МАРИ ЮНГСТЕДТ

НЕСКАЗАННОЕ

Посвящается моему мужу,

Кеннету Никлассону,

любимому дорогому другу

Воскресенье, 11 ноября

Впервые за неделю небо прояснилось. Ноябрьскому солнцу всё-таки удалось пробиться сквозь облака, и собравшиеся на ипподроме Висбю зрители подставляли лица долгожданным лучам. На ипподроме царила атмосфера напряжённого ожидания с лёгким привкусом грусти — как-никак закрытие сезона. На трибунах было полно публики, которая, несмотря на холод, с нетерпением ожидала последнего забега. Зрители жевали хот-доги, запивая их пивом и горячим кофе из пластиковых стаканчиков, и делали пометки в программе бегов.

Хенри Дальстрём, по прозвищу Вспышка, достал из кармана фляжку с самогоном, от души глотнул и поморщился. Надо же как-то согреваться на таком холоде. Он сидел в окружении всех своих друзей — Бенни, Гунсана, Моники и Кьелле, находившихся в разной степени подпития.

Началось дефиле: разгорячённые, всхрапывающие лошади, с блестящими от пота крупами, выстроившись в линейку, гарцевали под гремящую из громкоговорителей музыку. Наездники расселись по качалкам, для устойчивости пошире расставив ноги.

На чёрном фоне табло, словно секунды на электронных часах, постоянно сменялись показатели тотализатора.

Хенри полистал программу: он собирался сделать ставку на Джинджер Стар, выступающую под седьмым номером. Похоже, кроме него, никто не верил в победу неопытной трёхлетки. Он внимательно следил за её выступлениями этим летом и заметил, что её результаты становились всё лучше, если только ей удавалось не сорваться в галоп.

— Слышь, Вспышка, вон Пита Квин, красавица, правда? — невнятно пробормотал Бенни, протянув руку за фляжкой.

Хенри называли Вспышкой, потому что он много лет проработал фотографом в газете «Готландс тиднингар», пока окончательно не перешёл на «ставку» профессионального алкоголика.

— Ещё бы, с таким-то тренером! — ответил он и пошёл сдавать купон.

Кассы тотализатора находились совсем рядом с открытыми воротами конюшен. Сгорая от нетерпения, игроки доставали бумажники, купюры переходили из рук в руки, и вот купон уже зарегистрирован. Этажом выше располагался ресторан, где завсегдатаи ипподрома ели бифштексы и пили пиво. Корифеи бегов, пуская клубы сигарного дыма, обсуждали лошадей и жокеев.

Времени оставалось в обрез. Первый наездник уже поприветствовал судей, как положено по регламенту, коротко кивнув в сторону судейской вышки. Ведущий соревнований пригласил участников на старт.

После нескольких заездов оказалось, что Хенри правильно угадал результаты всех четырёх. Если ему повезёт, он сможет сорвать джекпот! К тому же он сделал ставку на Джинджер Стар, а на неё поставили очень немногие, значит, сумма выигрыша окажется приличной. Только бы Джинджер не подвела!

Лошади выстроились на старте, он внимательно следил за экипажем, насколько ему это удавалось после восьми кружек пива и неизвестного количества самогона. Прозвучал сигнал к началу забега, сердце Хенри заколотилось. Джинджер Стар шла отлично, просто отлично! С каждой секундой расстояние между ней и двумя лидерами забега стремительно сокращалось, затуманенный взгляд Хенри различал контуры лошади: мощная шея, трепещущие ноздри, чуткие уши. Она справится, наверняка справится!

«Только не сорвись в галоп, только не сорвись в галоп!» — повторял он про себя, словно читая мантру. Его взгляд был прикован к молодой кобыле, с поразительной скоростью приближавшейся к группе фаворитов. Один соперник оставлен позади. Внезапно Хенри почувствовал тяжесть висевшего на шее фотоаппарата, вспомнил, что собирался поснимать, и сделал несколько снимков неожиданно твёрдой рукой.

Джинджер Стар вдруг сделала рывок по внешнему кругу, теперь кобыла шла ноздря в ноздрю с фаворитом, и тут наездник впервые за весь забег хлестнул её кнутом. Дальстрём вскочил на ноги, неотрывно следя за лошадью через бесстрастный глаз объектива.

Когда Джинджер Стар пересекла финишную линию, обогнав фаворита забега меньше чем на полкорпуса, в рядах зрителей пронёсся вздох разочарования. Со всех сторон донеслись комментарии: «Какого чёрта?», «Быть того не может!», «С ума сойти!», «Вот зараза!»

А Хенри в шоке опустился на скамейку.

Джинджер Стар выиграла забег класса V5!

В конюшне было тихо, только лошади, всхрапывая, жевали вечернюю порцию овса, да какая-то девушка, шурша метлой, подметала пол. Последний день бегов подошёл к концу, напряжение спало, и в стойлах воцарилось спокойствие. Девушку, убиравшую в конюшне, звали Фанни Янсон. После напряжённого рабочего дня у неё болело всё тело, поэтому, закончив, она без сил опустилась на ящик с фуражом, стоявший рядом с боксом Регины. Кобыла выглянула из своего стойла, Фанни просунула руку между прутьями ограждения и ласково погладила морду лошади.

В конюшне не было ни души, кроме этой тёмноволосой хрупкой девушки. Её тоже позвали в ресторан, чтобы всем вместе отметить закрытие сезона, но она отказалась, так как прекрасно знала, что там будет твориться. Наверняка ещё хуже, чем обычно. Фанни пару раз ходила на такие мероприятия, и ей там совсем не понравилось. Владельцы лошадей, как всегда, напьются и станут приставать к ней, называть принцессой, приобнимать за талию и втихаря щипать за задницу.

Некоторые, перепив лишнего, заходили ещё дальше — отпускали двусмысленные комментарии насчёт фигуры, в открытую разглядывая её тело. В общем, сборище похотливых кобелей.

Фанни зевнула. Ехать на велосипеде домой тоже не особенно хотелось. Что там делать так рано? Мама не работала и, скорее всего, уже успела напиться. Если она одна, то наверняка скучает, сидя на диване, недовольно скривив губы, а на столе перед ней стоит бутылка. Фанни войдёт, посмотрит на неё, и ей сразу же станет стыдно, оттого что она провела день на конюшне, а не с мамой. С мамой, которая отказывалась понимать, что во время соревнований у Фанни очень много работы. А ещё она отказывалась понимать, что Фанни просто нужен предлог, чтобы время от времени уходить из дому. Конюшня стала её единственным убежищем. Если бы не лошади, ей — конец.

Её охватило беспокойство, как только она представила себе другой сценарий: она приходит домой, а мама не одна. Если к ней пришёл её бойфренд Джек, то вместе они напьются ещё сильнее и не дадут Фанни спать.

Фанни завтра с утра в школу, поэтому ей просто необходимо выспаться. Скорей бы уже закончился этот кошмарный год, восьмой класс давался ей нелегко. В начале полугодия она очень старалась, но с каждой неделей получалось всё хуже и хуже. Она не могла сосредоточиться на занятиях и стала прогуливать. У неё просто не хватало сил на учёбу.

У Фанни и без того проблем по горло.

Понедельник, 12 ноября

В уголке рта появился пузырёк слюны. С каждым выдохом он раздувался всё больше, пока наконец не лопнул, и струйка слюны стекла с подбородка на подушку.

В комнате было светло. Между раздвинутыми занавесками виднелись грязные разводы на окнах. На подоконнике стоял одинокий горшок с давно засохшей фиалкой.

Хенри Дальстрём медленно просыпался: настойчиво трезвонил телефон, разрывая плотный покров тишины. Некоторое время звонок метался от одной стены к другой по крохотной двухкомнатной квартирке, потом звуку наконец-то удалось вырвать Хенри из крепких объятий сна. В голове завертелись обрывки каких-то мыслей, и он стал постепенно возвращаться в реальность. Он чувствовал себя абсолютно счастливым, но никак не мог вспомнить почему.

Хенри спустил ноги с кровати, и у него сразу же заболела голова. Стараясь не делать резких движений, он осторожно выпрямился и посмотрел на расплывающиеся перед глазами узоры на одеяле. Жутко хотелось пить, поэтому он всё-таки встал и на нетвёрдых ногах доковылял до кухни. Пол вдруг закачался, и Хенри прислонился к дверному косяку, разглядывая царивший на кухне бардак.

Дверцы кухонных шкафчиков распахнуты, рядом с раковиной всё заставлено грязными стаканами и тарелками с остатками еды, в кофейнике пригорели остатки кофе. Одну тарелку кто-то умудрился уронить на пол: осколки перемешались с жареной салакой и картофельным пюре. На столе громоздились пивные банки, бутылки из-под водки, пепельница с горой окурков и пачка купонов с ипподрома.

И тут Хенри вдруг сообразил, откуда взялось это непривычное ощущение счастья. Он единственный угадал победителя забега класса V5 и сорвал джекпот! Сумма была просто неимоверной, во всяком случае по его меркам. Ему выплатили больше восьмидесяти тысяч наличными, да он таких денег никогда и в руках-то не держал!

В следующий момент Хенри вдруг понял, что не помнит, куда дел всё это богатство. При мысли, что деньги могли потеряться, желудок свело от страха. Видимо, вчера он на радостях здорово надрался. Ещё бы, такая куча денег!

Он в панике оглядел полупустые полки кухонных шкафчиков. Ему ведь хватило ума спрятать деньги в надёжное место? Только бы никто из ребят… Нет, такого быть не может. Хотя ни в ком нельзя быть уверенным, когда дело касается денег или выпивки…

Отогнав эти мысли, Хенри стал судорожно вспоминать, что он сделал с деньгами накануне вечером, когда они пришли домой с ипподрома. Куда же он их дел?

Ну конечно же, в кладовку! Дрожащими руками Хенри достал пакет с мешками для пылесоса, нащупал в нём толстую пачку купюр и вздохнул с облегчением. Он сел на пол, благоговейно держа в руках пакет, словно дорогую фарфоровую вазу, и стал думать, как же ему поступить с деньгами. Может, поехать на Канары и поваляться на пляже, потягивая коктейли? Можно пригласить с собой Монику или Бенни, а почему бы и не обоих?

Вдруг он вспомнил о том, что у него есть дочь. Наверное, ей тоже стоит кое-что отправить. Она уже выросла, живёт в Мальмё и давно с ним не общается.

Хенри засунул деньги обратно и встал. Перед глазами заплясали искристые звёзды.

Желание похмелиться становилось всё сильнее, но пивные банки оказались пусты, как и бутылки из-под водки. Он порылся в пепельнице, нашёл окурок подлиннее, попробовал прикурить, но обжёг палец и громко выругался.

Заглянув под стол, Хенри обнаружил на дне одной из бутылок остатки водки. Он жадно допил всё, что оставалось, и кружившаяся перед глазами карусель замедлила свой ход. Бывший фотограф вышел на террасу и вдохнул промозглый ноябрьский воздух.

На газоне неожиданно обнаружилась непочатая банка пива, он залпом выпил её и почувствовал себя значительно лучше. В холодильнике нашёлся кусок колбасы и кастрюля с засохшим картофельным пюре.

Начинался вечер понедельника, часы уже пробили шесть, и «Систембулагет»[1] закрылся. Придётся искать выпивку в другом месте.

Он сел на автобус и поехал в центр. Водитель оказался сама любезность и не стал брать с него денег за проезд, хотя уж у Хенри-то было чем заплатить за билет. До нужной ему остановки «Эстерсентрум» в автобус никто не сел, так что всю дорогу он ехал в одиночестве. Над землёй висела пелена дождя, на улице было темно и безлюдно, большинство магазинов уже закрылось.

На скамейке перед киоском Али, где продавались хот-доги, сидел Бенни и этот, как его там, Эрьян, он недавно переехал сюда с материка. Неприятный тип: бледная кожа, тёмные волосы зачёсаны назад, буравящий взгляд, мускулистые руки. Недавно вышел, говорят, сидел за нанесение тяжких телесных повреждений. Руки и грудь покрыты татуировкой, виднеющейся из-под расстёгнутой грязноватой рубашки. Хенри и так-то неловко чувствовал себя в присутствии этого парня, так тот ещё повсюду таскал с собой глухо рычавшую на всех бойцовую собаку — белую, с красными глазами и квадратной мордой, более отвратительного создания просто не представить. Эрьян хвастался, что эта псина загрызла карликового пуделя в самом центре Стокгольма, в районе Эстермальм. Хозяйка пуделя, какая-то надутая аристократка с зонтиком, разозлилась и набросилась на Эрьяна, тут-то её и задержала полиция, а Эрьян отделался всего лишь предупреждением и наказом приобрести поводок попрочнее. Его тогда даже в новостях по телевизору показали.

Когда Хенри подошёл, лежавшая у ног Эрьяна собака глухо зарычала. Бенни махнул рукой в знак приветствия, — похоже, он уже успел изрядно набраться, по нему сразу заметно.

— Здорово! Как дела? Слушай, ещё раз поздравляю, круто тебе свезло!

— Спасибо, — сдержанно ответил Хенри, мрачно взглянув на приятеля.

— Будешь? — спросил Эрьян, протягивая ему бутылку с прозрачной жидкостью неизвестного происхождения.

— Конечно, — не отказался Хенри.

Жидкость пахла резко и неприятно, зато после нескольких глотков у Хенри окончательно перестали трястись руки.

— Ну чё, хорошо пошла? — спросил Эрьян без тени улыбки.

— А то, — ответил Хенри и присел рядом на скамейку.

— Сам-то как?

— Живее всех живых.

Бенни наклонился к Хенри и шепнул на ухо:

— Твою мать! Ну, в смысле, насчёт бабла. Такая тема! Ты что с ним делать-то будешь?

— Не знаю, — тихо ответил Хенри, покосившись на Эрьяна, который отвернулся и закурил, глядя на холмы Эстергравар, словно разговор его совершенно не интересовал. — Давай не сейчас, — добавил он. — Никому не говори про деньги, не хочу, чтобы об этом кто-то узнал. Договорились?

— Конечно, приятель, не вопрос! — заверил его Бенни и, похлопав Хенри по плечу, снова повернулся к Эрьяну. — Дай-ка ещё глотнуть.

Тот отдёрнул руку с бутылкой и процедил сквозь зубы:

— Полегче, твою мать, пиано.

«В этом весь Эрьян, — подумал Хенри. — Пиано! Что ещё за пиано? Попроще нельзя, что ли?» Собака оскалила зубы, и ему сразу захотелось смыться куда подальше.

— Есть чего на продажу?

Эрьян порылся в замызганной сумке из кожзаменителя и достал пластиковую бутылку с самогоном:

— С тебя полтинник. Хотя, может, ты и побольше сможешь отвалить?

— Не, у меня как раз только полтинник и есть, — ответил Хенри, протягивая Эрьяну купюру, и ухватил бутылку, но Эрьян не выпускал её из рук.

— Уверен, что больше нет?

— Ещё как.

— А что, если я тебе не поверю? Вдруг я решу, что у тебя есть ещё деньги, но тебе просто неохота платить?

— Да ты чего, перестань!

Хенри выхватил у него бутылку и встал. Эрьян издевательски ухмыльнулся:

— Ты чего, шуток не понимаешь?

— Мне пора. Пока, парни, созвонимся.

Хенри пошёл к автобусной остановке, ни разу не обвернувшись. Однако спиной чувствовал, что Эрьян внимательно смотрит ему вслед.

Вернувшись домой, он развалился в единственном кресле стоявшем в гостиной. Купив по дороге в работавшем допоздна киоске «Грейл-тоник», он смешал его с самогоном, получился вполне приличный на вкус коктейль. Перед Хенри стоял полный до краёв стакан, сверху плавали кубики льда. В комнате царил полумрак, Хенри разглядывал огонёк собственной сигареты и наслаждался одиночеством.

Его совершенно не волновало, что он так и не прибрался в квартире после вчерашней попойки.

Он поставил старый альбом Джонни Кэша, и соседка сразу же заколотила в стену, выражая недовольство, наверное, музыка мешала ей смотреть очередной шведский сериал. Но Хенри проигнорировал её возмущение, он вообще с презрением относился к мелочной суете обывателей в этой стране.

Ещё работая в редакции, он всегда старался избегать рутины. Хенри по праву считался лучшим фотографом «Готландс тиднингар» и мог себе позволить работать в свободном режиме. Потом, открыв своё дело, он, естественно, занимался исключительно тем, что ему нравилось.

В минуты прозрения он понимал, что именно эта свобода и стала началом конца. У него появились деньги на развлечения и выпивку, и постепенно он стал уделять этому гораздо больше времени, чем работе, семье, интересным делам. Постепенно алкоголь стал главным занятием в его жизни. Вскоре брак распался, заказчики куда-то пропали, он стал всё реже видеться с дочерью, а через несколько лет окончательно утратил с ней связь. У Хенри не осталось ни денег, ни работы, а единственными друзьями стали собутыльники.

С улицы донёсся резкий скрежет, прервав размышления Хенри, и тот застыл, не донеся стакан до рта.

Неужели это местная шпана, которая крадёт велосипеды, перекрашивает их и продаёт? Он, кстати говоря, оставил велосипед у подъезда и не пристегнул. Эти малолетки как-то уже пытались увести его.

С улицы снова раздались те же странные звуки. Он посмотрел на часы: без четверти одиннадцать. Там точно кто-то есть.

Хотя, может, это какая-нибудь живность, например кошка.

Он приоткрыл дверь на террасу и выглянул. Уличный фонарь освещал крошечный участок газона прямо под его окнами. Велосипед стоял на своём месте. На дорожке, ведущей к подъезду, мелькнула чья-то тень и тут же скрылась среди деревьев. Наверное, кто-то собаку выгуливает. Он захлопнул дверь и на всякий случай запер её на ключ.

Ну вот, вечер испорчен. Он включил свет и с отвращением огляделся. «Какой бардак, смотреть противно!» — подумал Хенри. Надел тапочки и спустился в фотолабораторию, которую оборудовал в подвале. Надо было проявить фотографии с ипподрома. Он отснял целую плёнку, пару снимков удалось сделать как раз в тот момент, когда Джинджер Стар пересекала финишную прямую. Вытянутая вперёд шея, развевающаяся грива, несколько сантиметров, которые принесли ей победу. Незабываемое ощущение!

Консьерж любезно разрешил ему воспользоваться помещением, где раньше хранились велосипеды. Хенри установил там печатное устройство, ёмкости с проявителем и закрепителем и стойку для сушки готовых фотографий, а окно закрыл чёрным картоном. В тусклом свете единственной красной лампы на стене было удобно работать.

Хенри очень нравилось в лаборатории: здесь он мог в тишине и полумраке полностью сконцентрироваться на своём любимом занятии. Похожее ощущение покоя он испытал всего раз в жизни, когда они с женой поехали в свадебное путешествие в Израиль. Там они с Анн-Софи ныряли с аквалангом. В немой толще воды они словно оказывались в другом измерении. Сюда не проникала суета внешнего мира, и здесь их ничто не могло побеспокоить. Больше он ни разу не нырял с аквалангом, но тот день запомнился очень ярко.

Хенри работал уже довольно долго, как вдруг в дверь постучали. Он инстинктивно замер и прислушался. Кто это может быть? Сейчас ведь уже почти полночь.

Стук раздался снова, на этот раз стучали тише, но настойчивее. Он достал очередную фотографию из ёмкости с закрепителем и повесил её сушиться, лихорадочно раздумывая, что делать. Открыть или не стоит?

Внутренний голос подсказывал ему, что лучше не открывать. Возможно, это как-то связано с выигрышем на скачках и кто-то хочет добраться до его денег. Наверняка по городу уже поползли слухи о том, что он выиграл. Стук в дверь в такое время настораживал. У Хенри пересохло во рту. А вдруг это всего лишь Бенни?

— Кто там? — крикнул он.

Вопрос повис в темноте. В ответ ни звука. Он присел на табуретку, в панике схватил бутылку и сделал несколько глотков. Прошло несколько минут, и ничего не случилось. Он застыл, ожидая непонятно чего.

Вдруг кто-то громко постучал в окно. Хенри подскочил от неожиданности, чуть не выронив бутылку, вмиг протрезвел и, затаив дыхание, посмотрел на закрывавший окно картон.

Стук всё продолжался — сильные гулкие удары. Как будто стучали не кулаком, а каким-то предметом. Хенри показалось, что стены сблизились и комната стала меньше; страх мёртвой хваткой сдавил ему горло. Его загнали в ловушку, словно крысу, а теперь решили напоследок поиграть с ним. На лбу выступила испарина, живот скрутило, ему срочно нужно было в туалет.

Стук превратился в ритмичные, монотонные удары в окно. Если он позовёт на помощь, никто всё равно не услышит. Середина недели, на дворе ночь. Он — или они? — собирается разбить окно? Не поможет — окно слишком маленькое, туда не пролезть. А дверь он запер, это точно.

Удары вдруг прекратились. Всё его тело напряглось, он прислушивался к зловещей тишине.

В таком состоянии он просидел неподвижно почти час, потом всё же решился встать, но сделал это слишком резко: сразу же закружилась голова и Хенри повело, у него перед глазами замельтешили светящиеся круги. Ему срочно надо в туалет, совсем невмоготу. Он едва стоял на ногах.

Открыв дверь, он сразу понял, что этого делать не стоило.

Фанни разглядывала своё отражение в зеркале, расчёсывая блестящие волосы. Карие глаза и смуглая кожа достались ей от папы, родом с Ямайки. Мулатка, но при этом никаких негроидных черт: маленький прямой нос, тонкие губы, длинные иссиня-чёрные волосы до самой талии. Одни принимали Фанни за индианку, другие думали, что она родом из Марокко или Алжира.

Выйдя из душа, она надела трусики и просторную футболку. Только что Фанни отскребла себя жёсткой щёткой, купленной в универмаге «Олене». Щетина царапала кожу, оставляя следы. Увидев её приобретение, мама спросила, зачем ей это.

— Чтобы мыться, зачем ещё! Так грязь лучше отмывается и для кожи полезно, — объяснила она маме. А потом добавила, что иначе от запаха конюшни не избавиться. Душ был для Фанни лучшим другом.

Она повернулась к зеркалу боком и стала разглядывать своё худое тело. Расправила ссутуленные плечи, и грудь сразу же выпятилась вперёд, став ещё более заметной. Именно поэтому Фанни всегда немного сутулилась. Она созрела довольно рано, грудь стала расти, когда девочка училась только в четвёртом классе. Сначала она делала всё возможное, чтобы как-то скрыть её, — например, ходила в свободных, мешковатых кофтах.

Хуже всего приходилось на физкультуре. Фанни всегда носила спортивные бюстгальтеры, которые утягивали грудь, но, когда она прыгала или бегала, всё равно было заметно. Изменения, происходящие с телом, вызывали у неё отвращение. Почему, взрослея, люди становятся такими противными? Она брила подмышки, как только волосы отрастали хотя бы на миллиметр, начиная колоться. Уж не говоря о волосах в других местах. И о появлявшейся раз в месяц крови, которая пачкала трусы и простыни, когда она протекала ночью. Фанни ненавидела своё тело.

К тому же она была ещё и темнокожая. А ведь ей так хотелось выглядеть как все остальные. В их классе, кроме неё, было ещё двое темнокожих, но они — близнецы, поэтому не чувствуют себя одинокими. Двух братьев родом из Бразилии усыновила шведская семья, и ещё они лучше всех играли в футбол. Все считали, что они крутые, потому что похожи на Роберто Карлоса. Цвет кожи оказался этим двоим на руку, а вот Фанни — нет. Она мечтала стать невидимкой.

А ещё ей очень хотелось дружить с одноклассниками, хотелось, чтобы у неё появилась лучшая подруга, которой можно будет всё рассказать, поделиться своими проблемами. Но в школе на неё уже давно никто не обращал внимания. Она всегда шла в школу и возвращалась домой одна, впрочем, прекрасно понимая, что сама виновата. Когда она перешла в седьмой класс, её сначала звали погулять после уроков, но она всегда отказывалась. Не потому, что не хотела, — просто ей всегда надо было домой к Кляксе, помогать по хозяйству. О том, чтобы пригласить кого-нибудь из ребят к себе, и речи быть не могло. Скорее всего, их ждала бы неприбранная, прокуренная, погружённая в полумрак квартира и стол с остатками завтрака. Депрессивная мама с сигаретой в зубах и бокалом вина в руке. Нет, спасибо, такого Фанни не желала ни себе, ни своим друзьям. Потом ещё по школе слухи пойдут, ей будет стыдно, а у неё и без того хлопот полон рот.

Поэтому Фанни осталась одна. Друзьям надоело звать её куда-нибудь, и теперь с ней вообще никто не разговаривал. Как будто её просто не существовало.

Воскресенье, 18 ноября

Комиссар полиции Андерс Кнутас проснулся от стука града, беспрестанно барабанившего по жестяной крыше.

Он встал с кровати и вздрогнул, когда босые ноги коснулись холодного пола. Машинально пошарил рукой в поисках халата и отдёрнул гардины. Комиссар с удивлением посмотрел в окно: град в ноябре — редкость. Сад напоминал кадр из чёрно-белых фильмов Бергмана. Деревья с мольбой протягивали голые ветви к свинцовому небу, где проплывали тучи, одна мрачнее другой. От мокрого асфальта за окном веяло холодом. Вдалеке женщина в тёмно-синем пальто, толкая перед собой коляску, пыталась перейти дорогу. Она отворачивалась от хлеставшего в лицо ветра и острых ледяных шариков, словно соль посыпавших землю. Под кустом смородины сидели два нахохлившихся воробья, пытаясь спрятаться от града под тонкими редкими ветками.

«Почему люди вообще должны вставать по утрам?» — подумал комиссар, залезая обратно под тёплое одеяло. Лине лежала к нему спиной и, похоже, ещё спала. Он прижался к ней и поцеловал в шею.

В конце концов мысль о воскресном завтраке — тёплых булочках и кофе — всё же заставила их подняться с постели. По местному радио передавали концерт по заявкам слушателей, на подоконнике сидела кошка и пыталась поймать капли дождя, стекавшие по стеклу с внешней стороны. Вскоре на кухню прибежали дети — ещё в пижамах. Близнецам Нильсу и Петре недавно исполнилось двенадцать. От Лине им достались веснушки и вьющиеся рыжие волосы, а от отца близняшки унаследовали высокий рост и худощавое телосложение. Несмотря на поразительное внешнее сходство, они были совершенно не похожи друг на друга. Петра пошла характером в папу: очень спокойная, она обожала рыбалку, вылазки на природу и гольф. У Нильса был горячий темперамент, он звонко смеялся, всё время всех передразнивал и с ума сходил от кино и музыки, совсем как Лине.

Кнутас взглянул на висевший за окном термометр: плюс два. Помрачнев, комиссар подумал, что солнечный октябрь остался позади. Это был его любимый месяц: бодрящий свежий воздух, осенняя листва всех цветов — от охры до бордового, — запах яблок, блестящие ягоды рябины и лес, полный лисичек. Голубое небо. Не слишком жарко и не слишком холодно.

Теперь на смену октябрю пришёл пасмурный ноябрь, радоваться нечему. Солнце всходило в начале восьмого и садилось ещё до четырёх часов дня. Дни будут становиться всё короче и короче до самого Рождества.

Чего уж тут удивляться, что именно в это время года многие впадали в депрессию? Выйдя на улицу, все старались приложить максимум усилий, чтобы поскорее снова оказаться дома Люди сутулились под ударами дождя и ветра, у них не хватало сил даже поднять голову и взглянуть друг на друга «Ну почему мы не впадаем в зимнюю спячку, как медведи?» — вздохнул про себя Кнутас. Этот месяц — просто переходный период, мёртвый сезон.

Лето казалось бесконечно далёким. Тогда остров выглядел совсем иначе. Каждое лето Готланд оккупировали сотни тысяч туристов, жаждущих насладиться своеобразной природой, песчаными пляжами и видами средневекового города Висбю. Туристы, конечно, острову необходимы, но летнее нашествие только прибавляло полиции работы. Орды молодёжи приезжали в Висбю, пьянствовали в многочисленных барах и ресторанах, и статистика по употреблению алкоголя и наркотиков моментально возрастала.

Но прошлым летом комиссару было не до этого. На острове объявился серийный убийца, напустивший страху на туристов и местных жителей. Полиции пришлось работать под постоянным давлением, да и пристальное внимание средств массовой информации жизнь не облегчало.

Когда всё закончилось, Кнутас почувствовал себя проигравшим. Комиссар не понимал, почему полиция обнаружила связь между жертвами так поздно, почему нескольким молодым женщинам пришлось поплатиться жизнью за это промедление.

Он взял пятинедельный отпуск, чтобы отдохнуть вместе с семьёй, но, вернувшись на работу, он совсем не чувствовал себя бодрым и посвежевшим.

Осень шла своим чередом, без особых происшествий, и слава богу.

Он трезвонил в дверь уже минут пять. Ну не может же Вспышка спать беспробудным сном! Надавил на блестящую кнопку звонка и долго не отпускал её, но из квартиры не доносилось ни звука.

Кряхтя, он наклонился и прокричал в почтовую щель:

— Вспышка! Вспышка, открой, мать твою!

Тяжело вздохнув, он прислонился к двери и закурил, хотя прекрасно знал, что если тётка из соседней квартиры заметит, то ему несдобровать.

С их встречи у «Эстерсентрума» прошла почти неделя, с тех пор Вспышки нигде не было видно. Это на него не похоже. Странно, что они даже ни разу не столкнулись ни на автовокзале, ни в галерее «Домус».

Он затянулся ещё раз, выкинул сигарету и позвонил к соседке.

— Кто там? — пропищала она из-за двери.

— Приятель Вспышки… то есть Хенри Дальстрёма из соседней квартиры. Можно вам один вопросик задать?

Дверь немного приоткрылась, и тётка осторожно выглянула в щёлку, не снимая цепочки:

— В чём дело?

— Вы давно Хенри видели?

— А что, случилось чего? — В глазах соседки мелькнуло любопытство.

— Да нет, не думаю. Просто не пойму, куда он подевался.

— Я из его квартиры ни звука не слышала с прошлых выходных, а вот уж тогда-то пошумели изрядно! Как всегда, устроил пьянку-гулянку, — проворчала она, укоризненно глядя на соседского приятеля.

— А вы не знаете, у кого есть ключ от его квартиры?

— У консьержей есть ключи от всех квартир. Один живёт в подъезде напротив, поднимитесь и спросите. Его зовут Андерсон.

Когда они с консьержем вошли в квартиру, то обнаружили, что там всё перевёрнуто вверх дном: ящики выдвинуты, содержимое шкафов вывалено на пол, мебель опрокинута. Бумаги, книги, одежда и прочее барахло раскидано как попало. На полу в кухне валялись остатки еды, окурки, бутылки из-под водки и мусор. В квартире стоял запах выдохшегося пива, табачного дыма и жареной рыбы. Кто-то раскидал диванные подушки и постельное бельё.

Мужчины застыли в гостиной с открытыми ртами. Запинаясь, консьерж Андерсон спросил:

— Что тут произошло, вашу мать? — Он приоткрыл дверь и выглянул на террасу: — Никого. Тогда остаётся всего одно место.

Они спустились в подвал и прошли по пустому коридору. С одной стороны было множество дверей, надписи на которых гласили: «Прачечная», «Детские коляски», «Велосипеды». С другой, за дверями из металлической сетки, размещались обычные подвальные кладовки. В самом конце коридора находилась дверь без таблички.

Чудовищная вонь чуть не сбила их с ног. Из фотолаборатории доносился тошнотворный запах, от которого желудок выворачивался наизнанку.

Андерсон включил свет, и взглядам мужчин открылась чудовищная картина. На полу в луже собственной крови ничком лежал Хенри Дальстрём. Затылок превратился в кровавое месиво, раны были размером с кулак. Кровь забрызгала стены и даже потолок. На распростёртых руках трупа уже вздулись коричневые пузырьки. Сзади на джинсах расплылось тёмное пятно, как будто умерший наложил в штаны.

Андерсон попятился к выходу.

— Надо вызвать полицию, — пролепетал он. — У вас есть мобильный? Я свой наверху забыл.

Второй мужчина лишь отрицательно покачал головой.

— Тогда подождите здесь. Никого сюда не пускайте, — пробормотал консьерж, развернулся и побежал вверх по лестнице.

Когда консьерж вернулся, приятеля Вспышки уже и след простыл.

Серые бетонные стены домов в ноябрьской тьме представляли собой мрачное зрелище. Андерс Кнутас и его коллега, инспектор уголовного розыска Карин Якобсон, вышли из автомобиля на улице Юнгмансгатан в спальном районе Грабо.

Ледяной северный ветер заставил их практически добежать до подъезда Хенри Дальстрёма. Перед домом собралась кучка людей. Кто-то разговаривал с людьми в полицейской форме: уже опрашивали соседей, а консьержа вызвали на допрос.

Дом оказался далеко не новым: лампа под козырьком перегорела, на лестнице краска отваливалась со стен.

Они поздоровались с коллегой из отдела, и тот проводил их в фотолабораторию. Полицейские спустились в подвал, и им в нос сразу же ударила жуткая вонь. Удушающий, гнилостный запах говорил о том, что процесс разложения уже начался. Карин почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Её и до этого рвало в подобных ситуациях, и ей крайне не хотелось, чтобы это повторилось. Она нашарила в кармане носовой платок и прижала его ко рту.

В дверях фотолаборатории появился криминалист Эрик Сульман.

— Привет. Жертву зовут Хенри Дальстрём. Вы его наверняка знаете — Вспышка, старый алкоголик, в прошлом фотограф. Это его фотолаборатория. Похоже, он так и не бросил любимое дело, — сообщил он, кивнув в сторону двери, и продолжил: — Ему размозжили череп, ударов нанесено немало. Повсюду кровь. Предупреждаю, зрелище не из приятных.

Они застыли в дверном проёме, разглядывая тело.

— Примерное время смерти? — спросил Кнутас.

— Думаю, недельку пролежал, может, поменьше. Труп начал разлагаться совсем недавно, благодаря тому, что тут довольно прохладно. Ещё денёк, и завоняло бы уже и на лестнице. — Сульман откинул волосы со лба и, вздохнув, сказал: — Надо работать. Пока туда входить нельзя, вам придётся подождать.

— Долго?

— Несколько часов. В идеале — до завтра. У нас тут куча работы. А ещё же есть его квартира.

— Ладно.

Кнутас оглядел тесную комнатушку. Пространство использовано оптимально. Пластмассовые ёмкости, вёдра с химикатами, ножницы, бельевые прищепки, стопки фотографий, ящики и коробки. В углу — копировальный аппарат.

Одно из вёдер перевернулось, и химикаты смешались с кровью.

Они вышли на улицу, и Кнутас сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие свежим вечерним воздухом. Воскресный вечер, восемнадцатое ноября, четверть девятого. Небо потемнело, и дождь вскоре превратился в мокрый снег.

Понедельник, 19 ноября

Следующим утром следственная группа собралась в здании Управления полиции на Норра Хансегатан. Там недавно сделали дорогой ремонт, и криминальный отдел перевели в новые помещения. Они расположились в светлом конференц-зале с высокими потолками, который был вдвое просторнее старого.

Интерьер в минималистском скандинавском стиле — серые и белые тона, мебель из берёзы. Посредине комнаты длинный широкий стол, с каждой стороны по десять стульев. На одной из торцевых стен большой уайтборд и проектор. Специфический запах новой мебели и свежей краски.

В широкие окна виднелись улица, парковка перед супермаркетом «Обс» и восточная сторона крепостной стены, а за ней море. Окна на противоположной стене выходили в коридор, поэтому, сидя в зале, можно было видеть, кто проходит мимо. Для создания более изолированной обстановки служили белые занавески.

Кнутас, против обыкновения, опаздывал на совещание. Когда он наконец вошёл в комнату, держа в одной руке стаканчик с кофе, а в другой — папку с бумагами, его встретил гул голосов. Часы показывали начало девятого, поэтому все уже собрались. Он снял пиджак, повесил на спинку стула, как всегда, сел во главе стола и отхлебнул кофе, только что купленного в автомате. Оглядел оживлённо болтавших коллег.

Справа сидела Карин Якобсон: тёмноволосая и кареглазая женщина тридцати семи лет, маленького роста. В профессиональном отношении она отличалась упрямством и смелостью и могла вцепиться в дело, как охотничья собака в добычу. Карин считали открытой и общительной, но комиссар мало что знал о её личной жизни, хоть они и проработали плечом к плечу пятнадцать лет. Живёт одна, детей нет. Есть ли у неё мужчина, Кнутасу тоже было неизвестно.

Он был лишён её общества всю осень и за это время успел ужасно соскучиться. После происшедшей летом серии убийств Карин обвинили в превышении служебных полномочий. Дело вскоре закрыли, но вся эта история далась ей очень тяжело. Её отстранили от должности на время расследования, а когда всё закончилось, она сразу ушла в отпуск. Комиссар понятия не имел, чем она занималась всё это время.

Карин тихо беседовала о чём-то с инспектором криминальной полиции Томасом Витбергом. С виду Томас больше напоминал сёрфера, чем полицейского: светлые локоны, мускулистое тело. Двадцатисемилетний парень, душа компании, постоянно меняет девушек, но работу свою выполняет безупречно. Врождённые способности находить подход к людям и завязывать новые знакомства играли ему на руку — лучшего кандидата для проведения допросов не найти.

Напротив Витберга сидел Ларс Норби, его полная противоположность. Высокий, тёмноволосый, обстоятельный, если не сказать педантичный. Иногда он выводил Кнутаса из себя своей придирчивостью и склонностью всё усложнять. Они давно работали вместе и успели до мелочей изучить привычки друг друга. Кнутас и Норби одновременно начали работать в уголовном розыске, когда-то они были напарниками и вместе патрулировали улицы. Сейчас обоим было около пятидесяти, и они одинаково хорошо знали и друг друга, и состояние преступности на Готланде.

Инспектор Норби также занимал должности пресс-атташе полиции и заместителя начальника криминального отдела. Надо сказать, иногда это слегка раздражало Кнутаса.

Криминалист следственной группы Эрик Сульман — темпераментный, эмоциональный, работает с энтузиазмом, при этом отличается поразительной дотошностью.

В зале также присутствовал главный прокурор прокуратуры Готланда, Биргер Смиттенберг. Прокурор был родом из Стокгольма, но давным-давно женился на уроженке Готланда и переехал сюда жить. Кнутас высоко ценил его профессионализм и ответственное отношение к своим обязанностям.

Откашлявшись, Кнутас заговорил:

— Жертву зовут Хенри Дальстрём, тысяча девятьсот сорок третьего года рождения. Вчера вечером, в начале седьмого, найден мёртвым в подвальном помещении собственного дома, которое использовал в качестве фотолаборатории. Если вы ещё не в курсе — это тот самый алкаш, в прошлом фотограф. Он часто ошивался у галереи «Эстерсентрум», у него на шее всегда висела фотокамера.

За столом воцарилась абсолютная тишина, собравшиеся внимательно слушали комиссара.

— Дальстрём получил тяжёлые черепные травмы в области затылка. Нет никаких сомнений в том, что мы имеем дело с убийством. Тело сегодня доставят в Сольну для судебно-медицинской экспертизы.

— Вы нашли орудие убийства? — спросил Ларс Норби.

— Пока нет. Мы обыскали фотолабораторию и квартиру убитого. Ограждение установлено только там, ставить его ещё где-то бессмысленно — тело пролежало неделю, бог знает сколько людей прошло по лестнице за это время. Дальстрём жил в угловой квартире на первом этаже. Прямо под окнами — дорога к супермаркету «Терра Нова». Мы тщательно прочёсываем весь район. Сложно работать, потому что теперь рано темнеет, но утром поиски возобновились, как только рассвело. То есть совсем недавно, — объяснил комиссар, взглянув на часы.

— Кто вызвал полицию? — поинтересовался прокурор.

— Тело нашёл один из консьержей дома. Всего их четверо. Уве Андерсон живёт в подъезде напротив. По его словам, вчера, около шести часов вечера, к нему позвонил мужчина, назвавшийся близким другом убитого. Мужчина сообщил, что не видел Дальстрёма уже несколько дней, и поинтересовался, где он. Они обнаружили тело в подвале, но, когда консьерж поднялся к себе, чтобы вызвать полицию, «друг» взял и смылся.

— Странно, что он смылся. Возможно, он и есть убийца? — предположил Витберг.

— Зачем ему тогда идти к консьержу? — возразил Норби.

— Возможно, он забыл что-то важное в квартире Дальстрёма и хотел попасть туда, но на взлом не решился, — предположила Карин.

— Ну, не исключено, хотя маловероятно. Зачем ему ждать целую неделю? Ведь тело могли обнаружить в любую минуту, — продолжал спорить Норби.

Кнутас нахмурился и заговорил:

— Как вариант, он мог сбежать, потому что испугался, что подозрение падёт на него. Возможно, он участвовал в той самой пьянке, которая, несомненно, имела место в квартире. В любом случае мы должны как можно скорее разыскать его.

— Приметы? — спросил Витберг.

Кнутас порылся в бумагах и прочитал:

— Мужчина среднего возраста, около пятидесяти, по словам консьержа. Высокий, плотного телосложения. Тёмные волосы, усы, собранные в хвост длинные волосы. Тёмный свитер, тёмные брюки. На обувь внимания он не обратил. Похоже на Бенгта Юнсона. Единственный из местных алкашей, кто подходит по описанию.

— Да точно, это Бенни. Они же друзья не разлей вода! — воскликнул Витберг.

Кнутас повернулся к криминалисту:

— Эрик, сообщишь технические подробности?

Сульман кивнул и заговорил:

— Мы обыскали квартиру и фотолабораторию, но работы ещё предостаточно. Начнём с жертвы и нанесённых телесных повреждений, вот фотографии. Готовьтесь, зрелище не из приятных.

Сульман погасил свет, нашёл фотографии в компьютере и вывел их на экран проектора в противоположном конце зала:

— Хенри Дальстрём лежал ничком на полу. На затылке — обширные открытые раны. Преступник нанёс их неизвестным тупым предметом. Рискну предположить, что орудием убийства послужил молоток, но судмедэксперты вскоре предоставят более подробную информацию по данному вопросу. Его ударили по голове несколько раз. Большое количество крови говорит о том, что убийца сначала пробил череп, а потом нанёс ещё несколько ударов по открывшейся ране. Каждый раз, когда он поднимал орудие убийства для нанесения очередного удара, вокруг разбрызгивалась кровь. — Сульман взял лазерную указку и показал на пятна крови на полу, стенах и потолке. — Вероятно, преступник повалил Дальстрёма на пол, а потом склонился над ним и продолжал наносить удары. Что касается времени смерти, думаю, убийство произошло пять-шесть дней назад.

Лицо жертвы имело серовато-жёлтый цвет, местами переходивший в зелёный. Глаза стали коричнево-красными, губы почернели, на них запеклась кровь.

— Начался процесс разложения, — как ни в чём не бывало продолжал Сульман. — Видите эти коричневые пузырьки на теле? Из них уже сочится трупная жидкость. Она же вытекает изо рта и носа.

Коллеги за столом поморщились. Про себя Карин подумала: «Как это Сульману всегда удаётся говорить об окровавленных жертвах, трупном окоченении и разлагающихся телах с таким видом, словно он рассуждает о погоде или о заполнении налоговой декларации?»

— Вся мебель перевёрнута, шкафы и ящики с фотографиями выпотрошены. Убийца явно что-то искал. Видите эти синяки и царапины под мышками жертвы? Он наверняка пытался оказать сопротивление. Синяк на ключице, скорее всего, появился, когда убийца пытался нанести смертельный удар, но промахнулся. Образцы крови, найденный в коридоре окурок и волосы, судя по всему, не принадлежащие жертве, отправлены в Государственную лабораторию судебной экспертизы, но сами знаете, что результаты придут не сразу.

Он глотнул кофе и вздохнул. Результатов экспертизы из Государственной лаборатории судебной экспертизы в Линчёпинге ждать стоило не раньше чем через неделю, а то и все три.

— Что касается улик, мы обнаружили следы ботинок на газоне перед окном подвала. К сожалению, прошёл дождь — и идентифицировать следы невозможно. Однако следы также обнаружены в коридоре перед дверью в лабораторию, возможно, они что-то прояснят. Такие же следы имеются в квартире. Квартира вся завалена бутылками, пепельницами, пивными банками и прочим мусором — там явно была пьянка, что подтверждают и допрошенные свидетели. Судя по отпечаткам пальцев и следам, в попойке участвовало как минимум четверо-пятеро человек. Кроме того, в квартире что-то настойчиво искали.

Фотографии, запечатлевшие бардак в квартире Дальстрёма, говорили сами за себя: всё словно вверх дном перевернули.

— Должно быть, у Дальстрёма имелось что-то представляющее большую ценность. Что бы это могло быть? Алкоголик, живёт на пособие, откуда у него взялось что-то подобное? А его фотоаппарат нашли?

— Нет.

Сульман вновь посмотрел на часы. Ему явно не терпелось уйти.

— Вы нашли в подвале окурок, так? — спросила Карин. — Мог ли убийца поджидать Дальстрёма у дверей фотолаборатории?

