотелось заплакать. Но я уже не знала, как это делается. Так или иначе, я уже была на пути в мир иной. Я чувствовала, что жить мне осталось недолго.

Рамон схватил меня за волосы и сказал, что я далеко не в лучшем виде. В наказание он ударил меня по голове ведерком для угля. А я… я даже не смогла поднять руки, чтобы хоть как-то защититься.

Натан

Это было настоящее людское море. Ходили слухи, что нас здесь собралось триста тысяч. Повсюду, насколько хватало глаз, – демонстранты, демонстранты, демонстранты… Сотни флагов и транспарантов трепетали на фоне чистейшего голубого неба. Прекрасное летнее утро. Прекрасное во всех отношениях. Взобравшись на фонарный столб и приложив руку козырьком к глазам, я смотрел вдаль и чувствовал, что стал очень впечатлителен.

Ну что сказать? На меня действовало это великое скопление народа. Эти тысячи и тысячи мужчин и женщин. Они все были настроены воинственно.

Я ощущал эти волны энергии, этот электрический ток…

Кого тут только не было: сотни организаций на любой вкус, более или менее значит тельных, с более или менее спорными программами. Был один пункт, по которому их взгляды совпадали: мир, такой, каким он был, им не нравился. И они пришли сегодня, чтобы заявить об этом во всеуслышание. Каждый на свой лад.

Я ощущал эту общую волю, я чувствовал, что индивидуальная воля каждого участника демонстрации прибавлялась ко всем остальным. То была воля людей, которым надоело, что их обманывают. И я подумал, что это в любом случае здорово. По крайней мере, это было нечто значительное.

Я жалел, что Мэри-Джо не было с нами. Ей надо было бы тоже почувствовать это. Увидеть людей, не склонявших покорно головы. И я могу сказать, что приводившая их в движение энергия, противостояние инерции и безволию, серости и всеобщему хаосу… не знаю, мне казалось, что это стоило нескольких разбитых витрин. И даже большего. Внезапно я ощутил, что это нечто бесценное! Думайте обо мне что хотите.

Я соскользнул со своего наблюдательного пункта и попытался дозвониться до Мэри-Джо. Безрезультатно. Я недоуменно поморщился.

Крис посмотрела на меня и не без иронии спросила:

– Что происходит с Мэри-Джо? Дело пахнет керосином?

– С чего бы? А тебя что, это интересует? – спросил я резко.

Зная Крис, я тотчас же спохватился. Не стоило так огрызаться. Я не забыл, что нас ожидают весьма суровые испытания, несмотря на то что искра всеобщего воодушевления запала и мне в душу. Испытания, в ходе которых нам надо сплотиться как можно теснее, а не подставлять друг другу подножки. Поэтому я собирался не спускать с Крис глаз и постоянно охлаждать ее пыл. Не время было подливать масло в огонь, я не хотел ссориться на дорожку.

– С Мэри-Джо не все в порядке, – добавил я. – Ты права. У нас с ней, что скрывать, возникла одна проблема по части взаимопонимания. И с тех пор от нее нет вестей.

– Что же это за проблема по части взаимопонимания?

– Ну… небольшое недоразумение… Ужасная глупость, представь себе… Из-за Паулы. Жуткая нелепость.

Крис с интересом взглянула на меня.

– В общем, – продолжал я, – так получилось, что Паула живет у меня. Но я с ней не сплю.

– Конечно же не спишь.

– Черт! Конечно не сплю! Я не псих! Я ничего с ней не делаю! Она забавляется тем, что меняет мебель. Ну и что? Что плохого в том, что ей нравится менять мебель? Ведь есть же вещи куда более важные, тебе не кажется?

Колонна наконец-то тронулась в путь. Перед нами простиралась пустынная улица, на тротуарах лежали равнодушные тени платанов. Улица была готова принять нас. Все машины исчезли, и она казалась тихой и очень длинной, с этими ее равнодушными платанами. Зловеще тихой.

Крис шла рядом со мной. Прекрасно. Вольф шел впереди. Еще лучше!

– Короче говоря, у Мэри-Джо крыша поехала, – продолжал я, – она вообразила невесть что!

– Понимаю, понимаю…

– Бог знает что она может себе вообразить! И что она собирается мне устроить! И это в тот момент, когда во мне происходят большие перемены. Я не шучу, Крис. Я нахожусь на перепутье. И очень бы хотелось знать, куда это меня заведет.

– Научись приспосабливаться к ситуации. Последуй моему совету.

Кто-то принялся выкрикивать в мегафон лозунги, и толпа хором подхватила их. Мы как раз двигались по направлению к кварталу, где располагались банки. Соседние улицы уже были перекрыты полицией. В голубом небе жужжали вертолеты, мрачные и грозные, как осы. Я украдкой наблюдал за Крис. Может быть, она? Или Паула? Или Мэри-Джо? А может, Четвертый Всадник?

В последнее время банки вели себя далеко не лучшим образом. Финансовые скандалы, отмывание денег, офшоры, тайные счета, помощь военным хунтам, – короче говоря, список был длинный. Деревянные щиты были сорваны, и стекла разлетелись вдребезги. Как говорит Мэри-Джо, что посеешь – то и пожнешь.

Мы бросились бежать по мокрой мостовой, уворачиваясь от струй водометов. Зато деревьям польза.

– Ты не можешь отрицать, что между нами существует сильное половое влечение, – сказал я Крис. – Скажешь, нет?

– Нет, я не согласна.

– Но ты должна считаться с этим влечением. Ты не должна делать вид, будто его не существует. По-моему, это просто глупо.

– Ну, хорошо, даже если бы это было правдой, что бы это изменило?

– Как это, что бы изменило? Я перестал бы ходить по кругу, как слепец! По крайней мере, я мог бы рассчитывать на то, что сумею искупить свою вину.

Крис как-то странно посмотрела на меня. Люди вокруг нас надрывали глотки, но я ничего не слышал, кроме тишины, в которую Крис внезапно погрузила нас обоих. Что? Искупить вину? По ее виду я понял, что произойдет это еще не скоро. Я почувствовал, что она не готова предоставить мне такую возможность. Искупить вину? А вдруг это вообще невозможно? Вдруг некоторые поступки обрекают нас на вечное проклятие…

Вольф вышагивал где-то во главе колонны, за величественным транспарантом, на котором было начертано требование аннулировать долги бедных стран. Но все же он оставил свой пост, чтобы проведать нас. Я хочу особо это подчеркнуть. Правда, объяснил он это тем, что у него кончилась вода. Я позволил себе улыбнуться. Как будто мы шли через пустыню! Смешно просто! Неужто он заподозрил, что я попытаюсь воспользоваться случаем и отбить у него Крис? Заметьте, всем известно, что женщину гораздо труднее удержать, чем завоевать. Что тут поделаешь? Выразив Вольфу сочувствие, я предложил ему свою бутылку родниковой воды.

– Все мое – твое! – провозгласил я, прижав руку к сердцу.

Потом он нас покинул. Бросив на Крис последний взгляд, который я бы определил как умоляющий. Ужасно сентиментальный.

– Что это с ним? Он тебе не доверяет?

– Почему? Ну и мысли у тебя!

– Ты можешь считать эту мысль безумной. Но возможно, для других она не столь уж безумна. Вот все, что я могу сказать.

Крис пожала плечами, подняв их сантиметров на двадцать. Яростно тряхнула головой и закатила глаза к небу. Превосходно! Итак, в том, что касалось нас, она предпочитала тянуться правой рукой к левому уху. Мы подожгли цветники «вокруг крепости Пола Бреннена. Я тоже приложил руку, хотя и вяло. От того, как Крис отреагировала на мои слова, мне все было поперек горла.

Чтобы сохранить инкогнито, я натянул себе на нос шейный платок (не хватало еще, чтобы меня узнали!). Под прикрытием платка я ругался сквозь зубы на чем свет стоит. Нет, это же надо! Не признавать, что нас в сексуальном плане тянуло друг к другу! Как она могла это отрицать? Может быть, это было единственное, что между нами еще оставалось, единственное реальное доказательство того, что мы с ней вели совместную жизнь! Нет, черт возьми, что же это такое? Чертово дерьмо! Я изо всех сил швырял в костер тяжелые доски. Мне аплодировали. Я бегал за этими досками вдвое чаще, чем остальные.

Народ, собравшийся вокруг здания, яростно потрясал многочисленными портретами Дженнифер Бреннен. На фасад здания обрушился град всевозможных снарядов: обломки всего, что попадалось под руку на улице, толстые болты с ближайшей стройки, в воздухе мелькали куски бетона. Рев нарастал, и у меня начинало звенеть в ушах. Осознав, что делаю, я решил остановиться. Вытер руки о штаны и вернулся к Крис, взглянувшей на меня благосклонно.

– Ты меня мучаешь, – сказал я ей, стягивая платок с лица. – Ты ужасно меня терзаешь. Честно тебе говорю.

Лицо ее приняло суровое выражение.

– Что это значит?

– Что значит мучить кого-то? А ты не знаешь? Это означает не делать добра этому человеку. Вот и все. Что тут непонятного? Мне незачем тебе это объяснять.

Ну, ничего я не могу с собой поделать, ничего! Не могу я вести себя с Крис по-умному! Из этого неприятного положения меня вытащила Жозе, указав на огромное окно на четвертом этаже.

– Смотри! Вон наш дорогой друг! – проскрипела она. – Пол Бреннен собственной персоной! Последыш этой помоечной системы!

Он был в светлом костюме. Стоял, заложив руки за спину, в окружении еще каких-то типов, державшихся чуть позади. Огонь полыхал у врат его крепости, дым поднимался в небо столбом. Жозе орала мне в ухо: «Бреннен – убийца!» И не она одна. Если бы Дженнифер могла выглянуть из могилы, она бы увидела верных друзей, которых действительно было очень много. Ее отец тоже имел возможность в этом убедиться. И он еще за все поплатится! Что бы он там ни думал. Пускай даже на крыше его ждет вертолет.

Я посмотрел на часы и посоветовал Жозе беречь силы, потому что нам еще предстояло проделать долгий путь, прежде чем мы достигнем цели – квартала с представительствами богатейших стран мира. Километр по прямой. Только полиция не позволит нам туда пройти. Я это говорил раньше, повторил и на сей раз. А что толку?

Они атаковали нас. Когда кто-то начал бить стекла, когда высокие окна в одно мгновение разлетелись и тротуары покрылись блестящими осколками, которые легли нам под ноги, словно бриллианты, высыпавшиеся из ларца, они побежали в атаку. Наш отряд, отвечавший за поддержание порядка, был смят эскадроном полиции. Боевым строем. Оснащены они были легкими щитами и огромными дубинками. Очень эффективное оружие! Я подтолкнул Крис, чтобы она оказалась впереди меня, и мы побежали…

Так…

Все вроде бы обошлось. Чуть подальше мы остановились. Две-три гранаты со слезоточивым газом отравили своей вонью летний воздух. Легкий желтоватый дымок тихонько поднимался к небесам, свиваясь в кольца. Ну, ладно. Мы выдержали первое испытание. Достаточно легко. Пожалуй, слишком легко. Так, незначительная стычка, пустяк. А ведь мы удирали как зайцы на глазах у Пола Бреннена!

– Да, Жозе, я знаю, что ты мне скажешь, – обратился я к нашей подруге, позеленевшей от злости. – Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Но чего ты ждала? Ты что, уже приготовила смолу и перья для Пола Бреннена? Послушай, я же тебе сказал, что Пол Бреннен – моя забота. Положись на меня, Жозе.

Крис дождалась, пока Жозе отойдет, чтобы яростно наброситься на меня с вопросами:

– Что это ты там ей наплел? Думаешь, ты умней всех?

– Ну, это образное выражение…

– Ты это называешь образным выражением?!

– В стародавние времена человека обмазывали смолой и вываливали в перьях, а потом с позором выгоняли из города.

– Да я не об этом говорю! Ответь, что значат твои слова: «Пол Бреннен – моя забота»?

У меня вдруг возникло ощущение, что я с самого утра, должно быть, говорил по-китайски! Что значит то, что значит это… Оказывается, у меня не только с Мэри-Джо проблемы по части взаимопонимания. Вскоре мне, видимо, придется воспользоваться мегафоном. По мере того как мы будем отдаляться друг от друга…

– Крис, очнись! Ты забываешь, что на совести Пола Бреннена убийство! Забываешь, да? Ну, как по-твоему, разве не мне положено им заниматься? За что мне, по-твоему, деньги платят?

– Ты смеешься надо мной или ты это всерьез?

Говорил ли я вам, что в начале нашей совместной жизни она мне особой воли не давала, но при этом считала способным свернуть горы? До крайней мере, мне так кажется. В ту пору она ни на миг не усомнилась бы в том, что я им займусь. Она тогда считала, что для меня нет ничего невозможного. Я тогда высоко котировался. А теперь, получается, я не способен даже оштрафовать лихача на мопеде! Каким образом я дошел до такого? Когда успел так низко пасть в ее глазах?

Мы продвигались не слишком быстро. Время от времени кто-то влезал на крышу грузовика и толкал речь, которую усиливали репродукторы. Все вертелось вокруг старой доброй глобализации. Разъедавшей нас, будто раковая опухоль, на протяжении последних лет. Эта железная рука, которая все стискивала и стискивала нам горло, превращаясь в вечную проблему, но действуя себе на пользу.

Мы заполоняли площади. Мы заполоняли улицы. Мы залезали на деревья. Мы выплескивали свой гнев наружу, вопя изо всех сил. Мы шли и шли под палящим солнцем, как скованные цепью каторжники, и я уже начал уставать. Мы представляли собой плотную субстанцию, заполнявшую все пустоты и втекавшую в некую форму с твердыми стенками.

Форма с твердыми стенками. Понятно?

Прилегающие улицы были перекрыты. Всякий раз, когда мы оказывались на перекрестке, мы видели, что горизонта нет, все словно стянуто ужасной удавкой, подобно тому как темный сгусток крови перекрывает артерию. Там стояли, сомкнув ряды, вооруженные полицейские в защитных шлемах, одетые в темно-синюю, почти черную форму. Их щиты из плексигласа отсвечивали на солнце, меча в нас молнии, дрожащие стрелы и острые кинжалы ярких бликов. Ботинки у всех тоже были начищены до ослепительного блеска.

– Сейчас тут такое начнется! – шепнул я на ухо Крис. – Небу жарко станет. Все развивается так, как и следовало ожидать. Да, скоро тут начнется…

Но ведь именно этого они хотели, разве нет? И те и другие. Чтобы пролилась кровь! Я назначил Крис встречу через четыре улицы. Сказал, что пойду разузнаю новости. Напомнил, что у нас на всякий случай есть мобильники.

Я покинул ряды демонстрантов и, крадучись вдоль стен, пошел по улице, перпендикулярной нашему маршруту. Передо мной простиралась нейтральная полоса, где все было наэлектризовано. Время приближалось к пяти вечера, и напряжение нарастало. Вольф, определенно опасавшийся того, что его организм будет обезвожен (предоставим этому несчастному право на опасения), постоянно держал нас в курсе событий. По его словам, то и дело происходили стычки с полицией. Отдельные и непродолжительные, на всем протяжении колонны. Мы с тобой согласны, Вольф, так оно вроде бы все и есть. Чудесное изобретение эти самые уоки-токи! Прекрасно, Вольф! Спасибо за предоставленные сведения! Попей и иди, займи свое место в колонне, amigo! Когда на него находило, он целовал Крис прямо в губы. Да не стесняйтесь вы оба! Почему бы вам не трахнуться прямо здесь, под деревом? Не обращайте на меня внимания!

Я направился к полицейскому кордону, зажав в руке значок.

– Держитесь, парни! – говорил я в пустоту, проходя сквозь цепь. – Отвага и честь.

Вид у них был чудной. Я все дальше заходил к ним в тыл, и меня не оставляло неприятное впечатление. Уж не под кайфом ли они все? Ходили слухи, что они давно принимают наркотики, причем все более и более сильные, что им дают вещества, специально разработанные для борьбы против всех протестующих на свете, чтобы разделывать их под орех. В прессе тоже об этом писали. Те, кому удавалось вырваться из их лап, жаловались на зверские пытки, их прямо рвали на части. Потрясенные свидетели рассказывали о чудовищных сценах. Их жертвами были старушки. Дети. Девушки в мини-юбках.

Проблема поддержания порядка стояла чрезвычайно остро. Хотя спецподразделениям полиции прощалось очень многое, в том числе употребление экстази и других наркотиков или зверства в уличных стычках, хотя их покрывало начальство, хотя брали туда людей совсем гнилых, все же в этих отрядах был вечно катастрофический недобор.

«Так вот что они придумали! – сказал я себе. – Ну что же, этого следовало ожидать!»

Совершив секретный разведывательный рейд по соседним улицам, где я выдавал себя за сотрудника службы общей информации, я выяснил, в чем дело. Надо иногда почитывать научные журналы. Обязательно. Чтобы понимать, над чем работают в сверхсекретных лабораториях. Знать, чего они там добились. Что у них на уме. Недостаточно думать о политике, экономике и экосистеме. Наверное, было бы достаточно читать и перечитывать Керуака, но люди его не понимают. Так что надо постоянно следить за успехами Науки. Науки, которая движется вперед семимильными шагами.

