Максим Марголин

Холокост в Латвии

«Убить всех евреев!»

Глава первая

Упоительное лето

«Разгром варваров»

Стремительно наступавшие немецкие части группы армий «Север» заняли Ригу первого июля 1941 года. Боевая группа полковника Отто Лаша, командира 43-го полка первого корпуса вермахта, стремительным броском ворвалась в город с юго-западного направления, со стороны Бауски. Немцы вышли сначала к левому берегу реки Даугавы, рассекающей город надвое, откуда их артиллерия открыла огонь по центральной, правобережной части Риги, которая оставалась еще в руках русских. Снаряды, просверлив нагретый воздух лета, с оглушительным грохотом рвались в извилистых кишках улиц Старого города, разнося вдребезги средневековые дома с окнами-бойницами, повидавшими на своем веку не одну осаду. Выгорела и рухнула трехъярусная башня знаменитой церкви Святого Петра, на Ратушной площади превратился в груду развалин средневековый Дом Черноголовых — шедевр рижской архитектуры.

Город защищали разрозненные русские части — сборные отряды моряков и пехоты, полки НКВД, даже окруженцы, пробившиеся из Либавы. Сплошной организованной обороны тут не было и быть не могло: четырьмя днями ранее неукротимый Манштейн передовым танковым отрядом своего пятьдесят шестого корпуса взял Двинск, а это двумястами километрами восточнее Риги! Столица свежеиспеченной Советской Латвии была обречена. Да что там этот Двинск, не в нем ценность, а в тамошних мостах через Даугаву, которые целехонькими достались вермахту. Диверсанты в красноармейской форме (медицинской службы) отменили подрыв мостов, сбив с толку перепуганных русских саперов. Недоумки! Дернулся, заподозрив неладное, только один русский лейтенантик, но его быстро скрутили тренированные немецкие, как бы их теперь назвали, спецназовцы. Им удалось захватить и железнодорожный мост, лишь незначительно поврежденный. И через несколько минут по даугавпилсским улицам катили немецкие танки. Вперед, только вперед — на Псков, Лугу и Ленинград, ненавистный город!

Рижские мосты, впрочем, русские успели взорвать. Эти славяне старались, как только могли, держаться, отходили организованно, огрызались злобно. Еще на левом берегу немцы заигрались в атаках и попали в охват — обороняющиеся обрушили на них огонь с трех сторон, да такой сильный, что даже самому полковнику пришлось лечь за пулемет. Немцам все же удалось сломить оборону русских. После артподготовки они переправились через Даугаву и, подавляя отдельные очаги сопротивления Красной Армии, овладели городом. Полковник Отто Лаш получил за взятие Риги Рыцарский крест.

Неподалеку от вымершего городского рынка, где отчаянно метались только ошалевшие от артиллерийской канонады крысы, удушливо тлели две подбитые русские танкетки; брошенной второпях техникой были забиты все выезды из Риги.

Кучка обезумевших от страшных предчувствий и слепой надежды горожан рвалась в ворота Рижской центральной тюрьмы в поисках своих недавно арестованных чекистами родственников, не зная еще, что все они расстреляны накануне.

А по городским улицам уже шагала победным маршем немецкая пехота. Стройными рядами проходили бойцы вермахта в серо-зеленых коротких мундирах с закатанными по локоть рукавами; оглушительно треща, катили оснащенные тупорылыми пулеметами мотоциклетки; уверенно и неотвратимо ползли по прогибающимся мостовым лязгающие гусеницами танки.

Как они были счастливы тогда, юные белокурые сверхчеловеки, в эти знойные летние дни, совершая свой молниеносный победный марш. Никто не был в силах помешать стремительному движению на восток дивизий вермахта, взломавших оборону большевиков на всех направлениях. Россия, как и предрекал фюрер, оказалась колоссом на глиняных ногах. Один стремительный удар — и всё рассыпалось в прах.

Какими убогими казались жизнерадостным и веселым, уверенным в себе солдатам вермахта русские пленные — в нелепых своих длинных гимнастерках, ободранные и униженные, раздавленные свалившейся на них катастрофой…

«Оберкомандо Вермахт, Берлин, Шенеберг, 20.07.1942.

Содержание: клеймение советских военнопленных.

Советские военнопленные должны быть клеймены особым и устойчивым знаком.

Знак состоит из открытого снизу острого угла, около 45 градусов и 1 см длиной, на левой половине ягодиц в 5 см от заднего прохода. Знак делать ланцетами, которые находятся в каждой воинской части. Как краску употреблять китайскую тушь. При выполнении действовать так: стянутую кожу намочить китайской тушью, потом поверхностно колоть накаленным ланцетом. Избегать глубоких кровоточащих разрезов. Так как к настоящему времени нет достаточного опыта устойчивости знака, то каждые 14 дней, 4 недели и 3 месяца знак проверить и если нужно, возобновить.

Клеймение — не медицинская процедура…»

Ах, до чего же сладок воздух только что завоеванного города! Полной грудью дышали сейчас немецкие солдаты, впитывая запахи чужой жизни, отныне всецело принадлежащей им, и аромат победы сдабривался горьким привкусом пожарищ и кислятинкой отстрелянных гильз.

Гренадеры радовались вдвойне: они вернули германскому рейху жемчужину старинного Ганзейского союза, вернули город, созданный в этом диком языческом краю тевтонским гением. Казалось, над узкими петляющими улочками Старого города, изуродованного немецкой артиллерией, витает тень великого архиепископа Альберта и над колоннами вермахта распростерты плащи его крестоносцев, огнем и мечом усмирявших окрестные племена и народцы в те далекие времена, когда Европа была еще совсем юной.

Полковник Лаш тоже был счастлив. Ах, если бы он только мог обладать волшебным даром предвидения, о чем бы он подумал тогда? Впереди — блестящая карьера: он станет генералом от инфантерии, получит «дубовые листья»… А потом? Потом… комендант и начальник обороны родного города — Кенигсберга, который вот такие же, в мятых гимнастерках и нелепых ботинках с обмотками, иваны превратят за страшную неделю артподготовки в груду развалин, а после пойдут на яростный и беспощадный штурм. Крепость будет держаться еще трое безнадежных суток, в крови, дыму, отчаянии бессмысленной бойни, а потом он сдаст им город, свой город… Его, генерала Лаша, публично проклянет фюрер, семью отправят в концлагерь, детям изменят фамилию. А ему — десять лет русского плена… Правда, ягодицы генерала русские не клеймили.

Но вовсе не обязательно следовало быть ясновидцем Гануссеном, чтобы насторожиться за эту первую неделю войны. Солдат вермахта поражала та звериная ярость, с которой защищались русские. И это тогда, когда одни сдавались врагу полками и дивизиями, а другие бились бессмысленно и отчаянно, взводами и ротами, предпочитая гибель сдаче в плен. Да что там ротами! В полутора сотнях километров от Риги, среди литовских полей и болот, один танк русских задержал на двое суток продвижение целой механизированной дивизии вермахта. У местечка Райсеняй (Где это? Кому вообще известно и нужно это место — Райсеняй?) танк КВ-1, громадный, с непробиваемой броней и огромной, похожей на стоящую стоймя банку консервов, башней, двое суток расстреливал, как в тире, немецкую технику, пока его дьявольскими ухищрениями не подорвали вместе с экипажем.

А уже на следующий день после взятия Риги, 2 июля, двумя сотнями километров восточнее, у латвийского городишки Дагда, передовые части отборной эсэсовской дивизии «Мертвая голова» нарвались на русскую засаду. Их здорово потрепали и, что немыслимо, даже несколько десятков эсэсовцев взяли в плен! Сдающиеся в плен бойцы дивизии «Мертвая голова»? Кошмар для комдива — папы Эйке!

…Не в пример обитателям других захваченных немцами европейских столиц, рижане радушно встречали наследников гордых тевтонов.

«Как только на улицах показались немецкие солдаты, на домах появились развевающиеся национальные флаги. Многие латышки в красочных национальных костюмах с радостными лицами спешили приветствовать идущих по улицам немецких воинов. В мгновение ока выросла гора цветов у памятника Свободы, который оказался не тронутым военной бурей. После перерыва в целый год у подножия памятника вновь встал почетный караул. Рядом с немецкими солдатами стояли и наши айзсарги».

Так живо описывала этот исторический день в начале июля сорок первого года одна из провинциальных латышских газет — лиепайская «Курземес вардс».

Почему-то именно провинциальным мастерам пера и ротатора удавались самые цветистые репортажи о первом дне июля 1941 года.

Елгавская «Национала Земгале» рассказывала своим читателям:

«Сегодня в Риге после вступления в нее героической армии Великой Германии… царил неописуемый восторг. У всех сверкали в глазах слезы радости. Всюду на улицах приветствовали, славили, осыпали цветами героических освободителей…

Вчера вечером, с наступлением темноты, под артиллерийским огнем, который поражал бегущие на восток банды азиатов, части увенчанной победами немецкой армии вошли в Ригу. Ночью в городе продолжалась чистка отдельных домов, в которых укрепились жидовские комиссары-„политруки“ со своими кровавыми подручными. Эти гнезда все безжалостно уничтожены, а бандиты взяты в плен.

Как только на улицах Риги появилась первая немецкая воинская часть, на башне Рижского замка взвился наш национальный красно-бело-красный флаг. Мгновения спустя и над крышами домов и площадями затрепетали наши знамена.

Восторг латышей перед бравыми немецкими воинами, возвратившими им свободу, выразился в грандиозной манифестации.

…Сегодня, в 9.30 заработал передатчик Рижского радио, транслируя государственный гимн.

…Слушая Рижское радио, каждый латыш в своем сердце возносит глубочайшую благодарность освободительнице Латвии, всегда побеждающей национал-социалистической армии Великой Германии и Адольфу Гитлеру.

Да здравствует могущественная Великая Германия! Да здравствует Адольф Гитлер!»

Восторг обывателей тихого сытенького городка Елгавы, когдатошней резиденции курляндских герцогов, расположенной в полусотне километров от столицы Латвии, был столь велик, что начальник местной вновь образованной латышской службы безопасности некий господин Вагуланс 4 июля обнародовал следующее свое распоряжение:

«Многие граждане обращаются в штаб безопасности с предложениями разрешить повесить рядом с латвийским национальным флагом и национальный флаг Германии. Чтобы демонстрация уважения несокрушимой армии Германии была по возможности единообразна и внушительна, сообщаю, что домоуправителям и домовладельцам указано поднять наши и национальные флаги Германии 6 июля 1941 года и не снимать весь день. Поясняю, что самый малый размер национального флага Германии допускается 1,5 на 1 метр. Диаметр белого круга 75 см, свастика занимает всю белую площадь. У больших знамен площадь белого круга и свастика соответственно больше. Концы свастики повернуты вправо».

…Концы свастики повернуты вправо, а у больших знамен белый круг посередине и свастика, соответственно, больше. Да-а-а.

Но обратим наши взоры вновь к столице, там в те дни происходило столько интересного.

Вместе с немцами в захваченном городе объявилось множество каких-то вооруженных людей в штатском. Они словно возникли из ниоткуда — из пыльного сумрака чердаков, мглы загаженных подвалов, тишины подворотен.

Сегодня в Латвии их называют — «национальные партизаны». В Испании второй половины тридцатых, во время гражданской войны, были, как известно, интернациональные бригады добровольцев со всего света, вступившие в борьбу с поднявшим голову фашизмом, а у нас тут, стало быть, свои национальные партизаны. Кто же это такие и чем они занимались?

А вот послушаем серьезного человека, который был в курсе всех их дел. Это Вилис Хазнерс, бывший офицер латвийской армии, сам тоже «партизан», который в дальнейшем стал не кем-нибудь, а адъютантом полковника-лейтенанта Волдемара Вейсса, создателя в первые дни войны так называемой «вспомогательной полиции порядка», а затем одного из основателей и командиров латышского эсэсовского легиона.

В своих воспоминаниях, опубликованных спустя три десятка лет после войны в уютной гостеприимной Канаде, отставной гауптштурмфюрер СС Хазнерс рассказывает о былом много интересного. Пишет и о том, как латвийское офицерство занималось подпольной деятельностью после присоединения Латвии к СССР. Эта конспиративная работа была весьма своеобразной.

«Эти задачи, как они задумывались вначале, так, собственно, и могли быть только пассивного характера; предполагалось, что Вторая мировая война могла пойти по-иному в своем развитии, и вскоре могли бы сложиться обстоятельства для активной работы, с видами на восстановление государственной независимости».

Попросту говоря, патриоты и партизаны в армейских мундирах делали ставку на гитлеровский рейх, с нетерпением ожидая начала войны Германии с СССР, чтобы решительно выступить на стороне немцев в тылу Красной Армии, рассчитывая заработать тем самым разрешение на восстановление латвийского государства.

Надежды небеспочвенные, ведь Гитлер после оккупации Чехословакии создал «независимое» государство Словакию во главе с аббатом Тисо, а после оккупации Югославии — «независимую» Хорватию Анте Павелича! Но ведь этих «независимых государств» до войны не было вовсе, а Латвийская-то Республика существовала, значит, и шансов у нее могло быть поболее. Вот почему верой и правдой служили латышские национальные подпольщики германской разведке, регулярно поставляя информацию резиденту абвера в Прибалтике фрегатен-капитану Александру Целлариусу. В этом, собственно, и заключалась их основная «партизанская» деятельность.

«Полное замешательство в нашу подпольную организацию Сопротивления, — вспоминал Хазнерс, — внесли депортации 13 и 14 июня 1941 года. В них пропало большинство командиров отрядов Сопротивления и почти распалась наша организация в территориальном корпусе (латвийская армия была частично преобразована в особый территориальный корпус РККА, это произошло в сороковом и в начале сорок первого года. — Примеч. авт.), ведь из лагерей в Литене и Лиласте забрали всех наших людей. С этим развеялись и наши планы по обеспечению оружием в случае вооруженных столкновений (они намечались сразу же после начала войны между Германией и СССР), и если бы в нашем распоряжении не было бы спрятанного оружия, которое сберегли уволенные военнослужащие и айзсарги, то пессимизм и трудности в начале активной деятельности совсем подавили бы нас…

Великолепной вспышки активности достигла деятельность партизан в день начала русско-германской войны — 22 июня 1941 года…»

Тема депортации 14 июня 1941 года широко потом освещалась в латышской печати различных лет, особенно (в пропагандистских целях) во время развернутой кампании за выход республики из состава СССР. 14 июня стало одной из многочисленных траурных дат в официальном календаре Латвийской Республики — поскорбеть о своих многочисленных жертвах от рук «кровавых русско-еврейских большевиков» здесь умеют и любят.

А вот еще одно воспоминание…

Бывший латышский эсэсовец Индулис Кажоциньш (кстати, отец бывшего бригадного генерала английской армии и нынешнего директора латвийского Бюро по защите Конституции — аналога российского ФСБ — господина Яниса Кажоциньша!) в своих мемуарах, опубликованных в журнале «Даугавас ванагу менешракстс» № 3 в 1982 году, пишет, что на 15 июня 1941 года планировалась экскурсия работников завода «ВЭФ». На нескольких грузовиках хорошо вооруженные «экскурсанты» (фактически замаскировавшиеся тут боевики. — Примеч. авт.) должны были отправиться в Видземе, в городок Мадону, где, объединившись с местным подпольем, захватить тамошнюю радиостанцию и призвать население к восстанию против оккупантов-большевиков. Над всей Латвией, так сказать, «безоблачное небо»… Однако в ночь на 14 июня большинство организаторов «турпоездки» были арестованы НКВД и депортированы. Захват не вышел.

И еще…

«Докладная записка НКГБ СССР № 2288\М в ЦК ВКП(б), СНК СССР и НКВД СССР об итогах операции по изъятию антисоветского уголовного и социально опасного элемента в Литве, Латвии и Эстонии

17.06.1941.

Подведены окончательные итоги операции по аресту, выселению антисоветского, уголовного и социально опасного элемента из Литовской, Латвийской и Эстонской ССР…

По Латвии: арестовано 5625 человек, выселено 9546 человек, всего репрессировано 15 171 человек…

Всего по трем республикам арестовано 14 467 человек, выселено 25 711 человек, всего репрессировано 40 178 человек.

В том числе по трём республикам:

а) активных членов националистических контрреволюционных организаций арестовано 5420 человек, выселено членов их семей — 11 038 человек;

б) бывших жандармов, охранников, полицейских, тюремщиков арестовано 1603, выселено членов их семей — 3240 человек;

в) бывших крупных помещиков, фабрикантов и чиновников бывшего госаппарата Литвы, Латвии и Эстонии арестовано 3236, выселено членов их семей — 7124 человека;

г) бывших офицеров польской, литовской, латвийской, эстонской и белой армий, не служивших в территориальных корпусах и на которых имелись компрометирующие материалы, арестовано 643 и выселено членов их семей 1649 человек;

д) членов семей контрреволюционных организаций, осужденных к ВМН, арестовано 27, выселено — 465 человек;

е) лиц, прибывших из Германии на репатриацию, а также немцев, записавшихся на репатриацию и по различным причинам не уехавшим в Германию, в отношении которых имеется компрометирующий материал, арестовано 56, выселено 105 человек;

ж) беженцев из бывшей Польши, отказавшихся принять советское гражданство, арестовано — 337, выселено 1330 человек;

з) уголовного элемента арестовано 2162 человека;

и) проституток, зарегистрированных в полицейских органах бывших Литвы, Латвии и Эстонии, ныне продолжающих заниматься проституцией, выселено 760 человек;

к) бывших офицеров литовской, латвийской и эстонской армии, служивших в территориальных корпусах Красной Армии, на которых имеется компрометирующий материал, арестовано 933 человека, в том числе по Литве — 285, по Латвии — 424, по Эстонии — 224 человека…».

То, что среди высланных действительно было множество немецких агентов, подтверждают и нацистские источники. Так, согласно обзору, составленному полицией безопасности и СД Латвии в декабре 1942 года, 14 июня было арестовано и выслано около 5000 лиц, непосредственно связанных с германской агентурой. Именно эти аресты и высылки сорока тысяч человек из всех трех прибалтийских республик, признаваемых сейчас национальной довоенной элитой (включая две с лишним тысячи уголовного элемента и почти тысячу активных жриц любви, что удивительно и странно!) послужили, как считается, катализатором «отдельных» антисемитских выступлений части местного населения после прихода немцев. Только за один день 30 ноября 1941 года немцами и их латышскими пособниками во время акции по зачистке рижского гетто было расстреляно более 20 000 человек. Ну, так то же евреи…

Но об этом я расскажу ниже…

…Здание рижской префектуры полиции было занято одним из отрядов латышских партизан, которым командовал молодой симпатичный парень. Звали его Виктор Арайс. Он был такой широкоплечий, крепкий, с красивым открытым лицом.

Совсем недавно ему исполнился 31 год. Всего год назад он закончил университет и стал адвокатом.

Тогда же, 1 июля, в этот нескончаемый, суматошный, до отказа наполненный событиями знойный день, в помещении префектуры появились немцы.

Это были не простые пехотинцы в пропыленных мундирах. На них была аккуратная черная форма, все — люди важные, серьезные и немногословные. Старшим являлся бригадефюрер СС Вальтер Шталеккер, а команда называлась эйнзацгруппа «А» (одно из четырех мобильных подразделений СД, специально созданных перед нападением Германии на Советский Союз для массового уничтожения евреев и прочих «врагов» рейха на оккупированных территориях при активном участии коллаборантов из числа местного населения. — Примеч. авт.).

При бригадефюрере неотлучно находились переводчик из балтийских немцев капитан Ганс Дреслер и предусмотрительно прихваченный из Берлина бывший начальник политуправления ульманисовского режима Роберт Штиглиц (шеф, как бы сказать, латышского довоенного гестапо). Поскольку он давно был связан с абвером, в Германии его пригрели в надежде скоро использовать по специальности в Латвии. И вот наступил, наконец, его звездный час. Штиглиц был типичным служакой, да и выглядел соответствующе — суховатый, чопорный, с неизменным пробором на всегда коротко стриженной голове. Начальник политохраны неплохо потрудился в Германии, а результат его труда покоился в портфеле бригадефюрера — толстая книжечка в темно-красной обложке. В ней фамилии — коммунисты, совпартактив, сторонники новой власти в Прибалтике. Против кого стоит крестик — тех немедленно уничтожить. Дел много!

Конечно, это была случайность, что именно люди Арайса первыми заняли здание префектуры. Еще большей случайностью кажется то, что переводчик бригадефюрера Шталеккера Дреслер оказался старинным приятелем Виктора Арайса по совместной учебе в елгавской гимназии и службе в Латвийской армии. Скорее всего, именно Дреслер и рекомендовал Арайса своему шефу, хотя достоверно об этом ничего не известно. Но вся дальнейшая деятельность Виктора Арайса, красивого улыбчивого молодого человека и подчиненной ему команды латышских добровольцев была вовсе не случайной, да и результатом спонтанной вспышки гневных страстей ее не назовешь. И заключалась она в убийстве именно евреев. Его отряд, по весьма приблизительным подсчётам, уничтожил около пятидесяти тысяч евреев, как жителей Латвии, так и вывезенных сюда нацистами из оккупированных ими стран Европы и самого рейха.

Работа команды Арайса, в числе многих сотен других убийц, явилась достойным венцом антисемитской кампании, проводившейся в Латвии в течение двух межвоенных десятилетий крайне правыми националистами. Приход гитлеровцев стал для них той волшебной палочкой, по мановению которой начала осуществляться их самая затаенная мечта — убить всех евреев. Всех! До единого!

Наступление эпохи «нового порядка» в Риге непременно требовалось отметить еврейским погромом. Нет, можно было, конечно, расстрелять, к примеру, оставленных в университетской клинике раненых красноармейцев, знаменуя этим победу вермахта и латышских партизан, но то было бы как-то мелко и неинтересно. Да и кому они были нужны — полумертвые беспомощные люди в гниющих бинтах, изнемогающие от жажды и голода. Это попозже шефа университетской клиники профессора Павла (Паулса) Страдыня по доносу коллег заберут в гестапо. Сослуживцы сообщат, что он укрывает среди раненых переодетых «комиссаров и жидов». Рассказывают, что будущего академика спасло лишь заступничество начальника немецкого военного госпиталя и его врачей. А всех военнопленных спустя некоторое время все равно отправят умирать в шталаг 350 в Саласпилсе.

Да, требовался, ох, как требовался нацистам еврейский погром в «освобождённой от большевистской тирании» Риге. Но сподвигнуть на него рижан просто так не удалось. Тут-то и пригодился Виктор Арайс со своими молодцами.

В помещениях хоральной синагоги, что располагалась в самом центре Риги, на улице Гоголя, пряталось несколько сотен евреев-беженцев из Шауляя. Они сумели добраться только до Риги, потому что немецкое наступление отрезало им дорогу на восток. Измученные, перепуганные, полные самых страшных предчувствий, женщины, старики и дети, а таких было подавляющее большинство, нашли приют в своем храме, надеясь на покровительство Бога. Но Бога не было больше.

4 июля, под вечер, Виктор Арайс и его подчиненные подъехали к зданию синагоги на нескольких автомобилях. Группа разделилась. Часть быстро пробежалась по подъездам окрестных домов. Парни проглядывали таблички с фамилиями жильцов в подъездах. Оп, есть — евреи! Они врывались в квартиры и забирали людей с собой. Быстро-быстро, кулаком по лицу, прикладом в рёбра! Никаких вещей, бегом марш! Несколько десятков перепуганных людей затолкали в душную синагогу, заполненную литовскими единоверцами. А 4 июля — это пятница, как стемнеет, начинается шабат — еврейский святой день — суббота, время молиться и отдыхать. Вот и помолитесь и отдохнете! Навсегда, ха-ха! Остальные ребята сноровисто облили стены заботливо припасенным керосином, обложили паклей, а потом подожгли. В матерей, пытавшихся выбросить детей из окон горящего здания, стреляли из автоматов. Когда старые стены и перекрытия занялись хищным веселым пламенем, рев которого временами заглушал вой сгоравших заживо людей, бойцы Арайса стали бросать в окна ручные гранаты, чтобы быстрее со всем этим покончить. Так несколько сотен литовских и рижских евреев обрели свой мученический конец.

Тем еврейским беженцам удалось добраться до Риги благодаря отваге советских танкистов, которыми командовал тогда мало кому еще известный комбриг Иван Черняховский. Молодые ребята сгорали заживо в своих легких БТ и Т-26, расстреливаемые в упор огнем немецких «панцернов». Они заплатили своими жизнями, задержав прорыв колонн вермахта, чтобы дать мирным людям шанс спастись от неминуемой гибели. Увы, шауляйским евреям удалось дойти только до Риги.

…Прах генерала-полковника Черняховского, погибшего во время боев в Восточной Пруссии в 1945 году и похороненного с воинскими почестями в Вильнюсе, в начале 90-х был извлечен из могилы, которая находилась в центре города, и депортирован в Россию. Эта акция была проделана по указу новых вильнюсских городских властей. Через полтора десятка лет придет черед и эстонским гробокопателям…

В тот же день, 4 июля 1941 года, в Риге были разгромлены все остальные синагоги и молельные дома, числом более двадцати. И тогда же в газете «Тевия» («Отечество»), главной латышской газете времён немецкой оккупации, появилось «Приглашение» следующего содержания: «Все национально думающие латыши — перконкрустовцы, студенты, айзсарги, офицеры и другие, кто желает принять участие в очистке нашей земли от вредных элементов, может обращаться к руководству команды безопасности по адресу ул. Волдемара, 19, с 9.00 до 11.00 и с 17.00 до 19.00».

Видимо, очень не хватало вначале людей — истинно «национально думающих» патриотов. Но они вскоре нашлись, и в достаточном количестве!

Эти суматошные жаркие дни начала июля принесли с собой столько надежд! Сколько планов составлялось, сколько прожектов! Полковник-лейтенант Вейсс, бывший латвийский военный атташе в Таллине, например, носился с идеей формирования латышской армии, которая плечом к плечу с немецкими братьями по оружию дойдет до Сибири в великом победоносном походе против большевизма…

Прибывший в Ригу в обозе немцев бывший военный атташе в Литве тридцатидевятилетний красавец полковник-лейтенант Виктор Деглавс привез в своем портфельчике уже неведомо кем заготовленные списки членов правительственного кабинета Латвийской Республики.

Самые активные патриоты из недорепрессированных НКГБ военных и бывшей ульманисовской бюрократии замерли в сладком предвкушении дележа государственных постов и министерских окладов. Особо жаркие совещания происходили на квартире полковника Александра Пленснера, бывшего атташе в Берлине, также вернувшегося в Ригу с немецкой армией. Кипели страсти, плелись интриги, а национально думающие студенты и офицеры шли записываться в команду Арайса, вдохновленные впечатляющим началом ее деятельности.

Глава вторая

Упоительное лето

Расправа

Жил-был в Риге один человек. Звали его Максом Кауфманом. Родился он, к своему несчастью, евреем и попал под немецкую оккупацию, а потому и должен был, пройдя положенные круги ада, сгинуть, как и тысячи его соплеменников. Но он не умер. Он выжил, несмотря на рижское гетто, Саласпилс и другие концлагеря рейха. В 1942 году на его глазах в лагере у Слокского торфозавода расстреляли родного сына. А он выжил. Его освободили из одного из шталагов в Германии. И в 1947 году в Мюнхене вышла написанная Максом Кауфманом книга с весьма немудреным названием «Уничтожение евреев в Латвии».

Полистаем ее…

«Большое здание префектуры было заполнено евреями. Со всех сторон были слышны крики — там латыши рассчитывались со своими жертвами. Их садизму не было границ. Старых и больных людей голыми выводили во двор. Мужчины, занимавшие в обществе видное положение, стояли окровавленные и избитые. Их рвали за бороды. Какую-то молодую женщину во дворе раздели догола, а потом отвели в подвал префектуры, где изнасиловали. Старых почтенных рижских евреев в подвале обливали водой и били, там же над ними цинично издевались. Из них выбирали тех, у кого были самые большие бороды, и заставляли этими бородами чистить латышам туфли… В эти дни в префектуре не было видно ни одного немца в военной форме».

А вот еще…

«Немцы были все еще заняты своими военными делами, власть находилась в руках латышей. Об обеспечении евреев продовольствием никто не заботился. У продуктовых магазинов стояли очереди. Как только в них замечали какого-нибудь еврея, его оттуда немедленно выбрасывали. Ужасным делам не было ни конца ни края. Например, у дома по улице Кална 9 (Московское предместье) однажды появилась автомашина с латышскими добровольцами. Всем евреям следовало его немедленно покинуть. Их отвезли на старое еврейское кладбище, где заперли в синагоге и сожгли. То же самое произошло и на новом кладбище…»

А это — из газеты «Тевия» («Отечество» — главная газета, выходившая при нацистском режиме в Риге на латышском языке, тираж — аж 180 000 экземпляров. — Примеч. авт.) от 11 июля 1941 года:

«…Нет, с этим народом у нас нет и не может быть никакой совместной жизни…

Если же мы не сможем экспортировать жидов, то они на нашей земле не могут быть более паразитами. Жид не смеет заниматься ничем иным, как трудом простого рабочего. Всю жидовскую интеллигенцию надо вывезти, а если она останется здесь, то пусть работают грузчиками, каменотесами. Они будут зарабатывать на хлеб так, как наши рабочие».

Ах, как сильно ненавидели евреев истинные латышские патриоты! Задыхаясь от бессильной зависти, ненавидели за все — за богатые магазины, преуспевающие адвокатские конторы, уютные дачи в ласковой Юрмале, ненавидели за то, что евреи смели говорить на своем языке, молиться своему Богу, за то, что знаменитый латышский поэт Янис Райнис умер на руках еврея Берка Лифшица, своего врача и друга, за волшебную скрипку тоненькой еврейской девочки Сары Рашиной, которая имела наглость жить в Латвии и пленять своей игрой Европу. Они копили в себе эту ненависть годами и лелеяли ее. И вот пришел час. Сладостный, долгожданный, выстраданный…

Все эти «борцы за латышскую Латвию», сознавая в глубине души свое убожество, ясно отдавали себе отчет в том, что победить предприимчивых еврейских коммерсантов, адвокатов, врачей, мастеровых в очном соревновании, в честной конкурентной борьбе они просто не способны. И потому сейчас вдвойне сладко было ударить первого же подвернувшегося еврея (лучше, конечно, пофасонистей, побогаче на вид) палкой по голове и наблюдать, как он истекает кровью, а еще слаще заставить его ползать на четвереньках и вытирать своей бородой твои башмаки, а потом смачно, с выхарком, плюнуть ему в лицо. Хорошо!

11 июля 1941 года в здании Министерства просвещения происходило «полномочное собрание представителей латышской общественности», чья благонадежность и преданность рейху была подтверждена людьми из ведомства шефа СД и гестапо доктора Рудольфа Ланге. Там были и полковник-лейтенант Волдемар Вейсс, и главный редактор «Тевии» Артурс Кродерс, полковники Волдемар Скайстлаукс, Эрнестс Крейшманис, представители ультранационалистической организации «Перконкрустс», старые агенты абвера Густав Целминьш и Адольф Шилде.

Всего собралось около сорока человек. Главной целью столь благородного собрания было составить общими усилиями текст телеграммы фюреру. Наконец, составили и утвердили следующее послание:

«Фюреру и рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру

Главная Ставка

11 июля 1941 года во вновь освобождённой Латвии впервые собрались представители латышского народа разных мест жительства и разных профессий, чтобы выразить благодарность всего латышского народа покрытой славой немецкой армии и каждому немецкому воину, который участвовал в освобождении Латвии, но особенно великому, увенчанному победами первому борцу немецкого народа и всей индогерманской нации Адольфу Гитлеру.

Мы отдаем на решение Адольфа Гитлера надежды всего латышского народа на соучастие в борьбе за освобождение Европы.

Латышский народ желает принять участие в строительстве новой Европы и с доверием полагается на соответствующее решение Адольфа Гитлера».

Интересно, что подобного рода телеграмму, отправленную «спасителю европейской культуры рейхсканцлеру Великой Германии Адольфу Гитлеру и его отважной армии, освободившей литовскую территорию», 25 июня 1941 года подписал литовский архитектор Витаутас Ландсбергис-Жемкалышс, отец бывшего председателя Верховного Совета Литвы (1990–1992), вождя Саюдиса — тамошнего Народного фронта (помните, читатель, были такие прибалтийские организации, боровшиеся против «советской оккупации», к ним еще очень благоволила московская «демобщественность»), а ныне депутата Европарламента, тоже Витаутаса Ландсбергиса.

А вот еще одно письмецо. Написанное, правда, по-польски и выброшенное авторами на обочину улицы по дороге на расстрел в Понары в пригороде Вильнюса. Его подобрали и в августе 1944 года передали в создаваемый тогда вильнюсский еврейский музей.

«Просьба к братьям и сестрам-евреям!

Любезные мои сестры и братья! Обращаемся к вам с большой просьбой. Прежде всего простите нас за все злое, что мы вам в жизни сделали; быть может, сделали и злословили, не знаем, за что обрушилось на нас такое тяжелое наказание: нас лишают жизни. Но лишение жизни — это ничего, главное, это наши дети, которых мучают таким зверским образом, например, 8-летние девочки были взяты для половых сношений. Этим малюткам приказывали брать половой орган в уста и сосать как бы материнскую грудь, а выделения, что мужчины изливают, приказывали глотать, говоря при этом, вообразите, что это мед или молоко. Или девочку 12 лет привязали к скамейке и покуда 6 немцев и 5 литовцев не совершили полового акта по два раза каждый, несчастную не отпустили. А мать принуждали стоять при этом и смотреть, чтобы дитя не кричало. Затем матерей раздевают голыми, ставят к стене с завязанными кверху руками и выщипывают все волосы на обнаженных местах, а язык приказывают высунуть и натыкают шпильками. Потом каждый подходит и спускает свою мочу, а испражнениями глаза вымажет.

О! А мужчинам приказали выбрить свои половые органы и вводили им туда раскаленные прутья, держа так долго, пока прут не почернел. При этом говорили им: довольно жить, иудей, жид, всех истребим, убить, это не фокус, надо вас вымучить, чтобы и жить больше не хотелось и Сталина увидеть. Отрезывали нам пальцы на руках и ногах, запрещая перевязывать раны, таким образом кровь текла в течение 4 дней. Нас мучили, истязали таким образом каждый день, а потом бросили в машину для отправки в Понары.

Партией численностью в 45 человек мы прятались в одном убежище, но мы поддерживали сношения с другой группой через туннель. Там было 67 человек взрослых и детей. С внешним миром мы связывались через посредство одной польки, она звалась „вдова Марыся“. Марыся имела 3 детей. Женщина эта брала у нас мужскую одежду, дамские меха, мужские шубы, шелковое белье, все, что мы имели, она брала и доставляла нам продукты, а потом, когда она на наш счет разбогатела, сколотив себе капитал в 40–50–60 тысяч марок, она наняла ехать в Ширвинты и привозила оттуда 3–4 кабана, два пуда сала, 5 центнеров пшеничной муки, масла 20 кило, яички, все это за наше добро. За наши деньги она спаивала немцев и привозила из Ширвинт, а нам велела дать 5 кг золота, иначе я вас выдам в руки немецкого гестапо и назначила срок. Не имея возможности ей дать, мы выслали к этой Марысе еврейку 8-летнюю с просьбой продлить нам срок и обождать. Так вот, это дитя обратно не вернулось.

Она забрала все, что мы послали: золото, часы, кольца, брошки и др., а девочку убили и сожгли. И так нас мучали и истязали, как написано выше, в течение 5 дней, а потом отправили на Понары. Это письмо я выбрасываю по дороге на Понары — к добрым людям для передачи евреям, когда восстановится правда, чтобы они за нас, 112 человек, хотя бы одного убили, то совершат благое дело для своего народа.

Со слезами на глазах просим: мести! Мести! А по-польски пишу потому, что если кто-нибудь найдет письмо на еврейском, языке, то сожжет, а на польском добрый и благородный человек прочтет и передаст в руки еврейской полиции, чтобы что-либо сделать с этой жестокой женщиной, которая столько крови взяла на себя и своих детей.

Просим: погибло 30 наших детей, пусть ее хоть трое погибнут — два мальчика и одна девочка с нею вместе.

Любезные братья, слезно просим вас, не милуйте эту бабу. Фамилии не знаем. Она называется „вдова Марыся“, имеет 3 детей: 2 мальчиков и одну девочку, проживает ул. Б. Погулянка 34, во дворе налево. Всякий знает спекулянтку около костела Сердца Иисуса, дворник Рынкевич.

Прощайте, прощайте. Весь мир призываем к мести.

Это пишут Гурвич и Асс» (орфография и пунктуация сохранены. — Примеч. авт.).

Господин Ландсбергис давно уже носит образ законченного русофоба. Он все разоблачает Советский Союз, клеймит Россию, его лицо с мелкими чертами грызуна, украшенное куцей бороденкой, кривится праведным гневом, когда он, вкупе с некоторыми другими литовскими государственными деятелями, выступает с требованиями компенсации за «советскую оккупацию» Литвы. Борец, одним словом. А кто ответит на письмо, которое написали Гурвич и Асс? А, господа? Потомки бабы Марыси? И только?

Всеми авторами верноподданнических писем «великому вождю и фюреру индогерманской нации» владела немеркнущая надежда: вот-вот немцы дадут добро на восстановление государственности Латвии (и Литвы с Эстонией заодно), поэтому и старались патриоты вовсю — убийства евреев и всевозможные надругательства над ними приобретали всё более широкий характер. Уже начались первые массовые расстрелы в печально известном Бикерниекском лесу на окраине Риги, а выражения лояльности рейху стали носить еще более верноподданнический характер.

Как «красиво» писал журналист Август Броцис в елгавской газете «Национала Земгале», еще одном рупоре нацистской и антисемитской пропаганды:

«…Поднялся человек со знаком победы на челе, чтобы вести крестовый поход справедливости и правды против банд подонков и угнетателей. Как сияющий и вечный солнечный луч, имя этого человека пылает в небе Земли. Как дерево жизни, оно цветет в душах и сердцах народов. Все народы вспоминают и превозносят этого человека — на зелёных полях Латвии, в степях России, в угольных шахтах Англии, на стоянках сынов африканских пустынь. Везде и всюду чувствуется наступление нового времени, воскресение справедливости и человечности. Имя этого человека — Адольф Гитлер».

Уже начали возникать какие-то «ответственные комиссии», все громче стала заявлять о себе взалкавшая власти ультрапатриотическая гвардия былой ульманисовской бюрократии, но тут как снег на голову посыпались указы военного коменданта Риги полковника вермахта Петерсена.

«В последнее время отдельные личности самовольно занимают различные должности, восстанавливаются центральные организации, существовавшие до большевистского времени. Такая деятельность недопустима и подлежит наказанию. Персоны, которые незаконно распоряжаются общественными деньгами, будут призваны к ответственности по закону».

Другим своим указом рижский военно-полевой комендант потребовал немедленной сдачи оружия от всех вооруженных гражданских лиц (имелись в виду национальные партизаны) и запрещал ношение любой военной формы бывшей латвийской армии.

Конечно, эти распоряжения не были вовсе плодом мыслительной деятельности бравого полковника Петерсена. Краткими, не терпящими возражений строчками приказов заговорила со своими шибко о себе возомнившими помощничками настоящая власть. Беспощадная власть — Германский рейх, подчинивший себе пол-Европы. Время объятий, улыбок и братаний закончилось.

Спустя пару дней в подъезде дома на углу улиц Антонияс и Дзирнаву, где в квартире, принадлежавшей вдове первого министра иностранных дел Латвии З. Мейеровица, разместился прибывший с немецкой армией полковник Пленснерс, раздался приглушённый выстрел. Это агенты гестапо убили полковника-лейтенанта Виктора Деглавса, направлявшегося к своему верному другу. Портфель покойного, содержавший в себе, по слухам, списочки нового правительства независимой Латвии и другие интересные документы, немедленно забрали в архив гестапо. Игры кончились. Настало время служения рейху и только рейху. Отныне лишь интересы немецкой нации имели значение. Интересы же мелких народцев, как и сам факт их существования на принадлежащих отныне Германской империи землях, принимались во внимание, лишь если шли ей на пользу.

А тем временем в Риге продолжали убивать евреев. Одним из центров смерти была рижская префектура, другим — здание на улице Валдемара, 19, где размещалась когда-то штаб-квартира организации «Перконкрустс» (о ней наш рассказ впереди), а теперь расположился Виктор Арайс со своими молодцами.

«…Узнав, что Арайс организовал какую-то боевую группу — был об этом наслышан — отправился туда, чтобы в неё записаться. Там в коридоре встретил старого знакомого, студента теологического факультета из студенческой корпорации „Талавия“ и спросил у него, что надо делать? Какие обязанности? В ответ тот, прижав кончик носа, чтобы он приобрёл характерный горбатый профиль, разъяснил: „Триста за ночь“. После такого объяснения я развернулся и немедленно ушел прочь, чтобы никогда туда не возвращаться!» — рассказывал в конце восьмидесятых годов американскому историку латышского происхождения А. Эзергайлису некий Я. Гулбитис, один из «национально думающих латышей», откликнувшийся в то время на известный призыв газеты «Тевия». Ему, однако, не хватило «национального мышления», видимо, перевесили «общечеловеческие ценности». Но таким образом думали далеко не все, и к концу июля 1941 года в отряде Арайса насчитывалось уже около сотни карателей. Самое удивительное и невероятное заключается в том, что в основном это были студенты университета и ученики старших классов рижских школ, некоторым из них едва исполнилось пятнадцать лет… Пришли, конечно, и офицеры бывшей латвийской армии, полицейские и айзсарги.

Деятельность команды Арайса, как уже отмечалось, началась с поджога хоральной синагоги, вместе с которой сгорело около пятисот евреев. Следующим делом гвардии «национально думающих латышей» стали так называемые «ночные акции».

На совещании с руководителями эйнзацгрупп шеф СД Гейдрих приказал им, в числе других обязанностей, организовывать еврейские погромы с широким привлечением местного населения. В Риге у бригадефюрера Шталеккера с этим ничего не вышло. Тогда он предложил другую штуку. С наступлением очередной душной летней ночи вооруженные молодцы из отряда Арайса небольшими группками — втроем или вчетвером — отправлялись в путь по омертвевшему, медленно приходящему в себя после изнурительного дневного зноя городу. Они искали еврейские квартиры. И могли вытворять там все, что им заблагорассудится. А как, спросит непонятливый читатель, они могли вычислить именно еврейские квартиры? А просто, ответим. Они ходили или к своим знакомым, или к очень богатым, известным в городе людям. Да и просто спросить у любого дворника — он с готовностью укажет на всех евреев в его доме. Какое это, позвольте сказать, было блаженство! Еще вчера этот поганый жид, пользуясь своим профессорским званием, упрекал тебя в невежестве и прогонял с занятий, а сегодня… Сегодня он стоит в своей прихожей, придерживая халат дрожащей рукой. А ты ему прямо с порога с размаху кулаком в лицо, а потом ногой в пах… Где-то за ним, упавшим, истерически голосит его полураздетая, морщинистая, как старая курица, жена. А ты ей громко кричишь, чувствуя, как тебя всего наполняет пьянящая острая радость освобождения от всего человеческого: «Заткнись, сука!» И вы всей вашей компанией вваливаетесь в дом…

А вот здесь живет она, эта гордячка. Как у тебя спирало дыхание, когда ты слышал ее шаги по лестнице! Казалось, что её бойкие, легкие каблучки бьют прямо по твоему сердцу. Какая она красивая — тоненькая, чистенькая, со сверкающими глазами! Бабка твоя тебе как-то рассказывала, что есть алмазы черного цвета, и будто бы у их барона был один такой. Наверное, эти алмазы точь-в-точь как ее глаза. Густые черные волосы уложены в аккуратненькую прическу, а в розовых тонких пальчиках вечная папка с надписью «Музик». Музик, музик, музи-и-и-к… С каким искренним презрением отвергала она все твои жалкие попытки обратить на себя внимание. Как ты ее ненавидел и шептал, задыхаясь: «Сука, сука, вот же сука…» А потом долго смотрел на себя в зеркало и видел все то же унылое и прыщавое лицо.

И вот пришло твое время. Ты громко, уверенно, одним словом, по-хозяйски, стучишь кулаком в их дверь. Стук разносится по всему дому. Вот и соседи проснулись, зашебуршились, дерьмо, в своей прихожей, пялятся, наверное, в глазок. Ну-ка попробуйте, высуньтесь, вякните что-нибудь! Ну, давайте же! И не высунутся, и не закричат. Потому что знают, что пришел твой час, что у тебя сила. А эти всё не открывают, хотя наверняка проснулись. Видать, барахло прячут. А тебе пока не барахло их нужно, тебе ее, голубочку, подавай. А уж ее не спрячешь. Некуда. Некуда ей от тебя прятаться, настало твое время. «Открывайте, жидовские морды, или будем стрелять в дверь! Ну!»

Вот и открыли. Ты сразу же туда — в недра квартиры, в комнаты. Звериным нюхом прямо чуешь — там она, там. А за твоей спиной товарищи твои с папашей ее разбираться начали. И вот… она. Бледная вся, страшно ей, но тщится виду не показать, гордость свою жидовскую уронить боится, хотя прекрасно слышит, как ребята ее папашу, культурного инженера Гуревича, в прихожей ногами обрабатывают, и как мамаша ее визжит истерически. А она, красоточка, стоит не шелохнувшись, и на тебя смотрит, как на грязь под ногами, в точности, как тогда, когда ты к ней клинья подбивать пытался. Ну, ничего, ничего, сегодня ты здесь хозяин, и потому изо всех своих сил ты бьешь ее по лицу. Но она, пошатнувшись, все же остаётся стоять на ногах. Лишь из носа течет ко рту узенькая струйка темной, почти черной, лаковой какой-то крови. А ты бьешь ее еще и еще, голова ее мотается под твоими руками, как мяч. Потом ты наискось, одним движением, рвешь на ней кофточку, и когда глазам твоим открывается нежное девичье тело, ты ощущаешь, как внизу твоего живота нарастает теплая сладкая тяжесть. И тогда ты хватаешь ее за волосы, роскошные, тяжелые, густые еврейские волосы и валишь на пол, не сняв с себя даже карабина… Потом ее долго насилуют твои друзья, притомившиеся избивать ее родителей.

А в этой роскошной квартире живет хозяин соседнего бакалейного магазина. Ты помнишь, как мать с привычной завистью шепталась с соседкой, что у этого Бирмана «денег куры не клюют» и каждый день на столах пирожные и еще какие-то заморские фрукты, а мы вот, латыши, на своей земле прозябаем, хуже всякой голытьбы, через их жидовские каверзы…

Сегодняшней ночью, второй час подряд, изрядно устав, ты бьешь и бьешь старого Бирмана головой о стену. Уже весь угол возле шкафа его кровью залит и сам ты бирмановской кровью перемазан, а он, старая гнида, молчит и не говорит, где деньги спрятал. А тебе нужны его деньги да ценности. Каким был ты бедным и завистливым, таким и остался, да еще новая русская власть брата старшего в Сибирь увезла, а за что? Ну, служил он в политуправлении надзирателем, да ведь кабы знать, что русские придут и его подопечные арестанты наверх поднимутся, так, может, он бы к ним и пристроился. А вот Бирмана, морду жидовскую, в Сибирь страшную не вывезли.

Он уже и говорить не может, хрипит только, но где деньги, не показывает. Лицо все в кровище, черное, и вроде один глаз ты ему сапогом еще в самом начале высадил. Но глаза ему уже не понадобятся при таком-то раскладе. А из другой комнаты паленым тянет, там ребята в старуху бирмановскую зажигалкой и сигаретками тычут. Но та тоже молчит, лишь бормочет что-то себе под нос, только больше еще парней злит. А ночь теплая, нежная, у открытого окна липа ветками шуршит и снизу из палисадника цветами пахнет одуряюще…

«Выписка из протокола допроса Лавиньша Миервалда Андреевича.

Действующая армия.18.01.1945.

— Что вы делали после распределения по группам?

— Вскоре Краузе сказал всем построиться в шеренгу. К этому времени во двор уже собралось человек сто. После построения Краузе сказал, чтобы желающие войти в группу расстреливающих подняли руку. Таких нашлось 3 или 4 человека. Тогда Краузе сам назначил 20 человек. Остальных распределили ещё на две группы — группу сопровождающих и группу охраняющих на месте расстрела. Я попал в группу сопровождающих, которая состояла примерно из 20 человек. Мы были распределены по машинам, причем на каждую машину по 6 человек. Тут же мы получили оружие различных марок, в частности, я получил винтовку русского образца.

Сюда же подошли 2 или 3 автомашины-автобуса, на которых уехали группы расстреливающих и охраняющих. Через некоторое время машины возвратились и мы сели в них по 6 человек, причем в группе, в которую вошел я, старшим был Тобиас. На этих автобусах, которых было, кажется, три, мы поехали в Рижскую центральную тюрьму. В эти автобусы погрузили по 30–40 человек — евреев-мужчин, мы сели, как их охрана, по 6 человек на машину, причем три сидело спереди, три — сзади. Арестованным объяснили, что везём их на работу. После погрузки мы везли их в Бикерниекский лес, что в 3–4 километрах от воздушного моста. Там в лесу, по левую сторону от шоссе, когда ехать от Риги, около тригонометрической вышки мы выгружали заключенных евреев и передавали их группе охраняющих, а сами возвращались в тюрьму за новой партией. Так, в первую ночь мы сделали 3–4 рейса и перевезли примерно 400–500 человек. Привезенных нами заключённых группа охраняющих партиями по 10 человек водили к ранее заготовленным ямам и расстреливали. После последнего рейса я подошел к месту расстрела и наблюдал за этим зрелищем. Ямы были примерно 8–10 метров длины, 3–4 метра ширины; количества их не помню. Расстреливаемых евреев партиями по 10 человек ставили спиной к яме по одну сторону и группа расстреливающих в 20 человек стояла в 8–10 метрах от них по другую сторону ямы. Расстрел производился по командам: „заряжай!“, „внимание!“ и „огонь!“. При расстрелах, которые происходили обычно, когда начинало светать, присутствовал всегда кто-либо из немецких высших чинов, фамилии их никого не знаю.

После расстрелов в первую ночь мы разъехались по домам, причем на улице Валдемара 19 мы оставили оружие и Краузе предупредил, чтобы на следующую ночь все явились снова. Вторую и третью ночь я снова был в группе сопровождающих и происходили также расстрелы евреев на том же месте. На 4, 5, 6 ночь я был назначен в группу расстреливающих, возглавлял которую первые две ночи Арайс, а последнюю лейтенант Дибиетис. В этой группе были — Чакс Валдис, одну ночь Ванагс Александр, Эшитс Альфред, других не помню.

В первую ночь я участвовал в расстреле 3 или 4 групп заключенных, то есть, 40 человек, а затем я не мог выдержать и попросил Арайса, чтобы меня сменили. После смены я стоял на охране. Всего было расстреляно в эту ночь человек 400–500. На вторую ночь и третью я снова расстреливал по 30–40 человек, а потом меня сменили. Так на протяжении 10 дней мы производили систематически расстрелы, иногда были промежутки на один день. После этого около 10–12 раз расстреливали меньшими группами за ночь по 200–300 человек. Всего в Бикерниекском лесу вокруг тригонометрической вышки примерно в радиусе 50 метров с 10.07.1941 по октябрь 1941 года расстреляли до 10 тысяч евреев.

— Чем вы занимались кроме расстрелов?

— Две ночи примерно в августе сорок первого года я в группе сотрудников полиции в 50–60 человек участвовал в облаве и аресте еврейского населения. В первую ночь я арестовал с группой 65 человек евреев в доме на углу улиц Мариинской и Ключевой. В этом доме всего было арестовано около 10 человек. Аресты производились так: мы приходили к дворнику, спрашивали, в каких квартирах проживают евреи, шли туда, арестовывали всех мужчин-евреев от 16 до 60 лет и отправляли в Центральную тюрьму. Вторую ночь я участвовал в арестах евреев в домах по ул. Матвеевской, номера домов я не помню, но в промежутке между улицами К. Барона и Мариинской. Тут было арестовано 20–30 человек. После облав этих евреев опять расстреливали в Бикерниекском лесу.

Примерно в сентябре 1941 года нас человек сорок-пятьдесят во главе с Арайсом выезжали в город Либава для проведения облавы по изъятию евреев. Там мы вместе с полицией города Либава в течение 5 дней производили аресты евреев-мужчин от 16 до 60 лет, заключали их в тюрьму по ул. Тому. В течение последующих 3 ночей производились расстрелы евреев по 150–200 человек за ночь в лесу за так называемым военным портом, где ранее были казармы латвийской армии. Через три дня расстрелы были почему-то приостановлены и мы возвратились в Ригу.

В конце сентября или начале октября 1941 года я в составе группы около 40 человек во главе с лейтенантом Кюрбе выезжал в местечко Талси, км в сорока от Тукумса на восток. Там километрах в 10 восточнее Талси в сарае находилось около 150 заключенных евреев-мужчин, женщин и детей. Охраняли их местные шуцманы. После приезда мы водили их поблизости в лес, где уже были вырыты ямы, и всех расстреляли, в том числе женщин и детей. На 2 день мы поехали несколько километров южнее Талси, где на хуторе в сарае было около 100–150 евреев, охраняемых полицейскими. Там в лесу мы сами вырыли ямы, а затем после расстрела заключенных мы вернулись в Ригу. В последнее время перед уходом из полиции я был во взводе охраны и был на посту по охране евреев, привезенных из Германии и размещенных в имении Юмправа (по двинскому шоссе в полукилометре за фабрикой „Квадрат“).

— Какое вознаграждение вы получали за службу в полиции и карательную деятельность?

— Я получал ежемесячно 60 марок зарплаты, вначале ежедневно спиртные напитки и продукты питания. Иного вознаграждения я не получал. В последнее время примерно с сентября мы начали носить военную одежду бывшей латвийской армии.

— Какие вещи изымались у расстреливаемых?

— При расстрелах вещи у евреев не изымались, так как они до этого были изъяты в тюрьме.

— При производстве арестов что вы изымали?