— Вполне возможно, — ответил Сульман, извинился и вышел из зала.

— В таком случае преступник мог знать, что Дальстрём в лаборатории, — продолжала Карин. — Он мог дожидаться подходящего момента в подъезде в течение нескольких часов. Что говорят соседи?

Кнутас полистал папку с протоколами допросов:

— До позднего вечера кто-то стучался в дверь. Мы ещё не успели собрать все показания, но соседи, проживающие на той же лестнице, в один голос подтвердили, что в прошлое воскресенье в квартире была пьянка. Весёлая компания ввалилась в подъезд около девяти вечера. Один из соседей столкнулся с ними на лестнице и предположил, что они ходили на ипподром, потому что, по его словам, они обсуждали лошадей.

— Конечно, в прошлое воскресенье ведь было закрытие сезона, — вспомнила Карин.

Кнутас оторвался от своих бумаг:

— Да ну! Ипподром находится неподалёку, они вполне могли пойти к Дальстрёму пешком или доехать на велосипедах. Итак, соседи говорят, что в квартире была пьянка. Они выпивали и горланили, соседи слышали и мужские, и женские голоса.

Дама из соседней квартиры сообщила, что неизвестный мужчина (вероятно, Бенгт Юнсон) позвонил сначала к ней и спросил, не видела ли она Дальстрёма, она-то и посоветовала ему сходить к консьержу.

— Приметы совпадают с тем, что назвал консьерж? — поинтересовался Норби.

— В целом, да. Полный мужчина, помоложе Дальстрёма — лет пятьдесят, на её взгляд. Усы и убранные в хвост тёмные волосы, причёска как у рокера, по её собственным словам. Неопрятно одет, по мнению соседки.

Кнутас улыбнулся.

— Грязные бесформенные джинсы, голубой флисовый свитер, пузо висит, да ещё и курит. Она узнала его, потому что несколько раз видела их с Дальстрёмом вместе.

— Мы все прекрасно знаем Хенри Дальстрёма, но что нам известно о нём на самом деле? — спросил Витберг.

— Алкоголик со стажем, — ответила Карин, — в основном проводил время в компании собутыльников около «Эстерсентрума» или на автовокзале. Летом ошивался в районе Эстергравар, естественно. Разведён, безработный. Последние пятнадцать лет имел инвалидность, хотя держался ещё вполне бодро. Аккуратно платил за квартиру и по прочим счетам, соседям особо не мешал. Ну, за исключением пьянок время от времени.

По словам друзей, безобидный тип, никогда не ввязывался в драки, к уголовной ответственности не привлекался. Думаю, окончательно опуститься ему не давал интерес к фотографии. Прошлым летом я видела его по дороге на работу. Он фотографировал цветок рядом со стадионом «Гютаваллен».

— Что ещё нам о нём известно? — Витберг покосился на бумаги, лежавшие на столе перед Карин.

— Родился в 1943 году в больнице Висбю. Вырос в Висбю. В 1965 году женился на местной жительнице Анн-Софи Нильсон. В 1967 году у них родилась дочь Пия. В 1986 году супруги развелись.

— Ладно, в течение дня нароем ещё что-нибудь. И надо бы отыскать Бенгта Юнсона, — подытожил Кнутас и выглянул в окно. — Дождь не прекращается, наши друзья наверняка сидят в галерее «Домус», оттуда и начнём. Витберг?

— Мы с Карин возьмёмся.

Кнутас кивнул.

— Я начал протоколировать показания соседей, так что могу продолжить, — сообщил Норби. — Ещё двоих стоит допросить.

— Отлично, — одобрил Кнутас и повернулся к прокурору. — Биргер, скажешь что-нибудь?

— Нет, просто держите меня в курсе.

— Хорошо, тогда пока что всё. Встречаемся после обеда. Три часа, устраивает?

Совещание закончилось, Кнутас ушёл к себе в кабинет и закрыл за собой дверь. Новый кабинет комиссара был в два раза больше старого. Даже как-то неудобно, считал он. Светлые стены оттенком напоминали песок на пляже Тофта солнечным июльским днём. Из окна открывался точно такой же вид, как из находившегося за стенкой конференц-зала: парковка у «Эстерсентрума», а за ней — крепостная стена и море.

На подоконнике стояла роскошная белая пеларгония, она только что отцвела. Карин подарила цветок ему на день рождения несколько лет назад. Из старого кабинета Кнутас забрал пеларгонию, старый дубовый письменный стол и мягкий офисный стул. Он вращался — и Кнутас частенько этим пользовался.

Комиссар долго, с расстановкой, набивал трубку. Фотолаборатория Хенри Дальстрёма и лежащее на полу тело не шли у него из головы. Вспомнив о размозжённом черепе, он вздрогнул.

Судя по всему, ссора на почве пьянства, которая переросла в чудовищное преступление. Видимо, Дальстрём позвал друга в лабораторию, чтобы показать ему фотографии, там-то и произошла ссора. В большинстве случаев нанесение тяжёлых телесных повреждений происходило именно по такому сценарию, каждый год регистрировалось как минимум одно убийство среди алкоголиков и наркоманов.

Комиссар порылся в памяти, пытаясь вспомнить, что лично ему известно о Хенри Дальстрёме.

Двадцать пять лет назад, когда Кнутас начал работать в полиции, Дальстрём был известным фотографом. Он работал в «Готландс тиднингар» и считался одним из лучших мастеров своего дела на Готланде. Кнутас тогда в основном патрулировал улицы. Если намечалось какое-то значительное событие, Дальстрём с фотокамерой всегда оказывался там первым. Несколько раз они встречались в неформальной обстановке и болтали о том о сём. Приятный мужчина с прекрасным чувством юмора, хотя уже тогда нередко закладывал за воротник. Иногда Кнутас встречал его в стельку пьяным, когда тот возвращался домой из бара. Случалось даже подвозить его, потому что фотограф был слишком пьян, чтобы самостоятельно добраться домой. Тогда Дальстрём ещё не развёлся. Потом он ушёл из газеты и открыл собственную фирму. Но пить стал не меньше, а как раз наоборот.

Однажды его нашли на развалинах церкви тринадцатого века Санкта-Карин, прямо на Стура-Торгет, центральной площади Висбю. Он спал на ступенях узкой лестницы, где его, к своему ужасу, обнаружил экскурсовод с группой американских туристов.

В другой раз он заявился ни много ни мало в ресторан «Линдгорден» на улице Страндгатан, заказал шикарный ужин из пяти блюд с вином, пивом, водкой и коньяком. Потом попросил официанта принести настоящую гаванскую сигару и долго дымил, потягивая коньяк. Когда же Дальстрёму принесли счёт, он нагло заявил, что оплата, к сожалению, не представляется возможной, поскольку наличностью он не располагает. Администратор вызвал полицию, разбушевавшегося весельчака забрали в отделение, но через несколько часов выпустили. Дальстрём был в таком восторге от собственной шутки, что ни капельки ни сожалел о происшедшем.

Жену Дальстрёма Кнутас не видел уже не один десяток лет. Ей сообщили о смерти бывшего супруга, сам комиссар с ней ещё не поговорил, но в течение дня её должны были допросить.

Не выпуская изо рта нераскуренную трубку, он продолжал листать дело. Пара-тройка мелких правонарушений, но ничего серьёзного. А вот его дружок, Бенгт Юнсон, привлекался около двадцати раз. В основном кражи и нанесение телесных повреждений.

Почему же он всё-таки скрылся?

Эмма Винарве села на старый диван, стоявший в учительской. Она обхватила руками чашку с кофе, чтобы согреть их. В старинном деревянном здании бывшей церковной школы в местечке Рома гуляли сквозняки. Надпись на чашке гласила: «Самой лучшей маме на свете». Как бы не так! Мама, которая изменила мужу и в последние полгода мало занимается детьми, потому что голова занята совсем другими вещами. Ещё немного, и ей стукнет сорок. Ещё немного, и она совсем потеряет самообладание.

Часы на стене показывали полдесятого. Коллеги, болтая о том о сём, собрались за столом. В учительской всё пропиталось запахом кофе — занавески, книги, бумаги, папки и даже грязно-жёлтые обои. У Эммы не было сил поддерживать беседу, она сидела и смотрела в окно. Листья, ещё не успевшие облететь с дубов, трепетали от малейшего дуновения ветра. На лужайке рядом со школой овцы с серой клочковатой шерстью щипали траву. Их челюсти всё время двигались, не переставая жевать. Каменная церковь Ромы стояла на том же месте, что и восемьсот лет назад.

Жизнь идёт своим чередом, какие бы бури ни бушевали у тебя внутри. Непонятно, как она вообще умудрялась сохранять хотя бы внешнее спокойствие, попивая этот несчастный кофе, и ведь никто ничего не замечал. Никто не замечал, что у неё в душе разворачиваются настоящие баталии. Жизнь Эммы летела ко всем чертям, а коллеги тихо переговаривались, сдержанно жестикулировали, смотрели друг другу в глаза. Как будто ничего не случилось.

У неё перед глазами словно проносились кинокадры: день рождения дочери Сары, когда Эмма чуть не разрыдалась, они с Юханом в постели в гостиничном номере, пристальный взгляд свекрови, концерт, где Филип должен был играть на виолончели, а она об этом совершенно забыла, лицо Улле, когда она в очередной раз отказала ему.

Она сама загнала себя в тупик.

Полгода назад Эмма встретила мужчину, который перевернул её жизнь. Они познакомились летом, когда её лучшая подруга Хелена стала жертвой маньяка, а сама она оказалась на волоске от того, чтобы последовать за ней.

Неожиданно в её жизни появился Юхан, и она просто не смогла упустить такой шанс. Он был совершенно не похож на всех мужчин, которых она знала до этого, — такой живой, с душой отдающийся всему, чем бы ни занимался. Она и не думала, что кто-то может так рассмешить её и что она сама может быть такой остроумной, такой весёлой. Благодаря ему она обнаружила в себе качества, о которых даже не подозревала.

Она влюбилась в него сразу и безоглядно и не успела даже глазом моргнуть, как он стал для неё всем. Занимаясь с ним любовью, она открыла в себе неведомую дотоле чувственность. С ним она смогла расслабиться. Впервые она не думала о том, как выглядит со стороны, не старалась произвести на него впечатление своими познаниями в области секса.

В такой полной гармонии с миром она пребывала, лишь когда рожала детей.

Но со временем она всё равно разорвала эти отношения. Осталась с Улле ради детей. Когда весь этот ужас с маньяком закончился и Эмма очнулась в больнице в окружении родственников, она вдруг ощутила, что у неё просто нет сил на развод, хотя прекрасно понимала, что Юхан — любовь всей её жизни. Тяга к стабильности перевесила, по крайней мере на этот раз. Как ей ни было тяжело, она ушла от него.

Всей семьёй они поехали в отпуск в Грецию, потому что ей нужно было сменить обстановку и отвлечься. Но всё оказалось далеко не так просто.

Когда они вернулись, Эмма обнаружила в почтовом ящике письмо от Юхана. Сначала она хотела выкинуть письмо, не распечатывая, но любопытство оказалось сильнее. Впоследствии она не раз жалела об этом.

Для всех участников этой истории было бы лучше, если бы Эмма не прочла ни строчки.

Сразу после совещания оперативной группы Карин Якобсон и Томас Витберг отправились в «Эстерсентрум». Пешеходная улица с кучей магазинчиков была пустынной. Ещё бы, кто станет ходить по магазинам в такую жуткую погоду! Они быстрым шагом дошли до торгового центра рядом с «Обс», отряхнули мокрую одежду и вошли через стеклянные двери.

Торговый центр не представлял собой ничего особенного: «Эйч-энд-эм», ювелирный магазин «Гюльдфюнд», пара салонов красоты, магазин здорового питания, доска объявлений. Супермаркет «Обс» с длинной вереницей касс, кондитерская со свежей выпечкой, сервисный центр, табачная лавка. В дальнем конце галереи находились туалеты, пункт приёма стеклянной тары и выход на парковку. В плохую погоду на скамейках обычно собирались пьяницы да одинокие пенсионеры или родители с малышами, присевшие отдохнуть.

Пьяницам не приходилось торчать на холоде: охранники не прогоняли их, если те не распивали спиртное, хотя у каждого в кармане или в сумке наверняка была спрятана фляжка.

Карин узнала двух грязных, небритых алкоголиков, сидевших на ближайшей к выходу скамейке. Один из них, помоложе, в чёрной кожаной куртке и рваных кедах, прислонился спиной к стене и равнодушно глазел на проходивших мимо людей. Мужчина постарше, в синем пуховике и шапке, наклонился вперёд, положив голову на руки. Из-под шапки торчали грязные волосы.

Карин и Витберг представились, хоть и понимали, что оба алкаша прекрасно знают, кто они такие.

— Мы ничего не сделали, сидим себе тут спокойно, никому не мешаем.

Мужчина в шапке посмотрел на них совершенно мутным взглядом. «А ведь ещё даже одиннадцати нет», — подумала Карин.

— Спокойно, спокойно, — оборвал его Витберг. — Мы всего лишь хотим задать вам парочку вопросов. — Он достал из кармана фотографию: — Вы знаете этого мужчину?

Парень помоложе продолжал смотреть в пустоту перед собой, не удостоив полицейских даже взглядом. Второй взглянул на фото:

— Да, чёрт побери. Это ж Вспышка.

— Насколько близко вы с ним знакомы?

— Ну, мы как бы из одной компании, понимаешь. Он обычно крутится тут или на автовокзале. Уже лет двадцать как. Конечно, я знаю Вспышку, да его тут все знают. Слышь, Арне, ты ж знаешь Вспышку? — спросил он у своего приятеля, пихнув того локтем в бок, и протянул ему фотографию.

— Хватит задавать идиотские вопросы. Его все знают.

У парня по имени Арне зрачки были размером с булавочную головку. «Интересно, на чём он сидит?» — подумала Карин.

— Когда вы видели его в последний раз? — продолжал Витберг.

— А чё, он что-то натворил?

— Нет. Мы хотим знать, когда вы видели его в последний раз.

— Чёрт, а когда мы его видели-то? Сегодня у нас что? Понедельник?

Карин кивнула. Мужчина почесал подбородок пожелтевшими от никотина пальцами.

— Несколько дней точно не видел, но он иногда, понимаешь, пропадает.

— А ты? — спросила Карин у второго.

Парень продолжал пялиться в никуда. «Если бы не грязь и щетина, он был бы вполне ничего», — подумала она. Его лицо выражало упрямство и полное нежелание сотрудничать. Она чуть не замахала руками у него под носом, чтобы добиться хоть какой-то реакции.

— Не помню.

Витберг начал выходить из себя:

— Да ладно, кончай.

— А почему вы спрашиваете? Он что-то натворил? — спросил тот, что постарше, в шапке.

— Он мёртв. Кто-то прикончил его.

— Что??? Не может быть! — воскликнули оба.

— Да, к сожалению. Его тело обнаружили вчера вечером.

— Охренеть!

— Поэтому мы должны попытаться найти того, кто это сделал.

— Ещё бы, конечно. Если подумать, я видел его последний раз на автовокзале где-то неделю назад.

— Он был там один?

— Нет, со своими приятелями, Кьелле и Бенни, по-моему.

— Вы не заметили ничего необычного?

— В смысле?

— В его поведении. Может быть, он показался вам встревоженным или обеспокоенным?

— Да нет, ничего такого. Он много болтать не любит. Ну немного пьян был.

— Помните, что был за день?

— Наверно, суббота, народу в центре много было. Да, наверно, суббота.

— То есть ровно неделю назад?

— Да, с тех пор не видел, правда не видел.

Карин повернулась ко второму:

— А ты видел его после этого?

— Не-а.

Карин с трудом подавила раздражение, комом стоявшее в горле.

— Ладно. Не видели ли вы его в последнее время в компании каких-нибудь незнакомых вам людей?

— Без понятия.

— Может, он кому-то не нравился, кто-нибудь желал ему зла?

— Вспышке-то? Да нет. Он ни с кем никогда не ссорился. Особо не высовывался, если вы понимаете, о чём я.

— Конечно понимаю. А вы знаете, где можно найти его друга Бенни? Бенгта Юнсона? — спросила Карин.

— Неужели это он его грохнул? — искренне удивился алкоголик в шапке.

— Нет-нет, мы просто хотим с ним поговорить.

— Его тоже давно не было видно. Ты не видал Бенни, Арне?

— Не-а, — сквозь зубы ответил Арне, продолжая жевать жвачку, так что аж зубы скрипели.

— Последний раз, когда я его видел, он был с тем парнем, ну, с материка, как его там… с Эрьяном, — добавил старший.

— Фамилия?

— Не знаю, он не так давно на Готланде живёт. Недавно из тюрьмы вышел на материке.

— А где нам найти Бенгта Юнсона?

— Он живёт на улице Стенкюмлавег, у матери. Может, там.

— Знаете номер дома?

— Не-а.

— Ну ладно, спасибо за помощь. Если увидите или услышите что-нибудь насчёт Вспышки, сразу же сообщите в полицию.

— Конечно, — ответил мужчина в шапке и прислонился к стене рядом со своим приятелем.

Юхан Берг сидел на кухне в своей квартире на улице Хеленеборгсгатан в Стокгольме и читал газету. Он жил на первом этаже, окна выходили во двор, но его это не смущало. Сёдермальм — сердце Стокгольма, лучше места не придумаешь, по крайней мере для него. С одной стороны дома плескались воды залива Риддарфьерден, открывался вид на остров Лонгхольмен с его знаменитой тюрьмой, скалистыми пляжами и зелёными набережными. С другой стороны разместилось множество магазинов, ресторанов, кафе, метро совсем близко. Красная ветка по прямой до станции «Карлаплан», а оттуда всего пять минут пешком до редакции в здании телецентра.

Он выписывал несколько газет: «Дагенс нюхетер», «Свенска дагбладет» и «Дагенс индустрии», а теперь к утренней стопке газет добавилась ещё и «Готландс тиднингар». После летних событий у него появился особый интерес к Готланду. По разным причинам.

Он просмотрел заголовки: «Кризис в домах престарелых», «Полицейские на Готланде получают меньше коллег с материка», «Фермер рискует лишиться пособия ЕС». Его внимание привлекла одна рубрика: «В Грабо обнаружен труп мужчины. Полиция подозревает убийство».

Задумавшись, Юхан стал убирать со стола. Наверняка обычное убийство на почве пьянства, но что-то в заметке пробудило его любопытство. Он быстро взглянул на себя в зеркало и пригладил тёмные вьющиеся волосы. Вообще-то, не помешало бы побриться, но времени совсем не оставалось. Он выглядел значительно моложе своих тридцати семи лет. Высокий, атлетически сложенный, правильные черты лица, карие глаза — мечта любой женщины. Раньше он нередко этим пользовался, но теперь всё изменилось. Уже полгода, как в его жизни существовала только одна женщина — Эмма Винарве из городка Рома на Готланде. Они познакомились, когда летом его отправили на остров освещать охоту на маньяка.

Она перевернула его жизнь. Никогда раньше женщине не удавалось так зацепить его, она постоянно бросала ему вызов, с ней он начинал мыслить совершенно по-иному. Рядом с Эммой он больше нравился самому себе. Когда друзья спрашивали, что он в ней нашёл, он не мог объяснить. Потому что она — это она, вот и всё. И он знал, что это чувство взаимно.

Их отношения зашли очень далеко, и Юхан подумал, что она, возможно, всё-таки решится развестись, что это всего лишь вопрос времени. Начал мечтать о том, как переедет на Готланд и устроится работать в какую-нибудь местную газету или на радио. Как они будут жить вместе и он станет отчимом её двоих детей.

Но всё вышло совсем не так. Как только убийцу поймали и всё закончилось, она бросила его. Для него это стало настоящим потрясением. Казалось, мир рухнул. Он взял больничный на несколько недель и, даже когда немного пришёл в себя и решил поехать в отпуск, продолжал постоянно думать о ней.

Вернувшись из отпуска, Юхан написал ей письмо. Вопреки его ожиданиям Эмма ответила, и они снова начали встречаться. Чаще всего они виделись, когда Юхан приезжал на Готланд по работе. В редких случаях ей удавалось выбраться к нему в Стокгольм. Однако он видел, как тяжело ей даётся постоянное враньё, как её мучит чувство вины. В конце концов она попросила у него тайм-аут на два месяца. Октябрь и ноябрь. Объяснила, что ей нужно взглянуть на всё объективно и подумать.

И тогда они вдруг совсем перестали общаться. Ни сообщений, ни мейлов, ни разговоров по телефону.

Всего один раз Эмма не устояла перед соблазном. Он приехал на Готланд по работе и позвонил ей. Ей было так грустно и одиноко, что они всё-таки встретились. Совсем ненадолго, но этого оказалось достаточно, чтобы обоим стало ясно, что любовь лишь окрепла, — по крайней мере, ему так показалось.

И на этом — всё. Пару раз он попытался связаться с ней, но она была непреклонна.

Он мог понять её. Конечно, ей приходилось тяжело: муж, маленькие дети. Но и ему не легче: бессонные ночи, одна сигарета за другой, постоянное желание оказаться рядом с ней, постоянная боль оттого, что это невозможно.

По дороге к метро он позвонил Андерсу Кнутасу в Висбю. Тот сразу же ответил:

— Кнутас слушает.

— Доброе утро. Юхан Берг из «Региональных новостей» беспокоит. Как дела?

— Спасибо, потихоньку. Как сам? Давно не общались.

— Всё хорошо. Увидел в газете заметку об убийстве в Грабо и решил позвонить. Правда убийство?

— Пока нам мало что известно.

— Как это произошло?

В трубке повисла тишина. Кнутас наверняка откинулся на спинку стула и принялся набивать трубку, подумал Юхан. Они много общались летом, когда Юхан сначала вёл репортажи об убийствах на Готланде, а потом и сам принял непосредственное участие в развязке.

— Вчера вечером в подвале дома на Юнгмансгатан, в районе Грабо, был найден труп мужчины. Знаешь этот район?

— Конечно.

— Судя по повреждениям, можно сказать, что речь идёт о насильственной смерти.

— Сколько лет убитому?

— Сорок третьего года рождения.

— Знаком полиции?

— Да, но преступлений не совершал, просто алкоголик-доходяга. Обычно болтался в центре города, сидел и пил с друзьями на скамейке. В общем, алкаш.

— Убийство на почве пьянства?

— Похоже на то.

— Как его убили?

— Не могу разглашать эту информацию.

— Когда совершено убийство?

— Тело пролежало несколько дней. Возможно, неделю.

— Так долго? Его же в подвале нашли, так?

— Он лежал в закрытой комнате.

— В кладовой в подвале?

— Можно и так сказать.

— Кто обнаружил тело?

— Консьерж.

— Кто-то заявил о его исчезновении?

— Нет, но его друг пришёл расспросить консьержа. — Терпение Кнутаса подходило к концу.

— Вот как. А что за друг?

— Слушай, я не могу раскрывать подробности. Пока придётся удовольствоваться этим, мне пора.

— Ладно. А когда будут новости, как думаешь?

— Без понятия. Всё, пока.

Юхан закончил разговор и подумал, что вряд ли такое банальное с виду происшествие может заинтересовать «Региональные новости». Очередное убийство на почве пьянства. Разве что телеграфным стилем.

«Более депрессивного места, чем стокгольмское метро ноябрьским утром в понедельник, пожалуй что, и не представить», — думал Юхан, прислонившись к окну, за которым на расстоянии вытянутой руки проносилась чернота подземного туннеля.

В вагоне толпились мрачные, бледные люди, согнувшиеся под грузом серьёзных проблем и обыденности. Никто не разговаривал, тишину нарушал лишь стук колёс да скрежет металла. Изредка кто-нибудь кашлял или вяло шуршал бесплатной газетой. Пассажиры разглядывали потолок, рекламные плакаты, пол под ногами, черноту за окном — в общем, смотрели куда угодно, только не друг на друга. В этой мешанине тел, курток, пальто, платков, шапок, ботинок и лиц, где все толкались и тёрлись друг о друга, каждый оставался в своём замкнутом мирке.

«Интересно, сколько людей может собраться в одном месте, не издавая ни звука? — продолжал размышлять Юхан. — Такое ощущение, что с миром что-то не в порядке».

В такие дни ему действительно хотелось уехать куда подальше.

Выйдя на станции «Карлаплан», он словно вырвался на свободу. Здесь хотя бы есть чем дышать. Окружавшие его люди шагали, словно оловянные солдатики, направляясь к остановке автобуса, на работу, в школу, в магазин, в поликлинику, в нотариальную контору и в тысячи других мест.

Сам же Юхан пошёл через парк у церкви Густава Адольфа. Детвора играла на площадке у детского сада, ребятишки качались на качелях. На холодном ветру щёчки раскраснелись, словно спелые яблоки.

Гигантское здание телецентра тонуло в ноябрьском тумане. Он поздоровался со статуей Леннарта Хюланда[2] и вошёл в вестибюль.

В редакции бурлила жизнь. Шёл утренний выпуск новостей «Риксет», около лифта суетились приглашённые гости, ведущие программы, метеорологи, гримёры, репортёры и редакторы, носившиеся взад-вперёд между студией, туалетами и накрытым для завтрака столом. Из панорамных окон открывался вид на затянутый серой пеленой район Гердет, можно было увидеть щенков из детского сада для собак, весело бегавших по газону. Коричневые, чёрные и пятнистые пёсики прыгали и играли на огромном поле, и им не было никакого дела до того, что сегодня очередной скучный понедельник ноября.

На утренней летучке «Региональных новостей» присутствовала практически вся редакция. Несколько операторов, репортёры, менеджеры и редакторы — все были на месте. На диванчиках, стоявших вдоль стен, стало тесновато. Дав всем возможность обсудить последний выпуск, зарубив одни сюжеты и похвалив другие, редактор Макс Гренфорс зачитал список сегодняшних репортажей. Во время совещания в список вполне могли быть внесены коррективы. То у кого-то из репортёров появлялась своя идея для сюжета, то какой-нибудь репортаж вызывал такую волну протестов, что его сразу же вычёркивали из списка, или же дискуссия принимала неожиданный оборот, и тогда все планы летели к чертям и переписывались заново. Именно так и должно начинаться утро в редакции новостной программы, считал Юхан, всегда с нетерпением ожидавший очередной летучки.

Он вкратце рассказал коллегам всё, что ему стало известно об убийстве на Готланде. Ни у кого не возникло сомнений в том, что всему виной пьяная драка. Юхану поручили следить за тем, как развиваются события, раз уж он всё равно на следующий день отправлялся на Готланд снимать сюжет о скандале вокруг кемпинга, оказавшегося под угрозой закрытия.

Редакция «Региональных новостей» постоянно работала в авральном режиме. Каждый день выходил новый двадцатиминутный выпуск, в котором рассказывалось обо всём на свете. На то, чтобы снять двухминутный сюжет, обычно уходило несколько часов, затем ещё два часа требовалось на монтаж. Юхан постоянно пытался убедить руководство в том, что репортёрам необходимо больше времени на подготовку сюжетов.

Ему не нравились перемены, происшедшие с тех пор, как он пришёл на телевидение десять лет назад. Теперь репортёрам едва ли удавалось просмотреть свой материал, прежде чем отдавать его на монтаж, что отражалось на качестве. Хорошие кадры, которые операторам с таким трудом удавалось отснять, зачастую не появлялись в эфире просто потому, что в спешке до них не доходили руки. Отсматривая готовый сюжет, операторы нередко испытывали горькое разочарование. Когда руководство стало экономить время на обработку изображения, в чём, собственно, и заключается сила воздействия телевидения, стало понятно, что дела плохи. С тех пор Юхан отказывался писать сценарий и отдавать сюжет на монтаж, лично не просмотрев отснятый материал.

Конечно же, бывали и исключения. Иногда материал действительно горел, монтаж начинался за двадцать минут до эфира, однако сюжет всё же выходил неплохой.

Главный плюс работы в редакции программы новостей — непредсказуемость. Утром он никогда не знал, что его ждёт днём. Юхан в основном специализировался на криминальной хронике, налаженные им за долгие годы работы контакты были просто бесценны для редакции. К тому же в его обязанности входило освещение событий на Готланде, который вошёл в ведение «Региональных новостей» год назад. Огромный дефицит бюджета на Шведском телевидении привёл к закрытию местной редакции на острове, поэтому теперь новостями оттуда занимался не Норрчёпинг, а Стокгольм. Юхан с радостью принял предложение заняться Готландом — он с малых лет обожал эти места. А теперь, помимо прекрасной природы, у него появились и другие причины любить этот остров.

Клякса рвалась с поводка. «Так и не выучила команду „к ноге“!» — раздражённо подумала Фанни, но воспитывать собаку у девочки не было сил. Они гуляли по пустынным улицам коттеджного посёлка. На Висбю опустился туман, асфальт влажно поблёскивал, моросил дождь. Окна коттеджей светились уютным мягким светом. Всё как у людей: цветочные горшки на подоконнике, блестящие машины у въезда в гараж и разноцветные почтовые ящики. То тут, то там — аккуратная куча компоста.

По вечерам, когда становится темно, можно заглянуть в окно и увидеть, что происходит в доме. У кого-то на кухне стены увешаны медной посудой, у кого-то висят яркие расписные часы из городка Мура. В чьей-то гостиной маленькая девочка прыгала на диване и разговаривала с кем-то — Фанни не разглядела с кем. А вон там стоит мужчина с совком в руке. «Наверно, крошка упала на ковёр», — подумала она, скептически поджав губы. На другой кухне мужчина и женщина вместе готовили ужин.

Вдруг дверь одного из больших домов открылась. Оттуда вышли двое пожилых людей и, мило болтая, подошли к ожидавшему такси. Они были нарядно одеты, дама прошла мимо Фанни, и девушке в нос ударил резкий запах парфюма. Люди даже не заметили, что Фанни остановилась и внимательно наблюдает за ними.

Она оделась слишком легко и уже продрогла. Дома, в темноте и тишине квартиры, её ждала мама. Она работала в ночную смену в магазине «Флекстроникс». Папу Фанни видела всего пару раз в жизни, в последний раз, когда ей было пять. Его группа приехала на гастроли в Висбю, и он зашёл навестить их. Она помнила лишь большую сухую руку, которая держала её ладошку, и пару карих глаз. Папа — чернее ночи, он растаман с Ямайки. На фотографиях, которые ей показывала мама, его волосы были скручены в длинные пряди. Мама сказала, что они называются дреды.

Он жил в Фарсте, недалеко от Стокгольма, с женой и тремя детьми и был ударником в ансамбле. Больше Фанни о нём ничего не знала.

Он никогда не звонил, даже в день её рождения. Иногда она воображала, как повернулась бы её жизнь, если бы папа с мамой жили вместе. Может, мама не пила бы так много. Может, она была бы повеселее. А Фанни не пришлось бы делать всё по дому: готовить еду, убирать квартиру, стирать бельё, гулять с Кляксой и ходить за продуктами. Может, её не мучила бы совесть за то, что она столько времени проводит на конюшне. Если бы папа жил с ними… Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что у неё за жизнь? Но ему всё равно, она для него ровным счётом ничего не значит.

Она просто результат его мимолётного романа с мамой.

Карин и Витбергу сразу же бросились в глаза странные скульптуры. Бетонные скульптуры метра два высотой, стоявшие в центре участка. Одна из скульптур изображала вставшую на дыбы лошадь, задравшую морду к небесам, другая напоминала косулю, третья — лося с непропорционально большой головой. Гротескные, похожие на призраки, фигуры на большом газоне мокли под проливным дождём.

Они вышли из машины и бегом направились к дому, чтобы спрятаться под козырьком у входа. Типичный одноэтажный дом постройки пятидесятых годов с подвалом. Грязно-серый оштукатуренный фасад, подгнившие ступени лестницы — в любую минуту можно провалиться. Они позвонили в дверь. Послышался шорох, и минуту спустя им открыла высокая, крепкая женщина лет семидесяти, с пышными седыми волосами. Поверх платья в цветочек на ней была кофта.

— Мы из полиции, — объяснил Витберг, — хотим задать вам несколько вопросов. Вы — Дорис Юнсон, мать Бенгта Юнсона?

— Да, это я. А что он опять натворил? Проходите, вы же насквозь промокли.

Они присели на кожаный диван в гостиной. Комната была загромождена мебелью. Кроме дивана, там стояли три кресла, старинный шифоньер, телевизор, стойки с цветами и книжный шкаф. На подоконниках теснились цветочные горшки, а все горизонтальные поверхности были заставлены стеклянными фигурками в разных стилях. Но кое-что общее у них имелось: всё это были животные. Собаки, кошки, ёжики, белки, коровы, лошади, свиньи, верблюды, птицы. Фигурки всех цветов, размеров и в разнообразных позах заполняли собой столы и скамейки, подоконники и полки.

— Вы коллекционируете животных? — спросила Карин и сразу же поняла, что сморозила глупость.

Морщинистое лицо женщины просияло.

— Да, уже много лет. Сейчас у меня шестьсот двадцать семь штук, — гордо заявила мать подозреваемого. — Так что вы хотели?

— К сожалению, у нас печальные новости, — наклонившись вперёд, начал Витберг.

— Друг вашего сына найден мёртвым, и мы подозреваем, что его убили. Его имя — Хенри Дальстрём.

— Святые небеса, Хенри?! Хенри убили? — побледнев, переспросила женщина.

— К сожалению, так оно и есть. Преступник ещё на свободе, поэтому мы допрашиваем всех, кто был знаком с Хенри. Знаете ли вы, где сейчас Бенгт?

— Нет, он сегодня не ночевал дома.

— А где?

— Этого я не знаю.

— Когда вы видели его в последний раз? — спросила Карин.

— Вчера вечером. Он ненадолго заглянул домой. Я была в подвале, вешала бельё, поэтому мы даже не увиделись. Так, поговорили через лестницу. Сегодня утром он позвонил и сказал, что несколько дней погостит у друга.

— Вот как. У какого друга?

— Он не сказал.

— Он не оставил вам номер телефона?

— Нет. Он взрослый мальчик. Я решила, что он у какой-нибудь женщины.

— А почему вы так подумали?

— Ну, он говорил таким загадочным тоном. Обычно он прямо говорит, где будет ночевать.

— Он звонил вам на домашний или на мобильный?

— На домашний.

— А у вас нет определителя номера?

— Вообще-то, есть.

Она встала, вышла в прихожую и, вернувшись через минуту, сообщила:

— Ничего не вышло, наверное, звонили с закрытого номера.

— А у него есть мобильный?

Дорис Юнсон замерла в дверях и внимательно посмотрела на полицейских:

— Прежде чем дальше отвечать на ваши вопросы, я хочу знать, что произошло. Я тоже была знакома с Хенри. Расскажите, как это случилось.

— Да-да, конечно, — пробормотал Витберг, явно под впечатлением от поведения женщины.

Карин обратила внимание, что он обращался к ней подчёркнуто вежливо.

— Вчера Бенгт и местный консьерж обнаружили его тело в фотолаборатории в подвале дома, где он проживал. Его убили, вдаваться в детали совершения убийства я не имею права. Когда консьерж ушёл, чтобы вызвать полицию, Бенгт исчез и больше там не появлялся. Поэтому нам крайне важно как можно скорее пообщаться с ним.

— Ну конечно, он испугался.

— Вполне возможно, но, если мы хотим задержать преступника, мы должны поговорить со всеми, кто мог заметить что-то необычное или кто готов рассказать о том, чем занимался Хенри в дни перед убийством. Вы точно не знаете, где мы можем найти Бенгта?

— Да у него же столько знакомых. Я, конечно, могу позвонить-поспрашивать…

— А когда вы видели Бенгта последний раз? Я имею в виду, именно видели? — вмешалась Карин.

— Дайте вспомнить, то есть до вчерашнего вечера… Вчера, около полудня. Он, как всегда, поздно встал, где-то около одиннадцати. Поэтому я обедала, а он как раз сел завтракать. Позавтракал и ушёл. Куда — не сказал.

— А в каком он был настроении?

— Да как обычно. Ничего странного.

— Вы не знаете, за последнее время у него ничего не случилось?

Дорис Юнсон ответила, теребя подол платья:

— Не-е-ет… — И тут она всплеснула руками и воскликнула: — Ну как же! Хенри же сорвал джекпот на ипподроме! Он единственный поставил на победителя забега класса V5 и выиграл кучу денег. По-моему, тысяч восемьдесят. Бенгт на днях рассказывал.

Карин и Витберг с удивлением посмотрели на неё.

— Когда это произошло?

— Не в это воскресенье, значит, в прошлое. Да, точно, они как раз тогда ходили на ипподром.

— И Хенри выиграл восемьдесят тысяч. А вы не знаете, как он поступил с деньгами?

— Ну, наверное, выпить купил. Часть небось сразу пропили. У них же как только деньги появляются, сразу надо всех угостить.

— А с кем ещё он близко общался?

— Есть ещё один парень, Кьелле, вот с ним. И ещё две бабы, Моника и Гунсан. Ну, то есть, вообще-то, её зовут Гун.

— Фамилии?

Она отрицательно покачала головой.

— Где проживают?

— Не знаю, но где-то в городе. А, ещё у них там есть какой-то Эрьян, недавно переехал сюда. Бенгт как-то о нём рассказывал. По-моему, он живёт на Стюрмансгатан.

Дорис пообещала сразу же сообщить, если от сына будут какие-то новости, и полицейские ушли.

Выигрыш на ипподроме. Что ж, теперь с мотивом убийства всё ясно.

Кнутас взял с собой на работу обед — датские сэндвичи. Недавно из Дании приезжал тесть и привёз в подарок кучу гостинцев. Комиссар выложил на стол три сэндвича из тёмного ржаного хлеба с разными начинками: с сёмгой, копчёным мясом и с креветками. Дополняла пиршество бутылка ледяного пива.

Пообедать спокойно ему не дали: раздался стук в дверь и в кабинет заглянул Норби:

— Можно тебя отвлечь на минутку?

— Конечно.

Двухметровому Норби каким-то чудом удалось уместиться на одном из стульев для посетителей.

— Я разговаривал с соседями убитого, и один из них рассказал кое-что любопытное.

— Выкладывай.

— Анна Ларсон, пожилая дама из квартиры этажом выше. В понедельник вечером, около половины одиннадцатого, она услышала, что Дальстрём вышел на лестницу. Он надел старые тапочки, которые как-то по-особому шаркают.

— А как она могла услышать это с другого этажа? — спросил Кнутас, нахмурив брови.

— Вопрос, конечно, интересный: дело в том, что у её кошки начался понос.

— И что?

— Живёт Анна Ларсон одна, балкона у неё нет. Только она собралась ложиться спать, как кошка возьми и нагадь прямо на пол. Воняло так жутко, что она не могла до утра оставить пакет с какашками в квартире. А дама уже надела пижаму и постеснялась выходить на площадку к мусоропроводу: вдруг кто-то из соседей увидит? Поэтому она решила просто выставить пакет за дверь. Подумала, что если завтра рано утром сходит и выкинет, то никто ничего и не заметит.

— Ну, дальше, — нетерпеливо перебил его Кнутас.

Норби имел привычку рассказывать обо всём в таких подробностях, что иногда просто сводил комиссара с ума.

— Ну так вот. Она открыла дверь и услышала, что Дальстрём вышел из квартиры в своих старых тапочках, запер дверь и спустился в подвал.

— О’кей, — процедил Кнутас, постучав трубкой о стол.

— Госпожа Ларсон об этом уже и думать забыла, легла спать и заснула. Посреди ночи просыпается оттого, что кошка орёт. Нагадила на пол прямо в спальне. У кошки, то есть, сильное расстройство желудка.

Комиссар промычал что-то нечленораздельное.

— Она встаёт, прибирается, и вот у неё в руках оказывается ещё один пакет с кошачьим дерьмом, который необходимо срочно выставить за дверь. Она открывает дверь и слышит, как кто-то входит в подъезд и останавливается у двери Дальстрёма. Но это не Дальстрём — не слышно шарканья тапочек — у человека на ногах обычная обувь. Ей становится любопытно, она прислушивается. Неизвестный не звонит, но дверь открывается, и он заходит в квартиру. Никаких голосов при этом госпожа Ларсон не слышит.

Здесь Кнутас почувствовал интерес. Он застыл с трубкой в руке:

— Дальше?

— А дальше — тишина. Ни звука.

— Как ей показалось, кто-то открыл неизвестному дверь изнутри или он отпер дверь сам?

— Ей показалось, что сам.

— А почему она раньше об этом молчала?

— Её допрашивали в тот день, когда нашли тело Дальстрёма. Для неё это был серьёзный стресс, допрашивали её впопыхах, поэтому она просто сказала, что слышала, как тот спустился в подвал. Потом я вспомнил об этом и подумал: а почему она так в этом уверена? Ну и решил допросить её ещё раз.

— Отличная работа, — похвалил его Кнутас. — Возможно, незнакомец и есть убийца, а может, просто сам Дальстрём вышел из квартиры ещё раз. Это ведь произошло через несколько часов?

— Судя по всему, но вряд ли он вышел ещё раз, маловероятно, как считаешь?

— Возможно. Дама больше ничего не заметила, после того как мужчина зашёл в квартиру?

— Нет, она легла в постель и заснула.

— Ладно. Вопрос, был ли у незнакомца ключ… если в квартиру, конечно, входил не сам Дальстрём.

— Замок не пытались взломать.

— Возможно, кто-то из его знакомых.

— Похоже на то.

Следственная группа вновь собралась после обеда. Сначала Карин и Витберг рассказали о встрече с Дорис Юнсон и о выигрыше Дальстрёма.

— Теперь, по крайней мере, у нас есть мотив, — закончила рассказ Карин.

— Тогда понятно, почему в квартире всё перевёрнуто вверх дном, — заметил Кнутас. — Очевидно, убийца знал о выигрыше.

— Денег мы так и не обнаружили, — добавил Сульман, — вероятно, убийца нашёл то, что искал.

— Бенгт Юнсон — самый подходящий кандидат. Думаю, стоит объявить его в розыск, — предположила Карин.

— Поскольку речь идёт об убийстве, возражений не имею. — Кнутас повернулся к Норби и продолжил: — У нас появились новые свидетельские показания.

Коллега повторил свой рассказ об Анне Ларсон и её кошке, страдающей расстройством желудка.

— Ох ты! — воскликнул Витберг. — Значит, у убийцы был ключ. Ещё одно очко против Юнсона.

— Это ещё почему? — возмутилась Карин. — Убийца мог с тем же успехом разделаться с Дальстрёмом, забрать ключи и подняться в квартиру.

— Или вскрыть замок, — вставил Сульман. — У Дальстрёма стоит самый примитивный замок. Опытный взломщик с таким справится на раз, никто ничего и не заметит. При первом осмотре мы не обнаружили никаких признаков взлома, но можно проверить ещё разок.

— Согласен с Витбергом, — вступил в дискуссию Норби. — Думаю, это Бенгт Юнсон. Ближайший друг Дальстрёма, у него вполне могли быть ключи от его квартиры. Если, конечно, Дальстрёму не приспичило ещё раз выйти из квартиры посреди ночи. Надев обычную обувь.

— Всё возможно. Но если это и правда Бенни, зачем тогда ему идти к консьержу? — с сомнением в голосе возразила Карин.

— Чтобы отвести от себя подозрения, конечно, — отрезал Норби.

— Если соседка ничего не напутала, Дальстрём был ещё жив через сутки после скачек и вечеринки у него дома, — рассуждал вслух Кнутас. — Значит, убили его не по пьянке. Вероятно, убийство произошло поздним вечером в понедельник или в ночь с понедельника на вторник. Более точное время смерти мы узнаем, когда получим данные судмедэкспертизы.

— Кстати, поступили интересные сведения ещё от одного свидетеля, — добавил Норби. — Сегодня я снова поговорил с соседями. В одной квартире никого не оказалось дома, и хозяйка перезвонила мне позже.

— Так?

Кнутас приготовился выслушать ещё один скрупулёзный отчёт.

— Девушка учится в старших классах в Сэвэскулан. Она тоже слышала, как кто-то ходил по лестнице поздно вечером в понедельник. Его зовут Арне Хаукас, проживает в квартире напротив, то есть на одном этаже с Дальстрёмом. Работает учителем физкультуры, а по вечерам регулярно совершает пробежку. Обычно бегает около восьми, но в понедельник вечером она услышала, что он вышел из квартиры около одиннадцати. Девушка увидела его в окно.

— Неужели? А откуда такая уверенность в дне недели и времени?

— У неё гостила старшая сестра из Альвы. Они болтали допоздна, и обе видели его. Девушка присматривается к нему, потому что ей кажется, что он любитель поглазеть в чужие окна. Пробегая мимо, он всегда заглядывает к ней в окно. Ей взбрело в голову, что вечерние пробежки просто предлог, чтобы мешать людям спокойно жить.

— У неё есть доказательства?

— Нет. Она очень смутилась, когда рассказывала. Сказала, что ни в чём не уверена, просто у неё такое ощущение.

— А этот Хаукас женат?