«Вот он, их сюрприз, – думал я, – Ну конечно! Они опередили всех на несколько месяцев. Но нельзя сказать, чтобы я был так уж сильно удивлен. Нет, не могу сказать, что удивлен. Рано или поздно это должно было случиться. Нельзя сказать, чтобы мы не были в курсе».

Даже лошади… Там было столько лошадей! И столько полицейских! Раз в сто больше, чем нужно! Это был какой-то безбрежный океан темно-синего, почти черного, как ночь, цвета. Я никогда в жизни не видел столько полицейских! Это было почти смешно.

Обстановка складывалась сверхъестественная. Я позвонил Мэри-Джо, хотел рассказать ей, что творится вокруг, и попросить ее присоединиться ко мне, хотел как-то сгладить недоразумение, но она не соизволила ответить. Я оставил ей сообщение: «Ну, хорошо, послушай же меня. Я не собираюсь за тобой бегать. Прости меня. Но ты рискуешь пропустить кое-что интересное. Тем хуже для тебя, Мэри-Джо. Привет. Желаю хорошо повеселиться».

Чтобы выяснить уж все до конца, я поднялся на крышу одного из зданий. И обомлел. Безумие некоторых не знает границ! Их безумное и истерическое желание властвовать.

Я вернулся к Крис. И сказал ей, что нам скоро устроят бойню.

– Никто тебя здесь не держит, – ответила она.

Я отправился поговорить с Вольфом.

– Там клоны, Вольф. Целая армия клонов! Это просто поразительно! Они точь-в-точь как ты и я. Они нам устроят бойню. Теперь ты понимаешь? Понимаешь, почему я так не хотел, чтобы она шла на эту чертову демонстрацию? Понимаешь, почему я не решаюсь тебе ее доверить?

На какой-то миг он словно замкнулся в себе, потом все же бросил тяжелый взгляд через плечо. Крис была неподалеку, она улыбнулась ему до ушей.

Несмотря ни на что, Вольф шел вперед, вцепившись в свой транспарант. Лоб его прорезали морщины, челюсти были сжаты. Он понял, что дело дрянь. Но все равно шел вперед. Вой сирен, пронзительные звуки труб, бой барабанов, дикие вопли – от всего этого закладывало уши.

Он опять взглянул на меня. Как будто это я во всем виноват.

– Клоны? – проворчал он. – Клоны, говоришь? Что за бред?

– Вольф, не рассчитывай, что я буду тебя успокаивать. Да на это и времени нет. Я предоставил тебе информацию. Дальше дело твое.

Под бременем ответственности, что сейчас вдруг легла ему на плечи, Вольф как будто уменьшился. Он стал почти нормального роста! Я внимательно наблюдал за этим феноменом. Если немного повезет, я, пожалуй, скоро стану выше его на полголовы.

Небо вдали заалело. Теперь мы были всего лишь огромным слепым стадом, которое дружными рядами бредет к пропасти. Вольфа передернуло. Наверное, он подумал о том же.

– Когда мы дойдем до места, – объяснял я, – когда мы наткнемся на их цепи и остановимся, они, эти проклятые клоны, навалятся на нас со всех сторон, Вольф. Они отрежут нам путь к отступлению, расчленят колонну на множество группок, и это нас значительно ослабит, тебе это известно точно так же, как и мне… а потом…

Я не закончил фразу. Вольф взглядом дал мне понять, что он мне за это очень признателен.

Клоны, не клоны – что это меняло? У каждой эпохи свои новшества, свои изобретения, моды, звезды. Так что надо идти в ногу со своим временем. Приспосабливаться, сказала бы Крис, На сей счет у нас с ней полное согласие.

Потом Вольф вновь выпрямился во весь свой могучий рост. Я этого ждал. Он был настоящим борцом. А я находился здесь только для того, чтобы позаботиться об одной женщине.

– Позаботься о Крис, – сказал он мне хмуро и печально, сверля меня взглядом.

Я ответил, что он может на меня положиться.

– Только ведь я не всегда буду рядом, – заметил я.

Под вечер бульдозеры прорвали наши баррикады. Я смотрел на Крис, метавшую в них бутылки с зажигательной смесью вместе с другими демонстрантами, и спрашивал себя, на что же она надеется. Неужели она действительно нашла свою дорогу? Неужели теперь только это имело для нее значение?

Похоже, она ничего не боялась. Я-то надеялся, что вид первых раненых охладит ее пыл и мы сможем подумать, как по-быстрому унести ноги, но она только вошла в азарт. Просто обезумела от ярости. Я видел, как она ударила конного полицейского дорожным знаком. Силенок у нее прибавилось раз в десять! Меня это тронуло до слез. Я был ее недостоин, конечно же недостоин. В глубине души я всегда это знал.

Мы потеряли Вольфа из виду: приходилось метаться из стороны в сторону. В рядах демонстрантов царило смятение, строй был нарушен, а полиция все нападала и нападала. Несколько раз я едва успевал схватить Крис за руку, не давая ей исчезнуть в облаке дыма, а то и вовсе терял ее из виду на какое-то время, а удары так и сыпались нам на головы. Держаться вместе было очень нелегко. Я хорошо понимал, какой несгибаемой волей надо обладать, чтобы спастись.

Крис позаимствовала у меня коробок спичек, потому что ее зажигалка не работала.

Наступал вечер. Сумерки были наполнены грохотом взрывов, ревом моторов, криками, отдаленным неясным гулом. Цокали по асфальту лошадиные копыта. Повсюду то и дело вспыхивали оранжевые огоньки, тени крались вдоль стен, можно было разглядеть, как грозные орудия занимают позиции, сметая все на своем пути. Может быть, они ехали и по человеческим телам, кто знает… Потом внезапно небо озарилось ярким светом: это вертолеты направили вниз прожектора, и лица у всех стали белыми, как у покойников. Кроме тех, у кого лицо было в крови.

– Крис, думаю, пора отсюда убираться, – сказал я в тот момент, когда полиция начала просачиваться сквозь баррикады через бреши, пробитые бульдозерами.

Не один я так подумал. Те, кто еще был в состоянии двигаться, бросились бежать. Крис поколебалась секунду, но бегство уже было всеобщим, словно под напором чудовищной волны рухнула плотина. Она перехватила мой взгляд, прежде чем уносить ноги, и я понял, что она наконец прозрела. «Откуда они взялись?» – прочел я в ее глазах. Большинство демонстрантов задавались этим же вопросом, спасаясь от лавины, грохотавшей у нас за спиной. Клоны на мотоциклах устремились за нами в погоню. Были там и клоны верхом на клонах, ржущих, с белыми от пены мордами. Сотни и сотни клонов, может быть, бесконечное множество… Некоторые наши товарищи застывали на месте, не веря своим глазам. Чертовы клоны! Да, зрелище было впечатляющее!

Потом началась настоящая бойня. Они нас раздавили. Я защищал Крис как мог, прикрывая ее своим телом, когда дело принимало совсем уж дурной оборот. Но, едва вскочив на ноги, мы тотчас же опять падали на землю. Они били нас длинными дубинками из кевлара. Прикладами винтовок. Крепкими коваными ботинками. К тому же эти недочеловеки извергали на нас потоки брани. Эти сучьи дубликаты, эти бледные копии людей проливали нашу чистую кровь, человеческую на сто процентов!

Я притворился мертвым, шепнув на ухо Крис, чтобы она сделала то же самое. И мы распростерлись на тротуаре, лицом вниз. Пары черных армейских башмаков мелькали у нас перед носом. Земля содрогалась от их тяжелой поступи, шаги громыхали, как раскаты далекого грома. Я опять вспомнил Пола Бреннена, который наблюдал за нашим беспорядочным бегством с презрительной ухмылкой. Я ощутил, как во мне зреет жуткая ярость против него. С каждым днем я ненавидел его все сильней. Из головы у меня не шла Дженнифер Бреннен, бедная девушка, которую он хладнокровно устранил.

Потом мы откатились в сторону, в тень, под разбитый уличный фонарь. Чуть подальше закипел бой. Я втолкнул Крис в какое-то здание, разбив стеклянную дверь телефонным аппаратом, найденным среди развалин уличной кабинки. Крис не стала делать мне замечаний.

Я ушел от нее около десяти часов вечера. Она висела на телефоне. Лицо ее было искажено тревогой: Вольф не вернулся домой. Она обзванивала больницы. Все были переполнены. Она звонила в каждую по нескольку раз и лепетала: «Девушка, милая! О, пожалуйста… прошу вас», – но это ничего не давало. Она говорила: «Мужчина, высокий, крепкий, с вьющимися светлыми волосами». Правда, слова «сексуальный» не добавляла. Она волновалась за него до смерти.

Я принял душ. Осмотрел принадлежавшую Вольфу косметику: гель для бритья для сверхчувствительной кожи, бутылку шампуня «Петролан», мазь от геморроя (Крис такими вещами не пользуется, обратное пока не доказано). Я смыл немного запекшейся крови, которую обнаружил у себя на голове. Горела исцарапанная нога. Ныло плечо. Я не жаловался. Я вообще как-то ни о чем не думал.

После душа я не осмелился заглянуть в холодильник. В сложившихся обстоятельствах Крис вряд ли поняла бы меня.

Поэтому я по дороге остановился съесть сосиску. Патрульные машины еще разъезжали по улицам, озаряя все вокруг светом мигалок и оголтело завывая. Я поставил мигалку на крышу своей машины, чтобы поесть спокойно. Я не без труда управлялся с излишками кетчупа и горчицы, так и норовившими капнуть мне на брюки.

Я почувствовал разочарование, короче, приуныл. Улицы были безжизненны, они словно замерли в потоках горячего воздуха. Я пытался порадоваться хотя бы тому, что доставил Крис домой целой и невредимой, но это было все равно что держать член в руке и не знать, что с ним делать…

Внезапно мне захотелось заняться любовью с Мэри-Джо, почувствовать, как она обнимает меня, придавливает всем весом своего тела. Я быстренько покончил с сосиской. Было одиннадцать часов, не больше. Лишь бы она поняла, что можно жить с девушкой под одной крышей и не спать с ней. Это был как раз мой случай. Мы могли бы с ней спуститься вниз и заняться любовью в машине. Или, еще того лучше, могли бы отправиться в какой-нибудь отель, а Фрэнк пусть думает, что мы на задании. Мне ужасно захотелось слизнуть пот, струящийся по ее груди, раздвинуть ей ноги с такой восхитительно нежной кожей. Желание, внезапное и непреодолимое, охватило меня.

К сожалению, все цветочные лавки были закрыты, так что я пришел с пустыми руками.

Я позвонил. Из-под двери пробивался свет.

Я не встревожился сразу, нет. Тихонько насвистывал сквозь зубы. Потом перестал.

Вы когда-нибудь слышали о шестом чувстве? О том чувстве, которым обладает полицейский, достойный этого звания? Шутки в сторону, я его тоже не лишен. Оно возникает где-то в ногах, ползет по спине, а потом начинает холодить затылок, как будто по нему проводят ледышкой. Некоторые утверждают, что в такие моменты у них в мозгу зажигается лампочка, но я им не очень верю. Со мной ничего подобного не происходит.

Я взялся за ручку двери. На лестнице было очень тихо, только мотылек шелестел крылышками под самым потолком.

Дверь была открыта. Меня как ударило, я выхватил из кобуры свой пистолет 38-го калибра.

Я осмотрел всю квартиру, потом вернулся в гостиную и сел. Мне стало трудно дышать. Внимательно обследуя комнату, еще не в силах понять, что произошло, я вдруг наткнулся взглядом на кобуру револьвера Мэри-Джо. Она была пуста. Блестела новенькой кожей. Как будто насмехалась надо мной.

Потом я заметил наручники, прикрепленные к батарее у входа. В конце концов я встал и подошел к ним. Горло мне сдавило. Я не сводил с наручников глаз, и с каждой секундой мне становилось все хуже и хуже. Я летел вниз по крутому склону в пропасть. Все быстрее и быстрее…

Я присел перед батареей на корточки, нахмурив брови и склонив голову набок, чтобы кое-что рассмотреть. Действительно, в самой глубине, на поверхности одного из желобков была нацарапана надпись. Надо было иметь хорошее зрение, чтобы ее прочесть. Там было только одно слово: «Рамон», – написанное маленькими печатными буквами. Очень лаконичное сообщение.

Через двадцать секунд я уже вышиб дверь его квартиры. Вторую дверь за этот вечер. Я вспомнил, какое лицо было у Крис, когда я разбил ту, первую. У нее от изумления даже дух захватило. К Рамону я вламывался, не веря, что кого-нибудь там найду.

И разумеется, квартира была пуста.

Мать его! Черт бы его драл!

Я словно оказался в пустыне. Порывы горячего ветра хлестали меня по лицу. Красноватые блики плясали вокруг, и земля горела под ногами. Я подошел к окну, чтобы глотнуть свежего, воздуха. Я нервно кусал себе губы.

У меня было очень дурное предчувствие. Вокруг царила такая тишина, что звенело в ушах. Мотылек влетел в открытую дверь и вылетел в окно, туда, где светила луна с темными пятнами океанов. В воздухе пахло пиццей. А вдалеке разгорались зарева пожарищ.

Я подумал, что, наверное, было бы неплохо пойти куда-нибудь с Марком и напиться. Честно говоря, я не знал, что мне остается делать в такой ситуации. Сколько ни ломал голову. Я мог объявить их в розыск. Я мог без устали искать иголку в стоге сена. Мог просто сесть и ждать. Или молиться. Какая разница?

Мне не везло с женщинами. У тех, чьи фотографии висели по стенам у Рамона, были огромные груди и потрясающие задницы, только вот улыбки у них были какие-то странные. Я хочу сказать, непонятно, как с ними себя вести.

Когда я выходил, в квартиру опять влетел мотылек и спустился вместе со мной по лестнице, я слышал легкий трепет его крылышек. Он вился вокруг светильников, прилипал к ним на какой-то миг, а затем опять следовал за мной, словно я был его верным другом или привлекательной самкой. Все это казалось мне таким глупым…

Я пересек улицу и сел в машину. Автоматически. Прежде чем включить зажигание, я в последний раз бросил взгляд на дом и несколько секунд смотрел на него.

Видимо, чувства у меня после столь насыщенного дня притупились. Все тело начало ломить. Руки саднили. Мысли путались.

И все же… все же я туда вернулся. Не спрашивайте почему. Не спрашивайте ни о чем. Я знаю об этом не больше вашего. Ведь мы, люди, – последнее чудо эволюции. Мы не знаем предела наших возможностей.

В холле было темно: таймер уже сработал, и свет погас. Я не стал его включать. Постоял секунду в раздумье и вышел на улицу. Покопался в багажнике, надел пуленепробиваемый жилет и вооружился очками ночного видения (мы только что получили усилители остаточного света «Гоггл-500», которые можно было соединить с лазерным прицелом, но мой остался в машине Мэри-Джо).

Теперь я все видел в зеленом цвете, люминесцентном, зловещем. Правда, он как раз соответствовал моему душевному состоянию. Ощущению постигшего меня жизненного краха. Будем объективны. Это был совершенно превосходный зеленоватый цвет. Передо мной предстал загнивающий, сыроватый и рыхлый мир. Нагромождение жалких предметов, зияющих провалов, где царила ватная тишина, мелькали слабые проблески света и мертвенно-бледные призрачные лица. Что и говорить, моя стихия.

Итак, иди туда, куда ведет тебя сердце, как говорят. Или, в моем случае, следуй велению инстинкта. Во всем остальном я был как корабль без руля и без ветрил. Это я признаю. Я не ищу оправданий. Вероятно, в прошлой жизни я был четвертован.

Короче, я вновь перешел через улицу. Меня окружала зеленая, наполненная хлорофиллом ночь.

Тихий холл как аквариум с зеленой водой. Такая же тихая лестница, покрытая газоном. Мои брюки стали изумрудного цвета, ботинки – зеленого. Сине-зеленая среда. Волосы на руках походили на крошечные побеги папоротника. Даже пистолет 38-го калибра по цвету стал похож на детскую игрушку. Я ненавижу эту зелень.

Дверь в глубине холла выходила в маленький дворик, где рядком стояли мусорные баки. Другая дверь, сбоку, вела в подвалы.

Старые подвалы с земляными полами, нездоровым, затхлым воздухом, сводчатыми потолками, стенами, покрытыми плесенью и изъеденными сыростью… Я знал о них, я даже работал там целую неделю вместе с Фрэнком, помогая ему разбирать книги. Да, я знал об этих старых подвалах, они соединялись сетью запутанных коридоров с подвалами соседних домов – наследие ушедших эпох. Настоящий лабиринт. Я отнюдь не горел желанием туда спускаться.

Несмотря на темноту, вход в подвалы выглядел как поросший зеленью туннель. Мэри-Джо не колеблясь пошла бы туда ради меня. До вчерашнего дня, по крайней мере. Но так или иначе, я не хотел, чтобы мне пришлось потом себя упрекать. Мне и так было в чем себя упрекнуть. Пришла пора положить конец моим потерям и поражениям. Мне скоро сорок. Я должен нанести контрудар, чего бы мне это ни стоило. Я должен принять непростые решения. Я должен опуститься на колени и собрать осколки своей жизни. Подать хороший пример Марку. Ведь я – вся его семья.