— Перед уходом на арест мы получили установку говорить арестованным, что они мобилизуются на работу, и предложить им брать с собой ценности и вещи для того, чтобы они могли себя содержать. С этими вещами и ценностями их направляли в тюрьму, где все изымалось. Если квартира на вид была богатая, то мы об этом ставили в известность командиров группы, а они уже после ареста производили обыск. Сами мы не изымали. Однако нам было сказано, что если нужны будут какие-то вещи, то должны подать прошение начальнику команды и он разрешал получить. Таких вещей, награбленных у евреев, был целый склад по ул. Валдемара 19. Заведующим этим складом был Загарс, имя не знаю, проживал по улице Мирная 2, дом справа от угла улицы Таллинской. Он являлся сотрудником отряда Арайса. Лично я в сентябре-октябре 1941 года получил с этого склада демисезонное поношенное пальто темно-серого цвета, которое сейчас находится со мной. Его я отдавал перешить портным и родным сказал, что купил его. Протокол записан с моих слов правильно, мне прочитан на понятном мне латышском языке, в чем и расписываюсь.

Ст. следователь спецотдела УКР „СМЕРШ“ 3 Прибалтийского фронта капитан Приходкин».

Тут недавно по частному латышскому телеканалу был показан сериал «Смерш», о деятельности советской фронтовой контрразведки. Боже, какой поднялся крик в латышских СМИ после этого! Да вы что? Да как можно! Сталинско-бериевские палачи — положительные герои! Да ни в какие ворота не лезет, они же боролись с нашими патриотами и национальными партизанами с легионерами заодно! Пфуй!.. Интересно, что чувствовал тогда капитан Приходкин и сотни других таких капитанов, лейтенантов и майоров во время таких вот допросов?..

И еще. В Бикерниекском лесу построен мемориал в память убитых здесь евреев — из Германии и других стран оккупированной гитлеровцами Европы. Место это использовалось для расстрелов до 1944 года — именно сюда свозили депортированных европейских евреев для казни. Скромный и трогательный мемориал расположен СПРАВА от шоссе, а СЛЕВА от дороги — шумит в сезон авто- и мотогонок знаменитая рижская гоночная трасса, выстроенная еще при советской власти прямо на еврейских костях. А неподалеку энтузиасты построили уютную собачью площадку для выгула и тренинга своих четвероногих питомцев. Зимой Бикерниекский лес и трасса — излюбленное место для катания на лыжах и санках, а летом — на роликовых коньках и велосипедах. Идея здорового образа жизни со входом Латвии в семью европейских народов все сильнее овладевает массами. Это ведь хорошо?

В августе 1941 года указом фюрера из бывших Латвии, Литвы и части Белоруссии (Эстония, к тому времени не полностью оккупированная нацистами, вошла туда позднее) была создана новая область рейха, названная Остландом — Восточной территорией. Генеральным комиссаром Остланда назначили Хейнриха Лозе — крупного партийного и административного работника рейха. Это был мужчина средних лет, толстый, с лицом, похожим на непропеченный хлеб, усиками под фюрера и нелепой челочкой в авангарде редкой шевелюры. Генкомиссаром Латвии стал советник Дрекслер, Литвы — фон Ретельн, а Эстонии — фон Медем.

Однако уцелевшие в лихолетье бывшие ульманисовские госчиновники, сделав ставку на нацистов в расчете на то, что те вернут им посты и оклады, не очень-то унывали. Ладно, раз уж не стали они министрами в «новой свободной Латвии», то надобно хорошо устроиться и при оккупационных властях. А властям следует служить верно, преданно глядя снизу вверх. Министр финансов при Ульманисе Альфред Валдманис, ставший при нацистах генеральным директором департамента юстиции, писал в газете «Тевия» решительно и строго: «…латыши хотят вместе с немецким народом жить и найти свое место в Новой Европе или погибнуть вместе с этим героическим народом. Другого пути у нас нет… Другого пути мы не хотим и не захотим никогда!»

Как, право, всегда легко решают за народ и говорят от его имени! Генералы, полковники, чиновники, продажные журналисты мучительно гадали, на кого ставить, кому и что сказать, что бы такое ещё написать, чтобы особенно понравиться немцам, а евреев все свозили и свозили в префектуру и городскую тюрьму, откуда ночами забирали на расстрелы в Бикерниекский лес. Команда Арайса росла и набиралась опыта. Между тем стараниями Шталеккера и Ланге в Риге приступили к созданию еврейского гетто, для чего выбрали Московское (теперь Латгальское) предместье, потому что это был самый бедный и достаточно отдаленный район города, к тому же исторически так сложилось, что здесь всегда жило довольно много евреев. Гетто ограничивалось улицами Лачплеша, Екабпилс, Католю, Лаздонас, Калну, Лаувас, Жиду, Ерсикас и Латгалес. С высоты птичьего полёта территория гетто представляла собой громадный неправильной формы прямоугольник, вытянутый вдоль реки Даугавы. Еще в начале июля, как бы предвосхищая идею организации гетто, газета «Тевия» писала: «Настал момент выбросить жидов из лучших квартир, а квартиры со всей мебелью отдать в распоряжение латышей, оставшихся без крова. Так был бы решён один из самых больных вопросов, и Рига освобождена от элемента, которому здесь не место». Вот, собственно, концентрированное изложение нехитрой идеологии и нынешнего национального государства, существующего после 1991 года. У них отнять — нам отдать. Гражданства русским не давать — на выборы им идти нельзя! Землю купить негражданам — нельзя! На работы определённые — нельзя! Где платят получше и соцгарантии побольше — нельзя! Заводы — закрыть, там русские в основном работают, отнимешь у них работу — они и уедут в свою Россию или к черту, к дьяволу, куда угодно! Конечно, жаль, что депортировать их нельзя, или, паче чаяния, пострелять, не поймут новые европейские и американские друзья, но перевести во второй сорт — всех, массово — это можно! Родной язык в школах отнять — еще как можно!

Но не будем отвлекаться!

С организацией рижского гетто у команды Арайса прибавилось работы. Расстрелы евреев стали регулярными, техника их рационализировалась. Место казни заранее предусмотрительно оцеплялось латышскими карателями вместе с товарищами по оружию — немцами. Обреченных, которых набиралось от нескольких сот до тысячи, усаживали рядами по десять-двадцать человек прямо на землю. Перед расстрелом жертвы раздевались донага или до белья, одежду складывали в кучу, из которой потом ещё возбужденные казнями и шнапсом убийцы отбирали себе вещи получше; одежда, пропитанная предсмертным потом только что убитых людей, иногда даже не успевала остыть. То, что оставалось, отдавали в организацию «Народная помощь», которой руководил господин Адольф Шилде. Она была призвана помогать латышским семьям, пострадавшим от сталинских репрессий.

Раздетых евреев методично, ряд за рядом, поднимали с земли и выстраивали на краю большой ямы, которую обыкновенно рыли накануне русские пленные. Стрелки стояли напротив, у другого края ямы. Они стояли в два ряда, первый — на колене, эти метились в левую половину груди, а второй — стоя, они целились в головы. Залп — и десяток жертв валится на раскисшую от крови землю. Кто-то сразу летит на дно ямы, кто-то остается лежать на краю, и карателям приходится сбрасывать трупы вниз. Иной раз не удавалось убить сразу, тогда добивали в упор из пистолетов, для чего приходилось спрыгивать на дно ямы и, оскальзываясь и шатаясь на телах только что убитых людей, добивать раненых. Это называлось — «выстрел милосердия». Если каратель сразу не мог обнаружить раненого, то нередко тот сам поднимал руку или голову и просил: «Сюда стреляй, я здесь, сюда».

Глава третья

В багрянце наступившей осени

Тишина, вспоротая автоматными очередями, криками и плачем людей, пугливо возвращалась в Бикерниекский лес. Лишь старые осины, напуганные только что развернувшейся перед ними картиной безжалостной бойни, все трясли и трясли пожелтевшими кронами. Слегка уже выцветшее осеннее солнце освещало вытоптанную поляну, в центре которой располагалась огромная яма прямоугольной формы, откуда поднимался легкий невесомый парок. Это тела убитых отдавали свое последнее живое тепло. Яма была наполнена раздетыми трупами только что расстрелянных людей. Они еще не успели стать частью неживого мира — розовая краска не сошла с детских щек, в чьем-то открытом глазу поблескивала не успевшая высохнуть слеза, а сухогубый ввалившийся рот какого-то старика, лежащего у осыпавшейся песчаной стенки, был искривлен последним проклятьем убийцам. Похоже, они еще не сделались совсем мертвыми, и ветер, как бы не веря происшедшему, ласково трал шелковистой прядкой черных волос пятилетнего ребенка, лежавшего на своей матери.

Но подтеки крови, чей тяжелый сытный запах наводил дурноту, куски мозга, вывалившиеся из расколотых пулями черепов, неопровержимо свидетельствовали о том, что здесь торжествовала смерть. И под веселой челочкой малыша, легко колеблемой ветром, виднелась страшная темная пулевая дыра, подтекающая густой кровью.

Бойцы Арайса оцепенело расселись на поляне в ожидании автобуса, который заберет их назад, в их штаб-квартиру. Острая возбуждающая радость убийства схлынула, оставив после себя какую-то смутную пустоту. Кто-то бесцельно рылся в огромной куче одежды и белья, сваленной на краю поляны, кто-то, кому пришлось прыгать в яму и добивать раненых, чертыхался, счищая с сапога налипшие на него куски мозга, кто-то судорожно допивал остатки спиртного, которое команда всегда брала с собой на акцию в большом избытке. Им не в чем было себя упрекнуть — они свято исполняли свой долг по очистке родной земли — Латвии от вредного элемента, а новую могилу зароют вечером русские пленные.

Ушло, кануло невероятное лето сорок первого года, принесшее столько перемен.

Газеты полны победных реляций с Восточного фронта. Где-то там, далеко, в неведомых степях Украины и предгорьях Кавказа, на широких пространствах русских равнин победоносная немецкая армия безжалостно перемалывает деморализованные большевистские орды. Десятки тысяч пленных красноармейцев! Сотни разбитых самолетов! Тысячи захваченных танков и орудий! И все длиннее и длиннее перечень занятых вермахтом русских городов и областей…

Жизнь в Риге и в Латвии в целом входила в свою колею. Уже отгремел торжественными аккордами грандиозный концерт, организованный в Национальной опере в честь немецких освободителей. Еще одним подтверждением незыблемости наступившей эпохи покоя и порядка стал выход в свет газеты «Спорта пасауле» («Мир спорта»), любимой ценителями легкой атлетики и футбола еще в Латвийской Республике. Ее первый номер был украшен портретом фюрера с лаконичной надписью прямо над его челом: «Спаситель латышского народа». Жизнь налаживалась.

Газета «Тевия» 6 ноября 1941 года:

«Рига в труде и отдыхе»

«…Если рождаемость среди рижан растет, то смертность, напротив, уменьшается, — так, если в августе зарегистрирован 571 умерший, то в сентябре уже только 494, а в октябре — 393.

Так что у нас есть основания надеяться, что у работников, регистрирующих умерших, скоро не станет работы и им придется отправиться на помощь коллегам, которые регистрируют новорожденных рижан».

Понятное дело, что расстрелянных тысячами евреев никто не учитывал — их «не было», как и их пока еще живых соплеменников, собранных в гетто, их просто вычеркнули из жизни.

Эта маленькая заметка в «Тевии» является характерной иллюстрацией того парадоксального явления, которое можно условно обозначить как существование параллельных миров. В одном из них убивали людей только за то, что они были евреями, убивали всех без разбора — женщин, детей, стариков, всячески мучили их перед смертью, изощряясь в надругательствах и пытках. А рядом, в мире другом, работали театры, писатели сочиняли книжки, оркестры играли на открытых эстрадах и теплый ветерок ранней осени ласкал женские плечи, укутанные в яркие шелка. В другом мире была «Рига в труде и отдыхе». Два этих мира существовали в одном и том же месте и в одно и то же время. Разделяла их только колючая проволока, а немногими людьми, которые жили в обоих мирах одновременно, были боевики команды Арайса. Хотя нельзя, конечно, утверждать, что рижане не подозревали о мире смерти, расположившемся на соседних с ними улицах. Но для подавляющего большинства из них он существовал где-то там, «параллельно», не задевая сознания. Они просто хотели выжить, а выжить можно было, только приспособившись. И им было еще не известно тогда, благодатной осенью сорок первого года, что совсем уже скоро, через полтора года всего, латышам придётся платить Гитлеру уже жизнями своих молодых людей, которые станут пушечным мясом с эсэсовскими рунами на чужих мундирах.

«Тевия» от 8 ноября 1941 года.

«Тридцать тысяч жидов за колючей проволокой — рижское гетто»

«Перемещение рижских жидов из шикарных квартир в центре Риги и Межапарке близится к завершению. Уже многие недели по рижским улицам жиды с вещами идут и едут в свое настоящее место жизни — гетто.

…Сейчас в гетто живет около тридцати тысяч евреев. До сих пор в районе гетто жили 11 000 русских и поляков и 2000 жидов. Арийцам теперь квартиры предоставлены вне гетто. Бюро по расселению жителей провело большую работу, и в районе гетто живет сейчас только 80 арийских семей, которые переселят в ближайшие дни. Из района гетто исключены католическая церковь, кладбище и бывшая фабрика Светланова».

В этой заметке отметим некоторые детали: во-первых, интересно, как же это автор осмелился зачислить в «арийцы» поляков и русских, а во-вторых, более тридцати тысяч человек впихнули туда, где ранее ютилось едва ли больше тринадцати тысяч городских бедняков. Гетто было переполнено, и казалось очевидным, что гитлеровцы не предполагали использовать его как место длительного проживания евреев.

Команда Арайса росла и набиралась опыта. Энтузиазм мало обученных студентов и старшеклассников подкреплялся знаниями и навыками кадровых офицеров бывшей латвийской армии. Их там было предостаточно — капитан пехоты Арнольд Лаукерс, кавалерист капитан Карлис Озолс, капитан ВВС Герберт Цукурс, старшие лейтенанты и просто лейтенанты — Дибиетис, Дикманис, Свикерис, Катис, Калныньш, Богдановс, Кинслерс, оружейник (не приведи господи, пулемет или автомат во время расстрела даст осечку!) лейтенант Эдвин Лейманис, заведующий гаражом лейтенант Освальд Элиньш. Врачом отряда был аж полковник-лейтенант Янис Яунземс. Сливки офицерства!

Вообще интересно, что никогда не воевавшая армия Латвийской Республики выдвинула из рядов своего офицерства столько палачей, о многих из которых рассказ еще впереди.

Которое десятилетие идут споры о присоединении Латвии к СССР. Оккупация это была или инкорпорация? Вторжение или мирный ввод войск? Ну, на государственном латвийском уровне все уже давно ясно — оккупация, без всяких сомнений! Так что же тогда ни один офицер, ни один полк, да черт с ним, с полком, ни один взвод не вышел навстречу медленно пылящим колоннам советских БТ и Т-26 и не скомандовал: «По противнику, по оккупантам — огонь!» Но ни выстрела не раздалось жарким летом сорокового, ни шороха. Видно, опасательно было. Понятное дело — стрелять безоружных евреев гораздо комфортнее!

Об одном из славных латышских офицеров стоит рассказать поподробнее. Капитан авиации Герберт Цукурс был, без преувеличения, национальным героем Латвийской Республики. Если в Советском Союзе до войны отважных лётчиков было принято называть «сталинскими соколами», то Цукурс был настоящим «соколом Ульманиса». В середине тридцатых годов он совершил беспрецедентный авиаперелет из Латвии в Западную Африку, летал в Японию, путешествовал по подмандатной британской Палестине. Это смешно, но он даже выступал с лекциями после этой поездки в Доме рижского еврейского общества, сопровождая свой рассказ показом видов, как тогда говорили, «из волшебного фонаря». Его тогдашняя многочисленная еврейская аудитория и предположить не могла, что через несколько лет отважный пилот будет расхаживать по гетто (а что такое гетто?) и стрелять по ним из своего парабеллума, просто так, для развлечения. Занятно, что лекция была анонсирована на русском языке, но из вредности, что ли, Цукурс рассказывал по-латышски. Единственное русское слово было «разврат». Так он описывал нравы в кибуцах Палестины. Говорил, что женщины там обобществлены и никто толком не знает, кто именно из мужчин является отцом родившегося ребенка. А детей уже через неделю забирают от матерей в общие ясли, наподобие телятников на больших фермах. И вообще евреям там, в Палестине, жизни не будет, раньше или позже арабы сбросят их в море. Такая, вкратце, была его лекция. Еврейская аудитория расходилась в унынии. Капитан был очень доволен.

Жил-был один еврейский парень, звали его Шолом Кобляков. У него была большая семья — мать, отец, старший брат Арон и еще две сестры. Он был головастым малым — успешно закончил одну из городских еврейских гимназий и поступил в Латвийский университет, несмотря на квоты для евреев. Плохо, конечно, что в начале учебы ему, как обладателю нансеновского паспорта, пришлось платить за учебу втройне. В университете, на инженерном факультете, он также хорошо успевал, особенно ему давалась высшая математика. И вот во второй половине тридцатых Министерство обороны Латвии направило туда для получения высшего инженерного образования десять капитанов различных родов войск, в том числе и Цукурса. Понятное дело, что взрослым людям, армейцам, привыкшим к интеллекту казармы и плаца, приходилось нелегко. Один из офицеров, артиллерист Крузе, прознав про способного студента (кстати говоря, Шолом с детских лет подрабатывал репетиторством), попросил подтянуть его по математике. Кобляков согласился. Крузе был в восторге от своего высокорослого белобрысого и голубоглазого «учителя». Кстати, внешне Кобляков совсем не походил на еврея. Крузе и посоветовал Цукурсу, испытывавшему также большие трудности в постижении интегрального и дифференциального исчисления, тоже обратиться к умному еврею.

Они начали заниматься. Кобляков приходил к нему домой. Герой неба, «латышский Линдберг», жил в небольшой двухкомнатной квартире в новом доме в самом центре города, у Матвеевского рынка. Однажды, закончив очередное занятие вскоре после приснопамятной лекции, Шолом не выдержал и, собирая книжки и конспекты, спросил:

— Послушайте, зачем же вы так? Если вы пришли евреям рассказывать о Палестине, то для чего же говорить только о плохом? Ведь это все — неправда!

И капитан Цукурс ответил:

— Знаешь что, Шолом… Вы, конечно, молодцы, в торговле там и вообще. Если вы завтра уедете все отсюда, то мы, латыши, и сами сможем справиться. Без вас. Вы здесь не нужны…

Вот он спустя несколько лет и занялся «отправкой отсюда евреев»…

История эта имела продолжение. В конце весны сорок третьего года Шолом Кобляков, зачисленный в рабочую еврейскую команду, работал вне гетто, в столовой городского самоуправления — мыл полы, чистил овощи, таскал продукты. Он в этот жаркий майский день тащил за собой тележку с мешком картошки и коробом эрзац-жира со склада в столовую, идя, как и полагалось еврею, по проезжей части (по тротуару евреям ходить категорически запрещалось!). Дело было в самом центре города, на улице Кришьяна Барона. Из-за жары он снял свой плащ и положил его сверху продуктов на тележку. Мимо него в этот момент проезжала машина — сверкающий открытый «хорьх» с синими крыльями с надписью на боку: «Пол», то есть «полиция». Шолом втянул голову в плечи: всем пока еще живым узникам гетто было хорошо известно, что на этой машине ездит сам капитан Цукурс и ему на глаза лучше не попадаться. И вдруг автомобиль начал тормозить.

— Шолом! — услышал Кобляков голос и ускорил шаг.

— Шолом! А ну стой! — и сияющий отраженным майским солнцем «хорьх» остановился.

Из машины вышел Цукурс и подошел к еврею. И только сейчас с ужасом Кобляков понял, что ему конец. Желтая звезда, без которой еврею запрещено было показываться на улице, иначе — расстрел на месте, была пришита на плаще, а он, свернутый в грязный комок, лежал на мешке.

— Ну как у тебя дела? — поинтересовался Цукурс, внимательно глядя на худого, высохшего бывшего своего репетитора.

«Убьет, — с ужасом подумал Кобляков, — точно сейчас пристрелит здесь, прямо на месте», — и проговорил, стараясь не глядеть в глаза капитану:

— Ну вы же знаете, господин Цукурс, какие сейчас дела у евреев.

— Да, да, — задумчиво протянул тот и вдруг спросил быстро:

— А где твоя нашивка?

Ну вот и все. И хорошо — кончатся муки, отца только жалко. Мать, сестры с детьми уже были расстреляны, в живых оставались только отец с братом.

— Она на плаще, на плаще, вот тут! — Кобляков показал на тележку за спиной.

Цукурс помолчал, потом сунул руку в правый карман кителя. Шолом почувствовал, как сердце забарабанило прямо в голове и ужасно пересохло во рту. «За пистолетом полез», — подумал он. Цукурс вынул из кармана смятую пачку сигарет и кинул ее Коблякову.

— Держи, пригодится, — он забрался в машину и небрежно бросил еврею:

— Ну, прощай!

Эту историю рассказал мне Шолом Хаймович Кобляков спустя полвека. Он говорил, что прошло столько лет, а он помнит этот день в мельчайших деталях. Как ослепительно горели на солнце синие крылья «хорьха» и он ждал выстрела в лицо…

Новая жизнь явно налаживалась, евреи в ней были совершенно лишними, сорняками, предназначенными для безжалостной прополки, поэтому уже 2 июля капитан Цукурс решил переместиться из своей скромной двухкомнатной квартирки в муниципальном доме в более приличное жилье. Он выбрал себе квартиру некоего Пинкуса Шапиро, своего довоенного знакомого, велев всей его семье немедленно убираться из своего дома, забрав только самые необходимые вещи. Шапиро попросил сжалиться. В ответ на это Цукурс забрал его в Центральную тюрьму, откуда бывшего квартировладельца увезли на расстрел в Бикерниекский лес. А шестнадцатилетний сын Шапиро Абрам хорошо играл на пианино, и бравый капитан знал об этом. Однажды Цукурс в своей новой квартире устроил вечеринку для ребят из латышской полиции и велел Абраму развлекать гостей своей игрой. Еще из развлечений там была молоденькая евреечка, которую вся честная кампания раздела догола, а потом по очереди насиловала. Юный пианист все это видел. Он чудом выжил и рассказал об этом в 1949 году в юридическом отделе Организации освобожденных евреев в Мюнхене.

Цукурс отчего-то очень любил Францию и французский язык. Он даже специально выискивал среди привозимых на улицу Валдемара, 19, в подвалы штаба команды Арайса, евреев, говорящих по-французски, и беседовал с ними в попытках отточить произношение, что, впрочем, не мешало ему позже отправлять их в расстрельные ямы. Кстати, после войны капитан Цукурс с семейством бежал именно через Францию. Сохранилась даже фотография — он с женой Милдой в летнем веселом Париже сорок пятого года, перед бегством в Бразилию. Но обо всем этом позже…

Много, много было палачей — выходцев из офицерского корпуса латвийской армии.

Например, лейтенант-кавалерист Вилис Рунка, ставший при нацистах комендантом концентрационного лагеря в Валмиермуйже, что около города Валмиера. Это именно он, находчивый и остроумный комендант, придумал весной сорок второго года связать между собой всех приговоренных к расстрелу узников лагеря — числом около ста восьмидесяти человек. Русские, латыши, евреи, цыгане — женщины, дети, старухи и старики — выстроились длинной цепью, притянутые друг к другу за запястья тонкой, прочной, специально приготовленной бечевой. Первый же убитый, падая в выдолбленную в мерзлой земле неглубокую могилу, потянул за собой следующую жертву. Ничего, что некоторые полетели в яму еще живыми, зато вся акция завершилась в рекордно короткие сроки. А младший его брат, Арнольд Рунка, бывший капрал авиационного полка, служивший старшим надзирателем в том же лагере, сдружился с ротенфюрером СД Зициусом, который привез из далекого немецкого Кайзерслаутерна свое семейство — жену и сына. Желая развлечь приятеля, Рунка-младший придумал такую штуку — приказал вывезти в лесок в клетке из прутьев, в которой крестьяне обычно возят сухой торф на поля, полтора десятка цыганят. Рунка с Зициусом, вооружившись пистолетами, вручили сыночку последнего малокалиберную винтовку, и наследник ротенфюрера открыл охоту на своих сверстников, которых по одному выпускали из клетки. Если Зициус-младший промахивался или несчастный цыганский ребенок уже раненым после попадания малокалиберной пульки продолжал бежать, то стреляли взрослые. Ротенфюрер был очень доволен развлечением.

Не менее колоритной фигурой был полковник Карлис Лобе, организатор истребления вентспилсских евреев. Во время заключения Брестского мира Лобе юным офицериком был одним из адъютантов в свите Троцкого. Вскоре он опомнился и перебежал к Колчаку в латышский полк «Иманта», в составе которого воевал с большевиками. Вернувшись после Гражданской войны в Латвию, Лобе продолжил службу в армии. С приходом немцев полковник активно включился в деятельность отрядов латышской самообороны, организуя еврейские погромы и убийства.

Однажды к нему пришел совсем молоденький шуцман, преисполненный национальных чувств. Он жаждал записаться в команду расстреливателей. Матерый полковник ответил сопляку, что это — не детское дело, и ему, совсем молодому парню, нечего там делать. Юный боец оскорбился и донес на Лобе начальству, что тот запрещает патриотам выполнять священную миссию — стрелять жидов. Над полковником Лобе был устроен эсэсовский суд чести, все обвинения которого заслуженный офицер отмел одной фразой: «И в этом обвиняют меня, меня, который решил еврейский вопрос в Вентспилсе!» Тут уж возразить было нечего — полковник Карлис Лобе решил еврейский вопрос в Вентспилсе так же успешно, как и многие его армейские соратники, орудовавшие в других местах.

В конце лета и осенью сорок первого года отряд Арайса расширил поле своей деятельности. По указаниям офицеров СД и под их неусыпным контролем бойцы Арайса выезжали на работу в провинцию. Обычно отправлялись группами по сорок-пятьдесят человек на конфискованных рижских городских автобусах. Машины эти были синего цвета, поэтому эти акции в исторической литературе обозначаются иногда как «акции синих автобусов». Сухой язык статей в научных монографиях и исторических журналах не дает возможности прочувствовать всего, что творили в маленьких сонных городках люди, приезжавшие туда в этих синих рижских автобусах. Они ездили повсюду, их видели в Кулдиге, Крустпилсе, Валке, Елгаве, Бауске, Тукумсе, Талсах, Екабпилсе, Вилянах, Резекне. И везде они занимались одним — убивали. Убивали и убивали. Познакомьтесь, читатель, с одним документом — заявлением в Чрезвычайную комиссию по расследованию фашистских преступлений на территории Латвийской ССР. Его написал осенью сорок четвертого года доцент Латвийского университета, бывший замнаркома юстиции Артур Лиеде, который попал в плен при попытке эвакуироваться из Латвии в начале войны. У историков этот документ фигурирует под названием «меморандум Лиеде».

«В июле сорок первого года по дороге в СССР около Вецгулбене меня задержали люди из латышской самообороны и я попал в лагерь в Мадоне, где концентрировались политические заключенные. Условия здесь были нечеловеческими. Вместе с обычным насилием — жестоким битьем и пытками — надо отметить особый вид мучений, который применяли к заключенным. Единственную порцию еды в день — горячую похлебку — нужно было получать прямо в пригоршни и оттуда хлебать. Похлебка же часто с умыслом была настолько горяча, что ее невозможно было удержать в ладонях, и жидкость проливалась на пол. Поскольку она была единственной пищей за сутки, голодные люди слизывали похлебку с пола. На эту картину приходили полюбоваться немцы, а тех заключенных, которые находили в себе силы отказаться от пищи, безжалостно избивали.

7 августа за мной пришли три немца, связали руки и отвели на окраину Мадоны.

Там стоял один из синих рижских автобусов и около сорока человек, пьяных, вокруг него.

Некоторые из них были в гражданском, некоторые — в военной форме. Говорили по-латышски, многие говорили по-немецки с местным балтийским акцентом. Там же рядом была легковая полицейская машина, у которой стояла группа „мертвоголовых“ офицеров, последние говорили на чистейшем немецком языке. Офицеры у легкового автомобиля, как я понял, спорили обо мне, потом ко мне приставили двух охранников и посадили в автобус. Он был весь полон оружия, а на задней площадке стоял легкий пулемет…

Вскоре после полуночи автобус тронулся в дальнейший путь и на рассвете остановился у бараков военного лагеря в Литене. Из бараков начали выгонять наружу группы людей. Боевики в автобусе получили патроны, вытащили наружу пулемет. Половина из них ушла шагов за пятьдесят от большой вытянутой ямы, вторая половина пошла к баракам. Можно было расслышать, как они там требовали отдать ценности, а тех из жертв, у кого их не было, били. С выгнанных из бараков мужчин и женщин срывали одежду и обувь получше, которая притянулась убийцам, затем группами гнали к краю ямы, выстраивали там и расстреливали из пулемета и винтовок.

После каждого залпа к яме подходили некоторые убийцы и стреляли вниз из пистолетов. Так вели туда группу за группой. Многие женщины были с детьми, их отделили от матерей и согнали в один из пустых бараков, а к его дверям были брошены грудные дети, которые еще не умели ходить и стоять на ногах. Детей и младенцев расстреляли позже из пистолетов там же у ямы, причем делали это только двое из расстреливателей. Остальные почтительно обращались к ним по фамилиям — Детлавс и Лемберге. Особенно зверскую жестокость демонстрировал тот, которого звали Детлавсом. В этот и в последующие дни он, будучи пьяным, хвастался в автобусе следами крови и кусочками мозга на своей плащ-палатке. Химическим карандашом расплывшимися буквами на этой плащ-палатке было написано: „Детлавс ужасный“.

В середине экзекуции меня вывели из автобуса и со связанными руками под охраной двух вооруженных стражей поставили у края тропинки, по которой несчастные жертвы шли из барака к яме. Трудно указать число убитых, их могло быть, самое малое, тысяча. Когда все бараки были опустошены, кто-то из убийц подошел и сказал, что пришла моя очередь. Меня поставили у края ямы, но не спиной к палачам, как всех несчастных, а лицом к ним. Скомандовали „внимание“, потом — „товсь“, и когда я, глядя в нацеленные на меня стволы винтовок, ждал последней команды — „огонь“, подошел один из расстреливателей и сказал, что парни пошутили и у них есть приказ доставить меня в Ригу».

Вместе с палачами Арайса Артур Лиеде проделал жуткое путешествие по восточной Латвии. Зловещий синий автобус побывал в Вилянах (расстреляно более тысячи человек — евреи и коммунисты), в Балвах (после расстрела в Балвах палачи, по словам Артура Лиеде, хвастались мозолями от спусковых крючков ружей и автоматов), в Абрене (расстреляно более 150 человек). Это, казалось, нескончаемое кровавое путешествие в автобусе убийц заняло неделю. 13 августа 1941 года каратели Арайса вернулись в Ригу, опухшие от водки, хвастаясь друг перед другом доставшимися им вещами и ценностями убитых евреев. А страшный путь бывшего замнаркома юстиции продолжался дальше, через подвалы латышского СД и камеры Рижской тюрьмы, но это уже другая история…

Артуру Лиеде удалось выжить. Наверно, он оказался единственным человеком в Латвии, который видел работу арайсовских убийц, так сказать, изнутри и смог потом рассказать об этом.

Можно только кое-что добавить. Первый массовый расстрел, свидетелем которого был Лиеде, проходил на территории военного лагеря в Литене. Это место широко известно в теперешней Латвии. Местные историки утверждают, что там в начале войны энкаведешники расстреляли латышских офицеров из числа командиров особого территориального корпуса РККА, опасаясь, что те перейдут к немцам. В самом начале так называемой «эпохи пробуждения» в конце восьмидесятых годов тема Литене широко муссировалась латышской прессой. Предпринимались даже раскопки в поисках офицерских могил. Нашли какие-то захоронения и, помнится, вспыхнула даже небольшая дискуссия, являются ли обнаруженные в могиле оловянные пуговицы с нижнего белья непременной принадлежностью офицерской формы тех лет или нет. В результате сошлись все же на том, что это — могила расстрелянных латышских офицеров. Литене сделалось символом сталинских репрессий и преступлений «красного фашизма» (как любят обозначать здесь советскую власть). В Литене часто проводятся всевозможные памятные церемонии, возлагаются венки и горят свечи. Излишне говорить, что о сотнях расстрелянных в литенском лагере евреев не вспоминает никто. Наверное, потому, что к их истреблению «красный фашизм» не имел никакого отношения.

Глава четвертая

Как следует унавоживать почву

Семена

Жалко, что господин Шилде уже никогда не сможет приехать в Латвию. С ним было бы очень интересно поговорить, ведь он прожил яркую жизнь. Такую яркую, что даже донельзя комплиментарная когдатошняя передача Латвийского ТВ и всевозможные интервью с ним не осветили и десятой, да что там десятой, и сотой доли его незаурядной личности, а также и тех общественных сил, выдающимся представителем которых он являлся всю свою сознательную жизнь. Ну а я попробую.

Совсем юным студентом Латвийского университета Адольф Шилде решил посвятить себя общественной деятельности, вступив для этого в Латвийский Национальный Клуб.

Зябким субботним вечером 22 марта 1924 года в рабочем клубе по улице Матиса, 11/13 должен был состояться вечер, на который пригласили председателя Сейма Латвийской Республики Весманиса и депутата Сейма социал-демократа Рудевица.

Рабочие попросили их рассказать о Конституции, принятой два года назад. После лекции и ответов на вопросы предполагались чай и танцы.

Социал-демократы тогда пользовались большим влиянием у рабочих, поэтому людей пришло много и не поместившиеся в зале стояли на лестнице.

Начало доклада несколько задержалось, гости опаздывали. Наконец на тесноватой сцене появился Весманис и лекция началась. Внезапно откуда-то из задних рядов раздались выкрики: «Кончай! Давай танцы, кончай болтовню, танцы давай!» Оратор несколько смешался, затем попытался урезонить крикунов, но шум нарастал. Вопли становились громче, развязней, беспокойство возникало в разных местах, становилось понятным, что это не выходка кучки подвыпивших хулиганов, а нечто большее. У выхода из зала и на лестнице завязалась драка. Неизвестно откуда взявшиеся скандалисты оказались вооруженными ножами, несколько рабочих парней были ранены. Лекция безнадежно сорвалась.

Злой и обескураженный глава парламента Весманис прошел в комнату за сценой.

Там Рудевиц и какая-то женщина пытались остановить кровь, ручейком стекавшую на пол из рассеченной руки молодого парнишки.

— Что за чертовщина происходит, а? — возмущенно спросил у Рудевица Весманис.

— Ничего не понимаю, — не поворачиваясь, отвечал Рудевиц, занятый перевязкой.

Весманис надел пальто и вышел во двор. После света уличная темнота показалась еще более непроглядной. Пройдя несколько шагов по двору, он внезапно услышал тихий свист и задыхающийся шепот: «Вот он, вот он — Весманис! Бей ты!» Не теряя драгоценного времени, глава парламента пробежал мимо поленницы, у которой мелькнули какие-то подозрительные тени, и рванулся из темного двора на скупо освещенную фонарями улицу. Шум потасовки был слышен и здесь, у входа в здание клуба стояла толпа каких-то людей, но не было видно ни одного полицейского.

Весманис скорым шагом пошел по улице в поисках ближайшего полицейского участка и вскоре столкнулся с каким-то военным, который проводил его до опорного пункта стражей порядка, мирно попивавших чаек, коротая дежурство за неспешным разговором. Появление взбешенного председателя Сейма повергло доблестных полицейских в состояние физического оцепенения и умственного паралича…

Скандал разразился страшный — где это видано, черт возьми! — налет на рабочий клуб и, самое главное, покушение, к счастью, не состоявшееся, на главу законодательной власти страны!

Все как-то очень быстро сошлись во мнении, что за спиной погромщиков стояла организованная политическая сила — Латвийский Национальный Клуб. Так что же это была за организация, которой безоговорочно отдал свои симпатии молодой Адольф Шилде, какие цели ставила, за что и с кем боролась?

Один из ее вождей, полковник Тютис, суровый мордатый мужчина, заросший окладистой старорежимной бородой, писал в печатном органе Латвийского Национального Клуба: «Цель ЛНК — объединить общими национальными идеалами и деятельностью весь латышский народ, отбросив узкие и эгоистические интересы отдельных классов и групп». Звучит красиво, просто и очень даже современно (а вы почитайте теперешнюю латышскую патриотическую прессу!), однако зачастую глашатаи национальных идеалов видят единственный путь достижения оных не иначе как в поголовном истреблении или массовой высылке всех инородцев и несогласных. Вот и дальше полковник твердой рукой выводит: «Людей без национального хребта, пусть они хоть десять раз назовут себя латышами, мы ни уважать, ни щадить не можем, потому что их трусость в национальной борьбе часто приводит к предательству».

Надо полагать, что в тот субботний вечер в рабочем клубе на улице Матиса собрались именно те люди, у которых не было «национальных хребтов».

Пресса подняла бурю — даже весьма умеренный «Латвияс вестнесис», руководимый известным в то время поэтом Карлисом Скалбе, разразился гневной статьёй под названием «Культура ножа».

«Манеры уличных громил, нравы уголовного мира, — писала газета, — переносятся в политику, ножи становятся аргументами. Уже не только простые граждане могут стать жертвами нападения, но и председатель Сейма — устои общества под угрозой».

Социал-демократы выражались прямее и резче.

«Кучками скандалистов руководят дирижеры из правых партий и групп, — писал в апрельском номере „Социал-демократа“ депутат Сейма Клавс Лоренц и добавлял: — Необходимо готовить смертельный удар по нашим доморощенным фашистам (замечу — 1924 год — и слово сказано!), с чьей помощью черные реакционные силы в Латвии хотят осуществить свои далеко идущие политические планы. Нам надо готовиться, чтобы уничтожить политический бандитизм, который может угрожать не только рабочему классу, но и всем демократическим правам».

Вынужден был уйти в отставку префект рижской полиции Дамбекалнс — бездействие его подчиненных в тот вечер выглядело слишком подозрительным. Да и симпатии господина префекта к Национальному Клубу были хорошо известны.

Прощаясь со своими коллегами, Дамбекалнс не преминул еще раз обозначить свои политические пристрастия: «Рижской полицией владеет государственно-национальный дух. У колыбели Латвии стоял и охранял ее пламенный и жертвенный национализм, и Латвия может существовать только как обязательно национальное государство».

На место уволенного Дамбекалнса пришел бритоголовый толстяк Теодор Гринвальд, скандал потихоньку стал затихать, а Латвийский Национальный Клуб, ведомый своими вождями Кришем Тютисом и Индрикисом Поне, продолжал свою деятельность на ниве, как они это сами называли, «активного национализма».

Для пропагандистской деятельности националистам требовались образы героев, на которых следовало равняться, и непременно врагов, отображавших в своей гадкой личине все мировое зло.

И герои нашлись, и враги обнаружились.

«Легендарный героизм полковника Бриедиса в борьбе латышских стрелков и его трагическая смерть мученика снискали симпатии многих. Личность Бриедиса вошла в историю как символ мужества латышского народа», — так писал бюллетень Латвийского Национального Клуба весной двадцать четвертого года.

Каков же подвиг полковника, где и при каких обстоятельствах принял он смерть мученика?

Полковник Фридрих Бриедис был кадровым офицером российской императорской армии, во время войны с германцами он командовал латышским стрелковым полком, проявил недюжинные способности командира и личную отвагу, за что был неоднократно награжден русскими боевыми орденами. После революции 1917 года полковник остался с той частью латышских стрелков, которая решила связать свою судьбу с большевиками. «Красные» латышские стрелки стали «гвардией революции», а полковник Бриедис — одним из их командиров.

В 1918 году глава британской дипломатической миссии в России Роберт Брюс Локкарт и еще один подданный британской короны опытный разведчик Сидней Рейли с ведома и согласия своего правительства затеяли крутое и небезопасное дело — заговор с целью свержения большевистской власти.

Будучи людьми, мыслящими масштабно, они не стали размениваться на мелочи, готовясь низложить какой-нибудь уездный совдеп и начать новый поход на Москву, наподобие бесславно провалившегося корниловского похода на Петроград. Нет, они решили внести воспаление в умы преторианской гвардии Совнаркома — латышских стрелков, охранявших Кремль. Предполагалось, что распропагандированные британцами «красные» латыши, поднятые по особому сигналу, захватят правительство и, главное, самого Ленина и немедленно их расстреляют, тем самым прекратив затянувшийся кошмар большевистского правления.

Руководить действиями мятежных латышских стрелков должен был полковник Бриедис. Именно ему по плану бойких англичан вменялось в обязанности лично проконтролировать исполнение расстрела «кремлевского мечтателя» и коллектива его ближайших соратников.

Но, как известно, один из стрелков, Эдуард Берзиньш, сообщил о заговоре в ЧК. Локкарта арестовали, поменяв потом на арестованного в ответ на это в Лондоне советского полпреда Красина, а Бриедиса, который, к его несчастью, не был подданным Британской империи и не обладал дипломатическим иммунитетом, расстреляли на Лубянке по приказу «стального чекиста» латыша Яниса Петерса. Интересно добавить, что Берзиньш связал в дальнейшем жизнь с ГПУ — НКВД, став в расцвете своей карьеры руководителем грандиозного концлагеря, созданного в начале тридцатых годов на бескрайних просторах Чукотки и Якутии и именовавшимся Дальстроем. Жизнь могущественного повелителя Дальстроя, которому подчинялись десятки тысяч рабов — заключенных, добывавших золото и олово, лес и уголь, оборвалась у расстрельной стенки в конце тридцатых годов, в разгар «большого террора».

В начале 1924 года в Риге было создано товарищество «Фонд полковника Бриедиса», учредителями которого стали восемнадцать всевозможных организаций активного национально-патриотического толка. Это товарищество хотело увековечить подвиг полковника (очевидно, под подвигом понималось участие Бриедиса в заговоре Локкарта) и отлить ему памятник. Неизвестно, был ли изготовлен и установлен памятник, однако за первый только год кампании было собрано около десяти тысяч латов. Одним из руководителей этого фонда был Индрикис Поне — вождь Латвийского Национального Клуба, а также по совместительству и издатель газеты ЛНК под названием «Выбирай!», шеф и идейный руководитель юного Адольфа Шилде.

Стоит добавить, что сейчас наконец-то памятник полковнику Бриедису в Риге установлен и бывшая улица Свердлова переименована в улицу полковника Бриедиса. Так он, пусть и за гробом, но все же победил своих большевистских оппонентов.

С героями как будто ясно, а кто же враги? Их, пожалуй, можно представить в виде дракона о трех головах. Первая — местные левые — социал-демократы и коммунисты, вторая — большевики в России и русские вообще, ну а третья… Конечно же, евреи. Ведь именно от них исходит все мировое зло, именно они-то во всем и всегда виноваты.

Всего за двадцать сантимов любой интересующийся мог узнать, почему евреи являются врагами Латвии, прочитав занимательную книжку с таким же названием некоего господина Робертса, а уже за пятьдесят сантимов возможно было проникнуть в самую глубину их коварных замыслов, ознакомившись с трудом того же автора, называвшимся «Чего хотят евреи». А еще в одном замечательном произведении господина Робертса «Евреи и нравственность» аргументированно доказывалось, что эти понятия — евреи и нравственность — суть вещи совершенно противоположные. И тоже всего за пятьдесят сантимов.

В боевом органе ЛНК «Выбирай» был целый раздел, который назывался сурово и набатно — «Красный Мордухай бесчинствует». Заметьте, не «красный Ян» или «красный Иван», а именно «красный Мордухай». В этой рубрике обычно рассказывалось о деятельности продавшегося жидам и большевикам рабочего спортивного союза «Страдниеку Спортс ун Саргс», сокращенно — ССС. Рабочая молодежь того времени не хотела сидеть сложа руки и наблюдать, как громят их клубы молодцы с «национальными хребтами». ССС страшно бесил активных националистов, и поэтому на расписывание бесчинств «красных Мордухаев» красок не жалели.

Почему-то имя Мордухай было особенно популярно у латышских националистов.

Позже, уже в начале тридцатых годов, газета латвийской национал-социалистической партии «Национал-социалист» из номера в номер публиковала обширный труд, не оставлявший от марксизма камня на камне, в котором Маркс почему-то тоже упорно именовался Мордухаем. Наверное, для того, чтобы специально подчеркнуть его еврейское происхождение своим не очень образованным читателям, не знакомым с генеалогией вождя мирового пролетариата.

В Латвийском Национальном Клубе работа велась по секциям. Организация имела отделения почти во всех мало-мальски крупных городах и в сельской местности тоже.

Количество членов ЛНК достигало нескольких тысяч. Была у них и такая занятная секция — борьбы с еврейским влиянием. Активисты ее, к примеру, организовывали бойкот еврейских лавок и магазинов.

В марте 1925 года, докладывая о проделанной работе, руководство Латвийского Национального Клуба доводило до сведения своих соратников в газете «Дух Иманты» следующее:

«Она (секция борьбы с еврейским влиянием) с удовольствием может отчитаться за свои прошедшие дни. Впечатление от грандиозно проведенной манифестации широко отозвалось по всей стране, будоражащие слова представителей этой секции еще не забылись латышами, а мы можем быть полностью уверены, что после ближайших праздников еврейские торговцы, снова истерически жестикулируя, будут подсчитывать десятки потерянных миллионов, которые благодаря влиянию Латвийского Национального Клуба выскользнули из их рук!».

Между прочим, нацисты в Германии развернули бойкот еврейских магазинов только в начале тридцатых годов (!).

Периодически ЛНК закрывали, устраивали судебное преследование его руководителей за какие-то очередные скандальные выходки, но, как птица Феникс из пепла, он возрождался вновь и вновь. Полковник Тютис был депутатом Сейма и пользовался депутатской неприкосновенностью, поэтому отдуваться за все приходилось Индрикису Поне. А отдуваться было за что.

15 февраля 1925 года ЛНК был закрыт по распоряжению министра внутренних дел Латвийской Республики Эдуарда Лайминьша за различные противозаконные действия, перечисление которых заняло семь пунктов — хранение оружия, взрывчатки, террор против своих политических противников, а седьмым пунктом шло обвинение в налетах на социал-демократические и еврейские организации.

Только-только ЛНК оправился от этого удара капризной латвийской Фемиды, как грянула новая неприятность.

Латвийский Национальный Клуб принял в свои ряды «Акропольскую группу», руководимую неким Вайтниексом, который называл себя капитаном, хотя никаким капитаном он в жизни никогда не был. Состояла эта самая «Акропольская группа» (и черт ее знает, почему «Акропольская»?) из жуликов и воришек, облюбовавших в качестве основного места своего пребывания аллеи Верманского парка. Еще этих молодцов называли «апашами Верманского парка». Использовались акропольцы для налетов и всяческих провокаций против рабочего спортклуба «Страдниеку Спортс ун Саргс». В паузах между политическим баталиями эта публика возвращалась к своим обычным развлечениям — выпивке, девочкам, кокаину и карманным кражам. И опять суд, и опять Тютису ничего, а Поне вновь судят и высылают.

Зимой 1988 года, когда «песенная революция» в Латвии пребывала еще в стадии пикетирования правительственных и партийных офисов, можно было наблюдать занятную картину. Стояла середина декабря, сильный морозный ветер гнал нечастых в разгар рабочего дня прохожих по заснеженным тротуарам. Однако у ступеней Рижского горкома КПСС вокруг цепочки граждан с рукописными плакатами различного содержания в озябших руках собралась небольшая толпа любопытных. Пикетчики протестовали против «красной оккупации» Латвии, ругали коммунистов и чего-то настоятельно требовали (чего конкретно, я уже не помню). Весьма странные это были пикетчики — подозрительные старушки склеротического вида и грязноватые низколобые молодые люди с бойкими глазами под видавшими виды шапочками. Их внешность являлась убедительным аргументом в пользу упорно циркулировавших по городу слухов о том, что терпеливое дневное стояние на пронизывающем ледяном ветру патриотов-пикетчиков оплачивалось патриотами-работодателями двадцатью пятью рублями — по тем временам весьма приличной суммой.

У старушек стыли под носом сверкающие прозрачные капли, юные волонтеры «песенной революции» распространяли вокруг себя ощутимый запах водочного перегара, а у цепи протестующих граждан крутился хорошо одетый холеный мужчина, который, судя по его строгим взглядам, бросаемым на пикетчиков, и по почтительному шепоту, с каким обращались к нему молодые люди, был их идейным руководителем.

Интересно, что тогдашние латышские националисты переняли не только идейно-политический багаж активного национализма двадцатых годов, но и подыскали своих «акропольцев».

В состав Латвийского Национального Клуба входила еще «Лига патриотов», члены которой тоже вели непримиримую борьбу за национальные идеалы и однажды заложили несколько бомб в редакции газет, которые, по мнению «Лиги», писали не то. Активистов «Лиги» судили, а вкупе с ними и мученика национализма Поне, саму же «Лигу» разогнали.

В тугой обойме националистических организаций значились еще и «Латвияс Сарги» и «Тевияс Сарги», состоявшие в основном из студенческой молодежи. Еще одна группа националистов называлась «Соколы Латвии». Небезынтересно будет узнать, что эти организации имели нарезное огнестрельное оружие — револьверы, карабины, винтовки и даже пулеметы. Их разоружили по решению Сейма лишь после разразившегося в нем большого скандала. Правые давно требовали разоружить ССС, а социал-демократы, согласившись с этим требованием, в свою очередь настояли на том, чтобы изъять арсеналы у националистических организаций.

Люди с «национальными хребтами» не любили слова «фашизм», а предпочитали называть свое движение активизмом, но во всех своих изданиях они, захлебываясь от восторга, писали о странах, где правит «сильная власть», — о Португалии, Италии.

Когда в апреле 1926 года произошло покушение на Муссолини, возмущенные до глубины души члены ЛНК незамедлительно передали итальянскому послу в Латвии следующее послание:

«Глубокоуважаемому Уполномоченному Итальянского Королевства в Латвии. С глубоким волнением мы получили известие о безжалостном нападении на его Превосходительство Министра-президента Итальянского Королевства синьора Бенито Муссолини.

Вместе с итальянским народом активные националисты Латвии радуются, что судьба не позволила гениальному вождю нации пасть от преступной руки предателя народа.

Через Вас, глубокоуважаемый господин Министр, выражаем свое глубокое сочувствие его Превосходительству Министру-президенту синьору Бенито Муссолини и Итальянской фашистской партии».

Кипели, кипели жаркие политические страсти, в далекой Италии покушались на лысого мордастого дуче, на глухом разъезде под Даугавпилсом братья Габриловичи с револьверами наизготовку крались по подрагивающему на стыках рельсов вагону международного экспресса к купе советских дипкурьеров Теодора Нетте и Иоганна Махмасталя, а молодой Адольф Шилде писал в одной из своих студенческих курсовых работ под названием «Латгалия в древности и сегодня»:

«Самые выдающиеся труженики латгальского народа рассматривают жидов, как ненужный и вредный элемент». И в ней же он говорил о том, что хозяйственное положение Латталии, самой отсталой провинции Латвии, улучшится только тогда, когда этот край «очистят от жидов».

Тусклой звездой на политическом небосклоне Латвии середины двадцатых годов мерцало «Латвийское национальное общество уволенных в запас воинов», располагавшее военно-спортивной секцией с кратким и звучным названием «Орлы», постоянно балансирующее на грани острого конфликта с уголовным кодексом.

А еще были: «Объединение Иманты», «Волки», «Мушкетеры», «Национальные освободители». Трудно не согласиться с горьким, но справедливым замечанием, высказанным в издании еще одной организации — «Клуба национальных активистов» под ярким названием «Боевой привет»: «Националистом может называться любой аферист и негодяй».

И в Сейме имелась группа депутатов, проникнутых государственно-национальным духом — Арвед Берг, издатель газеты «Латвис», Ансис Петревиц — министр внутренних дел, уже знакомый нам полковник Криш Тютис и Янис Фридрихсонс — начальник политохраны (такой, с позволения сказать, шеф латвийского ГПУ).

В 1926 году в Латвии был брошен клич записываться в только-только организованный «Легион серых рубашек». Эта организация ничем, кроме цвета униформы, не отличалась от коричневых штурмовиков капитана Рема. Латышские активисты шли ноздря в ноздрю со своими немецкими идейными братьями. Не обходили они своим вниманием и вопросы культуры и искусства. Так, в одном из своих номеров «Выбирай!» с презрительной горечью походя замечала: «Господин Райнис может быть доволен, его прокоммунистическую пьесу „Илья Муромец“ поставил какой-то рабочий театр в Варшаве».

В 1927 году газета «Дух Иманты» опубликовала к предстоящему празднику русской культуры статью под таким же названием.

«Каждый год местные русские проводят праздник своей культуры. Заметную роль в проведении русского праздника всегда играли местные жиды — самые истеричные защитники русской культуры.

Мы не хотим делать заключения, что в национальном и духовном смыслах абсолютно неприемлемая для нас и нашего народа совершенно чуждая нам русская культура не имеет особенностей, так же, как и культура любого народа, например, самоедов, калмыков, татар и других.

Это внутренняя ценность любого народа и внутреннее дело любого народа.

Если когда-то татары были способны навязать свою более высокую культуру русским, то последним это не дает повода свою полу азиатскую культуру навязывать нам…

В достижениях русской культуры у настоящих русских самая малая роль. Потому что настоящим русским трудно считать потомка негров Пушкина, потомка шотландцев Лермонтова, потомка литовцев Достоевского, украинца Гоголя и так далее. Когда же мы вспомним несчетную роль евреев в создании русской культуры, тогда „истинно русская“ культура станет еще пестрее, еще восточнее…»

«Латышам возможно развивать свою культуру только в Латвии. Но современная латышская культура развивается с серьезными уродствами в истинно космополитическом духе — как в США, где черный, белый или азиат могут жить все вместе. Еще десять лет после возвращения независимости Латвия содержит за государственные средства русские школы, театры и другие учреждения. Русские, лелея свою культуру, в действительности выдавливают из пространства латышскую культуру, которой приходится развиваться несвободно, вынужденно, считаясь с культурой русской».

А это уже цитата из 2001 года. Организация «Латышский Национальный Фронт» объявила открытый конкурс сочинений учеников старших классов латышских школ и студентов ВУЗов на различные патриотические темы. Более семи десятков сочинений были собраны под одной обложкой с названием: «Никому мы свою Латвию не отдадим!». Книга снискала бешеную популярность у читающей латышской публики. Первый тираж в 3000 экземпляров разлетелся в мгновение ока. Пришлось допечатывать еще. Не смейтесь, читатель! В Латвии тираж в 3000 экземпляров — это национальный бестселлер, а уж более того — просто сенсация! Школьники и студенты искренне, ничтоже сумняшеся писали о том, о чем думали (и, как выяснилось, не только они одни, если судить по популярности издания), делились идеями о том, что «выполнение божьей справедливости, или освобождение Латвии от 700 000 колонистов (так здесь называют русских) — это задача номер один», о том, что «борцы за свободу Латвии — латышские национальные партизаны и легионеры СС — образец героизма для современной латышской молодежи». Это, кстати, названия тем конкурса. Ну и так далее. Ничто не вечно под луной, кроме дремучего провинциального национализма. В январе 1927 года все та же газета «Выбирай» писала:

«После того, как русский народ в мировой войне и революции потерял свою внутреннюю силу, особенно когда рухнула государственная власть, основанная на грубом терроре, живущие на границах бывшей России народы потребовали сбросить со своих плеч великорусское ярмо. Повезло только народам, живущим на западе. Мы не удивляемся, что оставшиеся верными своей исторической традиции грабителей русские, что под царским, что под коммунистическим правлением мечтают о грабеже накопленного другими народами богатства, как и о закабалении других народов».