— Нет, живёт один. Возможно, что интуиция девушку не подводит. Я не успел толком навести справки, но всё-таки позвонил в Сольбергаскулан, где тот работает. Я лично знаком с директором, и он рассказал, что Арне Хаукаса несколько лет назад обвинили в том, что он подглядывал за девочками в раздевалке. Школьницы в один голос утверждали, что он входил в раздевалку без стука, якобы для того, чтобы сделать важное объявление. Четыре девушки были настолько этим возмущены, что написали на него жалобу директору.

— И чем дело закончилось?

— Директор провёл с Хаукасом беседу, тот отрицал свою вину, на том и порешили. Больше такого за ним не замечали. Школьницы жаловаться перестали.

— Да, подъезд подобрался что надо, — вмешался Витберг. — Алкаши, кошки с расстройством желудка, вуайеристы… просто сумасшедший дом какой-то.

Его реплика развеселила сотрудников, за столом поднялся галдёж, и Кнутас предупреждающе поднял руку:

— В любом случае мы ищем не извращенца, а убийцу. Но этот учитель физкультуры мог что-то заметить, раз он совершал пробежку в тот вечер, когда было совершено убийство. Его уже допросили?

— Похоже, что ещё нет, — ответил Норби.

— Тогда надо допросить его в течение дня, — подытожил Кнутас и повернулся к Карин. — Что-нибудь новое о Дальстрёме?

— До восьмидесятого года работал фотографом в «Готландс тиднингар», затем уволился и открыл частную фирму под названием «Мастер пикчерс». Первые годы дела шли неплохо, но в восемьдесят седьмом году фирма обанкротилась. Осталась куча долгов. С тех пор о трудоустройстве Дальстрёма никаких сведений нет, до выхода на пенсию по состоянию здоровья в девяностом году жил на пособие.

— А куда делись жена и дочь? — поинтересовался Кнутас.

— Бывшая жена осталась жить в их старой квартире на улице Сигнальгатан. Дочь живёт в Мальмё. Не замужем, детей нет, по крайней мере по адресу прописана только она. Анн-Софи Дальстрём, супруга погибшего, ездила на материк и должна вернуться домой сегодня вечером. Пообещала заехать сюда прямо из аэропорта.

— Отлично, — похвалил её Кнутас. — С дочерью тоже надо бы пообщаться. Далее необходимо немедленно объявить Бенгта Юнсона во внутренний розыск. Всех его знакомых следует расспросить о том, где он может находиться. Сульман, с тебя повторная экспертиза замка. Вопрос в том, сколько человек знает о выигрыше. В первую очередь надо допросить всех присутствовавших в тот вечер на ипподроме. Что ещё?

— В этих кругах подобные новости распространяются быстрее лесного пожара, — заявил Витберг. — Никто из тех, с кем мы успели поговорить, ни единым словом не обмолвился о деньгах, наверное, у них были на то причины.

— Их тоже надо вызвать на повторный допрос, — поддержал его Кнутас. — Джекпот в корне меняет суть происшедшего.

Больше всего на свете Эмма ненавидела швейные машинки.

«Ну почему приходится заниматься такой гадостью!» — думала она, зажав в зубах несколько булавок и едва сдерживая раздражение, грозившее обернуться головной болью. Про себя она ругалась на чём свет стоит. А ведь надо-то всего лишь починить брюки! Почему же это так адски сложно? Если смотреть со стороны — делов-то, какую-то молнию вшить!

Она старалась изо всех сил: перед началом работы запаслась тоннами терпения и пообещала самой себе, что на этот раз доведёт дело до конца. Не спасует перед первыми же трудностями, как это обычно случалось. К сожалению, Эмма слишком хорошо знала свои слабые стороны. Этого и следовало ожидать.

Борьба продолжалась уже час, и за это время Эмма успела выкурить три сигареты, чтобы хоть как-то успокоить нервы. На лбу выступила испарина, когда она попыталась расправить ткань джинсов под лапкой машинки. Она уже два раза всё распарывала, потому что строчка упрямо сборила.

Больше всего в школе она ненавидела труд. Тишина в классе, стоящая над душой строгая учительница. И всё надо делать так правильно и аккуратно: стёжки, вышивку, — всё должно быть как надо, и никак по-другому. В её школьном аттестате была всего одна тройка — по труду. Вечное напоминание о собственной несостоятельности.

Раздался долгожданный звонок мобильника. В трубке послышался голос Юхана, и у неё в груди словно полыхнуло пламя.

— Привет, это я. Я тебя не отвлекаю?

— Нет-нет, но ты же знаешь, что не должен мне звонить.

— Извини, не выдержал. Он дома?

— Нет. По понедельникам играет в хоккей с мячом.

— Не сердись на меня. Пожалуйста.

Тишина. А потом снова его голос, низкий и бархатный, словно ласкающий её разгорячённый лоб:

— У тебя всё хорошо?

— Да, спасибо. У меня тут как раз истерика начинается, собираюсь выкинуть швейную машинку в окно.

От его тихого смеха у неё засосало под ложечкой.

— Ты что, пытаешься шить? Ты же клялась никогда больше не брать в руки иголку!

Она вспомнила, как прошлым летом попыталась вручную зашить его футболку, взяв нитку с иголкой из гостиничного набора. А потом твёрдо решила, что это никогда не повторится.

— Ничего не получается, как, впрочем, и в остальном, — вырвалось у неё.

«Только не давай ему призрачную надежду!» — кричал голос разума, но сердце отказывалось слушаться.

— Что ты имеешь в виду? — Он старался говорить спокойно, но она сразу услышала надежду в его голосе.

— Ничего. Ты что хотел? Ты же знаешь, что не должен мне звонить, — повторила она.

— Не выдержал.

— Но если ты не оставишь меня в покое, я не смогу думать, — ласково произнесла она.

Он попытался уговорить её встретиться, завтра он собирался на Готланд. Она категорически отказалась, хотя всё её тело отчаянно рвалось к нему. Вечная битва между разумом и чувствами.

— Перестань. Мне и так тяжело.

— Но что ты чувствуешь ко мне, Эмма? Скажи честно. Мне надо знать.

— Я тоже думаю о тебе. Постоянно. Я совсем запуталась и не знаю, как быть.

— Ты спишь с ним?

— Перестань, — раздражённо повторила она.

Он услышал, как она щёлкнула зажигалкой и закурила.

— Не перестану. Да или нет? Я хочу знать.

Она тяжело вздохнула:

— Нет, не сплю. Мне совсем не хочется. Доволен?

— И сколько это будет продолжаться? Рано или поздно тебе придётся сделать выбор, Эмма. А он ничего не замечает? Совсем, что ли, бесчувственный чурбан? Его не удивляет, что ты так странно себя ведёшь?

— Конечно удивляет, но он думает, что это реакция на то, что случилось прошлым летом.

— Ты не ответила на мой первый вопрос.

— На какой?

— Что ты чувствуешь ко мне? — В трубке раздался ещё один тяжёлый вздох.

— Я люблю тебя, Юхан, — тихо призналась она. — Если бы не это, всё было бы куда проще.

— Тогда какого чёрта, Эмма! Вот и всё. Это не может продолжаться бесконечно. Надо просто раз и навсегда с этим разобраться и рассказать ему всё как есть.

— А как всё есть?! — взорвалась она, — Тебе-то откуда знать, как всё есть!

— Я не знаю, но…

— Что — но? — Её душили слёзы и гнев. — Ты, чёрт тебя дери, даже не представляешь себе, что это значит — иметь двоих детей, за которых ты несёшь ответственность! Я даже не могу завалиться на диван и прореветь все выходные, потому что скучаю по тебе. Или просто решить, что буду встречаться с тобой, потому что я так хочу. Или потому, что мне это нужно. Или необходимо, а то я просто умру. Ты стал центром моей жизни, Юхан. Я просыпаюсь с мыслями о тебе, а засыпая, снова вижу перед глазами твоё лицо. Но я не могу себе этого позволить! Мне надо продолжать жить и выполнять свои обязанности. Дом, работа, семья. И в первую очередь я должна думать о детях. О том, что будет с ними, если я уйду от Улле. Ты живёшь себе в Стокгольме и ни о ком не заботишься, кроме себя самого. Интересная работа, уютная квартира в центре, куча дел. Если вдруг надоест скучать по мне, ты легко найдёшь способ развеяться. Сходишь в ресторан, встретишься с друзьями, посмотришь кино. А захочешь погрустить оттого, что скучаешь по мне, — можешь взять и поплакать. А мне, мне что делать? Спуститься в прачечную и тихо порыдать там?! Если мне грустно, я не могу просто пойти прогуляться и переключиться на что-то другое. Мне, может, надо расширить круг общения, завести новых интересных друзей? Конечно, здесь их просто завались!

Она бросила трубку, услышав, как открылась входная дверь.

Улле пришёл домой.

Кнутас никогда не видел такой сухой, шелушащейся кожи, как у Анн-Софи Дальстрём. К тому же она постоянно потирала руки, чешуйки кожи сыпались на колени. Каштановые волосы собраны в хвост заколкой. Бледное лицо без косметики. Кнутас начал с того, что принёс соболезнования по поводу смерти бывшего супруга.

— Мы уже давно не общались. Последний раз мы разговаривали много лет назад, — едва слышно прошептала она.

— Вы были женаты довольно долго. Каким он был тогда?

— Почти всё время работал, часто по вечерам и в выходные. Не знаю, насколько это можно назвать нормальной семейной жизнью. Большую часть времени я занималась нашей дочкой Пией. Возможно, в том, как всё закончилось, есть и моя вина. Не думаю, что относилась к нему с достаточным вниманием. Он пил всё больше и больше. А потом жить вместе стало просто невыносимо.

«Ах, женщины, женщины! — подумал Кнутас. — Непревзойдённые мастера по взваливанию на себя ответственности за свинское поведение своих мужчин».

— Что именно стало невыносимо?

— Он практически всё время был нетрезв и перестал справляться с работой. Пока он работал в «Готландс тиднингар», дела шли неплохо. Проблемы начались, когда он открыл своё дело и стал сам себе хозяином. Стал пить по будням, не приходил домой ночью, не выполнял условий контракта, потому что не мог явиться вовремя или просто забывал отослать клиенту обещанные фотографии. В конце концов я подала на развод.

Руки Анн-Софи, казалось, жили собственной жизнью и продолжали совершать неконтролируемые движения, пока она рассказывала. Хлопья кожи летели на колени. Она заметила взгляд Кнутаса и объяснила:

— У меня зимой всегда так, никакие кремы не помогают. Всё от холода. Ничего не могу с этим поделать, — смущённо добавила она.

— Да-да, конечно, простите, — извинился Кнутас и достал трубку, чтобы переключить внимание на что-то другое. — Как его алкоголизм отразился на вашей дочери Пии?

— Она стала молчаливой и замкнутой. Старалась пореже бывать дома. Говорила, что пойдёт делать уроки к одноклассникам, а сама училась всё хуже и хуже. Стала прогуливать, а потом у неё начались проблемы с пищеварением. Я даже не сразу поняла, насколько всё серьёзно. Осенью, когда она перешла в десятый класс, врачи поставили ей диагноз «анорексия». Она болела до самого окончания школы.

— Но продолжала учиться, несмотря на болезнь?

— Да, ей всё-таки поставили не самую тяжёлую степень, но от расстройства пищеварения она страдала довольно долго, это точно.

— Как вам удалось справиться с ситуацией?

— К счастью, у меня был знакомый на материке, специалист по таким заболеваниям. Он помог мне. Мне удалось уговорить Пию поехать туда вместе со мной. Тогда она весила всего сорок пять килограммов при росте метр семьдесят пять.

— А как на это отреагировал ваш муж?

— Он не хотел ничего видеть и слышать. Наш брак на тот момент уже практически распался.

— Чем занимается ваша дочь сейчас?

— Живёт в Мальмё, работает библиотекарем в городской библиотеке.

— Она замужем?

— Нет.

— Дети есть?

— Нет.

— Как вам кажется, у неё всё хорошо?

— Что вы имеете в виду?

— Как ей живётся?

Сидящая напротив комиссара женщина посмотрела ему прямо в глаза, не говоря ни слова. Правая бровь слегка дёрнулась. Тишина стала просто звенящей. Это было так тягостно, что ему пришлось нарушить её:

— Как бы вы описали ваши отношения?

— Как регулярные.

— То есть?

— Она звонит мне раз в неделю. Всегда по пятницам.

— Вы часто видитесь?

— Она приезжает сюда на пару недель каждое лето, но всегда останавливается у друзей.

— И когда она приезжает, вы встречаетесь?

— Ну да, конечно встречаемся. Конечно.

Бенгта Юнсона объявили во внутренний розыск по полицейскому радио, и результат не заставил себя долго ждать. Уже через пару часов Карин позвонил участковый из Слите. В участок пришёл мальчик и сообщил, что, кажется, видел Юнсона. Карин попросила дать ему трубку.

— Кажется, я знаю, где находится мужчина, которого вы разыскиваете, — произнёс хриплый голос подростка на другом конце провода.

— Вот как, и где же он?

— В Оминне, в одном из коттеджей. Это вообще коттеджный посёлок.

— Ты его сам видел?

— Да, он выгружал вещи из машины около одного из домов.

— Когда?

— Вчера.

— Почему ты решил сообщить об этом в полицию?

— Папа моего лучшего друга работает полицейским в Слите. Я рассказал другу, что видел какого-то странного мужика около коттеджей, а он передал своему папе.

— Почему он показался тебе странным?

— Грязный какой-то, одежда драная. Он сильно нервничал и всё время оглядывался, как будто не хотел, чтобы его увидели.

— Он заметил тебя?

— Нет, думаю, что нет. Я стоял за деревом. Подождал, пока он зайдёт в дом, и тогда уже поехал на велике дальше.

— Он был один?

— По-моему, да.

— Опиши, пожалуйста, ещё раз, как он выглядит.

— Немолодой, лет пятьдесят-шестьдесят. Полный.

— Ещё что-нибудь, какая у него причёска?

— Тёмные волосы завязаны в хвост.

У Карин в животе заурчало от волнения.

— А что за вещи он выгружал из машины?

— Я не видел.

— А как ты вообще его заметил?

— Мы живём совсем недалеко оттуда. Возвращался домой от друга.

— А ты сможешь показать этот коттедж?

— Конечно.

— Можно поговорить с кем-нибудь из твоих родителей?

— А их сейчас нет дома.

— Хорошо. Никуда не выходи, мы приедем через полчаса. Где ты живёшь?

Через пять минут Карин и Кнутас уже выехали на восток, в Оминне, популярный летний морской курорт в северо-восточной части острова. Участковый из Слите должен был ожидать приезда коллег дома у мальчика.

За окнами автомобиля сгустились зимние сумерки. Фонарей вдоль дороги не было, они ехали почти вслепую, ориентируясь лишь на дальний свет и возникавшие через равномерные промежутки отражатели. Мимо проносились одинокие домики, в окнах мерцал тёплый свет, напоминая о том, что даже здесь, в провинции, живут люди.

Перед домом, на подъезде к гаражу, стояла полицейская машина из Слите. Мальчика звали Йон, на вид ему было лет пятнадцать. Вместе с отцом он отвёл полицейских в коттеджный посёлок. Очертания домов едва виднелись в темноте. Хорошо, что они догадались взять с собой фонари, а то пришлось бы блуждать вслепую. Лучи света выхватывали домики в традиционном скандинавском стиле, покрашенные красной фалунской краской. Коттеджи и прилегающие к ним участки были обнесены аккуратными заборами. Ноябрьским вечером пустынный район казался чем-то вроде города-призрака. Карин поёжилась и подтянула повыше молнию куртки.

В одном из домов, стоящем вдали, у самой опушки леса, в окнах зажёгся свет. У Кнутаса мелькнула мысль, что, возможно, стоило взять с собой подкрепление. Или собак. На случай, если Юнсон окажется не один. Комиссар нащупал во внутреннем кармане пальто рукоятку служебного пистолета.

Оружия не было только у Карин, поэтому ей пришлось подождать в отдалении. Мальчика отправили домой. Остальные, погасив фонарики, пошли к дому и остановились в нескольких метрах, чтобы оценить ситуацию и выработать план действий.

У забора стоял старый «вольво-амазон». Кнутас пригнулся и подкрался поближе, двое напарников следовали за ним. Он остановился под окном, а местные полицейские встали по обе стороны входной двери.

В доме было тихо. Кнутас осторожно выпрямился и заглянул в окно. За считаные секунды он успел отметить в комнате каждую мелочь: камин, перед ним кресло-качалка, стол и четыре стула, старинная люстра. Очень уютно. На столе несколько пивных бутылок. Он дал знак коллегам — пусто.

И в ту же секунду всем троим показалось, что в доме всё же кто-то есть, Кнутас быстро присел. Из дома послышался шум и грохот. Полицейские выжидали. У комиссара болели ноги, пальцы сводило от холода. В доме снова стало тихо. Кнутас заглянул в окно и увидел, что в кресле у камина, спиной к окну, сидит рослый мужчина. Судя по собранным в хвост волосам, это и есть Бенгт Юнсон собственной персоной. Он подбросил в камин дров, огонь весело разгорелся. Мужчина придвинул стол поближе. На столе стояла початая бутылка виски, рядом со стаканом — пепельница. Мужчина курил и смотрел на огонь, а потом повернулся к столу и отхлебнул виски. Юнсон, точно.

Справа виднелся коридор и часть кухни. Кнутасу показалось, что Бенгт один, но полной уверенности не было. Один из полицейских поёжился — на улице стоял мороз, а одеты они были слишком легко.

Внезапно Юнсон встал и посмотрел в окно. Кнутас резко присел, не удержал равновесия и упал. Неизвестно, заметил ли его Юнсон, но пора действовать — будь что будет.

Он встал за дверью, вытащив пистолет, и, кивнув остальным, с размаху вышиб дверь.

Перед ними в растерянности стоял Бенгт Юнсон. Он был здорово пьян и плюхнулся обратно в кресло-качалку, не выпуская стакана из рук.

— Какого чёрта?.. — Вот и всё, что он смог сказать, когда в комнату ворвались трое полицейских с пистолетами в руках.

В камине уютно потрескивал огонь, комнату освещал мягкий свет керосиновой лампы. Разыскиваемый преспокойно сидел у камина.

Ситуация казалась настолько абсурдной, что Кнутас едва не расхохотался. Комиссар опустил пистолет и спросил:

— Как дела, Бенгт?

— Спасибо, ничего, — пробормотал мужчина в кресле. — Как это мило, что вы заглянули на огонёк.

В его присутствии она чувствовала себя неуверенно, не знала, как себя вести. Он наверняка был раза в два старше. Вообще-то, она должна была относиться к нему просто как к доброму дяденьке, и не больше. Но что-то в его поведении смущало её. Иногда он легонько дёргал её за волосы, как будто играл с ней, поддразнивал. Она краснела и смущалась, чувствуя, что за этими заигрываниями стоит нечто большее. Когда их взгляды встречались, он серьёзно смотрел на неё, словно раздевая. Это было не то чтобы неприятно. Украдкой наблюдая за ним, она иногда думала, что он довольно симпатичный: мускулистое тело, густые блестящие волосы, у висков чуть тронутые сединой. Морщины около глаз и рта выдавали его истинный возраст. Немного пожелтевшие неровные зубы с пломбами.

«Он же такой старый, как он может так смотреть на меня!» — думала девушка. Под его взглядом она словно бы взрослела. Хотя он далеко не всегда обращал на неё внимание, иногда как будто вообще не замечал. С удивлением она отметила, что это её огорчает, что ей хочется его внимания.

Однажды он предложил подвезти её до дому. Она согласилась, потому что на улице было холодно и ветрено, и села в его большую машину. Он включил музыку. Джо Кокер, его любимый исполнитель, объяснил он и улыбнулся ей. Она про такого даже не слышала. Он спросил, какая музыка ей нравится, но она ничего не смогла придумать, и он рассмеялся. Ей понравилось сидеть в тёплом салоне его машины и слушать его приятный смех. С ним она чувствовала себя в безопасности.

Сам факт, что она сидела в этой красивой машине, придавал ей значимости в собственных глазах.

Вторник, 20 ноября

Светало, из-за горизонта медленно вставало бледное солнце. Море всё ещё оставалось относительно тёплым, с поверхности воды клочьями поднимался туман. Море сливалось с небом, в густой дымке граница между водой и воздухом становилась практически неразличимой. Над средневековыми купеческими домами на Страндгатан в Висбю с громкими криками носилась чайка. Город окружала выщербленная крепостная стена тринадцатого века — лучше других сохранившийся образец архитектуры этого периода в Европе.

Из гавани доносились гудки небольшого рыбацкого судна, причаливавшего к берегу с ночным уловом трески.

Кнутас только что отвёз Лине в больницу, где она работала акушеркой. Рабочий день начинался в полвосьмого, и это его прекрасно устраивало. Он как раз успевал отвезти её и не опоздать на утреннее совещание.

Они были женаты уже четырнадцать лет, и он не жалел ни об одном дне, проведённом рядом с этой женщиной. Они познакомились, когда Кнутас приехал в Копенгаген на конференцию для полицейских. Вечером они с коллегой пошли в ресторан на площади Гробредреторв. Лине тогда ещё училась в университете, а по вечерам подрабатывала официанткой. Тем тёплым летним вечером на ней была блузка с короткими рукавами и чёрная юбка. Копна непослушных рыжих волос была скреплена заколкой, но упрямые пряди постоянно выбивались на лоб. Он никогда не видел, чтобы у одного человека было столько веснушек! Они покрывали всю её молочно-белую кожу, даже пальцы. От неё пахло миндалём, и, когда она наклонилась над столом, их руки случайно соприкоснулись.

На следующий день он пригласил её поужинать и сразу же по уши влюбился, такого с ним ещё не случалось. Весь следующий год был наполнен страстными свиданиями, разрывающими сердце расставаниями, долгими телефонными разговорами по ночам и возраставшим у обоих ощущением, что они наконец встретили свою половинку. Лине закончила учёбу и без долгих раздумий согласилась выйти за него замуж и переехать на Готланд. Его как раз назначили начальником криминального отдела, и поэтому они решили попробовать пожить на Готланде.

Решение, как оказалось, было верным. Лине без труда освоилась на новом месте. Её открытость и жизнерадостность помогли ей быстро завести множество друзей и обрести почву под ногами. Всего через пару месяцев ей предложили временную работу в больнице Висбю. Они купили дом, и вскоре родились близнецы. Кнутасу исполнилось тридцать пять, когда они познакомились, до Лине у него были серьёзные длительные отношения с женщинами, но такой лёгкости и нежности, как рядом с ней, он не ощущал никогда. Для Лине он был готов сделать всё, что угодно.

Конечно, и в их жизни случались кризисы и ссоры, как в любой семье. У Лине был страстный темперамент, и, когда она, разойдясь, принималась ругаться на жутком датском диалекте, он едва понимал, что она хочет сказать. Нередко всё заканчивалось тем, что он просто начинал смеяться, чем вызывал ещё больший гнев жены. Несмотря на это, все их ссоры обычно заканчивались примирением. Их отношения всегда оставались равноправными.

Приближался день её рождения, и Кнутас ужасно переживал из-за этого. В субботу ей должно исполниться сорок семь, а он понятия не имел, что ей подарить.

Но сейчас его мысли были заняты другими вещами. Он с нетерпением ожидал допроса Бенгта Юнсона. Поскольку при задержании он был мертвецки пьян, допрос пришлось отложить.

Смиттенберг принял решение задержать его по подозрению в преднамеренном или непреднамеренном убийстве. Основания для подозрений были несущественными, для помещения в следственный изолятор требовались более серьёзные доказательства вины. В распоряжении прокурора было три дня. Задержание произвели на том основании, что Юнсон может мешать ходу следствия, если его оставить на свободе. Алиби на вечер, когда было совершено убийство, у Юнсона отсутствовало, к тому же при обыске у него обнаружили кучу денег — двадцать тысяч крон, происхождение которых он не мог объяснить. Полиция обоснованно предположила, что это и есть выигрыш Дальстрёма. С банкнот сняли отпечатки пальцев и отправили их в центр дактилоскопии в Стокгольме. Ответа ожидали к утру. Если окажется, что на них есть отпечатки пальцев Дальстрёма, Юнсону грозят серьёзные неприятности.

Эмма ехала в Рому, проклиная себя за то, что утром решила отправиться на работу на велосипеде. На улице стоял жуткий холод, в лицо дул ветер. Она выехала со школьного двора и свернула на дорогу. Школа находилась за пределами посёлка. По вторникам Эмма заканчивала в четверть первого. Обычно она оставалась в школе ещё пару часов и доделывала какую-нибудь работу, но сегодня решила заехать к подруге, а потом взять детей и съездить в центр: она обещала пройтись с ними по магазинам и сходить в кондитерскую. Детям срочно нужно обновить гардероб.

Дорога была пустынной, в это время года машин здесь было мало. Эмма миновала аллею, ведущую к руинам монастыря, где летом ставили пьесы Шекспира. Проехала Ромаскулан и бассейн. Впереди, по другой стороне дороги, виднелись печально известные здания недавно закрытого сахарного завода Ромы. Чёрные окна жёлтых кирпичных строений с укором смотрели на неё. Заводу было более ста лет, но его всё-таки закрыли по причине низкой рентабельности. Заброшенная фабрика служила живым напоминанием о том, что времена изменились.

Она посмотрела на небо, прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Эмма относилась к тем немногочисленным людям, которые любят ноябрь. Спокойное межсезонье, так сильно отличающееся от полного ожиданий лета, когда по вечерам жарят шашлык, ездят купаться, навещают друзей и родственников. И храни бог того, кто сидит дома в солнечную погоду.

С наступлением осени она могла без зазрения совести оставаться дома, смотреть телевизор днём или читать книжку, если ей того хотелось. Могла позволить себе не краситься и ходить по дому в старой поношенной кофте.

Декабрь приносил с собой море новых хлопот: надо отмечать адвент[3], готовиться к празднованию Дня святой Люсии, готовить еду и печь торты на Рождество, покупать подарки и приводить в порядок дом.

Со стороны могло показаться, что в свои тридцать пять лет Эмма многого добилась. Замужем, двое детей, работает преподавателем в школе, живёт в прекрасном доме в центре Ромы. Много друзей, добрые отношения с родителями и свёкром и свекровью. С виду всё как у людей, но за нарядным фасадом скрывался ураган чувств. Она даже не догадывалась, какую боль ей причинит разлука с Юханом. Думала, что чувства со временем угаснут. Как же она обманулась! Они знакомы всего полгода, за последние два месяца виделись только раз. По всем законам логики любовь уже давно должна была умереть. Но на этот раз чувства не поддавались логике.

Эмма просто жить без него не могла. Её охватывало отчаяние, она перестала спать по ночам. Она пыталась забыть его и продолжать жить привычной жизнью. Замечала беспокойство в глазах детей. Саре было всего восемь, а Филипу на год меньше. Иногда она нервничала: ей казалось, дети понимают, что с ней происходит. Гораздо лучше, чем Улле. Его будни ничуть не изменились. Похоже, он считал, что они могут прожить бок о бок в одном доме целую вечность, вообще не прикасаясь друг к другу. Они превратились в старых добрых друзей, и, похоже, его это вполне устраивало. Иногда она спрашивала его, как он может выглядеть таким довольным, несмотря на всё. Он отвечал, что хочет дать ей время, чтобы прийти в себя после смерти Хелены и событий, последовавших за этим. Улле полагал, что она до сих пор не вышла из шокового состояния в связи с событиями этого лета. Она действительно много думала об ужасном конце Хелены и сильно скучала по ней.

Сначала она думала, что влюбилась в Юхана именно из-за этих жутких событий. Что таким образом она пыталась справиться с эмоциональным шоком. Но шок прошёл, а чувства остались.

Его лицо мерещилось ей повсюду, где бы она ни находилась: в продуктовом магазине, на школьном дворе, в торговом центре.

Эмму ужасно мучила совесть. Как она могла так подло поступить с Улле? Поговорив с Юханом по телефону, она вконец растерялась. Естественно, ей безумно хотелось встретиться с ним. Но последствия такой встречи пугали её.

Она смотрела на Улле и пыталась вызвать в памяти образ мужчины, в которого когда-то влюбилась. Мужчины, которому сказала «да», стоя у алтаря. Это же он, тот самый человек. Такой же, как и прежде. Чёрт побери, они же собирались состариться вместе! Они же давно так решили.

Не успел Юхан сойти с трапа самолёта, как в висках запульсировала дикая боль. Вот чёрт! Только головной боли ему не хватало. Вместе с оператором Петером Бюлундом они взяли напрокат автомобиль в аэропорту и поехали прямиком в старую телестудию, которой пока ещё можно было пользоваться. Она находилась в соседнем доме с «Радио Готланда», в самом центре Висбю.

В помещении стоял затхлый запах. Пушистые клубы пыли сбились в углах, компьютеры тоже покрывал тонкий слой пыли. Сюда давненько никто не заходил.

Первым пунктом повестки дня стоял репортаж о будущем кемпинга Бьёркхага. Классический кемпинг конца сороковых, расположенный в идиллическом уголке на песчаном берегу в западной части острова. Летом кемпинг наводняли как туристы, так и местные жители. Многие стали здесь постоянными гостями и приезжали каждый год. Раньше отдыхающих привлекала спокойная атмосфера кемпинга, пусть и лишённого каких бы то ни было удобств, а теперь муниципалитет сдал эту землю в аренду частному лицу. По плану кемпинг Бьёркхага вскоре должен превратиться в современный коттеджный посёлок. Местные жители и постоянные гости не замедлили выступить в защиту кемпинга.

Материала хватало, чтобы сделать из этой истории отличный телесюжет: виды заброшенного кемпинга, столько лет дававшего приют многочисленным родителям с детьми, явный протест со стороны возмущённого местного населения — и бизнесмен с деловой хваткой, за которым стояли шишки из муниципалитета.

В общем, задача несложная. Время встречи со всеми заинтересованными лицами, у кого Юхан собирался брать интервью, он оговорил ещё из Стокгольма, поэтому можно было сразу приступать к делу. Самая серьёзная проблема состояла в том, чтобы держаться подальше от Эммы. Ведь их разделяло не больше мили.

В комнате для допроса стояли только стол и четыре стула — вот и вся мебель. Новенький, как и всё остальное, ещё ни разу не использованный магнитофон.

Сейчас Бенгт Юнсон выглядел куда менее расслабленно, чем накануне вечером. В тюремной робе, он, сгорбившись на стуле, с ужасом смотрел на сидящих напротив Карин и Кнутаса. Жидкие тёмные волосы собраны в хвост, уголки рта опущены.

Покончив со всеми предварительными формальностями, Кнутас откинулся на спинку стула и стал разглядывать мужчину, который подозревался в убийстве Хенри Дальстрёма. Каждый допрос имел огромное значение для следствия. Сейчас было крайне важно вызвать доверие у подозреваемого. Поэтому Кнутас решил зайти мягко и спросил:

— Как вы? Хотите чего-нибудь попить?

— Да, чёрт побери. Бутылка пивка не помешала бы.

— Ну, тут мы, к сожалению, ничем помочь не можем, — улыбнулся Кнутас. — Лимонад или кофе?

— Тогда колу.

Кнутас позвонил по телефону и попросил принести бутылку колы.

— А курить можно?

— Конечно.

— Спасибо.

Дрожащими руками Юнсон достал из мятой пачки «Джон Сильвер» сигарету и закурил.

— Расскажите, пожалуйста, когда вы в последний раз видели Хенри.

— На следующий день после того, как он выиграл на ипподроме. Точнее, следующим вечером. Я был в центре с приятелем, и Вспышка пришёл туда. Я к тому времени был уже хорош и не очень-то помню, о чём шла речь.

Открылась дверь, и в комнату вошёл полицейский с бутылкой колы.

— Что вы делали?

— Немного поболтали.

— А с кем вы были?

— С приятелем. Его зовут Эрьян Брустрём.

— Что произошло потом?

— Вспышка пробыл с нами недолго.

— Он ушёл оттуда пешком, так?

— Пошёл на автобусную остановку.

— И после этого вы больше не виделись?

— Не-а.

— Значит, вы виделись в последний раз в понедельник, двенадцатого ноября, на следующий день после скачек.

— Верно.

— В какое время?

— Точно не скажу, но уже стемнело и магазины закрылись. На улице народу почти не было, значит, довольно поздно.

— Насколько поздно? Часов десять-одиннадцать?

— Не-не, что вы! Не настолько поздно. Часов семь-восемь.

— И с этого вечера вы Хенри больше не видели?

— Нет, ну, то есть пока его не нашли в фотолаборатории.

— Консьерж сказал, что вы позвонили к нему в квартиру. Это правда?

— Да.

— Зачем вы искали Хенри?

— Я не видел его несколько дней. Когда приятель просто берёт и исчезает, начинаешь волноваться, правда ведь?

— Почему вы скрылись, когда обнаружили тело?

Юнсон помолчал, а затем ответил:

— Ну, дело в том, что… я сглупил, прилично сглупил.

— О’кей, — подбодрил его Кнутас. — Что вы сделали?

— В то воскресенье мы ходили на ипподром всей компанией — закрытие сезона, праздник и всё такое. Я, Вспышка, Кьелле и две бабы, Гунсан и Моника. Сначала мы все зашли к Вспышке пообедать, а потом, когда оказалось, что Хенри сорвал джекпот, он решил это дело отметить, ну и мы, понятно, не возражали, поэтому пошли к нему. Устроили у него, ну, типа вечеринку.

Он снова умолк. Кнутас ощутил, что допрос меняет русло. Вот теперь-то и начиналось самое интересное.

— Ну вот. Вспышке выдали деньги на руки, все восемьдесят штук тысячными купюрами. Он показал мне, где спрятал их, в пакете с мешками для пылесоса, в кладовке. Потом, когда все ушли в гостиную, я не выдержал. Решил, что он не заметит пропажи пары-тройки тысяч. У меня с баблом как раз была полная засада, а у Вспышки вроде деньги и без того водились в последнее время, поэтому я подумал, что… ну, в общем, вот. — Он опять замолчал и умоляюще посмотрел на полицейских. — Но я его не убивал, чёрт возьми, не убивал. Я на такое не способен. А вот денежки я прибрал.

— Сколько вы взяли?

— Двадцать штук вроде, — тихо ответил Юнсон.

— В коттедже обнаружено десять. Где остальное?

— Разошлись, ну, сами понимаете. Я прилично потратился на выпивку, Вспышка ж умер, такое несчастье.

— Но почему вы сбежали из фотолаборатории? — повторил свой вопрос Кнутас.

— Испугался. Подумал, вы решите, что это я пристукнул Вспышку, потому что стырил у него бабки.

— Что вы делали вечером двенадцатого ноября?

— А что это был за день?

— Прошлый понедельник, когда вы встретили Хенри на автовокзале.

— Я ж сказал: мы там сидели часов до восьми-девяти. Потом пошли к Эрьяну домой. Бухали, пока я не вырубился у него на диване.

— Во сколько вы заснули?

— Не знаю.

— Где он живёт?

— Стюрмансгатан, четырнадцать.

— О’кей. Тогда он сможет подтвердить ваши показания.

— Да, хотя мы оба в стельку напились.

В этот момент в дверь постучали. Пришли результаты экспертизы из центра дактилоскопии. Полицейские объявили небольшой перерыв и вышли из комнаты. Юнсону понадобилось в туалет.

На купюрах действительно имелись отпечатки пальцев Дальстрёма. Но если верить показаниям Юнсона, то это уже и не важно. На купюрах были и другие отпечатки, но они не опознавались базой данных.

— Что будем делать? — спросила Карин, пока они покупали кофе в автомате.

— Не знаю. Ты ему веришь?

— Вообще-то, да, — ответила она и посмотрела на Кнутаса. — Я считаю, что его показания вполне достоверны.

— Я тоже. Если бы кто-нибудь подтвердил его показания, мы бы могли его выпустить хоть сейчас. На кражу денег, думаю, мы пока что можем просто закрыть глаза.

— Этот его дружок, Эрьян, всплывает то тут, то там. Надо бы с ним поговорить, — предложила Карин.

— Поговорю с Биргером, стоит ли дальше содержать Бенгта Юнсона под стражей. Думаю, на сегодня достаточно. Пойдём пообедаем?

Зимой в Висбю не так много мест, где можно пообедать. Большинство ресторанов открывается только вечером, поэтому, как правило, они всегда ходили в одно и то же место, если не хотели обедать в унылой столовой Управления полиции. Выходило, конечно, дороже, но еда того стоила. Ресторан «Монастырь» был выдержан в стиле классического постоялого двора, местная кухня славилась недаром. Владельцем ресторана был Лейф Альмлёв, один из лучших друзей Кнутаса. В зале был слышен звон посуды, сновали туда-сюда официантки. Все столики оказались заняты.

Лейф заметил их и приветственно помахал рукой:

— Здорово, как дела?

Он быстро обнял Карин, пожал руку Кнутасу, продолжая следить за тем, что происходит в зале.

— Дела ничего, — ответил Кнутас. — Сколько у вас тут сегодня народу!

— В городе какая-то конференция. Вчера было то же самое. Просто сумасшедший дом. Хотели пообедать?

— Да, но придётся обойтись хот-догами.

— Нет-нет, об этом и речи быть не может. Сейчас устрою вам столик. Присядьте пока за стойку, подождите немного.

Он подозвал бармена и велел ему угостить гостей за счёт заведения. Они взяли по пиву, Карин закурила.

— Ты что, курить начала? — удивлённо воскликнул Кнутас.

— Да нет, я курю только на вечеринках или когда у меня проблемы.

— И какой из вариантов у нас на данный момент?

— Второй. У меня сейчас не всё гладко в личной жизни.

— Хочешь поговорить об этом?

— Нет. Пойдём, Лейф зовёт, нашёл нам столик.

Карин обладала поразительным талантом доводить Кнутаса до белого каления. Она недвусмысленно давала понять, что её личная жизнь никого, кроме неё самой, не касается. Нет, она, конечно, рассказывала о том, как съездила в отпуск, о родственниках или о какой-нибудь вечеринке, на которой побывала, но ничего действительно важного она ему никогда не говорила.

Они редко встречались не по работе, всего пару-тройку раз в гостях у общих знакомых. Несколько раз он бывал у неё дома. Она жила в просторной трёхкомнатной квартире с видом на море на Меллангатан. Единственный персонаж мужского пола, о котором она рассказывала более или менее подробно, — какаду Винсент, восседавший в клетке посреди гостиной. С ним постоянно случались забавные истории: то он учился играть клювом в пинг-понг, то отпугивал незваных гостей, рыча, словно собака.

На самом деле Кнутас мало что знал о Карин, за исключением того, что она увлекалась спортом. Играла в футбол в третьем дивизионе, и играла, судя по всему, неплохо. О футболе она могла говорить бесконечно. Карин была центровым игроком в команде Висбю «Р18», которая выступала на чемпионате на материке, поэтому она часто участвовала в выездных матчах. Кнутасу представлялось, что на поле она действует так же, как на работе: совершенно непробиваемая в ближнем бою, несмотря на свой маленький рост. Интерес к футболу разделял с ней Эрик Сульман, с которым она могла часами обсуждать последние матчи.

Карин родилась в приходе Тингстеде, в северной части острова. Там, в доме на берегу озера Тингстеде, почти напротив церкви, и сейчас жили её родители. Комиссар знал, что у Карин есть младший брат, но она не рассказывала ни о нём, ни о родителях.

Не раз он удивлялся, почему Карин живёт одна. Симпатичная, обаятельная женщина; когда она поступила на службу в полицию Висбю, он даже одно время имел на неё виды. Это было как раз перед тем, как он познакомился с Лине, поэтому он так и не успел толком разобраться в своих чувствах к новой коллеге. Он стеснялся напрямую спросить Карин о её личной жизни, все попытки повернуть разговор в это русло жёстко пресекались. Однако это не мешало ему изливать ей душу, делясь своими проблемами. Она знала о нём практически всё, и он считал её лучшей подругой.

Принесли заказ, и полицейские сосредоточились на еде, однако не переставая обсуждать ход расследования. Оба считали, что Бенгт Юнсон невиновен.

— Возможно, убийство вовсе не связано с выигрышем на ипподроме, — предположила Карин, — преступник мог взять деньги, просто чтобы сбить нас с толку. Он хочет заставить нас думать, что речь идёт об убийстве с целью ограбления. Интересно, какой тогда у него мог быть мотив?

— Ты не знаешь, у него была женщина?

— Ну, эта Моника, которая ходила с ними на бега, сказала, что иногда спала с ним, но ни о каких серьёзных отношениях и речи не было.

— А раньше? Может, это какая-то старая история, о которой неизвестно его нынешним дружкам.

— Вполне возможно, — согласилась Карин, допив светлое пиво, которое ей подали к рыбе. — Может, какая-нибудь бывшая решила наконец-то свести с ним счёты или какой-нибудь ревнивец, с женой которого у Дальстрёма был роман, а может, просто сосед, которому надоел бардак в собственном подъезде.

— Мне всё-таки кажется, что мотив очень прост. Первое, что приходит в голову, конечно, выигрыш на бегах. Неизвестный убил Дальстрёма из-за денег, вот и всё.

— Может быть.

Карин встала из-за стола и сказала:

— Мне пора, пойдём допрашивать этого Эрьяна Брустрёма, приятеля Бенни.

— Ладно, удачи.

Большинство посетителей уже закончили обед и покинули ресторан, вскоре к столику подошёл Лейф и присел на место Карин. Он открыл запотевшую бутылку пива и сделал несколько больших глотков.

— Ну и денёк. Почти всем надо было обязательно заказать «а-ля карт», бизнес-ланч никого не интересовал. На кухне начался просто ад, повар на всех наорал. Мне пришлось утешать разрыдавшуюся официантку.

— Бедняга, — рассмеялся Кнутас, — ну она хоть симпатичная?

Лейф скривился:

— Как же мне надоело изображать доброго папашу! Иногда это заведение серьёзно смахивает на детский сад. Но хватит жаловаться, много посетителей — много денег в кассе, а в мрачные зимние дни лишний доход не помешает. Сам-то как?

— Куча работы — совсем как у тебя, единственное, что результаты не столь выдающиеся.

— Как продвигается расследование?

— Задержали одного подозреваемого, но, между нами говоря, сомневаюсь, что это он. Будем стараться.

— А это не может быть кто-нибудь из его дружков-алкашей?

— Скорее всего. Поживём — увидим, — ответил Кнутас.

Несмотря на то, что они с Лейфом были близкими друзьями, комиссар не любил обсуждать текущее расследование. Лейф прекрасно знал это и относился с пониманием.

— Как дела у Ингрид и детей?

— Отлично. Сегодня утром купил нам билеты в Париж. Хочу сделать ей сюрприз: романтическая неделя сразу после Нового года. Будет пятнадцать лет, как мы женаты.

— Так долго?!

— С ума сойти, да? Прямо не верится.

— Ты всегда придумываешь что-нибудь эдакое. А мне вот даже в голову не приходит, что подарить Лине на день рождения… Может, подскажешь?

— Э нет, это уж ты сам. Я уже выполнил свою норму на предмет дней рождений твоей жены. Ну по крайней мере до её пятидесятилетия.

Кнутас смущённо улыбнулся. Когда Лине исполни лось сорок, у них было не очень хорошо с деньгам. И тогда Альмлёвы предоставили им помещение и обслуживающий персонал для праздника. К тому же у Лейфа оказались знакомые музыканты, которых он уговорил поиграть на вечеринке бесплатно. У них были очень близкие отношения, и Лейф всегда был щедр по отношению к друзьям. Кнутаса со всей семьёй приглашали погостить и в домик в горах, и в апартаменты в Коста-дель-Соль.

Финансовое положение семей было совершенно разным. Сначала Кнутаса это напрягало, но со временем он принял всё как есть. Лейф и Ингрид спокойно относились к деньгам и никогда не говорили об этом.

Он попросил счёт, но Лейф не позволил ему заплатить. Каждый раз, когда Кнутас приходил к нему в ресторан, возникал один и тот же вечный спор.

Юхан стоял у банкомата на Адельсгатан и вдруг увидел её. Она шла от Южных ворот, держа за руки детей. Они весело болтали и смеялись. Высокая и стройная, прямые русые волосы падают на плечи. Она повернула голову, и он увидел очертания её высоких скул. На ней были джинсы и короткая ярко-жёлтая куртка. На шее — полосатый шарф, на ногах — замшевые сапожки с бахромой.

Во рту у Юхана пересохло, он быстро отвернулся и уставился в банкомат. На экране горела надпись: «Распечатать чек?» Может быть, повернуться и поздороваться с ней? Вчерашний разговор всё усложнял. А вдруг она рассердится?

Он никогда не видел её детей, только издали. Заметит она его или просто пройдёт мимо? На улице почти никого не было, поэтому, скорее всего, заметит. Его охватила лёгкая паника, и тут он взял и обернулся.

— Привет! — поздоровался он, глядя прямо ей в глаза.

— Привет, Юхан.

Дети с любопытством разглядывали его. Розовые Щёчки, пёстрые шапочки, девочка чуть повыше мальчика.

— А вы, наверно, Сара и Филип, — сказал он им, протягивая руку. — Меня зовут Юхан.