Мгновение спустя я уже был внизу. Прошел несколько подвалов, потом коридор повернул, последовал еще ряд подвалов, еще поворот; тут уже надо было выбирать, идти направо или налево. Я остановился, прислушался, но ничего не услышал, свернул налево, зато на следующей развилке – направо.

Мое упорство было вознаграждено: добрых десять минут, если верить часам, я блуждал по этим жутким катакомбам и в конце концов напоролся на ботинки Мэри-Джо. Чуть подальше я нашел ее брюки. Они валялись на земле, скомканные. Да, это были ее брюки с ремнем, а рядом валялись ключи и всякая женская дребедень, потому что карманы брюк были вывернуты. Я увидел ее носовой платок, а мелкие монетки блестели сквозь стекла моих очков, как маленькие кувшинки поблескивают на темной поверхности воды. Это было мерзко. Отвратительно. До тошноты. Я прислонился к стене, чувствуя, как пот выступает у меня на висках и струится по лбу. Острый камень уперся мне в бок, как раз в то место, куда один из клонов-полицейских ударил меня прикладом, – я в тот момент нырнул под скамейку, прикрывая руками голову, потому что он все повторял, как заезженная пластинка: «Я сейчас тебе башку размозжу».

Я затаил дыхание. Весь превратился в прослушивающее устройство. Наверное, я бы мог услышать, как паук прядет свою нить.

Сначала я ничего не услышал. Море. Антрацитовая глыба. Ничего на горизонте. Тишина – хоть ножом режь. Масляное море.

Но потом до меня откуда-то донеслись очень тихие звуки. Издалека. Слабые, невнятные. Как будто с другого конца света.

Согнувшись в три погибели, я двинулся в том направлении, откуда они шли. Брюки Мэри-Джо висели у меня на плече. Бедная моя верная старая подруга. Ох! Держись, Мэри-Джо! Ужас, неописуемый ужас! Я продвигался вперед так быстро, как только мог. Я проходил эти переплетавшиеся друг с другом зеленые коридоры насквозь один за другим, эти коридоры, покрытые тиной, мерцающими водорослями, пятнами мха, кружевами водянистых растений. Я приближался к цели. Вот я остановился – теперь до моего слуха доносился странный шум, вроде звона надтреснутого колокола. Бум… бум… Охрипший колокол… Бум… бум… Постояв минуту в задумчивости, я пошел дальше.

И вскоре заметил проблеск света. В одном из боковых проходов. Колокол больше не звонил. Я прижался к стене и затаился. Поднял на лоб свои жутковатые и смешные очки, чтобы получше рассмотреть, что происходило там, в конце коридора. Под сводчатым потолком горела голая лампочка, висевшая на конце двух сжатых в гармошку проводов. Кто-то прерывающимся голосом рявкнул: «Чертова шлюха!» Или: «Черт! Шлюха!» Точно не помню. Потом что-то упало и покатилось. Бум-бум-бум… Я бы сказал, что это было железное ведро. Мне тогда и в голову не пришло, что это было ведерко для угля, но теперь, когда вы мне об этом сказали, я понимаю, что вы правы. Да, одно из тех старых ведер для угля, в форме конической печной трубы, такими пользовались в стародавние времена, когда люди жили как скоты, разводя огонь в своих жилищах и задыхаясь от избытка окиси углерода.

– А ты, кретин, знай копай, пидор поганый! – заорал Рамон.

Я не знал, к кому он обращался. В щель между двумя досками деревянной перегородки мне не было видно, что происходит, я видел только его. Его рубашка вся была в пятнах крови. Брюки тоже испачканы кровью и забрызганы грязью. Но он не был похож на раненого, просто переводил дух. С очень довольным видом.

Резким ударом ноги я без малейшего усилия вышиб дверь (я их уже не считал). Это был просто кусок фанеры на петлях из жести, которые от первого же удара треснули, как спички.

Я почувствовал, что слева от меня кто-то есть, и выстрелил Рамону прямо в колено. Это было лучшее, что я мог сделать, прежде чем посмотреть налево.

Там оказались еще двое, через секунду я уже держал их на мушке, одним глазом косясь на Рамона, который с воем рухнул на землю. Это были его дружки. Я едва не всадил в каждого по пуле, чтобы не подвергать себя излишнему риску. Но они застыли, как статуи, с искаженными физиономиями. Молодые совсем были.

Тут я заметил Фрэнка. В яме. Похожего на зомби.

Я приказал парням лечь на живот и положить руки на затылок, целясь то одному, то другому как раз в голову. И они поняли, что этот приказ следует выполнить немедленно, увидев, до какой степени я взвинчен. А точнее, вне себя от бешенства. Когда я смотрел на Фрэнка… На зомби, вылезшего из могилы… Жуть… Сволочи! Когда я смотрел на Фрэнка, я не мог слова вымолвить! Ну, вы меня понимаете.

Я схватил Рамона за волосы и без промедления потащил к тем двоим, сунув ему дуло пистолета в ухо. Мой взгляд за что-то зацепился в глубине подвала, но я был слишком занят. Спешил. Я ударил Рамона кулаком прямо в морду, чтобы он угомонился. Раскроил ему щеку.

Когда-то у нас с Крис была параболическая антенна, и я поймал по ней документальный фильм про родео. Я позвал Крис, чтобы она тоже посмотрела на этих парней, на этих чокнутых молодых американцев. Одно из состязаний заключалось в том, чтобы как можно быстрее связать теленка. Мы с Крис так и застыли перед экраном, разинув рты, совершенно завороженные этим зрелищем. Эти парни связывали телят со скоростью света! Мы не верили своим глазам.

Теперь у меня на все ушло три секунды. Если что, я бы выстрелил им прямо в голову. Я воспользовался синтетическими веревками со специальными защелками на концах. Связал им руки за спиной. Крепко-накрепко стянул запястья. Они не проронили ни слова. Я обращался с ними жестоко. Продыху не давал. Превращал собственный страх в пылающую головню для их устрашения. Нам про это часто твердили.

Ну вот. Неплохо сработано. Я быстро поднялся с колен.

Что-то в глубине подвала притягивало взгляд, но мне еще не хватало духу подойти…

Нет, попозже. Я выглянул в коридор, прислушался.

Обернулся. Мне показалось, что я увидел ее ноги. На какую-то долю секунды. Потом заметил смятое ведро…

Я подошел к Фрэнку. Он весь сгорбился и как будто стал меньше ростом. Сил у него совсем не было, и он не мог мне помочь, когда я стал вытаскивать его из ямы, приговаривая:

– Все кончено, Фрэнк. Все кончено, Фрэнк. Все кончено, Фрэнк.

А он все сползал вниз, на кучу мусора.

Мне удалось усадить его. Он смотрел на меня с изумлением, это было видно даже на его жутко опухшем лице. Он был черен, как угольщик. Понятное дело. Нижняя губа у него дрожала. Кажется, он был готов вот-вот потерять сознание. Я не осмеливался дать ему пощечину. Взял его за руку и снова стал повторять:

– Все кончено, Фрэнк… Все кончено, Фрэнк… Все конечно, Фрэнк…

Потом я медленно повернулся и уставился в глубь подвала…

Мне по-прежнему не хватало духу, но я все же встал… Однажды мне надо было приблизиться к Крис, когда она лежала на больничной койке, мертвенно-бледная, и уже ненавидела меня всей душой. Это не увеселительная прогулка была. Каждый шаг давался мне с болью.

Я заехал ногой в рожу одному из юнцов, вздумавшему поднять голову. Надо было идти туда. Я видел ее босые ноги.

Когда я склонился над ней, я подумал, что она мертва – настолько она была изувечена. Буквально распадалась на куски. Вся в крови. У нее больше не было человеческого лица.

Я выпустил всю обойму в колени Рамона. Но это не могло мне ее вернуть.

Мэри-Джо была почти мертва, но все же не шерла. Сердце ее билось. Санитары пронеслись стрелой к машине «скорой помощи». Синие и красные отблески полицейских мигалок метались по стенам зданий. Люди в белых халатах бежали в одну сторону, полицейские – в другую. Кто-то раздобыл мне пакет апельсинового сока «Тропикана», довольно холодного, и я покорно его пил, закрыв глаза и привалившись к крылу машины. Фрэнку требовался кислород, но с ним все было более-менее в порядке. Когда его увозили, мне позвонила Крис и сказала, что Вольф в больнице, ему наложили три шва на затылок и она сейчас поедет к нему. Я был рад это услышать. Мне хотелось еще апельсинового сока. Я выпил бы еще целый пакет. Тут заявился Фрэнсис Фенвик собственной персоной и стал спрашивать меня, что означает весь этот бардак. Но когда кого-то из наших убьют или ранят, нас всех выбивает из колеи. У меня подкашивались ноги. И Фрэнсис Фенвик опустил голову…

Позже Паула мне сказала:

– Ложись спать. Сейчас три часа ночи. Ты еле живой от усталости. Ложись. Не будь идиотом.

Но я не ложился, курил сигарету за сигаретой у открытого окна в гостиной, сидя на новом стуле, положив ноги на прекрасный новый стол. Я с трудом сдерживался, чтобы не трахнуть ее. В голове не укладывалось, что мне могла прийти в голову такая мысль, что я могу так упорно думать об этом в подобный момент. Это меня пришибло. Чтобы отвлечься, я принялся размышлять о Поле Бреннене.

– Не выпивай весь апельсиновый сок, – сказала Паула. – Оставь немножко на утро.

Мэри-Джо

Сейчас март, но все еще идет снег. Черт-те что. Сад уже опять засыпало. Я включила обогреватель.

– Рекс, лежать, – сказала я. – Ты же видишь, сегодня гулять нельзя.

Но пес продолжал скрести лапами дверь.

– Что мне делать? Выпустить его? – закричала я громко-громко.

Фрэнк утверждал, что утратил слух процентов на пятьдесят, но я бы сказала, что на все девяносто.

Рекс положил лапу на подлокотник моего кресла-каталки.

– Ну, давай, опрокинь меня, – предложила я ему, пристально глядя в его черные глазищи.

Этому псу было необходимо побегать на свежем воздухе. Он ел слишком много мяса. Впрочем, мне уже порядком поднадоели его излюбленные маршруты на прогулках. Я знала их чуть ли не наизусть. Это был рай для любителей бега трусцой. Но не сегодня утром.

Сверху спустился Фрэнк. Рекс начал крутиться у его ног. Он отдавал предпочтение Фрэнку, это было очевидно. Я его выгуливала, но сердце его принадлежало Фрэнку…

– Ну, что с ним делать? Выпустить? Фрэнк ласково посмотрел на меня:

– Нет, Мэри-Джо, не надо его выпускать.

– Но пес подыхает от скуки.

Фрэнк встал у меня за спиной, чтобы помассировать мне плечи. С одной стороны, это меня раздражало, а с другой – было отчасти похоже на то, чего я так хотела…

– Фрэнк, мы можем позволить себе заплатить штраф.

– Да, но дело не в этом. Прошу тебя, не надо.

На протяжении долгих дней над нами простиралось чистое голубое небо. Воздух был холоден и сух. Солнце заливало гостиную с утра до вечера. Хоть что-то мне нравилось в этой халупе. Там, за окном, было так хорошо. Заметив, что Фрэнк смутился, я сказала ему, что теперь гостиная утратила все свое очарование. Надо всегда говорить правду.

– Но это уж точно последний снег, – ответил он. – Все наладится.

Я не знала, наладится ли. Я задавала себе этот вопрос уже несколько месяцев. И у меня по-прежнему не было на него ответа. Наверно, меня угнетало соседство с Розой Деларю. В этом пригороде, где такой свежий воздух где все домишки битком набиты жалкими и занудными университетскими профессорами с аккуратно подстриженными бородками, в вельветовых брюках, с чокнутыми женами и пикниками в лесу. Но Фрэнк прямо-таки загорелся идеей поселиться здесь, уж больно ему это местечко пришлось по вкусу. Он считал, что тут мне будет лучше. На самом деле он сам, наверное, заболел бы, если бы мы не перебрались сюда.

Он натягивал плащ, улыбаясь.

– Вот видишь, снег уже прошел. Скоро прояснится.

Я напомнила ему, что к нам должен зайти Натан, чтобы забрать свою писанину с его правкой. Фрэнк терял не только слух, но и память. Может, правда, и возраст сказывался… Он громко спрашивал сам себя, где у него голова и как он мог об этом забыть, а Рекс продолжал скулить и яростно скрести порог. Еще одно существо, совершенно ничего не понимавшее в этой жизни. Еще одно существо, недовольное своей участью.

Фрэнк вытащил стопку листков из своего портфельчика (с такими любят ходить педики), положил на стол и со вздохом сказал:

– Так… Он делает кое-какие успехи, но это все, что тут можно сказать. Да, кое-какие успехи. К чему это приведет, я понятия не имею. Все станет ясно только через несколько лет. Разумеется, при условии, что он будет держать удар. Потому что именно на этом пути и следует ожидать ударов, ведь так? Да, именно здесь их и следует ожидать. Так что надо еще посмотреть, выдержит ли он.

Я смотрела в окно. Отупело таращилась на ужасно унылое, серое небо, стиснув руками подлокотники.

– Тебе следовало бы в них заглянуть, – добавил Фрэнк.

– Нет, спасибо, – сказала я, провожая взглядом стаю воронья. – Это меня не интересует.

Фрэнк не стал настаивать. Он теперь старался как можно меньше мне противоречить. По вечерам он выходил, только чтобы слегка пройтись по нашему кварталу, где он мог приветствовать себе подобных, трудившихся в своих садиках, и хвалить их розы, такие яркие и душистые (а эти розы вели себя как Рекс: тянули ко всем свои лапы, гнусно красовались, как шлюхи, среди всего этого уродства, о котором с таким визгом и с такой немыслимой заботой пеклись эти придурки).

Иногда Фрэнк отправлялся с визитом к чете Деларю, они теперь то и дело устраивали у себя дома партии в покер и в «Детектив». Вот и все. Не знаю, как у него складывалась сексуальная жизнь. Может, у него поубавилось прыти, а может, это был просто перерыв. Реверанс в мою сторону. Впрочем, единственное, что мне было важно, – это не оставаться в одиночестве. Только это и имело значение» Вполне возможно, я могла бы как-нибудь примириться со всем остальным – если только Фрэнк постарается меня не раздражать.

Он наклонился, чтобы поцеловать меня в голову – чего я терпеть не могу, – и, глядя на небо, с хитрецой в голосе спросил:

– А что это я там вижу? Что я вижу?

Я ничего особенного там не видела.

– Не знаю, я ничего не вижу. Лежать, Рекс!

– Да посмотри как следует… вон там, между двух облаков, видишь?

Он разглядел кусочек голубого неба. Зрение у него было хорошее. Он потрепал меня по плечу, потом взглянул на часы и поморщился. Видя, что Фрэнк собирается выйти из дому, Рекс заметался как бешеный. Он громко стучал когтями по паркету, который, кстати, ежедневно до блеска натирала домработница, как и хромированные части моей коляски, их она обрабатывала каким-то специальным средством, от которого пованивало газом. Рекс лаял, подвывал, свешивал набок язык, вилял хвостом, моля нас о прогулке, он буквально истекал любовью к нам, обильно пуская слюни.

– Ну что с ним делать? Как быть, Фрэнк? Ты только посмотри на него!

– Да вижу… Но делать мы ничего не будем. Ничего здесь не поделаешь. Лежать, Рекс! Лежать, песик! Ты останешься дома.

– Кстати, ты даешь ему слишком много мяса.

– Ты думаешь? Вполне возможно. Да, ты права.

Рекс завыл, увидев, что Фрэнк уходит. Он беспрерывно скулил, пока его хозяин осторожно ступал во дворе по снегу и протирал ветровое стекло, порозовев и пыхтя, как маленький паровоз.

Я дремала, когда пришла Паула. Я открыла глаза как раз в тот момент, когда она шла через сад, протыкая снежный наст своими высоченными каблуками и кутаясь в воротник широкого мужского пальто, пытаясь сохранить инкогнито за стеклами дымчатых очков и за шелковым шарфиком, трепетавшим на ветру. Да, вот что значит быть манекенщицей! Можно сказать, она принесла с собой солнце. Все вокруг озарилось светом, а мрачноватые тени стали постепенно удаляться, струясь над холмами и распадаясь на пряди над маленьким искусственным озерцом, гладким как зеркало; кстати, Роза Деларю была избрана президентом Общества друзей озера и заставила меня подписать петицию с требованием запретить катание на велосипедах по дорожке, которая так чудесно окаймляла это озеро, равно как и игру в мяч; чтобы от нее избавиться, я, разумеется, подписала эту бумагу, приговаривая: «Конечно, Роза… Если ты полагаешь, что от этого будет толк…»

Я развернулась на кресле и крикнула Пауле, что дверь открыта.

Я не говорю, что она идиотка. Она мне нравится. Не идиотка, нет, но мне кажется, она живет с отставанием в один такт. Об этом можно судить и по фотографиям. В журналах мод на снимках хорошо заметна ее заторможенность. У нее всегда отрешенный вид. По этому отрешенному виду ее узнают. И не то чтобы она принимала такой вид нарочно, нет, она такая и есть, с утра до вечера.

Натан мне рассказывал, что она часто бьет посуду. Она могла по рассеянности вдруг выронить из рук бокал или слишком поздно сжимала пальцы, когда ей протягивали тарелку. Разумеется, подобное случалось не всегда, но не так уж и редко.