«Ситуация такова — есть латыши — законные хозяева этой земли, и есть все остальные — нелатыши, которым здесь не следует находиться; но международные космополитические силы в своих интересах, не считаясь с интересами латышей, требуют признать их „права“ жить на латышской земле и наслаждаться равными правами с основной нацией». А это уже 2001 год — сочинение юного Виктора Бирзе, учащегося отделения керамики Лиепайского колледжа прикладного искусства. В дальнейшем он прославится не художественными плошками и горшками, а созданием «Объединения национальной силы» — про подобные организации вы уже прочли выше, только они существовали в двадцатые годы прошлого века. Еще Бирзе со своими национально-силовыми единомышленниками скандально пропиарится через несколько лет, выпустив почтовые конверты с портретом «великого латышского летчика» капитана Герберта Цукурса.

В выступлении в 1926 году одного из фюреров Латвийского Национального Клуба господина Бриедиса все вражеские силы, угрожающие национальным идеалам, слились воедино:

«Болезни, голод, чума не уносят столько жертв, сколько социализм, или, иначе, коммунизм. Мы видим, что во владениях коммунистов хорошо только до тех пор, пока есть что грабить. Где властвует коммунизм, там стоят во главе преступники и жиды. Царящий сейчас в России коммунизм только потому удерживается у власти, что там темные народные массы». Досталось, как видите, всем — и темным русским, и коммунистам, и проклятым евреям.

Весна 1927 года для национал-активистов выдалась особенно хлопотной, хотя начало ее не предвещало никаких особенных событий. Как водится, 28 марта отгуляли свой праздник — День пропаганды идеи национальной диктатуры (жалко, что нынешние национальные патриоты Латвии забыли эту дату, удовлетворяясь всего лишь ежегодным шествием бывших латышских эсэсовцев и их юных последователей 16 марта). Но уже в конце апреля для активистов наступила страдная пора — в Сейме был поставлен на обсуждение важнейший вопрос — о внесении дополнений и изменений в закон Латвийской Республики о подданстве.

Суть дела заключалась в следующем. После Первой мировой войны и кровопролитной Гражданской войны в России здесь, в Латвии, осело довольно много эмигрантов оттуда — белых офицеров, представителей бывших власть имущих классов, интеллигенции. Немало этих людей обращалось за получением латвийского гражданства, решив для себя навсегда связать остаток жизни с бывшими Лифляндской и Курляндской губерниями Российской империи, а ныне независимой Латвийской Республикой. Среди искавших латвийского подданства было достаточно много и евреев, живших здесь до мировой войны и испытавших на своей шкуре все тяготы эвакуации из прифронтовой полосы во время отчаянного немецкого наступления весной и летом 1915 года, а также мытарства и погромы в кипевшей междоусобной бойней России. Одни сумели вернуться домой, в Латвию, кого-то сюда занес смерч эмиграции.

Однако получение вожделенных паспортов было затруднено всевозможными бюрократическими проволочками, а кроме того, и несовершенством закона о подданстве.

И вот по настоянию левых депутатов в конце апреля Сейм приступил к слушанию вопроса о внесении дополнений и изменений в Закон о подданстве от 1919 года.

Какая же тут поднялась шумная кампания протестов, все патриоты словно с цепи сорвались, и казалось, что с принятием предложенных социал-демократами поправок наступит конец света и всей латышской нации. Депутат Юрашевский, который в своем безоглядном патриотизме дошел до того, что, будучи одно время министром внутренних дел, общался с русскими просителями только через переводчика, хотя закончил в свое время Санкт-Петербургский институт инженеров путей сообщения (боже, как нынешним русским в Латвии знаком этот тип чиновников!). С пеной у рта кричал он в Сейме, что предложенные левыми изменения в законе приведут к массовому заезду в Латвию евреев.

— 250 000 человек! Двести пятьдесят тысяч, подумайте только, господа, жидов ринутся в Латвию! — заходясь в праведном гневе, восклицал г-н Юрашевский на заседании Сейма. — Что будет с латышским народом, как прокормит такую ораву латышский крестьянин?

Трудно объяснить, почему в расчетах этого парламентария присутствовала такая цифра — 250 000, немедленно подхваченная всей националистической прессой, а не, допустим, двадцать тысяч или два миллиона.

Не мог, разумеется, оставаться в стороне и Латвийский Национальный Клуб, в то время уже переименованный и называвшийся Латвийским союзом активных националистов, сокращённо — ЛАНС. С самого начала прений в Сейме борцы за чистоту нации широко и недвусмысленно освещали бурное течение парламентских дебатов в своих изданиях.

Один только раз отвлеклись они от этих волнующих событий, занявшись накануне первомайской демонстрации закладкой бомбы по ходу одной из рабочих колонн. Ее, правда, нашла и обезвредила полиция перед самым праздником. Никто особенно и не удивился.

Неутомимая газета «Выбирай!» писала в одном из своих номеров:

«Насколько сильная и бесконечная ненависть против евреев возбудила сердца отдельных их противников, так это просто трудно представить.

Мы, активные националисты, давно бы одних выслали в Палестину, а других — в интернациональную Совдепию. У нас нет на это власти, но…»

В этой же захватывающей статье с простым и твердым названием: «Долой жидов и социалистов!» воспаленному праведным национальным гневом читателю было предложено интервью с одним не названным по имени общественным деятелем — профессором университета. Профессор высказался без обиняков:

«Если сегодня кто-то захотел бы освободить Россию от коммунизма, то ему совсем не понадобилась бы интервенция европейских стран. Появись в Крыму партизанский полк, который за ночь мог бы перебить десять тысяч жидов, то двухсоттысячная еврейская колония тут же собрала бы свои шмотки и удрала бы в Палестину, прихватив с собой жидов, засевших в Москве…»

У латышской студенческой молодежи, объединившейся в карательный отряд под командованием свежеиспеченного адвоката Виктора Арайса и занявшейся безжалостным истреблением евреев не в далеком Крыму, а в сытой и культурной Латвии всего четырнадцать лет спустя описываемых событий, были достойные наставники, не правда ли, читатель?

Антисемитская кампания в националистической прессе того времени приобрела какие-то дикие, истерические формы. Огромный жирный заголовок «Латвия — вторая Палестина?» украшал очередной номер газеты «Выбирай!».

Проповедники идеи национальной диктатуры и сильной государственной власти, разнося во все корки «бесчинствующих жидов», пророчески заключали один из своих опусов: «Жиды потому так ненавидят фашистские массовые кружки, что они знают — в решающий час те выступят против них!»

Собственно говоря, весь этот сыр-бор разгорелся вокруг новой редакции статьи 7 Закона о подданстве от 1919 года. А она, эта самая новая редакция, звучала так: «Гражданином Латвийского государства считается также всякий подданный бывшей России без различия национальности и вероисповедания, который проживает в границах Латвии с 1 января 1925 года, не перешел до вступления в силу этих изменений и дополнений в другое подданство и который до 1 августа 1914 года жил в границах Латвии по меньшей мере последние шесть месяцев, или для которого границы Латвии до 1881 года были местом постоянного жительства, или который является преемником упомянутых в этих пунктах лиц. Право на подданство не имеют лица, которые в 1919 и 1920 годах уклонялись от воинской службы».

Последнее положение являлось явной уступкой правым, которые с пеной у рта отстаивали тезис о том, что поганые евреи в суровую годину освободительной войны латышского народа с большевиками и вооруженными отрядами авантюриста князя Вермонта-Авалова, командующего Северо-Западной русско-немецкой армией, всячески пытались отвертеться от почетной воинской повинности (здесь стоит заметить, что около тысячи евреев воевали за независимость Латвии, были среди них и кавалеры ордена Лачплесиса, высшей воинской латвийской награды). А теперь, когда осуществилась вековая мечта народа и построено латвийское независимое государство, эти еврейские дезертиры повылезали из своих щелей и начали заявлять о каких-то своих мифических правах на, подумать только, латвийское гражданство!

Вообще говоря, тема освободительной войны латышского народа против большевиков и Вермонта, ставшая краеугольным камнем латвийской государственной идеологии, есть вопрос настолько запутанный и загадочный, что автор просто теряется. С одной стороны, если следовать официальной историографии Латвийской Республики, то выходит, что главным слагаемым победы был отчаянный героизм студенческой роты, отрядов школьников-добровольцев и нескольких батальонов из остатков латышских стрелковых полков российской императорской армии. С другой стороны, как тогда быть с польскими войсками на востоке Латвии под командованием Рыдз-Смиглы?

С отрядами эстонцев, которые воевали с большевиками на севере Латвии? А с эскадрой антантовских броненосцев, стоявшей на рижском рейде, чей главный калибр разнес бермонтовские цепи во время их наступления на Ригу? А с немецкой «железной дивизией» фон дер Гольца, в составе которой, кстати, сражался тогда еще капитан Гудериан, будущий танковый гений Третьего рейха? А с британскими инструкторами, готовившими латышских новобранцев? Очень похоже, что Латвия тогда, как и во многие другие моменты своей истории, была просто площадкой, на которой столкнулись в очередной раз интересы чужих великих и не очень держав.

После почти месячных дебатов в Сейме, внесения всевозможных правок и изменений, а затем их последовательного снятия, дополнения и изменения к Закону о подданстве 1919 года были приняты 20 мая 1927 года большинством в девять голосов — «за» — 52, «против» — 43. «За» проголосовали социал-демократы, латгальские трудовики, меньшевики, а также депутаты, представляющие в Сейме интересы национальных меньшинств. Против были народные избранники от Крестьянского Союза (партии будущего отца нации Карлиса Ульманиса), а также непримиримые националисты, которые призвали своих сторонников собирать подписи против этого закона.

Глава пятая

Как следует унавоживать почву

Плоды

Возможно, у читателя возникнет вопрос — и чего это автор застрял на этом вопросе гражданства? Ведь в современной Латвии более трехсот тысяч человек его не имеют, ну и что? Кто их трогает?

После распада СССР независимая Латвия приняла гораздо более жесткий Закон о гражданстве, чем тот, что был в довоенном государстве. Латвийское подданство вернули автоматически только тем, кто жил в Латвии до 1940 года, и их потомкам. Все остальные, в том числе дети, родившиеся уже в независимой Латвии, получили неизвестный дотоле международному праву статус «негражданина» (в обиходе это название сразу превратилось в кличку «негры»). Любопытно, что в изготовленных специально для этой части населения особых паспортах неграждане по-английски обозначаются как alien, то есть иностранцы. Не нашлось, как видим, даже в этом мировом языке адекватного перевода придуманному только в двух (!) странах мира (еще и в Эстонии!) новому искусственному термину.

Кстати, особость этого названия подчеркнул в своем решении и Суд Сатверсме Латвии (Конституционный суд):

«Неграждане Латвии не подлежат приравниванию ни к одному из установленных международно-правовыми актами статусов физического лица, потому что установленный для неграждан объем прав не соответствует полностью ни одному из этих статусов. Неграждане Латвии не могут считаться ни гражданами, ни иностранцами, ни также лицами без подданства, а лицами с „особым правовым статусом“».

И такими «никто» стали по закону более 700 тысяч человек! Для чего это было сделано, понятно — в стране предстоял процесс приватизации всего созданного за годы советской власти и следовало отрубить от участия в нем большую группу людей. Например, землю покупать мог только гражданин. Даже пенсии и приватизационные сертификаты им начислялись меньшие, чем законным наследникам государства Латвии образца 1940 года. В срочном порядке были утверждены многочисленные запреты на занятие целым рядом профессий для неграждан. Одним из инструментов ограничений стала многоступенчатая система уровня знаний государственного (латышского) языка для занятия должностей, перечень которых исчислялся тысячами, начиная от чернорабочих и заканчивая академиками.

Естественно, ни голосовать, ни избираться неграждане Латвии не имели и не имеют права.

Причем категория неграждан делилась, в свою очередь, на подвиды. «Простые» неграждане получали в свои бывшие советские паспорта специальную квадратную печать, которая удостоверяла этот их статус и требовала, например, у негражданина при возвращении в Латвию из зарубежной поездки получать так называемую возвратную визу. То есть государство любезно «разрешало» такому негражданину вернуться домой. Хуже было тем, у кого в паспорте была круглая печать. Это — бывшие офицеры Советской армии и члены их семей. Мало того, что их двери мазали красной краской и рисовали на них звезды вкупе с надписями типа: «Здесь живут оккупанты и враги Латвии», так их еще и лишили множества социальных прав, а в случае отъезда из Латвии они навсегда теряли право вернуться сюда.

Конечно, старания патриотов девяностых не дотягивали до деяний местных патриотов сороковых, но те тоже очень старались. Хотя раньше было все гораздо проще.

«Рижская центральная тюрьма 25 августа 1942 года.

Социальному департаменту

Ул. Карла-Эрнста фон Бэра (бывш. Сколас)

В соответствии с распоряжением немецкой полиции безопасности дети, находящиеся в подчиненной мне тюрьме, достигшие возраста полутора лет и младше, если позволяет их состояние здоровья, должны быть переведены в детские приюты, поэтому прошу мне сообщить, в какой приют можно поместить ниже перечисленных детей:

Зинаиды Лазаревой, подданство СССР — сын Владимир; родился 3.08.1941,

Елены Рахваловой, подданство СССР — сын Виктор, родился 14.06.41,

Татьяны Гуртовой, подданство СССР — сын Николай, родился 28.07.1941…

Начальник тюрьмы Биркханс».

Наверняка хотелось бы так и в начале девяностых кое-кому в Латвии поступать с ненавистными женами и детьми советских офицеров, да не вышло!

…20 января 1942 года в дачном пригороде Ванзее в уютной вилле, которая когда-то принадлежала богатому еврейскому коммерсанту, ставшей теперь служебной гостиницей гестапо, состоялась конференция высших бюрократов рейха, под руководством шефа РСХА Гейдриха. Она несколько раз откладывалась, сроки переносились, но наконец-то вместе собрались статс-секретари нескольких министерств и ответработники служб безопасности Рейха. На повестке дня стоял один вопрос — еврейский. Решать было особенно нечего, все давно уже сделалось кристально ясным: с началом Восточной кампании все евреи должны быть истреблены, пардон, «эвакуированы на восток», черт с ними, канцелярскими эвфемизмами, на бумаге не следует оставлять следов. За полтора часа обговорили детали. Эйхман, несколько раз переписав, закончил небольшой протокол, который вскоре должны были разослать на низовку. После подали сигары, фрукты и коньяк.

Возникает вопрос: зачем там был чиновник из МИДа?

А затем, что в рейхе ничего не делалось просто так. Евреи из стран Европы, оккупированных немцами, или из стран-сателлитов, назначенные на безжалостный убой, не могли быть просто так депортированы из своих мест проживания. Сначала они должны лишиться гражданства! Вот так-то, дорогой читатель! Сначала еврей становится никем, а уж потом в этом своем новом качестве, без права на защиту своей страны, он метится, сгоняется в гетто и грузится в эшелоны до Аушвица. Евреев рейха лишили подданства еще ранее. Так что корни латвийского безгражданства кроются, пожалуй, в такой вот коричневой исторической почве.

И никакое прикрытие в виде возможности получить ныне гражданство Латвии путем так называемой натурализации со ссылкой на то, что «так принято во всех демократических странах», не меняет сути дела. Во-первых, в отличие от других стран, где гражданство должны принимать вновь приехавшие на постоянное место жительства иммигранты, здесь это предложено делать людям, которые многие десятки лет жили и трудились в Латвии, более того, родились здесь сами, родили детей, внуков и правнуков. И чтобы теперь тут стать гражданами, им необходимо пройти сложную и, прямо скажем, во многом унизительную процедуру натурализации с ее экзаменами на знание государственного языка, законов, истории, географии государства. К тому же за все это заплатить пусть и не очень-то большие, но все же деньги!..

Но вернемся в тот период, когда Латвия вместе со всем человечеством входила в бурные тридцатые годы. В те времена национализм, случалось, принимал самые экзотические формы. Как, например, в проповедях руководителя и организатора Общины богодержцев Латвии, бывшего офицера российской императорской армии, выпускника престижного Павловского юнкерского училища Эрнеста Брастыньша. Вместе со своими идейными собратьями он пытался причудливо синтезировать дохристианские верования древних латышей с пропагандой национально-государственного духа.

В своих трудах Брастыньш, ничтоже сумняшеся, писал: «Если кому-нибудь придет в голову игривый вопрос, где находится сердце Европы и кто живет в нем? — так он получит убедительный ответ. В самом центре Европы находится Латвия и латыши. Это может проверить любой, измерив карту хотя бы руками и убедившись, что линии, проведенные от Нордкапа до Афин и от гор Урала до Британских островов, пересекутся прямо над нашими головами. Латвия поэтому является сердцевиной Европы, а латыши — сердце Европы. К сожалению, пока только географическое сердце. Но когда-то в древности наша земля была не только географическим, но и культурным сердцем. Вспомним, что европейская культура — это арийская культура, а балтийские народы — самые арийские из всех народов. Прародина арийцев, как это подтверждают новейшие исследования, находилась на территории латышей, литовцев и древних пруссов. Отсюда по всему миру четыре тысячи лет назад распространились арийские народы — индийцы, греки, кельты и так далее…

…Национализм — это культурное движение, возрождение, отличность, духовность, основанная на идеалах единомыслия, дисциплина, общность. Национализм — это выполнение миссии, призыв, беспокойство… Национальная идея требует особых людей, таких, которых мы еще не вырастили. Она требует людей, подобных святым дубам. Дубов в Латвии остается все меньше, а святых дубов нет и вовсе. Для их выращивания требуется время, требуются воспитатели, а также те, кто даст им святость…»

Нашлись, нашлись люди, подобные святым дубам, настоящие прибалтийские арийцы, и было их, вопреки мнению господина Брастыньша, предостаточно; всего лишь спустя какой-то десяток лет они подтвердили свою исключительность, заполняя бесчисленные массовые могилы телами десятков тысяч жертв…

Будущий «исполин духа латышского народа, фантастически объективный во все времена» молодой Шилде (ну разве не славная характеристика, данная нашему герою Латвийским государственным телевидением!) варился в котле всех этих «Ястребов», «Соколов», активных националистов и прочих «Стражей Отчизны». Узкий мирок ограниченных националистических идей и лозунгов формировал его личность, определял политические взгляды, пристрастия и антипатии. Но пик карьеры «вечного студента» юридического факультета Латвийского университета Адольфа Шилде пришелся именно на тридцатые годы, когда он стал одним из руководителей организации «Перконкрустс» («Громовой крест»).

Дом под номером 19 по улице Кришьяна Валдемара внешне ничем не отличался от своих серых городских собратьев, одинаково унылых в любое время года. Однако редкие рижские здания могли похвастаться таким содержимым. В этом здании находилась штаб-квартира общественной организации, называвшейся Латышское народное объединение «Угунскрустс». С 12 мая 1933 года эта организация стала именоваться по-новому — Латышское народное объединение «Перконкрустс». Здесь же размещалась редакция одноименной газеты, каждый номер которой, набранный на дешевой желтоватой бумаге, был увенчан девизом: «За латышскую Латвию!»

Десятилетия спустя, осенью 1990 года, этот лозунг был официально вновь провозглашен на 3-м съезде Народного Фронта Латвии, авангарда прогрессивных сил латышского народа в борьбе за освобождение страны от полувековой, как они говорили, советской оккупации.

«Угунскрустс» значит «огненный крест», «Перконкрустс» — «Громовой крест».

Звонкие названия. Газета тоже была не простой, но «боевым органом».

Ныне отдельные латышские историки и журналисты определяют эту организацию как союз молодых, патриотически настроенных интеллектуалов, озабоченных судьбой Латвии. Однако у значительной части современников «Перконкрустса» была иная точка зрения.

Внеочередная августовская сессия Сейма Латвийской Республики в 1933 году носила определенно скандальный характер. Левые депутаты возмущались пронацистскими демонстрациями в Лиепае 18 августа 1933 года при проводах немецкого парохода «Ханзасштадт Данциг» и в Риге при встрече и проводах группы кораблей гитлеровских ВМС. Отряд боевых кораблей нацистской Германии находился тогда в Латвии с дружеским визитом.

Депутаты приводили вопиющие факты деятельности немецких агентов в Западной Латвии, в Курземе, которые при полном попустительстве «компетентных органов» Латвийской Республики делали там, что хотели. Да и в рижских департаментах было полно людей, работавших на абвер. Его агенты сновали вокруг рижского и лиепайского портов. Справедливости ради надобно заметить, что особенно шпионить было незачем, поскольку военно-морские силы Латвии были представлены двумя подводными лодками, одним сторожевиком и одним адмиралом. Причем с подлодкой «Спидола», красой и гордостью латвийского ВМФ, тщательно сберегаемой и охраняемой, был связан один достойный сожаления эпизод, едва не закончившийся большим дипломатическим скандалом. На нее втихаря пробрался юный отпрыск советского постпреда в Латвии Зотова. Пионер был доставлен к отцу изумленными его ловкостью латышскими полицейскими, затем нещадно выдран послом, на чем сей прискорбный для латвийского военно-морского флота инцидент был исчерпан.

Однако главной темой в выступлениях социал-демократов и других левых депутатов Сейма была угроза фашизации Латвии.

Бруно Калныньш: «…Фашистскими течениями мы обозначаем те, которые стремятся уничтожить демократическое устройство, которые стремятся разгромить все социалистические организации, которые стремятся заменить нынешнюю демократическую республику диктатурой одного узкого слоя. Именно в этом направлении у нас в Латвии действуют многие организации, которые в большинстве своем возродились вновь в последние месяцы. Среди этих организаций, во-первых, „Перконкрустс“»…

Э. Микельсоне: «Господа депутаты, из этих фашистских организаций большого внимания из-за его преступной деятельности несомненно заслуживает „Перконкрустс“.

Господа, пожалуй, ни у одного сколько-нибудь политически образованного человека не возникает сомнений по поводу того, что организация „Перконкрустс“ носит определенно фашистский характер, что эта организация ставит своей целью уничтожение демократического строя Латвии и создание фашистской диктатуры. Это совершенно ясно, и сама эта организация в своей газете, которая тщательно редактируется, этого не скрывает. Там ясно сказано, что эта организация направлена против демократического строя и далее против всех нынешних партий Латвии, против всех политиков нынешней эпохи… Министерство внутренних дел в своем письме, направленном в судебные инстанции, обозначило „Перконкрустс“ с одной стороны фашистской организацией, которая готовится к свержению нынешнего демократического строя насильственным путем…»

А теперь, читатель, предоставим слово самой организации «Громовой крест». Полистаем пожелтевшие, слежавшиеся от времени страницы ее «боевого органа». Посмотрим, как понимали господа из «Перконкрустса» лозунг «За латышскую Латвию!», чем их точка зрения отлична от взглядов нынешних латышских националистов, взявших на вооружение тот же лозунг, или схожа с ней:

«Жертвой похотливых жидовок пала латышская танцовщица.

В прошлое воскресенье произошел роковой случай, жертвой которого пала одна из способнейших артисток латышского балета. В последнее время наша Национальная опера предоставляет свою сцену для саморекламы одному протежированному жидами дилетанту, который, сам будучи латышом, устыдился своей латышской фамилии и на радость жидовкам назвался по-русски. В оперетте „Весенняя любовь“ выступил некий Кадикис, назвавшийся Анчаровым. Этого отрицающего свою национальность латыша уж очень стали ценить жидовки еще с тех пор, как он начал свою карьеру в местной русской драме. С его появлением в оперном театре и туда полезли со всех сторон алчущие своего кумира жидовки. Чтобы показать, как велико их влечение к перекрещенному латышскому парню с блестящими зубами, они покупали на всех уличных углах дешевенькие букетики цветов, и как только юнец показывался на сцене, бросали ему цветы под ноги.

Жиды обычно выписывают себе послушать хороших артистов. Забросанный цветами — это всего лишь дилетант с неплохим голосом. Поэтому демонстрацию жидовок можно единственно считать проявлением сексуальных желаний. В воскресенье от этого пришлось пострадать балерине Мирдзе Калныне. Поскользнувшись на раскиданных по всей сцене цветах, она оступилась и, хоть и не тяжело, но сломала кость стопы, чуть-чуть не став хромой на всю жизнь. Возмущению против происков жидовок нет предела ни среди артистов оперы, ни в латышской публике. Если администрации оперы не по силам совладать с похотливыми жидовками, то об этом позаботимся мы…»

Позаботитесь, позаботитесь, господа, не торопите события…

Ну-с, со сферой прекрасного приблизительно все ясно. А вот нечто вроде политического манифеста в одном из августовских номеров «Угунскрустса» за 1932 год:

«…Мы никакие не гитлеровцы. С Гитлером и его свихнувшейся бандой в Германии, его последышами в Латвии у нас может быть только борьба, как с жидами и другими инородцами, усевшимися на шее латышского народа и пытающимися там удержаться. Мы не являемся национал-социалистами или другой марки партией…»

Сказано, согласитесь, веско. Но вся эта дешевенькая риторика не помешала спустя девять всего лет влиться этим молодцам в ряды добровольных палачей и массовых убийц под руководством столь пока презираемого ими нацизма. Здесь будет уместно заметить, что в Латвии существовала и национал-социалистическая партия, тоже издававшая свой «боевой орган» — газету «Национал-социалист». Она несла в массы девиз: «Латыши всех классов, объединяйтесь!». Этой кучкой политических хулиганов руководил юрисконсульт армейского экономического магазина некий Штелмахерс, являвшийся по совместительству агентом абвера, а вся эта партия, еще в 1932 году принявшая в свои ряды доктора Геббельса в качестве почетного члена, была резервуаром агентуры для гитлеровской Германии.

Но вернемся на страницы «Угунскрустса»:

«Ни одного сантима жидовским школам!

Латышам не нужен жид, который понимает латышский язык, нам это нужно лишь настолько, чтобы каждый жид знал государственный гимн Латвии, чтобы он мог где надо и когда надо снять шапку.

Кроме того, мы можем требовать от него и потребуем, чтобы на улицах и в других общественных местах жид вежливо уступал дорогу латышу и не разговаривал в визгливом тоне. Это все, что мы требуем от жидов в плане культуры…»

Нынешняя национальная власть в Латвии мечется в трагическом дуализме, в отличие от националистов тридцатых годов. С одной стороны, предпринимаются многолетние, прямо-таки маниакальные усилия, чтобы ликвидировать любое образование на русском языке, вполне в контексте этого «ни одного сантима…», но с другой стороны, развернута и успешно действует, терроризируя нелатышей многочисленными проверками, языковая инспекция, требующая знания государственного языка и выписывающая немаленькие штрафы тем, кто им, по ее мнению, недостаточно владеет.

Бдительное око «Перконкрустса» неутомимо разоблачало «жидовские происки» практически во всех видах человеческой деятельности. Например, в номере от 11 сентября 1932 года в статье «Жидовское лицемерие на ниве просвещения» безапелляционно утверждалось, что «ни дух латышской школы, ни преподавание, ни методы его не интересуют жидов, а хотят они влезть в латышскую среду, чтобы, укрепившись в ней, смогли бы они начать свою миссию паразита…» Эвон как!

Еще заметка с интригующим названием: «Патриотизм ли?» (номер от 18 сентября 1932 года):

«В Риге на улице Кришьяна Барона, 30, находится магазин колониальных товаров неких братьев Берзиней. Если судить по фамилии, то это — латышское предприятие, но это не так. Выясняется, что эти братья Берзини — ни больше ни меньше, как жиды. Так что не каждый носитель латышской фамилии латыш, не говоря уж о том, что не каждый, кто юридически считается латышом, будет им и фактически».

Национальная бдительность, возведенная в степень паранойи!

А статья «Необходимо прийти новому национальному пробуждению», помещенная еще в одном из сентябрьских номеров, поражает читателя современностью звучания и тональностью, вполне пригодной для привлечения национального электората на любых ближайших выборах. Судите сами.

«…Были дни, еще совсем недавно, когда над Латвией вздымались полные восторга волны национального пробуждения…

И теперь над Латвией поднимается новая волна национализма. Она начинает свой подъем медленно, но неотвратимо. Полная первородной силы нашей земли, пропитанная напряжением освободительной борьбы, взлетает эта волна над латышской землей!»

Борцы за национальную девственность и кинематограф не обходили своим вниманием. В номер от 6 ноября 1932 года в цитируемой нами газете была помещена полная горечи острокритическая статья под заголовком:

«Жидовские фильмы возмущают общественную нравственность!

Жидовский кинотеатр „Форум“ в Риге недавно поместил рекламу в газетах, где, между прочим, фигурировало следующее: „Тема, тревожащая всех! Фильм, от которого в восторге весь мир! Криста — мать в семнадцать лет! Фильм о первой девичьей любви и о муках…

…Сенсация! Первый раз в Риге! Монополия только у „Форума“! Производство Москва-Инторгтрест! Новейшая хроника Советской России!

Обучение и отдых курсантов советского Балтийского флота. Спортивный праздник в Ленинграде… Комсомол поет и танцует…“.

И под всем этим — подпись „Хроника Латвии“.

Как видим, жиды работают. Они не только популяризируют в нашем народе разврат, но и коммунизм… Думается, не случайно и то, что именно жидам в Латвии принадлежат монопольные права на показ хроники из Совдепии.

Собратья, откройте глаза! Ни одного шага по жидовской колее!»

Помимо этой легальной, разрешенной законами демократической Латвии пропагандистской работы существовала еще одна и, пожалуй, главная и тщательно скрываемая нелегальная сторона деятельности «Перконкрустса».

И вовсе неспроста выступала депутат Сейма Микельсоне на августовской сессии 1933 года: «О том, что „Перконкрустс“ является преступной, фашистской организацией, у нас есть целый ряд сведений, ведь деятельность „Перконкрустса“ ведется в двух направлениях. Снаружи — сравнительно невинная легальная вывеска, но на нелегальных сходках и заседаниях проводится в жизнь вторая деятельность, которая направлена на то, чтобы готовить переворот».

В этом смысле интересны показания двадцатидевятилетнего декоратора и студента архитектурного факультета Латвийского университета Альфреда Аузы, которые он давал в НКВД в августе сорокового года. Ауза подробно рассказывал о руководстве «Перконкрустса», в состав которого кроме Целминьша и Шилде входили: адъютант Целминьша Андерсонс, руководитель рижского отделения организации доктор Плакис, руководитель студенческой фракции «Перконкрустса» Александр Риекстыньш. Комендантом «главного лагеря» по адресу Бруниниеку, 25 был некто Бернарчик. Помимо «главного лагеря» был еще и «центральный лагерь» — он располагался в первой квартире дома номер 8 по улице Меркеля.

Состав функционеров «Перконкрустса» был достаточно пестрым — ассистент медицинского факультета Фелсбергс, мясник Крауклис, санитар психиатрической клиники Брунавс, техник завода ВЭФ Шире. Организация располагала своими людьми во всех слоях общества, но особенно тесные связи стремилась поддерживать с армией, полицией и айзсаргами — военизированной организацией типа национальной гвардии в США.

«Перконкрустс», в состав которого входило несколько сот человек, широко разворачивался. Рига была разбита на блоки (каждый блок обычно включал в себя один или несколько городских кварталов), которые объединялись в районы. В каждом блоке обязательно должны были проживать несколько активных членов организации, любой район имел начальника, который, во-первых, собирал членские взносы у всех проживающих в нем перконкрустовцев, во-вторых, отвечал за распространение листовок и организовывал нелегальные собрания.

Координация действий и связь между руководителями районов осуществлялась через специальных связников, в числе которых были, например, служащий таможни Спалиньш, рабочий лакокрасочной фабрики Менготс, рабочий завода «Вайрогс» Приедниекс. Сам Ауза из рядового члена «Перконкрустса» вырос до старшего блока, а к весне 1934 года стал начальником района.

А в ночь с 15 на 16 мая 1934 года произошел ульманисовский переворот. С этим путчем, организованным и осуществленным министром-президентом Карлисом Ульманисом, связано немало разных странностей, вполне достойных отдельного разговора.

Ну, во-первых, загадочный вояж Ульманиса осенью 1933 года на воды известного германского курорта Бад-Наугейма, предпринятый, следуя официальной версии, для поправки пошатнувшегося здоровья. Однако среди некоторых историков бытует мнение, что будущий отец нации поехал в Германию не столько за лечением на целебных водах, сколько для того, чтобы присмотреться к тамошнему опыту государственного управления (нацисты уже более полугода находились у власти в Германии) и перенять «все ценное». Некоторые ученые считают, что Ульманис неофициально встречался с Гитлером. Кроме того, с ним немцы вели какие-то глухие разговоры насчет получения концессии на строительство Кегумской ГЭС, для которого в самой Латвии не было ни денег, ни мощностей. Однако же не сторговались, и концессия в итоге досталась шведам.

Во-вторых, указ о введении на территории Латвии военного положения, расклеенный на стенах домов дворниками под бдительным наблюдением полиции, а фактически официальное объявление о государственном перевороте, был украшен подписями министра-президента Карлиса Ульманиса и военного министра Яниса Балодиса, но самой главной подписи — президента Латвийской Республики Альберта Квиесиса — под ним не было. Люди много судачили на этот счет.

Масло в огонь подлило неудавшееся покушение на Ульманиса, которое совершил — кто бы вы думали? — Квиесис-младший, сын президента Латвийской Республики, студент университета. Бравый адъютант Ульманиса полковник-лейтенант Лукин ранил Квиесиса-юниора, того спешным порядком вывезли на самолете в одну из частных клиник в соседней Эстонии, а дело замяли.

Рахитичная латвийская демократия рухнула, сраженная вовсе не молодцами «Перконкрустса», а одним из руководителей страны. К чести Ульманиса надо сказать, что переворот прошел гладко, без сучка и задоринки, да его никто и не ожидал. Возможно, Ульманиса на путч подвигли кровавые события в Австрии в том же 1934 году, где правые под руководством Дольфуса подавили рабочие выступления, а может быть, и успешный пример соседей — переворот в Эстонии, совершенный Пятсом и Лайдонером 12 марта 1934 года.

А что же «Перконкрустс» и его вожаки? Рассказывают, что наутро после события Целминьш метался по Риге, стремясь во что бы то ни стало связаться с канцелярией Ульманиса. Он всерьез претендовал на министерский портфель в новом кабинете, и недаром: политическая программа «Перконкрустса» была практически осуществлена Ульманисом, все партии запрещены, с демократией покончено. И вроде бы он дозвонился, но адъютант министра-президента Лукин сухо и надменно объявил незадачливому вице-директору департамента Министерства финансов, что вакансий в составе кабинета не осталось и в его услугах никто не нуждается.

Не пришло, не пришло еще время Целминьша, Шилде и иже с ними, еще семь лет оставалось до кровавого лета 1941 года…

Оскорбленному в лучших чувствах истинного националиста Целминьшу не осталось ничего другого, как возобновить подпольную деятельность своей организации, с горькой злобой обрушиваясь в листовках теперь уже на ульманисовский государственный порядок. Летом 1935 года политохранка разогнала «Перконкрустс», но он вновь обнаружился в подполье.

К этому времени Альфред Ауза стал руководителем группы боевиков Густава Целминьша. Посвящение в боевики происходило на конспиративной квартире по улице Матиса. Комната с тщательно занавешенными окнами была скудно освещена одной свечкой. На столе, где лежал текст выспренной клятвы, стояло фото Целминьша. Оно выполняло функцию иконы, на которой клялись. К лику Целминьша были обращены слова молодцев, приносивших клятву. Подписываться под нею следовало, естественно, кровью, а потом каждому боевику «Перконкрустса» на правой руке чуть ниже локтя татуировали специальный значок, свидетельствующий о принадлежности его владельца к лейб-гвардии организации. Именно по этому знаку их впоследствии опознавали и ловили агенты политохранки.

9 мая 1935 года во время распространения прокламаций, напечатанных на подпольном ротаторе все тем же вездесущим Аузой (тираж их был немалый — 8000 экземпляров), полиция произвела массовые аресты связников и боевиков «Перконкрустса». Листовка эта, сообщаю для интереса, почему-то называлась сообщением № 36 и содержала в себе отчет о годе подпольной деятельности организации.

Всего было арестовано 126 человек, но для 95 из них происшествие завершилось легким испугом — прокуратура их дела в суд не передала, остальных судили, сроки все получили маленькие, тот же Ауза отсидел два года. «Перконкрустс» перестал существовать.

После переворота, в условиях единоличной власти Карлиса Ульманиса, когда Конституция 1922 года была отменена, а новой так и не написали, когда от демократии не осталось и следа, когда в обществе стал агрессивно и массово насаждаться примитивный национализм, необходимости в «Перконкрустсе» не стало. Все его политические идеи были осуществлены, и лозунг «За латышскую Латвию!» стал главным содержанием внутренней политики правящей клики.

Доходило до смешного. Например, в 1936 году встал вопрос о назначении Вильгельма Мунтерса на пост министра иностранных дел, который до того по совместительству занимал сам Ульманис. Человек был проверенный — участник боев с большевиками в составе армии Юденича, верный соратник первого министра иностранных дел Мейеровица, знает шесть языков… Но тут вмешался военный министр генерал Балодис. С подкупающей прямотой старого солдата он заявил, что Мунтерс хорош всем — и названными выше заслугами и многими другими не названными, но он — немец, а жена у него — представьте, как неудачно! — русская. А латышскому народу на этом ответственном посту нужен свой человек, истинный латыш. Только резкое вмешательство самого Ульманиса, разгневанного покушением на его креатуру, позволило Мунтерсу занять этот пост.

Воцарившийся режим отвечал самым сокровенным чаяниям латышских националистов. Отец нации ввел процентную норму при поступлении в высшие учебные заведения для евреев, национальные меньшинства подвергались в той или иной форме дискриминации, а самое главное — отсутствовал институт парламентской демократии, посредством которого этнические меньшинства могли выражать и отстаивать свои политические и экономические интересы. Справедливости ради надо отметить, что экономические интересы евреев, русских, немцев Латвии в общем-то особенно не пострадали, поскольку президент Ульманис был достаточно умным и проницательным человеком, чтобы понимать, что именно «инородческий» капитал во многом определяет экономическое положение Латвийской Республики, а кроме того, он еще тесно связан со многими транснациональными компаниями, имеющими дело с Латвией.

Очень долго и очень модно было проводить дискуссии о том, являлся ли авторитарный режим Ульманиса фашистским или нет. Историки спорили до хрипоты, материалы этих дискуссий охотно печатали газеты и журналы. Возобладало мнение, заключавшееся в том, что хоть режим, установившийся в Латвии после теплой и душной майской ночи тридцать четвертого года, и был, безусловно, антидемократическим и авторитарным, но все же его нельзя считать по-настоящему фашистским. Конечно, концентрационный лагерь в Лиепайском военном порту, где после переворота в течение нескольких недель продержали с полтысячи арестованных социал-демократов и других левых, позже распустив их по домам и взяв только слово не заниматься политической деятельностью, нельзя сравнить с Бухенвальдом или Дальстроем, точно так же, как Калнциемская каторга — это не Освенцим или Треблинка.

Однако националистические идеи прочно овладели сознанием части латышского народа, и режим Карлиса Ульманиса явился логическим заключением многолетней деятельности различных националистических организаций и группировок. Произошло, по сути, смыкание институтов государственной власти и носителей крайней националистической идеологии, демократическое начало было не просто попрано, но полностью вычеркнуто из общественной жизни. Национализм сделался стержнем идеологии власть предержащих.

18 ноября 1918 года, выступая на заседании Народного Совета, объявившего об образовании независимой Латвийской Республики, один из лидеров Латвийской социал-демократической партии Паул Калныньш сказал: «Бури Мировой революции привели к идее свободной и независимой Латвии. Сегодня, 18 ноября 1918 года, объединённые представители латвийской демократии объявили об образовании самостоятельной Латвии. И мы, представители ЛСДРП, находим сейчас необходимым способствовать созданию свободной Латвии как самостоятельного государства. Свободная независимая Латвия для нас не конечная цель, а только средство для достижения наших целей. Как раньше, так и теперь мы стоим на платформе социалистического интернационализма. Его и наша цель — социалистическая республика в союзе свободных народов».

Но, как выяснилось в дальнейшем, один из участников торжественного собрания, плотный толстощёкий человек со стрижкой бобриком, лидер созданного в июле 1917 года Крестьянского Союза, ставший министром-президентом Латвийской Республики, был обуреваем совсем другими идеями. Звали его Карлис Ульманис.

Однако и существовавшая до переворота в провинциальной, расположенной на задворках Европы Латвийской Республике демократия была своеобразного образца.

2 марта 1934 года председатель фракции ЛСДРП в Сейме Фрицис Мендерс представил парламентской комиссии публичного права предложения социал-демократов в качестве дополнений к Конституции 1922 года по разделу гражданских прав:

«Ф. Мендерс: „Все граждане Латвии, независимо от национальности, вероисповедания и пола равны перед законом“. Отклонено.

Ф. Мендерс: „Личность — неприкосновенна. Свободу личности можно ограничивать единственно на основании закона“. Отклонено.

Ф. Мендерс: „Смертная казнь в Латвии не существует“. Отклонено.

Ф. Мендерс: „Тайна переписки, телеграфных сообщений и телефонных разговоров неприкосновенна“. Отклонено.

Ф. Мендерс: „У граждан есть право выражать свои убеждения устно, письменно, в рисунках и другим образом“. Отклонено.

Ф. Мендерс: „У каждого зарегистрированного безработного есть право на пособие“. Отклонено.

Ф. Мендерс: „У каждого гражданина, достигшего 65 лет. есть право на пенсию“. Отклонено».

Немудрено, что в такой политической атмосфере люди, подобные Целминьшу и Шилде, чувствовали себя как рыба в воде.

Сегодня в Латвии официальной пропагандой утвержден и является господствующим следующий тезис: да, часть латышского народа, ничтожная, незначительная его часть, принимала участие в репрессиях против евреев. Но почему? А потому, что в сороковом году произошла оккупация Латвии Советским Союзом и эти самые латвийские евреи массово выступили за ликвидацию латвийской государственности, с восторгом встречая советские танки на рижских улицах и площадях. Евреи стали настоящими коллаборационистами, они тесно сотрудничали с советскими оккупантами, да и присланный из Москвы нарком НКВД, осуществлявший массовые репрессии, казни и высылки латышской элиты, был евреем. Конечно, преступления, совершенные на территории Латвии против евреев — ужасны, но они отчасти объяснимы вышеприведенными причинами.

Нечто подобное впервые прозвучало даже в речи тогдашнего председателя Верховного Совета Латвии господина Анатолия Горбуновса, произнесенной — где бы вы, читатель, думали? — да на митинге, посвященном пятидесятилетию расстрела евреев в Румбуле 29 ноября 1991 года. Кстати говоря, его речь, как и собрание в соседней Эстонии примерно в то же время эстонских ветеранов эсэсовской дивизии «Викинг», вынудила тогда премьер-министра сытой и нордически спокойной Швеции Карла Бильдта выступить с резким заявлением о проявлении в прибалтийских государствах неонацистских тенденций.

А годом раньше, летом 1990 года, случился еще один скандал. В Бауском районе Латвии задумали собраться на слет и повспоминать о былом бывшие солдаты латышского эсэсовского легиона, которые воевали в тех местах против наступающей Красной армии в 1944 году. О предстоящей встрече эсэсовцев-ветеранов широко оповестили в прессе. Разразилась буря. Депутаты-коммунисты (коммунистическая партия тогда еще в Латвии не была запрещена) обратились с запросом к господину Горбуновсу. В его публичном ответе, в частности, говорилось: «…любая пропаганда в Латвийской Республике национал-социализма и фашизма, в том числе использование символики и формы СС как организации, признанной международным трибуналом в Нюрнберге преступной, запрещена. Эти положения четко зафиксированы в действующем в Латвийской Республике уголовном законодательстве. На этот счет ни у кого не может быть других версий и толкований».

Я не знаю, как там насчет законодательства, толкований и версий, но ежегодные шествия в центре столицы Латвии 16 марта бывших эсэсовцев и их юных последователей говорят об обратном.

И что бы там сегодня ни утверждали правые политики и ни писали новоявленные национальные историки, массовые убийства евреев в 1941 году были не спонтанной акцией мести, а целенаправленным действием, к которому тщательно готовились и долго и старательно шли. Маленькие кучки крикливых маргиналов, кажущиеся смешными и нелепыми в своей злобе сытым и равнодушным обывателям в обычной жизни, вдруг, в случае каких-то общественных катаклизмов, внезапно становятся во главе этих же обывателей при совершении самых жутких и бесчеловечных преступлений.

Последние 20 лет идейные последователи Карлиса Ульманиса строили свою «латышскую Латвию», перенеся из, казалось бы, забытых тридцатых годов идеи национальной сегрегации и примитивного, невиданного в Европе трайбализма. И каков результат? Налицо страна с вымирающим и эмигрирующим населением, разрушенной экономикой и многомиллиардными долгами, на что неизменно указывается в оценках различных международных и европейских исследований. И с национальной ненавистью, старательно культивируемой частью политического истеблишмента Латвии в своих сугубо корыстных целях.

И вы думаете, читатель, сложись сейчас подходящий момент, не найдется здесь опять желающих гнать людей к расстрельным ямам и раскалывать детям черепа прикладами?

Глава шестая

Тихая провинция

Мозаика убийства

«Нигде не могу найти спасения. Ночами во сне все время вижу расстрелянных детишек с руками, сложенными для молитвы…» Такую записку оставил своему командиру лейтенанту Зегнерсу один из латышских полицейских, который расстреливал евреев в небольшом провинциальном городке Смилтене. Написал и застрелился.

Но таких слабонервных было мало.

Сын провинциального учителя Янис Лаймдот Зегнерс начал свою карьеру руководителем добровольной полиции в Смилтене, где вместе с лейтенантом Петерисом Антенсом организовал в ночь на 8 августа 1941 года расстрел евреев — полицейские убили тогда около 200 человек, среди них особенно много было детей. Дальше путь двадцатичетырехлетнего лейтенанта бывшей Латвийской армии лежал через службу в рижской тюрьме к завидному посту адъютанта самого генерала Бангерского, командующего латышским эсэсовским легионом. Вместе с генералом и тысячами других противников коммунистического тоталитаризма Янис Зегнерс прошел крестный путь мученика освободительной борьбы против красных. После долгих мытарств на чужбине осел в Германии, как «политический беженец».

Однажды в 1944 году, подвыпив, он поведал военному корреспонденту СС Янису Будулису интересные вещи:

«…Старикан (надо полагать, генерал Бангерский. — Примеч. авт.) ничего не знает о том, как шли мои дела после того, как я оставил смилтенскую группу Крипенса. Тогда у меня в руках была вся власть в Смилтене, головы сыпались, как горох, пока не очистили весь город. Водка лилась, как вода. Девочек брали из тюрьмы…»

Присяжный поверенный К. Мункевич, который отсидел 14 месяцев в Рижской центральной тюрьме, где Янис Зегнерс был сначала надзирателем, а потом помощником начальника, рассказывал:

«Людей били и пытали такими способами, какими вообще только возможно мучить и пытать людей. Были у них разнообразные методы особенно утонченных пыток, но вот один превосходил все: фашисты топтали ногами своих жертв до тех пор, пока у них не опорожнялся кишечник, после чего людей принуждали есть свой кал…»

Стоит добавить, что сын сельского учителя лично участвовал в расстреле узников Рижской центральной тюрьмы в ночь на 23 октября и 21 ноября 1941 года, когда в числе почти 200 жертв были убиты проживавшие в Латвии евреи, являвшиеся подданными Ирана (Глуховский), Уругвая, Парагвая, а также США.

В помещении управы маленького заштатного городишки Виесите, расположенного в центральной части Латвии, 11 сентября 1941 года около семи часов вечера проходило собрание новообразованного фонда восстановления Виесите. В раскрытые настежь окна светило красное, склоняющееся к закату солнце ранней осени, играл легкий теплый ветерок, приятно обдувая собравшихся и шелестя важными канцелярскими бумагами, разложенными на столе. В тесноватой комнате собрались бургомистр Виесите Вилис Нейманис, руководитель фонда Янис Битениекс, его помощник Павел Румбенс и секретарь фонда Леиньш.

Собственно говоря, фонд восстановления Виесите, очевидно, весьма пострадавшего при правлении кровавых коммунистических монголоидов, предполагалось создать из средств, полученных от продажи жителям города имущества недавно расстрелянных евреев, каковое имущество, правда, в протоколе лукаво именовалось «пожертвованным жидами при их отбытии из города».

Но новой городской власти было жалко продавать своим рядовым согражданам еврейское добро — уж больно хорошие попадались вещички. И, кроме того, кто в конце концов очищал город и его окрестности от еврейской заразы, кто руководил «отбытием» — ха-ха! — жидов из города?

Посему руководители города и фонда восстановления решили, прежде всего, поощрить самих себя, тщательно зафиксировав в протоколе собственные заслуги, дабы кто-нибудь из корыстных и обделенных рядовых граждан не наябедничал немецким властям. Продажей вещей убитых виеситских евреев по демпинговым ценам решили поощрить: 1. Лейтенанта Паулиса Тауриньша, который вместе с первым назначенным немцами бургомистром Павлом Румбенсом организовал 1 июля высылку из Виесите всех евреев в Люданский лагерь. 2. Старшего лейтенанта Артура Силениекса, начальника Виеситского участка латышской самообороны, который организовал и провел все акции по очистке вверенной ему территории. 3. Бургомистра Вилиса Нейманиса за то, что он самоотверженно и без разговоров выполнял многие специальные задания руководства по очистке территории. Кроме того, он принимал участие в организационной комиссии по «удалению виеситских жидов из Люданского лагеря 19 июля 1941 года». Вместе со своим шефом в тех же мероприятиях участвовал и заместитель бургомистра Павел Румбенс. Пятым в длинном списке поощряемых был секретарь фонда, который, как и его соратники, 19 июля принял самое решительное участие в «удалении виеситских и окрестных жидов из Люданского лагеря».

И это было справедливое решение — кто имел больше прав на оставшееся еврейское добро: пассивная городская масса или тяжело потрудившиеся на «переселении виеситских жидов» молодцы и патриоты?

Одним из руководителей латышских полицейских в Тукумсе был бывший страховой агент Янис Ниедра, который почему-то любил ходить наряженным в мундир лейтенанта латвийской армии. Всех евреев Тукумса собрали в двух городских синагогах, которые служили такими временными концентрационными лагерями. В провинции так делали часто. Людей там продержали около двух недель и уже в середине июля 1941 года начали постепенно расстреливать.

Сначала за город, в сторону Валгумского озера, вывезли большую группу молодых и сильных мужчин, которые вырыли там большие могилы для себя и всех остальных, кто дожидался смерти в синагогах. Мужчин расстреляли. На следующий день, а точнее, следующей ночью, туда же, к Валгумскому озеру, на грузовиках группами по двадцать-тридцать человек из тукумских синагог вывезли остальных — женщин, детей и стариков — и расстреляли. Всего в эти жаркие июльские ночи было расстреляно около 250–300 человек.

В начале ноября 1941 года немецкий гебитскомиссар города Валмиеры Ханзен отправил своему руководству очередной отчет обо всех заслуживающих внимания событиях, имевших место в октябре. Тон документа был сурово-негодующим.

«…Я убежден, что расстрелы коммунистов, которые продолжаются до сих пор, оставляют у части местных жителей очень неблагоприятное впечатление. При этом я не хочу заключить, что Видземе (часть Латвии, где находится город Валмиера. — Примеч. авт.) была бы сильно инфицирована коммунизмом. Но в моем округе уже в первые дни после вступления немецкой армии сотни коммунистов были расстреляны людьми из латышской самообороны, или, иначе, латышской полиции. Немецкая полиция безопасности во время первых расстрелов держалась в стороне…

Насколько мне известно, за последнее время в моем округе ликвидировано 30–40 арестованных, почти все они были бывшими коммунистами. Евреи были перебиты ранее. Расстрелы производились, но мне о них заранее не сообщалось. Начальник местной полиции безопасности информировал меня только тогда, когда часть арестованных была уже ликвидирована. Я получил сообщение исключительно информативного характера. Как мне объяснил представитель полиции безопасности, у меня права чем-нибудь возразить нет. От своего руководства он получил указание в этом смысле поступать самостоятельно.

Я крайне неудовлетворен подобным порядком, поскольку, по моему мнению, нельзя легкомысленно выносить вердикт о жизни или смерти любого обвиняемого. Право решать, необходимо ли ликвидировать какого-нибудь человека, принадлежит, по моему мнению, только гебитскомиссару».

Местная полиция перестаралась до такой степени, что у гебитскомиссара Ханзена лопнуло терпение…

Город Даугавпилс на востоке Латвии немцы заняли пятью днями раньше, чем Ригу, 26 июня. В течение трех последующих дней латышские националисты, которые практически контролировали ситуацию в городе, ждали указаний, как в конце концов поступать с евреями. Только 2 июля они получили подробные инструкции из рижского штаба самообороны, которым руководил полковник-лейтенант Вейсс. Всем евреям-мужчинам было велено собраться на торговой площади, где они простояли под палящим солнцем целый день. Там же сразу застрелили Лейзера Гольденберга за то, что он «нарушил строй», а Майера Мейеровича — за то, что осмелился разговаривать с подошедшей женой.

Мужчин поместили в городскую тюрьму, затем отобрали группу людей, которых увезли в лес в Стропы и там расстреляли. Потом полицейские решили поразвлечься. Они выстроили оставшихся и сказали, что нужно расстрелять еще двух человек, пусть двое вызовутся добровольно, а не то придется перестрелять всех. Интересно посмотреть на жидовский героизм! Добровольцами на казнь вызвались даугавпилсские раввины Фукс и Магид…

На следующий день часть арестованных уничтожили в парке железнодорожников, который располагался рядом с тюрьмой. Вот как это было. Из показаний Давида Львовича Липковича: «По приказу немцев в Двинске, это было 28 июня 1941 года, нас всех, мужчин еврейской национальности, согнали в тюрьму, приблизительно 5500 человек.