— А откуда вы знаете, как нас зовут? — спросила девочка на певучем готландском диалекте.

Она была поразительно похожа на маму — Эмма в миниатюре.

— Ваша мама про вас рассказывала.

Рядом с Эммой он чувствовал, как у него подкашиваются ноги.

— Юхан, можно сказать, мой друг, — объяснила Эмма детям. — Он журналист на телевидении и живёт в Стокгольме.

— Ты работаешь на телевидении? — спросила девочка, широко открыв глаза.

— Я тебя по телевизору видел, — добавил мальчик.

Ростом он был чуть пониже сестры, и волосы посветлее.

Юхан привык, что дети часто говорят, что видели его по телевизору, хотя вероятность этого была невелика. Его показывали довольно редко, когда он делал репортаж с места происшествия и комментировал то, что происходило в кадре.

Однако он притворился, что поверил мальчику:

— Правда видел?

— Да, — благоговейно подтвердил парнишка.

— В следующий раз можешь помахать мне, хорошо?

Филип кивнул.

— Как дела? — спросила Эмма равнодушно.

— Всё хорошо. Я здесь с Петером. Делаем сюжет о кемпинге в Бьёркхаге.

— Понятно, — сухо ответила она.

— А ты как?

— Отлично. Хорошо. Полный порядок. — Она быстро огляделась, как будто боялась, что их кто-нибудь заметит, а потом продолжила: — Куча работы, как всегда. Ни одной свободной минутки.

Юхан почувствовал, как внутри закипает раздражение.

— Ты к нам надолго? — спросила она.

— Уезжаю завтра или в четверг. Ещё не решил. Посмотрю по обстоятельствам.

— Вот как.

Оба замолчали.

— Мам, пойдём, — потянул её за рукав Филип.

— Да-да, милый, уже идём.

— Мы сможем увидеться? — Ему пришлось задать этот вопрос, хотя она дала понять, что не хочет.

— Нет. Не знаю.

Она отвела взгляд. Он попытался заглянуть ей в глаза.

Дети тянули её за руки. Они уже потеряли к нему всякий интерес и хотели идти дальше.

— Ну, ма-а-ам, — ныли они.

Внезапно она взглянула ему в глаза. Её взгляд, казалось, проник в самоё сердце. На секунду мир остановился. А потом она сказала именно то, на что он надеялся:

— Позвони мне.

Эрьян Брустрём жил на третьем этаже, окна квартиры выходили на Стюрмансгатан. Они позвонили и сразу же услышали, как в квартире залаяла собака. Лай перемежался глухим рычанием. Полицейские инстинктивно сделали шаг назад.

— Кто там? — раздался из-за двери мужской голос.

— Полиция, откройте! — скомандовал Витберг.

— Подождите, — ответил голос.

Эрьян Брустрём был не один. Двое мощных бритоголовых мужиков сидели на кухне, играли в карты, пили пиво и курили. Они говорили на каком-то прибалтийском языке, Карин показалось, что на эстонском.

— Кто ваши друзья? — спросила она, когда они втроём уселись в гостиной.

— Приятели из Стокгольма.

— Из Стокгольма?

— Точно так.

Эрьян Брустрём мрачно взглянул на неё. На нём была чёрная футболка, обтягивавшая мускулистую грудь. Бледная кожа была усеяна татуировками. К своему ужасу, Карин заметила, что на плече у Эрьяна красуется нечто, напоминающее свастику. Сальные тёмные волосы, напряжённое выражение лица. Одной рукой он придерживал за ошейник рычавшую бойцовую собаку, в другой дымилась сигарета. Прищурившись, он молча разглядывал их сквозь клубы дыма. Старая уловка всех преступников: начинать разговор должны копы.

— Вы были знакомы с Хенри Дальстрёмом?

— Ну что значит знаком? Я знаю, кто это.

— Вы знаете, что с ним произошло?

— Знаю, что он умер.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Не помню.

— А вы постарайтесь вспомнить. Можем пойти в участок, если это освежит вашу память, — предложил Витберг.

— Чёрт! Это, пожалуй, лишнее. — Он скривился, видимо пытаясь изобразить улыбку.

— Тогда вы должны нам помочь. Для начала постарайтесь вспомнить, когда вы видели его в последний раз.

— Ну, вроде в центре, мы вообще только там встречались. Мы с ним особо не дружили.

— А почему?

— А зачем мне дружить с каким-то старым алкашом?

— Ну не знаю. А вы знаете?

Витберг повернулся к Карин, но та отрицательно покачала головой. Ей никак не удавалось расслабиться в тесной квартирке, где из-под стола на неё скалилась злая собака. Пёс постоянно рычал, шерсть на загривке вздыбилась, а хвост встал торчком. Карин ужасно хотелось закурить.

— Вы можете увести отсюда собаку? — попросила она.

— Кого? Хьюго?

— Так вот как его зовут. Милое имечко для такой собаки.

— У него есть сестра, зовут Жозефина, — проворчал Эрьян и отвёл собаку на кухню, оставив на попечение друзей.

Он обменялся с ними парой фраз, те громко заржали. Закрыв за собой дверь, Эрьян вернулся в комнату и с довольной улыбкой взглянул на Карин. «Впервые за всё время у него в глазах промелькнуло что-то живое», — подумала она.

— Когда вы видели его в последний раз? — повторил Витберг.

— По-моему, неделю назад, вечером, когда мы с Бенни сидели на автовокзале. Вспышка пришёл туда.

— И что вы там делали?

— Сидели, выпивали.

— Долго?

— Ну, не знаю, может, полчаса.

— Примерно во сколько?

— Думаю, около восьми.

— Попытайтесь поточнее вспомнить, какой это был день недели.

— Наверно, понедельник, потому что во вторник у меня были дела.

— Что за дела?

— Личного характера.

Полицейские не стали приставать к нему с расспросами на этот счёт.

— Вы когда-нибудь бывали дома у Хенри Дальстрёма?

— Нет.

— А в его фотолаборатории?

Эрьян отрицательно покачал головой.

— Но они с Бенни дружили, а вы с Бенни общаетесь. Как же так получилось, что вы никогда не бывали там?

— Не сложилось. Чёрт побери, да я же недавно живу здесь, всего три месяца.

— Хорошо. Что вы делали в понедельник вечером, после того как Дальстрём уехал домой?

— Мы с Бенни ещё немного посидели, хотя был жуткий холод, а потом пошли ко мне.

— Что вы делали?

— Да ничего особенного, сидели, отдыхали, смотрели телик, квасили потихоньку.

— Вы были одни?

— Да.

— Что произошло потом?

— По-моему, мы оба вырубились прямо на диване. Я проснулся среди ночи и ушёл спать к себе.

— Есть ли кто-то, кто может подтвердить эти сведения?

— Нет, вряд ли.

— Вам никто не звонил тем вечером?

— Нет.

— Бенни был с вами целый вечер?

— Ага.

— Уверены? Вы же заснули?

— Его срубило ещё раньше.

— И что вы делали, пока он спал?

— Переключал каналы.

— А что вы смотрели?

— Не помню.

В комнату зашёл один из громил и прервал их беседу:

— Слушай, Эрьян, Хьюго чё-то нервничает, мы пойдём пройдёмся с ним.

Эрьян посмотрел на часы:

— Хорошо, ему как раз пора гулять. Поводок висит на крючке в коридоре. Не давайте ему жрать листья, а то с животом потом плохо будет.

«С ума сойти, какой заботливый!» — подумала Карин.

Они ушли от Эрьяна Брустрёма, ни на шаг не приблизившись к разгадке. И встречаться с ним ещё раз у полицейских не было абсолютно никакого желания.

Когда Кнутас после обеда вернулся в управление, в дверь постучали и в кабинет ворвался Норби. Коллега обычно был крайне сдержан, Кнутас давно не видел его в таком состоянии.

— Вот, полюбуйся, — задыхаясь, выпалил он, помахал стопкой бумаг и рухнул на стул напротив комиссара. — Это банковские выписки по счёту Хенри Дальстрёма. На протяжении долгих лет у него был всего один счёт, на который переводилась пенсия по инвалидности. Вот, видишь, — сказал Норби, показывая на Цифры. — Четыре месяца назад он открыл новый счёт. Средства на него поступали дважды, каждый раз большие суммы. Первый взнос был сделан двадцатого июля, на счёт положили двадцать пять тысяч крон. Второй датируется тридцатым октября, сумма такая же — двадцать пять тысяч.

— Откуда взялись эти деньги?

— Сие науке неизвестно. — Норби откинулся на спинку стула и театрально всплеснул руками: — Вот она, новая ниточка!

— То есть Дальстрём всё-таки замешан в каких-то тёмных делишках. Я прямо как чувствовал, что тут не обычное убийство с целью ограбления. Надо собрать народ. — Кнутас взглянул на часы. — Сейчас без четверти два. Ну что, в полтретьего? Сообщишь остальным?

— Конечно.

— А я пока позвоню прокурору. Биргеру тоже неплохо бы поприсутствовать.

Когда все собрались, для начала Норби рассказал о загадочных поступлениях на счёт Дальстрёма.

Возбуждение в комнате заметно возросло. Все машинально подались вперёд, а Витберг присвистнул:

— Ничего себе! А мы можем узнать, откуда взялись эти деньги?

— Тот, кто положил деньги, воспользовался обычном бланком. На нём нет никаких сведений о вкладчике. Всё, что у нас есть, — дата, когда внесены деньги.

— А как насчёт камер видеонаблюдения? — спросила Карин.

— Об этом мы уже подумали. Банк хранит видеозаписи с камер наблюдения в течение месяца. Если повезёт, сможем узнать, кто положил деньги на счёт. Наши люди сейчас поехали в банк за записями. Первый взнос отследить уже не удастся, а вот октябрьский — вполне возможно.

— Я говорил с Государственной лабораторией судебной экспертизы, работа над образцами из фотолаборатории и квартиры Дальстрёма идёт полным ходом. При удачном раскладе получим результаты уже в конце недели, — сообщил Сульман. — Ещё есть отпечатки пальцев с окна в подвале, мы сверили их с нашей базой данных, но соответствий не обнаружено. Так что если отпечатки действительно принадлежат убийце, к уголовной ответственности он ранее не привлекался.

— А что насчёт орудия убийства? — спросил Витберг.

Сульман покачал головой:

— Пока не нашли, но, судя по всему, это обычный молоток, который можно купить в любом строительном магазине.

— Ладно, тогда продолжаем расследование в обычном режиме и обращаем особое внимание на то, чем же занимался Дальстрём. Кто из его окружения мог быть в курсе его дел? Консьерж? Дочь? Её мы ещё толком не допрашивали. Нужно опросить всех, кто общался с Дальстрёмом или мог видеть его в тот вечер, когда было совершено убийство: водитель автобуса, продавцы из киоска и магазинов, соседи.

— Ипподром, — вставила Карин. — Надо поговорить с персоналом ипподрома.

— Сезон закончился, там всё закрыто, — возразил Витберг.

— В конюшнях в любом случае кто-то работает, лошадей тренирует, обслуживающий персонал на месте, жокеи — тоже. Ведь он выиграл крупную сумму на бегах.

— Бесспорно, — поддержал её Кнутас. — Чем больше информации, тем лучше. И ещё кое-что, перед тем как мы разойдёмся: журналисты. Пока что, слава богу, СМИ этим делом ещё не заинтересовались: кому интересно читать про очередную плачевно закончившуюся пьянку? Однако интерес к делу резко возрастёт, если станет известно о втором банковском счёте. Пока об этом молчим, никому ни слова. Вы же знаете, как быстро распространяется информация. Если кто-то из репортёров захочет узнать подробности, посылайте его ко мне или к Ларсу. Считаю, что пора подключить Центральное управление. Я попросил их помочь, завтра они пришлют сюда двух человек.

— Хорошо, если Мартин сможет приехать, — сказала Карин, — было бы здорово.

Остальные дружно поддержали её.

Кнутас тоже надеялся, что Мартин Кильгорд, который помог им с расследованием летом, сможет приехать, но чувства комиссара были противоречивыми. Кильгорд — приятный и весёлый парень, но уж больно шумный и всё время лезет не в своё дело. В глубине души Кнутас понимал, что Кильгорд раздражает его потому, что рядом с ним комиссар чувствовал себя младшим братишкой серьёзных парней из Управления. Да и то, что коллега явно нравился Карин, тоже положения не облегчало.

Раздалось жужжание, и кассета со щелчком исчезла в недрах видеомагнитофона. Кнутас и Карин вдвоём сидели в кабинете комиссара. Сначала на экране возникла серая рябь, а потом появилось чёрно-белое изображение помещения банка. Им пришлось немного перемотать вперёд, чтобы найти нужное время.

Часы в правом углу кадра показывали 12.23 тридцатого октября. Примерно через пять минут после этого кто-то положил деньги на счёт Дальстрёма. В помещении столпилось довольно много людей, неудивительно — время-то обеденное. Банк находился в галерее «Эстерсентрум», и многие пытались успеть сделать свои дела в обеденный перерыв. Работало две кассы, в одной клиентов обслуживала женщина, в другой — мужчина. На стульях у окна сидели четверо: пожилой мужчина с палочкой, девушка с длинными светлыми волосами, полная женщина среднего возраста и молодой человек в костюме.

Кнутас подумал, что, возможно, один из этих безобидных с виду людей и есть убийца Хенри Дальстрёма.

Открылась дверь, и в банк зашли ещё двое. Судя по всему, между собой они были незнакомы. Первым вошёл мужчина лет пятидесяти — в сером пиджаке, клетчатой кепке, тёмных брюках и ботинках. Уверенным шагом он подошёл к автомату и взял номерок.

После него вошёл ещё один мужчина, довольно высокий, стройный. Он слегка сутулился. Номерок он, видимо, взял заранее и сразу встал рядом с кассами, ожидая своей очереди.

Когда он обернулся и огляделся по сторонам, Кнутас увидел у него на шее фотоаппарат.

Они сразу узнали его. Хенри Дальстрём собственной персоной!

— Чёрт! — простонал Кнутас. — Он положил деньги на счёт сам.

— Вот наша ниточка и оборвалась. Неудивительно. Это было бы слишком просто.

Кнутас включил свет.

— Он получил деньги наличными и просто положил их на счёт. То есть так нам ничего выяснить не удастся.

— Да, не повезло. Но почему этот неизвестный сам не перевёл деньги на счёт Дальстрёма? Если он так боялся, что его заметят, то встречаться с Дальстрёмом было ещё более рискованной затеей.

— Действительно странно, — согласилась Карин. — Откуда же взялись эти деньги? Думаю, это как-то связано с ипподромом. Он часто играл на бегах, ипподромы всегда притягивают людей такого типа. Возможно, там происходили какие-то махинации, разборки. Может, кто-то поручил Дальстрёму следить за соперниками и фотографировать их.

— Ты, по-моему, фильмов пересмотрела, — подшутил над ней Кнутас.

— Вот чёрт, кино! — воскликнула Карин и взглянула на часы. — Мне пора.

— Что будешь смотреть?

— Турецкую чёрную комедию в «Рокси». Закрытый показ.

— А с кем?

— А что, интересно? — Она с издёвкой подмигнула ему и быстрым шагом вышла из кабинета.

— А что, уже и спросить нельзя? — крикнул он ей вслед.

Фанни вернулась из школы в пустую квартиру.

Она испытала облегчение, смешанное с чувством вины. Последнее время чем меньше она видела маму, тем лучше было настроение. Однако ей казалось, что так быть не должно. Маму же надо любить. Особенно если учесть, что, кроме мамы, у неё больше никого нет.

Она открыла холодильник, и настроение сразу же упало ниже плинтуса. Мама опять не сходила в магазин.

Ну и фиг с ним, ей надо заниматься. Грядущая контрольная по алгебре пугала её, математика всегда давалась девочке с трудом. Не успела она достать учебники и заточить карандаши, как раздался телефонный звонок. Фанни вздрогнула: их телефон звонил не часто.

К её удивлению, это оказался он, и он хотел пригласить её поужинать. Она удивилась, растерялась и не знала, что ответить.

— Алло, ты меня слышишь? — произнёс мягкий голос в трубке.

— Да, — выдавила она, чувствуя, как заливаются краской щёки.

— Ну так что, ты можешь? Хочешь?

— Мне надо готовиться к контрольной.

— Но кушать-то тебе тоже надо?

— Ну конечно надо, — заколебалась она.

— А мама дома?

— Нет, я одна.

Он сразу же заговорил более настойчиво:

— Ну вот и славно. Будь хорошей девочкой, готовься к контрольной, а я заеду за тобой в семь. Поужинаем где-нибудь, и я сразу же отвезу тебя домой. Что в этом такого? И позаниматься успеешь.

Он так старался уговорить её, что ей показалось неудобным отказаться. Но о чём они будут говорить? С другой стороны, приглашение в ресторан звучало очень заманчиво. Она могла пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз была в ресторане. Последний раз — прошлым летом, во время той злосчастной поездки. Мама взяла напрокат машину на неделю, они отправились на пароме в Оскарсхамн, собирались поездить по Сконе, ночуя в хостелах. Постоянно лил дождь, мама каждый день пила. В последний вечер они пошли в китайский ресторан, где мама познакомилась с компанией датских туристов. Они много пили, шумели, а мама напилась до такой степени, что упала со стула и стянула за собой скатерть. Фанни хотелось провалиться под землю.

Она уселась на кухне, разложив на столе учебники, и стала думать, в какой ресторан они пойдут. Только бы место оказалось не слишком пафосным. А что же ей надеть? Математика совсем не лезла в голову. А на что она, собственно, согласилась? Почему он решил куда-то её пригласить? Мысли мелькали самые разные, но всё же она чувствовала себя польщённой.

Тут Фанни услышала, как в замке поворачивается ключ. В прихожей раздался мамин голос:

— Вот так, Клякса, хорошая собачка. Фу, а у кого тут такие грязные лапки? Где наше полотенце?

Фанни сидела не шевелясь и молчала, считая про себя секунды: «Одна, две, три, четыре…»

На этот раз она успела досчитать только до четырёх.

— Фанни! Фанни!!!

Она нехотя поднялась и крикнула:

— Да, чего?

— Иди помоги мне, будь добра. У меня жутко спина болит. Можешь помыть Кляксу? Она вся в грязи.

Фанни взяла собаку за загривок и потащила в ванную.

Мама продолжала болтать без умолку. Видимо, сегодня у неё был на редкость удачный день.

— Мы дошли до самого Страндгердет. Там я познакомилась с такой милой дамой с пуделем! Они недавно сюда переехали. Пуделя зовут Соломон, представляешь?! Кляксе он ужасно понравился. Мы спустили их с поводков, и они оба полезли купаться, хотя, вообще-то, сейчас холодно. А потом она валялась в грязи и жутко извозилась. Господи, как я проголодалась! Ты сходила в магазин?

— Нет, мама. Я только что пришла из школы. У нас скоро контрольная по алгебре, мне надо готовиться.

Мама, как всегда, будто не слышала её. Она открывала и со стуком захлопывала шкафчики на кухне.

— А в морозилке ничего нет? Ух ты, здорово! Рыбная запеканка! Мне надо срочно поесть. А на сколько её надо ставить в духовку? На сорок минут? Господи, да я же умру с голода. Ой, сейчас описаюсь!

Она влетела в ванную и села на унитаз, пока Фанни, сжав зубы, отмывала собаке лапы. Ну вот зачем мама постоянно во всеуслышание объявляет о своих потребностях? Чтобы все знали, что с ней происходит каждую секунду? В висках пульсировало раздражение.

— Ты её вытри хорошенько, чтобы она не простудилась, — сказала мама, надевая трусы.

— Да, мама.

Вот если бы она когда-нибудь проявила такую же заботу о собственной дочери.

Фанни вышла из ванной и увидела, что мама лежит на диване с закрытыми глазами.

— Устала?

— Да, надо немножко отдохнуть перед работой. Поставишь запеканку в духовку, когда разморозится?

— Ладно.

Фанни снова уселась за учебники. Мама, похоже, заснула. «Она ведёт себя как большой ребёнок», — думала Фанни, накрывая на стол. Часы показывали четыре. У неё оставалось три часа. Два на учёбу, по крайней мере, хотелось бы в это верить, и час на то, чтобы привести себя в порядок.

— А ты не будешь? — спросила мама, когда Фанни поставила перед ней тарелку с запеканкой.

— Нет, я не голодна. Поем попозже.

— Ага, — рассеянно ответила мама, уже погрузившись в свои мысли.

Фанни хотела было рассказать ей о забавном спектакле, который они смотрели в школе, но тут же поняла, что мама всё равно не сможет сосредоточиться. Какой смысл что-то ей рассказывать?

По дороге домой Кнутас досадовал из-за неудачи с видеокассетой.

Сев в машину, он поёжился от холода. Лине всё время ныла, что надо купить новую машину, тем более что деньги теперь есть, но он упрямо не желал расставаться со своим старым «мерсом». Пока что ему удавалось сопротивляться. Две машины — слишком дорого и сложно, к тому же держать негде — перед домом места только для одной. А расстаться со старым любимым «мерседесом» у него духу не хватало: с этой машиной связано слишком много воспоминаний и переживаний, казалось впитавшихся в потёртые сиденья. Комиссара и машину связывали любовь и взаимопонимание.

Он припарковался перед домом, во всех окнах горел свет. Хороший знак, — похоже, все дома. Кнутас уже предвкушал спокойный вечер в кругу семьи, но, когда вошёл в дом, увидел совсем не то, что ожидал.

— Ни за что! Даже и не подумаю! Мне плевать, что она там говорит!

Нильс взлетел наверх по лестнице к себе в комнату и громко хлопнул дверью. Петра сидела за столом на кухне. Лине гремела кастрюлями у плиты, демонстративно повернувшись к дочери спиной. Едва взглянув на жену, комиссар сразу же понял, что она вне себя от ярости.

— Что происходит? — спросил Кнутас, не успев даже снять пальто.

Лине обернулась. У неё на шее выступили красные пятна, растрёпанные волосы торчали во все стороны.

— И не спрашивай! Денёк выдался отвратительный.

— Что вы тут устроили? — спросил Кнутас у дочери, ласково погладив её по голове.

Та сразу же с криком вскочила со стула.

— Что вы тут устроили! — накинулась она на отца. — Спроси у него, что он тут устроил! У моего так называемого брата!

Выпалив всё это, дочь последовала примеру сына и скрылась на втором этаже.

— У меня выдался кошмарный день на работе, сил нет ещё и это выслушивать, — устало сказала Лине. — Придётся тебе с ними разобраться.

— Что у тебя случилось?

— Поговорим позже.

Он повесил пальто на вешалку, снял ботинки и быстро поднялся на второй этаж, перешагивая через две ступеньки. Позвал детей в спальню и присел рядом с ними на край кровати.

— А теперь рассказывайте, что стряслось.

— Ну, мы должны были помочь маме накрыть на стол, но сначала надо было вынуть посуду из посудомоечной машины, пока мама готовит ужин, — начал Нильс. — Я достал лоток с ножами и вилками и начал раскладывать их по местам. И тут припёрлась Петра и говорит: «Дай я сделаю!»

— А вот и нет! Всё было не так!

— Помолчи! Дай сказать! Именно так всё и было. Ты выхватила лоток у меня прямо из рук, хотя я уже начал.

Петра расплакалась.

— Это правда? — терпеливо спросил Кнутас, повернувшись к дочери.

— Да, но он всегда берёт лоток с ножами и вилками. Конечно, это же проще всего! Я решила, что теперь моя очередь. Но он не захотел меняться. Мама разозлилась и сказала, чтобы мы перестали ссориться, а Нильс обозвал меня дурой!

Лицо Нильса пылало от возмущения.

— Конечно! Я же уже начал! А ты подошла и просто отобрала его у меня! А мама наорала на меня, как будто это я виноват!

Кнутас повернулся к дочке:

— Конечно, ты не права, что забрала у Нильса лоток, раз уж он начал его разбирать. А ты, Нильс, не забывай, что всё должно быть по справедливости — разгружайте посудомоечную машину по очереди. Ваша мама, кстати, очень устала, и ей тяжело слушать ваши вечные ссоры, пока она готовит ужин. А ещё не надо обзывать сестру дурой, Нильс.

— Ну прости, — смущённо извинился сын.

Кнутас обнял обоих детей. Петра прижалась к нему, а Нильс, продолжая показывать характер, оттолкнул отца.

— Ну ладно тебе, ничего особенного ведь не случилось.

— Отстань! — рявкнул Нильс, зло сверкнув глазами.

Кнутас отвёл сына в сторону, и после недолгих уговоров Нильс нехотя согласился спуститься на кухню.

Лине выглядела расстроенной и совершенно измученной.

— Как ты? — спросил Кнутас, когда покой в доме был наконец восстановлен.

— На работе кое-что случилось. Потом расскажу.

— Сейчас! Нам же тоже интересно, — возмутилась Петра.

— Не знаю, это очень печальная история, — предупредила её Лине.

— Ну, мамочка, ну пожалуйста!

— Ладно. Сегодня к нам на отделение поступила женщина со схватками, первые роды. Казалось, что всё в порядке, но, когда начались потуги, ребёнок никак не выходил. Анита говорила, что нужно сделать ей спинальную анестезию, чтобы прекратить потуги. Но я решила немного подождать.

Лине говорила дрожащим голосом, на глаза наворачивались слёзы. Кнутас потянулся к ней через стол и взял за руку.

— Сердце ребёнка билось всё слабее и слабее, и нам пришлось в экстренном порядке сделать ей кесарево. Но мы опоздали. Ребёнок умер. Мне кажется, это всё из-за меня.

— Ну конечно нет. Ты сделала всё, что было в твоих силах, — заверил её Кнутас.

— Фу, какой кошмар. Бедная мамуля, — попыталась утешить мать Петра.

— Не меня надо жалеть. Пойду прилягу ненадолго.

Лине тяжело вздохнула и встала из-за стола.

— Пойти с тобой?

— Нет, мне нужно побыть одной.

Обычно работа доставляла Лине радость, но, если что-то не удавалось, она занималась самобичеванием, раз за разом прокручивая ситуацию в голове и пытаясь понять, что именно она сделала не так. Как можно было поступить по-другому, что бы тогда случилось и так далее.

Кнутас подумал, что, с другой стороны, это неудивительно. Она каждый день лицом к лицу встречалась с жизнью и смертью. Совсем как и он сам.

Среда, 21 ноября

Пия Дальстрём, высокая тёмноволосая красавица, была абсолютно не похожа на своих родителей — ни внешностью, ни манерами. Чёрные брюки, пиджак и туфли на высоком каблуке. Волосы собраны в узел. Она пришла на допрос рано утром, так как собиралась уехать домой в тот же день. В семь утра в здании Управления полиции ещё никого не было.

Кнутас предложил ей чашечку кофе и даже сам взялся его готовить. Мало кто из его коллег варил нормальный кофе, хотя кофеварка стояла рядом с этим дурацким автоматом. Пока кофе готовился, они мило болтали о том о сём. Внешне Пия напоминала Одри Хепбёрн из старых фильмов пятидесятых годов. Большие тёмные глаза были подведены точь-в-точь как у кинозвезды.

Кофеварка наконец закончила пыхтеть, и они с Пией уселись за стол в его кабинете.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших отношениях с отцом, — попросил он, подумав, что, наверное, похож на психотерапевта.

— Мы никогда не были близки. Его алкоголизм положил конец нашим отношениям. Он пил всё больше и больше, а я становилась всё старше и старше. А может быть, повзрослев, я просто стала обращать на это больше внимания. — Она слегка покачала головой.

Ни одной пряди не выбилось из идеальной причёски. — Ему не было до меня дела, — продолжала она.

Он ни разу ни пришёл к ней, ни на занятия в школе верховой езды, ни на показательные выступления по гимнастике. На родительские собрания в школе всегда ходила только мама.

— Я не помню, чтобы он хоть раз сделал что-нибудь для меня. Нет, я совершенно не чувствую себя обязанной ему.

— Могу вас понять, — поддержал её Кнутас.

— Вы говорите на готландском диалекте, а кажется, будто по-датски, — улыбнулась она.

— Моя жена — датчанка, видимо, это сказывается. Как вы отреагировали на известие о смерти отца?

— Никак. Если бы его не убили, он бы всё равно скоро спился. В юности я злилась на него, но всё давно прошло. Он сделал свой выбор. У него было всё: любимая работа, семья, дом. Но нам с мамой он предпочёл бутылку.

— Когда вы общались с ним в последний раз?

— На школьном выпускном, — спокойно ответила она.

— То есть больше пятнадцати лет назад? — не смог скрыть своего удивления Кнутас.

— Если говорить точно — ровно семнадцать лет назад.

— Как же так получилось, что вы совсем не общались?

— Всё очень просто. Он не звонил мне, а я не звонила ему.

— Вы совсем потеряли с ним связь после развода?

— Я иногда приезжала к нему на выходные, но это было, мягко говоря, сомнительное удовольствие. Он же и при мне продолжал выпивать. Он никогда никуда меня не водил, мы просто сидели дома, а к нему приходили его друзья. Они нажирались, и я их волновала меньше всего. Смотрели по телевизору футбол и скачки, а иногда вообще сидели и листали мужские журналы. Отвратительно. Иногда я терпела час-другой и просто уходила домой. А потом вообще перестала приходить.

— А в каких вы отношениях с матерью?

— Да в нормальных. Бывает, конечно, и лучше, но в принципе на вполне приемлемом уровне, — ответила она таким тоном, будто оценивала состояние фондового рынка.

Она почесала ключицу, и на секунду показалась бретелька бюстгальтера — золотисто-бежевая, атласная, с красивой вышивкой.

«И тело у неё, наверное, тоже идеальное», — подумал Кнутас, разозлившись на самого себя за то, что позволил себе оценивать её как женщину.

— Как складывается ваша жизнь сейчас? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Спасибо, неплохо. Работаю в городской библиотеке в Мальмё и вполне этим довольна. У меня много друзей и в Мальмё, и в Копенгагене.

— Вы живёте одна?

— Да.

— Может быть, вы знаете людей, которые питали бы особую неприязнь к вашему отцу? Вы, конечно, долгое время не общались, но прошлое тоже может сыграть свою роль.

Она наморщила лоб:

— Да нет, так сразу никто в голову не приходит.

На этом разговор закончился. Пиа Дальстрём ушла, оставив после себя слабый аромат духов.

— Мы здесь будем ужинать? — Фанни не смогла скрыть разочарования. А она-то думала, что они пойдут в настоящий ресторан!

— Угадала. У друга квартира свободна. Еда уже готова. Пойдём.

Он вошёл в подъезд первым. Дом находился на одной из центральных улиц рядом с площадью Сёдерторг. Лифта в доме не было, и им пришлось подниматься на четвёртый этаж пешком. Она запыхалась, и с каждым шагом неприятное ощущение усиливалось. Она посмотрела на его брюки со стрелками. Внезапно он показался ей очень старым. Что ему от неё надо, да ещё в таком странном месте?

Ей захотелось развернуться и выбежать на улицу, но тут он взял её за руку и заявил:

— Вот увидишь, тут такая красота! — А потом полез в карман за ключами.

Такой огромной квартиры Фанни никогда в жизни не видела. Мансарда с тяжёлыми потолочными балками и видом на море. Просторная гостиная со сверкающим паркетным полом и большими красочными картинами на стенах. В углу стоял сервировочный столик с тарелками и бокалами. Он бросился к столику и зажёг свечи в подсвечнике.

— Ну иди же, — нетерпеливо позвал он. — Иди сюда, посмотри.

Они вышли на балкон, с которого открывался роскошный вид на море и кусочек гавани, на центр города с лабиринтом узких улочек и купол собора.

— А теперь — шампанское!

Он произнёс это так естественно, что она вдруг почувствовала себя взрослой. Через секунду он уже стоял рядом, с бутылкой и двумя бокалами, и, суетясь, разливал пенящийся напиток.

— За тебя!

Она не решилась отказаться. Сделала маленький глоток. В носу защекотало, на вкус вино оказалось довольно противным. Раньше Фанни почти не пробовала спиртного. Всего пару раз, когда маме субботним вечером не хотелось пить одной и она заставила её составить ей компанию. Красное вино оказалось просто отвратительным на вкус. Шампанское всё-таки было чуть получше, и она сделала ещё глоток.

— Ну, что скажешь? Нравится? — спросил он и как ни в чём не бывало обнял её.

Стоять в обнимку было неудобно, но она не знала, как реагировать.

Он снова поднял бокал:

— Допивай, зайка, и пойдём ужинать.

Закуска состояла из чего-то вроде тостов с салатом. Она ела очень аккуратно, смотрела на него и делала так же. Он разлил остатки шампанского по бокалам и то и дело чокался с ней. Она пила маленькими глоточками, но скоро почувствовала, как в голове зашумело. Разговор не клеился. Он задал ей несколько вопросов, но в основном рассказывал о себе. Расписывал увлекательные путешествия в разные экзотические уголки. В общем, пытался произвести на неё впечатление.

Фанни молча слушала. В какой-то момент она с удивлением почувствовала, что практически расслабилась. Что плохого в том, чтобы вкусно поужинать в красиво обставленной комнате? Чувствовать запах горящих свечей, слушать тихую приятную музыку? На горячее он предложил ей свинину с шафрановым рисом. К мясу полагалось пить красное вино, которое оказалось гораздо вкуснее того, что она пробовала дома. Фанни выпила целый бокал. Он болтал без умолку, а она в основном следила за движением его губ. Внезапно она развеселилась.

— Ну как, вкусно? — спросил он, вставая, чтобы убрать со стола тарелки.

— Да, спасибо, очень вкусно, — хихикнула Фанни.

— Вот и хорошо.

Его улыбка была такой счастливой, что она рассмеялась ещё громче. Надо же, он так радуется просто потому, что ей понравился ужин.

— Кофе? Или ты не пьёшь кофе?

Она отрицательно покачала головой и спросила:

— А где тут туалет?

— В холле, справа. На двери написано «WC».

Он вскочил и проводил её до туалета. У Фанни уже не было сил терпеть.

Туалет оказался таким же роскошным, как и вся квартира. Там можно было регулировать яркость освещения, и некоторое время Фанни развлекалась, то прибавляя, то убавляя свет. Всё сверкало чистотой и приятно пахло. Сантехника казалась новой, как будто ею никто ещё не пользовался. Туалетная бумага, более мягкая, чем та, к которой она привыкла, с красивым рисунком. Фанни посмотрела на себя в зеркало, улыбнулась и хихикнула. Как ей повезло, попала в такую роскошь!

Вернувшись в гостиную, она обнаружила, что он выключил свет и уселся на диван. На журнальном столике стояли два бокала с вином и поднос с горящими свечами.

— Иди ко мне, — прошептал он.

Фанни насторожилась. Что ему надо? Девочка осторожно присела на другой край дивана.

— Ты очень красивая, знаешь об этом? — ласково спросил он, придвигаясь поближе.

Он взял её за руку и стал гладить её пальцы. Фанни не решалась взглянуть на него. Потом он положил руку ей на коленку. Рука показалась тяжёлой и горячей, даже через джинсы. Он не спешил убирать её.

— Ты просто красавица, — шептал он, легонько дёрнув её за волосы, — а какие у тебя роскошные волосы! Чёрные, блестящие, густые… — Он откинулся на спинку дивана и посмотрел на неё: — Твоё тело просто совершенно! Ты знаешь, что ты очень сексуальна?

Фанни охватила паника, она почувствовала себя неловко, но не могла произнести ни слова. Такого ей раньше никто не говорил.

Внезапно он притянул её к себе и поцеловал. Она не знала, как ей быть, и сидела неподвижно. От выпитого вина кружилась голова. Его губы становились всё настойчивее, он попытался залезть языком ей в рот. Она позволила ему это. Он забрался рукой под футболку, прижал всем своим весом к дивану. Наконец он дотронулся до её груди. Фанни напугала его реакция — он глухо застонал. Руки стали настойчивее, он пытался расстегнуть бюстгальтер. Его язык хозяйничал у неё во рту. И тут у неё в голове вдруг прояснилось и Фанни поняла: надо бежать отсюда!

— Подожди, — стала упрашивать она, — подожди.

Он, казалось, не слышал, пытаясь стащить с неё одежду.

— Подожди немного. Мне надо в туалет.

— Но я хочу только потрогать, — умолял он.

— Ну пожалуйста.

Его руки, гладившие её спину, внезапно замерли. Ладони стали влажными, он вообще жутко вспотел. Какое-то время они не двигались, и Фанни слышала только его прерывистое дыхание.

Хватка ослабела. Кажется, он решил отпустить её.

Он немного отстранил девушку и уставился на её грудь.

— Ты понимаешь, какая ты красавица? — прошептал он. — Ты сводишь меня с ума!

Он снова полез к ней, на этот раз более настойчиво.

— Нет, — повторяла она, — я не хочу.

— Ну немножко, ну хоть попробовать, от тебя не убудет.

Он повалил её на диван, дёрнул молнию и одним рывком стащил с неё джинсы. Они были такими узкими, что вместе с ними сползли и трусики. Лёжа перед ним обнажённой, она вдруг поняла, что всё пропало. Перестала сопротивляться и замерла. Он с силой раздвинул её бёдра.

И тут она вдруг разрыдалась.

— Я не хочу, — кричала она, — перестань! Перестань!

Её крики словно отрезвили его, и он отпустил её.

В машине по дороге домой он не сказал ни слова. Как и она.

Вопреки здравому смыслу Эмма согласилась пообедать с ним. Юхан уже успел взять интервью у губернатора, поэтому мог располагать оставшимся временем по своему усмотрению. Домой он улетал лишь наутро.

Они договорились встретиться у него в номере. Другие варианты показались Эмме слишком рискованными.

Совершенно некстати позвонил Гренфорс и сообщил о задании, которое ожидало Юхана в Стокгольме.

Поговорив с ним по телефону, он уселся в кресло, то и дело поглядывая на часы. До прихода Эммы оставалось двадцать минут. Может, не терять времени и заказать еду в номер? Чем быстрее они пообедают, тем больше времени у них останется друг для друга. Он вытащил из ящика стола меню, быстро просмотрел его: тосты, салат «Цезарь», морской язык со шпинатом за двести сорок крон — безбожные цены! Гамбургер с домашним картофелем «Айдахо» — ну почему сразу не написать «с жареной картошкой»?

А что Эмме нравится из еды? Креветки, морепродукты? Нет, суп из креветок не пойдёт. «Паста болоньезе» — красивое название для спагетти с томатно-мясным соусом. Надо что-нибудь лёгкое, но не слишком. Может, омлет?

Он успел вспотеть, теперь придётся срочно бежать в душ. Так ничего и не выбрав, он позвонил на ресепшн. Что вы посоветуете? Что готовится быстро, вкусно, не очень большие порции и не слишком дорого? Фрикадельки в подливке с брусничным соусом. Вот как? Может, и не очень оригинально, ну да ладно.

Он заказал две порции и сбросил одежду. Осталось пятнадцать минут. А еду-то успеют принести или появление официанта прервёт долгожданную встречу? Долгожданную для него, а вот насчёт её неизвестно. Может, она согласилась встретиться только для того, чтобы окончательно отказать ему?

Только он вылез из душа, как в дверь постучали. О нет, только не это! Ему же ещё надо одеться, причесаться и побрызгаться туалетной водой. Он застыл в нерешительности. А может, всё-таки еду принесли? Он подошёл к двери, оставляя мокрые следы на полу, и спросил:

— Да-да?

— Обслуживание номеров, — ответил голос из-за двери.

Юхан с облегчением выдохнул. Ну почему всё происходящее кажется ему вопросом жизни или смерти?!

Официант стал накрывать на стол. «Нет-нет, спасибо, я сам». О чаевых не может быть и речи — он стоял посреди номера в одних трусах, прикрывшись полотенцем. Осталось две минуты. Он быстро натянул штаны и чистую футболку. Десять минут первого, а её ещё нет. Очередная паника: а вдруг она не придёт? Может, он пропустил сообщение от неё? Мобильный же остался на столе. Нет, ни одного нового сообщения. Она должна прийти, просто обязана, иначе… Он взглянул на себя в зеркало — бледный, встревоженный и почти отчаявшийся: а вдруг она передумала!

Стук в дверь. Он медленно выдохнул, так что аж в глазах зарябило. Тряхнул головой. Ещё не хватало терять контроль над собой!

Он открыл дверь и увидел её. Фантастика! Тёмные глаза, румяные щёки — просто до неприличия здоровый, цветущий вид. Она улыбнулась ему, и Юхану показалось, что пол уходит из-под ног.

— Мм, как вкусно пахнет. Фрикадельки, — сказала она без особого энтузиазма.

Вот дурак! Как же он сглупил? Угощать учительницу фрикадельками! Да их в школе, наверное, только ими и кормят! Кретин! Они сели за стол.

— Хочешь пива?

— Не откажусь, спасибо.

Идиотская ситуация. Унылый гостиничный номер, тарелки с едой, серое небо за окном — это их первая встреча почти за месяц. Она немножко поправилась, отметил он. А ей идёт.

— Как дела?

Смысла в этом вопросе было не больше, чем в искусственных цветах на столе.

— Спасибо, потихоньку, — ответила она, не поднимая глаз от тарелки. — А у тебя как?

— Всё в порядке.

Фрикадельки встали поперёк горла. Снова повисло молчание. Они одновременно подняли головы и посмотрели друг другу в глаза, не переставая жевать.

— Вообще-то, ужасно, — признался Юхан.

— Точно.

— Просто кошмар. Меня всё время тошнит.

— Та же история, как будто вот-вот совсем поплохеет.

— Жизнь потеряла смысл.

— Напрочь потеряла, — поддержала она его, и в её глазах заплясали смешинки.

Они рассмеялись, но сразу стали серьёзными. Она съела ещё одну фрикадельку.

Юхан не выдержал и наклонился к ней:

— Мне кажется, что я наполовину умер. Просто делаешь по привычке то, что надо делать. Встаёшь с кровати, завтракаешь, едешь на работу — всё словно во сне. Как будто настоящая жизнь где-то не здесь. Всё время думаешь, что скоро станет лучше, но лучше всё не становится и не становится.

Эмма аккуратно вытерла губы салфеткой и встала из-за стола. Лицо её было серьёзно. Юхан сидел, не в силах пошевелиться. Она медленно потянула его к себе, заставляя встать. Они были примерно одного роста. Она обняла его и поцеловала в шею. Юхан почувствовал тепло её дыхания рядом с ухом. Её сильное, упругое тело было совсем близко.

А потом они рухнули на кровать, она прижалась к нему, ноги переплелись, руки скользили по спине. Её губы были тёплыми и мягкими, от волос пахло яблоками. Он ощутил, как на глаза наворачиваются слёзы. Держа её в объятиях, он почувствовал, словно возвращается домой.

Он не знал, что делает, она — тоже, но это не важно, главное — чтобы это не заканчивалось никогда.

Так и вышло — из Центрального управления на Готланд отправили именно Мартина Кильгорда. Вместе с ним приехал Ханс Хансон, худощавый и тихий парень, полная противоположность своего шумного напарника. Сотрудники криминального отдела встретили Кильгорда с распростёртыми объятиями: этот верзила вечно был одет во что попало, но пользовался репутацией настоящего профессионала. Начались бесконечные похлопывания по плечу и рукопожатия. Карин так крепко обняла его, что Кнутас ощутил болезненный укол ревности, которая проснулась в нём ещё летом. Карин и Мартин так быстро нашли общий язык, что ему стало завидно, хотя он никогда бы не признался в этом даже под пытками. Кильгорд был довольно неуклюж, но Карин, судя по всему, это только умиляло.

Увидев Кнутаса, Мартин улыбнулся ещё шире.

— Здорово, Кнутте, — радостно заорал он, хлопая комиссара по плечу. — Как дела, старина?

«Боже, он выражается совсем как капитан Хэддок из комиксов про Тинтина», — подумал Кнутас, улыбаясь в ответ. Его просто взбесило, что Кильгорд ни с того ни с сего назвал его «Кнутте».

Они расположились в кабинете Кнутаса, чтобы ввести коллег в курс дела. Не прошло и десяти минут, как Кильгорд стал ныть, что проголодался:

— Как насчёт обеда?

— Конечно, самое время, — заботливо откликнулась Карин. — Давайте сходим пообедать в «Монастырь»? Это заведение друга Андерса, там отлично кормят, — объяснила она полицейским из Управления.

— Отличная мысль, — обрадовался Кильгорд, — ну что, Кнутте, устроишь нам столик по знакомству?

Несмотря ни на что, обед удался на славу. Лейф посадил их за столик у окна с видом на руины церкви Святого Пера. Ханс Хансон впервые попал на Готланд и с восхищением смотрел по сторонам:

— Тут ещё красивее, чем на открытках. Вы живёте как будто в сказочном городе, вы хоть это цените?

— Вообще-то, мы об этом не думаем, — улыбнулась Карин. — Но стоит съездить на материк — и вот тогда понимаешь, как тебе повезло. Когда я возвращаюсь домой, то всегда думаю: «Как же здесь красиво!»

— Со мной то же самое, — поддержал её Кнутас. — Не думаю, что смог бы жить в каком-нибудь другом месте.