Короче, растяпа. Я закричала:

– Черт! Паула! Осторожно!

Она оставила входную дверь распахнутой настежь. Опоздала на такт. Лучше бы она разбила у меня тарелку или стакан. Пока Паула стояла как пень, Рекс проскользнул у нее между ног.

– Прекрасно, Паула! Отлично просто!

– Пес… надо же… он сбежал…

Я видела, как опрометью удирает Рекс, как он летит, словно черная стрела.

– Это так серьезно?

Я теперь почти все время была в дурном расположении духа. И сознавала это. Но чем мне надо было заняться, чтобы поднять себе настроение?

– Фрэнк, – ответила я. – Он мне голову оторвет.

Фрэнк подумает, что я поддалась минутному капризу, что я вообще поступаю как мне заблагорассудится. Если Рекс не вернется, он мне этого не простит. Решит, что я превратилась в настоящую слабоумную. Что единственное мое развлечение – действовать всем на нервы. Как, впрочем, свойственно всем в моем положении. А мне очень не хотелось, чтобы он так думал.

Пока Паула вытряхивала содержимое своей сумки на стол, я склонилась к аптечному шкафчику. В потоке золотистого солнечного света аккуратно лежали антидепрессанты, обезболивающие, снотворные, таблетки амфетамина, несколько ампул морфия – полный набор. Паула искоса наблюдала за мной» Может быть, иногда я бывала не слишком щедра по отношению к ней, а? Можно подумать, что она могла пожаловаться на то, чем мы с ней занимаемся! Но иногда я заставляла ее писать в штаны от нетерпения. Так бывало, когда я принималась в задумчивости рассматривать ампулы с морфием, будто колеблясь. Я буквально слышала, как она в душе стонала. Да, я из вредности делала вид, будто сомневаюсь, стоит ли ей их давать. Это доводило ее чуть ли не до судорог. Иногда я вела себя с ней как последняя сволочь…

Но мы ладили. Если я не засыпала на солнце, то всегда с нетерпением ждала ее прихода. И не только из-за того, что могла над ней немножко поиздеваться, нет, приятно было видеть человеческое лицо, столь разительно отличавшееся от физиономий Розы и прочих, которые приводили меня в ужас и снились мне в кошмарных снах. Это вам не «Секс в большом городе» смотреть.

– Черт возьми! – сказала я. – Ну и что, по-твоему, мне делать?

– Вот беда-то! Ты расстроилась, да?

– Рекс должен быть здесь, когда вернется Фрэнк. Обязательно. Если пес не вернется, Фрэнк меня съест. Я буду чувствовать себя униженной. Ты знаешь, что это значит: чувствовать себя униженной? Да нет, я бы очень удивилась, если бы тебе это было известно, тебе, с твоей аккуратненькой попкой.

Я сейчас такая толстая! Если так будет продолжаться, сердце в конце концов не выдержит. Вообще-то мне следовало бы соблюдать диету. Рита приходит делать мне массаж. По окончании сеанса ей впору вешать футболку сушить. Это она теряет килограммы, а не я. Но я становлюсь философом. Уже стала наполовину. Когда я не в наушниках.

С Паулой у нас получается римейк Лорела и Харди.[30] Или «Красавица и Чудовище» в порноверсии. Но, несмотря ни на что, Паула умеет быть на удивление ловкой и действовать очень четко и точно, если нужно. А я такая жирная, и это, видимо, не облегчает ей задачу.

– Ну а теперь чего ты ждешь? – спросила я Паулу.

Она, очевидно, еще размышляла над тем, известно ли ей, что такое унижение, или нет. Похоже, пыталась залезть в шкуру толстухи. Она бросила заниматься этой фигней, только когда я закатала рукав. Надеюсь, она все-таки не пыталась влезть в шкуру толстой наркоманки, не владеющей ногами, которую доводит дурная псина. Искренне надеюсь.

Позже, когда мне стало лучше, я завела с ней разговор на особую тему:

– Когда я говорю про унижение, Паула, я имею в виду не то, о чем ты подумала. Он тебя не унизил. Он тебя бросил, но не унизил.

С ней можно было говорить либо об этом, либо о всяких постельных историях из желтых газет, там все очень красноречиво описывают, даже если пережевывают одно и то же. Как, впрочем, и в журналах мод. Ну, а о чем нам было еще говорить?

У Паулы рана была еще совсем свежа Она, правда, не выглядела, как выглядят брошенные женщины, но мрачная тень еще ложилась ей на лицо, когда об этом заводили разговор. Да, ей было больно, согласна. Эта история ей нелегко далась. Она оставила себе квартиру. Правда, она не раз пыталась покончить с собой, но никто уже не считал этих попыток. Она и сама потеряла им счет. Тяга к самоубийству была в ней заложена от природы. Начать с того, что она была бледна как смерть.

Время от времени она приезжала с мужчиной, всякий раз с новым. Он ждал ее в машине. Красивый парень, в красивой машине. И я говорила, что скучать ей не приходится. А она отвечала, что о мужиках больше и слышать не желает. «Ну, по твоему виду не скажешь», – возражала я. Тогда она бросала, взгляд на своего очередного верного рыцаря, изображая ледяную холодность, начинала вспоминать, как его зовут, или просто фыркала: «Ах, этот…» – и пожимала плечами.

Поначалу мы с ней говорили о Натане. Теперь больше не говорим. По обоюдному согласию. Избегаем этой темы по мере возможности.

Нельзя иметь все, что хочется. Такова жизнь.

Паула растягивается на диване, на солнышке. Ей неохота идти на работу. Она рассказывает мне, что Ева с Марком ругались всю ночь напролет. Она слышала их перепалку. Но я смотрю в окно и говорю ей:

– Я должна вернуть собаку во что бы то ни стало.

И мы обе разражаемся истерическим смехом.

Когда я выхожу из полудремы, Паулы уже нет. Потом мне приносят обед. Я спрашиваю у домработницы:

– Вы не видели мою собаку?

Я звоню Розе Деларю и рассказываю о своей беде. Она говорит, что сейчас возьмет бинокль. Я жду. Смотрю на деревья; с ветвей капает вода. Смотрю на воронье, на линию горизонта, смотрю на солнце, не мигая…

– Подожди, подожди, – говорит Роза. – Нет, ничего не вижу. Прости, Мэри-Джо, но я ничего не вижу. Да, кстати, скажи, как ты там справляешься?

Я вешаю трубку. Смотрю, как перелетают туда-сюда вороны. Некоторые садятся на провода. Я не желаю разговаривать с президентшей Общества друзей озера.

После полудня я кое-как выбралась на улицу и принялась звать Рекса. Я орала что было сил. Не меньше часа.

Встревоженные соседи выходили посмотреть, что происходит. Я объясняла им, в чем дело. Это был такой тихий квартал… Но я ведь не из этих темнокожих хулиганов, не шваль какая-то, я всего лишь чокнутая соседка, которой никто ничего не смеет сказать, учитывая, какое несчастье на нее обрушилось. Никто из этого сборища педерастов и дремучих реакционеров, передававших свои шмотки Красному Кресту и встречавшихся в холле синематеки, чтобы по очереди лизать друг другу задницы, никто из них и не осмеливался сказать мне ни единого слова. Я даже не ждала, пока они уйдут, и вновь принималась кричать. Я вцеплялась в подлокотники, набирала в грудь побольше воздуха и вопила что есть мочи, надрывая глотку, призывая этого идиотского пса, который один меня и не слышал. На меня бросали злобные взгляды, я видела с трудом сдерживаемую ярость и метала молнии в ответ, но меня окружали в основном католики, регулярно посещавшие церковь, поэтому они предпочитали поворачиваться ко мне спиной и дожидаться, пока я сдохну. А пока я перегораживала тротуар своей коляской и трепала всем нервы, но никто не осмеливался мне ничего сказать. Я внушала слишком острую жалость. Так что люди предпочитали смотреть в другую сторону.

Когда я вернулась домой, голос у меня пропал начисто. У меня едва хватило сил, чтобы развернуть коляску на сто восемьдесят градусов и вновь проехать через сад, который Фрэнк упрямо старался сделать таким же безобразным, как у соседей; они все обменивались своими маленькими секретами, знай себе срезали цветы, в то время как у них за спиной вдоль горизонта все полыхало и толпы людей убивали друг друга на всех континентах и на улицах того города, которого, между прочим, мне начинало не хватать, города, чьи башни и высотные здания отсюда были видны как через уменьшительное стекло, на тех самых улицах, которые я не раз прочесывала вдоль и поперек. На третьей скорости.

Я нагнулась, и мне удалось подцепить немного снега, которым я протерла лицо. В результате промочила блузку. Солнце светило ярко, но я была в полном раздрае, просто с ума сходила. Я дрожала всем телом… верхней его половиной… Да, все из-за этой истории с собакой. Я принялась делать из мухи слона и даже проплакала минут пять. До прихода Натана.

У меня не было ни единого шанса ему понравиться, само собой, но я быстренько вытерла глаза, немножко попудрилась, поправила шиньон, который наша домработница, умывавшая меня по утрам, мяла с еще большим усердием, чем мои ляжки. Мазнула по губам темной, почти черной помадой; кстати, косметикой меня снабжает Паула, а Дерек приходит на дом, чтобы выкрасить мне волосы хной, придающей им темно-рубиновый оттенок с медным отливом, и я нахожу, что он очень неплох. Кажется, во мне еще что-то есть. У меня осталось лицо, прекрасные зеленые миндалевидные глаза и красивое лицо, оно покоится на развалинах… Когда я так говорю, мне возражают:

– Ну что ты! Нет!

Иногда Дерек берет меня с собой в клубы. Находятся добрые люди, которые помогают меня перетаскивать. Я выкатываюсь в самый центр площадки и танцую – одними руками. Изо всех сил пытаюсь закадрить кого-нибудь, но мне не удается. Несмотря на мою красивую рожу. В прошлый раз я получила только струю спермы, и мой партнер бросил меня в туалете, когда я попросила у него бумаги. Видите ли, он был не джентльмен. «Но это все же лучше, чем ничего», – решила я, поразмыслив минутку. Когда Дерек привозит меня домой, я обычно пьяна в стельку. Допускаю, что в моем поведении на протяжении последних месяцев появилась некоторая распущенность. Но надо видеть сумасшедших, которые так и вьются вокруг меня, вроде тех девиц, с трудом передвигающихся на костылях. Они начинают с того, что угощают меня выпивкой. Вы скажете, что я не обязана соглашаться. А я разве сказала, что обязана? Не думаю…

С тех пор как Натан совершил ту большую глупость, у него появилась уйма времени, чтобы писать.

– Ну, что? – спросила я.

– Ты о чем?

– Она очень мучилась?

– Понятия не имею. Она не захотела, чтобы я там остался. И к тому же я не имею права ее навещать. Так что не говори мне о ней!

Когда я утверждаю, что у Натана теперь полно времени, чтобы писать, я знаю, что говорю, потому что слежу за его взглядом. С порога, едва заговорив со мной, он сразу попытался заглянуть мне через плечо. Но я взяла его листки, ту самую «вещицу», над которой он потел уже месяца два, и уселась прямо на них.

– Ну, что? – спросил он.

– Ты о чем?

– Фрэнк сказал, что я могу зайти.

– И правильно сказал. Ты можешь заходить, когда захочешь.

– Послушай, у меня чертова уйма дел, это тебе не шутки. Эдуард проходит курс лечения угрей лазером, так что вся работа свалилась на меня. Этот козел Фенвик все делает нарочно! У нас там затеяли ремонт, и маляры путаются у меня под ногами с утра до вечера. Я уже не знаю, за что хвататься! Эти чертовы архивы, там же километры! А Фенвик, сволочь, видимо, счел, что этого мало! Сволочь!

– Не надо мне ничего объяснять. Меня это не колышет. Я не жду, чтобы ты со мной погулял. Не волнуйся.

Я не видела его недели две. Он даже ни разу не позвонил. Это вот так-то обращаются со старой подругой? А? Ну не свинство ли! Как ему только не стыдно! Будто я не понимаю, что случилось. Будто я не поступила бы точно так же, окажись я на его месте.

Но он что-то тоже выглядит далеко не блестяще. Видно, дела у него и в самом деле так себе. С того самого дня, как он узнал, что Крис беременна, он ходит как потерянный. Я тогда как раз выходила из комы, и он приходил жаловаться мне – это мне-то, когда я еще находилась на грани между жизнью и смертью! Покупал для ребенка Крис какие-то вещички, игрушки, распашонки, непромокаемые пеленки. У него действительно крыша поехала, когда он узнал, что там процесс пошел. Но я ее знаю, эту его Крис. Она никогда не передумает. Хоть он зарежься у нее на глазах, хоть вскрой себе вены, это ровным счетом ничего не изменит. Уже очень давно было ясно, что она его больше не любит, что она приняла решение его больше не любить и разлюбила. Но он же слеп! Таких слепцов поискать…

Я тяну время, пусть подождет. Пусть помучится совестью. Он на это способен. Потом меня вдруг словно холодом обдает. На лбу у меня появляются морщины.

– Натан, какое счастье, что ты здесь! Это просто чудо!

– Я прихожу тебя навестить так часто, как только могу.

– Ты должен мне помочь найти Рекса. Натан, помоги мне найти Рекса, ради всего святого!

– Что? Помочь что сделать?

– Он удрал. Рекс сбежал от меня, слышишь? Ты должен помочь мне его найти.

Вот что я всегда в нем ценила. Он умеет быть милосердным. И на этот раз он был на все согласен. Он сказал, что мы сейчас же этим займемся, что паниковать не из-за чего. Это меня успокоило. От его слов я немного расслабилась. И решила тоже проявить великодушие. Я извлекла его писанину из-под задницы и протянула ему.

– Был сквозняк, – объяснила я ему.

Натан уселся за стол, лицом к солнцу. Он уже морщился и кривился, спина у него сгорбилась.

Пока он читал, я выкурила сигарету. Я ничего не могла для него сделать, а он не мог ничего сделать для меня. Я взглянула на свои ногти. Вероятно, Паула привела их в порядок, пока я была в отключке. У Паулы доброе сердце. Ногти у меня теперь были голубого цвета с перламутровым отливом. Пока я их разглядывала, Натан изменил позу: обхватил голову руками.

Я представила себе, как он сидит в архиве. В компании Эдуарда. Представила, как он мечется, словно крыса в клетке, потому что у Крис ребенок от другого. Представила, как он сидит в этом подвале, словно в заточении. В компании Эдуарда. Среди океана ужасов, уголовных дел, фотографий убийц и их жертв… Среди сотен загубленных жизней, от которых веет безысходностью, жизней трагических и бессмысленных. Я подумала, что мне бы там не понравилось, совсем. Я бы, наверное, подала рапорт об отставке.

Я повела себя как примерная девочка и дождалась, пока он закончит чтение. Мой маленький бедный Джек Керуак из подвала. Вот только я-то сама – привидение, не способное до него добраться.

Он сложил листки и сунул в карман, глядя куда-то вдаль. Обошелся без ненужных комментариев.

Кто из нас не цеплялся за свои несбыточные мечты? Кто из нас не считал, что ухватил нечто важное? Сколько петард озарило нашу жизнь, прежде чем мрак сгустился вновь? Многие ли наши желания сбылись? Я вас спрашиваю.

Раз в неделю ко мне приходит один парень и объясняет, что я должна бороться. А я хочу не бороться, а быть совершенно пьяной или под кайфом, по максимуму наглотавшись наркотиков. Желательно с раннего утра. Ну, вы спрашиваете, а я вам отвечаю, как оно есть на самом деле.

Так как время не стояло на месте, я вывела Натана из размышлений.

– Слушай, я не могу делать вид, будто интересуюсь тем, что меня нисколько не интересует. Извини, не могу.

Я хотела, чтобы мы нашли эту чертову собаку до возвращения Фрэнка. И я видела, что времени осталось мало. Сняла с гвоздика куртку и сказала, что не нуждаюсь ни в чьей помощи, чтобы ее надеть.

– Не надо было спасать мне жизнь, – добавила я. – И нечего приходить ко мне жаловаться.

Он ответил, что я его достала. Я улыбнулась ему… Обнажила вставные зубы…

Наконец я повисла у него на шее, и он усадил меня в машину. Вешу я сейчас, наверно, килограммов девяносто пять.

Конечно, это была настоящая авантюра, совершенно бесполезная затея, но я воспользовалась ею, чтобы обманом прижаться к нему и освежить в памяти все, что касается его запаха и силы его рук, – это мне пригодится, когда взбредет в голову заняться мастурбацией.

И вот мы едем.

Небо еще голубое, с легким сиреневатым оттенком. Снег тает, осыпается с ветвей, сползает с крыш, хлюпает под ногами прохожих на тротуарах, а мы едем на малой скорости. Мы обследуем поперечные улицы, методично прочесываем квартал, постоян7но покрикивая:

– Эй, Рекс! Где ты, собачка?

Я ощущаю легкую тревогу. Под пристальным взглядом моего бывшего любовника, еще не прошедшего через все предназначенные ему испытания, я проглатываю несколько пилюль. Он здорово помрачнел за несколько месяцев, – правда, это ничуть не повредило его обаянию.