После этого нас продержали три дня совершенно без питья и питания. На третий день начались первые расстрелы. Расстрелы происходили в тюремном дворе и в так называемом железнодорожном саду около товарной станции. Утром, примерно в три часа, не помню, какого это было числа, но это было спустя неделю после того, как мы сидели в тюрьме. Нас 400 человек вывели из тюрьмы внутрь этого сада и поставили по 4 человека в ряд. Я был в последнем ряду. В этом саду начался расстрел. Сзади и спереди стреляли. Я страдаю близорукостью и сразу не понял, что происходит, но когда наш ряд подошел ближе к яме, я увидел своего родственника, брата моей жены, и мы с ним начали прощаться при подходе к яме. Эта яма была полная убитыми евреями. Я подошел и стал на край ямы. Но в меня не стреляли, сказали, чтобы я пошел обратно. Я сразу не понял, чего от меня хотят, и продолжал стоять, и тогда немец, который стрелял, ударил меня прикладом и я ушел. За мной следом шел конвоир и сказал, что мне дадут лопату, чтобы зарыть расстрелянных. Когда я пришел обратно в тюрьму и зашел в камеру, мне лопаты не дали. Должны были послать других закапывать убитых. В камере оставшиеся товарищи спросили, где я был, я от волнения сразу не мог говорить, но успокоившись, сказал, что эти люди солнца больше не увидят. В камере поднялся плач, шум, крик, так как там остались родственники, родители, дети. На следующий день опять нас выстроили человек 400 во дворе, заставили заниматься физкультурой, гоняли по двору тюрьмы, потом начали вызывать по списку специалистов. Я, как специалист по авторемонту, меня также вызвали и после этого я стал работать в Двинской мастерской фельдполиции…»

И потянулась череда казней, расстрелов и всевозможных надругательств над евреями в Даугавпилсе, в городе, где до войны каждый четвертый был евреем. Местное латышское самоуправление и полиция в своем рвении переплюнули даже немецких хозяев, заставив даугавпилсских евреев нашить желтые звезды на груди, на спине и на левой ноге. Генеральный комиссар Латвии доктор Дрекслер приказал евреям носить желтые звезды лишь на спине и груди, а кроме того, приказ генерального комиссара вышел месяцем позже распоряжения властей Даугавпилса.

Еще не успели войти немецкие войска, а расправа над евреями уже кипела вовсю в маленьких городках на востоке Латвии — в Резекне, Лудзе, Зилупе…

В Елгаве еще в августе 1941 года появилась табличка с надписью: «Елгава Митау — ист юденфрей!» (свободна от евреев). В городе, где была достаточно большой еврейская община и откуда происходили многие известные деятели сионизма в Латвии, убийства и надругательства над евреями были особенно жестокими. Уже упоминавшийся здесь Макс Кауфман свидетельствует в своей книге: «Тамошние евреи уничтожались самым безжалостным образом. Многих из них загнали в синагогу, чтобы там сжечь, а остальных (доктор Левит с другими) расстреляли прямо на кладбище. Особенно трагически оборвалась жизнь семей торговцев Дизенцика и Хиршмана. Их перед смертью заставили себе рыть могилы. Директора школы Бовшовера и его ребенка выгнали на базарную площадь, где и расстреляли…»

Газета «Национала Земгале», статья «Жидовские последыши в Елгаве»:

«…Под защитой вождя Адольфа Гитлера и армии Великой Германии мы теперь в безопасности. Убийцам и грабителям пора понести заслуженное наказание, а остальные должны быть изгнаны из Латвии навсегда. Никакой жалости, никаких уступок. Жидовский гадючий род в возрожденной Латвии не должен процветать…»

Газета «Даугавпилс латвиешу авизе»:

«…28 июля в городе был на редкость праздничный день, потому что именно в этот день Даугавпилс раз и навсегда освободился от предателей народа — последних остатков жидов. 14 000 жидов, тех, кто годами укреплялся в городе, вычистить до последнего — это действительно труд, достойный восхищения. За эту работу сердечная благодарность префекту Блузманису, его ближайшим помощникам и персоналу нашей службы самообороны».

Газета «Вентас Балсс», город Вентспилс:

«К жидам у нас может быть только одно отношение — уничтожать их точно так же, как это делают наши освободители-немцы. И в жидовскую среду помещает себя любой нееврей, который сейчас пытается хотя бы одним словом защищать „бедных жидков“ или хоть как-то помогать им и прислуживать.

Жидовское время кончилось!»

Лето в тот год было очень жарким. Свежий ветер с моря не приносил желанного облегчения. Короткие ночные штормы, нисколько не потревожив вязкой духоты, облепившей город Лиепаю, оставляли после себя на городском пляже не золотистые кусочки янтаря, а десятки разбухших обезображенных трупов.

Немцы заняли Лиепаю 29 июня 1941 года, после семи дней ожесточенных боев. Бойцы стрелковой дивизии генерала Дедаева, смертельно раненного на третий день обороны города, моряки Лиепайской базы Балтийского флота, руководимые капитаном 1-го ранга Кливенским, курсанты военных училищ и дружины добровольцев, созданные из горожан под руководством коммунистов, бешено оборонялись, но силы сторон были слишком неравными…

2 июля вышел в свет первый номер газеты «Курземес Вардс», она же — «Курляндишер Ворт». Материалы в этой газете шли на двух языках — латышском и немецком, а в правом верхнем углу первой страницы в аккуратной рамочке было набрано: «Текст газеты проверен и разрешен. Офицер цензуры капитан фон Зихарт». В дальнейшем должность цензора справлял лейтенант, а после — и вовсе фельдфебель. В лояльности газеты тысячелетнему рейху можно было не сомневаться. Кстати, газета с таким же названием на латышском языке стала вновь издаваться в Лиепае с конца восьмидесятых годов прошлого века. Выходит она и до сих пор, обозначаемая у своих русских читателей неблагозвучной аббревиатурой «курва».

В первом номере газеты того, 1941 года, к жителям города обратился новоиспеченный городской голова Блаус:

«Граждане Лиепаи! По приказу своего Вождя немецкий солдат вступил в борьбу с большевизмом и потому он вступил в борьбу за нас, латышей!

Разгромившие повсюду Красную армию, закаленные в борьбе немецкие вооруженные силы в неудержимом победном походе вошли в Латвию. НАШ РОДНОЙ ГОРОД ЛИЕПАЯ ОСВОБОЖДЕН ИЗ-ПОД ЖИДОВСКО-БОЛЬШЕВИСТСКОГО ЯРМА! Мы свободны и счастливы, переполненные чувствами благодарности к нашим освободителям. МЫ БЛАГОДАРНЫ СЛАВНОМУ ВОЖДЮ АДОЛЬФУ ГИТЛЕРУ! ЕГО БОРЬБА — ЭТО И НАША БОРЬБА. Граждане, наша благодарность должна выражаться не только в пустых словах…»

Спустя 31 год. Судебный процесс в Лиепае. Из показаний Фрициса Вецвагарса:

«В двадцать первый полицейский батальон я вступил из-за того, что попал в поле зрения полиции. Летом сорок первого года я работал на заводе „Тосмаре“. Вместе с моим другом Тюдисом мы вынесли оттуда жесть без разрешения. Из нее мы делали ведра, которые продавали на лиепайском рынке. Нас задержали как раз тогда, когда мы торговали этими ведрами. Сотрудник полиции объяснил нам, что мы заслужили наказание, но он согласен нас отпустить, если мы запишемся в двадцать первый полицейский батальон и этим искупим свою вину.

Мы ему это пообещали, а после получения документов из 21-го батальона передали ему, что обещание выполнено. В то время у меня не было никаких возражений против службы в полицейском батальоне. Еще во время буржуазной Латвии в школе и в обществе вообще воспитывали к ненависти к Советскому Союзу и коммунистам. Как только в Лиепаю вошли немцы, газеты и журналы начали широко распространять всевозможную клевету на коммунистов и приглашали записываться в немецкие карательные органы, это считалось делом чести. Окружение, в котором я находился, этому не противилось, а в большинстве своем считало правильным…»

В том же номере «Курземес Вардс» от 2 июля 1941 года было опубликовано распоряжение немецкого коменданта о немедленной, в суточный срок, обязательной регистрации всех оставшихся в городе членов семей бойцов и командиров Красной армии. Для чего?

Тут напрашивается сравнение. Вновь образованные властные структуры демократической Латвийской Республики образца 1991 года придумали создать реестр населения, чтобы уже окончательно выяснить, кто «наш», а кто — нет, кто может считаться гражданином, а кто пусть и не надеется. А в 1941 году было все гораздо проще.

На следующий день газета «Курземес Вардс» поместила письмо какой-то неназванной «женщины, тяжело пережившей ужасы большевистского террора» под многообещающим заголовком: «Нет места милосердию!», в котором эта дама писал: «Без расследования никто не был и не будет осужден. Поэтому смело выдавайте коммунистов!»

А еще через несколько дней «Курземес Вардс» опубликовала следующее сообщение коменданта корветтен-капитана Брюкнера:

«В прошлую ночь вновь были произведены выстрелы в немецких часовых. В ответ на это расстреляны 30 большевистских и жидовских заложников. Все жители латыши приглашаются немедленно указать полиции безопасности всех еще скрывающихся большевистских и жидовских грабителей. Если нападения, как в прошлую ночь, повторятся, то за каждого раненого немецкого солдата будут расстреляны сто заложников».

Вот для чего тогда понадобилась регистрация…

5 июля 1941 года корветтен-капитан Брюкнер издал следующее «Распоряжение всем евреям в Лиепае»:

«1. Всем евреям (мужчинам, женщинам и детям) немедленно прикрепить к своей одежде на груди и на спине легко видимый опознавательный знак — куски материи желтого цвета не менее чем 10×10 см.

2. Всем евреям мужского пола от 16 до 60 лет необходимо являться каждый день в семь часов утра к пожарному депо для отправления на общественные работы.

3. Время закупок для евреев в магазинах ограничено с 10.00 до 12.00. Вне этого времени все закупки евреям запрещены.

4. Всем евреям разрешено оставлять квартиры только с 10.00 до 12.00 и с 15.00 до 17.00, исключая согласно пункту 2 всех, отправленных на общественные работы.

5. Посещение парков и пляжей евреям запрещается.

6. Всем евреям необходимо сходить с тротуара, заметив немцев в военной форме.

7. Использование любых транспортных средств евреями запрещено.

8. Все еврейские магазины немедленно пометить несмываемой надписью „Юдише гешефт“. Надписи должны быть выставлены в витринах, высота букв не менее 20 см.

9. Всем евреям немедленно сдать: все радиоаппараты, всякого рода транспортные средства (велосипеды, мотоциклы, автомобили), всякую форменную одежду и принадлежности, не сданные еще оружие и боеприпасы, все пишущие машинки.

10. Означенные предметы сдавать на улице Тома, 19.

11. Эти распоряжения вступают в силу немедленно. Еврейские лица, которые не выполнят эти распоряжения, будут наказаны самым суровым образом».

На следующий же день «Курземес вардс» разразилась ликующей статьей под названием «Без жидов!»: «Латышский народ никогда бы не освободился от жидовского ярма, если бы в Латвию не вошли наши освободители — немецкие вооруженные силы. Жидовской власти теперь конец. Одним распоряжением, которое вчера было опубликовано в нашей газете, лиепайским жидам указано то место, которое они заслужили. Жидовство надо искоренить, латышскому народу следует очиститься от жидовских нечистот, чтобы он мог свободно строить свою жизнь и всеми силами участвовать в строительстве нового порядка в Европе…»

Спустя 31 год. Судебный процесс в Лиепае.

21-й полицейский батальон, как практически все местные полицейские подразделения, был сформирован в основном из участников групп «латышской самообороны» — вооруженных формирований националистов, созданных в первые дни войны с благословения и под контролем СД.

Ученик пекаря Альфредс Пога пошел в полицию под нажимом своего будущего тестя, пламенного сторонника Третьего рейха, который поставил условие — хочешь жениться на моей дочери — иди в «самооборону»!

Гунар Крикманис еще учащимся лиепайского техникума имел кличку Тарзан и был известен среди сверстников буйным нравом и садистскими наклонностями. Девятнадцатилетний прыщавый юнец нашел им применение, поступив в полицию.

Хозяйский сын Янис Павелсонс был примерным айзсаргом, состоял в Крестьянском союзе, партии Карлиса Ульманиса. Военная форма, оружие приятно волновали его, как и Микелиса Смагиса, Юриса Ритиня и многих других молодых людей, добровольно вступивших в 21-й латышский полицейский батальон, собравший кроме них и множество бывших айзсаргов, офицеров и унтер-офицеров латвийской армии, дезертировавших из Территориального корпуса РККА. Командовал ими полковник-лейтенант Рутулис.

Что происходило в Лиепае, как жил город в это жаркое лето, когда в садах наливались густым золотом спрятанные в зелени ветвей яблоки, красным дождем спелых ягод были усыпаны кусты смородины, а мягкий песок городского пляжа легко тормошили сине-зеленые волны?

«Распоряжение

Начиная с первого августа сего года городская больница и амбулатория прекращают лечение жителей еврейской национальности. Во всех случаях заболеваний лицам упомянутой национальности необходимо обращаться за медицинской помощью за соответствующую плату в еврейскую амбулаторию и больницу, которые находятся по улице Бареню № 11.

Городской голова Блаус».

«Курземес вардс»:

«Не приветствуйте жидов!

Еще приходится видеть картины, не соответствующие новому времени: латыши приветствуют жидов. Надо вновь и вновь заметить здесь, что время жидовского господства и владычества на нашей земле кончилось навсегда. Латышам не надо кланяться перед жидами. И потому низко — приветствовать жидов…»

Еще «Курземес вардс»:

«Необходимо убрать остатки большевистского времени.

Со вступлением немецкой армии в Ригу со всех улиц исчезли коммунистические надписи. „Перекрещенные“ улицы вернулись, как встарь, к своим прежним названиям. А как в Лиепае? Еще сегодня, идя по улицам, мы видим старые надписи, у которых нет никакой связи с нынешним временем. Еще висят таблички: проспект Красного флота, улица Пионеров, улица Карла Маркса, Красноармейская улица, улица Андрея Упита (между прочим, классик латышской литературы. — Примеч. авт.) и т. д. Пришло время убрать их, сменив новыми или старыми названиями…»

Мастера пера из лиепайской городской газеты были предусмотрительны и мудры, упоминая «новые и старые названия». Вскорости даже бульвар Райниса (самого известного классика латышской литературы) в Риге был переименован в бульвар Розенберга, бульвар Аспазии (жены Райниса и тоже известной поэтессы) — в бульвар фон дер Гольца, а улица Бривибас (Свободы) стала носить имя Адольфа Гитлера. Благодарные жители провинциального Вентспилса в свою очередь переименовали улицу Райниса в улицу Освободителей, а улицу 15 Мая, названную так в честь ульманисовского переворота 15 мая 1934 года, — в улицу 1 июля, в честь того светлого дня, когда передовые части вермахта вошли в оставленный Красной армией город.

И опять сравнение. «Коммунистические» надписи стали вновь исчезать с улиц Риги, Лиепаи и других городов Латвии в 1990 году, однако, и это приятно отметить, никто из новых отцов городов в пылу переименований не вспомнил ни фон дер Гольца, ни Альфреда Розенберга, ни освободителей 1941 года. Только единожды в антирусском запале переименовали небольшую улицу Космонаутикас гатве в новом районе в улицу Джохара Дудаева, после того как вождя сепаратистов разнесло в клочки российской ракетой…

Стоит отметить интересную деталь — со вступлением немцев в Лиепаю в ней не было еврейских погромов. Нет, конечно, людей убивали, выискивая по дворам защитников города, бойцов рабочих дружин и коммунистов, но стихийных погромов, расстрелов, издевательств и грабежей, подобных тем, что были в Риге, маленьких городках и еврейских местечках на востоке Латвии, тут не было. Почему, неужели гнев патриотов в Лиепае был слабее, чем в Лудзе или в Краславе?

Объясняется все значительно проще. Лиепая дорого стоила немцам. Они почта неделю штурмовали этот небольшой город, и сотни гренадеров вермахта нашли свой конец в дюнах на побережье Балтийского моря. Базу Балтфлота на западе Латвии русские моряки и пехотинцы защищали со всей яростью: им, в общем-то, некуда было отступать.

Вся стратегическая ценность Лиепаи заключалась в незамерзающем порте, использовавшемся в качестве базы флота Россией почти полтораста лет. Занявшие город немцы, естественно, понимали его военное значение. В Лиепае было целых три немецких коменданта: комендант города, комендант порта и комендант лиепайской крепости. С первых дней германской оккупации в городе был установлен режим строгой дисциплины и чисто немецкого «орднунга». Несомненно, немецкое командование санкционировало создание отрядов «латышской самообороны», активно привлекались к сотрудничеству местные коллаборационисты, под немецким контролем была сформирована гражданская администрация города, но никто из латышских националистов не смел производить никаких самочинных действий!

Без сомнения, все лиепайские евреи должны быть уничтожены. Как и остальные на занятом рейхом жизненном пространстве, а в перспективе — и на всем земном шаре. Но ликвидации следовало быть организованной, без эксцессов, с полным изъятием всех евреев и их имущества.

Большой расстрел в Лиепае планировался тщательно и аккуратно, готовились люди — пополнялся 21-й полицейский батальон, усилиями журналистов из «Курземес вардс» создавалось соответствующее общественное мнение.

Вот, например, статья под интригующим названием «Как жиды-большевики владычествовали в наших школах». А действительно, как? Может быть, насильно шикали всех детей фаршированной рыбой, а мальчикам в обязательном порядке делали обрезание? Нет, совсем по-другому:

«Слово „жид“ во времена коммунистической власти было запрещено. Вместо него надо было говорить — еврей. Однажды несколько школьниц, разговаривая между собой, употребили-таки запрещенное слово. Их выследил четырнадцатилетний пионер Вульф Бан. Девочки были наказаны, а жиденок Бан ходил с гордо поднятой головой…»

А «жиденок Бан», между прочим, уцелел. Когда фрагмент из этой главы был в свое время опубликован в газете лиепайской городской организации коммунистов, автора разыскал уже немолодой мужчина. К моему великому изумлению, этот человек оказался героем гневной заметки пятидесятилетней давности. Первое, что он сказал, было: «Я никогда в жизни никого не закладывал и ни на кого не доносил. Все наврали, кроме того, что я был пионером». Вместе с несколькими десятками других детей мальчик отдыхал тем летом в пионерском лагере, первом пионерском лагере неподалеку от Лиепаи. Когда началась война, детей чудом успели эвакуировать. Поэтому Вульфа Бана, в отличие от его родственников, оставшихся в городе, а также многих тысяч его ровесников — еврейских мальчиков и девочек, не расстреляли, и он смог прожить всю свою жизнь. Успел повоевать, а потом служил в армии военным переводчиком. Теперь Вульф Бан пенсионер, он вернулся в свой родной город, где, кстати сказать, когдатошний «жиденок» даже возглавлял лиепайское отделение Латвийского общества еврейской культуры.

«Курземес вардс» не только знакомила горожан с ошеломляющими успехами великогерманской армии, коварством и вероломством англичан, не только живописала апокалиптические картины разгрома «азиатско-жидовско-большевистских орд», но и пыталась в меру сил своих развлекать читателей. Например, анекдотами.

«Латыш, русский и жид заключили „социалистическое соревнование“, кто больше сможет выдержать вонь хорьков. Первым в ящик с хорьками залез латыш, но тотчас же вылетел оттуда. Чуть дольше выдержал русский. Затем в ящик сел жид и хорьки сломя голову бросились прочь от жидовской вони». Ну очень смешно, не правда ли?

Суббота, 19 июля 1941 года.

«Не пачкайте руки!

…Мы освобождены от жидов, но жиды еще среди нас… Жид никогда не может оставить свои капризы, не может забыть, как пользоваться другими, как облегчить свою жизнь нечестным путем. Какими бы испуганными и печальными они сейчас ни казались, они все-таки пытаются найти лазейки, чтобы использовать несознательных латышей…

Еще есть латыши, которым кажется, что жидам будто бы нанесена какая-то обида. Они думают, разве я совершу какое-то преступление, если через задние двери своего магазина продам жиду какой-нибудь килограмм масла или буханку хлеба? Или: разве это грех, если я постою в очереди вместо жида и принесу ему литр молока? Да, это грех и преступление…»

На протяжении июля и августа «Курземес вардс» не однажды корила несознательных крестьян с окрестных хуторов, которые, приехав торговать на базар, придерживали товар до десяти утра, когда за покупками было разрешено отправляться евреям, и продавали все свои продукты им. Это совершалось, ясное дело, не из филантропических побуждений. Измученные, голодные евреи покупали все, не торгуясь, отдавая за еду часы и костюмы, бабушкины драгоценности и меха.

В конце августа 1941 года «Курземес вардс» вновь вернулась к волнующей теме в статье под заголовком «Еще раз о „милосердных“ латышах». Газета писала:

«Уже много раз, как глас вопиющего в пустыне, звучали статьи о тех, кто вместо жидов идет стоять в очередях за покупками. Эти „помощники“, наверное, не соображают, насколько низко их поведение. Они не понимают также, что те продукты, которые таким путем они доставляют жидам, отрываются от латышей…»

Видимо, непросто заставить человека опуститься на четвереньки и стать скотом, а человека, который не желает становиться скотом, принудить к этому и совсем тяжело. Но что больше заслуживает название подвига — плечом к плечу в одной шеренге со своими идти под огнем на штурм вражеских позиций или носить еду голодным еврейским детям в оккупированном городе под взглядами любопытных лавочников и соседей, у которых сын служит в полиции. Я не знаю. А вы?

Однако постепенно еврейская тема стала сходить со страниц лиепайской газеты.

Другие насущные вопросы заслонили ее. 15 августа 1941 года. «Еще недостает вежливости».

«Прошло уже почти семь недель, как Лиепая освобождена от безжалостной жидовской и коммунистической власти, но еще иногда приходится видеть то тут, то там какой-нибудь образчик монголоидной жизни из ушедшего времени. Латыши — это европейский народ. Наш быт всегда формировался так, как это было принято в Европе. Но пришедшие коммунисты принесли с собой приметы азиатского быта. Сейчас латыши опять вернулись в семью европейских народов».

Первый массовый расстрел евреев в Лиепае был произведен в сентябре 1941 года.

Спустя 31 год. Судебный процесс в Лиепае.

Из показаний Фрициса Вецвагарса: «О том, что в Лиепае будут расстреливать евреев в сентябре сорок первого года, говорили за много дней до того. Эти разговоры начались в связи с тем, что перед самой акцией усилились аресты лиц еврейской национальности. Я лично в арестах евреев не участвовал.

…Командир роты пригласил вызваться добровольцами в команду расстреливателей.

Многие полицейские нашей роты выразили желание стрелять, но все-таки достаточного количества добровольцев не набралось и многие были в команду расстреливателей назначены.

Меня командир группы Зале поставил охранять место расстрела.

…На следующее место в автомашине вместе с командиром группы Зале, рядовыми Плациньшем, Дибиетисом, Тюдисом и другими полицейскими поехали на взморье около Шкеды. Приблизительно в одном километре за мостом через шкедский канал в дюнах я увидел большую свежевырытую яму. Зале отвел меня и других назначенных в охрану полицейских в кустарник приблизительно за двести метров от ямы и расставил по постам с приказом не допускать ни одного человека к месту казни, а также не позволить убежать ни одному из приговоренных к расстрелу. Сам Зале ушел к вырытой яме.

Находясь на посту, я видел, как на многих грузовых машинах со стороны Лиепаи привезли людей прямо к этой яме. Со своего поста я не мог хорошо разглядеть место расстрела, мешали складки дюн, расстояние тоже было слишком большое, чтобы разглядеть конкретных людей…

Незадолго до обеда я из любопытства пошел на место расстрела. Там, недалеко от ямы, я увидел группу сидящих на корточках евреев, среди которых были женщины и мужчины, дети и старики. Рядом с ними раздевалась другая группа евреев. Среди сидящих на корточках я узнал тренеров по боксу Фишера и Кельмана, с которыми я лично был знаком. Мне перед ними стало стыдно, и я немедленно ушел на свой пост.

После полудня, когда по моим расчетам Фишера и Кельмана уже должны были расстрелять, потому что выстрелы звучали все время, я вновь сходил на место расстрела. Их там я действительно больше не увидел».

Сентябрьский расстрел в шкедских дюнах происходил по отработанной рижскими специалистами из команды Арайса схеме, одобренной командиром эйнзатцгруппы А бригадефюрером Шталеккером.

Людей пригоняли на место расстрела, велели садиться на корточки рядами по десять-тридцать человек, затем поднимали по одному ряду. Жертвы должны были раздеться до нижнего белья или догола, и их немедленно гнали к яме. Стрелки выстраивались в два ряда: те, кто стрелял с колена, целились в левую половину груди, а те, что стояли, целились в головы. Выстрелы производились с расстояния приблизительно в двадцать — двадцать пять метров.

Трудно убить человека. Когда он стоит перед тобой с посеревшим лицом и глаза его залиты бездонной жутью предсмертной муки, его колотит дрожь от пробирающего до костей сырого ветра с моря и страха. Их много, очень много — десятки, сотни. Костистые старики в окладистых седых бородах, похожие на библейских пророков, черноволосые растрепанные женщины, лихорадочно, полубезумно пытающиеся как-то спрятать, укрыть своих детей. И эти дети. Особенно они, похожие на озябших воробьев, ничего не понимающие, но исполненные инстинктивного ужаса. Маленькие и постарше, худые от постоянного недоедания, с торчащими лопатками и выпирающими шейными позвонками.

Совсем маленьких, грудничков, матерям было приказано держать у левой груди, чтобы, расстреливая их, можно было обойтись одной пулей.

Человека убить очень легко — того, кто стоит перед тобой сейчас насмерть перепуганный, трясущийся, в несвежих вонючих подштанниках. Надо только подавить в себе то естественное чувство, что перед тобою — человек. Нет, не человек, равный тебе, а скотина, жидовская скотина. Процедура массового убийства, при всех ее явных технологических упущениях и недостатках, была весьма продуманна с психологической точки зрения. Пожалуй, трудно найти что-нибудь еще более унижающее человеческое достоинство, нежели эта процедура массового раздевания перед казнью на глазах похохатывающих палачей и своих близких, с ужасом ожидающих, когда придет их черед. Кучи одежды — женской, мужской и детской, взрослые люди обоих полов, копошащиеся в своем нижнем белье, человеческая нагота, нагота десятков людей — стариков, старух, почтенных отцов семейств, молодых девушек и детей, раскрасневшиеся любопытные лица немецких офицеров, беспрестанно щелкающих своими «лейками» — все это создавало какую-то странную ирреальную атмосферу, напоминавшую картину бойни в разгар забоя скота. Происходящее сближал с видом скотобойни и теплый сытный запах свежей крови, волнами накатывавший из огромной общей могилы. Убиваемый терял право в своей смерти быть человеком, право быть равным со своим палачом. Да он изначально не считался человеком, коли родился проклятым жидом! И все происходящее — это даже не убийство вовсе, а… акт священной мести! Нет жидам больше места на земле!

До чего же они омерзительны, чудовищны в своих заношенных тряпках, особенно старухи — с раздутыми животами, кривыми, скрюченными ревматизмом ногами. Женщины помоложе пытаются прикрыться, смешно, ей-богу, через несколько минут они уже будут на своих жидовских небесах, а туда же, красавицы! Хотя среди них действительно попадаются ничего себе. Попадались…

Мужчины, те пытаются как-то успокоить своих близких, кто-то из них вскрикивает или плачет, пытаясь вымолить себе жизнь, а те, кто помоложе, смотрят иногда с такой ненавистью, что только держись. Ух, жидовские морды, пуля всех уравняет!

Спустя 31 год. Судебный процесс в Лиепае.

Из показаний Фрициса Вецвагарса: «На краю ямы жертвы расстреливались на тазах тех людей, которые приблизительно в двадцати-тридцати метрах ждали своей очереди на расстрел. Стрелки были заметно пьяны… Когда одна команда расстреливателей убила пять групп приговоренных к смерти, их сменила следующая команда. После смены стрелков ко мне подошел командир группы Зале и велел присоединиться к расстреливателям. Зале тоже был заметно пьян и не слушал моих отговорок. Я встал в ряд стрелков у ямы рядом с Зале, он обещал добивать евреев, если я буду промахиваться. В яме было видно много трупов людей, раздетых догола, разного возраста и пола, которые беспорядочно лежали на дне. Стрелять в живых людей мне было отвратительно и я заметно волновался. Все-таки я переборол чувство волнения, потому что еще перед самой акцией офицеры и сержанты двадцать первого полицейского батальона много раз ругали евреев, которые будто бы являлись самыми опасными врагами латышского народа, а потому подлежали уничтожению.

По команде я вместе с остальными выстрелил в стоящего на другом краю напротив меня еврея. После этого всего расстреляли пять групп. В каждой группе я стрелял в одного человека. После расстрелов пяти групп евреев кончились патроны в обоймах и нас сменила другая группа стрелков. Большинство наших пошли выпить, но я не пошел, потому что тогда спиртного не пил…

Сейчас я не могу конкретно вспомнить, в кого именно я стрелял, потому что среди них были взрослые и дети, были и старые люди, как мужчины, так и женщины…»

Убивая безоружного, тем более женщину, ребенка, человек убивает себя. А может быть, убийцы мертвы уже от рождения.

В сентябре 1941 года в шкедских дюнах было расстреляно 343 человека. Несколько молодых женщин перед смертью были изнасилованы немецкими офицерами и латышскими полицейскими. Одежда и вещи убитых были частью разобраны палачами, а частью пошли в организацию «Народная помощь», одним из руководителей которой являлся, как вы помните, «исполин духа латышского народа» Адольф Шилде.

Расстрелы продолжались практически всю осень, однако следующая массовая казнь евреев была проведена в течение трех дней, с 15 по 17 декабря 1941 года, там же, в дюнах Шкеде.

Уже 13 декабря «Курземес вардс» опубликовала следующее распоряжение для евреев: «Запрещается оставлять свои квартиры в понедельник 15 декабря и во вторник 16 декабря».

В эти дни вновь были произведены массовые аресты, евреев собирали в помещении конюшен артиллерийского полка и на товарной станции. Рядом с огромной могилой, где лежали трупы жертв сентябрьского расстрела, военнопленные рыли новые ямы.

15 декабря было холодно, с моря дул пронзительный секущий ветер, земля обледенела. С самого утра в Шкеде потянулись колонны грузовиков с людьми, которые должны быть расстреляны только за то, что они смели родиться евреями в Латвии. Туда же, конвоируемые полицейскими, шли пешие колонны обреченных. Город замер, в самом стылом воздухе, казалось, носилась смерть. За три дня было расстреляно 2772 человека. Для полицейского батальона № 21 это было горячее время — на расстрел были мобилизованы все, не исключая музыкантов, в казарме оставался только дежурный.

Этот расстрел был самым жутким. Жертв побоями принуждали раздеваться донага на ледяном ветру. Особенно лютовал Крикманис. Он с наслаждением избивал людей, а потом еще прыгал по телам лежавших, изнемогающих от побоев жертв. Крики и плач десятков и сотен людей, казалось, перекрывали грохот винтовочных залпов. Пощады не было никому. Маленьких детей палачи, торопясь, бросали в яму еще живыми. Раненых добивали из пистолетов офицеры и сержанты. Опять приходилось спрыгивать в яму, заполненную трупами, сапогами и шестом расталкивать тела, чтобы в могилу вошло их как можно больше. Так с палкой в руке у края ямы, заполненной беспорядочно лежащими трупами, полицейский Кристап Андерсон остался навечно, попав в объектив какого-то немца-фотолюбителя.

Кстати, кинокадры одного из лиепайских расстрелов сохранились и теперь бессчетно тиражируются во всем мире в фильмах о холокосте. И не только: во многих книгах, в документальном кино они стали одним из самых страшных примеров ужасов, которые творили фашисты и их приспешники из числа местных коллаборационистов в годы Второй мировой войны! Кстати, в Лиепае ходили слухи, что немцы специально снимали эту казнь, производимую латышскими добровольцами, чтобы те остались на вечном у них крючке.

Местный гебитскомиссар Альнор беспрерывно посылал стрелкам спиртное: офицерам — коньяк и ром, а рядовому составу — самогон и водку. Закуски на место казни также подвозилось вдоволь. Обратно машины уходили, доверху загруженные одеждой убитых.

Будет уместно заметить, что заработная плата холостого полицейского составляла 2,40 рейхсмарки в день, женатого — 3,40, унтеры получали соответственно 3 и 4 марки.

Расстрелы продолжались всю зиму.

Из отчетов: «Расстреляно 6 коммунистов, 38 евреев и 173 цыгана… За попытку побега из лагеря военнопленных расстреляно 57 человек…»

В феврале 1942 года в шкедских дюнах нашли смерть еще около ста пятидесяти евреев. Еврейский вопрос в Лиепае был полностью решен! После каждой казни полицейские привозили русских пленных, которые зарывали ямы. По окончании работ их тоже расстреливали.

18 марта 1942 года 21-й полицейский батальон стоял в парадном строю напротив церкви Святой Анны. На площади перед ними — командир сил СС и полиции в Латвии бригадефюрер СС Шредер, а также руководители лиепайского самоуправления — окружной голова Мурниекс, городской голова Блаус, начальник городской полиции Хейсс, председатель окружного суда Берзиньш.

Звучали торжественные слова прощания, напыщенные речи городских вождей, повод, надо сказать, нешуточный: 21-й батальон введен в состав специальной боевой группы, недавно сформированной самим обергруппенфюрером СС Еккельном. И в ее составе отправляется под Ленинград.

Торжественное богослужение в церкви Святой Анны началось песнопением. Из рук святых отцов Валтера, Силениека и Лиепы полицейские получили святое причастие, потом со слезами на гхазах спели «Боже, храни Латвию!». И отправились к далекому русскому заснеженному городу. Обо всем этом с восторгом поведала газета «Курземес вардс».

Адъютант немецкого окружного комиссара Дитриха был гораздо лаконичнее: «21-й полицейский батальон. Офицеры Якоб и Коваль, бухгалтер Трейтель (сначала названы, естественно, немецкие офицеры и немецкий бухгалтер, а уж потом… — Примеч. авт.), оберст-лейтенант Рутулис, 17 офицеров, 62 унтер-офицера, 377 рядовых, 32 коня, 4 кухни 30 марта 1942 года выехали в Красное Село».

Батальон по пути на фронт проинспектировал сам Еккельн и удостоил его похвалы.

Вскоре на страницах «Курземес вардс» появилась новая рубрика — «Письма с фронта».

«…Петербург отсюда можно видеть невооруженным глазом. Вчера мы видели налет многих самолетов на Петербург. Неизгладимое впечатление от героического немецкого воздушного флота…»

Но дела на фронте шли туго. Одно дело — расстреливать голых безоружных детишек и старух и совсем другое — штурмовать позиции упорно обороняющихся русских, пробиваясь сквозь стену огня. Рассмотреть Ленинград поближе не удалось, очень многим вообще больше ничего рассматривать не привелось. Вместо железных добыли они в боях деревянные кресты. Особенно сильно потрепали латышских полицаев под Красным Селом в июле 1942 года. Рутулис оказался совершенно бездарным командиром, и ему пришлось передать батальон Кандису, кстати, как и Цукурс, бывшему латвийскому авиатору. Но и тому Железный крест не достался. После ранения он лечился в Елгаве, где его по пьянке застрелили немецкие офицеры.

В 1943 году остатки 21-го полицейского батальона, как и другие латышские полицейские части, вошли в состав латышского эсэсовского легиона.

Глава седьмая

Тихая провинция

Изверги

В небольшое зарешеченное оконце под самым потолком камеры время от времени били капли дождя, пару раз обергруппенфюрер слышал стук мелких градин. Зима, похоже, начиналась слякотно. Тусклая потолочная лампа в металлической обрешетке горела круглые сутки. На допросы его выводили в разное время — то после обеда, то заполночь, день с ночью уже давно спутались в сознании Еккельна.

Время кончилось еще в подмосковном лагере для пленных высших офицеров рейха, в этом, как его, Красногорске… и не выговоришь. Дни слились в одну бешеную круговерть еще раньше, в мясорубке отчаянных боев на Одере в конце апреля, когда он, командуя 5-м горным корпусом СС, получил приказ от фюрера стоять насмерть. Несколькими сутками позже ошметки корпуса гибли под гусеницами русских танков, дрогнули фланги, а фельдмаршал Кейтель внезапно скомандовал Еккельну пробиваться к Берлину.

29 апреля его дважды ранило, а днем спустя он очнулся от омерзительно близкой русской речи. Обергруппенфюрер СС, генерал полиции был пленен чумазыми «иванами». И с того момента смена дня и ночи для него уже совершенно не имела никакого значения, да и живым он оставался, как бы это поточнее сформулировать, скорее формально…

Допросы генерала вел майор госбезопасности Цветков, переводчики менялись: первый — сухопарый светловолосый прибалт, второй — пониже, очень походил на еврея. Усмешка судьбы — ответы обергруппенфюрера СС Фридриха Еккельна переводит на русский какой-то местный еврейчик. Но держится, надо признать, молодцом, учитывая то, о чем спокойно и отстраненно рассказывает немолодой сухощавый немец с серым морщинистым усталым лицом, в поношенном офицерском френче без знаков различия и генеральских галифе со споротыми лампасами…

— Скажите, что вам известно о стерилизации советских гражданок еврейской национальности в Риге?

— То, что подчиненные мне органы СД и гестапо занимались стерилизацией еврейских женщин в Риге, это точно. Об этом мне докладывал Панцингер, Пифрадер или Фукс. Стерилизацию еврейских женщин проводил подполковник медслужбы доктор Мейкснер. Он был руководящим врачом СД и гестапо в Остланде.

Интересно, подумал вдруг Еккельн, глядя на майора Цветкова, какое у него звание по-нашему. Что-то ему объяснял давно Ланге про эти русские звания в НКВД, они отличались от армейских. Руди тогда был весел и возбужден. Начальник гестапо Остланда доктор Рудольф Ланге только что расколол агента-парашютиста НКВД, взятого тепленьким с места выброски. Местные сами заметили купол, вызвали своих полицейских, и через три часа русского уже допрашивали в Риге. Штандартенфюрер, решил Еккельн. Точно, и этот штандартенфюрер. Могли бы подобрать офицера и повыше чином, подумал он. Хоть бы из уважения к его генеральскому званию. Хотя, с другой стороны, все это — допросы, очные ставки, свидетельские показания — суть ерунда, пустые формальности и прихоть победителей. Он выполнял свой долг перед рейхом и рейхсфюрером. Германия надорвалась, великая мечта, объединившая нацию в едином порыве, рухнула, похоронив под своими обломками рейх и всех немцев, да и его самого. Ясно, что его прикончат и какая разница, как…

— Повторяю вопрос, — услышал он нарочито бесстрастный голос своего еврейского толмача, — что вам известно о кастрации советских граждан-евреев в городе Бауска?

Обергруппенфюрер слегка потряс головой и сморгнул, прогоняя воспоминания. Красавчик и умница Руди, молодой и энергичный, в тридцать лет став шефом гестапо всей покоренной Прибалтики, возвращенной в материнское лоно германского рейха, железной рукой утвердивший порядок в Остланде, по слухам, погиб в бою в конце 44-го где-то в Варте. И кому из них повезло больше?

«Кастрации евреев… в Бауске… по мюнхенским законам…» — бубнил надоедливо переводчик.

Какие евреи, какая Бауска? Мюнхенские законы? Еккельн устало хмыкнул, искривив тонкогубый сухой рот. Законы нюрнбергские, а в Мюнхене давным-давно, в какой-то иной жизни, только начиналось их движение. Двадцать третий год…

— Мне ничего не известно ни о какой кастрации евреев, — безразлично произнес обергруппенфюрер, глядя прямо перед собой.

И это было чистейшей правдой.

Германская национал-социалистическая рабочая партия, выиграв последние в истории Веймарской республики парламентские выборы, получила абсолютно законным путем всю полноту власти. Престарелый президент Гинденбург, герой великой проигранной войны, назначил вождя партии Адольфа Гитлера канцлером — руководителем правительства. Партия получила мандат от нации на реализацию своей программы, важной составной частью коей была бескомпромиссная борьба с еврейством. Именно потому, что, по твердому мнению Гитлера, евреи нанесли тот жестокий и коварный удар в спину могучей империи Гогенцоллернов, от которого она не смогла оправиться и все жертвы немецкой нации на полях сражений сделались напрасными. Именно мировое еврейство разорвало побежденную страну в клочки, опутав ее кабальными сетями контрибуций, репараций и ограничений в Версале. Из-за евреев сотни тысяч немцев оказались вне родины, без защиты, терпя унижения в каких-то нелепых вновь созданных странах, вроде Чехословакии или Полыни. Благодаря еврейским козням над исконно германским Мемелем развевается флаг Литвы. Что такое вообще эта Литва? А большевизм — эта квинтэссенция еврейской мерзости, гремучая смесь азиатской дикости русского быдла и изощренной талмудической схоластики! С еврейством следовало беспощадно бороться! Сначала внутри страны, а уж потом…

Но вскоре на повестку дня самым парадоксальным образом встал вопрос: а еврей — это кто? Что уж там говорить, если сам рейхсмаршал Геринг позволял себе заявлять, что у себя в люфтваффе только он решает, кто там у них еврей, а кто нет. Его правая рука, создатель ВВС, будущий фельдмаршал Эрхард Мильх, имел еврейского папу. Так они с толстым Германом состряпали документ и без зазрения совести вынудили подписать его престарелую мать Мильха, а в нем значилось, что Эрхард родился не от своего отца, а от связи его мамы с каким-то немецким аристократом.

Бороться — с кем? Нет, серьезно, еврей — это тот, кто исповедует иудаизм? Так? А если он — по крови немец? Или еврей — это член еврейской общины? По галахическим законам еврейство передается по матери, а если его отец — немец, а мать — еврейка? Значит, еврей! А если наоборот, то — нет? А если два дедушки — евреи, а одна бабушка — немка, а другая — наполовину немка, а наполовину полька, то тогда как? Голову сломать можно! Проблема требовала законодательного разрешения. И была успешно решена.

15 сентября 1935 года во время очередного съезда НСДАП в Нюрнберге на специально созванной там выездной сессии рейхстага были приняты два основополагающих закона — «Закон о гражданстве рейха» и «Закон об охране германской крови и чести». Статья вторая закона о гражданстве гласила, что гражданином Третьего рейха может быть лишь тот, «кто обладает германской или родственной ей кровью и кто своим поведением доказывает желание и способность преданно служить германскому народу и рейху». «Закон об охране германской крови и чести» запрещал как «осквернение расы» брак или внебрачное сожительство между евреями и «гражданами немецкой или родственной ей крови», найм евреями арийской домашней прислуги женского пола до сорокапятилетнего возраста и тому подобное.

Удивительным образом введением этих законов была тогда удовлетворена еврейская община рейха, включавшая в себя и крупнейших промышленников и бизнесменов. Наконец-то они получили хоть какие-то правила игры. Внесена ясность, а с наци можно пытаться как-то договориться. Тогда они еще на это надеялись.

В течение семи с лишним лет после принятия нюрнбергских законов в них вносились различные поправки и дополнения, имевшие в конечном счете одну цель — максимально усложнить жизнь евреям. Например, поправка от 14 ноября 1935 года четко определяла, кто такой еврей: «Еврей не может быть гражданином Рейха… Евреем считается тот, у кого трое из четырех бабушек и дедушек были евреями…»

В протоколах Ванзейской конференции, принявшей «окончательное решение еврейского вопроса», отдельно разбирался вопрос о детях от смешанных браков арийцев и евреев: «К этим полукровкам первой степени существует особое отношение со стороны высших инстанций партии и государства. Каждый подобный случай должен проверяться индивидуально, и решение должно быть максимально неблагоприятным для полукровки. Предварительным условием, учитываемым при получении ими особого разрешения (между прочим, разрешения на жизнь. — Примеч. авт.), будут всегда заслуги самого полукровки — а не заслуги его родителей или супруга германской крови».

Так, женщины-еврейки, состоявшие в браке с неевреями, могли сохранить свою жизнь в виде исключения только в том случае, если они будут подвергнуты стерилизации. В организованном по приказу немцев гинекологическом отделении университетской клиники в Рижской первой городской больнице (вот, оказывается, где корни кафедры акушерства и гинекологии нашего Университета имени Страдыня!) такие операции выполнял доцент Латвийского университета Крастыньш. Но это совсем другая история. О ней чуть позже. А при чем тут Бауска?

Остзейский немец художник Юлиус Деринг, подхалтуривавший на росписи алтаря бауской лютеранской церкви в середине шестидесятых годов XIX века, писал про это место: «Из окон северной стороны Бауского замка открывается замечательный вид на близлежащий городок, который в вечерних сумерках лежит в красивой долине реки Мемеле и своими белыми зданиями, красными черепичными крышами и цветущими садами напоминает живописные горные городки Саксонии. Однако, когда входишь в город, пропадает вся прелесть, так как улицы, еще не полностью покрытые булыжником, заполняют кучерявые и бородатые евреи».

Евреев там испокон веков было полно, в конце позапрошлого века едва ли не половину жителей составляли приверженцы иудейской веры. Остальные — латыши, сравнительно немного немцев, еще меньше — литовцев, поляков, цыган. Посему эту, говоря честно, провинциальную дыру Курляндской губернии и прозывали по-разному, всяк там живущий на свой лад: латыши — Бауска, евреи — на идише — Бойск, поляки — Павск, немцы — Баускен, русские — Бауск.

Бури Первой мировой войны и последовавших за ней потрясений весьма потрепали еврейскую общину городка, но она сохранилась в большинстве до самого лета 1941 года.

Немцы взяли Бауску быстро, походя, в свирепом рывке на восток в последних числах июня.

«Протокол допроса обвиняемого Плявениека Оскара Ивановича, 1886 года рождения, рожд. в Свилпи, Цоденской волости Бауского уезда, проживающего в Курменской волости Бауского уезда, латыша, гражданство — СССР. 9 января 1945 года (орфография и стиль документа полностью сохранены. — Примеч. авт.).

Допрос начат в 13 часов 30 минут и закончен в 19 часов 20 минут.

— На каком языке вы желаете давать свои показания?

— Показания я буду давать на русском языке, владею которым в полной мере и в переводчике не нуждаюсь.

— Вам предъявлено обвинение в том, что вы в период немецкой оккупации города Бауска занимались массовой стерилизацией еврейского населения, сами лично стерилизовали 32 человека, в том числе до десяти человек детей в возрасте от 10 до 15 лет, за что получали денежное вознаграждение от немецких оккупационных властей, т. е. в совершении преступлений, предусмотренных статьей первой Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 года. Признаете себя виновным в предъявленном вам обвинении?

— Да, виновным себя в предъявленном обвинении признаю целиком и полностью. Все это произошло при следующих обстоятельствах. Еще до оккупации Бауского уезда немецкими захватчиками, я в январе месяце 1941 года выехал из города Бауска на постоянную работу, как медицинский фельдшер в Курменскую волость. В июле месяце 1941 года, вскоре после того, как наша местность была оккупирована немцами, я через курменскую волостную управу получил телефонограмму о немедленной явке в город Бауск, к начальнику уездной полиции Друвкалнсу. Когда я прибыл в город Бауск и явился к последнему, он, не объясняя мне причин вызова, предложил явиться к уездному врачу доктору Штейнхарду (Александр Штейнхардс родился 18 ноября 1901 года в Риге, умер 27 декабря 1983 года в Бостоне, США, врач-хирург, закончил в 1927 году медицинский факультет Латвийского университета, врач-хирург в Иецавской больнице с 1927 по 1940 год, директор больницы, врач полка айзсаргов, врач в Бауске с 1941 по 1944 год, после войны более двадцати лет врач в Милледжвилле, штат Джорджия, США. — Примеч. авт.). Последний мне рассказал, что есть распоряжение полицейских органов стерилизовать евреев и что принято решение к этой операции привлечь меня».

Вот тут сразу же возникает вопрос — каких полицейских органов?

Немцы вошли в Ригу 1 июля, и тогда же там появился бригадефюрер СС Вальтер Шталеккер, командир эйнзатц-группы А, имевшей приказ Гейдриха и Гиммлера заняться организацией еврейских погромов, придав этому мероприятию характер спонтанных выступлений «возмущенного происками евреев» местного населения.

Молодцы Виктора Арайса и устроили поджог хоральной синагоги на улице Гоголя 4 июля, затолкав туда десятки местных, нахватанных из окружающих домов евреев к тем беженцам из Шауляя, которые надеялись найти укрытие у своего Бога. Никому в те первые дни и недели заполошного жаркого, полного упоительной мести и сладости грабежей и насилий против беззащитных евреев, лета и не приходило в голову апеллировать к каким-то там нюрнбергским законам. А кроме того, никакие писаные законы Третьего рейха (насколько это известно автору) не предписывали кастрации евреев и нигде не проводилось подобных мероприятий никакими карательными и полицейскими органами немцев. Вермахт рвался на восток и оккупационная власть еще толком не установилась даже в Риге, не говоря уже о провинции. Только числа 8 июля были первые публичные объявления военного коменданта Риги полковника Петерсена.

Все вышесказанное позволяет предположить, что дикая идея кастрировать бауских евреев (даже в контексте всего того чудовищного, что сейчас известно о холокосте в Латвии) принадлежала местным деятелям латышской полиции. Но вернемся к протоколу.

«…И когда я стал возражать, мотивируя тем, что подобных операций я никогда не проводил и практики в этой части совершенно не имею, Штейнхард мне ответил, что ничего страшного здесь нет, он меня научит, как делать подобные операции и дело у нас пойдет. Здесь же предложил пойти вместе с ним опять к начальнику уездной полиции Друвкалнсу за получением дальнейших указаний в этой части.

В кабинет к Друвкалнсу зашел только Штейнхард, я же остался ожидать его в приемной, следовательно воспроизвести полностью их разговор по вопросу предстоящей стерилизации еврейского населения я не имею возможности, но через полуоткрытую дверь до меня дошли отрывки разговора, когда Друвкалнс говорил о том, что расстрелять мы их не успели, время уже упущено, теперь будем их всех стерилизовать».

…Здесь я снова позволю себе маленький комментарий. С отступлением Красной армии практически повсеместно отряды национальных партизан и самодеятельные команды латышской полиции порядка и самоохраны по собственной инициативе, без какого-либо приказа или распоряжения развязывали террор против евреев, коммунистов и ответработников прежней власти. Немцы же смотрели на эту бойню с благожелательным равнодушием, хотя отдельные командиры и офицеры армейских частей возмущались увиденными картинами кровавых расправ и требовали от местных «союзников» обуздать их энтузиазм.

В этом контексте становится понятной странная фраза о том, что «расстрелять мы их не успели». Допускаю, подчеркиваю, допускаю, что в Бауске немцы могли поначалу запретить подобные «дикие» расстрелы. Конечно, это только мое предположение.

Итак, протокол:

«…Вскоре после этого Штейнхард из кабинета вышел и мы вместе направились на улицу Виенибас, дом № 51, где была в 1941 году устроена городская поликлиника. Там мне Штейнхард рассказал, что стерилизацию еврейского населения будем производить здесь, и показал мне операционную комнату, заметив при этом, что стерилизовать будем только мужчин в возрасте от 9 до 55 лет. Оказалось, что все помещение поликлиники было уже приспособлено специально для этой цели и что охрана этого помещения была поручена местным айзсаргам и шуцманам.

Операцию начал доктор Штейнхард, первым был подвергнут бывший житель города Бауска — владелец аптечного магазина Левенштейн (а вот вы, читатель, попробуйте представить себе весь сюрреализм этого дела: жил-был провинциальный аптекарь, наверное, отец семейства, такой, быть может, с бородкой, в пенсне, вежливый, отпускал по рецептуре пузырьки с лекарствами, а доктору Штейнхарду — марлю, вату, хирургические нитки, йод и темного стекла бутылочки нитрата серебра, а теперь он лежит на операционном столе и милейший доктор готовится вырезать ему яички… Кстати, о самой операции. Собственно стерилизация может проводиться самым щадящим методом — пересекая и перевязывая разрезанные концы тоненьких семявыводящих протоков. Это называется вазэктомией. Подобного рода вмешательства практикуются сегодня в западных странах для тех мужчин, кто не хочет иметь детей. Человек после нее живет полноценной жизнью, у него нормальный гормональный фон и сексуальная жизнь, он только бесплоден. Думаю, что в июле сорок первого года на микрохирургию не разменивались, а просто отрезали и удаляли яички, беспощадно и необратимо калеча людей. — Примеч. авт.) и прооперировал он всего двадцать два человека, я же только помогал ему при проведении операции. В качестве обслуживающего персонала к нам были прикреплены 2 санитара из местных шуцманов — Циммерманис и Туркитис, которые помогали нам и находились с нами все время стерилизации, которое продолжалось около трех недель.

После 22 операций по стерилизации евреев, проведенных доктором Штейнхардом, оперировать начал я сам под постоянным наблюдением последнего и стерилизовал таким образом 34 человека, в числе которых было человек десять ребят в возрасте от восьми до пятнадцати лет. Таким образом нами было стерилизовано 56 человек евреев, которые оставлялись здесь же в поликлинике для дальнейшего лечения. При проведении операций изредка присутствовал директор больницы г. Бауска врач Нейдер (бежал вместе с немцами) и раза два приходила туда в операционную врач горбольницы Шлессер (где находится сейчас, не знаю), но ни тот, ни другая непосредственного участия в операции не принимали (из любопытства, что ли, заглядывали — интересно ведь, правда? — Примеч. авт.). Доктор Штейнхард также удрал вместе с немецкими захватчиками.

— Доступ в поликлинику, где находились на излечении больные после стерилизации, посторонним лицам был разрешен?

— Нет, больные были совершенно изолированы и в поликлинику, где они находились на излечении, посторонние не допускались. Само здание охранялось местными айзсаргами и шуцманами, в числе которых были Жибейко, Кочетков и другие, фамилии которых я сейчас уже не помню. Жибейко и Кочетков являются жителями города Бауска, последний — сын врача, мать и отец которого в 1941 году в Резекненском уезде были арестованы органами соввласти и вывезены в глубь Советского Союза (молодец Оскар Иванович, из полицаев сдал только русских! — Примеч. авт.).

— Что стало с группой этих евреев впоследствии?