Им подали жареную баранину с картофельной запеканкой. Кильгорд свято чтил народную мудрость «Когда я ем, я глух и нем» и открыл рот лишь раз, попросив официантку принести ещё хлеба. Кнутас успел подзабыть, каким завидным аппетитом отличался его коллега. Да он мог есть постоянно, в любое время суток!

Ресторан был оформлен под старину — горящие свечи и льняные скатерти на столах. Идеальное место для посиделок в это время года, когда за окном холодно и дождливо. Лейф сам принёс комплимент от заведения — домашний шоколадный торт — и на минутку подсел к ним за столик:

— Приятно видеть новые лица! Вы к нам надолго?

— Поживём — увидим, — ответил Кильгорд. — Потрясающий торт.

— Будет желание — заходите к нам на огонёк. Мы всем рады.

— Зимой дела, наверное, идут не ахти.

— Да, нелегко здесь держать ресторан, который работает круглый год. Но пока что дела идут неплохо. Ну, не буду вам мешать. — Лейф встал из-за стола и ушёл.

— О Дальстрёме мы уже знаем практически всё, а как у вас на острове обстоят дела с алкоголиками вообще? Сколько их всего? — спросил Кильгорд.

— Думаю, настоящих алкоголиков где-то около тридцати. Под настоящими имеются в виду те, кто пьёт, так сказать, на всю катушку, — ответила Карин.

— А как насчёт бездомных?

— Бездомных у нас, в отличие от столицы, просто нет. Почти у всех есть своё жильё, ну, или муниципальные квартиры для людей с алкогольной и наркотической зависимостью.

— Какова частота совершения преступлений с применением насилия среди этого контингента?

— Ну, бывает, один прихлопнет другого по пьяни. В среднем на почве алкоголя и наркотиков совершается примерно два убийства в год. Но чаще на этом попадаются наркоманы. Алкоголики у нас довольно безобидные.

Пришло время покидать это уютное заведение. Кнутас махнул Лейфу, прося рассчитать их. Получивший столь высокую оценку Кильгорда торт в счёт не включили.

После встречи с Эммой Юхану захотелось подышать свежим воздухом. Он решил прогуляться, чтобы привести в порядок мысли.

В Альмедалене было тихо и пустынно. Мокрый тротуар между газонами блестел в свете уличных фонарей, в пруду тихо крякали утки, хотя в сумерках их уже не было видно. Он свернул на дорожку, идущую вдоль берега. Поднял воротник, спасаясь от усилившегося ветра. Вокруг не было ни души. Волны бились о берег, раздавались крики чаек. К гавани Висбю медленно приближались огни большого парома.

Он думал об Эмме и никак не мог понять, как же он выдержал такую долгую разлуку. Чувства переполняли его с новой силой, и он знал, что не сможет долго ждать следующей встречи. Хотя их отношения, безусловно, вступили в новую фазу, тайм-аут закончился. Теперь Юхан знал, что она испытывает к нему, и это знание наполняло его силой и спокойствием.

Нужны новые идеи для хороших сюжетов, чтобы почаще приезжать на остров. Ведь Эмме гораздо сложнее изобретать поводы для поездок в Стокгольм.

Он прошёл мимо Девичьей башни, одной из множества, укреплявших крепостную стену. С этой башней связана старинная легенда. Когда в четырнадцатом веке датский король Вальдемар Аттердаг собирался взять и разграбить Висбю, юная девушка помогла ему. Она влюбилась в Аттердага, а тот пообещал, что женится на ней и увезёт её с собой в Данию, если она откроет ворота ему и его воинам. Так она и сделала, и датчане разорили Висбю. Слова своего король не сдержал и бросил несчастную девушку на произвол судьбы, предварительно обесчестив её. Когда предательство девушки раскрылось, её заживо замуровали в Девичьей башне. Согласно легенде, оттуда до сих пор доносятся её жалобные крики о помощи. Минуя башню, Юхан живо представил себе, как всё это происходило. В завываниях ветра ему и впрямь почудился женский голос. Он продрог, но такая погода ему всё равно нравилась.

Он миновал Ботанический сад, потом холмы Страндгердет, вдали виднелись окна больницы.

Внезапно он услышал крик. Совершенно реальный человеческий крик. Он обернулся и увидел пожилую женщину, лежавшую на земле у подножия холма. Рядом, тявкая, суетился терьер.

— Что случилось? Как вы?

— Упала и встать не могу, — пожаловалась женщина дрожащим голосом. — Очень нога болит.

— Подождите, я сейчас, — поспешил прийти на помощь Юхан, крепко беря женщину под локоть. — Осторожно, не торопитесь, встаём потихоньку.

— Ох, спасибо вам, такой ужас, — охала та, поднимаясь на ноги.

— Болит? Можете опираться на ногу?

— Думаю, да. А вы ведь не из этих молодчиков, которых хлебом не корми, дай ограбить бедную старушку?

Юхан не сдержал улыбки, представив себе, как он выглядит со стороны — чёрная куртка, отросшая щетина, взъерошенные волосы.

— Вот уж об этом не беспокойтесь. Юхан Берг, к вашим услугам.

— Ну повезло так повезло! Не может же весь день оказаться неудачным. Астрид Персон, очень приятно. Не будете ли вы так любезны проводить меня до дому? Я живу на улице Бакгатан, вон там, за больницей, — объяснила старушка.

— Само собой, — вежливо ответил Юхан и взял её под руку.

Другой рукой он держал на поводке маленького терьера, так, втроём, они и двинулись в сторону Бакгатан.

Астрид Персон решительно не хотела отпускать его без чашечки горячего шоколада. Её муж Бертиль успел переволноваться и бурно выражал Юхану свою благодарность. Потом он спросил у гостя:

— А ведь вы не из наших мест, правда?

— Да, приехал сюда по работе. Я журналист, работаю на Шведском телевидении в Стокгольме.

— Да вы что! Приехали снимать репортаж об убийстве?

— Вы имеете в виду убийство Хенри Дальстрёма?

— Да, именно. Знаете, кто это сделал?

— Нет, нам ничего не известно. Полиция молчит. По крайней мере пока.

— Вот как, — пробурчал Бертиль, прихлёбывая шоколад. — А он был неплохой мужик, этот Дальстрём.

— Вы были с ним знакомы?

— Конечно, ещё бы. Помогал мне с ремонтом. Дверь для гаража сделал, хорошо вышло.

— И крышу нам починил, — вмешалась жена. — Он плотником работал, ну, в молодости, разумеется. Пока не стал фотографом.

— Вот как, интересно. И что, он справлялся с работой, несмотря на пристрастие к бутылке?

— Прекрасно справлялся. Умел взять себя в руки. Ну, несло от него перегаром иногда, но работу он свою знал. Делал что обещал, приходил вовремя, и так далее. Никогда не подводил. И сам по себе приятный такой был — тихий, но симпатичный.

Астрид согласно кивнула. Муж тщательно перебинтовал ей щиколотку, и теперь она сидела, положив ногу на табурет.

— А когда это было? — спросил Юхан.

— Ну, дверь для гаража мы вроде делали несколько лет назад, так ведь? — Он вопросительно посмотрел на жену.

— Лет пять-шесть назад, наверное. А крышу чинили в прошлом году.

— А он ещё кому-то так помогал?

— Ну конечно. Обратиться к нему мне посоветовал знакомый из краеведческого общества.

— Вы сообщили об этом полиции?

Бертиль Персон заёрзал на стуле и со стуком поставил чашку на стол.

— Нет, с чего бы это? Ну и что, что он по мелочи помогал нам? Им-то какое дело? — Он наклонился к Юхану и доверительным шёпотом сообщил: — Ну, деньги-то мы ему в руки давали. Неофициально. Он жил на пособие, и ему так было удобнее. Вы ведь никому не скажете?

— Не думаю, что на данный момент полицию волнуют нарушения налогового законодательства. Они расследуют убийство, и эта информация может оказаться для них крайне важной. Я не имею права скрывать от них эти сведения.

Бертиль поднял бровь:

— Вы это серьёзно? Но ведь нас могут обвинить в использовании нелегальной рабочей силы! — Он был просто вне себя.

Астрид Персон положила руку на плечо мужу.

— Как я уже говорил, не думаю, что они так серьёзно отнесутся к этому, — попытался убедить его Юхан.

Он встал, чувствуя, что нужно поскорее убираться отсюда.

— Я же вам по простоте всё выложил! — истошно заорал Бертиль Персон, как будто дни его уже были сочтены.

— Сожалею, но у меня нет выбора.

Мужчина крепко взял Юхана за плечо и заговорил немного мягче:

— Послушайте, ведь это такие пустяки. Мы с женой ходим в церковь — нам бы не хотелось, чтобы эта история получила огласку. Может, забудем обо всём?

— Прошу прощения, — процедил Юхан, сбросил руку Бертиля с плеча резче, чем собирался.

Они холодно распрощались, и Юхан быстрым шагом вышел из дома.

Кнутас опустился на стул и поставил на свой стол кофе, от всей души надеясь, что сегодня эта чашка станет последней. По крайней мере, это пошло бы на пользу его желудку. Предварительные результаты вскрытия, как и ожидалось, показали, что смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы. Преступник нанёс целую серию ударов, используя и тупую, и острую сторону молотка.

Смерть, вероятно, наступила поздно вечером в понедельник, двенадцатого ноября, или же на следующий день. Данные полностью соответствовали уже известным полиции фактам. Всё указывало на то, что убийство было совершено после половины одиннадцатого вечера, когда, по свидетельству соседей, Дальстрём спустился в фотолабораторию.

Кнутас принялся набивать трубку, продолжая разглядывать фотографии и читать описания нанесённых жертве телесных повреждений.

Раскрыть убийство — это как разгадать кроссворд. Отгадка редко видна сразу, требуется на денёк отдохнуть от одних фактов и сосредоточиться на других. Обычно, когда комиссар возвращался к тому, что было временно отложено в сторону, ему удавалось взглянуть на вещи по-новому. Совсем как при разгадывании кроссвордов, иногда его самого удивляло, как же он раньше об этом не подумал. В такие моменты отгадка казалась ему просто элементарной.

Кнутас встал у окна, приоткрыл его и закурил.

Ну и, конечно, свидетели. Знакомые Дальстрёма ничего интересного следствию не сообщили. В основном они просто подтвердили то, что полиции и так было прекрасно известно. Никаких новых показаний, которые указывали бы на Юнсона, не появилось, поэтому прокурор принял решение выпустить его. Бенгта, естественно, подозревают в совершении кражи, но держать его под стражей бессмысленно.

Кнутас практически исключал вариант, что убийцей окажется Юнсон. А вот Эрьян наводил комиссара на размышления. Неприятный тип. Сидел за нанесение тяжёлых увечий. Этот кадр способен на убийство.

На допросе он, разумеется, всё отрицал и заявил, что едва был знаком с Дальстрёмом, что подтверждалось показаниями их общих приятелей. Однако это не мешало ему оказаться потенциальным убийцей.

Полицейские допросили и учителя физкультуры, Арне Хаукаса. Тот утверждал, что в вечер, когда было совершено убийство, он, как обычно, совершал вечернюю пробежку. По его словам, он перенёс её на более позднее время, поскольку смотрел кино по телевизору. Поблизости от дома есть хорошо освещённая дорожка, поэтому он мог побегать и позднее, чем обычно. Ничего странного или подозрительного он не видел и не слышал.

Размышления Кнутаса прервал телефонный звонок. Звонил Юхан, он сообщил о том, что Дальстрём нелегально помогал с ремонтом Бертиль и Астрид Персон, проживающим на улице Бакгатан. Кнутас был просто ошарашен этой новостью:

— Как же случилось, что нам ничего об этом не известно? Знаешь ещё какие-нибудь имена? На кого ещё он работал?

— Нет, старикан очень обиделся на меня, когда я сказал, что буду вынужден сообщить об этом в полицию. Проверь краеведческое общество, кто-то из них посоветовал Персонам обратиться к Дальстрёму.

— Конечно. Что-то ещё?

— Нет, пока всё.

— Спасибо, что позвонил.

— Да не за что.

Кнутас повесил трубку и погрузился в размышления. Значит, Дальстрём подрабатывал… Неожиданный поворот. Мысленно комиссар ещё раз поблагодарил Юхана за помощь.

После школы Фанни сразу пошла домой. В дверях она столкнулась с Джеком, маминым приятелем. Он даже не взглянул на неё и, не поздоровавшись, прошёл мимо. Дверь в квартиру оказалась не заперта, и Фанни сразу почувствовала неладное. Она заглянула на кухню — никого.

Мама лежала на диване, укрывшись пледом. Плед сбился на сторону, открывая голое тело. На столе теснились пустые бутылки из-под вина и пива и пепельница с горой окурков.

— Мама, проснись!

Фанни потрясла её за плечо — никаких признаков жизни.

— Мама, — повторила Фанни, глотая слёзы, и тряхнула сильнее. — Мамочка, проснись, ну пожалуйста!

Наконец та открыла глаза и прохрипела:

— Меня сейчас вырвет, принеси тазик.

— Какой?

— Ну, возьми там на кухне, красный.

Фанни бросилась на кухню за тазиком, но опоздала: маму уже вырвало на ковёр.

Кое-как ей удалось дотащить маму до спальни. Она укрыла её одеялом и поставила тазик рядом с кроватью. Клякса принялась вылизывать заблеванный ковёр. Она оттащила собаку, взяла салфетки и постаралась оттереть хоть что-то. Получалось плохо, придётся стирать, поняла Фанни. Она набрала полную ванну горячей воды, насыпала стирального порошка и запихала туда ковёр. Пока он отмокал, Фанни прибралась, собрала пустые бутылки, выкинула окурки и проветрила комнату. Закончив уборку, она обессиленно опустилась на диван.

Клякса жалобно подвывала — просилась гулять. Фанни всерьёз задумалась: может, позвонить тёте и сказать, что она так больше не может? Да нет, не хватит смелости, ведь когда мама узнает, она просто взбесится. А если она и дальше будет так пить? Её же могут выгнать с работы — и что тогда?

У Фанни не было сил думать об этом. Ещё немного, и у неё вообще ни на что не останется сил.

Четверг, 22 ноября

Когда на следующее утро Кнутас вошёл в конференц-зал, его встретил запах свежесваренного кофе и тёплых булочек с корицей. Надо же, кто-то позаботился. Он покосился на Кильгорда — небось его рук дело. За столом царило оживление. Карин болтала с Витбергом, который вчера вечером явно неплохо гульнул. «Наверняка развлекает её рассказами о своих похождениях», — решил комиссар. Стоявшая перед ним бутылка кока-колы не оставляла никаких сомнений в том, что его мучит жажда.

Кильгорд и Смиттенберг склонились над газетой, прокурор держал в руке ручку, ну а Кильгорд, конечно же, булочку. Господи, они кроссворд разгадывают! Норби и Сульман стояли у окна, в которое барабанил град, и что-то обсуждали, наверное погоду.

Просто коктейльная вечеринка какая-то! Вот какие чудеса могут сотворить свежие домашние булочки.

Кнутас, как всегда, сел во главе стола и громко откашлялся, но никто не обратил на него внимания.

— Народ, — попытался он, — может, приступим?

Никакой реакции.

Он обиженно покосился на Кильгорда. Похоже на него. Понаехали тут всякие со своими булочками и домашней обстановкой, и о работе все уже и думать забыли! Кнутас ничего не имел против того, чтобы приятно проводить время на работе, но не в такой неподходящий момент. А комиссар с самого утра и так был в отвратительном настроении после скандала, который ему закатила Лине.

Началось всё с мелочей: он снова раскидал одежду, не покормил кошку, забыл включить посудомоечную машину накануне вечером, хотя ложился последним. А потом она обнаружила, что Кнутас забыл купить Нильсу новую клюшку для хоккея с мячом вместо той, которую тот сломал, хотя клялся и божился сделать это, зная, что вечером у сына матч. И вот тогда чаша её терпения переполнилась — и Лине взорвалась.

В зале стоял такой гвалт, что Кнутасу пришлось встать и хлопнуть в ладоши, пытаясь привлечь внимание коллег.

— Эй, ничего, что я вас отвлекаю? — прорычал он. — Будем работать или заниматься налаживанием социальных контактов?

— Отличная идея, — сразу же отозвался Кильгорд. — Может, останемся тут, возьмём какой-нибудь фильмец в прокате, попкорна купим? Такая погода, просто жуть, замёрз как собака!

Последние слова он произнёс фальцетом, потирая руки и при этом умудряясь вилять бёдрами. В исполнении такого великана выглядело это всё крайне забавно. Чёртов клоун! Но даже Кнутасу не удалось сдержать улыбку.

Для начала он рассказал о том, что Дальстрём нелегально подрабатывал.

— Откуда нам это стало известно? — спросил Кильгорд.

— Сведения поступили от журналиста Юхана Берга. Помнишь его? Супруги, проживающие на улице Бакгатан, сами не решились сообщить об этом в полицию, поскольку речь идёт об использовании нелегального труда.

— Просто поразительно — небедные люди, а что себе позволяют! — взорвалась Карин, которая по мере рассказа Кнутаса багровела от возмущения. — Это же просто отвратительно! Люди с высоким уровнем дохода используют нелегальный труд, хотя вполне могли бы заплатить. Человека убили, а они трясутся за собственную шкуру и не соизволят даже сообщить в полицию! Это просто подло! — Яростно сверкая глазами, Карин обвела взглядом коллег. — На роскошные виллы и отпуска за границей у них деньги есть, а вот нормально заплатить уборщице, чтобы ей шли отчисления в страховую компанию и пенсионный фонд, на что она имеет полное право, у них денег не хватает. За это они платить не хотят. Всё, что угодно, лишь бы не платить налоги, а это, вообще-то, преступление! При этом они ожидают, что для их детей найдётся место в садике, что их примут в поликлинике и вкусно накормят в школе. Как будто они не понимают, что эти вещи связаны. Бред какой-то!

Все сидящие за столом посмотрели на неё с удивлением. Даже Кильгорд, который за словом в карман не лез, не нашёлся что сказать. Хотя, может, ему просто неудобно было говорить с набитым ртом — он жевал уже третью булочку.

— Успокойся, Якобсон, — оборвал её Кнутас, — уйми свой праведный гнев.

— В каком смысле? Ты что, считаешь это нормальным? — Карин огляделась, ища у коллег поддержки.

— Неужели обязательно нужно всё сводить к политике? — раздражённо спросил Кнутас. — Наше дело — расследовать убийство. — Он демонстративно отвернулся от неё и посмотрел на коллег. — Ну так что, продолжим?

Карин ничего не сказала, тяжело вздохнула и покачала головой.

— А как эта пара вышла на Дальстрёма? — поинтересовался Витберг.

— Через знакомых в краеведческом обществе. Там, видимо, многие пользовались его услугами.

— Может, кого-то не устраивала старая пристройка? — ухмыльнулся Кильгорд.

Кнутас проигнорировал шутку и повернулся к Норби:

— Как дела с банком и расследованием по поводу взносов?

— Никак. Зашли в тупик. Отследить источник невозможно. Есть, конечно, серийный номер, но никто же не переписывает номера своих банкнот. Узнать, от кого он получил деньги, невозможно — ведь он собственноручно внёс их на счёт.

— Ладно, теперь наша задача найти тех, кто нелегально пользовался услугами Дальстрёма. Он вполне мог заниматься этим много лет. Странно, что никто из его знакомых об этом даже не обмолвился.

Кнутас ушёл с совещания с уверенностью, что снежный ком интересных подробностей вокруг убийства продолжает расти.

Следующая встреча с Эммой произошла гораздо раньше, чем Юхан смел надеяться. Уже наутро она позвонила ему в гостиницу и сообщила:

— Завтра на один день поеду в Стокгольм, у нас конференция.

— Правда? Мы полетим на одном самолёте?

— Нет, я поплыву на пароме. Билеты были заказаны заранее.

— То есть мы увидимся?

— Да. Вообще-то, я не собиралась ночевать в Стокгольме, но при желании могу остаться, потому что вечером будет банкет, на который приглашены учителя со всей страны. Я не собиралась туда идти, но могу сказать, что передумала, и тогда мне забронируют номер в отеле. А спать именно там мне совершенно необязательно.

Юхан решил, что ему померещилось:

— Ты это серьёзно?

— Можно пригласить тебя завтра вечером на ужин? Или ты занят? — рассмеялась Эмма.

Он притворился, что задумался над её предложением.

— Ну-ка, посмотрим… Вообще-то, завтра я собирался в одиночестве сидеть перед теликом и жевать чипсы, поэтому, к сожалению, не получится. Прости, — пошутил он, хотя у самого сердце пело от счастья.

— А если серьёзно — на Сёдере недавно открылось очень симпатичное место. Маленькое, людное, но кормят там просто великолепно. Можем пойти туда.

— Звучит заманчиво.

Он повесил трубку и поднял кулак в победном жесте. Неужели она всё-таки решила сдаться?

Гренфорс с самого начала скептически отнёсся к идее включить в следующий выпуск сюжет об убийстве Хенри Дальстрёма. Он считал, что речь шла об обычной пьяной драке, закончившейся убийством. Коллеги придерживались того же мнения, поэтому пока они решили ограничиться коротким сообщением о происшедшем.

Если редакция не отслеживает события с самого начала, продать историю потом гораздо сложнее. Новости — товар скоропортящийся. Сегодня горячая новость интересует всех, а завтра её отправляют пылиться на полку. Тело Дальстрёма обнаружили уже четыре дня назад, для новостного мира целая вечность, поэтому, когда Юхан, позавтракав, позвонил Гренфорсу, тот не проявил особого энтузиазма.

— Что нового?

— Дальстрём нелегально подрабатывал. Плотничал и так далее. Конечно же, неофициально.

— Вот как. — Гренфорс громко зевнул.

Юхан подумал, что сейчас коллега разговаривает с ним, уставившись в монитор компьютера.

— Кто-то положил деньги на его счёт. Два перевода по двадцать пять тысяч.

— Наверное, чёрная зарплата за предоставленные услуги?

— Возможно. Но тут куча информации, а мы ещё никак не осветили это происшествие, — парировал Юхан. — Господи, да ему же молотком голову размозжили в его собственной фотолаборатории. И всё это на маленьком, уютном Готланде! Новость прошла по всем каналам, а мы до сих пор о ней и словом не обмолвились. А теперь оказывается, что убитый нелегально работал, да ещё эти таинственные переводы на его счёт… И об этом известно только нам. Всё указывает на то, что это не просто убийство на почве злоупотребления алкоголем. Это же наш регион, к тому же мы и так отвратно освещаем новости с Готланда!

— Полиция подтвердила эти сведения?

— Насчёт переводов на счёт — нет, — признался Юхан, — сведения поступили от работника банка. Полиция не хочет высказываться по этому поводу, но я уверен, что они тоже ухватились за эту ниточку. Я-то знаю, как Кнутас ведёт себя в таких случаях. А вот информацию о нелегальной работе он подтвердил.

— В принципе и этого достаточно. Но сегодня мы сообщаем об обвинении, предъявленном по делу о групповом изнасиловании в Бутчюрке, и о судебном процессе над убийцей полицейского из Мэрсты. Чересчур криминальный эфир получается.

Юхан вспылил:

— Нельзя откладывать! Мы и так пролетели с этой историей, а теперь обладаем эксклюзивной информацией. Но завтра утром она запросто может появиться во всех газетах!

— Ну, значит, рискнём, не такая уж это сенсация. Тогда делай сюжет сегодня, потому что завтра ты нужен нам в редакции. Но в вечернем выпуске мы твой сюжет не покажем, он больше подходит для пятницы, что-то громкое лучше оставлять на конец недели. Всё, у меня нет времени с тобой спорить. Пока.

Юхан положил трубку и попытался успокоиться. Ну что за отношение? Об изнасиловании и судебном процессе будут говорить во всех новостях, а они располагают уникальным материалом! В принципе он уважал Гренфорса и ценил его профессионализм, несмотря на то, что у шефа были свои недостатки. Но иногда он просто не мог понять его логику! Надо же быть последовательным! То ему невтерпёж и он готов загнать всех журналистов, лишь бы в выпуске появился желаемый сюжет, а сейчас — вот пожалуйста! И что толку протирать штаны на совещаниях, рассуждая, как же разнообразить выпуски новостей!

По дороге в Грабо Юхан, не выбирая выражений, ругал редактора за некомпетентность. Петер злился не меньше его — ведь это он добыл информацию о загадочных переводах на счёт Дальстрёма. Сидя в баре в Висбю, он познакомился с девушкой, чья сестра работала в том самом банке, где Дальстрём завёл второй счёт.

А теперь местная пресса могла запросто обскакать их.

В такой ветреный и пасмурный день, как сегодня, район Грабо производил мрачное впечатление. Погода не для прогулок. Судя по маркам машин на парковке, жители района не отличались высоким уровнем доходов. Большинству машин было не меньше десяти лет. Старая «мазда» медленно вырулила с парковки и со скрипом выехала на дорогу. Около станции по переработке мусора валялась перевёрнутая тележка из супермаркета «ИКА».

Они миновали приземистое деревянное здание — наверное, общую прачечную — и подошли к подъезду, где жил Дальстрём. Одна из стен прачечной была исписана неприличными словами, окна тоже не избежали печальной участи. Детская площадка перед домом состояла из песочницы, качелей и деревянных скамеек, но ни одного ребёнка поблизости видно не было.

Они обошли дом Дальстрёма с другой стороны. Занавески задёрнуты, чтобы скрыть квартиру от любопытных глаз прохожих. Участок перед окнами напоминал неухоженный газон, терраса была огорожена деревянной решёткой, а за ней — видавшая виды садовая мебель. Неподалёку была навалена куча использованных одноразовых грилей. К бетонной стене был прислонён ржавый велосипед и доверху набитый мешок с мусором, судя по всему банками из-под пива. За облезлым забором начиналась дорожка, ведущая в лес.

Они решили попытаться поговорить с соседями: позвонили в одну квартиру, потом в другую, третью, и наконец в четвёртой им повезло. Дверь открыл молодой парень в спортивных трусах, с заспанным лицом. Покрашенные в чёрный цвет волосы торчали во все стороны, в ухе блестела серьга.

— Здравствуйте, мы из «Региональных новостей» из Стокгольма. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов о вашем соседе снизу, которого убили.

— Проходите.

Он проводил их в гостиную и жестом предложил присесть на диван. Сам хозяин квартиры уселся на барный табурет.

— Жуть такая, с этим мужиком-то, — начал он.

— Что вы можете сказать о Дальстрёме? — спросил Юхан.

— Нормальный мужик. Ну, алкоголик, но лично мне он не мешал. Бывали периоды, когда он пил гораздо меньше, тогда он всё время возился в своей фотолаборатории.

— Об этом знали все? Ну, что он занимается фотографией?

— Конечно. У него же лаборатория была в помещении для хранения велосипедов. Он пользовался ею все шесть лет, что я здесь живу.

С виду парень только что закончил гимназию. Юхан спросил, сколько ему лет.

— Двадцать три, — ответил он, — я съехал от родителей, когда мне исполнилось семнадцать.

— Вы общались с Дальстрёмом?

— Здоровались, встречаясь на лестнице. Иногда он заходил и спрашивал, не найдётся ли у меня чего-нибудь выпить. Но у меня, как правило, не находилось.

— Не заметили ли вы какого-нибудь нового приятеля, который в последнее время стал заходить к Дальстрёму? Или, может быть, кто-то из его гостей показался вам подозрительным?

Парень криво усмехнулся:

— Шутите? Скажите лучше, кто из его гостей не казался подозрительным. Недавно какая-то его баба вышла писать прямо на газон.

— А соседи не жаловались?

— Не думаю, большинство всё равно довольно хорошо к нему относились. Разве что летом, когда они устраивали свои пьянки во дворе, за домом.

— А как народ отреагировал на убийство?

— Вечером, примерно за неделю до того, как обнаружили тело, его соседка сверху слышала какой-то шум у его двери. Кто-то вошёл в квартиру, не позвонив в дверь, пока Вспышка был в подвале.

— А это не мог быть сам Дальстрём? — спросил Петер.

— Нет, она сразу поняла, что это кто-то другой. Вспышка всегда ходил в старых тапочках, которые громко шаркали.

— А у кого мог быть ключ от его квартиры?

— Без понятия. Был у него один приятель, с которым он довольно плотно общался, больше, чем с остальными. Бенни вроде.

— А фамилия?

— Не знаю.

— Наверное, Бенгт Юнсон. Сначала его задержали, но вскоре отпустили. Видимо, у него есть алиби.

— Можете ещё что-то рассказать о Дальстрёме?

— Прошлым летом я видел кое-что странное. Вспышка разговаривал с каким-то мужиком в порту. Это было рано утром, часов в пять. Я обратил на них внимание, потому что они стояли в странном месте — между двумя контейнерами перед складскими помещениями. Как будто прятались от кого-то.

— Может, они просто выпивали?

— Тот мужик был совсем не похож на приятелей Дальстрёма, поэтому я и обратил на них внимание. Он выглядел слишком ухоженным для алкаша.

— В каком смысле?

— Чистые, новые брюки и рубашка поло, ну прям директор в отпуске.

— Можете описать его внешность?

— Да я и не помню. Моложе, чем Вспышка, загорелый.

— Не швед?

— Швед, просто очень загорелый.

— А вы-то что там делали в такую рань?

Парень смущённо улыбнулся и ответил:

— Ну, с девушкой был. Ходили на вечеринку в «Корабль». Такое заведение в гавани, может, знаете?

Юхан поморщился, вспомнив, как в прошлом году в праздник середины лета пошёл в «Корабль», а остаток ночи провёл в обнимку с унитазом.

— Она уезжала на пароме в семь утра, и я пошёл её провожать. Ходили-гуляли перед отъездом.

— Полиции это, конечно, известно? — уточнил Юхан.

— А вот и нет.

— Почему?

— Не люблю полицейских, какого чёрта я должен что-то им рассказывать?

— Можно мы отснимем интервью?

— Ни за что! Тогда копы сразу заявятся сюда. И вы им ни слова не говорите о том, что я вам рассказал. По закону вы не имеете права разглашать моё имя. Моя сестра — журналистка, и я знаю, о чём говорю.

Юхан удивлённо приподнял бровь:

— Это так. Конечно, мы никому ничего не скажем. А чем вы, кстати, занимаетесь?

— Учусь в институте. Факультет археологии.

Несмотря на то, что им ничего не удалось отснять, Юхан остался доволен разговором. Ему необходимо было поговорить с Кнутасом, хотя он, естественно, не собирался сообщать комиссару, кто предоставил ему эту информацию. Кнутас отлично знаком с журналистской этикой и должен понять его.

Они ещё раз позвонили к соседям, но больше никто не открыл. На заднем дворе никого не было. Они прогулялись по лесной дорожке, Петер поснимал окрестности.

И вдруг он вскрикнул: у дорожки, ведущей в соседний квартал, стояла полицейская машина. Рядом трое мужчин в форме о чём-то разговаривали. Двое других держали на поводках собак, которые к чему-то принюхивались. Участок леса был огорожен.

Неподалёку они, к своему удивлению, увидели Кнутаса.

— Привет, — поздоровался Юхан. — Давненько не виделись.

— Можно и так сказать.

Кнутас, мягко говоря, не обрадовался неожиданной встрече. Ох уж эти настырные журналисты, вечно суют нос не в своё дело! А он-то уж было решил, что на этот раз обойдётся без них. С утра ему уже названивали репортёры из местных газет и задавали вопросы. Не то чтобы Кнутас пришёл от этого в восторг, но общение с представителями СМИ официально являлось частью его работы. К тому же он был благодарен Юхану за то, что тот рассказал ему о неофициальных заработках Дальстрёма. У журналистов были свои способы получения информации, а если полиции требовалась помощь населения, то именно журналисты сообщали об этом, поэтому можно сказать, что полиция и СМИ в некотором роде зависели друг от друга. Однако отношения между ними едва ли можно назвать простыми.

— Что тут у вас происходит? — спросил Юхан.

Петер по старой привычке сразу же включил камеру и стал снимать. Кнутас понял, что лучше сказать всё как есть:

— По-видимому, нам удалось обнаружить фотоаппарат Дальстрёма.

— Где именно?

Кнутас показал на рощицу:

— Кто-то выкинул его вон туда, его недавно обнаружили патрульные с собаками.

— Почему вы думаете, что фотоаппарат принадлежит ему?

— Это та же марка, что и…

Не успел Кнутас договорить, как из-за ограждения донёсся чей-то возглас:

— Тут кое-что есть!

Полицейский с трудом удерживал на поводке боксёра, который заходился в истошном лае. Петер перенастроил камеру и подбежал к кустам, Юхан бросился за ним. На земле лежал молоток с коричневыми пятнами на деревянной ручке и на металле. Юхан поднял вверх микрофон, а Петер снимал суматоху, которая поднялась вокруг находки. Они сняли полицейских, лежащий на земле молоток, собак, сумев передать накал эмоций в момент обнаружения орудия убийства.

Юхан не верил в свою удачу! Случайно оказаться в нужном месте в нужное время: присутствовать при поворотном моменте в расследовании, да ещё и иметь шанс всё это заснять!

Они уговорили Кнутаса дать им интервью, и он подтвердил, что полиция только что обнаружила кое-что интересное. Он не захотел говорить, что именно, но это было и не важно.

Юхан вошёл в кадр на фоне суетившихся полицейских и сообщил, что они только что присутствовали при обнаружении орудия убийства.

Перед отъездом он рассказал Кнутасу о странном незнакомце, с которым Дальстрём встречался в гавани, но источник раскрывать не стал.

— А почему этот человек не обратился в полицию? — с досадой спросил Кнутас.

— Не любит полицейских. За что — не спрашивай.

Юхан сел в машину и, широко улыбаясь, позвонил Гренфорсу прямо в редакцию.

Он названивал ей на мобильный, просил прощения, посылал милые эмэмэски, даже отправил ей букет цветов. Хорошо, что мама уже ушла на работу, когда цветы принесли.

Сначала она решила, что больше не хочет его видеть, но потом засомневалась. Он не переставал звонить ей, пытался вымолить прощение. Предложил в качестве искупления вины сводить её покататься на лошади: он прекрасно знал, как она любит лошадей. У его друга в Геруме есть конюшня, они могут взять лошадей и кататься сколько захотят. Предложение было соблазнительным. Мама не могла оплачивать занятия верховой езды, а в конюшне Фанни разрешали покататься крайне редко.

Он предложил поехать туда в субботу. Сначала она отказалась, но он не сдавался, обещал позвонить в пятницу вечером — вдруг она всё-таки передумает.

Её раздирали противоречивые чувства. С того вечера прошло две недели, и Фанни успела забыть, как он напугал её. Он же на самом деле хороший.

Когда в пятницу днём она пришла в конюшню, лошади встретили её тихим ржанием. Она надела резиновые сапоги и принялась за работу. Достала тачку, лопату и вилы. Первым вывела из стойла Гектора. Закрепила уздечку между цепями в проходе. Придётся ему постоять там, пока она чистит стойло. Работа тяжёлая, но Фанни уже привыкла. Пол в боксах был усыпан опилками и соломой, поэтому кучи навоза можно было легко подхватить вилами. Хуже обстояло дело с мочой: опилки пропитывались ею и становились ужасно тяжёлыми. Она вычищала одно стойло за другим — всего восемь штук. Через два часа Фанни смертельно устала, у неё заболела спина, и тут зазвонил телефон. А вдруг это он? Но в трубке раздалось щебетание мамы:

— Дорогая, это я. У меня тут кое-что поменялось. В общем, меня в Стокгольм пригласили на выходные. Верит собиралась пойти в театр с подругой, но та заболела, и Верит предложила мне. Она выиграла в лотерею бесплатную поездку в Стокгольм и билеты в театр, представляешь, мы пойдём на мюзикл «Шахматы», поужинаем в ресторане Оперного театра, а жить будем в Гранд-отеле, представляешь?! Самолёт в шесть, поэтому мне уже нужно собираться. Ты не обидишься?

— Да нет, всё в порядке. А когда ты вернёшься?

— В воскресенье вечером. Так удачно, мне как раз на работу только в ночь с понедельника на вторник. Ой, будет так здорово! Я оставлю тебе денег. Но я не успею погулять с Кляксой, так что приходи скорей, а то она уже нервничает.

— Ну да, видимо, придётся, — вздохнула она.

Ей обещали разрешить покататься на Максвелле, а теперь она не успеет. Надо переодеваться и бежать домой.

В дверях она столкнулась с мамой — та уложила волосы и накрасила губы. В руках она держала чемодан и сумочку.

Когда она наконец уехала, Фанни плюхнулась на кровать и уставилась в потолок.

Снова одна. До неё никому нет дела. Зачем она вообще родилась на свет? Мать-алкоголичка думает только о себе. А эти её перепады настроения! Сегодня она светится как солнышко и полна энергии, а завтра похожа на выжатый лимон. Подавленная, апатичная, погруженная в свои мрачные мысли. И таких дней, к сожалению, было гораздо больше. Вот тогда-то она и начинала пить. Фанни боялась и слово сказать: у мамы случалась истерика и она угрожала покончить с собой.

Поговорить обо всём этом Фанни было не с кем. Она просто не знала, к кому обратиться.

Иногда ей снилось, как она встречается с папой. В один прекрасный день он входит в дверь и говорит, что вернулся к ним. А потом обнимает их с мамой. Они вместе отмечают Рождество и ездят в отпуск. У мамы порозовеют щёки, и она бросит пить. В некоторых снах она видела, как они бродят по пляжу на Ямайке, где родился её папа. Белоснежный песок, бирюзовое море — совсем как в глянцевом журнале о путешествиях. Они вместе любуются закатом, и она сидит в серединке. Ах, если бы такие сны никогда не заканчивались!

Фанни вздрогнула — Клякса запрыгнула на кровать и стала вылизывать её щёки. Девочка даже не заметила, что плачет. Вечер пятницы, а она осталась одна с собакой. В других домах сейчас, наверное, так уютно: её ровесники сидят друг у друга в гостях, смотрят кино, слушают музыку или играют в компьютерные игры. А она? Ну разве это жизнь?

Он стал единственным человеком, который проявил к ней хоть какой-то интерес. Почему бы не встретиться с ним ещё раз? И наплевать на всё. Если ему так надо, она готова переспать с ним. Когда-нибудь всё равно придётся. Он пообещал позвонить вечером. Предложение поехать покататься оставалось в силе. Фанни решила согласиться.

Она встала и утёрла слёзы. Разогрела в микроволновке кусок запеканки и съела его без особого энтузиазма. Включила телевизор. Телефон молчал. Ну неужели теперь, когда она решила согласиться, он возьмёт и не позвонит? Время шло. Она достала из холодильника банку кока-колы, открыла чипсы и уселась на диван. Уже девять, а он всё не звонит. Ей снова захотелось плакать, но слёзы отказывались течь. Наверное, она и ему не нужна. По телевизору шёл какой-то старый фильм, Фанни смотрела, пока не доела чипсы, а потом заснула прямо на диване вместе с собакой.

Её разбудил телефонный звонок. Сначала ей показалось, что звонят по городскому, она сняла трубку, но тут сообразила, что звонят на мобильник. Фанни вскочила, бросилась в коридор, и, пока рылась в карманах куртки, звонки прекратились. Скоро позвонили снова, это оказался он.

— Я должен увидеть тебя… должен. Слышишь, малышка? Мы можем встретиться?

— Да, — без колебаний ответила она. — Если хочешь, приезжай, я одна.

— Скоро буду.

Увидев его, Фанни сразу же пожалела, что согласилась. От него несло перегаром. Клякса было залаяла, но быстро успокоилась. Карманные собачки — слабый аргумент.

Он развалился на диване, а она стояла, опустив руки и не зная, что ей делать. Она сама позвала его в гости, не выгонять же теперь?

— Хочешь чего-нибудь? — неуверенно спросила она.

— Иди сюда, посиди со мной, — ответил он и похлопал по дивану рядом с собой.

Часы показывали два часа ночи. Удивительно, но она послушалась.

Не прошло и минуты, как он набросился на неё грубо и решительно.

Когда он вошёл в неё, она укусила себя за руку, чтобы не закричать.

Пятница, 23 ноября

На утреннем совещании все только и говорили что о вчерашней находке. Обнаружение орудия убийства, бесспорно, могло стать поворотным пунктом в расследовании. Можно было с уверенностью сказать, что пятна — это кровь, поэтому молоток отправили в Государственную лабораторию судебной экспертизы на анализ ДНК. Однако отпечатков пальцев на орудии убийства не обнаружилось.

Большинство присутствовавших видели во вчерашних новостях сюжет о находке. Кильгорд, конечно же, не мог упустить случая подшутить над коллегами, прокомментировавшими происходящее, чем вызвал дружный смех. А вот Кнутас не видел в этом ничего смешного. Его просто взбесило, как подробно журналисты изложили всю информацию, хотя он, конечно, понимал, что это их работа. И как этот Юхан всегда умудряется очутиться в гуще событий, уму непостижимо! Он, похоже, обладал какой-то невероятной способностью оказываться в нужном месте в нужное время. Всё произошло так быстро — никто не успел вовремя остановить его. Юхан снова умудрился добыть информацию, которая оказалась крайне полезной для расследования, хотя полицейские и не знали, кто рассказал ему о встрече Дальстрёма в порту с таинственным незнакомцем. После всей этой истории с серийным убийцей летом Кнутас стал доверять упорному телевизионщику, хотя иногда Юхан сводил его с ума важностью информации, которую ему удавалось раздобыть. Откуда он всё это брал — загадка. Если бы Юхан не был журналистом, из него наверняка вышел бы отличный полицейский.

Выпуск новостей начался с подробного сюжета об убийстве, ходе расследования, сообщения о нелегальной работе Дальстрёма и свидетеле, который видел Дальстрёма в гавани в компании неизвестного.

— Начнём с неофициальной работы, — предложил Норби. — Помимо супругов Персон, мы допросили ещё четверых человек, пользовавшихся услугами Дальстрёма. Двое из них состоят в том самом краеведческом обществе. Все они говорят одно и то же. Дальстрём выполнял мелкие работы и получал оплату, вот и всё. Видимо, он отлично справлялся, никогда не подводил, и так далее. Они, конечно, знали, что он алкоголик, но полагались на рекомендации знакомых.

— Все они выходили на него по совету знакомых? — поинтересовался Витберг.

— Да, и все оставались им довольны. Мы продолжаем допрашивать свидетелей.

— Вчера мы нашли не только орудие убийства, но и камеру Дальстрёма. Сульман?

— Камера фирмы «Хассельблад». Имеются отпечатки пальцев Дальстрёма, поэтому можно с уверенностью сказать, что камера принадлежит ему. Плёнка вытащена, линза разбита, кто-то с ней очень неласково обошёлся.

— Плёнку из камеры мог забрать убийца, — предположила Карин. — В фотолаборатории всё было перевёрнуто вверх дном, можно предположить, что убийство как-то связано с увлечением Дальстрёма.

— Возможно. Ещё новости: мы получили заключение Государственной лаборатории по образцам из квартиры и лаборатории Дальстрёма, — продолжал Сульман. — Они просто превзошли себя — где это видано, чтобы они так быстро работали? — пробормотал он под нос, роясь в бумагах. — Проанализированы отпечатки на стаканах, бутылках и так далее — все они принадлежат друзьям Дальстрёма, присутствовавшим на вечеринке. А есть следы, которые не принадлежат никому из них, — вот это, похоже, и есть наш убийца.

— О’кей, — заговорил Кнутас, — с этим ясно. Мало того что Юхан Берг раскопал сведения о нелегальной работе Дальстрёма, он ещё и ухитрился разузнать, что Дальстрёма видели летом в гавани в странной компании. К сожалению, свидетель, с которым он говорил, не желает иметь дела с полицией. — Комиссар достал свои записи и прочитал приметы мужчины, с которым Дальстрём встречался в гавани. — То есть получается, что они стояли и беседовали между двумя контейнерами в пять утра. Свидетель знаком с Дальстрёмом, и ему показалось, что незнакомец совсем не похож на его приятелей. Что скажете?

— Если есть один свидетель, должны быть и другие, — заявил Витберг.

— Какого числа это произошло?

— Неизвестно. Где-то в середине лета.

— А что делал свидетель в гавани в такую рань? — спросил Кильгорд.

— Провожал девушку, которая собиралась уезжать утренним паромом в Нюнесхамн.

— То есть парень молодой. Может, кто-то из соседей? Там ведь живёт какой-то парень?

— Ты прав. В квартире этажом выше, по-моему. — Кнутас пролистал бумаги и ответил: — Никлас Аппельквист, студент.

— Если мы сможем вытянуть из этого свидетеля, кто бы он там ни был, имя девушки, то узнаем, в какой день она уезжала, — надо просто проверить списки пассажиров компании «Паромы Готланда», — предложила Карин. — По-моему, списки хранятся в течение трёх месяцев.

— Но как же нам быть, если свидетель не желает иметь дела с полицией? — задумался Норби.