– A как твоя подружка? – спрашиваю я, когда мы оказываемся в результате поисков на противоположном берегу озера. – Как поживает твоя новая подружка?

Он вдруг развеселился, громко заржал, потом остановил машину и вышел купить сэндвич с колбасой. Я не хочу есть, ничего не хочу… Рекс лишил меня аппетита. И я молю Бога, чтобы мы его нашли, потому что вся эта история просто сводит меня с ума. Я знаю, что подумает Фрэнк. Мне делается плохо, стоит только представить, что он подумает. Я быстро утираю слезы, которые снова полились у меня из глаз. У меня бывают такие неконтролируемые реакции, и они совсем не облегчают жизнь, можете мне поверить. Ну а если бы я ничего не принимала, было бы лучше? Разве кто-нибудь может гарантировать, что мне не было бы хуже? Никто этого не знает. И я – первая.

Я сказала, что выпью кока-колы. Чтобы ему было приятно. Киваю головой и опускаю стекло. Ловлю колу на лету. Мы улыбаемся друг другу. Он спрашивает у торговца, не видел ли тот поблизости крупную черную собаку в красном ошейнике, которая очень быстро бегает. Улица простирается перед нами, освещенная мягким светом. Кругом царит поразительное спокойствие. Натан расплачивается за еду и напитки. Я смотрю на него и думаю: «Что это ему в голову взбрело трахаться с Жозе? Это ж надо!»

По дороге мы смеемся над этой историей, над этим противоестественным союзом, над этой связью, которая ни к чему не приведет, потому что Жозе, как известно, любит студентов-леваков. Вот кого она любит больше всех. К тому же она ~ феминистка.

– Меня тревожит, – говорит Натан, – что она завела разговор о том, чтобы поселиться у меня. Не нравится мне это.

– Они все одинаковы! Не переживай ты! – Ты бы видела мою квартиру. Совсем крошечная. Я едва втиснул письменный стол.

Вдалеке я замечаю какую-то собаку. Натан увеличивает скорость. Потом мы опять едем медленно-медленно. Так мы кружим около получаса, после чего останавливаемся на берегу озера. Натан вытаскивает мое кресло, и я вновь устраиваюсь в нем. Я беспокоюсь все больше и больше. Вот ведь сволочной пес! Я опять зову его. Видно, нам не миновать прогулки.

Я не хочу, чтобы Натан катил мою коляску. Погода прекрасная, но не жарко. В будни здесь пустынно. Место кажется почти диким. Когда я в хорошей форме, мы с Рексом делаем полный круг. Я прячусь в кустах, и мы с ним играем, я бросаю ему палки. Иногда вырываю пучки травы, чтобы их понюхать. Я пугаю парочки влюбленных, которые забираются в заросли потрахаться.

– Ты по мне скучаешь? – спрашиваю я Натана.

– Ты же знаешь, что скучаю, – отвечает он.

Где-то кукует кукушка. Рой мошкары вьется над нами, поблескивая в золотистом свете. Мы гоняемся за псом, но пока не видели даже кончика его хвоста. А солнце стоит уже низко над горизонтом. В безоблачном небе появляются полицейские вертолеты, направляющиеся в сторону города. Как говорит Жозе, будем следить за соблюдением наших гражданских прав.

И какая разница, что Жозе, насколько я понимаю, трахается лучше, чем Паула?

А чего он, собственно, ждал?

Вообще чего ждет человек от жизни? Разве не за бродячей собакой мы все гоняемся? Я вздрагиваю, Натан говорит:

– Застегни куртку.

Я покорно застегиваюсь. По крайней мере, ноги у меня не мерзнут. Я опять кричу; «Рекс, Рекс!» Натан пытается подозвать собаку свистом. Кромка воды блестит, как нить накала. В воздухе ощущается что-то, что напугало бы маленькую девочку. Кролики разбегаются, услышав нас. Я начинаю хныкать:

– Натан, найди мне эту чертову собаку. Пожалуйста! Я тебя умоляю! Черт возьмииии!

Вид у Натана подавленный. Он просто не знает, как со мной обращаться. В этом он не одинок. Похоже, я стала совсем странной. Хотя за моей спиной употребляют и другие словечки.

На какой-то миг мы застываем в растерянности, как идиоты, и умолкаем, уже ничего в этой жизни не понимая. А может, мы и раньше ничего в ней не понимали. Легкий туман окутывает берега озера. Кажется, будто он поднимается от земли.

Я принимаю решение: Натан должен пойти на разведку. Пусть осмотрит окрестности, лишь бы не торчал рядом со мной, теперь его присутствие меня стесняет. Я прикрываю глаза, глядя на заходящее солнце, а когда открываю вновь, Натана уже нет.

Я слышу, как он вдалеке зовет Рекса. Семейство уток скользит по воде, оставляя за собой след, и зеркальная гладь становится жидкой, на ней возникают крохотные волны. Небо розовеет. Я думаю о Фрэнке, он сейчас, вероятно, заканчивает читать лекцию; сама я медленно двигаюсь куда-то в своей коляске. Снег поскрипывает под шинами.

Мне звонит Рита, чтобы сообщить, что демонстранты сейчас крушат все под ее окнами» так что она, возможно, опоздает на наш ежевечерний сеанс массажа. Я делюсь с ней своей бедой. Она говорит, что во всем виноват Натан, что я несу бред, это он нагоняет на меня хандру. Я выхожу из себя. Ну, кто же, наконец, поймет, что я должна, непременно должна найти эту собаку?

Я забиваюсь в кусты, чтобы всплакнуть. Думаю о Крис, которая не желает больше видеть Натана, изгоняет его из своей жизни. И она права. Рита уверена, что Натан приносит несчастье. Она мне сказала, что лесбиянки чувствуют такие вещи. Я сморкаюсь. Оглядываюсь. При виде этого зимнего пейзажа, словно присыпанного ячменным сахаром, при виде этого мягкого успокаивающего света, этих тихих, мирных берегов, где у воды суетятся воробьи, я вновь начинаю горько плакать. Дело плохо. Давясь рыданиями, я опять зову Рекса. Тяну его имя, будто рот у меня набит тестом. Это ужасно. Между двумя всхлипами я вою: «У-у-у! Ты-ы-ы!» – словно меня душат.

Я сейчас брошусь в воду, вот что я сейчас сделаю. Я перестаю плакать. Мне холодно. Возвращается Натан. Садится на скамейку и смотрит вдаль, втянув голову в плечи и засунув руки в карманы. Угадайте, кого он мне сейчас напоминает? Кстати, тот тоже спился.

– Может быть, мы его и не найдем, – говорит мне Натан. – Может, нам не удастся его найти. Надо смотреть правде в глаза.

– Без него я домой не вернусь. Так и знай. Мы избегаем смотреть друг на друга. Молча размышляем.

– Послушай, – говорит он. – Я хотел бы знать, почему это так важно.

Ну вот. Сейчас будем думать, что для нас важно. Но вот мы двигаемся дальше.

Я позволяю Натану уйти вперед. И смотрю, как он постепенно удаляется от меня. Я двигаюсь рядом с его следами. Мне кажется, что я в жизни встречала только людей, никогда не имевших того, чего им хотелось, людей, которые уже истратили свои силы или расходуют их попусту сейчас. Но ведь таких большинство, разве нет? Наверно, быть уткой проще, чем человеком. Утиное семейство разворачивается и плывет в другую сторону. А знает ли вожак, куда плыть? И знает ли он, что ведет за собой всю стаю?

Тропинка уходит немного вверх. Я очень устала. Становится тяжело дышать. А ведь мне только тридцать три. Вот еще одно обстоятельство, которое повергает меня в тоску по множеству причин. Я останавливаюсь. Мне надо перевести дух.

Озеро слепит глаза. Я даже не вижу другого берега. Слышу, как плещет вода. Настал час, когда начинают каркать вороны. Не хватает только кваканья лягушек. Для кузнечиков еще рановато.

Ну так что, сделаю я это или нет? Сама пока не знаю. В глубине души я довольна тем, что у меня есть такая возможность. Как гора с плеч! Рекс может бежать хоть в Антарктиду, потому что я вольна выйти из игры в любую минуту. Я могу резко затормозить и прервать движение. Во всяком случае, в том, что касается лично меня.

Я уверена, что вода в озере ледяная. Это единственное, что меня удерживает. Я была гораздо смелей в детстве. Мы с отцом купались в речках, в горных потоках до того, как все испортилось.

Наконец я все же решаюсь. Беру разгон и несусь прямиком к воде. Проскакиваю между двух кустов, наклоняю голову, сдерживаю дыхание, скользя по довольно пологому склону (я бы предпочла более крутой); потом, немного раскачавшись в кресле, отталкиваюсь и лечу в воду. Меня вытолкнуло из кресла, как при катапультировании.

Будто током ударило. Вынырнув на поверхность, я испускаю крик боли. Вода вокруг меня совсем черная. А ведь всего секунду назад она казалась золотистой. Барахтаясь, я переворачиваюсь на спину. Ноги тянет ко дну. Они торопятся поскорее покончить со всем этим.

И вот я опять плачу. Лепечу какие-то непонятные слова, лежа на спине. Удаляюсь от берега, загребая обеими еще достаточно сильными руками, ведь теперь уже никто на свете не может мне помочь, и от этого у меня разрывается сердце. Я вижу, как мои ноги поднимаются обратно на поверхность и плывут следом за мной, как водоросли. Я замечаю, что на ногах у меня одни носки.

Сколько же я продержусь? Сколько времени у меня уйдет на то, чтобы исчезнуть? Когда я больше не смогу барахтаться? Когда иссякнут силы? Они уже иссякли… Сквозь слезы я вижу равнодушное небо, бесконечно плоское, несмотря на виднеющиеся местами языки пламени, несмотря на все эти его фиолетовые глубины, пастельные тона, чуть подернутую дымкой прозрачность. Нелепая красота.

Тут я вижу Натана, он выскакивает из зарослей на небольшом холме, возвышающемся над озером. Кусты вокруг него поблескивают инеем.

Когда он меня замечает, я кричу ему:

– Уходи! Оставь меня в покое! Убирайся!

Но он бросается расшнуровывать ботинки. Я прихожу в отчаяние. Не желаю верить своим глазам.

Я ору:

– Прекрати валять дурака! С меня довольно!

Я опять начинаю рыдать. Могу истечь слезами, но это ничего не изменит. Я проклята, проклята!

Натан уже расстегивает брюки, стаскивает куртку. Я чувствую, как мое лицо застывает, искаженное жуткой гримасой. Я что-то пищу.

И в ту минуту, когда он собирается прыгнуть, я бормочу:

– Не надо… умоляю тебя, Натан, не надо…

И тогда он останавливается, словно услышал мою просьбу. Он колеблется. Я чувствую на себе его взгляд. Я опять издаю звуки: «У-у-у! Гы-ы-ы!», будто я – теленок, потерявшийся на лугу. Он колеблется. А я бормочу:

– Не надо, Натан. Не надо опять…

Натан

После вчерашних событий я проснулся поздно. Все тело у меня болело, а из головы не шли отвратительные картины. Паула уже встала, я слышал, как она возится на кухне, как свистит чайник. Я поднялся, вышел на кухню и увидел, что чайник она забыла на плите; я его тут же выключил и отправился в ванную, где мылась Паула. Правда, воды в ванне не было.

Она открыла глаза в ту минуту, когда я поставил ногу в душевой поддон.

– Спасибо за апельсиновый сок, – еле протянула она.

Я пустил холодную воду и принял душ. Все тело у меня было в синяках. Оооой! Твою мать! Я воспользовался мылом за пятьдесят евро и шампунем, какой можно найти лишь в шикарных салонах красоты, в отделах класса люкс. Мне пришлось поставить в ванной высокую этажерку исключительно для ее косметики, да к ней еще обзавестись небольшой тумбочкой на колесиках. Я это сделал без препирательств, не моргнув глазом. Я не мог судить ее строго.

Выйдя из-под душа, я завернулся в великолепное махровое темно-красное полотенце; у Паулы были ослепительно-белые. Я внимательно рассмотрел себя в зеркале.

– Прости, что выпил весь сок, – сказал я. – Но ты должна понять… Мэри-Джо сейчас находится между жизнью и смертью…

Паула вяло взмахнула рукой над бортиком.

– О, черт! – выдохнула она. – О нет! Черт возьми! Ох…

– Я знаю, что это меня не оправдывает, но вчера вечером я плохо соображал, что делаю. Ты можешь себе представить. Знаю, ты просила оставить немного на утро, но у меня это просто вылетело из головы. Мне очень хотелось апельсинового сока. Знаешь, я мог пить его литрами. Но скажи, Паула, ты что, сегодня на работу не идешь?

Она толком не знала. Я пошел в гостиную и стал делать зарядку у открытого окна. Высунувшись из окна, я смог заглянуть в комнату Марка и увидел, что он трахает Еву. А время-то уже шло к полудню. Пожалуй, я зря о нем беспокоюсь. Но как подумаешь, до чего быстро летит время. Молодость коротка. Я ему без конца твержу одно и то же. Я ему говорю:

– Ну, хорошо, она – твоя хозяйка, я в курсе, но не слишком ли высокую цену ты платишь за это? Не слишком ли дорого это тебе обойдется? Не начнутся ли у тебя проблемы? Я-то полагаю, что они у тебя уже есть. Я не шучу. Я думаю, что у тебя очень и очень серьезные проблемы, представь себе.

В ответ Марк обычно говорил, что у меня тоже есть проблемы, и дискуссия на этом заканчивалась. Какое счастье, что наших родителей уже нет в живых: то, что они увидели бы, очень бы их расстроило, и мне, старшему брату, гордиться было бы нечем. Увидев, что сталось с их мальчиками, они бы меня не похвалили.

Я запустил в окно Марка сосновой шишкой.

– Прости, старик, что я тебя побеспокоил, но должен тебе сообщить, что Мэри-Джо находится между жизнью и смертью. И знаешь, несмотря ни на что, она хорошо к тебе относилась. Ты неверно о ней судил.

Марк опустил голову; мы с Евой помахали друг другу.

– Пожалуйста, не говори «одной заботой меньше», – продолжал я. – Поищи другие слова.

Паулу я нашел на кухне. Она пыталась намазать для меня маслом обугленные тосты. Но мне не хотелось есть. Я опять пошел принять душ. Когда я вернулся, она сидела на стуле с ногами, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками.

Я рассказал ей о вчерашнем дне, о демонстрации и о случившемся с Мэри-Джо, чтобы она не говорила, что я уделяю ей слишком мало внимания после того, как встал с постели.

– Я пытаюсь прийти в себя, отдышаться от всего пережитого, – объяснял я ей. – Это тебя совершенно не касается. Я просто пытаюсь перевести дух.

– Ты меня не любишь.

– Да нет! Конечно же люблю, дело совсем не в этом.

– Раз так, то почему мы не трахаемся?

Я положил ей руки на плечи.

– Это тебя до такой степени беспокоит? Посмотри на меня. Я тебе кое-что скажу. Ну, посмотри на меня. А теперь послушай, послушай внимательно, Паула… Вполне возможно, мы с тобой начнем трахаться, и очень скоро.

– Когда же?

– Вот этого я не знаю. Не могу назвать тебе точную дату. Но очень скоро – это не значит через полгода.

Она приготовила мне кофе, почти прозрачный. Он уже остыл, но я его все же выпил, держа руку у нее на плече и слегка сжимая его, чтобы она поняла, что должна надеяться.

– Я сейчас нахожусь накануне больших перемен, – продолжал я, глядя в окно и вдыхая исходивший от Паулы запах жасмина. – Я полагаю, это вопрос нескольких дней, в худшем случае – недель. Не знаю точно. Рим ведь не в один день был построен.

Я ей не лгал. События разворачивались все стремительнее. Я чувствовал, что меня несет мощный поток, ощущал, что утратил контроль над происходящим. Наконец-то, После всех этих жутких самокопаний. Черт возьми! Но я знал, что, когда я выберусь из этого водоворота, из этой страшной воронки, я увижу свет. Вступлю на путь истинный с одной из женщин и больше не сверну с него. Мои глаза откроются. Все наконец покажется мне таким простым и ясным. У меня начнется нормальная жизнь. И я не исключал даже вариант с Мэри-Джо. А ведь она была в коме. Больше мне ничего не сказали насчет ее состояния. Но я не исключал даже ее. Если такова моя судьба.

Я слушал радио в машине, передавали хиты этого лета, Я заранее соглашался с любым решением, которое «судьба-а-а мне пре-по-о-однесе-о-от». Пусть это будет та или эта, а может, какая-нибудь совсем незнакомая – но пусть она будет единственная, раз и навсегда! Это все, чего я хотел. Я ждал только ее знака. И, как я говорил Пауле часом раньше, все наводило меня на мысль, что это произойдет очень скоро.

Не заниматься с Паулой любовью становилось все труднее и труднее, учитывая, что мы спали в одной постели. Иногда, проснувшись, я обнаруживал, что приник к ней всем телом, что готов совершить еще одну ошибку. В таких случаях моя решимость начинала колебаться. А еще когда мы слушали музыку и она клала мне голову на колени, при этом чаще всего была без трусов или надевала какие-нибудь совершенно потрясные. Или когда она бывала в полудреме после укола и мне было достаточно в приступе безумия вставить ей, она бы ни о чем не догадалась. Паула была как дамоклов меч над моей головой! Надо было действовать быстро, надо было совершить спринтерский бросок сквозь густой подлесок с колючим кустарником, надо было чуть не крылья себе отрастить, чтобы все преодолеть, но я верил в судьбу.