— Всех их в одно время расстреляли. Стало мне известно об этом при следующих обстоятельствах: однажды, рано утром, было это или в последних числах июля месяца или в первых числах августа месяца, сейчас точно не помню, ко мне на квартиру, где я остановился, пришел шуцман Циммерманис и передал мне ключи от поликлиники, сказав при этом, что там уже никого нет, т. к. сегодня ночью всех находившихся там евреев вывезли в лес и расстреляли, в том числе и детей в возрасте от восьми лет и старше, которые были нами стерилизованы (вот здесь, я полагаю, уже вмешалась „нормальная“ оккупационная немецкая власть, дав простую и понятную команду своим латышским подчиненным — без фокусов расстрелять всех! — Примеч. авт.).

После этого разговора я встретился с доктором Штейнхардом. Последний подтвердил изложенное и сказал, что за проделанную работу я могу получить деньги и возвращаться к своему месту жительства в Курменскую волость, при этом написал мне записку в городскую управу о выдаче мне причитавшейся компенсации. С этой запиской я направился к начальнику уездной полиции Ванагу, который к этому времени сменил Друвкална, он мне наложил свою визу на этой записке и я в городской управе получил деньги немецкой валютой в переводе на советские деньги сумму в 940 рублей.

— А что было написано в записке, полученной вами у доктора Штейнхарда для представления в городскую управу?

— В своем письме доктор Штейнхард просто писал: „Прошу выплатить Плявениексу Оскару за 26 стерилизованных евреев такую-то сумму“.

— Назовите фамилии стерилизованных вами евреев.

— Я уже показал, что всего мною было стерилизовано 34 человека, из коих я помню только Тойкса и Блумберга — оба они жители города Бауска; первый занимался барышничеством, а второй — торговец, имел свою лавку, остальные лица мне также были известны, но их фамилии я уже забыл (неглуп, ой, неглуп фельдшер. Да, кастрировал. Но кого — мелкобуржуазный элемент — лавочников, барышников, а пролетариев, нет, не помнил… — Примеч. авт.). Между прочим, Тойкс — это один из евреев, которому удалось бежать перед расстрелом, в настоящее время он проживает в городе Бауске.

И вот тут допрашивающий, замнач отдела по борьбе с бандитизмом НКВД Яссон спохватился:

— Если вы стерилизовали 34 человека, то почему вы в таком случае получили вознаграждение за стерилизацию только 26 человек?

— Городская управа мне заплатила только за стерилизацию городских жителей, за лиц, проживавших не в черте города Бауска, вознаграждения я не получил».

Завершая допрос, опер Яссон задал простой вопрос, который, видимо, весьма сильно его занимал — как ты мог делать это… детям? Только в протоколе, ясное дело, сформулировано по-канцелярски:

«— Дайте политическую оценку факту массовой стерилизации еврейского населения и как вы расцениваете свое в этом участие?

— Сам факт массовой стерилизации еврейского населения нужно рассматривать, как высшую форму издевательства над личностью и как мероприятие, направленное на уничтожение человечества, на это способны только фашистские мерзавцы. Я в этом случае оказался активным проводником столь гнусной политики фашистской Германии, которую осуществляли на временно оккупированной территории немецкие власти и их ближайшие соратники немецко-латышские националисты в лице Друвкална, Ванага, Штейнхарда и других.

Показания мне прочитаны, со слов моих записаны правильно, в чем и расписуюсь».

Вот вы представьте себе, уважаемый читатель, что вам лет сорок и у вас — подросток сын, и что это вы со своим сыном ждете очереди на операцию, а в углу забитой соседями и знакомыми комнаты плачет от боли десятилетний искалеченный мальчонка в мокрых от крови трусиках — сынишка вашего приятеля. А самого приятеля только что «санитары» тоже уволокли в операционную… А если тебе, другой читатель, лет пятнадцать-семнадцать и ты еще не знаешь, что такое любовь, вообрази на миг, что это ты на месте такого же юного еврейского парня и что они ковыряются в твоей промежности…

В июле 1941 года Фридрих Еккельн, между прочим, истреблял евреев на оккупированной Украине, совершенно не предполагая оказаться осенью в Риге.

А эти… эти местные, они же всегда были только активными проводниками…

Глава восьмая

Тихая провинция

Обыкновенные люди

Курляндия, западная часть Латвии, красива какой-то тихой, неброской красотой. С севера и северо-запада ее ополаскивает своими пресноватыми водами Балтийское море, выбрасывая штормами на нежный мягкий песок живописных пляжей груды пахучих водорослей, в которых частенько прячутся коричневые и желтые камушки янтаря. Звонкие прямые сосны с коричнево-красной корой шумят кронами и рассыпают по песку сотни небольших колких шишек.

Сразу же за полосой песчаных дюн, заросших низким колючим кустарником, начинаются крестьянские поля, которые перемежаются лесами, врагами и тихими незаметными речками. Пологие холмы плавно переходят один в другой, открывая то луга с пасущимися на них бурыми коровами, то бесчисленные поля ржи и свеклы, аккуратные зажиточные хутора, а то и невеликую перспективу какого-нибудь провинциального городка с обязательным церковным шпилем и остатками когда-то грозного баронского замка.

В полусотне километров от Лиепаи расположился небольшой городок Айзпуте.

Населения в нем и сегодня около пяти тысяч человек, а полвека назад было чуть поболее трех с половиной тысяч, но своей историей Айзпуте, он же Газенпот, мог бы, по справедливости, гордиться.

Кто только ни хозяйничал здесь на протяжении столетий. Еще в начале XIII века высился тут замок куршей, одного из племен балтийского побережья, но в 1248 году их потеснили крестоносцы, устроив на высоком холме свою крепость, а полстолетия спустя, прельстившись удобством расположения, в Газенпоте разместил свою резиденцию курляндский епископ, сделав крепость столицей Пилтенского княжества. Спустя почти сто лет Газенпот обрел права города.

Рассыпался со временем разбойничий Ливонский орден, и в конце XVI столетия Газенпотом завладела Польша, а после нее Швеция. Бурный осьмнадцатый век в крови и пушечном громе баталий, хитросплетении тайных сговоров и вероломных измен привел, в конце концов, в 1795 году Газенпот вместе со всей Курляндией под широкое крыло русского орла, и матушка Екатерина стала владычицей угрюмых баронских мыз с их кичливыми обитателями и бесчисленных деревенек забитых смердов, в поте лица трудившихся на высокородных Корфов и Мантейфелей.

Но Газенпоту была уготовлена несколько иная судьба. Еще в XVII столетии в нем стали появляться и оседать евреи из соседней Литвы и более далекой Германии. Первые письменные упоминания о еврейской общине Газенпота относятся к середине XVIII столетия. Польский Сейм 1751 года разрешил газенпотскому еврейству приобрести участок земли под синагогу, что упомянутое еврейство и проделало, построив в центре города, неподалеку от базарной площади, внушительное здание своего храма.

В XIX веке Газенпот несколько захирел, в 1848 году в далекие херсонские степи, увлеченные мечтами о сказочных урожаях, отправились 618 душ переселенцев, и им крупно повезло, потому что спустя восемь лет беспощадная холера унесла сотни жизней оставшихся смиренных обывателей Газенпота. Но невзирая ни на что, еврейская община городка жила, торговала и крутилась, как только могла, чтобы дать детям образование, чтобы вывести их в люди. В 1910 году в Газенпоте было целых два еврейских училища — одно частное и другое, попроще, казенное.

Первая мировая война и последовавшие за нею события разметали по миру многих тихих газенпотских евреев — сначала их вывозили из прифронтовой Курляндии в качестве подозрительных элементов, потом пришли немцы, а еще потом начались революции; большие люди в Риге провозгласили независимую Латвийскую Республику, появилось вскоре пронемецкое правительство пастора Андриевса Ниедры, потом… Да мало ли что там было еще потом, много чего случилось потом…

Несомненным успехом газенпотского еврейства было то, что оно сумело уцелеть во всех грозных и страшных катаклизмах эпохи. Несколько сотен евреев смогли выжить и издалека вернуться в свой тихий и ласковый городок. Правда, теперь уже в независимой Латвии местечко звалось на латышский манер — Айзпуте.

Ах, любезный читатель, какая это была жизнь — спокойная, размеренная и уютная! В субботу принарядившиеся отцы семейств с чадами и домочадцами медленно и торжественно шли в синагогу, расположенную на краю базарной площади — этого средоточия айзпутской жизни, а после службы неторопливо расходились по домам, неся себя так, как и подобает процветающим зерноторговцам, галантерейщикам и мясникам.

Айзпуте в начале тридцатых годов был чистеньким, умытым и бойким городишком, который не обошла стороной промышленная революция. Здесь была даже картонажная фабричка немца Линденберга, выпускавшая визитные карточки, бланки рецептурных сигнатур (это, читатель, такие треугольные бумажки, которыми опоясывались пузырьки с лекарствами), а также картон и писчую бумагу, стояли лесопилки и водяные мельницы.

Айзпуте располагало своей пивоварней, кооперативным молочным заводиком, в городе было несколько аптек, самая большая из них, поставленная наискосок от синагоги, принадлежала еврею-провизору Зебу. Автомобили транспортной компании Борухсона развозили всевозможные грузы по окрестным хуторам и хозяйствам, а по утрам гоняли в Скрунду за почтой, доставляемой рижским экспрессом. В маленьком городишке было более ста магазинов и лавочек, почти все они принадлежали бойким еврейским торговцам, и купить там можно было все, что душе угодно.

В Айзпуте мирно сосуществовали три национальные общины — латыши, евреи и немцы. Здесь было три латышских школы — средняя и две начальных, одна немецкая и одна еврейская, семь библиотек, три спортивных общества, одно из которых — еврейское «Маккаби». Удивительно, как в таком маленьком городке уживались различные церкви — евангелическо-лютеранская, православная, католическая, методистская, баптистская, да еще и синагога.

А еще в Айзпуте жила одна немолодая женщина. Звали ее Ева Дзене. Было у нее три взрослых дочки да еще приемная, а с мужем она разошлась. Жила госпожа Дзене, представьте себе, в старом айзпутском замке, где когда-то, столетия назад, пьянствовали угрюмые крестоносцы. А теперь в старых надежных стенах мирные айзпутские обыватели, в том числе и тетушка Ева, устроили себе квартиры. Жизнь с четырьмя дочками без мужа была, конечно, несладкой, но жили и старались не тужить. Средняя Эльза, проучившись шесть лет в начальной школе, перешла в городскую гимназию, но через два года пошла работать — молоденькой симпатичной барышне хотелось и приодеться помоднее и помочь матери и сестрам. Эльза устроилась работать продавщицей в большой мануфактурный магазин еврея Леуса. А вскоре вышла замуж за обходительного и веселого портного Карлиса Путе. Сестрица Анна, на тебе, выскочила за его брата, красавчика Жаниса. Ох, у многих девушек в Айзпуте сохли сердца по ясноглазому и улыбчивому секретарю городской управы. В шестнадцать лет Жанису очень не повезло — на лесопилке ему отхватило пилой правую руку почти по локоть, потому-то молодой и крепкий парень служил на канцелярской должности в управе.

Старшая дочка тетушки Евы вышла замуж за Герхарда Шустерса, они с мужем жили совсем рядом с матерью, в сотне метров от старого замка, прямиком через овраг, в просторном доме Шустерсов. Старики Шустерсы, Янис и Эрна, были очень приятными людьми, тетушка Эрна блестяще знала немецкий и французский языки, живала когда-то в Швейцарии, где познакомилась с самим Райнисом. В тридцать девятом у Эмилии родилась дочка, и обе бабушки, Ева и Эрна, души не чаяли в малышке.

Ах, какая была жизнь! Светило солнце, приезжали крестьяне из окрестных хуторов, толкались у магазинов, придирчиво выбирая велосипеды, а то и радиоприемники (кто побогаче) и пиджаки с картузами (кто победнее). Напористые и ловкие еврейские приказчики чуть ли не силком затаскивали потенциальных покупателей в заманчивый полумрак своих лавочек. Возы с пшеницей и ячменем еще загодя, с ночи, выстраивались у большого склада зерноторговца еврея Лауба. Потом зерно свозилось в лиепайский порт, а оттуда доставлялось морем в чужедальние Германию и Швецию. В маленьком (ну и что, зато очень уютном!) кинотеатре «Солейль» крутили фильмы, и не одна айзпутская барышня украдкой вытирала слезы, искренне переживая за обманутую коварным обольстителем графом бедную, но такую милую служанку, а молодые люди частенько стукали себя по коленкам кепками, не умея иначе выразить восторг перед ловкостью и отвагой очередных благородных мошенников.

Ах, какая была жизнь! На городском стадионе в ожесточенной схватке, немыслимо пыля, сходились отчаянно футболисты еврейской команды «Маккаби» и городской сборной, зрители свистели и улюлюкали, пламя страстей едва удавалось затушить огромным количеством магазинного ситро (для дам) и пива (для кавалеров). А синими вечерами теплого лета так здорово было с размаху броситься в чугунную, нагретую за день веселым всепроникающим солнцем воду городской купальни. Шум, плеск, хохот, рядом в камышах возмущенно вопят потревоженные лягушки, а в отдалении, у противоположного берега, внезапно бьет хвостом по водной глади какая-то большая рыбина.

Во второй половине лета сады горожан раскрашивались в желтый и красный цвета: яблоки, груши, смородина, клубника, вишни — в ящиках, корзинках, торбах и мешках — заполняли базарную площадь…

Осенью 1939 года министр иностранных дел Латвии Вильгельм Мунтерс подписал в Москве Пакт о взаимопомощи между Латвией и СССР, а спустя год, после ультиматума русских, правительство Карлиса Ульманиса сложило свои полномочия, во главе республики стал подслеповатый профессор микробиологии Аугустс Кирхенштейнс, установилась новая загадочная советская власть. Из Айзпуте стали уезжать в Германию немцы, мирно прожившие здесь десятилетия. А вскоре Латвийская Республика стала частью огромной страны большевиков.

В тихом Айзпуте все эти события, события сокрушительного масштаба, прошли как-то незаметно, если не считать отъезда немцев. Рядом с городком, в поселке Цирава, появились русские военные и стали строить аэродром. Несколько русских воинских частей продефилировали через город, направляясь неведомо куда. Жители Айзпуте взирали на пришельцев с опаской и недоумением — уж больно странно выглядели эти большевики в своих длинных гимнастерках и высоких сапогах с брезентовым верхом. Тетушке Еве и ее дочкам русские не понравились совершенно — к чему они были нужны здесь, если жизнь была совсем неплоха и раньше. И для чего в Айзпуте надо строить этот их русский коммунизм, о котором ни тетушка Ева, ни ее дочки с мужьями ничего-то вообще определенного не знали, но подозревали, что дело это нечистое и страшноватое. Они вовсе не были богачами, так, сводили концы с концами, но никто из них не хотел претендовать на чужое добро — это было как-то не по-людски.

А дела в городе происходили удивительные — появилась новая власть и в Айзпуте. В городской управе засели эти самые коммунисты, кто-то из Лиепаи, кто-то из местных. Несомненным минусом новых власть предержащих была слабая грамотность, однако действовали они решительно и напористо. Все частные магазины были национализированы, товары почти отовсюду свезли в магазин Леуса, где работала Эльза Путе, и частыми покупателями теперь в нем стали русские офицеры и их жены. Скупали все, выкупили начисто даже многолетний запас калош, лежавших у прижимистого Леуса мертвым грузом.

14 июня 1941 года из Айзпуте увезли в далекую Сибирь несколько семей «врагов советской власти», как латышей, так и евреев. В дальнюю ссылку отправились богатый аптекарь Зеб и еще несколько крупных коммерсантов. А ровно через неделю началась война.

Айзпуте притих. Несколько русских колонн проскочило через город, теряя на обочинах автомобили и прицепы. Спустя некоторое время так же торопливо миновали Айзпуте колонны немецких автомашин, броневиков и вертких танкеток, исчезнувших куда-то в восточном направлении. Власти большевиков пришел конец, но никакой другой власти пока еще не было. Как и повсюду в провинции, в Айзпуте стали возникать отряды самообороны — стихийно формировавшиеся команды из числа айзсаргов, бывших офицеров латвийской армии, полицейских, детей богатых хуторян. Эти отряды возникали там, откуда только что ушла Красная армия и где немцы еще не полностью овладели положением или в горячке наступления просто проскочили дальше на восток, как это произошло и в Айзпуте.

Именно люди из самообороны, теша свое патриотическое чувство, сразу же начали убивать евреев, коммунистов, активистов советской власти и даже тех, кто смел этой власти сочувствовать. Они стреляли в спину отступавшим разрозненным частям Красной армии. Одна из групп самообороны прославилась тем, что взяла в плен генерала Ивана Благовещенского, начальника военно-морского училища ПВО в Лиепае, одного из руководителей обороны города. Он впоследствии стал изменником и заделался видным соратником генерала Власова, с коим вместе и был повешен в 1946 году во дворе Бутырской тюрьмы.

А в буколической сонной Кулдиге «самооборонцы», например, забили до смерти врача, выпускника Латвийского университета Александра Швангерадзе, узнав, что он рискнул оказать медицинскую помощь пробивавшимся на восток окруженцам из несдавшейся Лиепаи. Его долго топтали сапогами и били прикладами за то, что он просто выполнял свой врачебный долг.

Вскорости, когда немцы стали полностью контролировать положение на оккупированных территориях, они ясно и точно очертили перед латышскими энтузиастами из самообороны круг предназначенных для них задач. Уже 4 июля 1941 года один из командиров немецких частей по охране тыла Альтхоф издал приказ по службе самообороны, который гласил: «Латышской службе самообороны разрешено носить только винтовки и пистолеты. Латышская служба самообороны — не воинская часть, а вспомогательная полиция, предназначенная для поддержки немецких вооруженных сил. Начальникам службы самообороны необходимо обращаться к начальнику военной комендатуры, которому они подчинены и чьи указания надлежит выполнять».

Командир эйнзатцгруппы А Шталеккер в своем отчете указывал, что формирования самообороны организованы для проведения экзекуций. Их ближайшая задача — борьба с партизанами, охрана важнейших предприятий, мостов и других объектов, а также концентрационных лагерей военнопленных.

Командиром отряда самообороны Айзпутской и Лиепайской волостей был Я. Леейс.

Уже в начале июля 1941 года в Айзпуте начали расстреливать евреев. Первая группа казненных — около сорока крепких здоровых мужчин. Перед казнью их собрали во дворе синагоги, дали лопаты, отвели на старое еврейское кладбище, расположенное приблизительно в трех километрах от города, заставили вырыть себе могилы и расстреляли. Вместе с ними убили и двух женщин-латышек, подозревавшихся в принадлежности к коммунистической партии.

Все-таки раньше было лучше, скажу я тебе, терпеливый читатель, хорошо и донельзя просто. Коммунист — расстрелять! Еврей — расстрелять! И точка. А сейчас все так усложнилось, сколько пришлось навыдумывать разных трюков в начале девяностых годов властям Латвии, чтобы заставить уехать из страны «проклятых русскоязычных оккупантов» и членов их семей! И ведь не все сработало! Сотни тысяч не пожелали убираться с земли, которую они тоже посмели считать своей.

А тогда…

Все было просто и предельно конкретно, без всяких рассусоливаний, не то, что теперь. Тогда было можно. И было приятно вдвойне, потому что безнаказанно, потому что пришли наконец немцы и разрешили. И рванулись выполнять, задыхаясь от усердия и сизого порохового дыма. Тихие бухгалтеры, скромные адвокаты, недоучки-студенты, ультрапатриотические айзсарги, взалкавшие славы офицерики из средних и младших чинов, матерые дядьки, заросшие густым волосом, и тонкошеие прыщавые гаденыши.

В Латвии громадной и сложной работой по поголовному истреблению евреев с осени 1941 года руководил обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн (повешен публично 3 февраля 1946 года в Риге).

А те, кто убивал? Закостенелые адепты неукоснительного выполнения приказов, яростные энтузиасты массовых казней и захлебнувшиеся давней ненавистью «идейные» антисемиты, те, чьи пальцы нажимали спусковые крючки автоматов и гашетки пулеметов? Те, кто, едва остыв от стрельбы, не до конца отплевавшись от севшей в глотках пороховой гари, делил еще теплые вещи только что убитых людей, чтобы пропить их или раздарить своим бабам, как быть с ними? Вина того, кто едва застегнув брюки, торопливо стрелял в опрокинутое лицо только что изнасилованной пятнадцатилетней девочки, соизмерима ли она, эта вина, с виной повешенного обергруппенфюрера?

В Айзпуте было так же, как и повсюду в Латвии, — желтые нашивки на одежде, бессмысленный принудительный труд на торфоразработках, а перед разводом на работу выстаивание на ногах по два часа в ожидании, пока господа из самообороны не откушают свой завтрак.

И постоянные расстрелы…

Людей перед казнями собирали в синагоге. Однажды, в конце июля или начале августа 1941 года, из группы ожидающих смерти евреев люди из самообороны отобрали шестерых или семерых самых красивых девочек-подростков, которых отвели в тюрьму, что находится рядом с полицейским участком (там и сейчас располагается айзпутская полиция). Вечером пьяные полицаи забрали их из тюрьмы и насиловали всю ночь. Утром едва протрезвевшие после ночной оргии убийцы увели на расстрел их матерей и отцов, а к вечеру, возвратившись, забрали этих девочек, увезли в лес и тоже расстреляли. Свидетельницей происшедшего, чудом уцелевшей в этом аду, была сидевшая в одной из соседних камер айзпутской тюрьмы комсомолка Эльвира Страутмане.

Интересно, кем были эти насильники и убийцы до того, как превратились в скотов?

Идейными фанатиками с горящими от ненависти глазами, низколобыми угрюмыми уголовниками, юнцами, истекавшими в томлениях похоти, или просто деревенскими мужиками, одуревшими от самогонки, крови и безнаказанности? И где они сейчас, если еще живы, конечно? Скорее всего, стали «нашими уважаемыми зарубежными соотечественниками».

Мне почему-то кажется, что умирать в маленьких провинциальных городках было страшнее, чем в Риге. Массовый расстрел, как в Румбуле, обезличивал и жертв, и палачей.

Казнь превращалась в какой-то жуткий, мистический конвейер, тысячные толпы людей, захваченные неумолимой стихией организованного убийства, растворяли в себе, отчасти нивелировали отдельный человеческий ужас. Страх перед смертью отдельного индивидуума как бы приглушался в огромных человеческих массах. А в провинции казнь приобретала совсем другой оборот. Соседей расстреливали соседи!

Еще год назад он приходил в твою лавку за башмаками для малышей и отрезом ситца для жены, и вы после продолжительного торга удовлетворенно беседовали на пороге, покуривая и сплевывая клейкую табачную слюну. А сегодня у него в руках карабин, а ты стоишь на краю сырой, только что вырытой ямы, раздетый донага, стесняясь и прикрываясь руками, и с опустошающим душу страхом ждешь гулкого выстрела — этого последнего в твоей жизни звука. А за твоей спиной жмутся маленькие Ребекка и Яков, но об этом нельзя, ни в коем случае нельзя думать. И смотреть вниз, в яму, тоже нельзя, потому что там лежит свекор Соломон, вздорный и глупый старик, с пробитым уже пулей черепом, и сосед Эфроимсон с женой и детишками, и еще, и еще. Остается смотреть только перед собой, а там стоят эти ребята — хмельные и веселые с карабинами наизготовку — твои бывшие покупатели, соседи и знакомые… Нет, читатель, трудно было умирать в провинции…

Самый большой и последний расстрел евреев в Айзпуте был произведен в конце октября 1941 года. Уже выпал первый в этом году ранний снежок и земля подмерзла. Всех обреченных собрали, как обычно, в айзпутской синагоге. Триста восемьдесят шесть человек. Они просидели там двое суток, пока не закончились приготовления к казни — вырыта огромная яма и подвезена известь, чтобы засыпать трупы.

С раннего утра людей стали вывозить на грузовиках за город по направлению к поселку Калвене, что в нескольких километрах от Айзпуте. У свежевырытой ямы выстроились стрелки. Людей раздевали, ставили по десять к яме и убивали. Палачи прихватили к месту казни одного из айзпутских врачей — доктора Чакарниса. Видно, кто-то из них, будучи «шибко образованным», вспомнил, что при расстрелах смерть должен констатировать врач.

Какая там констатация! Расстрелянные с края ямы обрушивались вниз, некоторые сползали на дно еще живыми, кто-то оставался лежать на откосе и его сбрасывали вниз прикладами и ногами. Черепа маленьких детей раскалывались пулями и серо-розовый мозг разлетался вокруг.

Одна из обезумевших матерей попыталась оставить своего грудного младенца в кузове грузовика, на котором их привезли на казнь, в слепой надежде, что вдруг он какими-то судьбами уцелеет. Однако это заметил один из полицейских. Он вытащил ребенка за ножки, ударил его прикладом по голове и отдал матери уже мертвым: «На, забери своего щенка, жидовская сука!»

Доктор Чакарнис простоял у страшной ямы около двух часов. От тел только что убитых людей, пересыпаемых известью, поднимался пар. Подмерзшая земля раскисла от крови. Чакарнис сказал стрелкам, что если его немедленно не отпустят домой, то пусть лучше тут же убьют вместе с евреями. Великодушные борцы за свободу Латвии отпустили доктора. Он потом три дня метался в горячке.

После этой акции в немецких документах Айзпуте обозначалось как место, свободное от евреев, — «юденфрей».

18 июля 1943 года здесь состоялся Праздник песни. В начале торжества участники праздника числом около пяти тысяч человек чествовали вождя Великой Германии, фюрера немецкой нации Адольфа Гитлера, провозгласив троекратное «зиг-хайль», затем тринадцать хоров исполнили гимн Германии и «Хорста Весселя». На торжестве присутствовали почетные гости — представители немецкой администрации и латышского самоуправления.

…Айзпутская синагога сохранилась до сих пор. Но в ней сейчас Дом культуры. В помещении, где когда-то обреченные люди с ужасом, отчаянием и ненавистью ждали безжалостного рассвета, в начале девяностых оборотистые ребята устроили видеосалон.

Там крутили пикантные видеофильмы для жаждущих культуры местных жителей. Например, «Иди, девочка, разденься!» или «Стюардессы без белья». Такая вот «культура»!

Рассказывают, что после войны неведомые неукротимые энтузиасты пустились разрывать могилы казненных евреев в поисках золотых зубов и драгоценностей. Неухоженные, заброшенные эти могилы давно заросли жесткой колючей травой. Травой забвения?

Ну и что, воскликнет тут раздраженный читатель, уставший от описаний зверств, расстрелов и погромов, сколько же можно, да и потом, к чему тут приплетены какие-то тихие айзпутские обыватели?

Собственно говоря, поражение и торопливое отступление русских у тетушки Евы и ее дочерей с их мужьями не вызвало особого сожаления, приход немцев, в свою очередь, не стал поводом для восторгов. Они жили, в общем-то, как и прежде, хотя сильно переживали за мужа Эмилии Герхарда Шустерса, который за столь короткий период существования здесь советской власти умудрился попасть в шоферы к самому наркому внутренних дел Латвийской ССР (и писателю. — Примеч. авт.) Вилису Лацису, за что при новом порядке и угодил в концентрационный лагерь Саласпилс. Пробыл он там сравнительно недолго, непонятно как ему удалось освободиться, и вернулся к жене и детям.

По-настоящему семейство потрясли начавшиеся казни евреев. Они недоумевали: за что, почему расстреливали людей, всех без разбора, стариков и детей, в чем, черт возьми, они провинились — лавочники, мастеровые, врачи, какую угрозу они представляли для новой власти? Соседи, с которыми прожито бок о бок не одно десятилетие, лежали теперь вповалку в наспех засыпанных ямах, у полицейского участка в центре городка толклись вечно пьяные расстреливатели, по дешевке продавая желающим вещи убитых. Наиболее предприимчивые жители Айзпуте и его окрестностей занимали пустые еврейские дома и квартиры, а тетушка Ева негодовала и недоумевала, вопрошая Господа, видит ли он, что происходит на земле, а если видит, то почему допускает такое? Но Господь молчал…

Кончился сорок первый год, покатился сорок второй. Далеко на востоке бушевала война. Первые страницы газет были отданы победным реляциям из далекой России, и было непонятно, почему война еще продолжается и как эти самые большевики способны сопротивляться после стольких сокрушительных поражений. Судя по всему, скорого окончания войны ждать не приходилось, жить стало потруднее, хотя и голода, впрочем, не было — немцы ввели карточки, но прежняя довоенная жизнь казалась каким-то сказочным сном. И все тогда еще были живы…

Карлис, муж Эльзы, работал портным в мастерской на торфоразработках, когда в сорок третьем году туда пригнали большую рабочую команду евреев. Это были недорасстрелянные остатки — частью рижского гетто, частью — евреи из соседней Литвы. Их даже не особенно охраняли, так, скорее для вида около барака дежурила парочка полицейских, ибо бежать отсюда людям с приметными желтыми звездами на драных пальто и пиджаках было некуда, и все, в том числе и они сами, это прекрасно понимали. Евреев гоняли на работу в торфяники, кормили картофельными очистками и гнилой свеклой, а одного, бывшего портного, определили в помощники к Карлису Путе.

Еврейский портняжка был ровесником Карлиса, и они подружились, изредка Карлис приносил ему поесть картошки или хлеба. Они разговаривали, больше о прошлом, только о своей семье помощник Карлиса никогда не вспоминал, однажды лишь обмолвился, что всех расстреляли. Изредка к ним заходил погреться и поболтать еще один парень из заключенных евреев. До войны он работал врачом в Риге, жил на улице Стабу. Он был чуть постарше, ему было за тридцать. Тетушку Еву временами донимали мучительные боли в тазобедренных суставах и одна нога еще до войны стала как будто короче другой. Доктор давал Карлису советы и однажды обмолвился: «Эх, если бы уцелеть, после войны я бы обязательно вылечил твою тещу…» Оба еврея помрачнели, их лица сразу как-то осунулись и потемнели, и разговор иссяк. Вот именно тогда, в промозглый, непроницаемо черный вечер стылой осени 1943 года в голове Карлиса Путе зародилась безумная мысль…

Он долго еще вынашивал ее, размышляя мучительно, взвешивал, пугался и вновь набирался решимости. А однажды вечером к ним с женой в гости пришел брат Жанис, который недавно устроился работать в канцелярию полиции безопасности. Он рассказал, что евреев с торфоразработок через пару дней собираются куда-то увозить и знающие мужики из полиции поговаривают, что не иначе, как на расстрел. И тогда Карлис Путе решился — он объявил родным, что хотел бы спрятать двух евреев — своих приятелей, потому что он крепко с ними подружился и жалко будет, если их убьют, как и всех айзпутских и многих других евреев. И вот как они, вся родня, на это посмотрят? Дело опасное, решать нужно всем вместе, ведь случись что — головы не сносить. А все и согласились, только решили ничего не говорить старикам Шустерсам, не оттого, что те воспротивились бы, а просто не хотелось их сыну Герхарду, понюхавшему, что такое Саласпилсский концентрационный лагерь, вмешивать сюда своих родителей.

Спрятать, понимаете ли, это хорошо, благородно даже, а вот как? Где в маленьком, напичканном немцами и коллаборационистами городишке прикажете надежно спрятать двух взрослых мужчин, укрыть так, чтобы не заметил никто, иначе всем — неминуемая смерть? Это вам не огромная Рига с тысячами домов, чердаков, переулков и подвалов, это Айзпуте, где каждый сосед на виду, а времена теперь лихие и пословица «Человек человеку волк!» подходит к ним как нельзя лучше.

Карлис придумал. Неподалеку от тещиной квартиры, метрах в тридцати, у края оврага, разделяющего айзпутский замок и дом Шустерсов, вместе с остальными мужчинами он стал строить курятник. Вырыли большую яму и скоренько надстроили невысокие деревянные стены и крышу. «Курятник строим, — словоохотливо объяснял он любопытным соседям. — Надо ведь как-то перебиваться, верно? Разведем кур, зерна немного есть, чем кормить их — найдется, а с них, с кур этих — и мясо, и яйца. Все ж подмога. А что осенью строим, так это ничего, мы его утеплим, дерном обложим, замечательный будет курятник!»

И действительно, через пару дней курятник был готов. Каждому интересующемуся, который бы не поленился, согнувшись в три погибели, заглянуть в маленькое, у самой земли, оконце этого незамысловатого сооружения, представилась бы обыкновенная картина: озабоченно квохтали, устраиваясь поудобнее на насесте, глупые куры, а по загаженному куриным пометом полу важно расхаживали два петуха. Но никто не приметил бы хитрой выгородки, тщательно замаскированной досками и ветхим тряпьем, небольшой, но достаточной для того, чтобы в ней разместились два человека.

Карлис Путе загодя предупредил своих знакомцев, что попробует их спрятать. Был назначен день, точнее, вечер, когда они должны будут уйти с ним с торфоразработок. Однако случилось так, что разговор Карлиса с двумя счастливцами, которым выпал ничтожнейший шанс попытаться уцелеть, услышал еще один человек, тоже заключенный, один из двух братьев — литовских евреев. Его звали Шломо Уздин. Терять ни ему, ни его брату было нечего. И поэтому, когда мерзким холодным вечером Карлис Путе пришел на торфоразработки, чтобы забрать своих подопечных, их остановили еще двое.

«Либо уходим вчетвером, — хриплым сорванным голосом, бешено и одновременно умоляюще глядя в глаза Карлису, проговорил Шломо, — либо никто!» Его брат стоял чуть поодаль и молчал, только сиплое с посвистом дыхание выдавало его присутствие. Вот такие дела!

Что прикажете делать двадцатичетырехлетнему весельчаку портному, любящему мужу любимой жены, которая сейчас тревожно прислушивается к порывам ледяного осеннего ветра, поджидая своего ненаглядного муженька и двух его никому не ведомых приятелей. Бросить их и бежать, бежать скорее домой и забыть, забыть эту дурацкую историю, свой приступ неуместного милосердия и жить, просто жить дальше. Ведь жизнь — это замечательная штука, не правда ли, читатель? Просто жизнь, просто любовь, просто семья, теплые летние рассветы, детский визг, лицо жены, известное, кажется, до мелочей, до последней веснушки и все равно каждый день такое новое и еще более желанное. Брат, родня, друзья… Жизнь…

И четыре грязных молодых еврея, заросших нечистой щетиной, замызганные, в тряпье, с этими страшными, видимыми, кажется, даже в самой кромешной тьме желтыми звездами. Четыре, а не два. Не два, а четыре… Гец, Хейфец и братья Уздины.

Карлис Путе забрал всех! Велико же было удивление родственников, когда они, крадучись, появились из непроглядной ночной темноты. Пятеро, а не трое.

За сотни и сотни километров от Айзпуте, на широкой русской реке Волге, о которой Карлис и Эльза имели весьма смутное представление, полгода назад отгремела невиданная битва за страшный выжженный и взорванный город Сталинград, на далеком севере егеря генерала Дитля упорно штурмовали подступы к заснеженному Мурманску. Вокруг другого большого города, Ленинграда, безжалостной удавкой была намертво стянута немцами и финнами петля блокады. Армии союзников воевали где-то в дальних экзотических странах. И до конца войны оставалось еще очень много дней и месяцев, и миллионы смертей.

В Айзпуте, на краю оврага между замком и домом Шустерсов, в пропахшем птичьей кислятиной курятнике поселились четверо евреев, которых Карлис Путе и его семья взяли напрокат у смерти, надеясь, что им не придется отдавать их ей назад.

И потянулись дни, сливающиеся в недели, которые укладывались в месяцы. Ежедневно кто-то из домашних носил тайком в курятник еду, поздно вечером его обитателей, настороженных, пугливо озирающихся по сторонам, по очереди водили в туалет. Десять, от силы пятнадцать минут на обжигающем холодом и надеждой воздухе — мы живы, живы, черт побери, мы еще живы! И вновь в вонючее тепло курятника. С наступлением зимних холодов, когда промерзшую землю укутало толстым мохнатым снежным покрывалом, было решено перевести людей в подвал дома Шустерсов, там было теплее и безопаснее.

Теперь вечерами к затворникам частенько заглядывали и Карлис, и Эльза. В тесном, тускло освещенном свечкой, подвале устанавливалась непринужденная атмосфера веселой легкой болтовни и подначек. Тихонько, но с азартом играли в карты, а устав от них, вспоминали про «до войны» и рассуждали о «после войны». В тепле подвала, под завывание злобного и безжалостного ветра там, наверху, так хорошо мечталось, так верилось в счастливое будущее, что в лихорадочно горящих тазах на посеревших от нехватки витаминов и солнца лицах появлялся шальной огонек надежды. Все они были молоды, и огромная бесконечная жизнь ждала их, нужно было только вытерпеть и не сойти сума.

В январе 1944 года постояльцев дома Шустерсов заметила и тотчас же выдала полиции соседка. Это произошло, когда Карлис и Жанис Путе отправились за картошкой на склад, расположенный на торфоразработках. На беду они взяли с собой и своих подопечных. Было темно и холодно и, казалось, что во всем свете нет больше никого. Всегдашнее чувство опасности притупилось от месяцев монотонного сидения в спертой тесноте погреба, и так хотелось вдохнуть полной грудью колкий ледяной воздух, так хотелось почувствовать, что ты жив, что живешь, а не влачишь существование! Кроме того, и помочь требовалось ребятам — сколько бы времени они таскали эту картошку вдвоем. Набрать вволю подмерзших клубней разрешил директор торфозавода, чье семейство обшивал Карлис Путе.

Полицейские появились только утром: понятное дело, кому охота тащиться морозной ночью проверять досужие домыслы вздорной бабенки — будто бы выходили из шустеровского дома какие-то чужаки, то ли трое, то ли пятеро, с ними и братья Путе, и куда-то пошли они все вместе один за другим.

Жанис Путе, служивший в канцелярии полиции безопасности, успел предупредить своих о готовящейся облаве. Его жена Анна, хоронясь, вывела четырех жильцов и указала им в сторону заросшего густым и колючим кустарником и низким лесом холма Мисинькалнс.

«Ребята, — сказала она, — схоронитесь там, пока не уляжется тревога, а потом мы вас снова заберем. Ну пройдет день, два…» Она сунула им узелок с едой, еще раз показала, куда идти, вздохнула и попрощалась.

Четверо евреев остались одни в огромном и страшном мире, от которого они отвыкли за долгие месяцы сидения в подвале. В мире, пугающем хлопаньем крыльев пролетевшей над головами вороны, оглушившем треском проехавшего в отдалении грузовика. В этом мире их единственным уделом была смерть, им запрещено было жить, они не смели дышать, каждое судорожное движение их грудных клеток, каждый удар сердца, отдающийся в горле, были украдены у хозяев нового порядка, они были вне закона. Они не смели уцелеть.

Трудно сказать теперь, почему они сбились с дороги и свернули к торфяникам. Им удалось пройти незамеченными несколько километров, но потом, уже рядом с торфоразработками, они напоролись на охотников. Стреляли в уток, а они решили, что идет охота на них. Евреи, прошедшие гетто и лагеря, очень хорошо понимали, что означает захлебывающийся собачий лай.

Надобно добавить, что у них был с собой обрез, сделанный из охотничьего ружья, и несколько к нему патронов. Надежда выжить совсем покинула их, блеклое холодное солнце померкло, и души их обняла печаль — они решили, что должны умереть. Тогда они по очереди выстрелили каждый в себя. Так и закончилась история четырех молодых евреев, которые хотели жить, будучи обреченными на смерть.

Но история нескольких молодых и старых латышей, осмелившихся помочь им выжить, была далека от своего завершения… Арестовали всех, не пропустив и старых Шустерсов, которые, как уже говорилось, ни сном ни духом не ведали о том, что происходило в подполье их дома. Избивать их начали еще в Айзпуте. Били резиновыми палками, от ударов которыми лица и тела чернели. Когда на допрос в полицейском участке повели хромающую тетушку Еву, она еще в коридоре стала истошно кричать: «Мои деточки ничего не знали про этих евреев! Это я, я одна, дура старая, прятала их на свою голову! Дети и не знали ничего!» Ах, как хотелось ей отвести беду от детей, предупредить их, чтоб отпирались и валили всё на нее. А ее тут же в коридоре начали бить, били палками и ногами, топтали сапогами строители «нового справедливого порядка», радетели обновленной Латвии. Она кричала, захлебываясь криком и кровью, стонала, но не переставала упрямо шептать: «Это я, я одна, а дети не знали, не знали они ничего…» А дети, сидевшие в камерах вдоль коридора, слышали всё до мельчайших подробностей: как мягко стучат дубинки, обрушиваясь на голову и плечи их старой матери, как, сопя и задыхаясь, топчут ее тело, тело их мамы, сапогами и что-то страшно хрустит в коридоре. И мама кричит, а полицейские кричат еще громче: «Ну что, сука, будешь еще жидов укрывать, а?»

Их тоже били, но это было лишь прелюдией к тому аду, который им всем предстояло пройти. Вскоре их перевезли в лиепайскую тюрьму. Следственная тюрьма была переполнена сверх всякой меры. В женской камере было так много арестованных, что спать приходилось сидя. Там они провели более полугода. С тех пор Эльза Путе могла спать в любом положении — сидя, на коленях, на корточках.

Почти каждый день их вызывали на допрос и били. У Эльзы был следователь по фамилии Лапса. Он избивал ее толстым стеком, при этом все время шмыгая носом, как будто у него был насморк.

Герхарда Шустерса, мужа Эмилии, того самого, помните, читатель, который уже побывал в Саласпилсе, расстреляли там же в Лиепае, в сорок четвертом году. А Анну Путе, жену Жаниса, отпустили. Она была беременна, полицейские проявили гуманность — разрешили рожать дома, а после родов должны были снова забрать в тюрьму. Но не рассчитали — Красная армия наступала очень быстро.

В конце 1944 года Эльзу Путе, Еву Дзене, Карлиса и Жаниса Путе, а также супругов Шустерсов увезли в трюме немецкого парохода «Донау» в концентрационный лагерь Штутгоф. На верхних палубах, где расположились немецкие военные, раненые, и состоятельные гражданские беженцы из Латвии, играла музыка и кипела жизнь, а внизу, в трюме, на кучах гнилой соломы лежали вповалку русские военнопленные, а также заключенные из лиепайской тюрьмы — мужчины, женщины и дети, которых ждал Штутгоф.

Морем было идти небезопасно, частенько истерическое веселье на верхних палубах затихало и обитатели трюма слышали надсадный рев штурмовиков, глухое уханье судовых «эрликонов» и грохот близких разрывов, от которых «Донау» вздрагивал всем корпусом…

Потом был концентрационный лагерь Штутгоф. Эльза Путе еще в лиепайской тюрьме заболела дифтеритом, а в Штутгофе болезнь дала осложнение — у нее начал развиваться паралич обеих ног. Под Рождество 1944 года умерла ее мать — тетушка Ева Дзене. Перед смертью она подозвала дочку и прошептала, часто останавливаясь и прислушиваясь к далекому орудийному гулу: «Скоро, скоро уже придут русские… Вы только держитесь… Надо держаться…»

Незадолго до этого каким-то чудом мужчины передали в женский барак записку:

«У нас все нормально. Старый Шустерс держится хорошо, но лекарств у него хватит только до декабря. Целуем». Шустерс страдал бронхиальной астмой. Это была последняя весточка, которую Эльза получила от своего мужа, молодого, красивого, неунывающего айзпутского портного Карлиса Путе.

Я не буду рассказывать о Штутгофе, читатель. Люди, которые там побывали и выжили, сделали это гораздо лучше, чем мог бы кто-либо, в том числе и я. Он ничем не отличался от других лагерей смерти, понастроенных гитлеровцами в Европе, чтобы истребить в них всех тех, кто им не нравился, или тех, кому не нравились ни они, ни их новый порядок.

Там, в Штутгофе, у Эльзы появилась подруга — рижанка Эдите Дамберга, молодая девица с лицом, чуть тронутым оспой. Она попала в лагерь за то, что долго прятала одного еврейского парня. Эдите любила его. Когда Эльза уже не смогла ходить и ее бросили в кучу трупов, предназначенных для сожжения в ненасытном, чадящем жирным дымом чреве лагерного крематория, именно Эдите вытащила ее оттуда полуживую и выходила.

Эльза Путе и Эдите Дамберга оказались среди тех немногих счастливцев, кто выжил в страшном зимнем марше из Штутгофа. Когда русские танки подошли настолько близко, что освобождение лагеря стало неизбежной сегодняшней реальностью, немцы приказали всем, кто мог идти, построиться в колонны и под охраной эсэсовцев уходить на запад. А всех, кто идти не мог, сжигали заживо в облитых керосином и наскоро запаленных бараках.

Колонны заключенных шли по засыпанным снегом дорогам около полутора суток без еды и питья. Ослабевших сначала расстреливала охрана, а потом их просто бросали на дороге, экономя патроны. Беспощадный мороз с не меньшей эффективностью выдавливал последнее тепло, а с ним и жизнь из костлявых, обернутых в грязные тряпки тел заключенных.

Ночевали в полуразрушенном амбаре, сгрудившись в кучу, согревая друг друга дыханием и остатками живого тепла. Пригнали их в какой-то лагерь в восемнадцати километрах от Данцига. Там Эльза и Эдите дождались освобождения, которое принесли с собой чумазые русские автоматчики. Лагерь оказался в самом пекле боя. Его приняли за железнодорожную станцию и долго обстреливали из пушек. Много заключенных погибло. В барак, где были девушки, тоже попал снаряд, но, к счастью двух латышек, он разорвался в противоположном от них углу…

Русские солдаты сказали, что все, кто может идти, должны уходить, потому что немцы собираются в контратаку с минуты на минуту. Эльза заплакала, она не могла идти больше и хотела умереть, но Эдите сердито закричала на нее, требуя, чтобы она «прекратила валять дурочку», что уже немного осталось и надо потерпеть совсем чуть-чуть. И они, как и другие уцелевшие узники, собрав последние силы, потянулись на восток, пока русские пехотинцы где-то совсем рядом строчили из своих автоматов, задерживая напор остервеневших эсэсовцев.

Потом был русский военный госпиталь, где Эльзе все-таки умереть не дали медики. Пищи там не хватало, организм молодой, идущей на поправку женщины властно требовал одного — еды, еды, еды… Эдите предложила Эльзе ходить просить милостыню по окрестным польским селам, но та с ужасом отвергла это предложение. «Не смогу я, подружка милая, стыдно мне, совестно…» — твердила на все увещевания и уговоры костлявая, высохшая до предела, совсем незаметная в огромной застиранной нижней солдатской рубашке Эльза. На обтянутом тонкой синеватой кожей лице серые огромные глаза смотрели виновато, но непреклонно. А было ей было всего только двадцать пять лет.

Потом был долгий, долгий путь домой через Польшу и разоренную, выгоревшую дотла Белоруссию. Это уже отдельная история о том, как две молодые женщины, пересаживаясь с поезда на поезд, из товарного вагона в теплушку, ночуя то на забытых богом разбомбленных и сгоревших полустанках, а то и под открытым небом, в сырых стогах и старых, полуосыпавшихся окопах, возвращались в Латвию.

В начале лета 1945 года, спустя полтора месяца после победы союзников над Германией, Эльза Путе вернулась в родной дом. Вот и настало то долгожданное «после войны», о котором так часто мечтали они со своими постояльцами-евреями, коротая долгие вечера в тесном подвале. Вот и настало это время, но нет уже ни постояльцев, ни большой и веселой семьи…

После войны Эльза работала бухгалтером. Как-то она была в Риге в командировке, выбрала свободную минутку и пошла в гости к Эдите. Дома была только ее мать, а сама она работала в вечернюю смену в столовой. Мать Эдите страшно обрадовалась гостье, усадила за стол, стала поить чаем, дочка должна была придти через пару часов. Но у Эльзы пропадал билет в театр, а в то время это было огромное событие — поход в оперу. Она извинилась, обещала зайти завтра и ушла. А назавтра тоже что-то не получилось. Они стали переписываться, и так продолжалось еще несколько лет. Потом Эдите поменяла квартиру, не сообщив нового адреса, и переписка прервалась.

Однажды в конце шестидесятых годов Эльзу Путе вызвали в районное управление КГБ. Оттуда ее повезли в один из небольших курземских городишек и тайком показали человека, предложив опознать в нем шмыгавшего носом следователя Лапсу из лиепайской тюрьмы, который так умело и беспощадно избивал ее черной резиновой палкой. Она долго вглядывалась в неприметного человека, вынырнувшего из дверей какой-то конторы, которого специально для нее задерживал прямо напротив пыльного ГАЗ-69 незначащим разговором сотрудник местной милиции. Эльза долго смотрела на этого человека сквозь замызганное боковое стекло машины, разглядывала его лицо, двигающийся вялый, чуть запавший тонкогубый рот, шмыгающий нос, и темная волна забытого ужаса и нестерпимой физической боли все сильнее и сильнее накатывала на нее. На бесстрастный вопрос сидевшего рядом с нею офицера КГБ: «Ну что, узнали? Это он, Лапса, или нет?» — она, помедлив, ответила: «Времени много прошло, конечно, но если это не он, то его родной брат, это точно».

Больше ее никуда не вызывали и никаких судов, кажется, тоже не было. Видимо, обозналась, что ли?

«Постойте, постойте-ка! — воскликнет иной бдительный и недоверчивый читатель. — Все это очень трогательно, очень даже драматично, а где факты? Где доказательства, свидетели, очевидцы и документы? Где все это?»

Я встречался с госпожой Путе летом девяносто первого года, несколько раз беседовал с ней в ее квартире на втором этаже дома Шустерсов. И представьте себе, она не помнила имен своих еврейских постояльцев, забыла, видимо, их имена и фамилии. Ее так сильно и долго били и мучали, морили голодом за попытку спасти этих ребят, что она забыла их имена, да и лет прошло с тех пор немало. Она запомнила только одного из них со смешным и странным именем — Шломо, молодого литовского еврея.

Однако особо недоверчивым замечу, что о «четырех партизанских бандитах» в окрестностях Айзпуте упоминалось в ежедневной сводке происшествий, составлявшейся разведслужбой группы армий «Норд», а днем спустя это же событие было зафиксировано в отчете самого генерала Гелена. А фамилии погибших евреев — Хейфец, Гец и братья Уздины — удалось установить после войны.

Мы пили кофе, передо мной сидела немолодая худенькая женщина в аккуратных кудельках седых волос. За окном светило солнце и лето безумствовало ароматами свежескошенной травы и цветов из палисадника. В голубом небе сновали ласточки. А здесь, в чистенькой комнате тетушки Эльзы, казалось, ревела вьюга последней военной зимы и стучали деревянные колодки узников по обледенелой дороге во время страшного перехода из Штутгофа, грохотало холодное море за бортом «Донау» и глухо шлепали полицейские резиновые палки, терзая живую человеческую плоть. Госпожа Путе медленно помешивала ложечкой кофе в своей чашке, и я видел, как ее пальцы дрожали крупной дрожью, а ложечка все звякала, звякала о тонкий фаянс.

Я долго собирался с духом, чтобы задать свой последний вопрос, чуть отпил кофе, который вдруг показался мне нестерпимо горьким.

— Скажите, госпожа Путе, — решаюсь я, — вот теперь, когда уже прошло столько лет, столько времени, вам… Вам не жаль, что все так получилось?

— Конечно, — не задумываясь, отвечает она, — я думала об этом, часто думала. Конечно, жалко. Надо было тогда ребятам быть поосторожнее, чтобы их никто не заметил той злосчастной ночью.

— Но я не об этом, — говорю, и язык с трудом пропихивает слова. — Вам вообще не жаль, что все так вышло, вы не жалеете о том, что решились тогда прятать этих людей?

— Как это? — не понимает она, — как это — жалею, ведь это же были люди, совсем ни в чем не виноватые люди. Почему жалею? Они ведь были такие же, как мы, а их хотели убить.

Мне становится мерзко от моего вопроса, но, к счастью, тетушка Эльза сама меняет тему разговора.

— Вот сейчас и не знаю, что делать. Собираются вводить латвийское гражданство, там столько документов требуется, а у меня ничего не сохранилось. После Штутгофа мне только справку об освобождении из концлагеря выдали, а ее потом на паспорт русский поменяли, где же мне взять все эти документы?

…Айзпуте ничем не отличается от других маленьких провинциальных латвийских городишек. Школа, детский сад, заброшенный стандартный куб краснокирпичного кинотеатра, стадион. Только вот центр города запущен, дома стоят какие-то почерневшие, покосившиеся кое-где от времени, с мутными оконными стеклами. Они похожи на какие-то исполинские гнилые зубы. Хозяева их убиты почти семьдесят лет назад. История айзпутского еврейства, насчитывающая более двух столетий, убита вместе с ними. Ничего уже никогда не вернется. Ничего и никогда…

Но не забудем, что именно в Айзпуте жила невысокая скромная пожилая женщина Эльза Путе.

Сколько в Латвии таких городков, как Айзпуте? А сколько таких старушек? Кто их считал?

Глава девятая

Большой расстрел

В конце осени в Риге наконец-то появился хозяин. Нет, конечно, номинальным руководителем Остланда являлся генеральный комиссар Лозе, но именно этому человеку, а не толстячку из ведомства Розенберга, был вручен колоссальный аппарат насилия, и он сумел им воспользоваться с максимальной эффективностью и поражающей до сих пор жестокостью.

Звали его Фридрих Еккельн. Внешности он был самой обыкновенной — невысокого роста, худощавый, черты лица мелковаты, но не лишены приятности, поредевшие волосы зачесаны назад, чтобы скрыть намечающуюся лысину. В партикулярном платье он вполне сошел бы за преуспевающего бухгалтера мелкой торговой фирмы или коммивояжера, а может быть, мастера с завода Круппа или Тиссена. Но судьбе угодно было надеть на него ладный черный мундир с дубовыми листьями и эсэсовскими рунами в блескучих петлицах.

Ему было сорок шесть лет. Женат вторым браком. Первый раз женился по молодости на еврейке или полуеврейке, потом, конечно, осознал и развелся. В партии с 1929 года. Вступил в Ганновере, два года был рядовым бойцом охранных отрядов НСДАП, а в апреле 1931 года его заметили Гиммлер и Зепп Дитрих, назначив командовать всеми СС Ганновера. Вообще 1931 год для карьеры Еккельна был поворотным, летом этого года он был представлен фюреру в Мюнхене. Тогда же, в 1931-м, он начал формировать 12-й и 17-й батальоны СС. После ночи длинных ножей Еккельн руководил Северо-Западной группой СС и являлся начальником полиции порядка в Брауншвейге. Тогда же, в 1934-м, сразу после кризиса, фюрер пригласил его на узкий банкет для высших руководителей СС, где всего было двенадцать гостей. Гитлер сказал им, вождям своей преторианской гвардии, что восемь дней назад по его приказанию казнен Рем (мятежный вождь СА отказался покончить с собой, и его пристрелил «папа Эйке» — создатель дивизии СС «Мертвая голова»). Тогда Гитлер мотивировал казнь Рема и разгром головки штурмовиков тем, что якобы Рем был против борьбы Германии за жизненное пространство в Европе.