— Возможно, этому журналисту повезёт больше и он сумеет вытащить нужную информацию, — заметила Карин. — Думаю, для начала стоит попросить Юхана Берга помочь нам. Может, этот свидетель из тех, кто принципиально ненавидит полицейских. И откуда только такие берутся! — с ехидной улыбкой добавила она и повернулась к Кнутасу. — Придётся тебе найти подход к этому журналисту. Ну, Андерс, ты же это умеешь.

Карин по-дружески ткнула его локтем в бок. Кильгорда всё происходящее, похоже, крайне забавляло.

Кнутас просто кипел от злости, но вынужден был признать, что Карин права. По закону он не имел права пытаться раскрыть источник информации, но никто не мешал ему попросить Юхана узнать имя девушки. Вот, пожалуйста, — судьба полицейского расследования зависит от благожелательного отношения какого-то репортеришки. Кошмар!

Не успел Юхан войти в редакцию «Региональных новостей», как ему на мобильный позвонил Кнутас:

— Ты не мог бы оказать мне услугу?

— Какую?

— Как ты думаешь, твой информатор, который видел Дальстрёма в гавани в компании незнакомца, помнит, как звали девушку, с которой они там гуляли?

— Не знаю. Мне показалось, что они как раз в тот вечер и познакомились.

— Можешь спросить?

— Конечно. Но попозже. Я только что пришёл в редакцию.

Полиции нужна его помощь. Мило! Они поменялись ролями: обычно журналистам приходится стоять с протянутой рукой и вымаливать у полицейских жалкие крохи информации. Ничего, пусть Кнутас немного подождёт.

В редакции, как всегда по пятницам, царила непринуждённая атмосфера. В этот день обычно не было такого цейтнота, как в остальные, потому что половина передачи состояла из одного большого репортажа.

Гренфорс в одиночестве сидел за большим столом в центре помещения — именно там находилось сердце редакции: рабочее место редактора, ведущего передачи и продюсера эфира. Втроём они формировали выпуск, принимали решения и распределяли обязанности. Ни ведущий передачи, ни продюсер ещё не подошли. Большинство журналистов сидели за рабочими столами и разговаривали по телефону. До обеда надо было собрать информацию и договориться о встрече с теми, у кого планировалось взять интервью. День обычно начинался неспешно, стресс постепенно нарастал и достигал своего пика прямо перед эфиром: неготовые сюжеты, внезапные изменения, которые необходимо внести, потому что редактор чем-то недоволен, проблемы с компьютерами, неполадки с монтажным блоком. Время поджимало, многое делалось в последнюю минуту. Все к этому давно уже привыкли — нормальный рабочий ритм.

— Привет, — поздоровался Гренфорс. — Удачно вчера всё сложилось, история наша. Есть ощущение, что скоро вскроется что-то интересное. Поживём — увидим. А пока… тут ещё кое-что нарисовалось. — Редактор порылся в возвышавшейся посреди стола куче газет и бумаг. — Сегодня утром в Капельшере полиция изъяла рекордное количество рогипнола. Глянешь?

«Глянешь, ага, — подумал Юхан. — Теперь это так называется». Он-то прекрасно знал, чего ожидает от него Гренфорс. Полноценный репортаж, с которого начнётся программа, и сведения, которые будут исключительно в «Региональных новостях». Насчёт рекордного количества Юхан сильно сомневался. В течение года сообщалось о таком количестве рекордных конфискаций, что он уже и счёт потерял.

— Разве «Риксет» этим не занимается? — устало спросил он. Он так надеялся уйти сегодня пораньше…

— Конечно, но ты же их знаешь. Они занимаются своим делом, а мы — своим. К тому же у тебя связи лучше, чем у всех их репортёров, вместе взятых.

— Ладно.

Юхан сел за свой стол. Прежде чем взяться за дело, он позвонил Никласу Аппельквисту из Грабо.

Тот сразу же подошёл к телефону. Да, он ещё какое-то время общался с этой девушкой. Может, у него где-нибудь и завалялся листок с её фамилией и номером телефона. Звали её Элин, она из Упсалы. Он пообещал перезвонить в ближайшее время. Юхан уже поднял трубку, чтобы позвонить на таможню, и тут зазвонил мобильник. В трубке раздался мамин голос:

— Сынок, привет, как ты? Как съездил на Готланд?

— Спасибо, неплохо.

— Встречался с Эммой?

— Ну, вообще-то, да.

У них с мамой были очень близкие отношения, она знала о том, как у них с Эммой всё непросто. Она выслушивала его, давала советы, не ожидая, что он последует им. Не осуждала его, за что он был ей очень благодарен.

Они ещё сильнее сблизились после того, как два года назад папа Юхана умер от рака. Сыновей было четверо, но он, как старший, всегда общался с мамой больше остальных. Они нуждались друг в друге. В прошлом году он был ей просто необходим, они много времени проводили вместе, говорили об отце и о том, как изменилась их жизнь после его смерти. Особенно её жизнь. Мама осталась одна в большом доме. Он пытался уговорить её переехать, чтобы не приходилось в одиночку справляться с хозяйственными проблемами. Сыновья, естественно, помогали ей, но у них была и своя жизнь.

Сейчас она справилась с первым шоком от потери мужа. Даже познакомилась с каким-то мужчиной, который ходил в тот же боулинг-клуб, что и она. Он недавно овдовел, и, похоже, маме нравилось общаться с ним. Она не говорила, испытывает ли к нему какие-то чувства, а Юхан не спрашивал. Новый друг мамы серьёзно облегчил ему жизнь, и теперь он мог не так сильно беспокоиться из-за того, что она осталась одна.

Фанни сидела за столом на кухне и разглядывала собственное отражение в стекле. Дома никого, мама, как всегда, на работе. В доме напротив соседи украсили окна красивыми рождественскими звёздами. Скоро сочельник. Ещё одно Рождество вдвоём с мамой. К другим в гости приходят родственники и друзья, они наряжают ёлку и дарят друг другу подарки. Это же так здорово — собраться всем вместе за рождественским ужином. Тепло, свечи, близкие люди. А у них с мамой никого не было. Только Клякса. К родственникам они никогда не ездили. И теперь Фанни начинала понимать почему. Те боялись, что мама напьётся или устроит истерику. Она совершенно непредсказуема, расслабиться просто невозможно. Никогда не знаешь, что она выкинет. Стоило кому-то сказать или сделать что-нибудь, что было маме не по душе, и вечер испорчен. Поэтому они и оставались в Рождество вдвоём. Раньше была ещё бабушка, но она впала в старческий маразм и теперь живёт в доме для престарелых.

Они никогда не покупали на Рождество настоящую ёлку, просто ставили на стол дурацкую пластмассовую ёлочку. Словно пара одиноких пенсионеров. Ужинали, сидя перед телевизором. Покупные фрикадельки, свекольный салат и готовое «искушение святого Янсона», разогретое в микроволновке. Мама пила водку и вино и к концу вечера напивалась до чёртиков. Ей всегда хотелось посмотреть какой-нибудь фильм по телевизору, но обычно она быстро вырубалась прямо на диване.

А Фанни шла выгуливать Кляксу. Она ненавидела Рождество. К тому же это был её день рождения. Пятнадцать лет — уже почти взрослая. Она чувствовала себя маленьким ребёнком, по ошибке оказавшимся в теле взрослого. Ей совсем не хотелось взрослеть, всё равно надеяться не на что. Фанни положила голову на руки, чистые волосы приятно пахли. Хоть какое-то утешение. Она посмотрела на свою грудь. Всё из-за этого проклятого тела, вечно оно всё портит! Если бы она не повзрослела, ничего бы не случилось. Тело — оружие, которое могло обернуться и против других, и против неё самой.

Да ещё и он. Теперь её тошнило от одной мысли о нём. Он лапал её своими потными руками, забирался под одежду, ныл и стонал, словно младенец. Пытался сделать с ней какие-то странные вещи, и Фанни не сопротивлялась. Она чувствовала себя отвратительной, ужасной. Он сказал ей, что они оба в этом участвуют, поэтому она никому не должна рассказывать о том, чем они занимаются. Как будто они подписали какой-то секретный договор, заключили пакт. Хотя это всё враньё, в глубине души она понимала это. Он говорил ей, что она нужна ему, делал ей подарки, от которых она не могла отказаться. Фанни чувствовала себя виноватой. Она сама согласилась встречаться с ним, винить некого, кроме себя самой. Но теперь ей хотелось, чтобы всё это закончилось. Она мечтала избавиться от него, но не представляла себе как. Иногда она фантазировала, что вдруг из-за угла появится неизвестный и спасёт её. Но тот всё не приходил. Интересно, что бы сказал её папа, если бы узнал об этом?

Фанни зашла в ванную и открыла шкафчик. Клякса уселась рядом, глядя на неё своими добрыми глазами. Девочка достала зелёную коробку с лезвиями для бритья и села на унитаз. Двумя пальцами осторожно вынула лезвие. По щекам потекли тёплые солёные слёзы, капая ей на коленки. Она вытянула перед собой руку и стала разглядывать собственные пальцы. Зачем ей эта рука? Голубые вены просвечивали сквозь тонкую кожу запястья и продолжались на ладони. По ним текла её никому не нужная кровь. Зачем она вообще появилась на свет? Чтобы ухаживать за мамой? Чтобы её лапали какие-то противные мужики?

Она взглянула на Кляксу, и та сразу же робко завиляла хвостом. «Никто меня не любит, кроме тебя», — подумала Фанни. Но не может же человек существовать только ради собаки!

Она крепко взяла лезвие и прижала к ноге, прямо под коленкой. Хотела посмотреть, как лезвие войдёт в кожу. Она нажимала всё сильнее и сильнее, пока не стало больно. Это было даже приятно, она испытала что-то похожее на облегчение. Весь страх, вся боль, накопившаяся в её теле, теперь словно сконцентрировалась в одном месте. Наконец хлынула кровь, потекла по ноге, а оттуда — на пол.

Входная дверь открылась, и на пороге появилась Эмма. Несколько секунд он наблюдал за тем, как она оглядывается по сторонам. В уютном ресторанчике все столики были заняты. Он сидел в дальнем углу, от входа не сразу заметишь. Но тут она увидела его и вся засветилась. Ну как можно быть такой красивой! На ней была тёмно-зелёная куртка, волосы намокли от дождя. Так непривычно видеть её в ресторане в Стокгольме, но это начинало ему нравиться.

Он поцеловал её в губы и ощутил солёный привкус лакрицы. Эмма рассмеялась:

— Ну и денёк! Я совершенно не могла сосредоточиться, не понимала, что они говорят, и мечтала поскорее смыться. Эти курсы ровным счётом ничего мне не дали.

— Скучные лекторы попались? — спросил он, чувствуя, как губы сами расплываются в улыбке.

Эмма забавно всплеснула руками:

— Нет, они наверняка были замечательные, вдохновенные и харизматичные! Все остались довольны. Просто мне было не до них. Я всё время думала о тебе и не могла дождаться вечера.

Он взял Эмму за руку, не сводя с неё глаз, — ну просто не мог наглядеться.

«А ведь так может быть всё время», — подумал он. На безымянном пальце левой руки блестело обручальное кольцо, словно вечное напоминание о том, что она не принадлежит ему. Когда им принесли еду, у неё зазвонил телефон. Юхан сразу понял, что это Улле.

— Да, всё прошло хорошо, — говорила она. — Интересные лекции. Ага. Сидим с Вивекой в кафе, пьём вино. Ага. Скоро пойдём. Банкет начинается в восемь, — Она посмотрела на Юхана, а потом выражение её лица вдруг резко изменилось. — Что? Какой кошмар! А когда поднялась? М-м. Высокая? Ой-ой, постарайся давать ему побольше пить… И от воды тошнит? Ну надо же, заболел как раз, когда меня дома нет. Ты же собирался с утра играть в хоккей? А-а-а… понятно. А тебя не тошнит? А Сару? Если не прекратится, дай ему что-нибудь от обезвоживания, у нас дома есть что-нибудь? Ага. Надеюсь, он даст тебе поспать. Улле звонил, — зачем-то объяснила она. — У Филипа что-то с желудком, его рвёт весь вечер.

Она отхлебнула вина и отвернулась, уставившись в окно. Буквально на секунду, но за эту секунду он понял, что всё гораздо сложнее, чем ему хотелось бы. У них дети, и этого не изменишь. Он наблюдал за ней во время разговора и понял, насколько он не у дел. Да что он вообще знает о детских болезнях? И с её детьми он незнаком. Они не имеют к нему никакого отношения.

После ужина он предложил ей прогуляться. Дождь закончился, по набережной они дошли до острова Лонгхольмен. В темноте миновав старую верфь, по Мосту вздохов перебрались на другую сторону. В воде отражались огни Старого города, Ратуши и дома на Норра Мэларстранд.

Они присели на скамейку. Вздохнув, Эмма заговорила:

— Как же всё-таки красиво в Стокгольме! Тут так много воды, что нет ощущения большого города, хотя здесь столько людей. Я бы, наверное, смогла здесь жить.

— Правда?

— Правда. Иногда ты рассказываешь обо всём, что тут происходит, и мне становится завидно. Интересные люди, театры, выставки. Я даже начинаю думать, что много теряю, прозябая на Готланде. Там красиво, но ничего не происходит. К тому же никто никого не знает. Можно посидеть в кафе, раствориться в толпе, наблюдать за людьми. И машин здесь не так уж много. Наверное, это всё из-за воды, — закончила она и посмотрела на тёмное зеркало залива Риддарфьерден.

— Да, я люблю Стокгольм. И всегда буду любить.

— И всё-таки ты готов переехать на Готланд? — спросила она, внимательно глядя на него.

— Ради тебя — всё, что угодно. Всё, что угодно.

Они пришли домой и легли спать, как самая обычная пара. Юхана охватило чувство нереальности происходящего, он был совершенно счастлив. А ведь они могли бы вот так ложиться спать каждый вечер.

Суббота, 24 ноября

С утра шёл снег с дождём, дул сильный ветер, температура поднялась всего на пару градусов выше нуля. Кнутас вместе с детьми приготовил завтрак и поставил на стол вазу с цветами. Они взяли подарки для Лине, откашлялись, убедившись в том, что с утра всё-таки смогут спеть поздравительную песню. Нестройным хором запели «С днём рожденья тебя» и стали подниматься по лестнице.

Лине медленно села в кровати, тряхнув облаком рыжих кудрей. Широко улыбнулась при виде подарков. Она, как ребёнок, обожала получать подарки. Сначала она рассмотрела подарки детей: книга, лак для ногтей, календарь с красавцами-пожарными, которые держали на руках котят. Когда-то Лине была помолвлена с пожарным. Дети дразнили её, говоря, что мама питает слабость к мужчинам в форме. Подарок от мужа она оставила напоследок. Кнутас переминался с ноги на ногу, ему не терпелось, чтобы она скорее посмотрела. Он никак не мог придумать, что ей подарить, и тут ему в голову пришла великолепная идея. Он вспомнил, чего ей действительно хотелось. Несмотря на бесчисленные чудодейственные диеты и малодушные попытки начать заниматься спортом, Лине никак не удавалось сбросить вес. Поэтому его подарок включал всё, что могло помочь ей в этом нелёгком деле. Годовой абонемент в спортивный зал, скакалка, чтобы тренироваться дома, и стартовый пакет программы «Следим за весом».

Когда Лине осознала, что ей подарили, лицо её сразу помрачнело, а на шее выступили красные пятна. Она медленно подняла голову и посмотрела мужу в глаза.

— И как это понимать? — спросила она, прищурившись.

— В смысле? — пробормотал он и начал сбивчиво перечислять достоинства своего подарка: — Ты же хотела похудеть: вот всё, что тебе может для этого понадобиться. Если у тебя вдруг нет времени идти в зал, можешь заниматься дома. Во вторник в Сэвескулан будет ознакомительная беседа по «Программе по снижению веса». В абонемент входит пять бесплатных занятий с личным инструктором, который научит тебя пользоваться тренажёрами. — Кнутас показал брошюру, прикреплённую к подарочному сертификату.

— То есть ты считаешь, что я толстая? Так я уже тебе не подхожу? Поэтому ты мне всё это подарил? Хочешь, чтобы я стала стройняшкой?

Лине сидела выпрямив спину, голос срывался на фальцет. Дети в ужасе смотрели то на маму, то на папу.

— Да, но ты же только о том и говоришь, как мечтаешь похудеть. Я просто хотел тебе помочь.

— Да уж, порадовал! Напоминать в день рождения о том, что я толстая! Неужели нельзя забыть об этом хотя бы сегодня! — Она перешла на крик, по щекам заструились слёзы.

Дети потихоньку вышли из комнаты. Кнутас разозлился:

— Какого чёрта! Сначала ты всё время ноешь, что поправилась, а когда тебе дарят подарок, который поможет скинуть пару лишних килограммов, закатываешь истерику! Ну как так можно?!

Он сбежал вниз по лестнице, стал накрывать на стол, швыряя вилки и ножи.

— Ну и пожалуйста, пойду и верну всё, где взял! Забудь! Завтрак готов, если кто-то хочет есть! — крикнул он детям.

— Ты на себя-то в зеркало посмотри! — заорала Лине, выйдя на лестницу. — Хочешь, куплю тебе на Рождество эспандер? И ещё пару упаковок «Виагры» не помешает!

Кнутас даже не стал отвечать. Лине продолжала раздражённо ворчать на втором этаже. Иногда её темперамент просто сводил его с ума.

Дети спустились и молча принялись за свои хлопья. Кнутас пролил кофе на скатерть, но даже не стал вытирать. Посмотрел на Нильса и Петру — те с сочувствием покачали головой: их тоже удивила мамина реакция.

— Иди к маме, — подумав, сказала Петра. — У неё всё-таки день рождения.

Кнутас вздохнул, но всё же последовал совету дочери. Через пятнадцать минут ему удалось убедить жену в том, что она совсем не толстая, что он любит её такой, какая она есть, и вовсе она не поправилась. Ни капельки.

Впервые он по-настоящему напугал её. Всё началось с того, что он заметил шрамы.

Они снова занимались этим в их тайном месте. Секс, как всегда, был для неё настоящим мучением. Жуткий сплав боли и отвращения. Казалось, она наслаждается тем, что наказывает саму себя. Он кончил, растянулся рядом, переводя дух, и вдруг взял её за запястье.

— Это ещё что такое? — спросил он, резко садясь на диване.

— Ничего, — ответила она и отдёрнула руку.

Он схватил её за обе руки и повернул ладонями вверх:

— Ты что, пыталась покончить с собой?

— Нет, — виновато сказала она. — Просто немножко порезалась.

— Зачем, твою мать? Ты что, ненормальная?

— Да всё в порядке.

Она попыталась вырвать руки, но у неё ничего не вышло.

— Ты сделала себе больно просто потому, что это прикольно?

— Нет, я иногда так делаю. Уже много лет, не могу перестать.

— У тебя что, не все дома?

— Может, и так. — Она попыталась рассмеяться, но смех застрял в горле. Дорогу ему преградил страх.

— Ты не должна так больше делать, понимаешь? А если кто-нибудь узнает? Мама или кто-то из учителей, да кто угодно! Тебе станут задавать вопросы. Ты, может быть, проговоришься про нас. Они могут обманом из тебя всё вытянуть. Позовут психологов!

Он практически кричал на неё. У него воняло изо рта. Внезапно он показался ей опасным, непредсказуемым. Она поплотнее закуталась в плед и умоляюще посмотрела на него.

— Но никто ничего не замечает, — тихо возразила она.

— Это ты так думаешь. Вопрос времени, рано или поздно они заметят шрамы. Я запрещаю тебе так делать. Слышишь? — Он уставился на неё потемневшими от гнева глазами.

— Хорошо, обещаю. Я так больше не буду.

Он покачал головой и пошёл в ванную. Фанни осталась сидеть на диване, не в силах пошевелиться, паника охватила её с новой силой. Он вернулся в комнату, заметно успокоившись. Сел рядом и погладил её по плечу.

— Ты не должна больше так делать, — мягко сказал он. — Ты можешь серьёзно пораниться. Я волнуюсь за тебя, понимаешь?

— Да, — ответила она, чувствуя, как глаза защипало от слёз.

— Ну-ну, малышка, — утешал он. — Я не хотел пугать тебя. Просто я в шоке от твоих шрамов, я боюсь потерять тебя. Не хочу, чтобы ты сделала себе больно по-настоящему. Пообещай мне, что я этого больше не увижу. — Он ласково взял её за подбородок и посмотрел в глаза. — Пообещай мне, принцесса моя.

Её всю трясло от страха, но она послушно кивнула.

Пока он вёз её домой, она вдруг осознала, что больше не хочет его видеть, и стала ломать голову, как бы сказать ему об этом. Повторяла про себя фразы, словно заезженная пластинка.

Он, как всегда, остановился в квартале от её дома и выключил двигатель. Хотел, чтобы она, как обычно, пересела вперёд и обняла его на прощание. Фанни всегда сидела сзади, чтобы их не заметили вместе.

Он уткнулся лицом ей в грудь, и она наконец-то набралась смелости и сказала:

— Нам с тобой лучше перестать встречаться.

Он медленно поднял голову:

— Что ты сказала?

— Думаю, нам с тобой не надо больше видеться. Это надо прекратить.

Его глаза потемнели, и он произнёс ледяным тоном:

— Почему ты так говоришь?

— Потому что я больше не хочу, — запинаясь, произнесла она. — Я больше не хочу.

— Что ты несёшь! — прошипел он. — Что значит «не хочу»? Как это «не хочу»? Мы же с тобой вместе!

— Но я не хочу больше с тобой встречаться. Я больше не могу.

Ей хотелось поскорее выйти из машины. Его агрессивный тон напугал её. Она попробовала открыть дверь.

— Шлюшка, ты что о себе возомнила?! — Он набросился на неё, заломив руки. Прижал губы к уху и прошипел: — Думаешь, можешь вот так просто взять и бросить меня? Берегись, плохи твои дела. Условия мне вздумала ставить? Я могу сделать так, что ноги твоей больше в конюшне не будет, врубаешься? Одно слово — и ты к лошадям даже близко не подойдёшь, так тебе больше нравится?

Она попыталась вырваться.

— И запомни хорошенько: наши отношения закончатся тогда, когда я скажу. И никому ни слова, а то распрощаешься с лошадьми навсегда! Заруби себе на носу!

Он грубо оттолкнул её. Всхлипывая, она наконец сумела открыть дверцу и вывалилась из машины.

Он резко дал по газам. Последнее, что она услышала, — визг тормозов, когда машина сворачивала за угол.

Эмма посмотрела на мужа поверх бокала. После ужина они сидели за столом и болтали о том, о сём. Как всегда по выходным. Дети смотрели по телевизору шоу «Звёздочки», с удовольствием уничтожая кока-колу и попкорн. Улле тоже казался довольным. Неужели он и правда ничего не замечает?

Он подлил ей вина. «Какой абсурд! — подумала она. — А вчера я точно так же сидела с Юханом».

— Ужин был потрясающий! — похвалил её муж.

Она приготовила бараньи котлеты с йогуртовым соусом и сама сделала баклажанную икру. В Висбю недавно открылся ресторан ливанской кухни, они как-то сходили туда, а потом Эмма попросила у повара рецепт.

Ещё один семейный ужин из длинной череды. Он попросил её рассказать о конференции, она так и сделала. С тех пор как она вернулась из Стокгольма, у них ещё не было времени поговорить.

— Ты долго оставалась на банкете?

— Да нет, не очень, — пробормотала она. — Я как-то не смотрела на часы. Ну, может, до часу.

— А домой пошла с Вивекой?

— Да, — соврала она.

— Вот как. Сегодня утром я позвонил тебе в номер. Ты не подошла. А трубка у тебя была отключена.

Эмму словно током ударило. Теперь ей снова придётся врать.

— Наверное, я ходила завтракать. А ты когда звонил?

— В половине девятого. Не мог найти Сарины кроссовки. — Он не сводил с неё глаз.

Эмма отхлебнула вина, чтобы выиграть время.

— Я как раз завтракала. А телефон разрядился, и я оставила его в номере на зарядке.

— Понятно, — ответил он и вроде бы отстал от неё.

Вполне разумное объяснение, чего тут непонятного? За годы совместной жизни он привык доверять ей, с чего бы ему вдруг сомневаться в её словах? Она никогда не давала ему повода.

Ложь жгла её изнутри, и настроение было напрочь испорчено. Она встала и начала убирать со стола.

— Нет, сядь, — возразил он. — Это подождёт.

Разговор зашёл о чём-то другом, и вскоре Эмма расслабилась. Они уложили детей и посмотрели захватывающий триллер. Сидели в обнимку, как обычно. Но что-то всё же изменилось.

Воскресенье, 25 ноября

Утром случилась катастрофа. Пока Эмма была в душе, ей на мобильник пришло сообщение и Улле прочитал его. «Как ты? Скучаю по тебе. Целую, Юхан».

Когда она вышла на кухню, он сидел за столом. Лицо побелело от бешенства, в кулаке он сжимал её телефон.

Пол поплыл под ногами. Эмма сразу поняла, что он всё знает. Она выглянула в окно: дети бегали под дождём.

— Что такое? — тихо спросила она.

— Нет, это я хочу у тебя спросить, что это такое! — прорычал он.

— Ты о чём? — У Эммы задрожала нижняя губа.

— Тебе пришло сообщение, — заорал он, размахивая её телефоном. — От какого-то Юхана, который по тебе скучает и шлёт поцелуи. Кто, твою мать, этот Юхан?!

— Подожди, я тебе всё объясню, — взмолилась она и присела на край стула напротив Улле.

Открылась дверь, и Сара крикнула с порога:

— Мама, мама! У меня варежки промокли! Можно мне другие?

— Сейчас дам.

Эмма вышла в коридор, трясущимися руками нашла сухие варежки и отдала дочке:

— Держи, малышка, иди поиграй с Филипом. Маме с папой надо поговорить. Поиграйте пока на улице. Я вас сама позову, хорошо?

Она поцеловала девочку в щёчку и вернулась к мужу на кухню.

— Я хотела всё тебе рассказать, но мне было трудно, — начала она, умоляюще глядя на него. — Я какое-то время встречаюсь с ним, но я в полной растерянности, не могу разобраться в своих чувствах.

— Ты что несёшь?!

Слова жгли, словно огонь. Она видела, что Улле едва сдерживается. Не решалась посмотреть ему в глаза.

— Это неправда, просто невероятно! — Он встал из-за стола, подошёл к ней, сжимая в руке мобильник. — Что, твою мать, происходит? Кто он такой?

— Он брал у меня интервью после убийства Хелены. Журналист с телевидения, Юхан Берг, — тихо ответила она.

Улле со всей силы швырнул мобильник об пол. От удара телефон разлетелся на куски. Улле повернулся к жене:

— Ты с ним встречаешься всё это время? За моей спиной? Несколько месяцев?

Лицо исказилось от ярости, он склонился над ней.

— Да, — тихо произнесла она. — Дай мне объяснить. Мы не всё это время встречались.

— Объяснить?! — заорал он. — Объяснять будешь адвокату! Убирайся! Вон отсюда!

Он схватил её за плечо и выволок из-за стола.

— Убирайся отсюда, тебе здесь больше делать нечего! Вали, глаза бы не глядели! Катись, чтоб духу твоего здесь не было! Никогда! Слышишь, никогда!

Дети услышали крики и прибежали в дом. Сначала они испуганно стояли в дверях, а потом оба хором заревели. Но Улле было всё равно. Он вытолкал Эмму за порог в одних носках и швырнул ей вслед куртку и сапоги.

— Вот, забирай, а машину не получишь! — крикнул он и, забрав у неё ключи, хлопнул дверью.

Эмма кое-как надела сапоги и куртку. Дверь открылась ещё раз, и оттуда вылетела её сумочка.

Холодно. На улице ни души.

Всё кончено! Эмма посмотрела на дверь. Сумочка упала, содержимое высыпалось на порог и лестницу. Эмма стала механически собирать вещи. Она была так потрясена, что не могла плакать. Дошла до калитки, вышла на улицу и почему-то свернула направо. Соседи, жившие через два дома, болтая и смеясь, сели в машину и уехали. Соседка помахала Эмме рукой, но та даже не заметила.

Внутри было пусто, её словно парализовало. Лицо застыло. Что же она такое натворила? Куда ей идти? Теперь ей не вернуться в свой собственный дом.

На стадионе перед школой никого не было. Дул северный ветер. Она посмотрела на шоссе, где изредка проезжали машины.

А как ходят автобусы в город по воскресеньям? Раньше она никогда этим не интересовалась.

Понедельник, 26 ноября

В сауне было около восьмидесяти градусов. Кнутас зачерпнул деревянным ковшом воды, плеснул на раскалённые камни, и температура снова поползла вверх.

Они проплыли полторы тысячи метров и были крайне довольны собой. Раз в неделю Кнутас и Лейф старались вместе сходить в бассейн, по крайней мере зимой. Кнутас посещал бассейн «Солбергабадет» довольно регулярно. Вообще-то, ему нравилось бывать здесь одному. Он проплывал стометровку за стометровкой, и мысли постепенно прояснялись. Однако для друзей это был ещё и повод пообщаться. Приходилось мириться с тем, что знакомые дразнили их за совместные походы в бассейн, в основном женщины. Они считали, что мужчины должны вместе играть в теннис, гольф или боулинг.

Сидя в парилке, они болтали о том, о сём или просто молча наслаждались жаром. Вот этим и хороша настоящая дружба, считал Кнутас. Ему не нравились люди, у которых рот вообще не закрывается даже тогда, когда и сказать-то нечего.

Кнутас рассказал об истерике, которую Лине закатила в день рождения, чем от души повеселил Лейфа. Кто ж их поймёт, этих женщин? — пришли к выводу друзья.

Их сыновья были одногодки, поэтому они стали обсуждать проблемы переходного возраста. Мальчики учились в одном классе, недавно Лейф застукал их, когда они втихаря курили. Набрали окурков и стали курить, а сын Лейфа, который, к ужасу родителей, отпустил длинные волосы, ещё и подпалил кудри.

Они говорили о том, как мучительно приближение старости, о появившихся животах, дряблых мышцах, седых волосах на груди. Кнутас нечасто задумывался о старости и смерти, но иногда он чувствовал, как жизнь словно утекает между пальцами, и задавался вопросом, сколько ему осталось. Он становится всё старше, силы уходят, начинают одолевать болезни. Сколько ещё времени он будет в состоянии получать удовольствие от жизни? До шестидесяти пяти, семидесяти или даже до восьмидесяти? Когда он думал об этом, его сразу начинала мучить совесть из-за курения. В основном он посасывал трубку, даже не раскуривая, возился с ней как с игрушкой, а курил всего несколько раз в день.

Лейфа одолевали те же тревоги, хотя он и не курил. Он накупил тренажёров и занимался по часу каждое утро. Результат был налицо, с завистью отметил Кнутас. Он ценил открытость Лейфа и радовался, что у него есть человек, которому можно довериться. Но только не в том, что касалось работы. Лейф никогда не задавал вопросов, однако Кнутасу частенько хотелось поделиться с другом теми или иными сомнениями. Иногда стоило поговорить с кем-нибудь со стороны, чтобы взглянуть на вещи под другим углом. В основном эта нелёгкая доля доставалась Лине. Она много раз помогала ему посмотреть на происходящее свежим взглядом.

На работу он пришёл только к одиннадцати. На столе лежала записка от Норби и стенограмма допроса из полиции Упсалы. Удалось найти адрес девушки, которую свидетель провожал на паром. Оттуда в тот день уезжал только один пассажир подходящего возраста. Её звали Элин Андерсон. На допросе девушка рассказала, что двадцатого июля действительно гуляла в гавани с Никласом Аппельквистом, но никаких подозрительных личностей не заметила. Версия о том, что информатором Юхана Берга является именно молодой сосед Дальстрёма, таким образом подтвердилась. Кнутаса ужасно злило, что такой важный свидетель отказывался иметь дело с полицией. Хотя видимых причин на это не было — они пробили его по базе, он никогда не привлекался к уголовной ответственности.

Войдя в конференц-зал полчаса спустя, комиссар сразу же заметил на лицах коллег воодушевление. В выходные Карин и Кильгорд разбирали бумаги Дальстрёма и, судя по всему, обнаружили нечто, о чём им не терпелось сообщить. Перед Кильгордом стояла тарелка с двумя сэндвичами и большая кружка кофе. Он ел, одновременно роясь в бумагах. На стол сыпались крошки. Кнутас тяжело вздохнул:

— Вам, похоже, есть что рассказать?

— Уж не сомневайся, — отозвался Кильгорд. — Оказывается, Дальстрём вёл учёт клиентов. Мы нашли Длиннющий список с именами, датами, что он строил и сколько ему заплатили.

— Клиентура у него оказалась куда шире, чем мы предполагали, — добавила Карин. — Он работал плотником больше десяти лет. Первый заказ датируется тысяча девятьсот девяностым годом. Некоторые из клиентов Дальстрёма довольно известные в Висбю личности.

Все присутствующие повернулись к Карин. Та взяла в руки список фамилий:

— Вот, скажем… Только не падайте в обморок… Председатель правления муниципалитета социал-демократ Арне Магнусон.

По залу пронёсся вздох удивления.

— Магнусон — известный социалист, — рассмеялся Витберг. — С ума сойти! Он же всё время бьётся за высокие налоги, говорит, как это круто — платить налоги, активист почище Моны Салин! Вот это новость! Да большего моралиста, чем он, не сыскать во всём Висбю!

— Ага, а ещё он всё время агитирует за то, чтобы рестораны летом закрывались в час ночи и ввели запрет на курение, — ухмыльнулся Сульман.

— Если это выплывет на свет… Просто подарок журналистам! — всплеснул руками Норби.

— «Пристройка, девяносто седьмой год, — прочитала Карин. — Пять тысяч чёрным налом плюс часть оплаты спиртным». Как вам?

— Ни в какие ворота не лезет, — сказал Кнутас, оглядев собравшихся.

— Погоди, тут ещё много интересного, — продолжала Карин. — Бернт Хокансон, главврач больницы, и Лейф Альмлёв, владелец ресторана и твой лучший друг. Андерс!

— Что?! — Кнутас побагровел. — Он тоже в этом участвовал?

— Сауна за городом за десять тысяч — неплохая сделка.

В глазах Карин мелькнул озорной огонёк. Ей нравилось дразнить его. Кильгорд тоже сидел с довольной рожей. Да, теперь им будет чем поживиться. Искренне рад за них.

— Ну, он в этом не одинок. Тут несколько десятков имён.

— Надеюсь, никого из этого здания? — обеспокоенно спросил Витберг. — Ну пожалуйста, скажи, что это неправда.

— Нет, полицейских в списке, слава богу, нет. А вот зато есть некий Роланд Витберг, случайно, не твой родственник?

Витберг отрицательно покачал головой.

— Можно взглянуть? — попросил Кнутас. Несколько имён оказались ему знакомы. — И что мы будем с этим делать?

— Проверим всех, для начала будем искать связи с Дальстрёмом, — ответила Карин и забрала у него список.

Вернувшись в кабинет, Кнутас сразу же набрал Лейфа. Он был просто вне себя от ярости.

— Ты почему мне не сказал, что пользовался услугами Дальстрёма?

Молчание.

— Ты меня слушаешь?

— Да, — ответил Лейф, тяжело вздохнув.

— Почему ты не рассказал про сауну?

— Ты же прекрасно знаешь, как в ресторанном бизнесе относятся к налоговым махинациям. Решил, что если обнаружится, что я пользовался нелегальной рабочей силой в личных целях, то все подумают, что я так же поступаю и в бизнесе. Сразу попаду под подозрение и замучаюсь объяснять налоговой, что я тут ни при чём.

— А когда ты нанимал его для строительства сауны, тебе эти прекрасные мысли в голову не приходили?

— Да, это была промашка с моей стороны. Но тогда с деньгами было туго, а Ингрид всё время ныла, что хочет сауну. Это меня не оправдывает, но, возможно, кое-что объясняет. Надеюсь, я не поставил тебя в неловкое положение?

— Как-нибудь переживу. Тем более не только у тебя есть причины волноваться. Мы нашли список с кучей людей, которые точно так же вляпались. Ты бы глазам своим не поверил.

Закончив разговор, Кнутас откинулся на спинку стула и стал набивать трубку. Слава богу, что в списке не оказалось полицейских, да и друг дал ему относительно удовлетворительное объяснение своего поступка. Господи, ну оступился человек, с кем не бывает? Он сам много лет назад однажды стащил упаковку трусов в магазине на Адельсгатан. Стоя в магазине с коробкой в руках, внезапно ощутил непреодолимое желание узнать, что будет, если он просто возьмёт её и уйдёт. Он направился к выходу с упаковкой под мышкой. Так нервничал, что его аж трясло, но, выйдя за порог, ощутил ошеломляющее счастье. Как будто этот поступок, своего рода вседозволенность, сделал его неуязвимым. Отойдя от магазина подальше, взглянул на упаковку и понял, что взял не тот размер.

Кнутасу до сих пор было стыдно вспоминать об этом. Он крутанулся на стуле и посмотрел в окно. Где-то там, на свободе, разгуливал убийца.

Ничто не указывало на то, что преступник — кто-то из ближайшего окружения Дальстрёма. Скорее наоборот. Видимо, Дальстрём оказался замешан в какие-то тёмные дела, о которых полиции ничего не известно. Чем бы он ни занимался, ему отлично удалось замести следы. Вопрос в том, как долго это продолжалось. Вероятно, незадолго до даты первого банковского взноса, предположил комиссар. Двадцатое июля. Тот самый день, когда Никлас Аппельквист видел Дальстрёма в гавани с загадочным незнакомцем. Казалось логичным предположить, что мужчина передал Дальстрёму причитающуюся ему сумму и тот положил их на свой счёт в тот же день. Двадцать пять тысяч. Следующий раз, в октябре, на счёт поступила точно такая же сумма. Возможно ли, что эти взносы никак не связаны между собой? Сначала Кнутас исходил из того, что источник денег один и тот же, но сейчас его уверенность пошатнулась. Возможно, это была просто-напросто оплата за работу. Но зачем человеку втайне поручать что-то Дальстрёму, а потом назначать ему встречу в гавани в пять утра? Мужчина явно не хотел, чтобы его узнали.

Мышцы приятно ныли от усталости. Калипсо шла просто прекрасно. Фанни проехала по своей любимой лесной дорожке, хотя на самом деле это чересчур большое расстояние для чувствительной беговой лошади. Ну и что! Ей так редко удавалось покататься верхом, что она просто не удержалась.

Лошадь шла мягко и чутко, слушаясь каждого движения наездницы. Девушка почувствовала себя профессионалкой. Довольно долго они ехали галопом по лесной дорожке. И ни единой живой души вокруг. Впервые за долгое время она ощутила нечто похожее на счастье. Они летели вперёд, и радость бурлила в груди. Фанни приподнялась на стременах и пришпорила лошадь. Глаза слезились от ветра, она понимала, что едет гораздо быстрее, чем обычно, и это приятно щекотало нервы. Вот это жизнь! Прижатые уши лошади, глухой стук копыт по земле, сила и энергия животного!

Обратно Фанни вела Калипсо спокойным шагом рядом с собой, чувствуя, что ей всё-таки удалось расслабиться. Внутри зашевелилась робкая надежда на то, что, возможно, всё будет хорошо. Во-первых, она должна бросить его раз и навсегда. Сегодня он звонил ей уже раз двадцать, но она не отвечала. Он хотел попросить у неё прощения. Фанни прослушала оставленные им сообщения: голос звучал грустно и виновато. Он пытался убедить её, что вовсе не имел в виду того, что наговорил ей. С утра прислал ей эмэмэску с цветочками и сердечком. Но она на такое больше не поведётся!

Всё кончено, что бы он там ни говорил. Ничто не может заставить её передумать. Она решила наплевать на его угрозы, что её выгонят с конюшни. Она работает там уже год, все её знают. Они не станут его слушать. А если он всё-таки попытается, она выложит всё как есть. По закону он не имел права заниматься с ней сексом, и она прекрасно это знала, не такая уж она дура. А он — старый мужик. Может в тюрьму за такое загреметь, и поделом. Наконец-то она сможет избавиться от него, наконец-то он оставит в покое её тело и перестанет устраивать этот дурдом! Ей хотелось побыть наедине с собой. Мама мамой, но скоро Фанни исполнится пятнадцать — и она получит право жить самостоятельно. Возможно, она переедет уже на следующий год, когда пойдёт в гимназию. Подростки из провинции часто делали именно так: жили в городе всю неделю, а на выходные уезжали домой. Почему бы и ей не поступить так же? Ведь стоит ей только рассказать куратору или школьной медсестре, как обстоят дела дома, и ей обязательно помогут с переездом.

Она завела Калипсо в стойло и обняла её за шею, чувствуя огромную благодарность. Как будто лошадь придала ей сил и уверенности в себе, в том, что всё наладится.

Не успела она пройти и трёхсот метров, как её ослепил свет фар. Он притормозил рядом с ней и опустил окно:

— Привет, ты домой?

— Да, — крикнула она, остановившись.

— Подожди. Сейчас я проеду немного вперёд и развернусь. Стой где стоишь.

— Ладно.

Она нерешительно слезла с велосипеда и поставила его у обочины. Машина исчезла из виду, и ей ужасно захотелось быстренько свалить. Просто смыться и больше не видеть его. Но она передумала: она же решила бросить его, раз и навсегда!

Он подъехал и велел садиться в машину.

— А что мне делать с велосипедом? — беспомощно спросила она.

— Оставь в кювете, кому он нужен. Потом заберём.

Спорить с ним она не осмелилась. Садясь в машину, Фанни почувствовала, как дрожат ноги.

— Мне надо домой. Мама на работе, а мне надо выгулять Кляксу.

— Успеешь. Я просто хотел поговорить, ты не против? — спросил он, не глядя на неё.

— Не против, — ответила она, покосившись на него.

Он говорил отрывисто и выглядел напряжённым.

Желваки ходили так, будто он скрипел зубами.

«По-моему, он уж очень гонит!» — подумала Фанни, но промолчала. Уже стемнело, машин на дороге почти не было. Он свернул в южном направлении, в сторону Клинтехамна.

— А мы куда?

— Недалеко. Скоро будешь дома.

Девушку охватил страх. Они быстро удалялись от города, и Фанни вдруг поняла, куда он везёт её. Она постаралась привести мысли в порядок и решила, что сопротивляться нет смысла. Нараставшее в салоне напряжение подсказывало ей, что лучше сидеть тихо.

Когда они подъехали к дому, он велел ей принять душ.

— Зачем? — заупрямилась она.

— От тебя несёт конюшней.

Она открыла кран, даже не чувствуя, как тёплая вода стекает по спине. Механически намылилась, продолжая лихорадочно искать пути к отступлению. Почему он так странно себя ведёт? Вытерлась, попыталась отогнать нехорошие предчувствия, уговорить себя, что напряжение объясняется их последней ссорой. Надела на себя всё, что было, на случай если придётся сразу уходить.

Когда она спустилась, он сидел на кухне и читал газету. Это её немного успокоило.

— Вот как, ты оделась? — ледяным тоном спросил он и посмотрел в её сторону невидящим взглядом.

Облегчение испарилось без следа. Да что с ним такое? Обдолбался, что ли? Он же задал вопрос, вспомнила Фанни.

— Да, — неуверенно начала она. — Я подумала…

— Что ты подумала, дружок?

— Не знаю, мне надо домой.

— Домой? Ты что думаешь, мы приехали в такую даль для того, чтобы ты могла принять душ? — Он встал из-за стола, голос его был тихим и ласковым.

— Нет… не знаю.

— Не знаешь? Да ты много чего не знаешь, деточка. В принципе неплохо, что ты оделась. Так будет ещё веселее. Мы с тобой сыграем в одну игру, вот что. Ты рада? Ты же ещё маленькая, любишь поиграть?

Что это ему в голову взбрело? Она попыталась справиться с паникой и вести себя как ни в чём не бывало, но продолжалось это недолго. Он схватил её за волосы и заставил встать на колени.

— Поиграем в хозяина и собачку. Ты же любишь собачек. Можешь притвориться, будто ты — Клякса. Клякса хочет кушать? Хочет вкуснятинки?

Продолжая крепко держать её за волосы, свободной рукой он расстегнул ширинку. Когда она поняла, что ему нужно, у неё внутри всё похолодело. Он крепко прижал её лицо к себе. Её чуть не стошнило, но вырваться не удавалось.

Через некоторое время он на секунду потерял бдительность. Хватка ослабела, и Фанни воспользовалась моментом. Оттолкнула его, упала, быстро вскочила и бросилась в коридор. Распахнула дверь и выбежала на улицу. В лицо ударил резкий порыв ветра. Где-то в кромешной тьме глухо бились о берег волны. Она побежала к дороге, но он догнал её. Сбил с ног и так сильно ударил по лицу, что у неё в глазах потемнело.

— Чёртова шлюшка! — прошипел он. — Я тебя так отделаю, что ты говорить не сможешь!

Он снова схватил её за волосы и потащил через двор. Одежда промокла и запачкалась, ей приходилось ползти за ним на четвереньках. Брюки порвались, ладони расцарапались и кровоточили, из носа шла кровь. Вой ветра заглушал её рыдания.