«The readiness is all»,[31] – как говаривал Шекспир. Я знаю еще одно подходящее к случаю выражение: «Не позволяй событиям повседневности сковывать тебя. Но никогда не избегай их» [32]. Я припомнил еще несколько фраз в том же духе, но тут мне позвонила Крис. Моя дорогая женушка…

Она была в страшной тревоге.

– Вольф пропал, – сообщила она срывающимся голосом.

– Как так пропал?

– Натан, у меня ужасное предчувствие…

– Ты хочешь сказать, он тебя бросил?

Такая возможность существовала, но, похоже, это был не тот случай. Разумеется, требовалось, чтобы я сейчас же пришел. Чтобы спокойно поговорить, я решил припарковаться, пока не задавил какого-нибудь придурка, который увлеченно беседует по мобильнику и переходит улицу где попало.

– Это что, так срочно? Нельзя с этим подождать?

Нет, конечно, подождать было нельзя. Иначе я буду последним негодяем, а этот разговор – нашим последним разговором.

– Вот ото мне в тебе нравится, – сказал я ей. – Ты не стесняешься.

Но Крис была не в настроении говорить на эту тему. Она и вправду была очень встревожена. Она знала, на что способна полиция. Полиция, прибегавшая к помощи клонов, была способна на все. Полиция, для которой не писаны законы… Полиция, действовавшая бесконтрольно… полиция, которая…

Я ее перебил. Сказал ей, что некоторые полицейские еще поступают по закону и уважают права своих сограждан. Что нельзя валить все в одну кучу. Мне это надоело. Мне надоело слушать, как она поносит полицию с утра до вечера, особенно с тех пор, как связалась с Вольфом. Но с Вольфом у нее не сложилось. Я надеялся, что он исчез навсегда.

– А кто будет за меня рапорт составлять? Ты, что ли, будешь этим заниматься?

Ну, короче, я сказал, что еду и что не стоит доводить себя до истерики.

По ее просьбе я купил газету. 17 человек убито, 471 ранен. Я ожидал худшего.

Десять минут спустя Крис уже рыдала у меня на груди. Я еле удержался, чтобы не поцеловать ее в шею. Потом я усадил ее, опустился перед ней на корточки и взял ее руки в свои; она продолжала теребить носовой платок.

– Ну, так что случилось?

– Его не оказалось в больнице. Они заставили меня всю ночь проторчать в больнице, но его там не было… Или уже не было.

– Не может быть.

– Натан, мне страшно.

Ей было не по себе, это точно. Я дал ей стакан воды. Сам я не мог избавиться от мысли, что исчезновение Вольфа – факт хоть и прискорбный, но в какой-то степени естественный. Может быть, тот великий хаос, который обрушился на наши жизни, был всего лишь призван восстановить высший порядок. Меня бы это нисколько не удивило.

Но в то же время у Крис были все основания для опасений. Потому что если Вольф был в больнице, то как же так вышло, что его там больше нет? Он позвонил Крис, сказал, что ему наложили три шва, а потом она не нашла его в больнице.

– Крис, – сказал я, – тебе следует знать кое-что. Мне эта история совсем не нравится. И тебе, как я понимаю, известно, что прецеденты уже имели место. Не будем делать вид, будто мы не в курсе. Подумаем о том, что этих парней здесь прикроют точно так же, как в Чили, как в Италии, как везде. У них руки в крови. Я не скажу тебе ничего нового.

Она кусала губы.

– Давай все же удостоверимся, что Вольф не сыграл с тобой дурную шутку, – добавил я. – Прости меня, но такое ведь бывает.

Я не настаивал. Крис знала Вольфа всего несколько месяцев, а жили вместе они всего несколько недель, но она уже успела проникнуться к нему слепым доверием. Я знай посмеивался себе под нос, пока она возмущалась так искренне, что залилась румянцем. Нет, Вольф совсем не такой! Да ну? Не такой? А какой? Ну да ладно. Вообще-то я был здесь не для того, чтобы лезть в их дела.

Я вздохнул и сказал:

– Ну, хорошо, хорошо…

Я посоветовал ей лечь и немного поспать до моего возвращения. Она хотела поехать со мной, но я отказал, потому что там, куда я собрался, коммунистов не любили.

Я попросил Жозе зайти к Крис, дать ей снотворное и посидеть с ней, пока она не заснет.

Крис немного потрепала нам нервы, потому что не хотела глотать химию, и мне пришлось нажать на нее, заявив, что я никуда не поеду, пока она не примет таблетку; это подействовало. На улице вовсю сияло солнце, но жалюзи в квартире были опущены, из-за чего на стенах и на всех в комнате лежали яркие полоски: на Крис, с отвращением глотавшей свою пилюлю и заходившейся в кашле, на Жозе, хвалившей Крис за благоразумие (кстати, на Жозе не было ничего, кроме пеньюара, полы которого существенно расходились на ее округлых бедрах), и на мне. Я, может, и проспал несколько часов, хотя живот у меня пучило от апельсинового сока и проснулся я с изжогой; в общем, я уже сыт по горло и с удовольствием передохнул бы денек в глуши или просто у себя в комнате, один, с хорошей музыкой в наушниках, покуда солнце не сделает полный круг.

Жозе дала мне понять, что тоже опасается худшего.

– Мы имеем дело с садистами, – не сдержавшись, процедила она сквозь зубы, отчего атмосфера в комнате стала еще более тягостной. Тем более что в доме, обычно столь оживленном, сегодня было на удивление тихо: у его обитателей, наверно, было полно ран и шишек, у кого-то болела челюсть, а кого-то мучили кошмары. Ну, вот, так устроен мир. И дела в нем шли все хуже.

– А все из-за таких, как Пол Бреннен, – завела свою любимую песню Жозе, когда мы выходили из комнаты, где Крис уже растянулась на постели, похрапывая. – Все из-за таких поганцев, как этот Пол Бреннен!

Я сказал, что согласен с ней. Я сам считал его лично виновным в том, что случилось с Мэри-Джо. Не важно, Рамон там или не Рамон. Я сказал Жозе, что такой, как он, недостоин жить.

Она была того же мнения. Добавила, что хочет, пользуясь случаем, сказать мне, что вчера, когда я почти в одиночку поддерживал огонь в огромном костре перед логовом Пола Бреннена, она пришла от меня в восторг» По ее мнению, я был тогда просто великолепен.

В полумраке Жозе налила мне кока-колы.

Я давно уже заметил, что она хорошо сложена, и теперь мог в этом убедиться, а она тем временем делала вид, что смотрит в сторону. Я вытащил ее из шезлонга на солнце, и ее кожа, покрытая маслом от загара, сразу же заблестела. Я усмехнулся про себя, потому что уж больно незатейливую ловушку мне приготовили. Будто я совсем дурак!

– Ты знаешь, что был просто великолепен? – повторила она, подавшись ко мне.

Крис ни слова мне не сказала по этому поводу. А ведь от нее я бы с удовольствием принял даже самые простые слова благодарности. Но так уж обстоят дела.

А вот Жозе… Она погладила меня по голове и поцеловала в губы.

Я не требовал от Крис ничего подобного.

Жозе сказала, что я – первый полицейский, которого она поцеловала, и что она никогда бы не подумала, что способна на такое.

– Я тебя прекрасно понимаю, – закивал я.

– Мне едва исполнилось четырнадцать, когда один легавый раскроил мне череп. Дело было в Брикстоне, в южной части Лондона. Нехило подрались! Мне кажется, я тогда еще носила косички.

Я все смотрел на нее, кивая, а потом попросил приглядеть за Крис до моего возвращения. Что касается всего остального, то я не нашел подходящих слов, а только сделал невразумительный жест, сопроводив его дружеской улыбкой.

Она ответила:

– Не переживай! Спешить некуда.

Вот девушка, которая умеет ждать. Такие встречаются редко.

На город опускался вечер, когда я смог удостовериться, что Вольф действительно умер. Я побывал в морге. Я его видел. Но прежде всю вторую половину дня меня заставили мотаться туда-сюда; на меня смотрели с подозрением, ко мне с неохотой выходили, меня все время заставляли чего-то ждать, мне ставили палки в колеса, со мной говорили сквозь зубы, – и все я это прошел ради того, чтобы в конце концов оказаться в морге.

Я склонился над Вольфом, лицо у него было землисто-серого цвета, а сам он весь в крови, как будто скатился с холма. Напротив меня над телом стоял негр в белом халате.

Он думал, что я – родственник покойного.

И Они называют это внезапной остановкой сердца, – сказал он мне.

Вольф… Честно говорю, для меня это был удар. Я никогда не желал ему смерти.

– Будьте уверены, это точно остановка сердца, – гнул свое негр, посмеиваясь. – Это не грипп.

Я сказал ему, что он не обязан мне верить на слово, но теперь на разгон демонстрантов они посылают клонов.

– А клоны – они как звери, – бросил я, поморщившись.

Это его не удивило. Он полагал, что все белые – выродки.

Негр был в курсе насчет полицейских рейдов в больницах после демонстрации.

– Не говорите мне об этом, – вздохнул я.

По его словам, три покойника, в том числе и Вольф, прибыли в морг из больницы после непродолжительного пребывания в подвалах казармы, где их поучили жить. Я поднял глаза к небу. В горле стоял ком.

– У них есть квота, – пояснил негр. – Они не должны ее превышать.

– Нет, ну… эта история про квоту – враки.

– Нет, не враки!

Мы молча посмотрели друг другу в глаза.

Что я об этом, в сущности, знал? Я смотрел на красивое, мужественное лицо Вольфа, сильно изуродованное побоями, на его грудные мышцы, бугрившиеся под запятнанной кровью футболкой, на его руки атлета и ноги спортсмена, и от этого зрелища мне, откровенно говоря, стало плохо. Вдобавок ко всему на одной ноге не было ботинка, от чего тело выглядело особенно ужасно и жалко. Две струйки засохшей крови тянулись у него из носа. Поди знай, может, у них и вправду имеется квота? Что еще может нас удивить на этом свете?

Выйдя из морга, я почувствовал, что обязан дать о себе знать Фрэнсису Фенвику, пока дела мои обстоят еще не совсем хреново. На мобильнике была масса сообщений, и я не сомневался, что половина из них исходила от моего начальника, но у меня не было желания их выслушивать, будь они от него или от кого другого. Даже радио я не хотел слушать. Я исходил бессильной злобой в пробках, парализовавших весь город из-за того, что эти придурки из пригородов возвращались домой. Они еще будут рассказывать, какое это счастье – жить в сельской местности, а не в этом идиотском вонючем городе. К сожалению, пришлось открыть окно, потому что кондиционер у меня не работал. В воздухе распространялось зловоние. Лица у всех блестели, будто их вылизали. Хотелось зажать нос. А также зажмуриться и заткнуть уши. Но у меня было только две руки…

Я просмотрел фотографии и положил их обратно на стол начальнику.

– Я был там, чтобы приглядывать за ней, – заявил я. – Я не занимаюсь политикой.

Я посмотрел Фрэнеису Фенвику прямо в глаза.

– Можете мне поверить, – добавил я. – Мне не в чем себя упрекнуть.

– И как мне с тобой быть? А? Ну, скажи на милость!

Он был на удивление спокоен. На нем был галстук приятной расцветки. Он сидел за столом, а не расхаживал вокруг меня, как это бывало обычно.

– Я не знал, что сегодня ваш день рождения, – сказал я. – Меня никто не предупредил.

У входа висел транспарант с поздравлениями. Все мои сослуживцы держали в руках стаканы. Прежде чем я успел взять себе стакан и смешаться с толпой коллег, Фрэнсис пальцем поманил меня, приглашая последовать за ним в кабинет. Видимо, я вызывал у него особую ненависть.

– Сколько вам стукнуло? – спросил я.

Не соизволив удовлетворить мое любопытство, он взял фотографии и принялся их рассматривать с мукой на лице.

– Ты коммунист?

Я хлопнул себя ладонями по ляжкам и уставился в потолок, откровенно усмехаясь.

– Отвечай! – настаивал он. – Ты коммунист?

Я прыснул со смеху, помолчал, потом взглянул на него:

– Послушайте. Да, моя жена – сумасшедшая. Ну так что я могу с этим поделать?

Курить здесь было запрещено, но я достал сигарету и закурил, а он в это время пытался что-то разглядеть у меня в душе.

– Вы знаете, каково это – иметь сумасшедшую жену? – продолжал я. – Вы знаете, что это значит? И вы полагаете, что безумие – причина, чтобы ее бросить? Вы действительно так думаете? Может, конечно, оно и так, но не для меня, Фрэнсис. Извините, но не для меня, нет. Я бы согласился ее сопровождать хоть на шествие католиков-интегристов, хоть на сходку скинхедов, если бы таковая подвернулась. Я наплевал бы на все, вот так!

Фрэнсис схватил снимок, на котором я бросал обломок скамейки в костер, – там я был похож на настоящего экстремиста, взбесившегося демонстранта, – и помахал им у меня перед носом.

– Ну а об этом ты что скажешь? – язвительно спросил он, – Попробуй только утверждать, что ты не чувствовал себя активным участником событий! Ну, скажи, что не был всем этим увлечен! За полного идиота меня держишь! Ты – коммунист, признайся!

Я тяжело вздохнул:

– Да в гробу я видал коммунистов! Послушайте, начхать мне на коммунистов от первого до последнего! Такой ответ вас устроит?

Не спуская с меня глаз, он сломал зажатый в руке карандаш, бросил обломки на стол и какое-то время смотрел на них, поглаживая галстук.

– Ну, как мне с тобой быть? – снова завел он.

– А в чем, собственно, дело?

– Ты что же, возомнил, что можешь являться сюда когда захочешь? От случая к случаю, так сказать? Когда у тебя выдастся свободная минутка? Да где ты, по-твоему, находишься?

– Послушайте, Крис просто умирала от беспокойства!

– Нет, погоди! Ты вообще в своем уме? Что это значит: «Крис умирала от беспокойства»?

Иногда мы вправе задаться вопросом, разделяют ли люди, с которыми приходится общаться, хотя бы минимум наших моральных ценностей. Каков тот фундамент, на котором они строят свою жизнь, каковы их приоритеты, что для них является главным и действительно важным?

Что я мог втолковать Фрэнсису Фенвику? Когда он, презрительно морщась, покатил на меня бочку за то, что я взял отгул, чтобы бегать по городу в поисках любовника моей жены, я понял: все мои усилия будут совершенно бесплодны.

Взять хотя бы эту историю с Рамоном, когда я выпустил всю обойму ему в колени – что там Фенвику не понравилось? Послушать его, так я спятил. По-хорошему надо было бы мне зарезать этого Рамона на больничной койке! Нет, в чем дело? Чего ему надо? Плевать мне, имею я право или нет!

– Слушайте, – сказал я ему, – не я чудовище, нет, не я, а вы!

После этого я вообще не слушал, что он мне говорит. Слова влетали мне в одно ухо и вылетали из другого. Я его просто больше не слышал. Только видел, как менялось выражение его лица, и он был последним человеком в мире, из-за которого я стал бы беспокоиться. Я не удивлялся теперь тому, что случилось с его дочерью. Имея такого папашу, как он, всякий начнет курить крэк.

Перед уходом я спросил у него, уволен ли я. Он ответил, что я на волоске. Я сказал, что все в нашей жизни на волоске. А он продолжал, что если этот волосок и существует, то только благодаря тому, что я поймал убийцу Дженнифер Бреннен.

Я усмехнулся.

– Но этого мало, – продолжал он. – Ты уж слишком распоясался. Смотри у меня! Не вынуждай меня портить тебе жизнь. Да, я высоко ценю, когда преступление раскрыто, я доволен, прямо в восторге, но все же я советую тебе на сей раз сидеть тихо и не высовываться. Я даю тебе хороший совет. Со всеми твоими выходками покончено раз и навсегда, ты меня слышишь?! Хватит!

Его кабинет был унылым до ужаса. Отвратительно безликим. Он был до того полон всякого убожества, что даже от тамошнего воздуха тошнило.

– Ну, как, договорились? – с нажимом спросил он.

– Если вы закончили, – сказал я, – то мне надо ехать, я должен сообщить жене, что полиция убила, ее любовника. Я могу передать ей ваши соболезнования?

– Признай же, что ты живешь как полный псих. Я тебе это уже говорил. Попробуй навести порядок в своей жизни и увидишь, дела пойдут куда лучше. Потому что все это сказывается на твоей работе. Ты не всегда соображаешь, что делаешь.

– Простите, но моя жизнь не сложнее, чем у любого другого.

Зачем я с ним спорил? Неужели затем, чтобы услышать, что я мог бы быть отличным полицейским, если бы не загубил собственный брак, не разрушил ту прекрасную пару, которую мы составляли с Крис, и что эта красивая молодая женщина не увлеклась бы политикой, будь я на высоте? Это я хотел услышать? Что я сам все испортил? Что я упустил свой шанс создать семью?

Прежде чем уйти, я выпил несколько бокалов шампанского. Ко мне подходили коллеги и говорили, мол, как ужасно то, что случилось с моей напарницей. На город опустилась ночь, она была черна, но царство тьмы было еще чернее. И оно ожидало меня.