К моменту назначения Гитлера рейхсканцлером в январе 1933 года во всей Германии было около 50 000 эсэсовцев, из них семь тысяч человек подготовлены Еккельном. Из его двух батальонов перед самой войной развернули две дивизии СС. В мае 1941 года обергруппенфюрера СС Фридриха Еккельна отозвали в распоряжение рейхсфюрера СС и дали отдохнуть перед большими делами на Востоке. До начала грандиозного плана «Барбаросса» оставалось полтора месяца. В отношении Еккельна у Гиммлера были особые виды. Спустя три дня после начала войны с большевистской Россией Гиммлер вызвал его к себе и вручил назначение на должность руководителя СС и полиции при штабе группы армий А. До октября 1941 года на Украине, где проходила служба Еккельна, в его подчинении была пехотная бригада СС и полицейский полк «Юг».

По своей должности обергруппенфюрер отвечал за организацию глобального террора, развернутого на оккупированных территориях. Еврейские погромы и массовые убийства, карательные акции против активистов советского режима — за всем этим стоял Еккельн. Страшная резня евреев во Львове, проведенная специальным украинским карательным батальоном «Нахтигаль» (по-немецки — «соловей», парубки в полевой форме СС так красиво пели свои народные песни, что немцы дали их части такое ласковое название. Кстати, командовал ими Роман Шухевич, возведенный совсем недавно бесславно уходившим с политической сцены в небытие президентом Украины Виктором Ющенко в Герои Украины), ужасающий еврейский погром в Бердичеве, расстрелы евреев в Бабьем Яру в Киеве — это все он, Фридрих Еккельн.

Служба шла хорошо, немецкие части шли на Восток, покоренная Украина пленяла воображение богатством полей и активностью туземцев в решении задач по зачистке евреев и большевиков, дальнейшая карьера виделась ослепительно, как вдруг в одночасье все покатилось в тартарары. Гауляйтером Украины был назначен Эрих Кох, которому однажды на вечеринке после очередного партсъезда в Нюрнберге Еккельн, подвыпив и повздорив, дал в морду. Такое не забывается, и потому служить под его началом обергруппенфюрер никак не мог. Следовало подыскивать другую должность. Рейхсфюрер, как и многие в высшем руководстве партии, знал об этом конфликте, поэтому новая, равнозначная должность для Еккельна вскоре нашлась. 10 ноября 1941 года рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер вызвал Фридриха Еккельна к себе на Принц-Альбрехтштрассе, 8, где и объявил о назначении его на должность руководителя СС и полиции Остланда с самыми широкими полномочиями. При необходимости ему следует контактировать с рейхскомиссаром Лозе, всецело используя помощь последнего в решении специфических задач, заметил рейхсфюрер. А задачи эти таковы: покой на всей территории Восточных земель и ликвидация всех евреев. Это приказ самого фюрера, личный приказ! Не написанный, не произнесенный публично, но безусловно требующий тщательного исполнения! Гиммлер сказал, что еврейский вопрос в Остланде в основном уже решен, но в Риге до сих пор не ликвидировано еврейское гетто и Еккельну следует избавиться от всех находящихся там евреев. Рейхсфюрер добавил, что предшественник Еккельна Прютсманн жаловался ему, что Лозе отчего-то не желает ликвидировать гетто.

— Вы поговорите с ним, обергруппенфюрер, — продолжал Гиммлер, — даже если он попытается вам противодействовать, то вы все равно ликвидируйте всех евреев из рижского гетто и скажите ему, что это мой приказ, исходящий из программы фюрера!

Как понял Еккельн, и здесь имели место межведомственные дрязги и соперничество между ними и болванами из Восточного министерства этого напыщенного ничтожества Розенберга.

После окончательной победы рейха край будет колонизирован. Те из местных жителей, которые хорошо проявят себя на работе в пользу Германской империи, будут оставлены на месте и германизированы, а остальных выселят из Прибалтики в рейх, где они будут использоваться на самых тяжелых работах. Освободившиеся территории заселят немецкие колонисты.

Газета «Тевия» в № 133 за тот же 1941 год сформулировала эти же стратегические задачи в несколько ином ключе: «Национал-социализм, доверив нам полный чести труд земледельцев, продолжает в высшей форме немецкие традиции прошедших столетий…», а главный редактор этой газеты господин Ковалевскис призывал соотечественников «…видеть конкретные реальности во всей их яви и осознавать ту великую, простую истину, что… порядок новой Европы будет тем порядком, в котором придется жить и нашему народу».

Впрочем, когда Еккельн прибыл в Ригу и встретился с толстяком Лозе, тот вел себя как шелковый. И что никогда против «этого» он, Лозе, не возражал и с приказом рейхсфюрера совершенно согласен и что это его согласие сам Еккельн должен рассматривать как приказ.

Резиденция главнокомандующего силами СС и полиции Остланда размещалась в Риге, ставшей центром края. Еккельн занял здание бывшего латышского сейма. Ну и правильно, ведь при русских царях в этом монументальном сооружении в Старом городе располагалась главная квартира лифляндского немецкого дворянства. Здесь собирались потомки самых родовитых немецких семейств, столетиями управлявших этими территориями, еще со времен Тевтонского ордена привыкших держать в стальном кулаке всю местную сволочь. История снова поставила все на свои места.

Разместившись, обергруппенфюрер стал самым внимательным образом анализировать ситуацию. Настроение Еккельна после ознакомления с делами по его многотрудному ведомству осталось далеко не лучшим.

С одной стороны, налицо были успехи в борьбе со сталинскими бандитами и коммунистическим подпольем. Немногие группы большевиков умудрялись просуществовать более пары-тройки недель среди густой сети провокаторов и агентов гестапо, широко раскинутой по всей прибалтийской территории, и особенно в Риге. В безжалостной тайной войне, разворачивающейся сейчас в Остланде между постоянно забрасываемой агентурой НКВД и военной разведки русских и абвером и гестапо, успех пока был на стороне немцев.

С другой стороны, каким-то безобразным нарывом на теле Риги выглядело еврейское гетто. Еккельн был раздосадован слишком медленными темпами решения еврейского вопроса. Каратели Арайса, по его мнению, плохо справлялись со своей работой. Расстрелы проводились хаотично и неорганизованно. Самым большим недостатком были личные чувства убийц, которые они вкладывали в казни. Палачи трудились с фанатичным энтузиазмом. А он, этот самый энтузиазм, в таком деле совершенно неуместен. К чему он?

Евреи должны умереть, все до единого — это решение фюрера, продиктованное естественным чувством самосохранения немецкого народа. Или мы, или они. Трагедии восемнадцатого года, еврейского удара ножом в спину, не должно повториться. И всё с этим. Рейхсфюрер поставил перед ним, Фридрихом Еккельном, эту сложную задачу — ликвидировать рижское гетто с тем, чтобы использовать его освободившиеся площади как этап для «дальнейшей эвакуации европейского еврейства на восток». Акция должна быть проведена быстро, аккуратно и без дурацких эксцессов.

А здесь… Расстрелы в Бикерниекском лесу сопровождались постоянными пьянками расстреливателей, а разве меткость пьяного стрелка возрастает? Естественно, казни затягивались, потом приходилось устраивать это дурацкое добивание раненых прямо в могилах. К чему вся эта театральщина? Эти пьяные оргии и дебоши, мутные слушки о которых ползут по городу? Шеф эйнзатцгруппы «А» Шталеккер явно ослабил свое внимание к этой важной работе. Его, конечно, отчасти можно понять — он всеми помыслами направлен на Восток, к этому великому и блистательному городу на берегу Финского залива, к грандиозной столице русских царей и логову большевизма — ненавистному Ленинграду, на горле которого стягивается теперь безжалостная удавка. Шталеккер постепенно перемещал деятельность своих подчиненных все дальше и дальше на восток, но нельзя же совершенно забывать о том, что творится у тебя под носом. Что ж, для того сюда и направлен обергруппенфюрер СС, чтобы решать возникшие проблемы…

Сначала триста русских пленных рыли большие ямы. Место выбрали хорошее — Румбульский лес, на отшибе, неподалеку от железнодорожной станции Шкиротава. Там лесок, земля холмистая, песчаник. Копать легко. А то уже подмерзать начало ночами. И шоссе близко — прямая дорога от гетто. Еккельн привез с собой проверенных ребят — своих, немцев, штрафников, двенадцать человек. Они давно, еще на Украине, искупили свои грехи кровью, но не своей, а еврейской. И здесь не должны сплоховать. А вся местная сволочь будет на подхвате. Акцию назначили на 30 ноября.

«Допрос в действующей армии 22.01.1945

Станкевича Петра Ивановича.

В августе 1941 года я поступил на службу в Речную полицию города Риги (угол улиц Ханзас и Аусекля) и служил в ней до февраля 1942 года. Надо было заполнить анкету и иметь поручительство двух полицейских — в данном случае — Фрейманиса и Озолса. Явка всех полицейских 30 ноября 1941 года в 6.00 (вместе с капитаном Риксом — командиром, все 40 полицейских на трамвае до вокзала), а затем пешком до улицы Самарина, где в казармах собирались полицейские, оттуда пошли в гетто, где творилось нечто страшное — всюду разбросаны вещи, трупы, раздавалась беспорядочная стрельба; во время построения была сплошная стрельба — расстреливали всех тех, кто прятался, не хотел становиться в колонну. Помимо полицейских здесь были высшие чины, солдаты войск СС и сотрудники СД.

Среди построенных в колонну были все — женщины, мужчины, старики, дети, калеки и больные. Сзади колонны шли машины, в которые сажали тех, что шли по дороге и отставали. Стрелять не стреляли в городе, потому что смотрели все окружающие. После выхода за город, начиная от фабрики „Красный квадрат“ начали стрелять и кидать трупы в кюветы. Конвоируемое нами еврейское население несло различные вещи, везли на детских колясках детей. Им было сказано, что ведут в Саласпилс…»

Шеф гестапо Рудольф Ланге, Шталеккер и Еккельн мобилизовали всю латышскую полицию для обеспечения акции. С раннего утра в гетто началась процедура селекции. Было отобрано несколько тысяч человек трудоспособного возраста, в основном мужчин. Их загнали в особо отгороженный колючкой район, который получил название «малого гетто». Остальных начали собирать в колонны. Занимались этим латышские полицейские под контролем людей из СД и гестапо. Крики, брань и стрельба разорвали предутреннюю темноту нищенского куска Московского форштадта.

Команда Арайса трудилась не покладая рук. Капитан Цукурс расхаживал по гетто с маузером на прикладе в руках. Кто-то замешкался, споткнулся, выронил из рук чемодан или тюк с вещами — пуля! Завыл ребенок, выдернутый из рук матери, — пуля! Старуха не может встать из вороха тряпья в жалкой кровати — пуля! В колонны, в колонны — марш, марш! На головы, спины людей сыпались удары резиновыми палками — скорей, скорей! Куда? Сначала в Саласпилс, а оттуда в Люблин! Почему в Люблин? На работы! Будете на польских полях отрабатывать за все свои подлости! А, так ты очень любопытный — пуля!

Из молодых и трудоспособных еврейских мужчин была сформирована специальная команда, в обязанности которой входили сбор и захоронение трупов людей, убитых в гетто. Очень много было убитых детей. Стоял мороз, малышей хорошо укутали, не зная еще, что это — их последняя дорога. На детских пальтишках темной расцветки не особенно были заметны пулевые пробоины, и с их разогретых морозом щек еще не успела отхлынуть кровь, только снежинки уже не таяли на их открытых глазах…

Евреи, расстрелянные арайсовцами по дороге в Румбулу, были зарыты в общих могилах на старом еврейском кладбище. На месте этого кладбища, которое никак, конечно, не обозначено, сейчас находится уютный скверик. Это у самых зданий бывшего Института инженеров гражданской авиации, когда-то известного на весь мир вуза. Длинными весенними вечерами, плавно переходящими в незаметную теплую ночь, полную ароматов свежей листвы и пения птичьей мелочи, здесь любят уединяться влюбленные парочки. Они, конечно, и не подозревают, что совсем неглубоко под их ногами лежат сотни расстрелянных еврейских стариков и ребятишек.

Однако латышам был отдан строжайший приказ — за пределами гетто не стрелять! То есть пока колонны идут, в городской черте и их могут видеть местные обыватели. Не надо тревожить людей. Стрелять по отстающим начали за фабрикой «Красный квадрат», где сделалось безлюдно. Иногда охрана для смеха била кого-нибудь из евреев палками по ногам, а когда он падал, стреляли в затылок.

Промозглый и стылый день конца ноября 1941 года стал последним для тысяч и тысяч евреев. Огромные колонны людей, обреченных на смерть, брели к Румбульскому лесу. Путь их лежал по Московской улице, в сторону резиновой фабрики «Квадрат» и дальше. В морозной тишине стук и шарканье тысяч подошв заглушались пьяным хохотом, бранью охраны, стуком ударов, злым треском пистолетных выстрелов и короткими раскатами автоматных очередей. Огромный безмолвный город решил не замечать этого страшного действия на своей окраине. Рига как бы притихла и съежилась.

«…Сосед, вроде евреев стреляют, говорят, почти всех увели…»

«Ох, не наше это дело, сосед, не наше. Пусть с ними немцы да наши большие господа разбираются, а нам об этом лучше помалкивать — не приведи Господь, услышит кто…»

«Господа, господа, а вы что, забыли, что они тут при русских вытворяли, вы, что, газет не читаете, а? Да от них же все зло и смута по всему свету! Ну как не стыдно, а!»…

«Допрос в действующей армии 22.01.1945

Станкевича Петра Ивановича.

…Подойдя к Румбульскому лесу, остановили колонну, уже была слышна беспрерывная стрельба. Брали по 50 человек и гнали в лес. Во время расстрела полицейский сказал ожидавшим очереди на расстрел — бросать в сторону деньги и ценности. Вся охрана начала собирать себе эти ценности и деньги. Некоторые набирали очень помногу. Я лично поднял одну пачку денег (в пачке оказалось 50–60 рублей). В ямы загоняли и расстреливали всех, в т. ч. и детей…».

Газета «Талсу Вестис» 14 июня 1990 года опубликовала стенограмму собрания представителей районной организации Компартии Латвии. Андрей Страутманис преподнес неожиданное сообщение: ему кажется, что пожертвованные для НФЛ драгоценности принадлежат евреям, расстрелянным в Румбульском лесу. «Тогда чьим же именем создан Народный Фронт?» — сказал оратор. Редакция «Талсу Вестис» никакого примечания этим обвинениям не дала (газета «Лауку Авизе», 29 июня 1990 года.).

Есть такие люди, которые составляют фон любого происшествия. Машина сбила старушку на пешеходном переходе — и тут же они, сбившись плотной кучкой, жадно наблюдают за работой врачей «скорой помощи». В октябре 1993 года танки гвардейской Таманской дивизии стреляли прямой наводкой по зданию российского парламента, а они щелкали «мыльницами» — на память. Израильская армия затеяла свою операцию «Литой свинец» — по усмирению арабского сектора Газа с помощью гаубиц, авианалетов и атак спецназа, и они приезжали на близлежащий приграничный холм полюбоваться столбами дыма и черно-багровыми разрывами бомб среди рушащихся зданий — как в кино! Имя этим людям — зеваки. Относиться к ним нужно… Кто его знает, как к ним нужно относиться, но вот иногда эти люди, влекомые неуемным бесом своего любопытства, оставляют весьма важные и интересные свидетельства.

«Показания Барановского Альберта Индриковича, билетного кассира на ст. Румбула с 1936 года.

В конце октября или начале ноября 1941 года, будучи на станции Шкиротава Латвийской железной дороги, видел прибытие эшелона из 30 двухосных вагонов, доставившего из Чехословакии еврейское население. Находясь на станции Шкиротава, я видел, как из вагонов выгрузили прибывших людей и вещи, причем из вещей разрешалось брать одно место. Все остальные вещи должны быть оставлены у поезда. Прибывших разделили на две части. Одна часть по направлению к Юмправмуйжа, другая — по направлению к Московской улице. Всего с этим эшелоном прибыло больше 1000 человек мужчин, женщин и детей. При выгрузке и отправке немецкая охрана очень зверски обращалась с прибывшим населением. За малейшее лишнее или неосторожное движение охрана их избивала.

Одного профессора без всякой причины один из солдат застрелил на моих глазах. Что застреленный был профессор, я знаю оттого, что солдат услышал оклик одного из прибывших „герр профессор“. Этот оклик относился к застреленному. После отправки людей все оставшиеся вещи немецкие солдаты под руководством офицера погрузили на автомашины и отправили в сторону Риги. Через недели три после прибытия указанного эшелона под усиленной охраной пригнали группу советских военнопленных, которых заставили рыть ямы больших размеров. На рытье ям было пригнано более ста человек, которые продолжали работать около недели. Когда 27 или 28 ноября 1941 года было закончено рытье ям и место никем не охранялось, я, как рядом живущий, пошел полюбопытствовать и обнаружил, что там выкопано 7 или 9 ям большого размера, глубиной около 4 метров. 30.11.41. утром на рассвете я услышал автоматную и пулеметную стрельбу по направлению к указанным выше ямам.

Выйдя на железную дорогу, я увидел, что лесок оцеплен немецкими войсками и заполнен людьми, причем и вся прилегающая песчаная площадка около 3 га и луга около 1 га заполнены людьми — мужчинами, женщинами и детьми. Идя по направлению к станции Шкиротава, я встретил своих знакомых, в т. ч. гражданина Ламберта, к которому я обратился с вопросом: „Что там стреляют?“, на что он ответил, что там расстреливают еврейские семьи, пригнанные из Рижского гетто.

Нас собралось несколько человек и мы решили пойти посмотреть. Подойдя леском по другой стороне железной дороги, мы своими глазами убедились, что происходит массовый расстрел еврейского населения. У места расстрела и на всей площади, занятой людьми, происходил нечеловеческий крик ожидающих обезумевших женщин и испуганных детей и стоны расстреливаемых. Расстрел начался около 8 часов утра и продолжался весь день воскресенья до 8 часов 30 минут».

Кстати, хваленый немецкий «орднунг» в акции 30 ноября дал осечку. Гетто еще не успели расчистить, а именно ранним утром 30-го числа из рейха прибыл первый эшелон с депортированными в Ригу немецкими евреями. Пришлось прямо со станции почти тысячу человек в срочном порядке гнать в Румбулу и там быстро расстреливать. Но уж потом обергруппенфюрер осечек не допускал.

Именно Еккельн придумал максимально эффективную методику казни, которую он назвал «пачка сардин». Людей, раздетых догола или до нижнего белья, десятками гнали к яме. Затем им приказывали лечь на дно ямы рядом друг с другом. Вдоль края общей могилы медленно шел стрелок и стрелял каждому один раз в затылок. Ряд закончен — и на тела своих неостывших соплеменников охрана гонит следующую десятку. Быстро, быстро!

В этом грандиозном нечеловеческом конвейере смерти самая большая нагрузка падала на немецких стрелков. Как только очередная группа людей ложилась на своих только что застреленных собратьев, двое карателей стреляли им в затылки. Тут же латышские полицейские подгоняли новую группу обреченных. Передерг затвора… выстрел, передерг, выстрел, выстрел, выстрел. Быстрее, быстрее.

Стволы автоматов, поставленных на одиночный огонь, нагревались, опустошались рожки (стреляли из удобных неприхотливых русских ППШ и финских «Суоми»), все новые и новые жертвы — женщины, мужчины, старухи, дети — ложились на дно огромной ямы, постепенно заполняя ее своими телами. Стрелки уставали, их сапоги, брюки и шинели были сплошь залиты кровью, глаза резало от пороховой гари, яма парила теплом и по лицам немцев стекал пот.

Выстрел — и судорожно дергается под ногами детское тельце, с влажным треском лопается череп, и откуда-то из-под курчавых черных волос с силой бьет темная струя крови. Выстрел — и безжалостная пуля, пробив судорожно сцепленные на затылке миниатюрные девичьи кисти, перечеркивает еще одну только начавшуюся жизнь…

На расстреле присутствовали Еккельн, Ланге, Лозе, начальник латышской полиции порядка Осис.

«Протокол допроса Фрица Блашека, 1903 г.р., оберштурмбаннфюрера СС, начальника строительной инспекции СС Остланда (Блашек руководил перестройкой и меблировкой квартиры Еккельна в Межапарке, встречался с ним весной 1943 года, „достал“ для него новую мебель и был приглашен на вечер. По пьянке Еккельн начал здесь говорить о тотальном уничтожении евреев во всем мире. — Примеч. авт.).

По рассказам гауптштурмфюрера СС Листа, оберштурмфюрера СС Майерла — во время одного расстрела в яму упал старый седой старик, который сам попытался прекратить свои страдания и, вынув нож, хотел перерезать себе кровеносные сосуды. Заметив это, Еккельн подошел к яме и воскликнул: „Ты не имеешь права лишать себя жизни!“ — а затем застрелил его из пистолета. Тогда же две молодые красивые девушки — сестры-близнецы, когда до них дошла очередь, были подогнаны к краю ямы и, будучи только в одних шелковых комбинациях, спросили, следует ли им снять с себя и эти комбинации, на что Еккельн ответил отрицательно. После этого девушек столкнули в яму и они, почти утопая в крови, поцеловались. По приказанию Еккельна девушки были расстреляны очередью из автомата.

— Вы сами были свидетелем этих злодеяний?

— Нет, об этом мне рассказывали Лист и Майерл, которые лично присутствовали при расстрелах и видели эти факты. Лист говорил, что массовые расстрелы людей и применение при этом садистских методов настолько повлияли на него, что его нервы не выдержали, он почувствовал головокружение и покинул место казни. В свою очередь Майерл рассказывал мне, что расстрелы были столь ужасны, что он никогда в жизни этого не забудет. Майерл говорил, что ямы до краев были наполнены трупами расстрелянных и поверх них колыхалась кровь. Из ям, говорил Майерл, торчали руки, головы и различные части тел убитых. Майерл видел, что многие люди были только ранены и тонули в крови своих соплеменников…»

И снова показания Барановского:

«Когда все пригнанные были расстреляны, ко мне на станцию Румбула пришел один офицер по фамилии Олиньш, который от меня потребовал по телефону вызвать город Ригу. Олиньш требовал выслать смену охраны или выслать покушать, т. к. они весь день не ели и устали. Разговорившись, офицер Олиньш мне сказал, что сегодня расстреляли 36–38 000 человек евреев. Он же заявил, что многие из них еще живы, особенно дети и верхний ряд в ямах, потому что уже было темно. Слова Олиньша подтвердились тем, что на следующее утро к моей соседке — жене старшего рабочего Бандерса зашли две голых раненых женщины, за которыми гналась охрана. Догнав женщин, они были отвезены обратно к ямам, откуда послышались два выстрела. Когда мы ходили смотреть, нам было видно, что перед расстрелом люди раздевались до нижней рубашки или панталон, все остальное складывалось в кучи, причем верхняя одежда отдельно, нижняя отдельно и обувь отдельно. После расстрела в течение недели на нескольких больших машинах ежедневно немцами увозилась одежда и обувь расстрелянных. Когда все было увезено и охрана была снята, на месте расстрела осталась масса документов, паспортов и фотокарточек расстрелянных. Как документы, так и фотокарточки свидетельствовали, что здесь было расстреляно еврейское население г. Рига и еврейское население разных иностранных государств, как-то: Австрии, Чехословакии, Бельгии, Польши и других.

В целях сокрытия следов зверств перед отступлением в апреле 1944 года начали раскопки и сжигание трупов, это продолжалось до 20 мая 1944 года. Немцы для этого использовали арестованных, по всей окрестности разносилась невероятная вонь».

Показания Станкевича:

«После окончания расстрелов мы возвратились обратно (на автобусах, расстрелы шли до позднего вечера). На второй день нам выдали каждому по пол-литра водки. При производстве расстрелов можно было награбить много ценностей. Я, например, поднял сверток, в котором были золотые браслеты, но когда я их рассматривал, то другие рядом стоявшие полицейские выхватили их у меня, поэтому мне достались только деньги. После окончания второго расстрела я также получил пол-литра водки. Непосредственно расстрел производили немцы и латыши из СД по очереди».

(Некоторые историки, в частности американский латыш А. Эзергайлис, утверждают, что стреляли только немцы. Можно, наверное, предположить, что латыши временами подменяли их, уставших. Об отряде Арайса уже знали фронтовые смершевцы — допрашивал и спрашивал об отряде Арайса старший следователь отдела Смерш 3-го Прибалтийского фронта капитан Приходкин.)

В Латвии существует одна часто повторяемая легенда. Я слышал ее многажды от разных латышей. Их старшие родственники, соседи, друзья детства родителей и так далее, лично видели, как жены комсостава зашедших в 1939–1940 годах в Латвию частей Красной армии скупали в латвийских магазинах все подряд, а потом гордо щеголяли в полупрозрачных ночных рубашках и пеньюарах по улицам, полагая, что это вечерние платья. Ну быдло, понятно, русско-советское! В отличие от местной «культурной» публики! Только никто никогда не рассказывал о той лихорадочной торговле вещами расстрелянных евреев, которая развернулась вовсю на рижском Центральном рынке после массового истребления обитателей гетто в начале зимы 1941 года. Тароватым «культуртрегерам» было удобно, потому что вещами, свезенными после расстрелов, был заполнен целиком весь второй ангар Центрального рынка. Эти ангары для дирижаблей были построены германской армией еще в Первую мировую войну в курляндском городишке Вайнёде, откуда в середине двадцатых были перевезены в Ригу и приспособлены под павильоны рижского рынка. И посейчас они стоят на берегу Двины и городского канала. Рынок — богатый, хороший. Туда даже иностранные туристы ходят на экскурсии. Второй ангар — это или молочный, или овощной павильон, смотря откуда считать. Специальная команда СС проводила там дезинфекцию вещей с нашитыми на них желтыми звездами. И воровали, конечно. Кроме дезинфекции старательно искали запрятанные в одежде ценности и деньги.

Насчет ценностей старались подсуетиться все, кому не лень. После ударивших морозов по опустевшему гетто расхаживали латышские полицейские в больших тулупах и то обшаривали сами, то заставляли делать это кого-то из оставшихся в живых евреев. Методично и обстоятельно обыскивали квартиры расстрелянных — собирали забытые меховые шубы и манто. Радостно запихивали под тулупы серебристые лисьи шкурки, норку и уж совсем редких соболей. Из-под тулупов свисали хвосты, изо ртов воняло водкой. Жизнь была ослепительно прекрасной!

…«Халло! 2 латышские девушки, ценительницы музыки и спорта, общий возраст — сорок лет, хотят познакомиться с латышскими парнями, с целью вступления в брак. Желательна короткая биография и фото».

«3 латышские девушки, общий возраст — 64 года, желают познакомиться с целью вступления в брак только с истинными латышами до 28 лет. Желательны фотографии и адреса. Флирт исключен».

(Из отдела объявлений газеты «Тевия» за 29 ноября 1941 года.)

После ноябрьского расстрела евреев в «Тевии» 1 декабря выступил со статьей «Борьба против жидовства» журналист Янис Мартинсонс. Он писал: «Наконец пришло время, когда почти все нации Европы научились распознавать своего общего врага — жида. Почти все народы Европы начали войну против этого врага как на полях сражений, так и в деле внутреннего строительства. И для нас, латышей, пришел этот миг. Появились уже первые бойцы на полях сражений, за ними последуют и другие. Но не менее важна борьба против жидовства и в обыденной жизни. Нам необходимо досконально изучить нашего врага и его ухватки. Только тогда мы сможем его полностью сокрушить и уничтожить».

Пыл господина Мартинсонса и его святая гражданская ненависть были потрачены совершенно напрасно. Не стоило уже ничего особенного узнавать и изучать, поскольку спустя несколько дней, 8 декабря 1941 года, состоялся второй большой расстрел евреев в Румбульском лесу. Рижское гетто было вычищено Еккельном и готово к приему евреев из оккупированной нацистами Европы.

Хотя, может быть, кто знает, арайсовцы и прочитали эту замечательную статью журналиста Мартинсонса. Тем сильнее было их рвение 8 декабря, когда они с шутками и прибаутками кидали в кузова грузовиков больных еврейских детей из больницы на улице Лудзас, чтобы отвезти на расстрел. Совсем маленьких и грудничков затоптали ногами.

А на страницах «Земгальского календаря» за 1942 год Адольф Шилде с восторгом писал: «Оценивая важнейшие события прошлого года, нельзя замолчать ту великую радость, которая ощущается от решения еврейского вопроса на нашей земле…»

Глава десятая

Белоруссия, любовь моя

Давным-давно в штате рижской станции скорой медицинской помощи работал один шофер-латыш. И рассказывал такую историю. Где-то в начале шестидесятых годов служил он срочную службу в армии. Был шофером у командира танковой дивизии, расквартированной в Белоруссии. Комдив прошел всю войну, получил Героя и командовал своим соединением железной рукой, но иногда мог выпить, а выпив, становился вздорен.

И вот однажды после какого-то банкета, навеселе возвращаясь в часть, он потребовал у своего водителя уступить руль. Что делать сержанту — только соглашаться. И выпивший генерал благополучно сбросил свой «газик» цвета хаки в придорожный кювет. Благо, какая-то деревня была совсем рядом.

— Добрались мы туда, нашли колодец, стали умываться. Лица побиты, в ссадинах, у генерала кожаная куртка разорвана, звездочка золотая криво висит. Тихо кругом, ни души, утро раннее, — вспоминал этот водитель. — Вдруг какая-то бабка появилась. Смотрит на нас жалобно и спрашивает:

— Что случилось, сыночки?

А генерал с пьяных глаз возьми и пошути:

— Беда, бабка! Немец в Барановичах! — суровым таким хриплым голосом.

— Вы бы видели эту старуху, — покачивал головой рассказчик. — Она как завоет, как в пыль у колодца повалится, как убитая… И воет, воет не переставая!

Я говорю:

— Товарищ генерал, уходить нам надо, народ сейчас проснется, накостылять могут.

Мы потихоньку, потихоньку и к машине…

А теперь одна белорусская история от меня. Мой отец с родственниками году в восемьдесят втором в свой отпуск совершил вояж по родным местам — Лапичи, Петриковка, еще какие-то мне неведомые деревеньки и местечки. Семья его оттуда. И шестьдесят восемь человек родни лежат там — в братских могилах, во рвах и просто незнамо где — дети, старики и старухи, мужчины и женщины, истребленные во имя «окончательного решения еврейского вопроса»…

Так вот, в одной деревушке, где они остановились то ли перекусить, то ли встретиться с кем-то знакомым, им показали на одну совсем непримечательную пожилую женщину, которая с авоськой в руках шла по центральной улочке.

— Вот, — говорят, — видите, бабка идет?

— И что? — спросил отец.

— А с ёй никто с войны не говорит. Ни единого слова.

— Как это? — поразился отец. — Почему?

— А у ёй с немчиком любовь была, когда тут ихний гарнизон стоял. С тех пор и не разговаривают. В упор, как говорится, не видят.

— А как же она живет?

— Да живет себе помаленьку. На ферме работает, свиньям еду дает. Може, с ними и разговаривает, а у нас не… Вычеркнули мы ее…

После войны тогда прошло почти сорок лет!

Война везде была страшной, но, как мне кажется, в Белоруссии она была страшной втройне. Именно на этих скромных, небогатых землях сначала Красная армия претерпела стремительное и ужасающее поражение, а потом там развернулся бесчеловечный режим оккупации. Гитлеризм на белорусской земле показал себя так, как, возможно, нигде больше на оккупированных территориях Европы. Но и сопротивление ему там было оказано тоже как нигде — самое отчаянное.

Очень много сегодня появляется работ и профессиональных историков и энтузиастов о коллаборационистах. Они разные, эти труды. Например, один литовский историк в своей книге о литовских полицейских батальонах (отчаянно, кстати, лютовавших на земле Белоруссии) тщательнейшим образом исследовал всё: штатную численность этих формирований, их материально-техническую базу, состав вооружений, подвижную часть — сколько лошадей, сколько телег и машин и так далее, но ни единым словом, читатель, ни единым словом не упомянул, а чем они занимались, в частности, на белорусской земле. С прибалтами, впрочем, все ясно. Их полицаи и другие военизированные и армейские части в составе ваффен-СС боролись с большевиками за свою свободу и независимость. И вообще, чтобы рассуждать об этом, надо сначала понять их боль и трагедию, так они все утверждают.

Ну, мы позже обо всем этом поговорим. Но вот и некоторые русские авторы в современной России выпускают книги, в которых выдвигают тезис о том, что русские коллаборационисты на оккупированных территориях — вовсе не примитивные пособники гитлеровцев, предатели и продажные шкуры, а тоже «идейные борцы со сталинизмом», ненавистники режима и «строители возрожденной России». Такие, мол, справные, хозяйственные мужики. Ликвидировали колхозы, разрешили частную собственность, договорились с отдельными прогрессивными генералами вермахта и зажили раздольной русской автономией под номинальной сенью германского орла. А партизаны — это просто бандиты во главе с безжалостными чекистами, для которых русская жизнь и русская кровь ничего не стоят, а главное для них — это сталинские приказы. Почитайте хотя бы опус некоего господина Сергея Веревкина под заглавием «Самая запретная книга о Второй мировой. Была ли альтернатива Сталину?», в которой он, захлебываясь от восторга, рассказывает о так называемой Локотской республике, созданной на части оккупированной немцами территории Брянской области.

Так вот, к слову, о «справных мужиках»…

«Выписка из протокола допроса Сергеева Сергея Игнатьевича 28 июля 1945 года. 12.00. старший следователь отдела ББ (борьбы с бандитизмом. — Примеч. авт.) УНКВД Бобруйской области ст. лейтенант Омельяненко.

(Вначале допрашиваемый — бывший начальник полиции Глусска — рассказал о расстреле 800 евреев 5–6 декабря 1941 года. — Примеч. авт).

— Скажите, у вашего помощника из полиции Кулешевского Михаила Яковлевича в начале войны находились ли на воспитании трое еврейских детей, которых он взял воспитывать у еврея, своего соседа? Если да, то где эти дети находились во время оккупации Глусского района немцами?

— Да, такой случай имел место. После расстрела 800 евреев в местечке Глусск 5–6 декабря 1941 года, не знаю, какими судьбами, уцелело 8 еврейских детей, сколько девочек и сколько мальчиков, не помню. Они были в возрасте от 3 до 12 лет. Так же не знаю, какими судьбами эти дети евреев попали в русские семьи граждан местечка Глусск. Помню, что 2 девочки исключительной красоты в возрасте 6–8 лет находились в доме моего помощника Кулешевского М. Я., двое детей находились в доме Александра по фамилии Петриковец, остальные у кого находились — не вспоминаю. Тогда ко мне кто-то из граждан, у кого находились эти еврейские дети, обратился за справкой, нельзя ли записать их в свою семью? Так как я сам не мог на это ответить, я обратился за разъяснением к начальнику орт-комендатуры майору Бителю, он мне ответил — нельзя и предложил их всех учесть. Это его распоряжение я выполнил — отдал приказ своему писарю Соколовскому Андрею Васильевичу переписать их всех. Дети оставались у граждан. Примерно числа 20–25 декабря 1941 года я получил распоряжение начальника гестапо лейтенанта Кильпа собрать этих детей у костела на валах и расстрелять их. Это распоряжение лейтенанта Кильпа я выполнил.

Через полицейских я сообщил гражданам, у кого находились эти дети, чтобы они их привели в управление полиции. Граждане сделали это. Двух девочек, которые находились в доме Кулешевского, привел он сам.

Для выполнения расстрела этих детей я выделил группу полицейских: я сам, моего помощника Кулешевского М. и полицейских — Товстик Евстрата, жителя деревни Козловки Первые, Чернушина Куприяна, жителя деревни Жолвинец, Новицкого Федора, жителя местечка Глусск, Брюченка Флора, жителя местечка Глусск и Чугайло Владимира, жителя деревни Поречье Октябрьского района, проживал в собственном доме в местечке Глусск.

Примерно в 16 часов дня мы взяли этих детей и повели к костелу на валах. Малышей из них полицейские несли на руках. Прибыв к намеченному месту расстрела около костела на валах, там мы нашли уже готовую вырытую яму. Кто ее вырыл, не знаю, но полагаю, что по распоряжению гестапо это сделал начальник городского управления Головченко Сергей. Тогда я обратился к присутствовавшим на месте расстрела вышеперечисленным полицейским со словами: „Хоть и жаль, но выполнять приказ надо. Кто желает производить расстрел?“ Изъявил согласие Чугайло Владимир, просился и полицейский Брюченок Флор, но Чугайло В. его оттолкнул, утверждая, что тот не сможет. Поэтому всех восемь детей евреев расстрелял Чугайло Владимир сам в нашем присутствии. Расстрел производили так: полицейский Брюченок Флор подводил, а малышей-детей подносил к яме, ставил их на краю ямы лицом к яме, а Чугайло Владимир расстреливал их из винтовки в затылок на расстоянии 5–6 метров. Таким порядком по одному были расстреляны все восемь детей евреев.

Все остальные вышеупомянутые полицейские, я и мой помощник Кулешевский М. стояли там же, около ямы. Случаев побега детей или сопротивления не было. После расстрела всех полицейский Брюченок Флор снял с одного расстрелянного ребенка теплое пальто детское для своего ребенка. Я не возразил ему. Яму с расстрелянными трупами детей зарывали полицейские: Новицкий Федор и Брюченок Флор. Две лопаты для этих целей мы захватили из управления полиции, когда взяли детей на расстрел…»

12 апреля 1961 года двадцатисемилетний летчик-истребитель советских ВВС Юрий Гагарин стал первым человеком, увидевшим Землю из космоса. Восхищенное человечество с изумлением и трепетом разглядывало симпатичное улыбчивое лицо молодого русского майора на десятках миллионов газетных и журнальных страниц.

На фоне этого, без всякого сомнения, выдающегося события судебный процесс, продолжавшийся в Риге уже более месяца, казался скучноватым и малоинтересным. Судили девятерых бойцов и офицеров 18-го латышского полицейского батальона.

Первым в списке обвиняемых шел старший лейтенант Янис Бумберс, кадровый офицер латвийской армии, который с приходом немцев без тени сомнения встал под знамёна рейха, чтобы бороться с коммунизмом. Борьба с означенным политическим учением привела двадцатитрехлетнего офицера в полицейский батальон номер 18. Там он стал командиром роты, а закончил свою военную карьеру в рядах латышского эсэсовского легиона уже командиром батальона, заслужив Железные кресты первой и второй степени, медаль «За боевые контратаки», серебряную медаль за ранение, а также специальный нагрудный знак за борьбу с партизанами на территории Белоруссии.

Сформированным в Риге в 1941 году 18-м полицейским батальоном командовал майор Рубенис, его заместителем был Эрцумс, слабостью которого было произнесение торжественно-зажигательных речей перед каждой акцией. Его страсть к речам пригодилась, когда в 1942 году батальон перебросили в Белоруссию, где он принял активнейшее участие в жестокой и беспощадной войне против белорусских партизан и особенно в истреблении мирного населения. Согласно указаниям военного и политического руководства рейха, эта борьба должна вестись только на уничтожение и пощаде не подлежал никто. А латышские полицейские умели исключительно ревностно выполнять приказы.

В семидесяти километрах от Барановичей, между Гродно и Брестом, находится небольшой белорусский городок Слоним. К началу второго лета войны в его гетто проживало около трех тысяч евреев. Вне всякого сомнения, терпеть такое положение далее было совершенно невозможно — более года эта территория входит в состав тысячелетнего рейха, а евреи ещё живы! Единственное, что хоть как-то может оправдать подобную нерадивость, так это заброшенность этого убогого, всеми позабытого местечка. Именно туда и был послан 18-й латышский полицейский батальон, чтобы Слоним тоже стал «юденфрей», так же, как и десятки городков и местечек Латвии.

Неподалеку от Слонима на Петравлическом холме вырыли огромную яму, к которой и сгоняли с криками, бранью и пьяным хохотом обитателей еврейского гетто. У ямы раздевали догола, отбирали деньги и ценности, у живых людей припасенными заранее молотками или просто прикладами споро выбивали золотые коронки. Янис Бумберс отмечал на суде, что он не только следил, как он выразился, за общим порядком, но и за тем, чтобы полицейские не перестреляли друг друга. Среди пьяных расстреливателей периодически вспыхивали жестокие драки: борцы против сталинского тоталитаризма не могли поделить сорванное с пальца золотое кольцо или только что выломанные изо рта золотые зубы. Жадность и злость нервных карателей были столь сильны, что они того и гляди могли начать пальбу друг в друга.

Раздетые донага люди сгонялись к яме и расстреливались. Один из обвиняемых на рижском процессе, капрал Эрнест Вилнис, был не только простым стрелком, но и фотографом. Его «лейка», невзирая на строжайший запрет на любую съемку акций, сохранила для истории слонимский расстрел. После казни он с большой выгодой торговал фотографиями среди своих товарищей. Особенно ценились карточки, на которых были запечатлены раздетые догола молоденькие слонимские еврейки. За них без возражений платили по пять рейхсмарок. Сам Вилнис как раз в ту пору стал счастливым отцом и дома в Латвии его ждал в колыбели малыш, ничем не отличающийся от тех, кого он и его сослуживцы бросали в кровавую шевелящуюся яму еще живыми, чтобы не тратить на них патронов. Хочу добавить, что Эрнест Вилнис хранил фотографии, сделанные им в Слониме, вплоть до своего ареста, последовавшего в 1960 году. Зачем? Из ностальгии?

Вечером после расстрела за очередной бутылкой водки еще один офицер 18-го батальона, Франц Эглайс-Лемешонок, снисходительно бросал, отгоняя от лица, разгорячённого обильной выпивкой, жирных мясных мух: «С тридцати метров в затылок — это для меня пустяки…» Бывший слушатель католического духовного семинара нашел свое истинное призвание в деятельности, прямо скажем, далекой от поста и молитвы. Более того, он сумел выслужить себе два Железных креста.

18-й латышский полицейский батальон занимался не только решением еврейского вопроса в Белоруссии, но и воевал с партизанами. Один из жестоких боев произошел в деревеньке Налибоки. Этот бой красочно описывал в своем репортаже внештатный корреспондент газеты «Тевия» рядовой Язеп Зламенкс: «Пули свистят над головами наших… Костел в Налибоках занялся густым чадящим пламенем… Отрывистые слова команд… Пьянящий порыв атаки… Победа!»

Только Зламенкс ничего не писал о том, как пытали трех пойманных партизан братья Лусисы, как у одного из пленников рассыпали на спине порох в виде пятиконечной звезды и поджигали его, как топтали ногами и изо всех сил били прикладами другого, а потом, забив пленника до смерти, но так и не добившись от него ни слова, старший Лусис, пыхтя и отдуваясь, утирал с загорелого дочерна лба крупные капли пота и говорил брату с сокрушенным удивлением: «В иностранном легионе служил, всякое видал, шесть языков знаю, но таких упорных еще не встречал!» А третьего пойманного партизана, раненого, долго с хохотом топили в небольшом грязном прудике, а как только он пробовал выбраться, воду вокруг прошивали автоматными очередями.

Деревня Пузичи находилась в зоне деятельности партизан. Жители ее, наслушавшись историй о том, как поступают каратели с такими вот деревнями, рванули все в лес, но не успели… Каратели из 18-го батальона перехватили их, уходящих: «Э-э, бросьте, возвращайтесь домой, вы мирные люди, никто вас не тронет, вам некого опасаться!» Так на приличном русском языке уговаривали крестьян солдаты, одетые в какую-то странную, вроде бы и не немецкую форму. Испуганные и притихшие крестьяне медленно побрели обратно. А в Пузичах всех их, обманутых, загнали в большой сарай на окраине и сожгли заживо. Тех, кто пытался выскочить, расстреливали и забрасывали гранатами. В Пузичах каратели-латыши убили более семисот крестьян-белорусов и поляков. Причем на пепелище поставили табличку: «Здесь убито 700 партизан».

Старший лейтенант Эглайс-Лемешонок особенно любил выявлять скрытых пособников партизан, рассылая обычно по ночам группы своих людей, хорошо говорящих по-русски, по окрестным селам. Карателям было велено выдавать себя за партизанские дозоры. С каким удовольствием, и наслаждением даже, наблюдали полицейские радостную суету молоденьких медсестер в деревне Чучевичи, которые собирали «нашим миленьким партизанам» немудреную деревенскую снедь — серую картошку, соленые огурцы и немного хлеба. Потом этих девчонок схватили и насиловали, насиловали и били, били и насиловали. После расстреляли…

Немцы проводили планомерный террор против жителей Белоруссии. На 1 июля 1942 года на территории многострадальной советской республики активно действовали первые четыре латышских карательных полицейских батальона — 18, 24, 26-й и 266-Е. Оккупационные власти с успехом использовали своих ретивых помощников.

Выдержки из немецких документов.

«Донесение о происшествиях № 18. Минск. 30.06.42.

Начальник полиции порядка при начальнике войск СС и полиции Белоруссии.

Операции 18-го латышского полицейского батальона.

266 — обыски в деревне Негорелое показали следующее: 13 жителей перебежали к партизанам. За это 9 человек родственников были расстреляны, 2 подозрительных женщины были арестованы и один человек передан в СД, так как он знал, где находится партизанский лагерь.

236 — в результате обыска деревни Уста были расстреляны 2 партизана.

266 — подкрепив 1-ю роту 46 полицейского батальона, произвели нападение на партизанский лагерь в 5 километрах юго-восточнее Томилина и разрушили его. Во время боя около 70 партизан прорвали линию полицейской обороны. Потери со стороны партизан — 1 солдат и 1 еврейский врач…»

И еще:

«СЕКРЕТНО.

Высший командир войск СС и начальник полиции Остланда.

Рига, 6 ноября 1942 года.

Итоговое сообщение об операции „Болотная лихорадка“.

Согласно приказу рейхсфюрера СС и шефа немецкой полиции 21.09.1942 года в 12.00 была закончена операция „Болотная лихорадка“.

Подводя итоги проведенных в период с 21.08. по 21.09.1942 года ряда операций по уничтожению банд, появившихся в Генеральном округе Белоруссия, следует сказать следующее:

1. Положение у противника.

…По поступившим данным как из учреждений гражданского управления, так и органов полиции, от командующего полицией безопасности и СД, транспортных комендатур и различных учреждений вермахта, деятельность банд в Белоруссии приняла невиданные до сих пор размеры. Диверсии, грабежи, уничтожение запасов зерна, в особенности поджоги государственных имений и разрушения сельскохозяйственных машин, нападения на военный и гражданский персонал, в особенности на автомашины, повреждения шоссейных и ж.д. транспортных магистралей путем их подрыва, а также взрывы мостов и минирование стали постоянным явлением…

Следует отметить как факт, что Белоруссия стала полем деятельности бандитов и опасным очагом беспорядков, требующим немедленного принятия радикальных мер…

2. Собственные силы.

…Б. Группа Бинца, состоящая из полицейского батальона 1/23 литовского охранного батальона (полагаю, что „полицейского батальона 1/23“ означает — „первая рота 23 батальона“. — Примеч. авт.), латышского охранного батальона 24.

В. Группа Баркольта, состоящая из полицейского батальона 1/24, латышского охранного батальона 18 и 26.

Г. Кроме этого, в распоряжении имелось: латышский охранный батальон 266-Е, литовский охранный батальон 15. Оба эти батальона 28.08. были с приданным им украинским охранным батальоном 115 объединены в группу Шредера.

Далее… рота латышской охранной команды.

В результате проведенных операций достигнуты следующие успехи:

А. 49 бандитских лагерей, бункеров и опорных пунктов, а также множество деревень, расположенных в болотистой местности и служивших укрытием для бандитов, были сожжены и разрушены.

Б. В бою убито 389 бандитов, 1274 человека по подозрению в принадлежности к бандитам осуждены и расстреляны, 8350 евреев подвергнуты экзекуции.

В. 1217 человек эвакуированы…»

Это — выдержка из отчета обергруппенфюрера СС Еккельна об одной из многих карательных операций, в которых принимали активное участие латышские полицейские батальоны. Они выжигали дотла деревни и истребляли их жителей в районе Налибокской пущи. Обратите внимание — 1274 человека расстреляны по подозрению в принадлежности к партизанам. Их сгоняли в большие сараи или в гумна, как в Хатыни, запирали снаружи и запаливали. Или же собирали по несколько семей в одной хате и расстреливали там всех без исключения — от стариков и старух до грудных детей, а деревни, пограбив, сжигали. И еще — 8350 безвинных евреев…

Что же их понесло, борцов с большевизмом и за свободу Латвии, в Беларусь? Разве огнём и мечом в чужой стране добывают независимость своей? Излишне говорить, что они, палачи из 18, 24, 26-го, 266-Е латышских полицейских батальонов, в числе тысяч других убийц влились позже, как «ядро», в состав латышского легиона СС. Может быть, некоторые и шагают ежегодно теперь 16 марта по центру Риги — одной из столиц Европейского союза — торжественным маршем.

А ведь кроме «Болотной лихорадки» были еще карательные операции с не менее символическими названиями: «Рига», «Альберт-1», «Альберт-2», «Якоб», «Генрих», «Отто». И с названиями попроще — вроде «Александрово», когда в июле 1942 года в Узденском районе Минской области была сожжена деревня Александрово и расстреляны проживавшие здесь мужчины.

Вот выдержка из немецкого отчета:

«Штурм и занятие базы партизан северо-восточнее Александрова.

После ожесточенной борьбы лагерь был взят. Противник силой до 200 человек смог прорвать наше оцепление. Латышский батальон (речь идет о 24-м батальоне латышской полиции. — Примеч. авт.) захватил наряду с двумя станковыми пулеметами богатую добычу. Было найдено 10 убитых бандитов. Собственные потери значительны: убиты оберппурмфюрер СС из СД, 1 офицер, 2 полицейских из латышского батальона и 1 унтер-офицер из охранного полка, ранены 4 латышских полицейских и 10 немецких солдат. Один обер-лейтенант отдал приказ жандармерии расстрелять мужское население Александрова (16 человек) и сжечь 20 домов. Этот приказ был выполнен, причем расстрелян один еврей, появившийся во время пожара».

А вот небольшая характеристика этих самых карателей из отчета о боевой деятельности 125-го Дзержинского партизанского отряда имени Сталина:

«…Карательные отряды, организованные из украинцев, в большинстве случаев морально разложены, многие из них перешли бы на сторону партизан, но боятся, что будут расстреляны. Батальоны украинцев вооружены очень плохо. В батальоне имеется 3–4 пулемета, а остальное — винтовки, оставшиеся от Красной Армии, иногда встречаются даже без пушек. Питание для всех карателей исключительно хорошее, кроме этого, им разрешается полный грабеж населения.

Карательные отряды из литовцев и латышей — морально устойчивые, бои выдерживают наравне с немцами. Вооружены гораздо лучше, имеют кроме винтовок и пулеметов автоматы, минометные батареи, артиллерию, во время боевых действий им придаются танкетки или бронемашины, разведавиация, а иногда и бомбардировщики».

Да, им было из чего стрелять. Но больше они расстреливали. Сами о том докладывали.

«Сводка происшествий № 35.

Начальник жандармерии в Ганцевичах.

25.09.1942 в ходе вылазки 18 латышского полицейского батальона в дер. Пузичи, где крупная бандитская группа заняла оборону, в бою убито 11 бандитов и при бегстве расстреляно 5 бандитов, 4 бандита захвачены в плен.

Начальник жандармерии в Барановичах.

23.09.1942 в деревне Дудичи расстреляны 7 евреев и одна еврейка. Речь идёт о бежавших 17.09.42. евреях из Снова».

В феврале-марте 1943 года была проведена крупная карательная операция в Россоно-Освейской партизанской зоне, получившая кодовое название «Зимнее волшебство». Командовал ею Фридрих Еккельн. 8 из 10 полицейских батальонов, задействованных в ней, были латышскими. В результате операции было расстреляно и сожжено заживо около 3500 местных жителей, 2000 угнаны на каторжные работы в Германию, более 1000 детей отправлено в концентрационный лагерь Саласпилс. Разграблено и сожжено 158 населённых пунктов, в том числе вместе с людьми были спалены дотла следующие деревни: Амбразеево, Аниськово, Булы, Жерносеки, Калюты, Константиново, Папоротное, Соколово и другие. Крестьян использовали для разминирования дорог, гоня перед армейскими колоннами….

Ежегодные шествия 16 марта бывших латышских эсэсовцев и их последышей в Риге посвящены, оказывается, единственному в истории эпизоду, когда обе латышские эсэсовские дивизии, 15-я и 19-я, вместе воевали против наступавшей Красной армии на рубеже реки Великой в Псковской области. Там им, кстати, весьма крепко наподдали наши деды и прадеды. Латвийские защитники своих эсэсовцев с пеной у рта утверждают, что это были «простые» армейские части, «отважно сражавшиеся против большевиков за Латвию», совершенно не причастные ни к каким актам террора против мирного населения. А как же тогда можно объяснить участие в полном составе латышской 15-й эсэсовской дивизии в крупной карательной операции «Праздник весны» против партизан и населения Ушачско-Лепельской зоны?

По данным белорусского историка Алексея Литвина на территории Белоруссии действовало в разное время 2 латышских полицейских полка, 1 латышский пограничный полк и 26 латышских полицейских батальонов.

Немцы ценили и привечали усердных латышских карателей. Многие из них были отмечены орденами и медалями рейха. Так, серебряной медалью 2-й ступени для лиц восточных народов (гитлеровцы придумали такую специальную награду для своих неарийских подручных) был награжден обер-лейтенант 18-го батальона Эрик Зунда, а более 50 офицеров и солдат из этого же соединения убийц получили бронзовую медаль, среди них и командир батальона Фридрих Рубенис. Это те, кто особо отличился в сжигании людей заживо, кто расстреливал и насиловал, кто грабил и убивал белорусов и евреев. Они же получали особые знаки отличия за борьбу с партизанами. Бронзовый — за 20 дней боев, серебряный — за 50 и золотой — за 100.