Нашарив в кармане ключи от домика, он со скрипом распахнул дверь и впихнул Фанни в темноту.

Вторник, 27 ноября

Майвур Янсон вернулась домой после ночной смены и обнаружила, что собака написала на лежащий у двери коврик. Она прыгала и подвывала, крутясь около ног хозяйки. Стоящая на кухне миска для воды оказалась пуста. Женщина сразу поняла: случилось неладное. Дверь в комнату Фанни была приоткрыта, кровать застлана. Было семь утра, дочка явно не появлялась дома со вчерашнего вечера.

Она села на диван в гостиной и стала думать. Главное, без паники. Что там Фанни собиралась вчера делать? После школы наверняка пошла в конюшню, последнее время она постоянно там пропадает. Они не должны были пересечься дома, потому что Майвур надо на работу к пяти. То есть Клякса просидела одна четырнадцать часов. Поднявшееся было раздражение быстро отпустило. Женщина ещё раз попыталась собраться с мыслями, но беспокойство охватило её с новой силой.

Фанни никогда бы так не поступила, зная, что Клякса осталась дома одна. Не по доброй воле. Может, она осталась ночевать у подружки? Вряд ли, но Майвур решила всё-таки поискать записку. Ничего. Может, она прислала ей сообщение на мобильный? Женщина бросилась в коридор и стала рыться в карманах пальто. Новых сообщений нет. Клякса доела корм и громко завыла. Надо срочно идти гулять.

Идя по улице, Майвур лихорадочно соображала, что же могло случиться. Может, Фанни на неё разозлилась? Да нет, вряд ли, они уже давно не ссорились. В глубине души она понимала, что не всегда была хорошей матерью. Но тут ничего не поделаешь. Какая уж есть — у неё просто не хватает сил на всё. Нелегко быть матерью-одиночкой.

Может, это такая форма протеста? Неужели Фанни убежала с какой-нибудь подружкой? Или с парнем? Настроение у собаки явно улучшилось, и Майвур заспешила домой. Для начала надо обзвонить друзей дочери.

Спустя час информации не прибавилось. Никто из родственников и знакомых понятия не имел, куда подевалась Фанни. Она позвонила в школу. Там ей сказали, что Фанни сегодня не появлялась. От волнения у неё пересохло во рту. Она достала бутылку и налила себе вина. Только бы с ней ничего не случилось! Кстати, конюшня! А у неё есть их телефон? На холодильнике магнитом был прикреплён листочек с номером. Фанни такая умница! Женщина судорожно схватила трубку и набрала номер, ожидая ответа.

— Слушаю, — раздался наконец после десяти гудков грубый мужской голос.

— Здравствуйте, вас беспокоит Майвур Янсон, мама Фанни. А Фанни не у вас?

Произнося эти слова, Майвур вдруг поняла, что не знает ни с кем разговаривает, ни как вообще выглядит эта конюшня. Фанни работает там уже больше года, а она ни разу так и не удосужилась зайти к ней. Почему она туда не съездила? Теперь женщина проклинала себя за то, как мало внимания уделяла дочери. Когда она последний раз спрашивала, сделала ли Фанни уроки? Страшно подумать.

— Нет, не у нас, — вежливо ответил мужчина. — Она приходила вчера, а сейчас, наверное, в школе.

— Там её нет, и дома она не ночевала.

Мужчина на другом конце провода забеспокоился.

— Странно. Подождите немного, — попросил он и отложил трубку.

Послышались приглушённые голоса, он кого-то позвал. Через минуту он сказал:

— Нет, к сожалению, никто ничего не знает. Мне очень жаль.

В больнице тоже никто ничего не смог сказать.

Надо получше осмотреть её комнату. Обычно Майвур туда не заходила, поскольку они заключили негласное соглашение, что это личная территория Фанни.

На первый взгляд всё было в порядке. Кровать аккуратно застлана, на тумбочке рядом с будильником лежит книжка. На письменном столе — куча ручек, учебников, резинок для волос, бумаг и газет. Она порылась в вещах, заглянула в ящики, просмотрела книжные полки и шкаф. Перевернула всю комнату, но не нашла ни записки, ни сообщения, ни записной книжки, ни телефона — ничего, что могло хотя бы намекнуть на то, куда подевалась Фанни.

На верхней части покрывала, под подушками, она обнаружила пятна крови. Она сорвала покрывало — ни на простыне, ни на одеяле крови не было, а вот под кроватью обнаружились ещё пятна. Дрожа всем телом, она позвонила в полицию.

Ещё в прихожей у Кнутаса как-то неприятно сдавило грудь. Хорошо, что Сульман пошёл вместе с ним. Квартира производила неприглядное впечатление: тесные комнатёнки, мрачные тона. Янсоны жили в трёхэтажном доме на улице Местергатан в квартале Хёкен, в северо-восточной части Висбю, менее чем в километре от крепостной стены.

Дверь им открыла заплаканная хозяйка. Поскольку у отца Фанни тоже не оказалось, полиция серьёзно отнеслась к заявлению об исчезновении девочки. Пятна крови на покрывале давали основания предположить насилие или изнасилование, поэтому было принято решение произвести тщательный обыск комнаты Фанни. Сульман, как всегда, взялся за дело основательно.

Кнутас сразу почувствовал, что от Майвур Янсон пахнет спиртным.

— Когда вы видели Фанни в последний раз? — спросил он, когда они уселись за стол на кухне.

— Вчера утром. Мы позавтракали, и она ушла в школу. Мне надо было на работу к пяти, а после школы она обычно едет в конюшню, поэтому днём мы видимся довольно редко.

— Вам ничего не показалось странным в её поведении?

— Нет. Последнее время она выглядит уставшей. Наверное, потому, что плохо кушает, она такая худая.

— О чём вы говорили?

— Ни о чём особенном. Какие с утра разговоры? Она, как обычно, съела на завтрак тост и ушла.

— Вы не ссорились?

— Да нет, всё было как обычно, — ответила Майвур Янсон, умоляюще посмотрев на комиссара, словно ожидая, что тот сейчас расскажет, где находится её дочь.

— Что она сказала перед уходом?

— Сказала «пока», и всё.

— У вас дома ничего не пропало — одежда, косметика, деньги?

— По-моему, нет.

— Фанни точно не оставила записки?

— Да, я весь дом обыскала.

— Расскажите, как у Фанни дела, как она себя ведёт?

— Ну не знаю, как себя ведут подростки в таком возрасте? Она мало что рассказывает, но не думаю, что ей особенно нравится в школе, она начала прогуливать. Может быть, ей одиноко — к ней никогда никто не приходит в гости.

— А почему?

— Понятия не имею, наверное, она слишком застенчивая.

— А вы говорили с дочерью об этих проблемах?

Майвур Янсон почувствовала неловкость. Как будто ей никогда раньше не приходило в голову, что это она несёт ответственность за дочь, а не наоборот.

— Не легко выкроить время для разговоров, когда воспитываешь дочь одна, да ещё и постоянно работаешь. У меня нет мужчины, который помогал бы мне, всё приходится делать самой.

— Я вас прекрасно понимаю, — успокоил её Кнутас.

Тут Майвур не выдержала и закрыла лицо руками.

— Сделаем перерыв? — смутившись, спросил Кнутас.

— Нет, давайте уж покончим с этим, чтоб вы побыстрее начали искать.

— Вы говорили с кем-нибудь в школе о том, что Фанни пропускает занятия?

— Да, мне позвонил её учитель пару дней назад. Сказал, что она уже несколько недель не посещает занятия. Мы поговорили об этом, но, по его словам, скорее всего, она просто немного устала. Я сказала Фанни, что надо ходить в школу, и она пообещала исправиться.

— Дочь не рассказывала вам ничего нового в последнее время, может, она с кем-то познакомилась?

— Нет, — задумчиво ответила мать. — По-моему, нет.

— У неё есть близкие друзья или ещё кто-то, с кем она общается больше всего?

— Нет, у нас довольно узкий круг общения, если можно так выразиться.

— А родственники?

— Моя мама находится в доме престарелых «Экен», но она уже в таком маразме, что с ней практически невозможно разговаривать. А ещё у меня есть сестра в Вибле.

— Она живёт одна?

— Нет, с мужем. У неё двое детей — дочь, а ещё сын её мужа от предыдущего брака.

— То есть это единственные кузены Фанни? А сколько им лет?

— Лена живёт в Стокгольме, ей, кажется, тридцать два. Стефану сорок. Он живёт на Готланде, в Геруме. Я надеялась, что Фанни окажется у сестры…

Майвур снова начала всхлипывать, Кнутас погладил её по плечу.

— Ну-ну, — попытался он утешить плачущую женщину. — Мы сделаем всё, чтобы найти её. Скоро всё уладится, вот увидите.

Сообщение на автоответчике оказалось длинным. Эмма хриплым монотонным голосом рассказала, что Улле обо всём узнал и пока она будет жить у своей подруги Вивеки. Она попросила его не звонить ей и пообещала дать знать, когда придёт в себя. Юхан всё-таки раздобыл телефон Вивеки и позвонил ей, но та сказала, что он должен уважать желание Эммы побыть в одиночестве.

Такого психологического террора он вынести не мог. Пытался играть в хоккей, но все его мысли были только об Эмме, ходил в кино, но, выходя из зала, не мог сказать, о чём был фильм.

Во вторник вечером она позвонила ему.

— Почему ты не хочешь со мной разговаривать? — спросил он.

— У меня вся жизнь рухнула, разве это недостаточное объяснение? — сердито ответила она.

— Но я же хочу помочь тебе. Я понимаю, как тебе тяжело. Но я ужасно нервничаю, когда мы не общаемся.

— На данный момент я не могу взять на себя ответственность ещё и за то, что ты нервничаешь! Мне своего хватает.

— А как он узнал?

— Прочитал твоё сообщение. Оно пришло, пока я принимала душ, а Улле прочитал.

— Прости, Эмма. Мне так жаль — не надо было посылать тебе сообщение в воскресенье утром. Я идиот!

— Самое ужасное, что у меня нет возможности поговорить с детьми. Он не подходит к телефону, автоответчик отключён. Я приезжала туда, но никого не было дома. Он забрал у меня ключи, и я не могу попасть в свой собственный дом. — У Эммы задрожал голос.

— Успокойся, любимая, — попытался утешить Юхан, — Это первая реакция, это пройдёт. А никто другой не может с ним поговорить, например твои родители?

— Родители?! Ни за что. Знаешь, что он сделал? Обзвонил всех родственников и друзей и рассказал им, что у меня появился другой мужчина! Даже моей бабушке! Родители ужасно злы на меня. Я попыталась поговорить с ними, но они на его стороне. Они не понимают, как я могла так поступить и почему я не подумала о Саре и Филипе. Все настроены против меня, не представляю, как я с этим справлюсь.

— Ты не можешь приехать ко мне? Чтобы немного отвлечься?

— Нет, не получится.

— Хочешь, я приеду к тебе? — ещё раз попытался Юхан. — Я могу взять отпуск.

— Приедешь — и что? Мне сейчас главное — увидеться с детьми. Ты что, не понимаешь, какой это кошмар, когда ты не можешь поговорить с собственными детьми? Я же сказала: мне нужно два месяца, чтобы побыть одной и всё обдумать. Но ты меня не уважаешь, не хочешь дать мне время. Названиваешь мне, хотя я просила этого не делать. И видишь, что из этого вышло! Большое тебе спасибо!

— Ах, то есть это я во всем виноват? А ты? Ты тут вроде ни при чём? Может, я тебя силой заставил? Ты тоже хотела меня видеть!

— Ты думаешь только о себе, потому что тебе больше ни о ком не нужно заботиться. А мне нужно. Оставь меня в покое! — выпалила она и бросила трубку.

Юхан с горечью отметил, что Эмма так поступает уже во второй раз.

После полудня они занялись выяснением того, что делала Фанни Янсон в дни перед исчезновением, — круг людей оказался широким. Полиция допросила персонал конюшни и немногочисленных родственников. Затем полицейские посетили школу, поговорили с одноклассниками Фанни и учителями. Начинала складываться всё более чёткая картина.

Очень одинокая девочка, в сочельник ей должно исполниться пятнадцать лет. По мнению одноклассников, у неё не было желания общаться с ними. Классе в седьмом некоторые ещё пытались как-то подружиться с Фанни и повсюду звали её с собой, но она всегда отказывалась, и постепенно это всем надоело. После уроков она вечно торопилась домой, а потом, когда стала работать в конюшне, спешила к лошадям. Ничего плохого никто о ней сказать не мог, она была хорошей девчонкой, просто очень закрытой и поэтому осталась одна. Сама виновата. Собственное одиночество её, похоже, не беспокоило, и многих это раздражало. Какая-то она уж слишком недоступная!

По словам учителей, Фанни была тихим ребёнком, училась хорошо. Но в последнее время всё изменилось: девочка сидела на уроках с отсутствующим видом и стала ещё более замкнутой. Хотя сложно понять, что творится в душе подростка. В этом возрасте они эмоционально неустойчивы, начинают вести себя по-другому, постоянно спорят, встречаются друг с другом, а потом расходятся, мальчишки начинают курить, а девчонки — краситься и одеваться вызывающе — одним словом, гормональный всплеск. Раздражение и агрессия стали обычным делом, и уследить за развитием каждого крайне сложно.

Родственникам сказать было нечего. Они редко видятся с Фанни, Майвур пьёт, и у неё такие резкие перепады настроения, что нормально общаться с ней практически невозможно. Да-да, конечно, они понимали, что девочке приходится нелегко, но не хотели вмешиваться. У каждого своих забот хватает, оправдывались они.

«Взрослые несут ответственность за детей, — думал Кнутас. — Это же так просто — взрослые должны нести ответственность за детей. Неужели чувство общности стало совершенно чуждо людям? Неужели им наплевать на попавших в беду детей, ну хотя бы родственников?»

Соседи в один голос заявляли: Фанни одинокая, застенчивая девочка, наверное, ей многое приходится делать по дому. Все прекрасно знали, что её мама пьёт.

Последним, кто видел Фанни перед исчезновением, оказался работник конюшни Ян Ульсон. По его словам, она, как всегда, пришла на работу к четырём и занималась уборкой. Потом ей разрешили покататься на одной из лошадей, которых готовили к соревнованиям. Вернулась она через час в прекрасном настроении. Покататься ей разрешали нечасто, поэтому она была на седьмом небе от счастья всякий раз, когда предоставлялась такая возможность. И она, и лошадь вернулись потные и разгорячённые; Ульсон сказал, что Фанни, похоже, ехала галопом дольше, чем разрешалось. Он не стал говорить об этом, потому что жалел девочку и считал, что она имеет право хотя бы иногда хорошо провести время.

Уже стемнело, он вышел на улицу покурить и увидел, как Фанни уезжает домой на своём велосипеде. После этого девочка бесследно исчезла.

Кнутас решил поехать в конюшни и лично встретиться с владельцем и Яном Ульсоном. Но когда он позвонил туда, было уже семь вечера и оба ушли с работы. Домой дозвониться не удалось. Значит, с этого придётся начать завтрашний день.

Среда, 28 ноября

Конюшни находились всего в километре от центра города. Кнутас и Карин свернули на дорогу, ведущую на вершину холма, и едва не столкнулись с экипажем. Крупный мерин фыркнул и подался в сторону. Наездник что-то ласково сказал ему, и тот успокоился. Кнутас вылез из машины и вдохнул запах конского пота и навоза. Посмотрел на ипподром, очертания которого наполовину скрывала пелена моросящего дождя.

С обеих сторон от холма протянулись ряды конюшен. В одном из загонов одинокая лошадь трусцой выполняла вольт. Странная металлическая конструкция задавала направление движения и регулировала ритм.

— Называется «водилка», — сообщила Карин, увидев удивление на лице Кнутаса. — Если лошадей не выводят на выездку, они могут поддерживать форму таким образом. Может, у неё была травма, простуда или ещё какая-нибудь напасть, и поэтому ей пока нельзя на выездку. Неплохо придумано, правда?

Лошадям только что задали корм, отовсюду доносилось довольное похрустывание, время от времени раздавался перестук копыт. Везде царил идеальный порядок: чисто выметенный пол, выкрашенные зелёной краской стойла закрыты на замки, уздечки развешены на крюках с внешней стороны дверей. На полках ровными рядами стояло всё необходимое: бутылки с линиментом и маслом для жеребят, ножницы, рулоны изоленты, щётки для копыт. В корзинах лежали наколенники и обмотки, скребки и другие приспособления для чистки лошадей. В углу — бочка с опилками. На ящике с фуражом спал чёрный котёнок. В одном из окон грохотало радио.

Ни жокей, ни владелец Свен Экхольм, с которыми они назначили встречу, здесь пока не появлялись. Девушка, работавшая в конюшне, проводила их на кухню для персонала.

Экхольм разговаривал по телефону, положив ноги на круглый стол. Жестом он пригласил их сесть. Сквозь пыльные окна пробивались слабые лучи утреннего солнца. Красная клеёнка вся была в засохших пятнах кофе. На столе лежали бумаги, папки, стопки журналов о лошадях, стояли банки с витаминами, кружки, стаканы, грязные жокейские сапога, резиновые сапоги. С потолка свисала паутина. В углу стояли плитка с двумя конфорками, грязная микроволновка и пыльная кофеварка. Стены были обклеены фотографиями лошадей, а на шкафу лежала охапка засохших роз. Сразу становилось ясно, что для этих людей важнее всего.

Экхольм убрал ноги со стола и положил трубку:

— Здравствуйте, рад знакомству. Хотите кофе?

Они согласились. Экхольм оказался привлекательным мужчиной лет сорока, со взъерошенными тёмными волосами. Накачанный, энергичный. Одет в чёрные брюки и серое поло. С трудом ему удалось отыскать пару чистых чашек, и вскоре они уже сидели за столом, на котором стоял кофе и пластиковая коробка с имбирным печеньем.

— Расскажите, пожалуйста, о Фанни Янсон, — начала беседу Карин. — Мы так поняли, что большую часть свободного времени она проводила в конюшне.

Свен Экхольм откинулся на спинку стула:

— Хорошая девочка, очень работящая. Не особенно разговорчивая, но отлично ладит с лошадьми.

— Насколько часто она здесь бывала? — спросил Кнутас.

— Вы имеете в виду в конюшне? — спросил Экхольм и, не дождавшись ответа, продолжил: — Четыре-пять раз в неделю, где-то так.

— А когда она приходила в последний раз?

— Когда приходила в последний раз? — повторил Свен Экхольм. — Кажется, я видел её на прошлой неделе, то ли в четверг, то ли в пятницу.

— И как она вам показалась?

— Как показалась? — Экхольм потёр подбородок. — Я был по уши занят выездкой, просто поздоровался с ней, и всё. Вам лучше поговорить с ребятами, которые работают на конюшне, они с ней больше общаются.

— Фанни получала деньги за работу здесь?

— Получала деньги? Нет, девочки, которые работают на конюшне, делают это, потому что любят лошадей. Возятся с ними, чистят, кормят и так далее. Ну, возраст такой, сами понимаете.

Свен Экхольм отхлебнул кофе.

— А когда Фанни начала приходить к вам в конюшню?

— Когда начала приходить? Ну, наверное, где-то год назад.

— Дружит ли она с кем-то из сотрудников? — поинтересовался Кнутас, которого уже начала раздражать манера Экхольма постоянно повторять вопросы, прежде чем отвечать на них.

— Дружит ли с кем-то из сотрудников? Ну разве что с Янне, по-моему, они неплохо ладят. А вообще, я же говорил, она не особо общительная.

— А вы сами здесь часто появляетесь? — спросила Карин.

— Ну, как сказать, я здесь примерно двадцать пять часов в сутки, — усмехнулся Свен. — А если серьёзно — практически каждый день. Последнее время стараюсь устраивать себе выходной хотя бы раз в две недели. Нельзя же жить в конюшне, когда у тебя жена и дети!

— Насколько хорошо вы знаете Фанни?

— Не скажу, что хорошо. Она не стремится к общению, а я вечно занят, у меня нет времени разговаривать со всеми девчонками, которые тут бегают.

«Почему этот чёртов Экхольм не повторяет вопросы, когда их задаёт Карин?» Кнутаса это жутко нервировало.

— А где вы живёте? — продолжала Карин.

— Тут рядом, на хуторе отца. Ну, старик тоже там живёт, в гостевом домике.

— Ваша жена тоже работает на конюшне?

— Да. Полный рабочий день здесь у шестерых, включая нас.

— А как вы распределяете обязанности?

— Помогаем друг другу, тренируем лошадей, ухаживаем за ними, содержим конюшню. Здесь круглый год куча работы, даже не в сезон.

— Нам бы очень хотелось поговорить со всеми. Это можно устроить?

— Конечно, без проблем. Боюсь, что сейчас здесь только мы с Янне. Постараемся попозже в течение дня или завтра.

Кнутас не мог не задать ещё один вопрос, просто чтобы проверить: а вдруг Экхольм просто перестал повторять вопросы и всё тут?

— А сколько человек помогает вам на конюшне? Сколько девочек работает бесплатно после школы?

— Сколько девочек работает бесплатно после школы? Пара человек. Раньше было больше, но теперь это уже не так популярно. А может, им больше уроков стали задавать, — ответил Свен и улыбнулся Кнутасу.

Выйдя из кухни, Карин обратила внимание, что коллега мрачнее тучи.

Допрос конюха Яна Ульсона прошёл удачнее.

Мужчина оказался постарше владельца, лет сорока пяти, предположил Кнутас. Слишком смуглый для шведа. Карие, почти чёрные, глаза, густые брови, сросшиеся на переносице, трёхдневная щетина. Жилистый и мускулистый после многих лет работы в конюшне. Ни грамма жира, футболка и грязные штаны не скрывали накачанных мышц. Обручального кольца нет. «Интересно, а он один живёт или нет?» — подумал Кнутас, но решил пока подождать с этим вопросом. Для начала он попросил повторить рассказ о том, как Фанни уезжала из конюшни. Ульсон практически слово в слово повторил то, что было зафиксировано в протоколе.

— Попробуйте вспомнить какие-нибудь мелочи, — попросил Кнутас. — Иногда то, что кажется совершенно незначительным, может оказаться крайне важным.

Ян Ульсон почесал щёку. Он производил впечатление доброжелательного и открытого человека.

— Нет, если честно, ничего такого не припоминаю. Она всё время возится с лошадьми и не особенно разговорчива. Когда она вернулась после катания, у неё просто глаза горели. Такой счастливой я её давно не видел. Она отвела Калипсо в стойло, вычистила упряжь, а потом попрощалась и уехала домой на велосипеде.

— Как вы думаете, что с ней могло случиться?

— Вряд ли она покончила с собой. Она была такая счастливая, в прекрасном настроении, когда уезжала домой. Не могу себе представить, что она могла покончить с собой.

— Насколько близко вы её знаете?

— Мне кажется, довольно хорошо. Здесь ей нравится, но я так понял, что у неё непростая ситуация дома. Вечно торопится домой выгуливать собаку. Мама у неё женщина сложная, я так понимаю, но я с ней незнаком.

— Она рассказывала что-то о своих друзьях или знакомых?

— Не думаю, что у неё есть друзья, она же почти всё время проводит здесь. Почти все, кто здесь бывает, гораздо старше её. Хотя она иногда болтает с Томом, он работает в соседней конюшне.

— Вот как?

— Я несколько раз видел, как они разговаривали, стоя между загонами. По-моему, им было весело. Фанни не самый открытый человек, поэтому, если она с кем-то разговаривает, сразу обращаешь внимание.

— Он её ровесник?

— Нет, что вы! Ему лет тридцать минимум. Он американец, но уже давно живёт в Швеции. Акцент едва заметный.

— Как его фамилия?

— Кингсли.

— Он давно здесь работает?

— Ну, год точно.

Когда они вошли в соседнюю конюшню, Том Кингсли как раз бинтовал лошади заднюю ногу. Лошадь занимала почти весь проход между стойлами. Кнутас и Карин предпочли держаться от неё на приличном расстоянии.

— Мы слышали, вы дружите с пропавшей девочкой, Фанни Янсон. Это правда? — заговорил Кнутас.

— Ну как сказать, дружим. Болтаем иногда, — ответил Том, не прекращая работать.

— Нам нужно задать вам пару вопросов.

— Конечно, сейчас закончу. Осталась последняя нога.

Он бегло говорил по-шведски, несмотря на явный американский акцент. Закончив, он с трудом разогнулся и потянулся.

— Что вы хотели спросить?

— Насколько хорошо вы знаете Фанни Янсон?

— Не очень хорошо. Просто болтаем иногда.

— А как вы познакомились?

— Господи, ну мы же работаем в одном месте, встречаемся на поле, всё время натыкаемся друг на друга!

— О чём вы разговариваете?

— В основном, конечно, о лошадях. Но иногда и о ней: как у неё дела в школе, дома и так далее.

— И как, по-вашему, у неё дела?

— Не очень-то хорошо, если честно.

— В каком смысле?

— Ну, она жалуется на маму, дома тяжёлая атмосфера.

— То есть?

— Она говорила, что мама много пьёт.

— Значит, она вам всё-таки доверяет?

— Ну не знаю.

— Вы когда-нибудь встречались в другом месте?

— Нет-нет. Только здесь.

— Она не говорила, может быть, она с кем-то недавно познакомилась? Завела бойфренда?

— Без понятия.

— Когда вы видели её в последний раз?

— В прошлую субботу.

— Где?

— Вон там, — ответил Том, кивнув в сторону поля.

— Как она себя вела?

— Да как обычно.

— Как вы думаете, где она может быть?

— Даже и не знаю.

Больше в конюшне расспрашивать было некого. Попрощавшись с Томом Кингсли, они вернулись к машине. По дороге в управление Кнутас спросил:

— Как ты думаешь, что с ней случилось?

— В принципе она могла покончить с собой.

— Вряд ли, слишком маленькая. Девочки четырнадцати лет редко решаются на самоубийство, вот года через два вероятность возрастает. Да и нельзя сказать, чтобы она была совсем в депрессии, хотя, конечно, по ней это могло быть и незаметно. Мне кажется, все эти парни говорят правду, хотя Экхольм, конечно, ужасно раздражает.

— Да, — согласилась Карин. — Никто из них не показался мне подозрительным.

К вечеру Фанни так и не нашлась. Её мама позвонила Кнутасу, чтобы узнать, как продвигаются поиски. Она была в отчаянии и на время переехала к сестре в Вибле, к югу от Висбю. Кнутас принял решение прочесать окрестности вокруг дома, школы и конюшни. По местному радио объявили о пропаже девочки, журналисты сразу же заинтересовались случившимся. «Радио Готланда» и обе крупные газеты, «Готландс тиднингар» и «Готландс алеханда», попросили об интервью.

Кнутас пошёл навстречу прессе и согласился дать короткие интервью.

Журналисты приходили к нему один за другим и задавали одни и те же вопросы. Он отвечал кратко, сообщал, что Фанни пропала, рассказывал о том, где её видели в последний раз, и давал особые приметы. Попросил журналистов довести до сведения общественности, что полиция будет рада любой помощи в розысках.

Поиски дали результат: какой-то прохожий нашёл велосипед Фанни в кювете, примерно в километре от конюшен. Его сразу же увезли на экспертизу.

А ещё Кнутасу позвонил Юхан Берг:

— Привет, не отвлекаю?

— Вообще-то, я сейчас занят.

— Я насчёт этой пропавшей девочки, только что узнал в ТТ, в агентстве новостей. Что произошло?

Кнутас рассказал ему то же, что и остальным, а также сообщил об обнаружении велосипеда: решил, что он всё-таки в долгу перед Юханом.

— Вы подозреваете, что её похитили?

— Нет, исключено.

— Самоубийство?

— Возможно, но вряд ли.

— Какова обстановка в семье?

— Живёт с мамой в Висбю.

— Братья-сёстры?

— Нет.

— В особых приметах сказано, что она темнокожая. Её усыновили или мама из другой страны?

— Папа с Ямайки.

— А где он?

— Живёт в Стокгольме с семьёй. Они не общаются.

— А она не могла поехать к нему?

— Естественно, мы поговорили с отцом. Но её там нет.

— Она могла в любом случае поехать в Стокгольм, — предположил Юхан.

— Конечно.

— Она взяла с собой деньги или паспорт?

— Судя по всему, нет. Все её вещи дома, — нетерпеливо ответил Кнутас.

Ну почему Юхану Бергу всегда оказывалось мало той информации, которой довольствовались остальные журналисты? Казалось, он может задавать вопросы бесконечно.

— Раз велосипед нашли в кювете, она могла сесть в машину. Там ездят машины?

— Да, ты прав. Мне пора.

— Я понимаю, что дел у тебя невпроворот, у вас же ещё убийство висит. Есть ли основания полагать, что девочка стала жертвой того же убийцы, что и Дальстрём?

— Пока нет.

Повесив трубку, Кнутас покачал головой. Надо же какой упрямый!

Снова раздался звонок. Дежурная сообщила, что с ним хочет поговорить женщина из центра помощи подросткам в Висбю. Он попросил соединить с ней.

— Здравствуйте, меня зовут Гунвур Андерсон, я гинеколог. Девочка, которую вы ищете, недавно к нам приходила.

— Да что вы! Вы уверены, что это она?

— Я узнала её по особым приметам, которые передавали по радио. Она приходила к нам два месяца назад за противозачаточными таблетками.

— Она рассказала, зачем они ей?

— Сказала, что у неё появился постоянный парень. Я спросила, действительно ли она чувствует себя готовой к регулярной половой жизни, объяснила, что обычно мы не советуем начинать принимать противозачаточные в столь юном возрасте. Она сказала, что у них уже всё было. Я напомнила, что ей ещё нет пятнадцати, а значит, закон запрещает иметь с ней половые отношения, но, с другой стороны, мы не можем запретить девочке, которая хочет обезопасить себя, принимать противозачаточные. Обычно мы требуем согласия родителей, мы сказали, что должны позвонить её маме, но она заявила, что так дело не пойдёт. Просто встала и ушла. Я пыталась остановить её, предложила поговорить с ней обо всём, но она не захотела меня слушать и ушла.

— Успели ли вы узнать, что это за парень?

— Нет, к сожалению. Она отказалась говорить о нём.

Кнутас поблагодарил её за информацию и набрал номер Майвур Янсон:

— Вы знали, что у Фанни есть молодой человек?

— Нет, не верю, что у неё кто-то появился.

— Она ходила в подростковую консультацию за противозачаточными таблетками.

— Не может быть!

— Может. Мне только что позвонили оттуда. Она приходила пару месяцев назад, просила выписать ей контрацептивы, но, когда гинеколог сказала, что должна поговорить с вами, просто развернулась и ушла. Пожалуйста, подумайте хорошенько. Неужели ничего не подсказывало вам, что у неё кто-то появился? Она с кем-нибудь общалась?

На другом конце провода замолчали.

— Она ничего такого не говорила. Мне сложно следить за этим: я работаю в ночную смену, мужа у меня нет. Она вполне может встречаться с кем-то по вечерам, когда я работаю. — Голос Майвур задрожал, женщина была готова расплакаться. — Я собиралась написать заявление с просьбой изменить часы работы, когда Фанни подросла. Но я думала, что она ещё маленькая. Ей же всего четырнадцать.

— Спасибо за информацию, — закончил разговор Кнутас. — Мы наверняка скоро найдём её. Может, она просто сбежала со своим парнем.

Поиски тем временем продолжались. Около сотни добровольцев прочёсывали местность. Беспокойство за судьбу Фанни нарастало с каждым часом.

В восемь вечера следственная группа собралась в конференц-зале. В воздухе витало напряжение. Кнутас рассказал о звонке, поступившем из подростковой консультации, и о том, как Фанни пыталась достать противозачаточные. Сульман, на котором лица не было от усталости, доложил о результатах обыска, проведённого в комнате девочки:

— Среди одежды в шкафу Фанни мы обнаружили три упаковки средств экстренной контрацепции. Две пустые и одну целую. Это доказывает, что она вела половую жизнь.

— Да, вывод просто поражает своей проницательностью, — резко прервала его Карин. — Но почему экстренная контрацепция? Ведь этими таблетками пользуются только в самом крайнем случае! Их нельзя использовать постоянно.

Она вопросительно оглядела коллег, но, увидев на лицах полное непонимание, вдруг вспомнила, что работает в компании мужчин среднего возраста. Ну откуда им знать, какие бывают противозачаточные таблетки?

— Сколько таблеток она приняла? — спросила Карин, повернувшись к Сульману.

— В одной упаковке две таблетки — это одна доза, я так понимаю. Значит, четыре, то есть две дозы.

— А где их берут? В аптеке? И что, четырнадцатилетняя девочка может вот так запросто пойти и купить их? Разве их продают не после пятнадцати?

Никто из сидящих за столом не мог ответить на вопросы Карин.

— Ладно, я всё поняла, — вздохнула она. — Позвоню в консультацию.

Коллеги почувствовали облегчение, когда она перестала задавать им вопросы, ответов на которые они не знали. Сульман продолжил:

— На покрывале обнаружены пятна крови и волосы, которые не принадлежат девочке. Короткие, тёмные, грубые волосы. В постели обнаружены также следы спермы и генитальные волосы, чьи — пока неизвестно. Образцы отправили в лабораторию для экспертизы. Также обнаружены вещи, о которых не знала её мама. Она понятия не имеет, откуда они взялись у Фанни. — Он зачитал список: — Духи, ожерелье, кольца, кофточка, платье, два комплекта белья. Довольно изысканных, — добавил он, поперхнувшись. — На велосипеде ничего интересного не обнаружено.

Сульман замолчал, и в комнате воцарилась гнетущая тишина. Его отчёт подтвердил их наихудшие опасения насчёт судьбы Фанни Янсон. Молчание нарушил Витберг.

— И что же нам делать? — вздохнул он. — Как будем действовать?

— Как что делать? Пока ждём результатов экспертизы, надо расширить район поисков. Поступает информация от общественности, её необходимо обработать, — ответил Кнутас.

— Как будем распределять время между расследованием дела Дальстрёма и поисками девочки? — спросил Норби.

— Будем работать параллельно, не впервой. Не забывайте, что нам пока неизвестно, что случилось с Фанни Янсон. Может, она завтра найдётся.

Вернувшись домой в среду вечером, Юхан, к своему удивлению, обнаружил сидящую перед его дверью Эмму. Бледное лицо, ввалившиеся глаза.

— Эмма, что ты здесь делаешь? — воскликнул он.

— Юхан, прости, что я на тебя вчера накричала. Просто не знаю, что делать.

— Проходи.

Она вошла в квартиру и присела на диван.

— Такое чувство, будто земля уходит из-под ног. Улле не даёт даже поговорить с детьми. Вчера думала поехать к ним в школу, но куратор меня отговорила. Она считает, стоит подождать. Я поговорила с учителем, у них вроде всё в порядке. Они думают, что у нас кризис в отношениях, а я — на больничном. — Эмма откинула чёлку со лба и спросила: — Курить можно?

— Конечно кури. Хочешь выпить?

— Не откажусь от бокала вина или пива, если найдётся.

Юхан достал из холодильника две бутылки пива и сел рядом с Эммой.

— Что ты собираешься делать?

— Вот как раз этого-то я и не знаю! — раздражённо ответила она.

Он осторожно погладил её по щеке:

— А что с работой?

— Позвонила и сказала, что заболела. Сил нет что-то объяснять! Работа меня сейчас волнует меньше всего.

— Улле успокоится, вот увидишь. Насчёт этого можешь не переживать. Пройдёт какое-то время, и вы снова сможете общаться.

— Ума не приложу, почему он так бурно отреагировал. В последние годы его совершенно не интересовала ни я, ни наши отношения, странно, что его это так поразило. Но сейчас мне на него наплевать, я думаю только о Саре и Филипе. Ты себе не представляешь, как это тяжело!

Он потянулся к ней и снова погладил по щеке. Она схватила его руку и прижала её к груди. Юхан поцеловал Эмму, и она ответила на поцелуй неожиданно пылко. Словно она жаждала его прикосновений, утешения. Ему захотелось передать ей часть своей силы, поделиться энергией, в которой она так нуждалась. В ту ночь она отдавалась ему словно от отчаяния, как будто он был её последней соломинкой.

Эмма заснула, словно ребёнок, свернувшись в его объятиях. Юхан долго лежал без сна, разглядывая её профиль, прислушиваясь к её дыханию.

Четверг, 29 ноября

С каждым часом, проходившим с момента исчезновения Фанни Янсон, интерес журналистов к этой истории возрастал. В поисках принимало участие всё больше добровольцев, полиция удвоила свои усилия: остров прочёсывали с вертолёта, в лесах велись поиски с помощью инфракрасных камер. В четверг утром обе вечерние газеты опубликовали статьи на целый разворот об исчезновении девочки. Её портрет красовался на всех первых полосах.

В редакции «Региональных новостей» на Юхана сразу же набросился размахивающий газетами Гренфорс.

— Это как понимать? — взревел он, багровея от ярости. — И «Афтонбладет», и «Экспрессен» печатают огромные статьи об исчезновении девчонки. А мы что? Ты же должен был следить за тем, как развиваются события!

— А можно я для начала пальто сниму? — огрызнулся Юхан.

Он простоял двадцать минут на станции «Хорнстуль» в ожидании поезда, который так и не пришёл. Вечно проблемы с этой красной веткой! А шведское метро ещё имеет наглость повышать цену за проездной.

Он пошёл к своему столу, Гренфорс не отставал, следуя за ним по пятам.

— Нет, ты мне объясни, почему мы до сих пор никак не освещаем эту историю? — бубнил редактор.

Юхан прекрасно понимал почему — в последнее время он гораздо больше думал об Эмме, чем о работе, — поэтому счёл за лучшее промолчать. Утром она улетела домой, и теперь они не скоро увидятся.

— Сейчас позвоню и всё узнаю, — коротко ответил он.

— Возможно, есть какая-то связь между убийством того алкаша и исчезновением девочки. Убийца-то, кстати, так и не найден.

— Думаешь, мне стоит туда поехать? — с надеждой в голосе спросил Юхан.

— Посмотрим, что тебе удастся узнать по телефону.

Он отобрал из стопки свежей прессы последние выпуски готландских газет, послушал в Интернете утренний выпуск новостей «Радио Готланда». Действительно, все сообщали, что Фанни Янсон так и не нашлась, а полиция разрабатывает новые версии. Газеты тоже писали о ходе поисков и о том, что найден велосипед девочки.

Чёрт, как же он мог так выпасть из дела, теперь «Региональные новости» оказались в числе отстающих. Хуже всего было то, что он был далеко от Готланда и не мог лично следить за тем, как развиваются события. Обе вечерние газеты, разумеется, муссировали версию о том, не могла ли девочка стать следующей жертвой убийцы Дальстрёма.

Юхан со вздохом поднял трубку и позвонил Кнутасу. К рабочему телефону никто не подошёл, мобильник был отключён. Приехали! Он решил позвонить Карин Якобсон, с которой он тоже много общался во время летних событий. По её голосу он сразу понял, что у неё полный цейтнот.

— Якобсон слушает.

— Привет, это Юхан Берг из «Региональных новостей». Хотел узнать, как продвигаются поиски Фанни Янсон.

Голос Карин заметно смягчился. Юхан понял, что он на хорошем счету у полиции Висбю, по крайней мере в данный момент.

— Мы делаем всё возможное. В зону поисков входят окрестности школы, её квартиры и ипподрома, где её видели в последний раз, но пока что всё безрезультатно. Нашли её велосипед, но ты это наверняка и так знаешь.

— Да, а на нём обнаружили отпечатки пальцев?

— Об этом тебе стоит поговорить с Кнутасом. Только он решает, какую информацию мы можем разглашать.

— Я пытался дозвониться, но он не отвечает.

— У него сейчас совещание с полицейскими из Центрального управления. Освободится не раньше чем через час.

— К вам прислали ещё кого-то из Управления? Зачем?

— Я же тебе сказала, спроси у Кнутаса.

— Хорошо, в любом случае спасибо за помощь. Пока.

Юхан откинулся на спинку стула. Раз полицейским прислали в помощь людей из Управления — дело серьёзное. Видимо, они убеждены, что речь идёт об уголовном преступлении. Он подошёл к столу Гренфорса, как всегда беспрестанно говорившего по телефону.

Иногда Юхану казалось, что он полжизни тратит на то, чтобы дождаться, пока кто-нибудь не договорит по телефону. Гренфорс снова покрасил волосы, отметил он про себя. Редактору недавно стукнуло пятьдесят, но он следил за своей внешностью, одевался в молодёжном стиле. Никогда не обедал с коллегами, предпочитая свободное время проводить в тренажёрном зале телецентра. Высокий, стройный, мускулистый Гренфорс отлично выглядел для своего возраста. Он был женат на привлекательной женщине на пятнадцать лет моложе, которая работала инструктором по аэробике.

Когда редактор наконец положил трубку, Юхан рассказал, что узнал от Карин.

— Подождём, что скажет Кнутас. Сегодня всё равно уже поздно туда ехать, разве что случится что-то из ряда вон выходящее. Составь дикторский текст, чтобы мы смогли хотя бы подогреть интерес зрителей. Если понадобится, поедете туда завтра с Петером.

Вечером Юхан встретился со своим приятелем Андреасом. Для начала они отправились в бар «Логово вампира», недорогой и уютный. Девушка-бармен была одета в чёрное, коротко подстрижена, в ушах качались большие серьги-кольца. Когда она отвернулась, чтобы сполоснуть бокалы, они увидели на пояснице татуировку. Она смешала им по «Ледяной Маргарите» и поставила два бокала на витых ножках. У стойки толпилась молодёжь, на стойке лежали маленькие пачки «Мальборо-лайтс», по десять сигарет. В Стокгольме принято курить, когда пьёшь, в обеденное время в ресторанах почти никто не курил, зато вечером все только и делали, что дымили.

— Неважно выглядишь, — заметил Андреас, когда с привычными разговорами о работе и спорте было покончено.

— Да всё в порядке, просто устал, — ответил Юхан и, следуя примеру окружающих, закурил.

— Как у тебя дела с этой твоей, с Готланда, её вроде Эмма зовут?

— Хорошо, но сложно, сам понимаешь, у неё же муж, дети и всё такое.

— И на фига ты связался с замужней женщиной с маленькими детьми? Она же ещё и живёт на Готланде! Попроще ничего не мог найти? — спросил Андреас, качая головой.

— Да знаю, знаю, — вздохнул Юхан. — Ты просто не понимаешь, ты же никогда ни в кого по-настоящему не влюблялся.

— Это ещё почему?! Ещё как влюблялся! Мы с Эллен, кстати, пять лет встречались, — запротестовал Андреас.

— Да, но что ты на самом деле чувствовал по отношению к ней? Ты же всё время сомневался. Постоянно жаловался то на одно, то на другое: она вегетарианка, она всё время опаздывает, она неряха, не может понять, чем хочет заниматься. Что она всё учится и учится, а деньги зарабатывать даже и не думает. Помнишь?

Андреас расхохотался:

— Помню, конечно, но знаешь, как у неё жизнь сложилась? Я столкнулся с ней в центре где-то с месяц назад. Недавно вышла замуж, ждёт ребёнка, живёт в Сальтшёбадене и работает директором крупного рекламного агентства. И выглядит просто потрясно!

— Вот видишь, никогда не знаешь, как жизнь повернётся! — засмеялся Юхан.

Они разговорились с тремя весёлыми девушками из Вестберги и продолжили вечер в популярном заведении «Мельница». Там Юхан встретил коллег, оживлённая дискуссия о судьбе новостных программ в современном мире завела их в такие дебри, что Андреас и девушки заскучали и ушли.

В три часа ночи Юхан поймал такси и поехал домой. Его мысли по-прежнему занимала Эмма: что она сейчас делает? Он хотел отправить ей сообщение, но сдержался. Они договорились, что она позвонит сама.

Суббота, 1 декабря

Неожиданно Эмме позвонил Улле и пригласил её домой поужинать. Наконец-то она сможет увидеться с детьми! Последний раз она видела их меньше недели назад, а казалось, будто прошёл как минимум месяц. Он позвонил накануне вечером и дал трубку детям — впервые с тех пор, как он выгнал её из дому, она смогла пообщаться с ними. Дети радостно болтали с ней, как будто ничего не случилось. «Интересно, что происходит в их головках?» — подумала Эмма.

Всю эту неделю она постоянно прокручивала в голове варианты развития событий. То ей казалось, что правильнее всего развестись, то вдруг отчаянно хотелось вернуться в семью и она начинала жалеть о том, что познакомилась с Юханом.

Эмма вдруг осознала, насколько хрупким оказался окружающий мир и она сама. Она жила в иллюзорной стабильности, которая в любой момент могла рухнуть и кардинально изменить её жизнь.

В то же время она поражалась собственной глупости. А чего она ожидала? Что она сможет завести любовника просто для того, чтобы удовлетворить свою потребность в любви и поддержке? Она не понимала, что играет с огнём.

Готова ли она пожертвовать всем ради Юхана? Этот вопрос ей следовало задать себе сразу после того, как они впервые поцеловались.