Потому что Крис пожелала увидеть Вольфа, и я отвез ее в морг. Она обливалась беззвучными слезами, несомненно, самыми горькими. Я никогда не видел, чтобы она так плакала. А когда она прикоснулась губами к губам Вольфа… Ох! Нам с негром стало не по себе. Мы оба, белый и черный, чувствовали себя не в своей тарелке.

Потом я отвез ее домой, и она рухнула на постель. Она заглушала рыдания, уткнувшись в подушку, вероятно, в подушку Вольфа, судя по тому, как она ее обнимала. Я положил ей руку на плечо, но это была не слишком удачная идея. Она велела мне убираться. Я почувствовал, что я лишний на этой кровати. Я устроился на ней, как-то не подумав.

Мы провели ужасную ночь.

На рассвете она разбудила меня и сказала, что я могу уходить.

Она была похожа на привидение.

В течение нескольких последующих дней я осознал, насколько Крис была привязана к нему. Я расследовал дело о гибели женщины и троих ее детей в результате поджога и искал ее мужа. Но я постоянно звонил Крис узнать, как у нее дела. А она была не слишком разговорчива. Она даже иногда извинялась за то, что так нелюбезна со мной, но добавляла, что ничего не может с собой поделать. Потом она замолкала, потому что у нее перехватывало горло.

А погода в эти дни стояла великолепная, просто невероятно. Люди ездили в машинах с открытым верхом, плескались в водоемах. Небо так и сияло синевой.

Я хотел отвезти ее в бассейн, но ей это было ни к чему. Иногда я оказывался на вечеринке и опустошал бокал на крыше многоэтажного здания, откуда мог наблюдать последние сполохи солнца на горизонте, и звонил Крис, приглашая ее приехать. Я расхваливал ей необычайную прелесть ночи, говорил, что нет ничего дурного в том, чтобы немного развеяться, в ее-то тяжелом положении, но она не хотела ничего слышать.

Ко мне подходила Паула и спрашивала, о чем я думаю. Я вяло указывал ей на усыпанное звездами небо, зажав мобильник в руке, как мертвую птичку. Тут приходил Марк и обнимал нас обоих; он стремился каким-то образом поспособствовать тому, чтобы наши с Паулой отношения развивались быстрее, с тех пор как Мэри-Джо оказалась вне игры, а Крис пребывала в муках скорби, которая ни в коей мере не облегчала мне пути к ее сердцу.

Если Паула уходила, чтобы принести мне новый бокал, Марк провожал ее взглядом и принимался без умолку превозносить удачу, что выпала на мою долю, ведь я мог заново устроить свою жизнь с такой шикарной девицей.

– Я не спорю, – вздыхал я. – Не спорю.

А потом я узнал, что Крис беременна.

Вольф уже неделю как лежал в земле, и вдруг я узнаю, что она беременна!

Это случилось однажды вечером. После работы я заходил узнать, как дела у Мэри-Джо, которая по-прежнему находилась в коме, между жизнью и смертью. Мы с Фрэнком стояли за стеклянной перегородкой и обменивались грустными взглядами. Потом я отправлялся выслеживать Пола Бреннена; я ждал, когда он выйдет из своего офиса, и следовал за ним до загородного дома – знакомился с его привычками. После этого возвращался в город, покупал что-то в магазинах и заносил продукты Крис.

Надо было заставить ее есть, хотелось ей этого или нет. Я переносил ее мрачное настроение спокойно, не подавая виду, – ведь я знал эту женщину много лет и выработал иммунитет к ее дурному характеру. Итак, я покупал ей экологически чистые продукты после долгого трудового дня, когда народ толпился у касс и каждый хотел, чтобы ему объяснили, почему так важно ставить клизмы в период голодания или почему так необходимо выводить свободные радикалы, а также какие подозрения существуют относительно ДГЭА. Я уж не говорю о Пауле. В доме создалась гнетущая атмосфера из-за того, что я поздно возвращался. В отличие от Мэри-Джо, откровенно ревновавшей меня к Крис, Паула меня просто не понимала. Она мне так и говорила:

– Не понимаю. Я не понимаю, тебе-то что за радость быть при ней сиделкой. Нет, правда не понимаю. Ты ей ничего не должен. А я сижу и жду, жду… Хожу кругами, как заведенная. Со мной ты почему-то так не нянчишься.

Переходный период всегда труден. Я опускал голову и сутулился. Солнце продолжало свой бег в небе надо мной, ночи пролетали над моей головой крылатыми драконами, потом наступал рассвет, и я направлялся к его савану, держа землю на своих плечах, и так продолжалось с тех пор, как трагические события посеяли смятение в наших рядах.

Я заставлял Крис есть. В тот вечер, как и в другие. Я читал газету, ожидая, когда она закончит ужин» или смотрел CNN, шепча ей слова утешения. И вот в тот вечер она вдруг оттолкнула тарелку с купленной мной овощной лазаньей и объявила, что беременна. И я заплакал.

Потом я поздравил ее и ушел.

Я пришел на следующий день вечером. Я сцапал того мерзавца, который сжег свою жену и троих детей, – но отказался его допрашивать. Я зашел навестить Мэри-Джо, и тут как раз все засуетились, потому что она начала выходить из комы. Потом я вслед за Полом Бренненом добрался прямо до самого его дома, до особняка на берегу реки, вдоль которой мы долго ехали, над черными водами. Я позвонил Пауле – узнать, как у нее дела.

Наконец я зашел к Крис и спросил, что она собирается предпринять.

Она решила сохранить ребенка. Я был к этому готов. Сказал, что иначе и быть не может. И что хочу участвовать в расходах. Она отказалась. Я ответил, что это не так уж важно. Пошел налил себе стакан воды. И вот я гляжу на нее и говорю себе: «Она беременна… Это невозможно… У меня, наверное, жар… Нет, видно, никакая чаша меня не минует…»

Я решил сбросить Пола Бреннена в реку на 28-м километре. Устроить ему падение с тридцатиметрового обрыва. Я теперь постоянно следую за ним в угнанных машинах, держась на почтительном расстоянии. Именно во время этих длительных прогулок, когда мы удаляемся от города и едем по дороге, извивающейся вдоль берега, в тишине, нарушаемой только свистом ветра в ушах, я подолгу обдумываю сложившуюся ситуацию.

Ребенок, которого Крис ждет не от меня. Тяжелый удар. Но что, если это та цена, которую я должен заплатить?

Есть ли у меня сейчас выбор?

Когда я вновь увиделся с Крис, я предложил ей стать крестным отцом ребенка. Она ответила отказом. Я от этого чуть умом не тронулся. Я сказал ей:

– Ведь я уже наказан. Ты меня уже миллион раз наказала. Тебе этого мало?

Внезапно я крайне нелюбезно повел себя с Жозе. Объявил ей, что она не в моем вкусе. Ее это позабавило. Я сказал, что секс – последнее, что меня интересует в этой жизни. Она наградила меня бурными аплодисментами.

Машины я угоняю ненадолго, на час-два, я их не порчу. Разживаюсь ими на автостоянке у больницы, и мне не раз доводилось наполнять баки бензином перед тем, как расстаться с очередной машиной.

Я выбираю большие, многолитражки. Иногда с откидывающимся верхом.

Визиты к Мэри-Джо нагоняют на меня тоску.

С тех пор как она открыла один глаз (второй у нее заплыл и плотно закрыт, а челюсть собрана из осколков), я угоняю только машины с откидывающимся верхом. Мне необходим свежий воздух. А если я нахожу в бардачке сигару, то уже чувствую себя лучше. Мне необходимо расслабляться.

Фрэнк рассказал мне, что Мэри-Джо в лучшем случае проведет остаток своих дней в инвалидном кресле, так как пострадал спинной мозг.

Я поцеловал Мэри-Джо руку, потом коснулся губами ее лба.

Фрэнк сказал, что, по его мнению, она нас не слышит. Он и сам выглядел совершенно потерянным. И во всех этих страданиях, во всех этих несчастьях, во всех этих ужасах, что обрушились на нас, был повинен Пол Бреннен, да, так или иначе, прямо или косвенно, именно ой, Пол Бреннен, был им причиной.

Я изложил свою точку зрения Фрэнку. Он поразмыслил над этим и признал, что если рассматривать случившееся под таким углом, то я где-то прав.

Обычно я старался устроить все так, чтобы в полдень перекусить с Фрэнком. Он был еще не слишком бодр, а его студенты разъехались на каникулы. Но я часто находил его в аудитории; он сидел за столом и всегда был погружен в чтение.

Я дал ему один написанный мной текст. Это был детектив, и выбор жанра меня беспокоил с самого начала.

– Это называется идти на риск, – говорил он мне. – Если ты не готов рисковать, остановись. Не заставляй меня понапрасну тратить время.

Ему легко было так говорить! А я ведь себе просто голову сломал, чтобы написать что-то стоящее. Но когда речь идет о литературе, с Фрэнком шутки плохи.

– Ты начал с того, что понял, как плохо то, что ты писал. Прямо-таки из рук вон, следует признать. Не стоило бы тебе говорить такое, но это хорошее начало. И другого пути нет. Когда человек понимает, что ничего не стоит, – это уже большой шаг вперед. Ты этот шаг сделал. Не знаю уж, каким чудом, но сделал. Впрочем, это не означает, что ты ушел далеко. Часть пути, которую ты преодолел, ничтожно мала…

Он смотрел мне прямо в глаза. Большую часть времени мы проводили на скамейке, надев темные очки, с сэндвичами и банками кока-колы, а птички стайкой вертелись у наших ног и прыгали рядом в траве. Все вокруг – деревья, фасады – было залито светом. Людей там тоже хватало. На велосипедах, на роликах, на скейтбордах, одни дремали, другие флиртовали и влюблялись; были тут и злые, и те, кто замышлял преступление, и те, кто просто ждал встречи, – короче говоря, на любой вкус. Я наблюдал за ними. А что они, эти люди, думали о жанре детектива? Фрэнк смотрел на меня в упор, и сквозь темные стекла мне все равно был виден жутковатый блеск его глаз.

– Ты находишься пока что в самом низу, – говорил он. – Дорога теряется в таких высях, которые ты и представить себе не можешь. Но ты их увидишь… да, возможно, однажды ты их увидишь… От души тебе этого желаю. Ну а пока что ты мне тут голову морочишь? Хочешь сказать, что сдрейфил? Тебя волнует, что о тебе подумают?

Не самого мягкого преподавателя я выбрал себе в наставники…

– Нет в литературе плохих жанров, есть только плохие писатели…

Вот гад! Он подвергал этим пыткам несколько поколений студентов! Дрянь такая! Ну что можно было сказать ему в ответ?

– Струсить – худшее, что может случиться с писателем. Струсить, Натан, – значит признать себя побежденным.

У меня отвисла челюсть.

Я вновь задумался над его словами вечером, когда преследовал Пола Бреннена. Стоя в пробках, я снова и снова просматривал свои записи и прокручивал в голове все, чему меня учил Фрэнк.

Практически все время он проводил у постели Мэри-Джо, кроме тех часов, что уделял мне.

– Мы с ней переедем отсюда, – сказал он мне. – Надо будет найти что-то более для нас подходящее. На первом этаже, так будет намного удобнее…

И тут я увидел, что глаз Мэри-Джо пристально уставился на меня, и ощутил безумное желание сейчас же, сию минуту убить Пола Бреннена!

То же самое было со мной и в тот день, когда я сопровождал Крис на могилу Вольфа. Я держался поодаль, как она меня попросила сухим тоном, на что я нисколько не обиделся. У меня достаточно времени в запасе. Я страстно ненавижу Пола Бреннена. Я тоже принес цветы на могилу. Я должен был бы испытывать удовлетворение от сознания того, что Вольф в могиле, но, странное дело, не испытывал. Это было похоже на победу, засчитанную при неявке соперника… К тому же не знаю, победа ли это. Еще слишком рано было об этом говорить.

– Еще слишком рано, Паула. Потерпи еще немного, бога ради!

Она сосет у меня. Я не остаюсь в долгу. Ублажаем друг друга по очереди. Однако я хорошо понимаю, что мы не сможем продолжать в том же духе долго, даже если это помогает сдерживаться. Ее терпению есть предел.

Желание убить Пола Бреннена охватывает меня, по многу раз на дню. У меня есть тысячи причин желать этого. Ведь он вторгается в мою жизнь на каждом шагу. И все мне во вред!

И однажды вечером вот как все произошло.

Он покинул офис очень поздно. Два долгих часа я подкарауливал его, пререкаясь с Паулой, дожидавшейся меня в залах какого-то вернисажа на другом конце города. Я пытался напомнить ей, что я – полицейский и что у меня ненормированный рабочий день.

– Паула, послушай, тебе придется к этому привыкнуть. Если даже мы будем заниматься любовью, это ничего не изменит. Это здесь совершенно ни при чем. Я – полицейский, ты же знаешь. Будь я, ну, не знаю, работником газовой компании, было бы совсем другое дело.

По ее голосу я мог судить, что она уже что-то приняла, интересно знать, какую дрянь. Она мне сказала, что это моя вина. Потому что ей без меня скучно. Я слышал в трубке музыку и голоса полудюжины личностей, крутившихся вокруг Паулы.

– Так тебе и надо! – заявила она. – Лучшего ты не заслуживаешь.

Я сдержался. Стиснул зубы и ударил кулаком по обитому кожей потолку огромного «мерседеса»-купе, подвернувшегося мне в тот вечер под руку, но сделал над собой усилие и попытался поставить себя на ее место.

– Послушай, Паула. Подумай о том, что я работаю, пока ты развлекаешься. Не забывай об этом. Не надо ничего усложнять. Послушай: если я освобожусь не слишком поздно, то приеду за тобой. Повтори еще раз адрес.

Я строчил план в записной книжке, когда Пол Бреннен вышел из офиса. Сопровождал его этот паршивец Винсент Болти, тот самый, который сломал мне мизинец, когда я всадил ему пулю в икру. Винсент Болти в темном, безупречно сидевшем костюме был в тот вечер при хозяине дежурным телохранителем.

Я прижал мобильник к уху и съежился на сиденье.

– Не говори так, Паула, пожалуйста. Ты прекрасно знаешь, что я тебя хочу. Вот и не говори так! Ты знаешь, что я пережил серьезное потрясение. С тобой такое, кстати, тоже может случиться. Никто от этого не застрахован.

Пока я говорил, Пол Бреннен закурил сигарету у входа. Винсент предупредительно распахнул дверцу машины, «Ауди А8», если не ошибаюсь, кремового цвета.

Пол Бреннен не спешил. Не давился дымом от сигареты. Спокойным, равнодушным взглядом обводил он все вокруг: ярко освещенные на ночь витрины модных магазинов, женщин на шпильках, вылезающих из авто, разноцветные вывески, нелепых собачек на поводках, клочок звездного неба. И все это он осматривал совершенно спокойно после того зла, что он сотворил! Я даже не поручусь, что он осознавал, какое зло сеет вокруг себя.

Было девять часов вечера. Я продолжал переговоры с Паулой. Пол Бреннен бросил сигарету. Я включил зажигание…

– Скажи Марку, чтоб не лез не в свое дело, – выдохнул я в трубку, резко выворачивая руль, чтобы влиться в движущийся поток. – То, что Марк тебе говорит, – это одно, а то, что я, – совсем другое. Ты не можешь предъявлять мне ультиматумы. Со мной такие штучки не проходят, представь себе.

Она бросает трубку. Я перезваниваю:

– Не начинай все сначала! Не доводи меня!!

И тут у нас наконец-то начинается разговор, как у взрослых людей. Она мне не безразлична. Да, совсем не безразлична! Вот так… Я говорю:

– Дай мне немного упорядочить свою жизнь. Ты же видишь, я стараюсь. Помнишь, я тебе говорил, что ты появилась в неподходящий момент. И посмотри, как у нас с тобой теперь. Ну что, разве все не налаживается? Положа руку на сердце.

Движение ровное. Это добрый знак. Винсент устроился за рулем. Пол Бреннен сидит сзади. Я вижу его посеребренную сединой шевелюру.

A Паула хочет знать, чего я жду. Мне кажется, это очень просто. Но когда я пускаюсь в объяснения, вдруг оказывается, что совсем нет.

– А еще туманнее можешь? – язвит она.

Когда мы выезжаем за город, вырвавшись с окружной, она мне сообщает, что увидела среди гостей Катрин Милле.

– Ну и что теперь?

А Паула отвечает, что она сама, пожалуй, кончит точь-в-точь как Катрин Милле, если у нас все будет продолжаться в том же духе. Я сначала неправильно понял, решил, будто она тоже станет писательницей. И я спрашиваю ее, неужели она думает, что это раз плюнуть. Тут она вносит ясность. Говорит, будет трахаться каждый вечер с целой футбольной командой. Я спрашиваю, не кажется ли ей, что это перебор.

Тут дорога как раз нависла над рекой. Раньше мне не везло, потому что всегда поблизости маячили автомобили, а значит – нежелательные свидетели. Даже с учетом того, что вообще-то люди предпочитают ездить на большой скорости, чтобы не напороться на неприятности; теперь никто не остановится затемно ни за городом, ни даже в городе, чтобы устремиться на помощь ближнему своему – себе дороже.