Впрочем, многие полицаи нашли на белорусской земле не Железные, а березовые кресты. Немецкое командование полиции и жандармерии выпускало регулярные сводки с перечислением потерь. Частенько там фигурировали латышские фамилии. Например, 15 ноября 1942 года в Бересце убиты капрал Андрис Мудулис и рядовой шуцман Эдуард Берзиньш из 18-го полицейского батальона, 7 декабря 1942 года в Света-Воля — Рудольф Бертулис из того же батальона, в Слуцке — Адольф Граубис из 271-го. 22 февраля 1943 года в Рудне нашли свой конец от партизанской пули шуцманы 18-го батальона Янис Урбицкис и Крист Ога, 31 января в Телешанах — Артур Слицис. Осенью 1942 года был убит командир 24-го латышского полицейского батальона капитан вспомогательной полиции Вильгельм Борхардт. Список можно продолжать и продолжать.

Интересно, что в этих ежедекадных информациях о потерях гитлеровцев соблюдалась своеобразная субординация. Сначала перечислялись все погибшие немцы, независимо от воинского чина, затем — латыши и литовцы, и только потом полицаи — украинцы, поляки и белорусы.

Война велась беспощадная и безжалостная. Немцы особо отмечали в своих отчетах «фанатичную ненависть партизан, которую они испытывали к местным полицейским». А к пришлым, добавлю от себя, ее степень была не ниже. Пепел сожженных деревень, массовые могилы расстрелянных людей, казни и пытки требовали возмездия. И оно наступало неотвратимо и жестоко.

«БЕЛОРУССКОМУ ШТАБУ ПАРТИЗАНСКОГО ДВИЖЕНИЯ, т. Калинину.

Штаб партизанской бригады имени Сталина.

09.06.43 на ж.д. Москва — Рига на 638 километре спущен эшелон с живой силой и техникой (особого латвийского легиона). Разбито: паровозов — 2,4 пассажирских вагона с офицерами, 34 товарных вагона с солдатами, боеприпасами и продовольствием, 6 платформ с танками и пушками, убито офицеров — 52, солдат — 620, ранено солдат и офицеров — 71. Уборка убитых и раненых проводилась под прикрытием 6 самолётов в течение 2 суток.

Комбриг подполковник Охотин, комиссар майор интендантской службы Василевич, зам. комбрига по диверсионному делу капитан Лысенко».

«Отчет в БШПД

Деятельность партизанской бригады Григорьева.

….06.03.1944 началась вторая экспедиция против нашего куста уже с трех сторон — с юга, запада и востока. В этой экспедиции участвовали 3 латышских полицейских батальона, местные гарнизоны и опять части из 20 дивизии, всего свыше 5000 человек…

Экспедиция прочищала леса до 18 марта, выгоняя мирное население из леса, сосредотачивая в одной деревне жителей из нескольких деревень, и восстановила гарнизоны в деревнях: Задежье, Морочково, Слобода, Долгое, Юзефово, Фрейзово, Резулино, Барсуки, Ясная Поляна и заняла наши лагеря, где разместился латышский 321 полицейский батальон. Взятый в эту экспедицию пленный из 321 б-на дал показания, что сюда прибыли 3 полицейских батальона — 321, 318, 283 и три строительных латгальских батальона, которые должны производить работы по ремонту шоссе и дорог, а также работы по строительству укреплений. Задачей полицейских батальонов являлась охрана этих работ и борьба с партизанами…»

В результате блестящей операции партизан против латгальского батальона в деревне Кобыльники, когда была полностью разгромлена третья рота 315 батальона, в отчёте Григорьева появилась следующая запись:

«…За время своего существования с 02.01.44 по 12.0744 бригада в совокуплении всех ранее описанных операций имеет на своем счету:

…16. Взято в плен немцев — 10.

17. полицаев — 5

18. латышей — 149».

Из того же отчёта:

«Прошедшая экспедиция с 15.12.43 по 15.01.44 по району зверски расправилась с мирным населением. Мы были очевидцами расстрелянных, сожженных и брошенных в реку целых семей, где были старики, женщины и дети, а вместе с ними были сожжены все деревни партизанского района, не оставив даже ни одной холодной постройки. Оставшееся население находилось в лесах, где не прошла экспедиция».

Тут нужно отметить, что латыши на белорусской земле находились отнюдь не только в составе карательных отрядов. Храбро сражалась с фашистами и их прихвостнями бригада латышских партизан под командованием Вильгельма Лайвиньша и Отомара Ошкална.

А кем же они были, партизаны Белоруссии? Откуда появились, как воевали?

«Опросный лист делегата от партизанского отряда „Иванова“ (Захарова Ивана). БШПД 02.07.42 г.

Партизанский отряд „Иванова“ организовался 23.04.42. Организовал его Захаров Иван Кузьмич — член ВКП(б), бывший директор Чапаевской МТС Освейского района, и Петриенко Иван — член ВКП(б), последнее время работал прокурором в Сенненском районе…

Вначале было 4 человека. Кроме Захарова и Петриенко были: я — Родионов Михаил Петрович, член ВКП(б), бывший председатель колхоза „Новый мир“ Росицкого сельсовета Дриссенского района, и Бляхман Наум — беспартийный, еврей, до войны был продавцом винной лавки от Полоцкого сельпо, а также его семья — жена и сын…

Впоследствии отряд постепенно разрастался и к настоящему времени в своих рядах насчитывает 80 человек (из этого отряда потом выросла целая партизанская бригада имени Фрунзе — одна из самых больших в Освейских лесах. А первыми были директор МТС, райпрокурор, председатель колхоза и продавец винной лавки, чудом уцелевший и спасший семью. — Примеч. авт.). По своему составу отряд многонациональный. В отряде имеется около сорока человек латышей, преимущественно из Лескорунской волости (примерно 60–70 километров от города Дрисса)… Большинство этих латышей прибыли к нам в отряд вооруженными. В числе латышей в нашем отряде состоит Судмалис Имант — секретарь Либавского горкома ВЛКСМ и член ЦК ВЛКСМ Латвии. В данное время рядовым… (Имант Судмалис — Герой Советского Союза, впоследствии был внедрен в советское подполье в оккупированной немцами Риге и погиб, выданный предателем. Кто его выдал, неизвестно до сих пор. — Примеч. авт.).

07.06.42 г. — уничтожена грузовая автомашина, на которой ехало 20 немцев, из них 16 человек, в т. ч. 1–2 офицера, убиты, а 4 человека было ранено, но им удалось сбежать до деревни Гальковщина Киселевского сельсовета Освейского района, где от ран умерли.

Операция эта была произведена засадой на большаке Стрелли — Захары во главе командира отряда т. Захарова с 12 человеками и пулеметчиками Глазовым Николаем, Ивановым Николаем и Судмалис Имантом.

…11.06.42 убито 17 человек айзсаргов на территории Лескорунской волости (Латвия) и сожжено их управление в местечке Полищен. В это же время убит председатель волостной управы и писарь — фамилии их не знаю. Волуправа тоже сожжена. Там же была разгромлена почта. На почте были изъяты письма немцев на родину, а также посылки в Германию. В посылках были: плесневелый горох, сушеные картофель, сухари, детские игрушки, старые носки и другие подобные вещи…»

Воевать и просто выживать партизанам приходилось в нечеловеческих условиях.

Еще выдержка из отчета Григорьева:

«…Кроме вышеупомянутых заболеваний, были заболевания чесоткой, которую приходилось лечить своими средствами, употребляя тол вместо серы, так как последней в бригаде не имелось и достать не было возможности. Лечение этим способом давало положительные результаты, хотя болезнь затягивалась дольше нормального и получалось посинение кожных тканей у больного».

Партизаны воевали за будущее, за своих детей, за свою страну. Им было за что сражаться и умирать.

Из воспоминаний партизана Хаима Фейгельмана:

«В партизанском отряде № 106 в 1943 году по поручению командования отряда в лесу для детей была организована и работала школа и пионерский лагерь.

В школе насчитывалось около 80 детей. Это были бывшие партизанские проводники и дети-сироты, которым удалось бежать из минского гетто и окружающих районов. Родители детей были на фронте или погибли в гетто от рук немецко-фашистских палачей…

Для занятий в школе и других мероприятий была выделена отдельная землянка, сбиты столы и скамейки, сшита пионерская форма из парашютной ткани.

Пионерам были торжественно вручены красные галстуки. При входе в пионерский лагерь была арка, за аркой была выложена пятиконечная звезда. Партизаны отряда постоянно помогали и заботились о детях. С операций привозили бумагу, обои, из которых сшивали тетради, карандаши.

Кроме общеобразовательных предметов: чтение, письмо, арифметика, история, школьники получали эстетическое воспитание. 5 июля 1944 года в честь освобождения нашего родного города Минска состоялся большой праздничный концерт. На лесной поляне в районе Клетище Ивенецкого района, где в то время дислоцировался наш отряд, дети пели песни, декламировали стихи и веселились.

На концерте присутствовали партизаны отряда и гости из соседних партизанских отрядов имени Калинина, имени Буденного и других…».

106-й отряд был так называемым семейным. На сотню с небольшим бойцов приходилось около 400 женщин, стариков и детей, в основном евреев, спасшихся здесь от неминуемой гибели. Они все выжили.

В Минске гитлеровцами было организовано крупное гетто, в котором сосредоточили десятки тысяч евреев. Их уделом была смерть. В 1941 году Минск посетил рейхсфюрер СС Гиммлер. Он пожелал поприсутствовать на акции — хотелось вживую увидать, как решают еврейский вопрос его подчиненные. Приказал расстрелять сто евреев. Но не выдержал, сбежал после второго десятка. Организатор и теоретик величайшего в истории геноцида оказался слабонервным. А машина уничтожения не знала эмоций. Собственность ликвидированных евреев отправлялась в Германию с надписью: «Пожертвования белорусского населения немецкому народу». Какое кощунство!

Охраной гетто (читай, безжалостным истреблением его обитателей) занимались и молодцы из команды Виктора Арайса и сотрудники латышской СД и латышские полицейские. «Охрана» с их участием оказалась столь эффективной, что вскоре в минское гетто стали перебрасывать эшелонами евреев из рейха и оккупированной Чехословакии для «окончательного решения еврейского вопроса».

Представляет в этой связи интерес письмо генерального комиссара Белоруссии Вильгельма Кубе своему непосредственному начальнику Генеральному комиссару Остланда Лозе:

«г. Минск, 16.12.1941 г.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.

Мой дорогой Генрих!

Я прошу тебя лично дать официальную директиву о позиции гражданских властей относительно евреев, депортированных из Германии в Белоруссию. Среди этих евреев есть люди, которые воевали на фронте (в Первую мировую войну) и награждены Железным крестом 1-й и 2-й степени, инвалиды войны, наполовину и даже на три четверти арийцы. На сегодняшний день прибыли лишь 6000–7000 евреев из ожидаемых 25 000, о которых нам было сообщено…

Эти евреи, вероятно, погибнут от холода или голода в ближайшие недели. Для нас они представляют страшную угрозу, как распространители болезней, ибо они, как и мы, немцы, подвержены 22 эпидемическим заболеваниям, распространенным в Белоруссии.

На свою ответственность я не дам СД никаких указаний относительно обращения с этими людьми, хотя некоторые подразделения вермахта и полиции уже наложили руки на имущество евреев, депортированных из рейха. Так, СД забрало у них 400 матрасов, а также конфисковало и другие вещи. Я, безусловно, тверд в своем мнении и желаю содействовать решению еврейского вопроса, но эти люди, которые принадлежат к нашей культуре, отличаются от тупого стада местных. Может быть, возложить массовые расстрелы на литовцев и латышей, которые чужды и местному населению. Я не могу этого сделать. Прошу тебя дать точные директивы, чтобы надлежащая акция была проведена наиболее гуманным образом.

С сердечным приветом

Хайль Гитлер!

Твой Вильгельм Кубе».

А вот что вспоминал один из этих немецких евреев, житель Гамбурга Хейнц Розенберг, чудом уцелевший в аду минского гетто:

«…Последним комендантом гетто был гауптшарфюрер СС Рюбе. Это был человек среднего роста, безжалостный, бросающиеся в глаза большие руки которого постоянно размахивали плеткой или пистолетом. Его основным занятием было шляться по гетто с двумя латышскими эсэсовцами, подзывать одного-десятерых евреев (преимущественно женщин, стариков или детей), вести их к близлежащему кладбищу и там расстреливать… Однажды он пришел в госпиталь и увидел там 30 беременных женщин. Он ушел из гетто, но лишь только для того, чтобы потом привести с собой эсэсовцев. Затем женщины должны были покинуть госпиталь, их выстроили вдоль задней стены здания, и все они были тотчас же расстреляны Рюбе и его людьми. Это было невероятной тяжести заданием для наших мужчин — отнести эти трупы на кладбище».

Теперь обратимся к отчету о «боевой деятельности» оперативной группы унтер-шарфюрера СС Арльта о ликвидации евреев в Минске и его окрестностях. Лишь некоторые выдержки…

«г. Минск, 3 августа 1942 г.

Работа оставшихся членов группы остается по-прежнему в основном та же. Транспорты с евреями прибывают регулярно в Минск и обрабатываются нами. Так, 18 и 19.06 1942 года мы снова занимались рытьем рвов на территории поселка…

26.6. Прибыл ожидаемый транспорт с евреями из рейха.

27.6. Мы выехали почти всей командой на операцию в Барановичи. Результаты, как всегда, оказались отрицательными. В ходе этой акции мы очистили гетто в Слониме. В этот день около 4000 евреев было предано земле (вместе с людьми Арльта евреев в Слониме в основном убивали палачи из 18-го латышского полицейского батальона. — Примеч. авт.).

02.7. Снова копались рвы для приема транспорта с евреями.

10.7. Мы и латышская команда использовались против партизан в лесу около Койданова. Мы смогли ликвидировать склад боеприпасов. Внезапно из засады мы были обстреляны из пулемета, при этом был убит один латышский товарищ. Во время преследования банды были убиты 4 чел.

12.7. Латышский товарищ был похоронен на новом кладбище.

21, 22, 23.7. Были вырыты новые рвы…»

Палачи из Латвии оставили свой кровавый след по всей Белоруссии. Об этом свидетельствуют и составленные по всей форме юридические документы педантичных служащих Фемиды ФРГ в послевоенное время. Вот выдержка из протокола допроса обвиняемого Фишера следователем при Земельном суде Бохума от 10–17 марта 1970 года:

«Я думаю, что на акцию против евреев в Новогрудок мы выехали из Вилейки вечером или ночью. Мы снова были обычной командой служащих, командой войск СС под командованием Липпса и латышской полицией. В то время при нашем учреждении было множество латышских полицейских. Я думаю, что более 20 человек, в том числе, конечно, Ганин, Витолс, Бергман и Разум. Акция в Новогрудке проводилась весной. Зима уже давно прошла, мы могли свободно ездить по дорогам, на них уже не было весенней распутицы. В Новогрудке были прочесаны дома с целью обнаружения евреев. На грузовых машинах евреи вывозились за город. Затем машины возвращались и забирали новые партии евреев. Из Новогрудка были вывезены все евреи, которые там жили. Во всяком случае, на мой взгляд…»

Из всего вышесказанного вам, уважаемый читатель, станет понятен смысл, вложенный в строки призыва генерального комиссара Остланда Лозе, обнародованного 24 февраля 1943 года, зовущего вступать в ряды эсэсовского латышского легиона:

«Латыши!

Когда в 1941 г. немецкие воины по приказу Вождя Адольфа Гитлера освободили Вашу Родину от большевизма, они спасли Вас от несомненной судьбы уничтоженного народа. С того времени вы своим трудом в городах и деревнях, как и своей службой в полиции безопасности и активным участием на фронте, внесли свой вклад в борьбу с большевизмом…

Вступайте в легион своей Родины, чтобы бороться с оружием в руках против грозящего большевизма!

За отвагу, жизнь и свободу!»

А напоследок я хочу рассказать еще одну историю.

В том самом местечке Койданово, про которое упоминалось в рапорте Арльта, тоже жило несколько сотен евреев. И им стало известно, что завтра приедут каратели. Наивные евреи сначала решили, что будут убивать только мужчин, потому многие из них спрятались в соседних лесах. Среди них был и отец одного пятилетнего мальчика, Ильи Гальперина. У белобрысого и голубоглазого, совсем нееврейского вида мальчугана, были, конечно, и мама и младшие сестричка с братиком. Мама сказала ему, что он теперь — старший мужчина в семье, которой завтра не станет и он не должен бояться смерти. Ночью он убегает из дому и, спрятавшись в густой кроне дерева, видит, как в числе 600 еврейских обитателей Койданова расстреливают его маму, а братика с сестричкой, по их малолетству пожалев на них пули, прикалывают штыками литовские каратели.

Илюша скитается по окрестным деревням и местечкам, побираясь, одетый в драную шинель, снятую с трупа. Его скитания заканчиваются тем, что маленького Гальперина задерживают местные полицаи и вместе с другими подозрительными передают латышским полицейским на расстрел. Один из латышских карателей, Екаб Кулис из 18-го полицейского батальона, вдруг пожалел мальчика и вывел его из расстрельного ряда у сарайной стенки. Чем он руководствовался, трудно сказать, вероятно, просто пожалел пятилетнего ребенка в огромной для него прожженной и драной шинели, безучастно и жадно обгрызавшего хлебную корку в ожидании залпа. Когда же Кулис раздел и начал мыть мальчика, он увидел, что тот обрезан. Но вместо того, чтобы расстрелять его, полицай объяснил Илье, что мальчик — еврей, и строго-настрого велел об этом молчать.

Кулис привел его в батальон, и симпатичный белобрысый мальчонка сделался у карателей «сыном полка». Ему пошили форму, сапожки, портупею, взяли на полное довольствие. Возили с собой на акции. А куда ж девать-то? Маленький Илья Гальперин видел, как его спаситель и крестный сержант Кулис спокойно расстреливал людей, с воем выскакивающих из горящей синагоги в том самом Слониме.

Однажды латышские полицейские, будучи, видимо, пьяными, хотели заставить своего сына полка расстрелять какого-то еврея, которого они для потехи привязали к дереву, мальчишка выстрелил специально мимо, и только вмешательство Кулиса, который увел его оттуда, спасло мальчика от разоблачения. Он собрался выдать себя, но не убивать.

После окончания карательной эпопеи латышские палачи вернулись в Ригу. И тут мальчик стал героем многочисленных статей и даже сюжетов кинохроники. Латыши назвали его на свой лад — Улдисом Курземниексом (имя придумали просто так, а фамилию произвели от Курземе — название западной части Латвии). Симпатичный мальчонка Улдис в тщательно отглаженной и ладно пригнанной военной форме, сверкающих сапожках так славно смотрелся в окружении суровых борцов с большевизмом. Патронаж над сиротой осуществлял сам полковник Лобе. Карлис Лобе стал, как это теперь принято говорить, пиарить историю превращения славянина в близкого к арийцам латыша и даже произвел его в капралы. Ведь все, кроме Кулиса, считали его русским или белорусом. Когда малыша видели прохожие в Риге, они начинали хлопать в ладоши от полноты чувств. Красавчик! Просто красавчик!

В 1943 году его передали под опеку другого латышского карателя, Екаба Дзениса, хозяйствовавшего тогда на фабрике «Лайма». Дзенис велел ему раздавать маленькие шоколадки европейским евреям из рижского гетто, которых грузили на территории «Лаймы», использовавшейся в качестве накопителя перед отправкой на расстрел в Бикерниекский лес. Им говорили, что их отправляют или в трудовой лагерь или по обмену через Красный Крест в Швецию, а чтобы обречённые поверили в эту ложь, им и выдавали маленькие шоколадки — подкрепиться в дорогу.

Вместе со своими приемными родителями Улдис Курземниекс через Германию, где он был очевидцем бомбардировки Дрездена союзниками, попал в Австралию. Там он энглизировался, стал Алексом Курземом и жил себе полвека, пока вдруг не рассказал все о себе своей жене и двум детям. Перед этим он попытался зарегистрироваться в мельбурнском и нью-йоркском центрах жертв холокоста. Из мельбурнского его выгнали, а из нью-йоркского пришел ответ, что они не могут считать его жертвой, поскольку он «добровольно присоединился к войскам СС». Латышское эмигрантское общество в Австралии, состоящее во многом из бывших эсэсовцев, его, естественно, начисто отвергло.

А в квартиру сына Курзема, Марка, написавшего вместе с отцом нашумевшую книгу «Маскированный», вламывались разок какие-то неизвестные, перевернувшие ее вверх дном и не похитившие ни одной безделушки. Видимо, искали документы, имевшие отношение к его отцу.

А вот отец Илюши Гальперина, Соломон, выжил. Его взяли позже немцы и отправили в Дахау и Освенцим. Но и там нужны были сапожники, а он был классным мастером. После войны, узнав о гибели семьи, Соломон Гальперин женился второй раз, умер в 1975 году. Только несколько лет назад Алекс Курзем, занявшийся поисками своих корней, побывал в Койданове и положил цветы на могилу своей семьи.

И напоследок еще одна история, рассказанная уже упоминавшимся шофером с рижской станции скорой помощи. Дело было в Белоруссии, где он проходил службу. Как-то раз он с приятелями-сослуживцами зашел в сельский магазинчик. Все солдаты были латышами и между собой, естественно, говорили по-латышски. Заглянули в сельпо за сигаретами и чем-нибудь вкусненьким, обычное дело. И за разговором о своем никто из них не обратил внимания на гробовую тишину, наступившую в магазине. Кто-то из местных мужиков выскочил во двор и о чем-то возбужденно стал шуметь там. Продавщица сельмага, побледнев, глянула в окно и шепотом сказала солдатам-латышам:

— Тикайте вы отсюда скорей! Мужики уже доски из штакетника ломают! Беда будет!

— Да что мы сделали? — удивились солдаты. — Нам бы только курева…

— Какого курева! — сказала, как плюнула, продавщица. — Тут во время войны ваши такого натворили… Убегайте живо!

Глава одиннадцатая

К вопросу о национальной науке

Чрезвычайная Государственная Комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР была образована указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 ноября 1942 года.

Шел к концу отчаянный сорок второй год. Потерян Севастополь, утрачены огромные территории на юге, немцы дошли до Кавказа, на берегу Волги сражение за разбитый артиллерией и авианалетами Сталинград подбиралось к своей кульминации. Великая страна изнемогала в борьбе с сильным и безжалостным врагом. И создание ЧГК именно в это время, возможно, являлось еще одним сигналом, знаком из Кремля, посланным советскому народу: «Ничего, ничего, сдюжим! А из них — НИКТО не уйдет от ответа! Расплатятся за все!».

Председателем Комиссии назначили председателя ВЦСПС Николая Шверника, в ее состав вошли секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Жданов, писатель Алексей Толстой, академики — историк Евгений Тарле, нейрохирург Николай Бурденко, юрист Арон Трайнин, гидроэнергетик Борис Веденеев, биолог Трофим Лысенко (да-да, тот самый, спустя шесть лет громивший генетику во время приснопамятной сессии ВАСХНИЛ), знаменитая летчица Марина Гризодубова и митрополит Киевский и Галицкий Николай.

В марте 1943 года было принято положение о Комиссии, а 3 апреля утверждены штат и смета. В соответствии с положением в республиках, областях и районах были созданы местные комиссии, которые работали под руководством ЧГК. К началу 1944 года действовало 19 областных и республиканских комиссий. Была создана соответствующая Комиссия и для Латвийской ССР.

Преступления немецких оккупантов должны были устанавливаться актами по заявлениям советских граждан, путем опроса потерпевших, свидетелей, судебно-медицинских экспертиз и осмотров мест совершения преступлений. Членам комиссий вменялось в обязанность устанавливать виновников злодеяний — организаторов, подстрекателей, исполнителей, пособников, фамилии, воинские звания, номера частей, названия учреждений и организаций. Акты должны были быть максимально точными и объективными, с детальным указанием данных свидетелей, удостоверяющих факт преступления, к ним прилагались документы — протоколы опросов, заявления граждан, заключения экспертиз, фотоснимки, трофейная документация. Акты составлялись непосредственно на местах совершения преступлений в месячный срок после освобождения советских территорий.

Поток заявлений хлынул в Комиссию после освобождения Риги 13 октября 1944 года. Люди, прошедшие ад Саласпилса, чудом спасшиеся из Рижского централа, Лиепайской и Валмиерской тюрем, уцелевшие на самом краю расстрельных рвов Румбулы и Бикерниекского леса, спешили рассказать…

Все протоколы опросов начинались совершенно одинаково: «Я, такой-то, проживающий там-то, образование такое-то, член ВКП(б), ВЛКСМ или беспартийный, ХОЧУ (или СЧИТАЮ СВОИМ ДОЛГОМ) сообщить следующее…»

Но вот начало одного протокола выглядело весьма необычно…

1 декабря 1944 года доцент Латвийского университета Ольга Траумберг предварила свои показания следующей фразой: «По ТРЕБОВАНИЮ ГЧК могу показать следующее…» Такое странное начало заинтриговывало, и стоило почитать дальше…

«Весной 1943 года меня прикомандировали к этому Институту медицинской зоологии как энтомолога, чтобы читать латышским дезинфекторам на латышском языке лекции по вредным насекомым в медицине, курсы продолжались 4–5 дней. Всего обучила около 150 дезинфекторов. Обучение проходило в виде лекций и практических работ, которые, в том числе, проводил и немец Абсхаген, а переводил еврей Гурвич, работавший в лаборатории. Практические работы состояли в том, что расследовали разного рода уже раньше приготовленные препараты и живые объекты, например, кормление вшей в разных стадиях. Для этой цели вши воспитывались в лаборатории и их кормил лаборант Гурвич. Вши иногда отправлялись (по рассказам) в Берлин профессору Гаазе как научный материал. Институтом руководил доктор Штейнигер, который часто разъезжал то в Германию, то в Литву, то в Эстонию. Цель поездок мне неизвестна.

Во внутреннюю жизнь института я не вмешивалась и не знаю, ибо это короткое время, которое я должна была там провести, была очень занята своими лекциями и работой по курсам. Секретарем была латышка студентка Бисирис. Как служебный персонал работали евреи, например, повар был еврей — его фамилии не знаю, знаю только, что он был ученый-лесовод. С остальными мне не приходилось сталкиваться. В последнее время к институту был прикомандирован студент ЛУ Расиньш, который должен был исследовать борьбу с крысами. Я лично за прикомандированный год еще исследовала применение деревенских бань к освобождению от вшей. Для этой цели я ездила в Латгалию и Лифляндию, где исследовала разного рода деревенские бани, насколько они применимы к уничтожению вшей. Написанную работу директор отослал в Германию…»

Признаться — непонятно! Что тут такого особенного? Занималась доцент-энтомолог почтенным делом — борьбой с педикулезом всеми доступными тогда методами. Зная, что ныне в Латвии просто эпидемия вшивости, может быть, даже имеет смысл поискать в немецких архивах ее работу о целебных противу вшей латгальских банях?

Но тут появились другие свидетельства…

«Заявление в ГЧК Семена Пейроса, проживающего по ул. Базницас 32-6 от 29 ноября 1944 года.

В феврале 1943 года я был отправлен администрацией гетто на работу в Институт медицинской зоологии. Прибыв туда, я заметил трех евреев из гетто, которые указали, что помимо общих работ — по заготовке дров, содержанию дома и двора в чистоте, меня ждет главная работа, которая заключается в том, что мы должны собой кормить вшей. На следующий день в 8 часов утра я должен был явиться в лабораторию, где мне велели засучить рукава и к рукам привязали 8 клеток, наполненных вшами, приблизительно 15–20 тысяч штук. В течение 20–30 минут вши сосали кровь, после чего сытые вши снимались, а моя рука была сильно искусана и воспалена. Очень часто в процессе кормления у меня появлялось головокружение и на следующий день повышенная температура. Кормежка производилась два раза в сутки, а в последнее время даже три раза… (Я вам поясню, читатель. Представьте себе круглую жестяную баночку вроде упаковки от карамели „Пиенас ласе“, только чуть больше диаметром, сантиметров так в пятнадцать. Вместо дна — марля, сверху — или крышечка, или тоже марля. Внутри — вши. Вот этим-то марлевым донышком клетка прикладывалась к руке. Вши через марлю кусали кожу у вышеупомянутого Семена Пейроса, а также Михаила Пейроса, Давида Домицера, Рувима Михельсона и других евреев. Вши отправлялись в Берлин, потом привозились обратно и рассылались по территориям, видимо, инфицированные тифом. В Берлине занимался д-р Гаазе, сопровождала груз бактериолог Анна-Мария Шлоте.)

…В нашей обязанности было собирать вшей в гетто, в концлагерях, в лагерях военнопленных и кормить их собой. Неоднократно над нами производились эксперименты. Мне за ворот сорочки было засыпано от 500 до 700 вшей. Эту сорочку я обязан был носить днем и ночью в течение 15 суток, после чего там вши выложат свежие яички. Потом сорочку держали на морозе две недели и затем я вновь должен был ее носить в течение 15 дней, чтобы проверить, насколько яички вшей выдерживают холод.

Часто приезжал Ланге, офицеры, Плюдау.

В июле 1943 года нашу группу из 5 человек хотели заменить каторжниками, эту замену запретил окружной комиссар Лозе, мотивируя тем, что должны кормить вшей исключительно евреи…

Во главе был государственный советник Штейнигер — приват-доцент университета Грайфсвальд, помощник — доктор Абсхаген, до войны — учитель естественных наук в Штеттине».

Еще один еврей, кормивший собою вшей, Рудольф (Рувим) Михельсон, показывал: «Вши часто отсылались в Берлин и потом прибывали обратно. Эти вши находились в особом помещении и мне запрещалось дотрагиваться до них. Немецкий солдат, работающий у нас, часто говорил мне, если я хочу жить, то надо держаться от них подальше. Не было никакого сомнения, что эти вши заражены были сыпным тифом. Эти вши отправлялись самолетом в разные стороны фронта… Гости — начальник Гигиенического института СС штурмбаннфюрер доктор Плюдау, Ланге, министр д-р Конти. Шеф — Штейнигер Фриц — доцент университета Грейфсвальд, дезинфекторы Карл Ласс и Вальтер Шелер…»

В каком, оказывается, интересном научном учреждении трудилась госпожа Ольга Траумберг, доцент Латвийского университета! Не менее удивляет степень ее категорической неосведомленности о деятельности этой организации, куда она была прикомандирована. Даже будучи очевидицей процедуры кормления вшей, она старательно умолчала о ее сути. Сто пятьдесят латышских дезинфекторов? Ну хорошо, поговорим о дезинфекторах. Знаете, что удивляет? Казалось бы, все предусмотрели, спланировали до мельчайших деталей, сосчитали все — до пули, до грамма яда, перекрыли тройными цепями охраны, и свидетелей, даже случайных, — туда же, в ямы, чпок — и расплескивается кровью затылок! Ан нет! Выскользнул кто-то из бездны, уцелел, выжил, прорвался через заграждения, спасся. ЧТОБЫ РАССКАЗАТЬ!

И ведь до курьезов доходило. Еккельн на допросе рассказывал, что да, была специальная сверхсекретная команда 1089, команда Блобеля, прибывшая в том числе в январе 1944 года и в Ригу для того, чтобы из ям, оставшихся после массовых расстрелов евреев, извлекать трупы и сжигать их. Рассеянный по лесу тщательно перемолотый пепел — и никаких следов от полуразложившихся «фигур» — так на жутковатом жаргоне особо доверенных эсэсовцев назывались трупы расстрелянных обитателей рижского и других гетто. Шла на запад Красная армия, и надо было заметать следы. Обергруппенфюрер особо подчеркивал, что в зоне работы команды 1089 категорически запрещалось появление любого лица, хотя бы и высших чинов армии, полиции и даже СС, без специального разрешения.

Чего же еще! Казалось, бы высший уровень секретности. А вот показания обычного рижского обывателя, билетного кассира со станции Румбула Альберта Барановского: «В целях сокрытия следов зверств перед отступлением в апреле 1944 года начали раскопки и сжигание трупов, это продолжалось до 20 мая 1944 года. Немцы для этого использовали арестованных, по всей окрестности разносилась невероятная вонь…»

К чему это автор? А к тому, что сбежали они! Сбе-жа-ли свидетели! Пятеро евреев — кормильцев вшей, обреченных сгинуть навеки и унести с собой все тайны этого заведения, где госпожа Траумберга изучала латгальские бани! Скрылись во главе с упомянутым ею евреем Гурвичем!

Перси Борисовичу Гурвичу исполнилось всего двадцать два года, когда его прежняя, человеческая жизнь закончилась. В ней он был аспирантом исторического факультета Латвийского университета, жил со своими родителями в центре Риги, на улице Кришьяниса Барона. 2 июля 1941 года по доносу дворника был арестован национальными патриотами и препровожден в здание бывшей префектуры латвийской полиции — начало ада для тысяч рижских евреев. Однако через пару дней ухитрился оттуда сбежать и прятался до середины октября, когда объявили о создании в Риге еврейского гетто. Деваться ему было некуда, и он отправился туда. Во время ликвидации гетто уцелел, потому что был назначен в числе редких счастливчиков лейтенантом латышской полиции Данцкопфом в команду по уборке трупов внутри гетто. При формировании колонн обреченных на расстрел в Румбульский лес латышские полицейские и эсэсовцы полютовали вовсю — многие десятки трупов детей, стариков валялись в узких улочках еврейского гетто. В январе 1942 года полиция гетто арестовала Гурвича за отказ выйти на работу, и он был направлен в Институт медицинской зоологии (читай — на смерть), где находился до конца 1943 года, когда снова попытался сбежать, однако его задержали, избили и перевели в концлагерь Спилве, а оттуда — опять в Институт. Но в конце мая 1944 года он наконец-то совершил успешный побег. До прихода наших войск скрывался в лесах Бабитской волости.

Парнем он был, видать, отчаянным и наблюдательным. Хорошо образован, прекрасно владел немецким. И самое главное — он уже перешел черту между жизнью и смертью. Давно — еще тем жарким июлем. Поэтому его показания уникальны.

«…В Остланде находились следующие научно-исследовательские учреждения рейха: Институт медицинской зоологии при генеральном комиссаре Остланда в пригороде Риги Клейстах, Институт гигиены войск СС — в здании нынешнего анатомикума на бульваре Кронвальда. Во главе института в Клейстах стоял д-р Фриц Штайнигер, являвшийся кроме того референтом по расовым вопросам при отделе „политика“ генерального комиссара Остланда. Бактериологическим отделом руководил д-р Гилль-Велер, техническое руководство отделом осуществляла Анна-Мария Шлоте. Бакотдел готовил пробирки с сыпнотифозными вшами и передавал их в отдел Института гигиены войск СС. Биологическим отделом руководил д-р Абсхаген, работали там лаборантки — Марта Галезе и Мария Штрукмайер.

В биолаборатории института хранились живые вши, которые по требованию Шлоте передавались в баклабораторию. Доктор Абсхаген имел также надзор над евреями — кормильцами вшей, если же последние были тифозные, то при кормлении присутствовала и Шлоте. Работа над вшами была следующая: вши инфицировались возбудителями сыпняка, потом евреи кормили их три-четыре дня. Вши впоследствии убивались, в их внутренностях возбудители умножались в два миллиона раз — затем эти внутренности перерабатывались и из них вырабатывалась сыворотка. Важным звеном технологической цепочки являлся созданный немцами во Львове Серологический институт имени Беринга (Беринг — изобретатель противодифтеритной сыворотки). Институт открыли во Львове сознательно, чтобы избежать при возможном бактериологическом выбросе заражения граждан рейха. Поляки и украинцы — жители Львова и окрестностей, естественно, в расчет не принимались.

Для возбуждения искусственной эпидемии собирались испражнения тифозных вшей. Евреи при чистке клеток вшей должны были четко собирать испражнения — последние складывались в пробирки и отправлялись в Институт гигиены войск СС. Известно, что испражнения сыпных вшей опасны — в них содержатся возбудители сыпняка.

Лаборантка Ганзен всегда говорила — сегодня это надо до шести вечера или в другое время отослать в Институт гигиены, ибо оттуда вечером человек выезжает в Минск, Пинск или другое место. Так как в Институте гигиены не было бактериологической лаборатории, даже инкубатора, ясно, что он выступал только распределителем этих стекляшек.

В мае 1943 года медсестра Леман Хильдегарде в сопровождении унтершарфюрера СС Брухса ездила в Барановичи с такой пробиркой, якобы для сравнения возбудителей с тамошними (абсурд, никакой лаборатории в Барановичах не было!). Шлоте все ее друзья в насмешку называли графиня Риккетсия де Провалеки (от латинского названия возбудителя сыпного тифа)…

В феврале 1944 года главный Институт медзоологии был разрушен бомбами союзников и филиал в Клейстах должен брать на себя все аттестации новых изобретений в области дезинфекции. Сразу после этого в Институт прибыли представители фирмы, которая изобрела новый способ уничтожения головных вшей смесью скипидара, бензола и ацетона. Д-р Абсхаген взял из лагеря Спилве 15 старых евреев из Литвы, Чехии и Германии, у которых нашли головные вши. Ночью происходил этот опыт, который был столь ужасный, что женский персонал института отказался его дальше выполнять. Оказалось, что скипидар причиняет страшные боли, заключенные кричали; другие теряли сознание от испарений бензола, одна женщина получила сердечный припадок, и наутро их отправили назад в лагерь.

…Эксперименты делались с клопами, причем клопов сначала кормили морские свинки, потом решили, что кормить клопов должны тоже евреи, поскольку свинки — негуманно.

Готовили кадры для обслуживания душегубок. Управление СС и полиции в помещении Института устраивало курсы по употреблению высокоядовитых газов — для специально откомандированных для этой цели СС-манов и полицейских. Когда происходили эти курсы, то в Институт никто из посторонних не пропускался. На курсах преподавали: Штайнингер, Абсхаген, д-р Петерс из Франкфурта и не знакомые мне врачи СС. СС и полицейские прибывали на курсы закрытыми группами. Во время курсов они были дисциплинарно подчинены не Институту медицинской зоологии, а начальнику Института гигиены войск СС д-ру Плюдау. Так, например, были группы СС из Польши, из Судетской Германии, из Минска. После окончания этого спецкурса они в свои части не вернулись, а перешли в распоряжение Института гигиены войск СС, а оттуда уже были назначены в отдельные лагеря.

Центр развития расовой теории работал над идеей о том, что латгальцы — это не латыши, их надо выселить за пределы Остланда, а землю срочно колонизировать.

Институт гигиены войск СС помещался на бульваре Кронвальда и был учрежден в декабре 1942 года в виде филиала общего Института гигиены войск СС при рейхсфюрере Гиммлере. Основная задача, формально, — санитарный надзор над лагерями и гетто, к этому прибавлялась — ГАЗИРОВКА — дезинфекция одежды убитых, борьба с эпидемиями, прежде всего, тифа. Институт гигиены тесно контактировал с Институтом зоологии, от которого должен был получать формально добро на газировку.

Имел два отдела: отдел практической дезинфекции, руководил им д-р Линденер, старший лейтенант СС, научно-исследовательский отдел, начальник — сам д-р Плюдау и оберштурмбаннфюрер СС д-р Киршталь. Этот отдел организовывал эпидемии, первый — сначала газировал бараки, одежду, а потом своими спецкадрами — и людей. Под ведомством первого отдела был и ангар-душегубка. Металлический ангар на ж/д путях; туда завозили вагоны, закрывали двери и пускали синильную кислоту в виде газа, полученную от реакции цианистого калия и серной кислоты. Этот ангар был сначала в ведении железнодорожной службы, в 1943 году передали в Институт гигиены, а потом эвакуировали в Германию».

Гурвич был свидетелем разговора между Абсхагеном и Плюдау. Доктора медицины рассуждали о том, что легче бороться с сыпняком, дезинфицируя синильной кислотой не только одежду и бараки, но и самих носителей.

Команда Института гигиены во главе с дезинфектором обершарфюрером СС Бухгольцем сопровождала истребительные отряды СС на акции, чтобы дезинфицировать вещи убитых, а потом и самих травить. В 1942 году министр внутренних дел рейха д-р Фрик указом освободил этот институт от обязательной для других учреждений заявки на газирование и от запроса на препараты у Института медицинской зоологии… С осени 1942 года Институт получал синильную кислоту в любом количестве, и люди Бухгольца взяли на себя устройство душегубок в Остланде и в Белоруссии. Бухгольц часто издевался над Гурвичем и говорил: «Вчера 3000 твоих на тот свет отправил — пара глубоких вдохов, и конец!» «Газировщик» Фриц Бухгольц был рыжим громкоголосым золотозубым детиной лет под сорок, уроженцем Саарбрюкена, где остались его семья и парфюмерный магазин. В Риге он размещался на улице Гертрудес, 34 в пятой квартире. Еврею Вульфу Миллеру, приписанному к его команде, Бухгольц с удовольствием рассказывал, как он производил газацию людей в Саласпилсском концентрационном лагере, а также в Варшаве.

Евреи из рижского гетто Исаак Адлер и Вульф Миллер, работавшие на сортировке вещей убитых, показали: «Место дезинфекции вещей расстрелянных помещалось в Риге по адресу: ул. Лудзас, 41/43, всего пропущено около 250 000 комплектов. Вещи отправляли в Германию по линии „Зимней помощи“, но много хороших вещей отбирали себе Ланге, Краузе, латыши — Арайс, Цукурс, Данскопфс, латышские шуцманы».

Газировщики во главе с Бухгольцем были часто пьяными и хвастались, что их посылали в Люблин, в Майданек. Синильную кислоту хранили там же, на Лудзас, 41/43, в зале на первом этаже и отвозили ее то в Саласпилс, то в Люблин (10 ящиков кислоты, в каждом ящике 18 банок, каждая весом 1500 граммов). Хотели подготовить помещение на Лудзас для газировки, но отказались, поскольку в центре города.

В Институте гигиены войск СС проводились опыты вивисекции над заключенными. Так, комендант гетто Краузе отдал доктору Плюдау бывшего доцента Сорбонны Шнейдера, гражданина Франции. Плюдау отвез его в Институт, сделал кровопускание и проводил электростимуляцию сердца, наблюдая за сердечной деятельностью (выражаясь научным языком, заметит здесь сведущий автор, Плюдау, доводя доцента Сорбонны до шока от потери крови и неминуемой после этого смерти, хотел доказать, что деятельность нервной системы сердца, или его проводящей системы, не зависит от объема циркулирующей крови). Немецкому еврею Бретштейнеру специальной иглой раздражали гипофиз и щитовидную железу (опыты по эндокринологии) без анестезии, СС-ман Бруст рассказывал, что Бретштейнер кричал, как свинья, когда ее кастрируют. В июне 1943 года евреям Моисею Кацу и Моисею Стругасу иссекали сухожилия, проверяя их рефлексы. Потом несчастных расстрелял комендант гетто Россман.

Открывшаяся столь широко картина деятельности этих специфических научных учреждений сильно заинтересовала майора госбезопасности Цветкова.

4 января 1946 года на допросе обергруппенфюрер Еккельн рассказывал об этих институтах неохотно и лапидарно:

— Подполковник войск СС доктор Плюдау и руководимый им Институт гигиены имели:

1. Бактериологическую лабораторию, которой руководил лично доктор Плюдау;

2. Дезинфекционную станцию;

3. Отделение гигиены, занимавшееся главным образом бурением колодцев и анализом воды.

Лично я неоднократно давал различные задания доктору Плюдау. Например, я требовал от него в случаях надобности дезинфекционные машины, давал задания дезинфицировать различные служебные помещения для уничтожения клопов и других насекомых.

Негустенько, весьма негустенько… И что это за такие «дезинфекционные машины», а? Никак «газвагены», герр обергруппенфюрер?

Цветков решил взять быка за рога:

— Кто давал задания доктору Плюдау и гигиеническому институту на уничтожение советских граждан, в том числе и детей, содержавшихся в Саласпилсском лагере?..

Еккельн следовал своей излюбленной тактике — чего нельзя отрицать по определению, скажем, проведенной им бойни в Румбуле, в том он сознавался полностью и безоговорочно. А вот от чего можно отпираться, списывая на соратников и подчиненных, особенно мертвых, отпираться следовало упрямо и намертво.

— На этот счет могла быть договоренность между доктором Плюдау и командиром СД и гестапо доктором Ланге. Доктору Плюдау и гигиеническому институту я давал задания только по обслуживанию войсковых частей. Но… я считаю вполне возможным, что у доктора Ланге с Плюдау была договоренность об использовании газовых камер и синильной кислоты в целях уничтожения заключенных в Саласпилсском лагере…

И еще одна история о медицине — самой гуманной науке в нашем мире…

«Стенограмма допроса Карла Карловича Бриедиса, 1896 года рождения, работающего врачом женского отделения Рижской 1 горбольницы, Рига. 19 декабря 1945 года.

Распоряжением немецких оккупационных властей в 1 Рижской городской больнице осенью сорок первого года было учреждено гинекологическое отделение на 50 коек. Руководил этим отделением доцент Латвийского Университета Крастыньш. (Автор не может не выразить своего удивления — в 2009 году власти Латвии закрывают больницы и сокращают койки и бюджет здравоохранения, а в 1941-м оккупационная немецко-фашистская власть отделения открывала! Но дьявол, как известно, скрывается в деталях!) Работая врачом-гинекологом в городском отделении, весной 1942 года я узнал, что в отделение университетской клиники будут поступать женщины, имеющие направление немецкого окружного комиссара для производства последним операции по стерилизации. Операции эти производились доцентом Крастыньшем, работавшим в отделении университетской клиники. Из моих личных наблюдений (так как непосредственного отношения к этим операциям я не имел) операции начали производиться с весны 1942 года и продолжались до конца 1943 года. Особенно большое количество операций по стерилизации было произведено летом сорок третьего года.

Стерилизации подлежали женщины еврейской национальности или смешанной национальности, то есть те, у которых в прошлом кто-нибудь из родственников был евреем, но которые в данное время находятся замужем за лицами нееврейской национальности. Как врач должен заявить следствию: все женщины, подвергнутые стерилизации по приказу немецко-фашистских захватчиков, претерпевали сложную операцию, связанную с чревосечением. Эта операция была опасна для жизни. Кроме того, человек, подвергнутый операции, был обречен на бесплодие, то есть женщина на всю жизнь делалась калекой.

Как мне известно, каждая женщина, подлежавшая стерилизации, поступала в больницу со специальным направлением из Управления окружного комиссара, и после того, как ей была произведена операция, выдавали специальную справку, дальнейшее назначение которой мне не известно.

Направление на стерилизацию женщины передавали непосредственно доценту Крастыньшу… Кроме Крастыньша в операциях по стерилизации принимали участие ассистенты Лаздыньш и Эйкен, также доктор Петерсон, доктор Олаф и студентка университета Рубина. Как мне известно, все они выехали с немцами. Принимали ли непосредственное участие в операции Олаф, Петерсон и Рубина, я утверждать не могу. По книге записей проводимых операций я насчитал свыше 50 человек».

«СПРАВКА

Имеющиеся в деле данные дают возможность установить количество стерилизованных женщин в 1 Рижской горбольнице. В списке, полученном из 1 горбольницы, числится сорок семь имен стерилизованных женщин в период 1942–1943 годов. К делу приложено 42 истории болезни. По имеющимся в упомянутых историях болезней данных возраст стерилизованных женщин следующий: год рождения от 1898 до 1900 включительно — 41 случай.

В одном случае возраст женщины в истории болезни не указан. По записям в историях болезней видно, что половые органы у 30 женщин из 42 были нормальны и совершенно здоровы. Стерилизация по способу Мадленера (перевязка маточных труб) произведена у 35 женщин. 3 женщины подверглись стерилизации при помощи лучей Рентгена. Зверское отношение немцев (только немцев? — спросит автор) особенно характеризуется тем, что стерилизации подверглась даже женщина, имеющая пятимесячную беременность (см. Историю болезни № 22597 от 23 марта 1943 года Рижской 1 городской больницы)».

В провинции тоже бдели не на шутку. Последних лиепайских евреев и цыган истребили в Шкедских дюнах в декабре сорок первого… Но, как выяснилось, не всех.

«Отделению охранной полиции.

Прошу Вашего указания, разрешено ли цыганке Люции Страздыньш, которая замужем за латышом, живет с ним вместе и имеет от него ребенка, проживать в городе Либаве.

Префект Г. Граудс».

Продали, продали соседи цыганку Люцию, но муж, видать, не сдал, и господин префект нижайше испрашивал немецкую власть, как быть-то, в дюны ее везти или как? Какие будут указания?

«Префекту города Либавы

10.12.1941.

Решено, что цыганка Люция Страздыньш сможет только в том случае здесь жить, если она подвергнется стерилизации. Это ей объяснить и о результатах доложить.

Франк, начальник отделения охранной полиции Либавы».

«Начальнику отделения охранной полиции Либавы.

Присылая обратно Ваше отношение от 10.12.1941. о стерилизации цыганки Люции Страздыньш, сообщаю, что упомянутая 09.01.1942 года стерилизована в местной больнице, прилагаю отношение больницы от 12.01.сего года за № 850.

Г. Граудс, префект г. Либавы».

И в заключение хочется задать вам, читатель, риторический вопрос: и почему в 1945 году национальная интеллигенция массово подалась в бега от наступающей Красной армии?

Глава двенадцатая

Суд праведный?

Рига зимой 1945–1946 годов выглядела серой, но чистенькой. Оттепельные дожди сменялись морозом и снегом, под которым работали пленные немцы и солдаты гарнизонных частей, вычищая город от обломков разбитых зданий. Жизнь понемногу налаживалась. 11 декабря снова выпал снег, а перед самым Новым годом, 29 декабря, опять началась оттепель.

Вовсю работали кинотеатры. В «Сплендид-Паласе» показывали фильм «Непокоренные» и знаменитый летний футбольный матч «Челси» — «Динамо» Москва, в «Этне», расположенной на Гертрудинской, 72, крутили «Бесприданницу» и «Веселых ребят», а в «Ренессансе» — «Волгу-Волгу» и местного производства довоенного «Сына рыбака». Большой новогодней программой спешил порадовать рижан и городской цирк. На предновогодней неделе посетителей цирка развлекала отгадывательница чужих мыслей на расстоянии Тамара Муравьева, силовой акт демонстрировал Ян Круминьш, смешили музыкальные юмористы артисты Кальпетти. Весь вечер дурачился комик Борис Вяткин, воздушные гимнасты Адамсона выделывали пируэты над засыпанным опилками кругом манежа. Носились по нему же кавказские джигиты Мухтар-бека и утробно рычали леопарды и пантеры укротителя Александрова. И совсем уже экзотикой для неискушенных зрителей был китайский аттракцион Сиу-ли.

В рабочем клубе для детей была организована елка. Артисты разыгрывали пьесу Анны Броделе «Толока». Ее нехитрое содержание — «Дети, дожидаясь возвращения отца из Красной Армии, восстанавливают дом, разрушенный немцами, им помогают звери, только лживая лисица тормозит и портит работу, ее козни разоблачает заяц и звери исключают ее из своего коллектива. Пьеса заканчивается возвращением отца из Красной Армии, он рассказывает о героических походах, о любимом вожде народов Сталине» — компенсировалось тем, что каждому юному зрителю выдавали подарок — конфеты и печенье в полотняном мешочке.

После Нового года ударил мороз. В кино стали крутить «трофейные» фильмы — американские «Серенада Солнечной долины», «Леди Гамильтон» и «Сестру его дворецкого».

А в Доме офицеров, бывшем Доме Латышского общества, 26 января начался большой суд.

Судили Фридриха Еккельна, обергруппенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции, начальника сил безопасности и полиции Остланда, генерал-лейтенанта Зигфрида Руффа, военного коменданта Риги и крепости Вентспилс, генерал-лейтенанта барона Альбрехта Дижона фон Монтетона, командира 391-й охранной дивизии, коменданта крепости Лиепая, генерал-лейтенанта Вольфганга фон Дитфурта, командира 403-й охранной дивизии, генерал-майора Фридриха Вертера, начальника строительства обороны в районе Риги и Рижского взморья, генерал-майора Бруно Павеля, одно время исполнявшего должность начальника Управления лагерей военнопленных в Прибалтике, генерал-майора Ганса Кюппера, коменданта полевой комендатуры № 818 в Двинске, Лиелварде, Мадлиене, Салдусе и Кулдиге, а также штандартенфюрера СА Александра Беккинга, который был гебитскомиссаром уездов Таллин, Валка, Выру и Печоры.

Процесс готовился с начала осени, материалы дела составляли 20 больших томов.

Суд был открытым и длился неделю.

Это был мощный, громкий, широко освещавшийся в советской печати процесс, такой, с позволения сказать, рижский Нюрнберг. Вместе с сидящими на скамье подсудимых шестью генералами (дело генерала Дитфурта было вынесено в отдельное производство, как явствует из протокола суда, по состоянию здоровья подсудимого) и одним штандартенфюрером СА по делу проходило много высших немецких военных (генерал-полковник Линдеман и Модель, фельдмаршалы Шернер и Кюхлер, генерал-фельдмаршал фон Клюге и другие), которые в разное время командовали немецкими армиями и дивизиями на территории оккупированной Прибалтики. Кроме генералитета в деле фигурировали и высшие немецкие администраторы в прибалтийских республиках: рейхскомиссары Лозе и Кох, генеральные комиссары Дрекслер, Рентельн и Линтцман. Правда, никто из перечисленных лиц не составил компанию подсудимым — кто-то благополучно сдался союзникам, кто-то скрылся от правосудия бесследно.

Таким образом, зимний процесс 1946 года имел исключительное значение — на нем была предпринята попытка осудить не отдельных исполнителей, но в их лице, в лице высших гитлеровских военных и гражданских чиновников, сам нацизм, как преступную систему, проводниками которой, сидящими на скамье подсудимых теперь, была совершена масса преступлений на территории прибалтийских республик.

На скамье подсудимых в Риге сидели люди, совсем недавно наделенные неограниченной властью, хозяева жизни и смерти сотен тысяч человек. Внешние атрибуты их власти были ослепительны, красивы и страшны. Длинные черные «хорьхи», роскошные мундиры с золотым шитьем, украшенные крестами и черепами в петлицах, шинели с меховыми воротниками, алые лампасы генеральских брюк, длинные сапоги с лаковым посверком, лайковые перчатки и обязательно стеки! О, как же они любили стеки!

А теперь, на жесткой скамье с прямой спинкой в этом зале, под сводами которого, кажется, собралось все отчаяние мира, ненасытная, всепоглощающая ненависть и невозможная, не проходящая до конца жизни боль тысяч оставшихся в живых людей, им очень боязно и неуютно. В серых офицерских мундирах вермахта без знаков различия они и сами выглядят какими-то жалкими и серенькими человечками. Все подсудимые немолоды.