Однако в этот раз дорога пустынна. Черная ночь простирается у меня за спиной. И вот я начинаю думать, не самая ли это подходящая ночь. На 24-м километре я скрещиваю пальцы на удачу. Смотрю на часы и сообщаю Пауле, что как раз сейчас веду слежку, но если все пройдет хорошо и пункты оплаты на автострадах по дороге не подожгли (а в городе множество банд экстремистов, так что пожарные работают с утра до вечера), то я буду с ней рядом уже где-то через час. И что мне бы хотелось, что мне действительно было бы очень приятно найти ее не в туалете и не на носилках полицейской службы спасения. Она прекрасно знает, о чем я.

– Ты преувеличиваешь, – жалобно протянула она. – Ты в самом деле очень жесток со мной. И это после всего, что я выстрадала по твоей милости!

Я бросаю взгляд на реку, поблескивающую внизу, как зеркало, в обрамлении заостренных теней. Это деревья. Они еще чернее ночи…

– Слушай, возможно, связь сейчас прервется, – говорю я. – Кажется, мой клиент въезжает в туннель. Но, как бы там ни было, я беру свои слова обратно. Ты – самая потрясающая девушка из всех, кого я встречал в последнее время. Я очень хочу, чтобы ты это знала.

Она хмыкает и глубоко вздыхает.

– Когда я говорю «в последнее время», – уточняю я, – это значит, уже довольно давно.

Я представляю Паулу рядом с собой, малыша или даже двух на заднем сиденье, во время ночной прогулки, когда теплый ветерок с легким посвистом влетает в окошко; такая прогулка – лучший способ убаюкать детей, а голова Паулы лежит у меня на плече… Не будь Крис и Мэри-Джо, я бы не колебался ни секунды! Даже если бы пришлось предложить ей пройти курс лечения от наркозависимости. Даже если бы пришлось за руку отвести ее в больницу…

– Ты меня слышишь, Паула? Алло! Я тебя не слышу! Паула? Черт! Паула, я уже в туннеле…

На этом я отключаюсь.

На 27-м километре дорога по-прежнему пуста. Никакого света фар на горизонте. Я пытаюсь подумать о Дженнифер Бреннен, об этой бедной девушке, и о Вольфе, хоть он был косвенной жертвой, – чтобы настроиться. Думаю я и о Мэри-Джо, и немного о Фрэнке, и конечно же о Крис. И слегка увеличиваю скорость, чтобы приблизиться к Полу Бреннену…

Мы минуем перелесок, придорожные насыпи вдоль него густо поросли вереском. Едем мимо серебрящегося в лунном свете луга, дальше – мимо кукурузного поля, потом – мимо поля подсолнухов, и вот наконец я замечаю поворот, которого так ждал. Не будь этого поворота, дорога, наверное, устремилась бы в небеса.

И тогда я еще ускоряюсь, виляю в сторону, нагоняю Пола Бреннена и еду с ним бок о бок.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

Я обгоняю его и резко разворачиваюсь. Удар страшен. Скрежещет железо. Результат не заставил себя ждать: «ауди» ударяется о заграждение, пропарывает его, как тонкую жесть, и летит вниз. Каркас у него алюминиевый.

Неделю спустя я констатировал следующий факт: мир был избавлен от Пола Бреннена, но это совершенно не ощущалось. Если уж начистоту. Казалось, всем наплевать.

Это не значит, что я сожалел о своем поступке. Или что я ожидал от него чуда. Но прежде у меня было чувство, что если какие-то поступки, которые должны быть совершены, совершаются, то мир после этого становится лучше. По крайней мере, люди начинают лучше понимать, что творится вокруг.

Лично я испытывал облегчение. Это был тяжелый груз… Однако же я как сидел, так и продолжал сидеть, обхватив голову руками, и сознавал, что не продвинулся вперед ни на йоту.

Наверно, существуют вечные туманы, как вечные снега и льды…

Потому что я был убежден в том, что, в свете новых обстоятельств, могут наладиться мои дела с Крис, но вместо этого все пошло быстрее с Паулой.

Мэри-Джо при встрече говорила мне:

– Что с тобой, а? Что не так?

При мне она хмурилась. Не хотела, чтобы я к ней прикасался. Задавала мне вопросы довольно нелюбезным тоном. Я любил ее, как и прежде, а она, казалось, этого не осознавала. Но как я мог не любить женщину, столько раз спасавшую мне жизнь?

Она была вся синяя, зеленая и желтая и лишь кое-где белая и розовая. С налитыми кровью глазами. Ее собрали из кусочков, всю загипсовали, кровь ей перелили. Она потеряла несколько зубов. Мы приносили ей цветы, на которые она смотрела одним неподвижным глазом, приносили протертые продукты, которые она сосала через соломинку, приносили кроссворды, которые она выбрасывала. Дерек бросал свою парикмахерскую, чтобы навестить ее, Рита ежедневно проводила с ней всю вторую половину дня, Фрэнк приходил каждый вечер, иногда заглядывала Крис, а порой даже Паула.

Я не знал, что эти две ей рассказывали, но она была не дура. Она прекрасно знала, что со мной не так. Знала, что не дает мне покоя. Но мы не говорили об этом открыто. Или я все начисто отрицал.

Я боялся причинить ей боль.

Когда врачи разрешили вывозить ее на прогулки, я гулял с ней, заставлял дышать свежим воздухом, возил по улицам, в парк.

Следствие по делу о смерти Пола Бреннена было поручено олухам, которые не опознали бы собственную мать хоть на порносайте, хоть на семейной вечеринке, так что с этой стороны я мог ничего не опасаться, мне даже не надо было никуда соваться, чтобы запутать следы. И расследование потихоньку двигалось к заключению о гибели в результате несчастного случая. Я прямо-таки диву давался, как все оказалось легко и просто. В системе было столько дыр, столько слабых мест и некомпетентности!

– Все равно права была я, – заявила мне как-то Мэри-Джо, когда я катил ее коляску по холмикам и полянкам в парке, любуясь островком изумрудной зелени в обрамлении деревьев, над которыми высились ярко освещенные фасады зданий. – Мог бы сказать: «Мэри-Джо, я должен извиниться перед тобой, ведь это я ошибался, а ты была права». Я до сих пор не дождалась от тебя этих слов. Не слишком это мило с твоей стороны. Даже невежливо.

Перед этим я зашел к Крис и поцеловал замок, – она, вероятно, уехала на уик-энд, не предупредив меня; а потом порвал себе мышцу, поднимая тяжести в новом спортзале, куда меня затащила Рита, прожужжавшая мне о нем все уши. Но все же, несмотря ни на что, погода стояла прекрасная. Небо словно сочувствовало нам. Хоть это у нас было… Дети играли в мяч, летали птицы, температура упала на несколько градусов, что было очень приятно, и город втягивал трепещущими ноздрями теплый воздух.

– Я думал, это само собой разумеется, – в конце концов сказал я ей в ответ, глядя, как молодые чиновники сбрасывают пиджаки и растягиваются на траве с сэндвичами в руках. – Это ведь само собой разумеется, разве нет?

В парке были и чиновницы, в коротких юбках, свежевыглаженных блузках и темных очках.

А Мэри-Джо все гнула свое:

– Ну что, тебе в лом сказать, что я была права? Разве это так трудно?

– Нет, ты меня плохо знаешь.

– Ты так думаешь? А я вот не уверена, что настолько плохо тебя знаю.

Разумеется, если кто-то что-то и заподозрил, то это была Мэри-Джо. Но мне не хотелось с ней об этом говорить.

– Ты такой упрямый, – продолжала она, – жуть, до чего ты иногда бываешь упрям. Не хочешь чего-то видеть – и не видишь.

Я ничего не ответил. Пока она сидела, закрыв глаза и подставив лицо солнцу, я позвонил Крис, чтобы узнать, где она, но попал на автоответчик. Я отошел подальше от Мэри-Джо, чтобы оставить сообщение.

– Алло, Крис? Это я. Все в порядке. Представь себе, я не знаю, где ты. Я сейчас с Мэри-Джо. Везу ее на работу, чтобы она забрала свои вещи. А у тебя все нормально? Ты знаешь, что можешь со мной встретиться, когда захочешь. Мне незачем тебе об этом напоминать. Итак, сегодня суббота, сейчас тринадцать часов сорок восемь минут. Тебе привет от Мэри-Джо. Я заходил посмотреть стиральную машину, но покупку решил отложить на потом. Когда ты сочтешь нужным… Ever[33]… Ой, прости, извини! Я хотел сказать over,[34] а не ever. Хотел сказать, что сообщение закончено. Over.

На миг я задумался, нарочно я оговорился или случайно. Трудно сказать наверняка.

Говорил же я, что у нас с Фрэнсисом Фенвиком дело кончится плохо!

Я не искал с ним ссоры. Я даже старался стать как можно незаметнее в последнее время. Чтобы обо мне забыли. Я ходил к нему и лизал ему задницу, когда представлялся удобный случай. Но, как оказалось, я имел дело с припадочным. Сами знаете, каково это, когда вы у начальника как кость в горле. Такое случается довольно часто…

Итак, мы с Мэри-Джо собирали ее вещи, и тут заявляется он и сообщает, что я должен предстать перед дисциплинарным советом по поводу истории с Рамоном, так как мне не следовало стрелять ему в колени.

– Послушайте, – сказал я ему, – мы не могли бы поговорить об этом позже?

Для Мэри-Джо это был не самый веселый момент в жизни. Мы укладывали ее вещи в коробки. Некоторые коллеги подходили к ней, похлопывали по плечу, женщины целовали ее в макушку, а затем испарялись. Это было тяжело. Я видел, как она стискивает зубы и морщит лоб, открывает ящики стола, будто склепы, а потом смотрит в пустоту, закусив губы. Тяжело, что и говорить. И надо было быть Фрэнсисом Фенвиком, чтобы этого не заметить.

– Нет, не позже, – сказал он мне. – Мы поговорим об этом сейчас.

Ну какая муха его укусила?

– Нет, Фрэнсис. Позже. Мэри-Джо собирает вещи. Значит, поговорим позже. Проявим уважение.

Именно это слово, «уважение», ему и не понравилось. Может быть, ему не понравилось и мое презрительное выражение лица. Не знаю, подозревал ли он меня в чем-либо, потому что у меня было железное алиби – Паула удивительно легко путала даты. Скорее он подозревал меня вообще во всем. Заранее. Что-то было во мне подозрительное для него, определенно. Да, он мог хорошо ко мне отнестись на какую-то минуту, а в остальное время я был для него предметом ненависти.

Я повернулся к нему спиной, чтобы посвятить себя заботам о Мэри-Джо, которая как раз вытащила свой полицейский значок и молча его рассматривала. Зрелище вышибало слезу. Мэри-Джо словно купалась в облаке светящихся пылинок, которые плясали в солнечном луче, проникавшем в окно. Ее нижняя губа слегка подрагивала.

Я посмотрел на Фрэнсиса Фенвика, лелея надежду, что он разделит мои чувства и мы постоим вместе молча, – черта с два! Он вовсе не собирался ослаблять хватку. Он выглядел очень взвинченным, как будто тоже подсел на крэк.

– Где ты был, когда она нуждалась в твоей помощи? А? Где тебя тогда носило?

Нет, вы представляете, какой гнусный удар! Неслыханно жестокий! Я еле на ногах устоял…

– Нет, Фрэнсис, не надо, прошу вас, – прошептала Мэри-Джо.

– «Нет, Фрэнсис, не надо»? А почему «нет, Фрэнсис»? – возразил он, испепеляя меня взглядом. – По чьей вине все это произошло? Ну, я слушаю! Кто там разжигал костры на улицах, вместо того чтобы делать свою работу? Ну, угадайте, кто? Я слушаю!

Вот это было по-настоящему больно. На какое-то мгновение мне показалось, что все вокруг покачнулось, а жуткая тоска вползла мне в грудь и принялась терзать мне сердце. На мгновение у меня потемнело в глазах так, что я подумал, не настала ли ночь.

Мэри-Джо опустила голову. Я обхватил подбородок рукой, чтобы осмыслить происходящее.

А Фрэнсис Фенвик продолжал в том же духе и коснулся другой очень больной темы – моей личной жизни, обвиняя меня в порочности и противоестественных связях.

– И видишь, чем это кончается?! – заключил он, размахивая у меня перед носом какой-то бумажкой, – надо полагать, тем самым вызовом на заседание дисциплинарного совета. – Понимаешь, что ты наделал? Видишь, к чему это ведет?

Мы сцепились, как бешеные псы, и принялись тузить друг друга. А ведь я предвидел, что так оно и будет! Мы повалили в кабинете стулья и катались под столами. Наверное, я мог бы его убить, хотя из-за поврежденной мышцы плечо горело огнем.

Но прежде чем дело приняло совсем дурной для меня оборот, я схватился за ручки кресла Мэри-Джо, и мы быстро выкатились из кабинета.

Так и вижу, как я с опаской преодолеваю ступеньки, отделявшие нас от тротуара; Мэри-Джо судорожно, но храбро вцепилась в подлокотники, не произнося ни слова.

Так и вижу, как я бегу до следующего перекрестка и только там перевожу дух. Как прохожие расступаются у нас на пути.

– Ну и ну… Ты сделал большую глупость, – вздохнула Мэри-Джо. – Локти будешь кусать.

Мы свернули в тенистую улочку.

– Это очень тяжело – уходить из полиции, – сказала она.

Я схватился за плечо, скривясь от боли.

– Это очень тяжело, Натан, больше не быть с тобой. Это действительно очень тяжело, – вот что она мне сказала.

Примечания

1

Злоупотребление властью – обычное явление» (англ.). (Здесь и даме примеч. перев.)

2

Наоми Кляйн (р. 1970) – канадская журналистка, борец за права женщин, активный участник движения антиглобалистов.

3

Эминем (наст, имя Паршелл Брюс Мэзерс III, р. 1974) – американский музыкант, белый, исполняет композиции в стиле рэп.

4

Катрин Милле (р. 1946) – французская писательница и художественный критик, главный редактор журнала «Арт-Пресс», автор скандально известного романа «Сексуальная жизнь Катрин М.».

5

Пост-ядерный (англ.).

6

Фрэнк Гери (наст имя Эфраим Оуэн Голдберг, р. 1929) – знаменитый американский архитектор.

7

«Трах, деньги, суки, деньги, трах» (англ.).

8

Барбара Крюгер (р. 1945) – американский фотограф и уличный художник.

9

«Твоя жизнь – вечная бессонница» (англ.).

10

Телятина, тушенная в соусе из помидоров и лука.

11

ДГЭА (дегидроэпиандростерон) – гормон, используемый дня борьбы со старением.

12

Фалафель – популярная арабская еда: завернутые в лепешку шарики из бобов со специями.

13

Кеббе – фаршированные колбаски.

14

«Евротуннель» – туннель под Ла-Маншем.

15

Тихиро – героиня мультфильма «Унесенные призраками» японского аниматора Хаяо Миядзаки.

16

20–21 июля 2001 г. в Генуе проходила встреча лидеров стран «большой восьмерки», сопровождавшаяся масштабными беспорядками.

17

Фрэнсис Фукуяма (р. 1952) – американский политический экономист и философ.

18

Вазэктомия – операция по иссечению семявыводящего капала, в результате которой мужчина утрачивает способность к деторождению, становится бесплодным.

19

Герои читают роман Керуака «На дороге».

20

Филипп Старк – знаменитый французский дизайнер.

21

«Волфорд» – всемирно известная австрийская марка нижнего женского белья и колготок.

22

Унабомбер – прозвище знаменитого американского террориста Теда Качинского (р. 1942), рассылавшего заминированные посылки разным людям в течение примерно восемнадцати лет.

23

Дерьмо (нем.).

24

Капитан Бифхарт (Captain Beefheart, наст, имя Дон Ван Влит, р. 1941) – один из столпов американского авангардного рока.

25

Юджин Чедбурн (р. 1954) – американский гитарист-авангардист.

26

Скотт Данбар – американский черный блюзмен (1904–1994), самоучка, выступавший перед небольшими аудиториями, за всю жизнь практически не покидавший родных мест и оставивший очень мало записей.

27

Офицер полиции по контактам с геями и лесбиянками (англ.).

28

Майкл Мур (р. 1954) – американский кинорежиссер, прославившийся фильмом «Фаренгейт 9/11» о событиях 11 сентября 2001 года.

29

«Белая» манера письма – демонстративный отказ писателя от каких-либо стилистических приемов, подчеркнутое использование простых и конкретных фраз.

30

Лорел Стэн и Харди Оливер – американские киноактеры, в основном обыгрывавшие контраст худого и толстого.

31

«Быть наготове, в этом все дело» (В. Шекспир. «Гамлет». Акт V, сцена вторая. Перевод Б. Пастернака).

32

Изречение китайского дзен-буддистского монаха IX в. Хуанбо Сигоня.

33

Всегда, вечно (англ.).

34

Перехожу на прием (или – все, конец) (англ.).

Content

Филипп Джиан
Вот это поцелуй!

Натан

Мэри-Джо

Натан

Мэри-Джо

Натан

Мэри-Джо

Натан

Мэри-Джо

Натан

Мэри-Джо

Натан

Мэри-Джо

Натан

Мэри-Джо

Натан

Мэри-Джо

Натан

Примечания