Лысина Еккельна увеличилась, морщинистые щеки запали, и, несмотря на то, что его регулярно бреет тюремный парикмахер, он, как и остальные, выглядит небритым. Сидящий рядом с ним генерал Руфф похож на Дон Кихота, только никогда у благородного испанского идальго не было в глазах такого отчаяния, страха и ненависти одновременно. Очкастый, иезуитского облика штандартенфюрер Беккинг вообще старается не поднимать глаз, зато сидящий во втором ряду генерал Павель, начальник лагерей Остланда, смотрит прямо перед собой с выражением цинического бесстрастия. Кому-кому, а уж ему-то точно известно, что его ждет. Чего стоят только показания рижан об обгрызенной русскими пленными солдатами коре с хлипких деревьев на территории шталага в центре Риги на Артиллерийской улице и сотнях костлявых трупов, ежедневно вывозимых оттуда! А сколько было таких шталагов и дулагов на территории Остланда! А генерал фон Монтетон почему-то часто вертит своей птичьей головой по сторонам, как бы выглядывая мучительно в зале какого-то важного знакомого.

Обвинительное заключение, за которым последовал допрос многочисленных свидетелей, рисовало невероятные, жуткие картины. В серых канцелярских папках, сложенных в толстые стопы, гремели винтовочные залпы, пули с омерзительным чмоканьем рвали человеческую плоть, сапоги метких и веселых от водки карателей шлепали по жирным кровавым лужам. Земля, насыпанная тонким слоем на могиле только что расстрелянных сотен людей, шевелилась, земля… дышала телами еще живых недорасстрелянных жертв.

Хрустко горели крестьянские хаты, разнося вокруг себя липкий, долго не проходящий запах горелого человеческого мяса. Когда человек сгорает заживо, хорошо, если он успевает задохнуться в дыму. Именно так чаще всего умирали маленькие дети. Значительно хуже и больнее, когда его опаляет открытым огнем. Кожа моментально вспухает пузырями, потом обугливается, чернеет и лопается, но поскольку человек во многом состоит из воды, то горит он плохо. Часто людям удавалось выскакивать из сараев или овинов, где их хладнокровно сжигали заживо строители новой Европы. Тогда хохочущие каратели благодушно расстреливали в упор эти мечущиеся в огне черные фигуры, которые еще недавно, вот-вот только что, были людьми — мальчиками и девочками, женщинами и мужчинами…

Маленькая девочка, запинаясь и плача, рассказывает о том, как ее родителей, в числе тысяч других, убили в еврейском гетто.

Священнослужители разных конфессий рассказывают о мучениях своей паствы в годы оккупации. Нет только ни одного раввина, их всех истребили вместе с общинами.

Бывшие заключенные концентрационных лагерей Саласпилса и Клооги, каунасского Девятого форта и рижской Центральной тюрьмы рассказывают о том, как их убивали, пытали и морили голодом.

Ах, как много рассказывают эти люди, эти уцелевшие свидетели, как жаль, что они уцелели, спаслись, сумели спрятаться под грудой еще теплых трупов, успели убежать, скрыться, выжить там, где не должен был выжить никто. Ах, как жаль, что ничего нельзя повторить, переиграть заново, уж тогда бы никто не спасся, перетрясли бы все кучи мертвецов, прочесали бы все чердаки и подвалы, проверили бы все душегубки, утроили бы оцепления, ничто живое не ушло бы… Но поздно, ах, как поздно, и не переиграть более ничего…

Самой важной фигурой процесса был, без сомнения, Фридрих Еккельн. На следствии он держался спокойно, отвечал на вопросы следователей по существу, на скамье подсудимых выглядел хмурым и бесстрастным. Он был немцем до мозга костей — орднунг превыше всего! — и из-за некоторых деталей бился со следователями отчаянно. Да, концлагерь Саласпилс, который находился в заведовании шефа гестапо Руди Ланге, в конечном счете административно подчинялся ему, Еккельну, но к лагерям военнопленных он не имел никакого отношения, они проходили по линии вермахта, и ко всему, что там творилось, он не имел никакого отношения. Да, он был многажды награжден — еще до войны имел знак отличия за 8 лет службы в полиции, медаль «10 лет в НСДАП» и партийный значок ветерана, а уже на войне он заслужил железные кресты 1 и 2-й степеней, немецкий Золотой крест, Рыцарский крест и дубовые листья к нему, а также кресты за заслуги с мечами 1 и 2-й степени. Был у обергруппенфюрера и серебряный знак за ранение и прозванная в войсках «мороженым мясом» медаль за зимнюю кампанию 1941–1942 годов. Из-за орденов Еккельн сцепился на предварительном следствии с генерал-лейтенантом Юстом. Тот заявил, что был поражен, прочитав в газете о награждении Еккельна Рыцарским крестом. Это единственный случай, известный ему, Юсту, награждения таким орденом за работу в тылу. Все кавалеры Рыцарского креста получали свою награду только за военные подвиги. Еккельн разгневанно опровергал:

— Я получил все свои награды на фронте, и только там! Это сам Юст получил свои Железные кресты обеих степеней за борьбу с партизанами в Литве, не пробыв и дня на передовой.

Юст наябедничал следователям, что один из шефов полиции и СС по Литве, бригадефюрер Высокий, был смещён Еккельном за «мягкотелость». Обергуппенфюрер отвечал надменно:

— Свидетель Юст частично говорит правду. Я действительно через Гиммлера снимал некоторых руководителей полиции и СС в Литве, однако не потому, что они плохо работали, так как, например, Егер, как я уже показывал, расстрелял 200 000 евреев, и это не является плохим показателем его работы. Смещение должностных лиц было произведено по разным причинам, но только не потому, что они проявляли в своей работе мягкость.

И действительно, командир гестапо и СД Литвы штандартенфюрер СС Егер после участия в массовых казнях литовских евреев получил нервное расстройство, в связи с чем по собственной просьбе был уволен от должности.

Еккельн несколько раз встречался с Гиммлером и докладывал ему лично о ситуации в Остланде. В январе 1942 года рейхсфюрер после зачистки рижского гетто отдал ему приказ готовиться к приему эшелонов с евреями из Европы для окончательного решения.

А уже все и было готово — и территория, и технология, и пристрелявшиеся каратели из местных. Еще осенью сорок первого отработали технологию массового убийства — лучший метод, хотя и не самый дешевый, — это расстрел. Душегубки — экзотика, недорого, но долго и грязно — люди из СД были недовольны, вытягивая из душных кузовов газвагенов скрюченные трупы, заляпанные блевотиной и залитые мочой. А потом еще мыть кузова! «Циклон Б», которым «газировали» и вещи убитых, и евреев в Освенциме и Майданеке, конечно, хорош, но требует обустройства герметичных помещений и условий утилизации трупов, что возможно только в специальных лагерях. От задумки обрабатывать газом вещи на улице Лудзас, на территории гетто, пришлось отказаться — центр города совсем близко, как бы чего не вышло.

Неисправимый романтик и фантазер рейхсфюрер в одной из бесед с Еккельном выразился в том духе, что он не решил еще, как будут ликвидировать евреев в Риге — то ли расстрелять всех, то ли загнать в болота и утопить. Ну, какие, скажите на милость, болота! Топить! Все же осталось в Гиммлере что-то неизбывное от провинциального агронома, которым он начинал свою жизнь. Самое экономичное убийство, как в результате долгих опытов установили пытливые исследователи Третьего рейха — это введение нескольких кубиков раствора фенола прямо в сердце. Один укол — и все! Но это опять же долго, требовало сноровки исполнителя и спецпомещений, посему остановились на старом добром расстреле. И рейхсфюреру Еккельн порекомендовал расстреливать.

Своё последнее слово подсудимые произносили по-разному. Барон Монтетон под смех зала заявил: «В своем заключительном слове я прошу высокий суд обратить внимание, что я сам по себе являюсь очень гуманным офицером. Однако, как честный солдат, был верен клятве и тем самым связан приказами своих начальников».

Вертер совершенно рассыпался и говорил долго и многословно. Хотел жить и выглядел жалко. Под ехидные смешки переполненного зала он лепетал: «Основные массы германского народа и я также навсегда отказались от учения национал-социализма. Я намерен, насколько наказание, которое я получу, позволит это впредь, бороться за демократические идеи. Я хочу представить свои слабые силы в качестве демократа в пользу Германии. Германия может и должна сотрудничать только с Россией. Я желаю помогать в этом».

Кюппер выразился коротко и ясно — все делал по приказу, в чем и раскаиваюсь.

Павель долго оправдывался, списывая привычно всю вину на национал-социалистическое руководство, и просил оставить ему жизнь.

Беккинг цитировал Гёте и извинялся перед русским народом.

Руфф, напротив, извинялся перед латышским народом.

Перед евреями не извинялся никто.

Еккельн в своем последнем слове был сдержан, он признал свою вину полностью и согласился нести всю полноту ответственности за деятельность подчиненных ему органов полиции, СС и СД на территории Остланда. Завершая свою речь, он сказал: «Я должен нести всю ответственность за то, что произошло в границах Остланда в пределах СС, СД и гестапо. Этим самым моя вина увеличивается намного. Таким образом, мне трудно просить о более мягком наказании. Моя судьба находится в руках высокого суда, и поэтому я прошу единственно обратить внимание при вынесении приговора на смягчающие обстоятельства. Сам приговор я приму в полном раскаянии и буду считать достойным наказанием».

Кстати, Еккельн отдельным пунктом признал свою вину в том, что по его приказу были сформированы карательные полицейские батальоны, «из которых в дальнейшем возник латышский легион». Посему попытки некоторых современных латышских историков и политиков разделить легион и карателей, уверить весь белый свет, что легионеры «воевали за свободу и независимость Латвии» и не имеют ничего общего с палачами и карателями, представляются омерзительно лживыми. И ежегодные мартовские шествия ветеранов латышских СС и их юных последователей в Риге должны по логике украшаться портретами обергруппенфюрера СС Еккельна, ведь именно он на Домской площади в Риге в марте 1943 года принимал торжественную присягу легионеров.

Процесс закончился предсказуемо. Финал для всех подсудимых читался в скучных канцелярских строчках нижеследующего документа.

«АКТ.

Я, начальник отделения ОУ ГУПВИ НКВД, майор Недзвецкий в присутствии председателя Военного трибунала ПрибВО полковника юстиции тов. Панкратьева и врача Ягодинской 3 февраля 1946 года в 15 часов 30 минут в гор. Рига на площади Победы публично привел в исполнение приговор Военного трибунала ПрибВО над военными преступниками.

Согласно предписания Председателя Военного трибунала ПрибВО от 03.02.46. № 036 осужденных по части 1 Указа Президиума ВС СССР от 19.04.43. — повешены:

1. Еккельн Фридрих, 1895 г.р.

2. Руфф Зигфрид Пауль, 1895 г.р.

3. Дижон-фон Монтетон Альбрехт, 1887 г.р.

4. Вертер Фридрих, 1890 г.р.

5. Кюппер Ганс, 1891 г.р.

6. Павель Бруно, 1890 г.р.

7. Беккинг Александр, 1897 г.р.

Смерть вышеперечисленных преступников наступила немедленно. Трупы преступников преданы земле».

Вешали их с машин. Была сделана большая виселица с общей перекладиной и семью петлями. Немцев поставили в открытые кузова полуторок, накинули на шеи петли и затянули, и по команде одновременно шоферы дали газ. За всем происходящим наблюдали толпы народа. Надо заметить, что наши справились с казнью милосерднее, чем американцы в Нюрнберге — бедняга Риббентроп, блестящий министр иностранных дел фюрера и бывший торговец шампанским, которого вешали первым, корчился в предсмертных судорогах в петле целых девятнадцать минут.

Последний обвиняемый, Вольфганг фон Дитфурт, 1879 года рождения, в ходе процесса окончательно впал в маразм и скончался в тюремной больнице 22 марта от старческой дряхлости.

Процесс этот был необычным — никогда еще на территории СССР не судили открыто столь видных фигур нацистской администрации. Этот суд, по моему мнению, был типичным для советской юстиции того времени — то есть его результат, если можно так сказать, был задан еще до начала гласного процесса. Все подсудимые должны быть повешены, и они будут повешены. Заслужили они такой кары? Безусловно и необсуждаемо!

О Еккельне и говорить нечего, тут все ясно. А вот генералы… Сейчас, когда стало очень модно после опусов господина Резуна, именующего себя отчего-то Суворовым, блестящего продукта британских спецслужб, ревизовать историю войны, очень многие авторы (в том числе, как это ни удивительно, и из России) чуть ли не с теплотой пишут о немецких военачальниках — и умные они были, и образованные и протестовали против Гитлера и СС (правда, где-то глубоко, в душе!) и в заговорах против бесноватого фюрера отважно участвовали. И воевали немцы чуть ли не по-рыцарски и очень умно — взводы вермахта крушили наши батальоны, а батальоны обращали в бегство или задерживали наступление целых дивизий РККА. Даже мэтры Голливуда подключились со своей очередной исторической суперхалтурой с милашкой Крузом в роли фон Штауффенберга, тонко уловив ветерок конъюнктуры.

Вверенные повешенным генералам немецкие части грабили население, расстреливали пленных, жгли русские деревни, угоняли наших людей из прифронтовой полосы, превращая ее в выжженную землю. Для них это была обычная война на Востоке, характер которой был объяснен им фюрером еще в июне-июле 1941 года.

Американцы за расстрел своих пленных солдат в местечке Мальмёди во время арденнского разгрома в декабре 1944 года отловили массу эсэсовцев во главе со штандартенфюрером Иоахимом Пайпером из элитной дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». На предварительном следствии янки с эсэсовцами не церемонились — их избивали, пытали, растаптывали сапогами половые органы. За смерть 87 «джи-ай» проклятой немчуре пришлось ответить сполна. У американского правосудия в то время существовал так называемый «клиринговый» принцип, то есть: немцы убили восемьдесят семь человек, мы расстреляем по приговору суда такое же количество бошей. Причем совершенно неважно, что якобы в расстреле (истинность которого оспаривалась тогда и теперь различными исследователями) принимали участие команды только двух бронемашин и одного танка, шлепнуть нужно столько же немцев. Американцы старательно выслеживали после войны уцелевших солдат полка «Бранденбург-800», которые в американской форме со знанием английского пытались во время арденнского прорыва дезорганизовывать американские тылы и проводили там диверсии. Найденных расстреливали на месте.

87 как будто расстрелянных пленных американцев и в ответ — жестокий и справедливый суд американской Фемиды. А впрочем, результаты первичного процесса были пересмотрены, и Пайпера, героя-танкиста Третьего рейха, не повесили. Он остался преданным нацистом и через несколько лет перебрался на постоянное место жительства во Францию, заявив, что пошлый дух меркантилизма в аденауэровской Германии убил идеалы и жить с таким немецким народом он не желает. Во Франции он проживал тихо и уединенно в своем доме в провинции до тех пор, пока однажды ночью его соседи не проснулись от пожара. Дом Пайпера сгорел дотла. На пепелище нашли три бутылки от коктейля Молотова, около обгорелого трупа бывшего эсэсовца валялось ружье, из которого он пытался отстреливаться, а в глазницы его были накрепко вколочены: в правую — Железный крест, а в левую — Рыцарский — его награды, с которыми Пайпер не расставался.

87 убитых американцев поминаются во всех учебниках, о «бойне у Мальмёди» знает каждый школьник, а вот как было у нас.

Из показаний 32-летнего Изака Адлера:

«1944 г. декабря мес. 7 дня. Я, ст. оперуполн. НКВД ЛССР капитан Мурман допросил в качестве свидетеля:

Фамилия

Адлер

Имя и отчество

Изак Уревич

Дата рождения

1913

Женат, жена Адлер Хава и дочь Циля 4 лет расстреляны в Румбульском лесу немцами 30/XI.41 года. Мать Адлер Гита и сестра Любович Циля расстреляны в гор. Либаве [Лиепае] в 1942 году.

…После ареста меня 6 июля 1941 года, немецкая полиция меня, Милера и еще других 150 евреев угнала в м-ко Баложи, находящееся в 12 километрах от гор. Риги по Митавскому [Елгавскому] шоссе, на 12 километре этого шоссе с правой стороны. Там мы находились 7 дней, до 13 июля 1941 года, собирали вокруг м-ка Баложи расстрелянных советских военнопленных в этом лесу. Там была устроена немцами жестокая расправа над советскими военнопленными. Большинство, почти все были расстреляны в затылок с рваными ранами, как я предполагаю, стреляли разрывными пулями. Эти жертвы лежали по лесу группами 8–10–20 человек. К нашему прибытию ввиду жаркой погоды на трупах были уже черви. Все трупы были в красноармейской форме и немного в форме морского флота. Всего собрали уничтоженных немцами в лесу Баложи до одной тысячи трупов, среди которых было военных моряков — до 25 человек, их везли и захоронили в двух больших ямах в лесу Баложи, в 3-х километрах от молочной фермы, которая находится с правой стороны Митавского [Елгавского] шоссе на 12 километре. Могилы эти я могу показать. Длина каждой могилы до 300 метров, ширина в рост человека и шубина до 2,5 метров. Трупы сбрасывали в эти могилы одного на другого и после этого зарыли, сверху забросали пластом земли до 20 сантиметров.

При этом немцы над нами устроили там следующее издевательство: всех 150 евреев заставили целовать этих умерщвленных советских военнопленных в раны на голове, где уже были черви, как я выше показал.

Также на ферме в Баложи расстреляли тогда немцы одного гражданина из работавших с нами по фамилии Швей, за то, что у него была большая борода. Немцы хотели у него отрезать эту бороду, но он не допустил это сделать. За это его расстреляли. Застрелил его сын дворника, который в 1941 году был дворником дома № 43 по Московской улице гор. Рига. У этого дворника два сына были немецкие шуцмана и участвовали при закапывании 1000 человек советских военнопленных, истребленных немцами в лесу Баложи. Они нас охраняли».

Кто ответил за это злодеяние? А таких на нашей многострадальной земле было тысячи и тысячи.

Конечно, результат рижского процесса был предопределён заранее, конечно, судьи руководствовались политическими догмами, далекими от установления формальной истины, и потому на суде не прозвучало ни одного слова о массовом участии латышей, эстонцев и литовцев в убийствах евреев, грабеже их имущества и всевозможных надругательствах над беззащитными людьми, ни одного слова о латышских и эстонских эсэсовцах, ни одного слова о том, что в выстроенном обвиняемыми государственном устройстве террора и насилия часть, и весьма значительная часть, национальных элит бывших балтийских лимитрофов с восторгом нашла свое местечко и кормушку.

Открытое признание или хотя бы даже упоминание того факта, что немалая часть прибалтов с удовольствием и пылом сражалась против СССР, явно противоречило общепринятому тогда взгляду на события сорокового года. А он был таким. Авторитарные диктатуры исчерпали себя в глазах обществ прибалтийских государств, в условиях европейской напряжённости и начавшейся войны. Советский Союз заключил с ними пакты, а там и народы Латвии, Литвы и Эстонии совершили (каждый свою) социалистические революции и по их просьбе были приняты в лоно СССР для дальнейшего совместного построения коммунизма, каковой процесс был прерван вероломным нападением гитлеровской Германии. В ответ на это нападение все народы Прибалтики включились в борьбу с врагом, кроме жалкой кучки буржуазных националистов (именно буржуазных, никаких иных). И хватит об этом.

Но есть еще один документ, на мой взгляд, подтверждающий все-таки высшую справедливость этого суда.

«Председателю суда Военного трибунала полковнику юстиции Панкратьеву.

Из опубликованного сообщения о судебном процессе по делу о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков я узнал, что перед судом Военного трибунала предстал бывший комендант города Курска, генерал-лейтенант германской армии фон Дитфурт Вольфганг.

Я прошу суд Военного трибунала принять к сведению мое обвинение к этому проклятому извергу, который, будучи комендантом Курска, замучил моего любимого дядю Абраменко Алексея Андреевича — коммуниста, оставшегося по заданию партии вести партизанскую борьбу в тылу врага. Этот проклятый Дитфурт убил дядю за то, что я балтиец — его племянник, за то, что он не хотел служить немецким кровопийцам, за то, что он русский. Я прошу прочесть мое письмо-просьбу суду, пусть негодяй Дитфурт удивится, что русские все помнят, пусть вспомнит изверг, как его просили жена и сестра дяди, чтобы не убивали. Жена моего дяди сейчас проживает в селе Ивня Курской области, Варвара Абраменко.

Моя благородная просьба балтийца — уничтожить этого пса — Дитфурта и ему подобных, повесить его так, как он вешал русских людей. Мой адрес — п/п 81232, Абраменко Павел Николаевич.

Прошу Суд опубликовать мое письмо в центральной газете, чтобы прочли мои земляки-куряне».

Двумя годами позже вышеописанного рижского суда в немецком Нюрнберге происходил процесс над двадцатью тремя высшими офицерами СС, которые или командовали эйнзатцгруппами на Востоке, или являлись в них старшими офицерами. Суд шел по правилам состязательной американской юстиции, и руководил процессом судья Майкл Масманно. Из 23 обвиняемых двое — Отто Олендорф и Гейнц Йост — командовали эйнзатцгруппами Д и А (Йост стал шефом эйнзатцгруппы А после смерти одного из героев этой книги — Вальтера Шталеккера — от партизанской пули). Среди прочих на скамье подсудимых был и штандартенфюрер СС Пауль Блобель, страшный шеф команды бреннеров, в чью задачу входило выкапывать и сжигать трупы убитых во время массовых казней евреев для сокрытия следов массовых казней. Все эсэсовцы были людьми с высшим образованием, среди них были бывший оперный певец, бывший священник, дантист, юристы, экономисты, доктора наук, адвокаты. Блобель, скажем, в своей первой жизни был архитектором. Руководимые ими подразделения истребили на нашей земле около миллиона человек — в основном женщин, детей и стариков.

Суд проходил по всем американским правилам, подсудимым было предоставлено право защиты, они многословно объясняли судье Масманно, что старались производить казни милосердно, по специальной технологии, с одного выстрела в затылок или основание шеи, что они сами страдали, выполняя такую «адскую работу», что они просто действовали по приказу, что к евреям не питают и не питали никакой ненависти. «Звездой» процесса был сорокалетний группенфюрер СС, внешне очень симпатичный интеллектуал Отто Олендорф. Его эйнзатцгруппа Д в Крыму и на юге России безжалостно истребила более 90 000 евреев. Показания Олендорфа фигурировали на Нюрнбергском процессе против главных гитлеровских преступников. Олендорф, как и остальные высокопоставленные эсэсовцы, отчаянно боролся за свою жизнь. Но ему, как и тринадцати его товарищам, была присуждена смертная казнь через повешение, а остальным — длительные сроки тюрьмы.

Однако спустя почти три года приговор пересмотрели и повешены были только четверо, а, например, командир эйнзатцгруппы А Йост вместо пожизненного заключения получил всего десять лет тюрьмы. Смягчены сроки и остальным. Вот такое интересное и избирательное американское правосудие. Расстрел небольшого числа американских пленных или диверсионная деятельность в тылу их войск влечет за собой безусловную казнь, а платой за убийство сотен тысяч мирных людей… Возможны варианты…

Безусловно, самым громким и запоминающимся после Нюрнберга был процесс над Адольфом Эйхманом в Иерусалиме, начавшийся 11 апреля 1961 года, спустя почти год с момента драматического похищения бывшего начальника отдела 4Б4 6 Управления Рейхсканцелярии, занимавшегося в рейхе учетом всех евреев и «направлением их на восток для окончательного решения», из далекого Буэнос-Айреса. Горы литературы посвящены как спецоперации израильской разведки, так и судебному процессу в непризнанной столице молодого еврейского государства. Я не буду здесь повторяться и отправлю желающих к блистательной книги Ханны Арендт «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме», в которой дан анализ и самого процесса, и многих событий, предшествовавших ему.

Тогдашнему президенту Израиля Бен-Гуриону суд над Эйхманом в Израиле был дьявольски необходим, и вовсе не только для осуществления справедливости. До сих пор не стихают споры: кем же был Адольф Эйхман — невзрачным клерком, поставленным считать несчастные еврейские души, или дьяволом, раскинувшим свои сети над всей оккупированной нацистами Европой в поисках своих жертв, винтиком в машине холокоста или одним из ее главных приводных ремней?

Когда в нарушение всех писаных законов Эйхман был захвачен и выкраден с территории государства, с которым Израиль поддерживал дипломатические отношения, и о поимке Эйхмана официально сообщил президент Бен-Гурион, вспыхнул скандал. В конце концов израильтяне принесли извинения аргентинцам и дело замяли. Было объявлено о том, что состоится гласный суд. Тогда главы многих стран обратились к руководству Израиля с предложением провести над Эйхманом суд международный, по образцу Нюрнбергского трибунала, полагая, что это придаст делу гораздо больший резонанс. Эти предложения были безоговорочно отвергнуты. Суд был нужен Израилю и его руководству.

И ничего, что Эйхмана собирались судить в стране, которой на момент совершения им преступлений не существовало на политической карте мира, и по закону, специально несколькими месяцами ранее принятому под его фигуру, эти нюансы Бен-Гуриона не заботили. Суд был нужен для упрочения положения Израиля, для роста его международного авторитета, для дополнительного утверждения страны в роли главного и официального наследника холокоста.

Заметьте, читатель, я ни в коей мере, ни на микрон не собираюсь оправдывать Эйхмана, я здесь говорю о другом, о мотивах, мотивах (!) обвиняющей стороны. О некоторых технических деталях процесса, которые парадоксальным образом роднят жаркий весенний Иерусалим и стылую зимнюю Ригу. Еккельна обвиняли в кастрации бауских евреев, которой посвящена целая глава этой книги. Его обвиняли в летних погромах 1941 года, а он просто физически в это время был на Украине.

Свидетели в Иерусалиме, задыхаясь и плача, рассказывали, как их и их родных убивали — пулями, вилами, забивали до смерти, морили голодом, как шли на смерть восставшие евреи в Варшавском гетто.

(Кстати, не могу здесь не заметить, что внешнюю охрану гетто в том числе несли латышские полицейские батальоны № 22 и 272, личный состав которых с охоткой занимался как мародерством, так и спекуляциями с охраняемыми евреями. Четверых борцов за Латвию немцы даже расстреляли за безудержные грабежи. Кстати, первыми на территорию восставшего гетто вошли вместе с эсэсовцами и латышские каратели. Легкой прогулки не получилось. Евреи вопреки ожиданиям не пошли покорно на убой, а врезали из наворованного и выменянного огнестрельного оружия так, что теряя убитых и бросая раненых, бравым латышским полицаям пришлось срочно выметаться за стену гетто.)

Но во всем этом не было прямой вины Эйхмана. Он тщетно говорил со своей скамьи подсудимых, что он лично не убил ни одного человека и, даже однажды оказавшись по воле случая «на акции», смог пробыть там всего несколько минут, пока его не вывернуло в кустах наизнанку.

Я еще раз хочу подчеркнуть здесь, чтобы у читателя не сложилось совершенно ошибочного впечатления, что я хоть на гран пытаюсь оправдать Эйхмана или Еккельна.

Вовсе нет! Я только хочу показать некие общие черты процессов против гитлеровских преступников, свидетельствующие о том, что эти суды использовались в том числе и в целях, далеких от правосудия. Я полагаю, что ни одно из государств-участников антигитлеровской коалиции не пыталось тщательно и неотвратимо разыскивать и карать нацистских преступников. Это происходило по разным причинам. Целенаправленный и беспощадный поиск карателей — пособников гитлеровцев в СССР (из-за их громадного числа — латышские, литовские, эстонские, украинские, белорусские полицейские батальоны, всевозможные легионы СС, шуцманы, кавказцы, казаки и так далее, и тому подобное) мог бы привести к вопросу; а чего это вдруг сопротивление советской власти приняло, да, такие невероятно чудовищные, зверские и массовые формы? Потому и не было, как я полагаю, жесткой политической установки на безусловный отлов всех палачей. Кто-то, конечно, попадался, так, по случаю, узнанный чудом выжившей жертвой через десятки лет или по всплывшим материалам из пожелтевшего послевоенного розыскного дела.

Аденауэровской Германии это и вовсе было ни к чему. Каждый десятый немец был членом НСДАП. Весь административный аппарат Германии был национал-социалистическим. Так с кем же престарелому канцлеру предстояло совершить экономическое чудо? Прошла под контролем американцев формальная процедура денацификации, ну и хорошо! Стоит забыть о прошлом и сосредоточиться на будущем — у страны столько задач и проблем. Немцы хотят хорошо жить, и задача правительства — обеспечить бундесбюргерам условия для хорошей жизни.

И не надо забывать, что вскоре началась холодная война и в ней многие бывшие нацистские преступники, знатоки русской жизни, борцы с большевизмом и признанные мастера противопартизанской войны нашли новую работу под сенью разведслужб западного мира. Каратели, убийцы женщин и детей получали виды на жительства и вожделенные паспорта Канады, Австралии, Аргентины, Бразилии и прочих Новых Зеландий, как беженцы от тоталитарной оккупации своих маленьких балтийских родин, стонущих под игом коммунизма.

Интересной сложилась судьба и финал ее одного из героев этой книги, капитана Герберта Цукурса. Он благополучно избежал русской пули и вместе с семейством и кое-каким накопленным тяжкими трудами на ниве борьбы с большевизмом и еврейством барахлишком через Германию в 1945 году оказался в Париже. Сохранилась даже фотография того времени — он, крепкий, в расцвете лет, в хорошем костюме, рядом жена в легком цветастом платьице, а вокруг — веселый послевоенный Париж! Цукурс был изрядным франкофилом. Сохранились свидетельства чудом выживших в подвалах рижской префектуры евреев, что он специально спускался туда, в забитый истерзанными евреями страшный подвал, и искал там знающих французский людей, чтоб попрактиковаться в разговорной речи. Перед тем, как их отправляли на расстрел!

Из Франции Герберт Цукурс с семьей перебрался в Бразилию и осел там в городе Сан-Паулу. Он обзавелся гидросамолетом и причалом для него и нескольких лодок, чтобы катать по воздуху и воде туристов. Жил тихо, но не скрываясь. С годами стало портиться зрение, Цукурс носил толстые очки, но, невзирая на это, продолжал летать. Прошли какие-то статейки о нем в местной прессе, где-то он попался на глаза каким-то евреям, в общем, его вычислили. И в конце пятидесятых годов советская Фемида потребовала у бразильского правительства его выдачи. Компетентные органы передали бразильцам толстое досье на скромного владельца гидросамолета. Чего в нем только не было! Цукурса обвиняли во всем — и в том, что он совершал, с приложением заверенных свидетельских показаний, и в том, к чему он не имел никакого отношения. Например, утверждалось, что он принимал участие в кастрации несчастных бауских евреев. Вероятно, советские следователи из КГБ полагали, что каши маслом не испортишь. Цукурс решил защищаться. А что, собственно, ему оставалось делать? Он аргументированно доказал бразильской прокуратуре, что в июле 1941 года он ни в какой Бауске физически не был, что являлся всего лишь ответственным за транспорт в команде полиции, был завгаром, и только, предъявил письменные показания и аффидевиты некоторых латышских эмигрантов, которые подтверждали, что он не имел никакого отношения к зверскому истреблению евреев на территории Латвии, и бразильцы оставили его в покое. Кроме того, у него уже там, в Сан-Паулу, родился сын (правда, некоторые исследователи утверждали, что за сына Цукурс сумел выдать своего внука), а это давало дополнительные гарантии его невыдачи согласно местному гражданскому закону, как отца юного бразильского гражданина. Воодушевленный Цукурс даже собрал пресс-конференцию и публично опротестовал все обвинения. Лучше бы он этого не делал.

В 1964 году с владельцем небольшого летно-туристического бизнеса познакомился австрийский бизнесмен Антон Кюнцле. Цукурс несколько раз покатал его на своем гидроплане над сельвой, они вместе бывали в ресторанах, симпатичный, с европейским лоском австриец был принят у него дома. Кюнцле хотел вложиться в местную туриндустрию. Цукурса его предложения заинтересовали. Деньги австрийца, опыт, знания и летная сноровка опытного латыша — и обеспеченные любители экзотики получили бы великолепное будоражащее развлечение — полеты над дикими джунглями Бразилии.

В разгар тропического лета, в феврале 1965 года Цукурс принял приглашение Кюнцле слетать вместе в Монтевидео, столицу соседнего Уругвая, где предстояло провести совещание с новыми деловыми партнерами, прибывшими из Европы. Деловые переговоры были назначены на уединенной вилле под названием «Каса Кумбертини», которая располагалась на одной из тихих улочек Монтевидео. Когда они с Кюнцле вошли туда — из яркого солнечного уругвайского полудня в полутьму прихожей, то Цукурса там встретили не скучные бухгалтеры со счетами и кальками полетных карт, а трое раздетых до трусов молодых людей, вооруженных кувалдами на коротких ручках. И, не говоря ни слова, они набросились на него. Но перешагнувший седьмой десяток приземистый подслеповатый Герберт Цукурс бился, как лев. А возможно, он и понял, что пришла расплата, и страх смерти придал ему силы. Он вырывался из рук нападавших на него молодых людей, отмахивался от ударов кувалд и отчаянно тянулся рукой в карман брюк, где, как оказалось, он предусмотрительно поместил свой револьвер. И только повторял, как заведенный:

— Да дайте же мне сказать! Дайте мне сказать!

Захрустели под ногами его разбитые очки, он отбросил одного, второго и почти уже вырвал оружие из кармана, как сокрушительный удар кувалды в голову поверг его на пол. Еще несколько ударов превратили голову бывшего капитана латвийских ВВС со всегдашним аккуратным пробором посередине в кровавое месиво. Труп запихнули в большой ларь, но поскольку он туда все равно не помещался, перемазанные с ног до головы кровью убийцы (они недаром разделись до трусов — чтобы не попачкать одежду) подрезали ему ноги. Сверху на тело положили записку, которая сообщала, что здесь нашел смерть убийца тридцати тысяч евреев, рижский палач Цукурс. Подписана она была немного напыщенно: «Те, кто не забыл». Могли бы подписать проще — «Моссад». Нашли тело Цукурса спустя несколько дней по запаху.

Его смерть в СССР была встречена, как говорится, с глубоким удовлетворением, в газетах Советской Латвии печатались статьи об «уничтожении фашистской собаки», а спустя несколько десятилетий организатор этой акции, так и оставшийся под своим псевдонимом Антон Кюнцле, и израильский журналист Шимрон выпустили мемуары под названием «Смерть рижского палача», в которых и рассказали о деталях этой казни.

В современной Латвии фигура Цукурса упоминается только в контексте его летных подвигов и достижений. Было проведено несколько выставок, посвященных довоенной латвийской авиации, где он был главным героем. Естественно, о его «карьере» в команде Арайса не упоминалось ни слова. Забавно, что на одной из выставок фигурировал еще один славный офицер ВВС — Кандис, но опять-таки ни слова о том, что он закончил свою службу командиром 21-го полицейского батальона. Совсем недавно на латышском языке вышла толстая биография капитана Герберта Цукурса под названием «Дайте мне сказать». Центральная линия этого опуса проста — убили нашего героя-летчика проклятые жиды ни за что.

Интересно, почему «Моссад» не вывез его, как Эйхмана, в Израиль, для суда? Мелкая фигура? Может быть. Или уже не было политической необходимости в еще одном громком судебном процессе. Вообще, неисповедимы извилистые пути мышления и логики политиков и спецслужб. Например, генералов Кутепова и Миллера, вождей РОВСа, люди НКВД похитили и вывезли из Парижа, правда, Кутепов умер по дороге от сердечного приступа. Нужны они были в Москве живыми, а, допустим, Коновальца Судоплатов в Брюсселе в 1938 году взорвал, а Бандеру Сташинский в 1959 году в Мюнхене прикончил, плеснув из специального устройства цианидом в физиономию. То ли технически сложно было выкрасть вождей украинских националистов, то ли процессы их в СССР могли вызвать ненужный резонанс и некое воодушевление среди части украинцев, а потому признаны ненужными.

Кстати, тогда же, в 1965 году, в Риге проходил один из самых показательных и громких процессов над латышскими коллаборационистами. По этому делу были привлечены: Альберт Эйхелис, начальник латышской полиции в Резекне и Резекненской волости, сравнительно небольшом районе и городе на востоке Латвии, с ним вместе к ответственности за совершенные в годы оккупации преступления были привлечены капитан Болеслав Майковскис, кавалер гитлеровского креста 2-го класса за военные заслуги, начальник 2-го участка резекненской полиции, начальник 4-го участка той же полиции Харальд Пунтулис, а также двое рядовых полицейских — Язеп Басанкович и Янис Красовскис. Кроме них на скамье подсудимых находился еще один коллаборационист — Петерис Вайчукс, чья карьера пролета между должностями надзирателя резекненской городской тюрьмы и помощника начальника рижской срочной тюрьмы.

Весь мир знает названия деревушек, уничтоженных гитлеровцами, — Орадур во Франции, Лидице в Чехословакии, Хатынь — в многострадальной Белоруссии. В Латвии тоже есть такое место — это деревня Аудрини в резекненской волости, как раз там, где исправно несли свою службу полицейские из латышской полиции безопасности Эйхелис, Майковскис, Пунтулис, Басанкович, Красовскис и Вайчукс.

Каноническая история аудриньской трагедии такова — вскоре после наступления нового, 1942 года, за связь с партизанами и укрывательство русских военнопленных деревню Аудрини решено было сжечь, а жителей ее расстрелять, что резекненские полицейские под начальством Эйхелиса и проделали. Мужчин и подростков числом более тридцати человек в назидание другим жителям непокорной резекненской волости расстреляли прямо на базарной площади города Резекне, а остальных без всякой помпы прикончили попросту на краю большой общей могилы неподалеку от Аудриней на Анчупанских холмах. Деревню зажгли по сигналу хищно взвившейся в небо красной ракеты, пущенной преданным борцом против коммунизма Болеславом Майковскисом.

Еще на этом процессе фигурировали следующие эпизоды, как-то: собственноручное повешение тем же неутомимым Майковскисом несчастного еврейского юноши Фалька Борца, которого он со своими молодцами поймал в доме крестьян Зимовых в поселке Дзегрилово. Его сначала били, как и хозяев дома, а потом Майковскис приказал сыну Зимова Терентию, которому тогда было одиннадцать лет, принести вожжи и дал ему пинка. Мальчик вожжи принес, и на них Майковскис повесил Борца прямо на Зимовском дворе, на одной из яблонь.

Такая же страшная судьба, как и Аудрини, ждала и деревню Лоси, но, насколько это известно, жители этой деревеньки откупились от карателей громадной взяткой. Обвиняемые активно участвовали в расстрелах евреев и цыган.

Из показаний Терентьева Ивана Левоновича, 1904 г.р., арестованного немцами, как политически неблагонадёжного:

«В Резекне в августе 1941 года начался массовый расстрел евреев и цыган, а также и других, причем евреи в тюрьме насчитывались с детьми более 2000 человек. Во второй половине августа 1941 года меня и еще 24 человека заключенных послали за еврейским кладбищем копать яму длиной 25 метров, шириной 2 метра и 2,5 метра глубиной. На второй день рано утром мы из камеры увидели, как во дворе тюрьмы выстраивали колонну евреев в 300 человек. Сначала начали избивать резиновыми палками, а когда это надоело, скомандовали идти к тюремным воротам. Через некоторое время полицейские возвращались, потом, сформировав такую же колонну евреев, снова уходили. Так это продолжалось до тех пор, пока в тюрьме не осталось ни одного еврея. Несколькими днями позже в числе 20 человек других заключенных я также ездил копать могилу для евреев на Анчупанские горы, где мы выкопали 4 большие ямы на расстоянии 5–6 километров от Резекне.

16 декабря 1941 года меня и еще 19 заключенных под охраной стольких же солдат отвезли на машине в Анчупанские горы копать могилы. Прибыв на место, нам предложено было закопать 163 трупа, у которых руки были связаны сзади телефонным проводом. Когда стали сбрасывать трупы в яму, я обнаружил труп мужа моей сестры Константинова Северьяна, жителя села Русская Слобода Озолайнской волости. После этого с 6 на 7 января я и еще 19 человек снова были пригнаны копать могилы. Не успели еще закончить копать яму, как прибыли две автомашины, нагруженные до отказа жителями деревни Аудрини Макашанской волости Резекненского уезда, которые там же в присутствии нас все были расстреляны. При расстреле поднялась невообразимая картина — дети и женщины рыдали, полицейские детей вырывали из рук матерей, бросали в яму живьем и потом уже пристреливали.

После расстрела трупов закапывать не стали, поскольку из деревни Аудрини должны еще были привезти на расстрел людей, поэтому нас отправили домой в Резекне. Когда 7 января 1942 года нас снова в том же составе пригнали на вчерашнее место, то при закапывании в яму мы насчитали 232 трупа вместе с детьми и женщинами. Сколько было расстреляно мужчин, отдельно женщин и детей, я не считал, так как они в куче были перемешаны. Кроме этих официально на площади были расстреляны 30 человек за связь с партизанами».

Эти показания высокий заросший бородой здоровяк-старовер давал еще в 1945 году. Кстати, уже тогда они отличались от поздней, канонической версии. Так, Иван Терентьев утверждал, что никакой связи с партизанами или с пленными красноармейцами не было. Просто ночью приехали латышские полицейские и устроили дебош с пьянкой и насилием над женщинами. Завязалась драка с деревенскими — в результате двое убитых полицаев. Тогда полицейские и староста написали рапорт о налете партизан. Такую же версию событий высказывал тогда же, в 1945 году, и другой свидетель, священник православной церкви отец Рушанов Елистратий Николаевич: как-то пьяный полицейский приехал к одному хутору, на хуторе оказался также пьяный местный. Они подрались, полицейский был убит в драке. И пошло…

В конечном счете, наверное, не столь важно, за что убили почти триста крестьян, в основном староверов (стреляли, кстати, на православное Рождество) — за связь с мифическими партизанами или желая скрыть пьяный дебош своих подчиненных. Кстати, принимая во внимание «моральный» и «культурный» облик латышских полицейских, вторая версия представляется гораздо более вероятной.

Молодцам Эйхелиса приходилось хорошо потрудиться на расстрельной ниве. Казни, погромы, выпивка в неограниченном количестве, упоение собственной властью, сладкое ощущение безнаказанности, а как же — дело происходит в глубоком немецком тылу, русских домолачивают где-то далеко-далеко на востоке. Сохранилась тогдашняя фотография капитана Майковскиса в коротком немецком мундирчике, рукава закатаны по локоть, взгляд уверенный и по-хозяйски цепкий, на лбу картинно распластался негустой чубчик…

Эх, жизнь была!

А знаете, как и почему закрутилось это сенсационное дело? Одна из чудом уцелевших жертв на рижской улице внезапно узнала своего палача — скромного незаметного сотрудника какой-то архитектурной или реставрационной мастерской, который жил себе в столице Советской Латвии и не тужил. Удивительно привычное начало для нашей тогдашней Фемиды, не правда ли?

Вот и про лиепайский процесс начала семидесятых годов, материалы которого упоминались ранее, народная молва утверждает, что начало всему делу было положено, когда при строительстве нового кинотеатра рабочие наткнулись на зарытый немецкий сейф с документами, из которых сотрудники КГБ узнали много интересного. Почти все арестованные по этом уделу бывшие каратели из 21-го батальона латышской полиции спокойно жили себе в западной Латвии, совсем недалеко от Лиепаи, города, где два с лишним десятилетия назад они убивали, пытали и насиловали.

А знаете, почему привлекли Майковскиса? Да потому, думается, что он был в 1965 году не кем иным, как заместителем председателя очень влиятельной эмигрантской латышской организации — Объединения латышей Америки. Боролся он там, в далеких Соединенных Штатах, за свободу оккупированной Советами Латвии.

С Майковскисом получился большой международный скандал. Советское правительство потребовало специальной нотой у американцев выдачи бывшего капитана вспомогательной латышской полиции для суда над ним в СССР. Американцы, естественно, отказались. Как это они могли выдать для расправы коммунистам противника их режима, который заявил корреспондентам вездесущей «Нью-Йорк Таймс», что все эти разговоры о его мнимых преступлениях во время нацистской оккупации Латвии — просто красная пропаганда, а об этой деревне, как ее там, бишь, Аудрини, что ли, он о ней ничего не слыхал. Жить в ней не жил, а потому любому мало-мальски сообразительному американцу должно быть понятно, что не расстреливал он там никого. Все остальные обвинения вице-шеф Объединения латышей Америки также отмел как заведомо ложные.

США отказались выдать Майковскиса на том основании, что (официальная трактовка) они не убеждены в том, что в СССР будут созданы условия для справедливого суда.

Правда, кавалеру немецкого креста за военные заслуги не повезло. Его делом заинтересовались пронырливые газетчики, и утомленный их настойчивым вниманием Майковскис перебрался в Западную Германию, где был принят с распростертыми объятиями в латышской эмигрантской колонии. Однако в середине октября 1988 года его арестовали служители немецкой Фемиды и предъявили обвинение в преступлениях против человечества. Суд над Майковскисом начался в январе 1990 года.

8 мая 1990 года газета «Атмода», рупор Народного фронта Латвии, политической силы, возглавившей движение за выход этой республики из состава СССР и победившей на «первых в послевоенной истории свободных и демократических выборах», опубликовала на своих страницах большую статью журналиста Илмара Латковскиса, посвященную судебному процессу над капитаном латышской полиции в далекой Германии. Статья появилась за день до Дня победы и всего четыре дня спустя после провозглашения де-юре Верховным Советом ЛССР независимости Латвии от Советского Союза. Почитаем!

«Влиятельная „Франкфуртер Рундшау“ в январе писала, что в военных преступлениях у латышских полицейских большая роль. Немцев они ждали, как освободителей, а в свою очередь, немцы предоставляли латышским расстреливателям свободу действий.

В прессе встречаются замечания о том, что латыши рассчитывались с евреями, русскими и коммунистами еще до входа немецких войск.

Профессор Берлинского университета Шеффлер утверждает, что до сентября 1941 года в Латвии было убито до сорока процентов всех евреев, т. е. 30 000 человек. В свою очередь, живущий в Карлсруэ профессор Эрлингер доказывает, что во время немецкой оккупации еврейские погромы проводились именно руками латышских полицейских. Причины этого он видит в годах советской оккупации, когда русские активно использовали евреев в репрессиях против латышей. Это было как бы ответной акцией против коллаборационистов».

Что можем сказать мы?

…Правда, так или иначе мы использовали тот аргумент, который приводится профессором Эрлингером. Соучастие латышей в репрессиях было ответной акцией на события «Ужасного года в Латвии…» (Ужасным годом в Латвии национальная пресса обозначает год Советской власти до начала войны. Название укоренилось после того, как немецкие пропагандисты выпустили альбом, считающийся у части историков фальшивкой, о «преступлениях жидовско-коммунистической власти в Латвии». Несколько лет назад он с успехом переиздавался в Латвийской республике. — Примеч. авт.).

Лежат, лежат тесными рядами в огромных могилах, голова к голове, тело к телу, еврейские «коллаборационисты» — мальчики и девочки, старики и старухи, женщины и мужчины — более восьмидесяти тысяч пособников, стало быть, советской власти. А как быть с десятками тысяч евреев из оккупированных нацистами стран Европы? Они тоже, по всей видимости, были советскими коллаборационистами? Правда (отвлечемся немного от этой статьи, читатель), сейчас некоторые ученые-историки в Латвии всерьез утверждают, что не было никаких еврейских эшелонов из Европы, что тысячи и тысячи евреев из Германии, Голландии, Чехословакии и других государств вовсе не здесь получили свою пулю в затылок, и что в Саласпилсе за все время его существования погибло не более пары тысяч человек, а концепция этого концлагеря, как «воспитательно-трудового», вошла в магистральный труд «История Латвии в 20 веке».

А Рудольф Гесс, комендант лагеря смерти «Освенцим», писал в своих воспоминаниях в 1947 году, сидя в польской тюрьме и ожидая неминуемой казни (терять ему уже было нечего, и он был предельно откровенен): «Насколько мне известно, кроме Освенцима существовали следующие центры уничтожения евреев:

Хелмно около Лодзи — выхлопные газы;

Треблинка на Буге — выхлопные газы;

Собибор около Люблина — выхлопные газы;

Белжец около Львова — выхлопные газы;

Люблин (Майданек) — циклон Б.

Кроме того, много центров уничтожения было на восточных территориях, например, около Риги; там евреев расстреливали, а трупы сжигали на кострах».

Но вернемся к статье.

Как видно из процитированного отрывка, речь идет не только о капитане Майковскисе, но делается попытка поговорить о геноциде евреев в целом. О самом капитане упоминается в духе: «А будет ли этично сейчас отмежеваться от Болеслава Майковскиса, если его вина не доказана?» Думается, что если бы в зал суда явился давать свои показания несчастный еврейский мальчик Борц, собственноручно повешенный Майковскисом, с обрывком истлевшей веревки на шее, то и тогда газета «Атмода» нашла бы, что сказать в защиту экс-капитана латышской полиции.

В Германии умные немцы устраивали специальные экскурсии для детей и подростков в зал суда, чтобы поколение тех, кому придется строить Германию XXI века, увидело бы фашизм в лице Болеслава Майковскиса, с мутными слезящимися глазками, морщинистыми обвисшими щеками, с бессильным, подтекающим слюной ртом. Молодые люди должны узнать правду, чтобы зло никогда не повторилось. А у нас?..

Латвия, независимая, свободная и демократическая, член ЕС и НАТО, не отмежевалась от Болеслава Майковскиса даже и после доказательства его вины и осуждения. Он умер в тюрьме, но его прах был доставлен на родину и торжественно захоронен под заупокойные молитвы католического капеллана.

Националисты всех мастей, выступавшие на стороне гитлеризма во время Второй мировой войны и запятнавшие себя страшными преступлениями против человечества, сумели великолепно устроиться, замечательно использовав в своих интересах холодную войну и противостояние сверхдержав в послевоенный период. А как же! Они ведь боролись с коммунизмом, боролись против бесчеловечной сталинской империи. Карлис Лобе, палач и убийца, спокойно дожил до преклонных лет и умер в своей постели в сытом и уютном Стокгольме. Власти Швеции упорно противились его выдаче. Генрих Лозе, рейхскомиссар Остланда, номинальный шеф повешенного обергруппенфюрера Еккельна, сдался англичанам, отсидел несколько лет и благополучно умер на свободе в середине 1960-х годов.

Виктора Арайса, ставшего майором германской армии и выслужившего военный крест с мечами за истребление десятков тысяч евреев и не пробывшего на фронте ни единого дня, арестовали немцы в 1975 году. В целях конспирации он давно уже сменил свою фамилию на фамилию жены — Зейботс, но это ему не помогло. Судили, дали пожизненное заключение. На суде он держался спокойно, жалел только, что не смог перебить всех, чтобы и свидетелей не осталось, рассуждал о том, что лично для него и коммунизм и нацизм — все едино. Никакой идейной ненависти к евреям не испытывал никогда. По всей видимости, Виктор Арайс просто был прирожденным убийцей, чьи таланты и возможности раскрыл нацизм. Ни один член его семьи или семьи его жены не пострадал в ходе высылок июня 1941 года, от Советов лично он не видел ничего плохого. Умер Арайс в тюрьме ровнехонько в семьдесят восьмой день своего рождения, 13 января 1988 года.

Сотни, а может, и тысячи других палачей из латышских полицейских батальонов, СС, СД, эйнзатцгруппы А и других подобных подразделений скрылись от правосудия. Вполне допускаю мысль, что некоторые из них могли принимать участие в ежегодных торжественных шествиях бывших латышских эсэсовцев 16 марта в Риге.

А прах генерала Бангерскиса, генерал-инспектора латышского легиона СС, был торжественно перезахоронен на Братском кладбище в Риге, это вроде как у Кремлевской стены на Красной площади…

Иллюстрации

Подбитый советский танк БТ на улице Риги

Подбитая советская техника на улицах Риги

Части вермахта вступают в Ригу. Обратите внимание на городской маршрутный автобус. Именно на этих синих автобусах «путешествовала» по Латвии команда Арайса

Германские солдаты поглощают пищу, которую поднесли им рижане

Рижская хоральная синагога в начале XX века

Пожар синагоги 4 июля 1941 г.

Хербертс Цукурс

Виктор Арайс

Командир Айнзацгруппы «А» Вальтер Шталеккер

Высший руководитель полиции и СД на севере России Фридрих Еккельн

Во время погрома на рижской улице

Латыш-охранник «наводит порядок» среди евреев, отряженных на уборку улиц

Алекс и служащие латышского полицейского подразделения. Справа от них клумба в форме национального символа Латвии и эмблемы латышских СС

Алекс в униформе войск СС

Оберштурмбаннфюрер Карлис Лобе (слева), один из главных истребителей евреев Латвии

Алекс и Вильма Кулис

Внизу: Алекс с винтовкой на плече с группой офицеров, среди которых капитан Эрцум. Вероятно, снимок сделан во время пожара синагоги. Эту фотографию прислал Алексу в Мельбурн неизвестный человек

Вход в рижское гетто

Надпись на входе в рижское гетто на немецком и латышском языках, в которой говорится о том, что всякий, попытавшийся проникнуть на территорию гетто или выйти из него, будет расстрелян

«Два мира», антисемитская агитация в Риге

Евреи на рижской улице

Отправка евреев на работы

За оградой гетто

Латышские добровольцы готовятся конвоировать евреев на работы, а может быть, и на казнь

Объявление на немецком и латышском языках, запрещающее евреям Либавы покидать свое жилье 15 и 16 декабря 1941 г.

15 декабря 1941 г. Шкедские дюны, близ Лиепаи. Латышский полицейский охраняет еврейских женщин, которых доставили сюда для казни

Бойня в Шкедских дюнах

Схема-приложение к докладу Шталеккера Гейдриху о ходе «окончательного решения еврейского вопроса в Прибалтике»

Процесс над нацистскими преступниками в Риге. Стоит Фридрих Еккельн

Казнь нацистов

Content

Максим Марголин
Холокост в Латвии
«Убить всех евреев!»

Глава первая Упоительное лето «Разгром варваров»

Глава вторая Упоительное лето Расправа

Глава третья В багрянце наступившей осени

Глава четвертая Как следует унавоживать почву Семена

Глава пятая Как следует унавоживать почву Плоды

Глава шестая Тихая провинция Мозаика убийства

Глава седьмая Тихая провинция Изверги

Глава восьмая Тихая провинция Обыкновенные люди

Глава девятая Большой расстрел

Глава десятая Белоруссия, любовь моя

Глава одиннадцатая К вопросу о национальной науке

Глава двенадцатая Суд праведный?

Иллюстрации