Муж подарил ей свою любовь, взял на себя ответственность, сдержал обещания, которые они дали друг другу в день свадьбы. А она?

Когда он вышвырнул её из дому, почва в буквальном смысле ушла из-под ног.

Теперь Эмма пребывала в растерянности. Единственное, что её волновало, — чтобы встреча с Улле прошла удачно. Она до смерти боялась, что он уже принял окончательное решение и просто протянет ей пачку документов на развод. Говоря с Улле по телефону, она почувствовала по его голосу, что что-то изменилось. Это её беспокоило.

Направляясь на встречу, она чувствовала себя совершенно чужой — гостьей в собственном доме. Он открыл дверь с улыбкой. Взял пальто и повесил на вешалку, как будто она впервые пришла сюда. Неловкая ситуация. Ей с трудом удавалось скрывать раздражение.

В прихожую выбежали дети и с визгом повисли на маме, полезли целоваться и обниматься. Она с наслаждением прижимала их к себе, чувствуя их запах. Детишкам не терпелось показать ей пряничный домик, который они соорудили вместе с папой.

— Какая красота! — похвалила она детей, которые показывали ей крепостную стену и башенки. — Это же настоящий замок!

— Это пряничный замок, мама, — поправил её Филип.

Улле показался в дверном проёме. На нём был передник, волосы взлохмачены — так мило и по-домашнему. Ей захотелось по привычке обнять его, но она сдержалась.

— Ужин готов. Пойдёмте кушать.

Ужин подошёл к концу, они усадили детей смотреть мультики, Улле наполнил вином бокалы.

— Ну вот, хотел всё спокойно обсудить, поэтому и попросил прийти. Не хотел говорить по телефону.

— Понятно.

— Я много думал. Сначала я просто взбесился. Не думал, что ты способна так поступить со мной! Когда я прочитал сообщение, у меня просто крышу сорвало. Мне казалось, что я ненавижу тебя, хотелось рассказать всем о том, что ты натворила. Как будто я жил во лжи. Как я мог оказаться таким идиотом и не замечать, что происходит, просто поразительно! Уж не говоря о том, что я хотел сделать с этим гадом с телевидения. Несколько раз я чуть было не сорвался в Стокгольм, чтобы набить ему морду, — признался Улле, сделав глоток вина. — Но я понял, что бить ему морду в любом случае бессмысленно. Ну разве что меня обвинят в нанесении физических увечий, а от этого больше радости будет ему, чем мне.

Эмма не сдержала улыбки.

— Через несколько дней злость прошла, и тогда я смог взглянуть на ситуацию объективно. Я думал о нас, о том, как мы живём. Всю нашу жизнь прокрутил вот тут, — продолжил Улле, постучав пальцем по виску. — Всё, что мы делали вместе, мои чувства к тебе. И пришёл к выводу, что не хочу. В смысле, не хочу с тобой разводиться. Несмотря на то, что ты причинила мне жуткую боль, — и это не преувеличение. Как бы тяжело мне ни было, я понимаю, что в этом есть и моя доля вины. Я был невнимателен к тебе, не слушал, когда ты хотела поговорить, и так далее. Это тебя не оправдывает, но я вынужден это признать. Пройдёт немало времени, прежде чем я смогу доверять тебе, но я готов попробовать.

Эмма просто потеряла дар речи. Она ожидала чего угодно, но только не этого!

— Не знаю, Улле. Это так неожиданно. Не знаю, что и сказать.

— Можешь не отвечать. Теперь ты, по крайней мере, знаешь, чего хочу я, — сказал он и пошёл ставить кофе.

Они вместе с детьми попили кофе, а потом уложили их спать. Вскоре Эмма вышла из дома, так ничего и не ответив ни Улле, ни самой себе.

Воскресенье, 2 декабря

Прошло уже пять дней, как Фанни Янсон исчезла, а дело так и не сдвинулось с мёртвой точки. Местонахождение девочки оставалось загадкой. С каждым днём полиция всё больше убеждалась в том, что Фанни стала жертвой преступника. Кнутас места себе не находил. Мало того что у него испортилось настроение, так он ещё и стал плохо спать по ночам. В первое воскресенье адвента Кнутас проснулся уже в шесть утра. Ночью ему снился какой-то бред, один образ сменялся другим: убитый Хенри Дальстрём, Фанни Янсон, которая никак не может найти выход из Ботанического сада, Мартин Кильгорд из Управления, с аппетитом жующий свиные отбивные, которые ему подаёт прокурор Биргер Смиттенберг. Все эти картинки мелькали в его воспалённом мозгу, он проснулся совершенно измученным, плохо понимая, где находится и который час. Комиссар открыл глаза и понял, что это был всего лишь сон. Может, ему снились все эти кошмары из-за завываний ветра за окном, который гудел в водосточных трубах.

За ночь погода изменилась. Ветер теперь дул с севера, температура упала на несколько градусов. На улице было совершенно темно, снег кружился на ветру. Лине пошевелилась, потянулась и сонно спросила:

— Не спишь?

— Нет. Мне такие странные сны снились.

— А что такое?

— Да я практически не помню, дурдом какой-то.

— Мой бедный мальчик, — пробормотала она, прижимаясь губами к его затылку. — Нельзя так много работать. Ну и погода! Хочешь кушать? — спросила она вдруг по-датски.

Лине часто смешивала датские и шведские слова. Кнутас дразнил её, упрекая в том, что она до сих пор говорит по-шведски так, будто у неё полный рот овсянки. Но он и сам подцепил от неё много датских слов и выражений, а дети говорили на забавной смеси готландского диалекта и датского.

Они сели завтракать, и Кнутас ощутил знакомую боль — ныли все суставы. Это была реакция на перемену погоды. Подобные приступы мучили его уже много лет, даже и не вспомнить, когда это началось. Стоило погоде продержаться хотя бы день без изменений, и боль исчезала так же внезапно, как появлялась. Почему это происходило — непонятно, никто из его родственников подобным недугом не страдал. Кнутас уже успел к этому привыкнуть и перестал думать о причинах недомогания. Боли особенно донимали его, когда вдруг резко холодало, как сейчас.

Он подлил себе кофе. Судьба Фанни Янсон продолжала тревожить его.

Некоторые коллеги подозревали самоубийство. В эту версию ему слабо верилось, но, следуя заведённому порядку, он отдал приказ проверить несколько печально известных мест. Скала Хёгклинт, недалеко от Висбю, — крутой обрыв на побережье — пользовалась особой популярностью у самоубийц. Однако поиски результатов не дали.

Да и расследование убийства Дальстрёма застопорилось. Они зашли в тупик, и комиссара радовало, что хотя бы журналисты успели охладеть к делу.

Вынужденное затишье на работе позволило Кнутасу взять выходной и наконец-то провести день с семьёй. Близилось Рождество. В это воскресенье в городе открывалась рождественская ярмарка, и они договорились пойти прогуляться с Лейфом и Ингрид Альмлёв.

Кнутасу отчаянно хотелось хоть на денёк забыть о работе, но супруги Альмлёв не дали ему такого шанса.

— Такой кошмар, ну, с этой пропавшей девочкой! — начала Ингрид, едва они успели поздороваться. — Она ведь работает на конюшне, где папа держит Биг-Боя. Мы владеем этой лошадью, скажем так, пополам.

— Ну да, пополам, но, вообще-то, она нужна только твоему отцу. Это же он захотел купить её.

— Всё равно, так неприятно. А что случилось с девочкой, как ты думаешь?

— Да что угодно. С ней мог произойти несчастный случай, она могла покончить с собой или просто-напросто сбежать из дому. Возможно, речь и не идёт об уголовном преступлении.

— Но ты думаешь именно так? — догадалась Ингрид.

Кнутас ничего не ответил. Тут вмешалась Лине и стала говорить о том, как красиво город украсили к Рождеству.

Владельцы магазинов из кожи вон лезли, чтобы создать рождественское настроение. Ветер стих, медленно падающие хлопья снега создавали ощущение волшебной сказки. Наверху между домами протянули гирлянды из еловых веток, фонарики освещали улицы тёплым светом. На площади Стура-Торгет была устроена ярмарка, где продавали рождественские сладости и самодельные ёлочные украшения. Повсюду угощали горячим глинтвейном и имбирным печеньем.

Из громкоговорителей неслись рождественские гимны, около огромной ёлки, установленной в центре площади, резвились дети. Толстый Санта-Клаус с окладистой белой бородой раздавал бенгальские огни. Даже самые крошечные магазинчики были открыты, на Адельсгатан, главной торговой улице города, такой толпы не было с прошлого лета.

Куда ни глянь — повсюду знакомые лица; они останавливались поболтать с приятелями чуть ли не на каждом углу. Все четверо были известными личностями в Висбю: Кнутас — комиссар полиции, Лине — акушерка, супруги Альмлёв — владельцы ресторана. Устав, они зашли в кафе и заказали горячий шоколад со взбитыми сливками и шафрановые булочки.

У Кнутаса зазвонил мобильный — это оказалась Карин:

— Нам поступил звонок от Агнеты Стенберг. Работает в той же конюшне, что и Фанни Янсон, сегодня вернулась из отпуска. Говорит, что Фанни и этот Том Кингсли встречаются.

— Чем она может подтвердить свои слова?

— Я попросила её прийти сюда и всё рассказать. Хочешь поприсутствовать?

— Конечно, через десять минут буду.

Агнета Стенберг уселась на диван в кабинете Кнутаса напротив комиссара и Карин. Белый свитер с высоким воротом подчёркивал шоколадный загар. «Как же ей удалось так загореть всего за неделю?» — подумала Карин. Агнета перешла сразу к делу:

— Думаю, они не просто друзья. Я несколько раз видела, как они обнимаются, ну и так далее.

— Вы уверены?

— Конечно.

— А что вы имеете в виду под «и так далее»?

Агнета Стенберг заёрзала на диване, явно смутившись:

— Ну, это, знаете ли, заметно. Стоят, прижавшись друг к другу. Он гладит её по плечу. Так себя обычно ведут люди, между которыми что-то есть, ну, вы понимаете, о чём я?

— Конечно понимаем, — заверил её Кнутас. — А когда это началось?

— Они уже давно встречались и болтали между конюшнями. По-моему, я впервые увидела, как они обнимаются, в октябре. Они стояли около отдельных стойл, чуть поодаль от конюшни. Мне прямо не по себе стало! Ну, в смысле, он же раза в два старше её.

— А почему это кажется вам странным? Может быть, они просто по-дружески обнимались?

— Не думаю. Как только они меня заметили, сразу отпрянули друг от друга. А потом я ещё несколько раз видела, как они обнимаются.

— Они делали что-то ещё?

— Нет, по крайней мере я не видела.

— Вы говорили об этом с кем-нибудь из персонала конюшни?

— Упомянула как-то в разговоре, но все думают, что они просто друзья и обнимаются по-дружески.

— А почему все так думают, как вам кажется?

— Просто она такая молоденькая. Никому и в голову не придёт, что наш милашка Том может с ней закрутить. Все же так его любят!

— А вы нет?

— Да нет, я к нему нормально отношусь, но это не значит, что он не может использовать Фанни. Она выглядит старше своих лет.

— Спрашивали ли вы у Фанни о её отношениях с Томом?

— Нет.

— А у Тома?

— Нет. Наверное, стоило… — Она серьёзно посмотрела на них и спросила: — Как вы думаете, что с ней случилось?

На лице Кнутаса отразилось беспокойство, и он ответил:

— Мы не знаем. Мы правда не знаем.

Кнутас позвонил Тому Кингсли и попросил того явиться в участок. Том не пришёл в восторг, но пообещал появиться в течение часа.

— Возможно, Кингсли и есть тот самый тайный бойфренд, — сказал Кнутас Карин, пока они пили кофе в ожидании Тома.

— Не исключено, — ответила Карин, жуя бутерброд. — Почему он не сказал нам, что у них были близкие отношения, когда мы разговаривали с ним на конюшне?

— Может, стыдно стало? Мне бы точно стало, если бы я завёл роман с четырнадцатилетней девчонкой.

— Если между ними и правда что-то есть, то одно это даёт веские основания подозревать его. Если тридцатилетний мужик заводит роман с четырнадцатилетней девчонкой, с ним что-то не так, это уж точно.

Том Кингсли появился в участке только через два часа. Он явно нервничал. Том не успел переодеться, и Кнутас поморщился от запаха.

— Прошу прощения за внешний вид, пришёл сразу с работы, — извинился Кингсли, как будто прочитав мысли комиссара.

— Ничего страшного, — соврал Кнутас. — Когда мы с вами недавно встречались в конюшне, вы сказали, что ваши отношения с Фанни довольно поверхностны и что вы не очень близко знакомы. Вы по-прежнему утверждаете это?

Кингсли медлил с ответом:

— Да, можно и так сказать.

— Куда же девалась ваша уверенность?

— Ну, смотря что значит «близко».

Этот парень начал бесить Кнутаса. Комиссар терпеть не мог людей, которые нагло врали ему прямо в лицо.

— Что вы имеете в виду?

— А что значит «близко знакомы»? Я, например, не могу точно сказать.

— Вы сказали, что вы с ней иногда болтали.

— Это правда.

— Так что, между вами нет более близких отношений?

— Я считаю, что нет.

— Дело в том, что до нас дошли сведения, подтверждающие обратное. Нам сообщили, что вы с ней встречаетесь. То есть у вас с ней роман.

Том Кингсли помрачнел:

— И кто распускает такие грязные слухи?

— Этого мы вам сказать не можем. Это правда?

— Кто, чёрт возьми, такое себе позволяет? Это же просто бред!

— Вы не ответили на мой вопрос. Вы состоите или когда-либо состояли в интимных отношениях с Фанни Янсон?

— Вы что, с ума сошли? — взвился Кингсли. — Вы о чём меня спрашиваете? Состою ли я в интимных отношениях с Фанни? Да она же, чёрт побери, ещё ребёнок!

Кнутас начал терять терпение.

— Именно об этом мы вас и спрашиваем, и у нас есть на то причины, — сдержанно сказал он. — Отвечайте на вопрос.

— Ну конечно нет. Мы с Фанни — хорошие друзья, ничего больше. И не надо распускать слухи, что мы встречаемся.

— Почему при нашем первом разговоре вы не упомянули о том, что вы с ней обнимаетесь?

— Да не обнимаемся мы!

— Но такое бывало?

— Ну, может, я её разок-другой и приобнял, чтобы утешить. Ей нужна поддержка. У девчонки такие проблемы дома! Мамаша пьёт, папы нет, сестёр-братьев — тоже. У неё даже друзей нет, она совсем одна. Понимаете? Одна! — Том Кингсли здорово разозлился.

— То есть вы отрицаете, что состоите в близких отношениях с Фанни Янсон, правильно я вас понимаю?

Тот лишь сухо кивнул в ответ.

— А как вы тогда объясните, что некоторые думают, что между вами что-то есть?

— Это их проблемы, у них больное воображение. Мужчине нельзя уже и посочувствовать девчонке! Бред какой-то! Это вам Агнета наплела? Агнета Стенберг?

Кнутас и Карин удивлённо посмотрели друг на друга.

— С чего вы взяли? — в один голос спросили они.

— Да потому, что она меня ревнует! Уже несколько месяцев ходит за мной по пятам, хотя я ей сказал, что она меня не интересует. У нас недавно была вечеринка для сотрудников, так она ко мне начала приставать, пришлось послать её куда подальше.

Кнутас не переставал удивляться языковым способностям Тома Кингсли. По-шведски он говорил идеально. Если бы не едва заметный акцент, его можно было бы принять за чистокровного шведа.

Когда допрос закончился, Кнутас почувствовал разочарование. Он рассчитывал застать Кингсли врасплох, вывести на чистую воду. Однако не тут-то было!

Понедельник, 3 декабря

На Готланд Юхан так и не поехал. «Может, оно и к лучшему», — с горечью подумал он. За все выходные Эмма ему ни разу не написала. А как хорошо им было вместе в последний раз! Он не мог её понять. Только бы её не одолели сомнения!

Командировок на Готланд у Юхана тоже не намечалось. Стоило Гренфорсу заинтересоваться убийством на Готланде, как расследование застопорилось. К тому же в понедельник на Медборгарплацен на Сёдермальме произошла страшная трагедия. Вечером в редакцию поступило сообщение: какой-то ненормальный разбушевался, круша всё на своём пути, и убил человека железной трубой. Пятеро пострадавших, среди них грудной младенец. Благодаря звонку «Региональные новости» узнали об этом практически в тот момент, когда произошло несчастье. Юхан срочно выехал на место происшествия вместе с оператором, а по дороге успел переговорить по телефону и с полицейскими, и со службой спасения, и с редакцией.

Оператор вела машину быстро, умело лавируя, чтобы выиграть время, пару раз даже нарушила правила, но это было необходимо. Она внаглую припарковалась прямо на Медборгарплацен и молниеносно достала камеру.

Врачи «скорой помощи» и полицейские уже успели прибыть на место. Часть площади оцепили, толпы зевак с сочувствием наблюдали, как пострадавшим оказывают первую помощь.

Юхан взял интервью и у полицейских, и у свидетелей, которые рассказали, что мужчина ни с того ни с сего стал кидаться на прохожих. В конце концов он бросил трубу и ринулся в подземный переход у станции метро. Движение было остановлено, полицейские с собаками обыскивали вагоны и перроны.

Когда Юхан вернулся в редакцию, там уже кипела работа. Гренфорс разговаривал по двум телефонам одновременно, продюсер эфира бегал между монтажными блоками, чтобы успеть смонтировать сюжет, пытаясь при этом общаться с журналистами из национальных новостей, которые, естественно, тоже напряжённо работали над освещением событий на Сёдермальме.

Программы новостей пытались сотрудничать: интервью раздавались разным репортёрам, операторы обменивались кадрами. Кадры, отснятые «Региональными новостями», конечно же, интересовали всех, потому что именно их оператор прибыл на место первым. Ведущий программы срочно пытался найти подходящих людей для интервью в прямом эфире; вызвали начальника управления полиции, а также руководителя благотворительной организации по оказанию помощи бездомным, поскольку многие решили, что мужчина не имел определённого места жительства. Его, кстати, пока не задержали.

Эта новость заполнила весь эфир. В метро царил хаос, поскольку всё произошло незадолго до часа пик, когда сотни тысяч жителей Стокгольма добирались домой с работы.

«Региональные новости» работали в прямом эфире прямо с Медборгарплацен, куда уже начали стекаться люди, чтобы зажечь свечи и возложить цветы на место несчастья. Жертв к этому времени стало больше — грудного ребёнка спасти не удалось, он скончался от полученных травм.

Возвращаясь на метро домой, Юхан в очередной раз поражался тому, в каких специфических условиях приходится работать журналистам. Разыгрывались настоящие трагедии, но чувства отходили на второй план, и самым важным становилось освещение происходящего. Профессиональный интерес заслонял собой личное, но в этом не было злорадства гиены, торжествующей над своей добычей, как утверждали, исходя желчью, ненавистники средств массовой информации. Юхан полагал, что большинством журналистов, включая его самого, движет просто-напросто желание рассказать историю, своевременно дать достоверную информацию о происшествии. Каждый репортёр нёс ответственность за то, чтобы собрать наибольшее количество материала и всесторонне осветить событие.

Попав в редакцию, материал подвергался тщательному изучению, и вместе с редактором обсуждалось, что стоит выпускать в эфир, а что нет. Снятые крупным планом фотографии пострадавших, интервью с находившимися в шоковом состоянии людьми не шли в эфир, как и то, что могло нарушить закон о неприкосновенности личности.

Каждый день начинался с новых дискуссий об этике, каждый сюжет тщательно продумывался, особенно когда речь шла о подобных щекотливых ситуациях. Конечно, случались и ошибки, по недосмотру публиковалось имя или фотография, которые не должны были стать достоянием гласности. В условиях цейтнота редактор не всегда успевал отсмотреть все сюжеты, прежде чем те попадали в эфир. Но в основном редакции удавалось соблюдать общепринятые нормы морали. Всегда находились негодяи, которым на этику было ровным счётом наплевать, но таких было немного.

Вторник, 4 декабря

Виновника трагедии на Медборгарплацен задержали на следующий день — он спал в укромном уголке между гаражами на Шерхольмен, и журналисты с энтузиазмом набросились на эту новость.

Таковы будни редакции — сначала, самые горячие новости, остальное может подождать. О многих событиях, крайне актуальных на сегодняшний день, завтра уже никто и не вспомнит. На утренних планёрках, в течение рабочего дня, накануне любого события журналистам всё время приходилось расставлять приоритеты. Планы постоянно менялись, обновлялись, пересматривались с учётом новой позиции редакции. Одно можно было сказать с уверенностью: однообразной эту работу назвать нельзя.

Поэтому Юхан целый день не думал об Эмме. Но стоило ему прийти домой, как все его мысли стала занимать она, и только она. Он знал, что не стоит этого делать, но всё-таки позвонил ей. Ему показалось, что у неё усталый голос.

— Как ты?

— Получше. Сегодня встречала детей после школы.

— Вот и хорошо.

— Да.

Повисло неловкое молчание. У Юхана как-то нехорошо засосало под ложечкой.

— Ты поговорила с Улле?

— Я сейчас дома. Он читает детям сказку.

— А ты что там делаешь? Ты что, обратно переехала?

— Нет, но мы же должны иметь возможность общаться! Надеюсь, ты это понимаешь? — Она говорила тихо и раздражённо, словно боялась, что её услышат.

— Он больше на тебя не злится?

— Конечно злится, но сейчас с ним, по крайней мере, уже можно разговаривать, и для меня это очень важно. Я сильно рискую, разговаривая с тобой. Пока!

Юхан растерянно посмотрел на телефон и почувствовал, что внутри стало так же холодно, как за окном. Улле вдруг опять стал для неё важнее, она говорила с ним так, будто ей на него совершенно наплевать. От её тона его начал бить озноб. Только бы не потерять её снова!

Среда, 5 декабря

Эмма не отрываясь смотрела на узкую пластиковую полоску. Бред какой-то, не может быть! Неужели две синие полоски и правда означают, что она беременна? Она так давно не пользовалась тестами. Кровь застучала в висках, дрожащими руками она достала из упаковки инструкцию. Да, всё правильно. Одна синяя полоска — не беременна. Две синие полоски — беременна. Но как это возможно? Они с Юханом были вместе всего раз несколько недель назад, а когда она занималась сексом с мужем, Эмма уже и не помнила. Она напрягла память. Когда же они с Улле спали в последний раз? Летом. Она сосчитала: август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Господи, тогда она должна быть на пятом месяце, уже было бы заметно! Но задержка только три недели, у неё были месячные всю осень. У Эммы потемнело в глазах, всё ясно: это ребёнок Юхана! Та самая пятница в октябре. Он приехал на Готланд по работе, позвонил ей, и она не смогла отказать. Они занялись любовью прямо в редакции, на диване. Чёрт! Неужели может так не повезти? Один-единственный раз они нарушили договор, и вот пожалуйста — она залетела! Такое могло случиться только с ней.

На глаза навернулись слёзы. Этого ещё не хватало!

В дверь постучали, Эмма чуть не подскочила от неожиданности. Из-за двери раздался голос Улле:

— Эмма, ты там скоро?

— Да, погоди секунду.

Она выкинула полоску и упаковку от теста в мусорное ведро. Сейчас нельзя об этом даже заикаться. Ей надо подумать. Она быстро сполоснула руки и открыла дверь.

— Что с тобой? Ты бледная как смерть, — обеспокоенно спросил Улле, — Тебе нехорошо?

— Можно и так сказать. Я беременна.

Четверг, 13 декабря

В это утро в кафедральном соборе Висбю яблоку было негде упасть. Кнутас, Лине и Нильс сидели в третьем ряду справа от прохода. Высокие своды храма и стрельчатые арки отбрасывали длинные тени в свете сотен горящих свечей. Собравшиеся, тихо перешёптываясь, с нетерпением ожидали шествия Люсии, то и дело кто-нибудь покашливал или шуршал, ёрзая на скамейке.

Празднование Дня святой Люсии в соборе было одним из главных событий года. Петра была одной из подружек Люсии. Она пела в молодёжном церковном хоре, который устраивал этот традиционный концерт уже много лет подряд. В ожидании концерта Кнутас рассеянно листал информационную брошюру о соборе. Собор Святой Марии начали строить в XII веке на деньги, выплаченные немецкими торговцами, прибывшими в Висбю. Изначально собор предназначался только для них, затем стал церковью немецкой диаспоры, а после Реформации открыл свои двери для всех. С тех времён в церкви мало что изменилось, Кнутас любовался росписью плафонов, окнами, кафедрой, вероятно привезённой из немецкого города Любека в XVII веке.

Внезапно под сводами раздался высокий тихий звук, и все обернулись ко входу. Песня святой Люсии звучала всё громче и громче, и вот в дверном проёме показалась фигура в белом. Она медленно ступала по проходу, высоко подняв голову, на которой сверкала корона с горящими свечами. За ней парами шли подружки Люсии, их рубашки были подвязаны сверкающими поясками из мишуры, в руках девушки тоже держали свечи. Процессию замыкали звёздные мальчики в бумажных колпачках на голове.

В мерцании свечей юные девушки в белых рубашках казались сладкоголосыми ангелами. У одного из мальчиков, лет десяти-одиннадцати, был такой красивый высокий голос, что Кнутас прослезился. И вдруг в кармане у комиссара завибрировал мобильный. Он осторожно выудил телефон и поднёс его к уху. Расслышать, что говорит Карин, практически не удалось. Он кое-как прошёл вдоль своего ряда и, пригнувшись, вышел из зала.

— Надеюсь, ты хочешь сообщить мне что-то действительно важное, я у дочери на концерте в честь святой Люсии.

— Недалеко от пустоши Лойста нашли тело Фанни Янсон.

Они добрались туда за час. Около дорожки, ведущей в лес, стоял старый каменный дом. У забора в кучу сбилось стадо чёрных овец с длинной зимней шерстью.

Там комиссара ожидала полицейская машина, которая сопроводила их до места. Всех изрядно протрясло на ухабах лесной дороги, предназначенной исключительно для тракторов. Снежный покров между деревьями оставался нетронутым, в лесу стояла звенящая тишина. Низкорослый смешанный лес порос кустарником, повсюду виднелись увядшие папоротники и вереск. То там, то тут в сугробах сверкали красные ягоды брусники. Дорога вела к поляне, где стояла ещё одна полицейская машина. Немного подальше, на пригорке, они увидели ленты ограждения. Воздух был свежий и холодный.

Тело Фанни лежало между несколькими тесно росшими елями под толстым слоем зелёного мха. Оно относительно хорошо сохранилось. Девушка была полностью одета; тёмные брюки для верховой езды, короткий, доверху застёгнутый пуховик и коричневый шерстяной свитер с порванным воротом. Лицо тёмным пятном выделялось на фоне сияющего снега. Длинные красивые волосы разметались по земле, широко открытые глаза смотрели в небо. Приглядевшись, Кнутас заметил на белках глаз кровавые точки, на шее расплылись тёмные синяки.

Тело обнаружила женщина во время верховой прогулки. Она упала с лошади, когда та взвилась на дыбы, испугавшись лисы. Лошадь вывела женщину на поляну. После падения у женщины разболелась спина, кроме того, она была в шоке, поэтому её отвезли в больницу в Висбю.

По дороге в город мобильный телефон просто разрывался. Третий звонок был от Юхана.

— Что у вас там происходит? — спросил хорошо знакомый голос.

— Найдено тело Фанни Янсон, — устало ответил Кнутас.

Машину вела Карин, поэтому комиссар мог сосредоточиться на вопросах журналиста.

— Где?

— В лесу, недалеко от пустоши Лойста.

— Когда?

— Около половины девятого утра.

— Кто обнаружил тело?

— Женщина, каталась в лесу на лошади.

— Девочку убили?

— Судя по всему, да.

— Как?

— Пока не могу об этом говорить.

— Сколько тело пролежало там?

— Это выяснят судмедэксперты, на остальные вопросы я сейчас ответить не смогу. Позднее мы устроим пресс-конференцию.

— Когда?

— После обеда. Ты успеешь добраться.

Юхан и Петер прилетели в Висбю сразу после обеда и из аэропорта на такси поехали в город.

Здание управления полиции Висбю радикально изменилось с их последнего визита. Холодный голубой фасад сменила бежевая штукатурка. Помещения были светлые и просторные, в типично скандинавском стиле: природные материалы и неброские бело-голубые тона.

Раньше пресс-конференции проходили в старой, обшарпанной комнате. Теперь их проводили в просторный зал на первом этаже с рядами стульев, в конце зала — небольшая сцена. На окнах, выходивших на скучную стену соседнего дома, висели тонкие занавески. На сцене журналисты уже начали монтировать микрофоны. Юхан насчитал четырёх представителей конкурирующих каналов.

Он гордился оказанным ему доверием освещать это событие на всех каналах Шведского телевидения. Обсуждение подходящей кандидатуры оказалось недолгим. После серии летних репортажей об убийствах, которые принесли Юхану известность, редакторы были единодушны: Юхан Берг не подведёт. Его грела мысль о том, что сегодня вечером сюжет покажут во всех выпусках новостей. Иметь возможность донести что-то до такого огромного количества людей, обладать такой информационной силой — вот настоящее удовольствие!

Он сел в первый ряд, а Петер занялся настройкой камеры. С ним здоровались коллеги из местных СМИ. Некоторые лица были ему знакомы по пресс-конференциям ещё с лета.

На сцену поднялись Андерс Кнутас, Карин Якобсон, Мартин Кильгорд и Ларс Норби.

— Приветствую всех, — начал Кнутас. — Для тех, кто не знает, я комиссар полиции Андерс Кнутас, возглавляю данное расследование. — Он представил журналистам своих коллег и продолжил: — Как вы уже знаете, тело Фанни Янсон было обнаружено в труднодоступном участке лесного массива около пустоши Лойста. Тело нашла женщина во время верховой прогулки около половины девятого утра. Фанни Янсон умерла насильственной смертью. Травмы, обнаруженные на теле погибшей, опровергают версию о самоубийстве.

— То есть её убили? — прервал его журналист с местной радиостанции.

— Похоже что да.

— Какой характер носят травмы? — быстро спросил Юхан.

— Этого я вам сказать не могу, — коротко ответил Кнутас и вздохнул.

Он не сказал ещё и половины того, что собирался, а его уже засыпали вопросами. В воздух поднялся лес рук. Отсутствие терпения у журналистов всегда раздражало комиссара.

— В конце пресс-конференции мы ответим на ваши вопросы, — продолжал он, — но сначала я хотел бы изложить факты.

Ну уж нет, он не позволит им хозяйничать здесь! Руки послушно опустились.

— Тело некоторое время пролежало в лесу. Сколько конкретно — пока неизвестно. Фанни Янсон была полностью одета, ничто не указывает на преступление на сексуальной почве. Место оцеплено, наши эксперты прочёсывают район в поисках улик. Завтра для обследования тела к нам приедет судмедэксперт, район находится под наблюдением до тех пор, пока тело не увезут и не закончат осмотр места. На данный момент это, пожалуй, всё, что я могу вам сообщить. Коллеги, хотите что-нибудь добавить? — спросил Кнутас, но остальные лишь молча покачали головой, — Тогда, пожалуйста, ваши вопросы.

— Сколько времени тело пролежало в лесу?

— Возможно, не одну неделю, то есть всё время, что Фанни считалась пропавшей без вести. Но мы далеко не уверены в этом, необходимо дождаться заключения судмедэксперта.

— Использовалось ли какое-либо орудие убийства?

— Я не хотел бы сейчас высказываться по этому поводу.

— Можете ли вы сказать что-то о том, как именно её убили?

— Нет.

— Её изнасиловали?

— Нет.

— Есть ли у вас версии о том, кто может являться убийцей девочки?

— В интересах расследования я не хочу сейчас говорить об этом.

— Фанни Янсон как-то была связана с местом, где обнаружили её тело? — спросил Юхан.

— Насколько нам пока известно, нет.

— Её убили прямо там или тело просто вывезли в лес?

— Всё указывает на то, что её убили в другом месте, а потом отвезли тело в лес.

— Почему вы так думаете?

— Как я уже сказал, сейчас я не имею права разглашать информацию об уликах или других подробностях следствия, — подчёркнуто спокойно ответил Кнутас.

— Если этот район настолько недоступный, как женщина, отправившаяся на верховую прогулку, могла случайно наткнуться на тело?

— Она упала с лошади, а потом лошадь вывела её на поляну, где и находилось тело.

— Кто обнаружил тело?

— Женщина из местных, не хочу называть её имя.

— Есть ли свидетели?

— Возможно. Мы начали допрашивать проживающих в данном районе. Хотелось бы обратиться к общественности с просьбой о помощи: если вы видели или слышали в последнее время что-то подозрительное, особенно в связи с местом обнаружения тела, пожалуйста, обратитесь к нам. Нам интересна любая информация, даже самая незначительная.

Кнутас назвал номер телефона для связи с полицией и закончил пресс-конференцию.

Вечером Юхан был в прямом эфире на всех каналах и рассказывал зрителям последние новости. Они с Петером поужинали в ресторане при отеле и пошли спать.

Юхан попытался ещё раз позвонить Эмме, но та не брала трубку. Они с ней не говорили уже неделю. Её подруга объяснила, что Эмма больна и хочет, чтобы её оставили в покое. Не будет ли он так любезен подождать, пока она сама не позвонит…

Судмедэксперт собирался прибыть на Готланд лишь на следующий день, но уже на вечернем собрании Сульман продемонстрировал фотографии тела и дал предварительную оценку повреждений:

— Тело, как вы видите, хорошо сохранилось. Сложно сказать, сколько оно могло пролежать в лесу. Это всё благодаря морозной погоде. К тому же преступник прикрыл труп мхом, поэтому животным не удалось до него добраться. Фанни была полностью одета, когда её нашли, однако у свитера порван ворот. Полная экспертиза одежды будет проведена после приезда судмедэксперта. Тело останется лежать на месте до завтрашнего дня. Разумной версией представляется смерть от удушья. Видите маленькие красные точки на белках глаз и синяки на шее? Рискну предположить, что её задушили.

Свитер порван, она явно пыталась сопротивляться. Будем надеяться, преступник оставил улики на её одежде, например фрагменты эпителия и слюны. Тело было надёжно защищено мхом, к тому же оно лежало в ложбине, поэтому шансы что-нибудь обнаружить довольно велики. Мы извлекли из-под ногтей убитой фрагменты кожи, которые с большой долей вероятности принадлежат убийце. Согласно процедуре все образцы отправлены в лабораторию для экспертизы.

Что касается места обнаружения тела, можно утверждать, что, вероятнее всего, жертву лишили жизни, а затем отвезли в лес. Следов крови, указывающих на то, что убийство произошло на месте обнаружения тела, не обнаружено. Мы ещё не успели осмотреть тело, но кое-что всё же заметили. У неё на запястьях порезы. — Сульман открыл фотографии рук Фанни Янсон. На обоих запястьях виднелись чёткие следы порезов. — Скорее всего, эти порезы Фанни нанесла себе сама.

— То есть она всё-таки пыталась покончить с собой! — воскликнул Норби.

— Ну-у-у, не уверен, — возразил Сульман. — Думаю, она просто из тех девочек, которым нравится резать своё тело. Это довольно распространённое явление среди девушек подросткового возраста в депрессии. Она резала себя в разных местах, например за ушами. Порезы поверхностные, так что речь не идёт о попытках покончить с собой. Возможно, под одеждой мы обнаружим ещё больше порезов.

— А зачем они это делают? — удивился Витберг.

— Девушки, наносящие себе физические травмы, не могут справиться с тревогой. Когда они режут себя, всё беспокойство как бы собирается в одном месте, иногда они даже воспринимают боль и текущую кровь как облегчение. Тревога обретает форму и становится понятной. В момент нанесения пореза беспокойство исчезает и фокусируется в месте травмы.

— Но почему она резала себя в таких странных местах?

— Вероятно, чтобы никто не заметил.

Кнутас зажёг свет и оглядел коллег:

— Теперь на нас висит два убийства. Вопрос: есть ли между ними связь? Что общего у четырнадцатилетней школьницы и шестидесятилетнего алкоголика?

— Ну, кое-что их связывает, — заявил Кильгорд. — Во-первых, алкоголизм: у Фанни — пьющая мать, Дальстрём — сам алкоголик. Во-вторых, ипподром: Дальстрём играл на скачках, а Фанни работала на конюшне при ипподроме.

— Верно, — подтвердил Кнутас. — Что-то ещё, возможно менее очевидное? Есть идеи?

Все молчали.

— Ну что ж, — вздохнул комиссар. — В принципе и этих двух ниточек достаточно. Оба варианта необходимо рассмотреть тщательнейшим образом.

Пятница, 14 декабря

Казалось, этим холодным декабрьским утром рассвет не наступит никогда. Кнутас завтракал на кухне с детьми и женой. Зажжённые свечи делали помещение более уютным. Лине вместе с детьми испекла шафрановые булочки, пока он ездил на место, где нашли тело Фанни. Булочки пришлись очень кстати. Сегодня комиссар должен был встретить в аэропорту судмедэксперта и вместе с ним поехать в лес. Он надел шерстяной свитер и откопал в шкафу самую тёплую зимнюю куртку. Последние недели в Висбю стояли морозы.

Дети очень расстроились, узнав об убийстве Фанни. Оно произвело на них сильное впечатление: Фанни была ненамного старше их. Провожая Нильса и Петру в школу, комиссар погладил их по-зимнему бледные щёчки. По дороге в аэропорт его вдруг бросило в холодный пот и так сильно затошнило, что ему пришлось съехать к обочине и ненадолго остановиться. В глазах потемнело, он ощутил сильное давление в груди. У него иногда случались лёгкие панические атаки, что-то вроде повышенной тревожности, но так сильно его не прихватывало уже давно. Он приоткрыл окно и попытался восстановить дыхание. Видимо, причиной стал образ мёртвой Фанни в сочетании с беспокойством за детей. Его работа предполагала, что он не должен принимать близко к сердцу всё то, с чем приходилось сталкиваться каждый день: пьянство, наркотики, насилие. Уровень преступности неуклонно рос, а люди становились более чёрствыми. Конечно, в больших городах дело обстояло гораздо хуже, но теперь эти изменения стали заметны даже на Готланде.

Он старался поменьше говорить о тех ужасах, которые ему приходилось лицезреть в силу своей профессии. Однако ему редко удавалось прийти домой и сказать, что у него выдался хороший день. Конечно, раскрывая очередное дело, он чувствовал облегчение, но эйфорией назвать это чувство можно было с натяжкой. После успешного завершения расследования Кнутас чувствовал в основном усталость, вопреки мнению многих он ощущал скорее опустошённость, как будто из него выпустили весь воздух. Ему просто хотелось добраться до дому и завалиться спать.

Через несколько минут он почувствовал себя лучше. Поднял стекло и медленно поехал в аэропорт.

Судмедэксперт ждал его у выхода из терминала, самолёт прилетел раньше, чем ожидалось. Кнутас уже имел летом опыт совместной работы с этим врачом и сразу узнал его: худощавый мужчина с редкими волосами и лошадиным лицом. Очень опытный, пользуется уважением и авторитетом. По дороге Кнутас рассказал ему всё, что было известно полиции.

Они прибыли туда в четверть десятого утра и увидели ясные глаза Фанни Янсон, всё так же устремлённые в серое декабрьское небо. Кнутас с горечью взглянул на мёртвое тело и снова подумал о том, что же могло произойти с этой красивой девушкой, распростёртой перед ним на земле. Под одеждой её тело оказалось маленьким и худым. Гладкие щёки, детская ямочка на подбородке. Комиссар почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.

Он отвернулся. Вдали виднелся дремучий лес, заросли низкорослого кустарника. За тракторной дорогой лес редел, а чуть дальше, если верить карте местности, начинались луга и пашни. Тишину нарушали лишь отдалённое карканье вороны да шелест ветвей. Судмедэксперт погрузился в работу, ему требовалось на всё несколько часов. Ему помогали Эрик Сульман и ещё пара криминалистов.

Кнутас понял, что он здесь не нужен. Не успел он сесть в машину, как позвонила Карин:

— Есть человек, который имеет отношение и к Дальстрёму, и к Фанни Янсон.

— Да ты что! И кто же это?

— Его зовут Стефан Эриксон, он пасынок тёти Фанни Янсон из Вибле. У неё есть родная дочь, но тётя развелась с её отцом и познакомилась с мужчиной, у которого был сын от предыдущего брака. Фанни и этот Стефан встречались все эти годы на семейных праздниках и так далее. Сорок лет, женат, двое детей, владелец одной из лошадей в конюшне.

— Знаю, мы же с ним разговаривали, — нетерпеливо прервал её Кнутас. — Дальше?

— Он две недели проходил практику у Дальстрёма, когда учился в гимназии. Потом подрабатывал в «Готландс тиднингар», а затем работал на Дальстрёма, когда тот открыл своё дело. Сейчас он владелец кафе «Кортадо» на улице Хестгатан, но до сих пор увлекается фотографией.

— Так! — воскликнул Кнутас. — Это что-то новенькое!

— Возможно, они с Дальстрёмом продолжали общаться все эти годы, хотя на допросе — его проводили мы с Витбергом — он всё отрицал. Неприятный тип, могу допустить, что он…

— Да-да, но мы не можем основываться на допусках, — прервал её Кнутас. — Ещё что-нибудь есть?

— Я спросила, бывает ли он в конюшне, и мне сказали, что иногда он там появляется. Персонал это подтвердил. А ещё он иногда подвозил Фанни домой.

— Он числится в нашей базе данных?

— Нет. Однако ему неоднократно предъявлялись обвинения в плохом обращении с животными. Раньше их семья владела стадом овец, и закончилось всё довольно плачевно. По крайней мере овцеводством Эриксон заниматься перестал.

— Я хочу поговорить с ним лично. Где он?

— Думаю, что дома. Он живёт в… Ах чёрт!

— Что такое?

— Стефан Эриксон живёт в Геруме, всего в нескольких километрах от места, где нашли тело Фанни Янсон.

— Я в десяти минутах езды оттуда. Выезжаю.

Герум с натяжкой можно было назвать посёлком. Церковь, несколько хуторов, рядом с огромными торфяниками Лойста. Местность здесь была равнинной, но хутор Стефана Эриксона составлял исключение. Дом располагался на холме, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Хутор состоял из каменного жилого дома с двумя флигелями и большого сарая. Перед домом стояли джип последней модели и «БМВ».

Кнутас позвонил в дверь, внутри раздался лай собаки. Никто не открыл.

Он прошёлся по хутору, заглянул в окна флигелей. Один явно использовался под мастерскую: к стенам было прислонено множество картин. На мольберте стоял холст с начатым женским портретом. На заляпанном краской столе теснились банки с краской, тюбики и кисти.

Внезапно за спиной Кнутаса раздалось покашливание. От неожиданности комиссар вздрогнул и выронил трубку. Мужчина подошёл к нему почти вплотную:

— Чем могу помочь?

Стефан Эриксон, двухметровый здоровяк, был одет в синий пуховик и чёрную вязаную шапку.

Кнутас представился и предложил:

— Давайте поговорим в доме. Начинает холодать.

— Конечно, заходите.

Мужчина вошёл в дом первым. Кнутаса чуть не сбили с ног два добермана, радостно бросившиеся навстречу.

— Вы же не боитесь собак, правда? — спросил Стефан Эриксон, даже не пытаясь успокоить своих любимцев.

Они расположились в комнате, видимо служившей залой. «Неужели в провинции всё ещё остались залы?» — удивился Кнутас.

Стефан Эриксон явно был неравнодушен к антиквариату. На стене висело вычурное зеркало в позолоченной раме. Рядом стояло бюро на изогнутых ножках в форме львиных лап, у стены — помпезный шкаф на ножках-шарах. Пахло пылью и затхлостью. Обстановка напоминала Кнутасу музей.

От кофе комиссар отказался. Желудок предательски заурчал, напоминая о том, что обед уже давно пропущен.

— Не совсем понимаю, что вам от меня нужно. Я только что говорил с полицией, — сказал рослый мужчина, усаживаясь в обитое бархатом кресло.

Собаки сразу же расположились у его ног, не сводя глаз с хозяина.

— Мне надо задать вам ещё несколько вопросов, но для начала я хотел бы принести вам свои соболезнования.

На лице мужчины не дрогнул ни один мускул.

— Фанни мне, конечно, кузина, но мы почти не знали друг друга. Да и родство у нас сомнительное, можно сказать. Мой отец…

— Я в курсе, — перебил Кнутас. — Как часто вы встречались?

— Довольно редко, разве что в чей-то день рождения. С её матерью вечно одни проблемы, поэтому они не всегда приходили. Майвур слаба по части алкоголя.

— Насколько близко вы знали Фанни?

— Я намного старше её, у нас нет ничего общего. Просто маленькая девочка, которая иногда приходила к нам в гости вместе с мамой. Всегда сидела молча. Такую тихоню ещё поискать!

— Вы владелец одной из лошадей в конюшне, где работала Фанни. Вы никогда там не встречались?

— Эта старая кляча? Толку от неё мало, одни расходы. Конечно, иногда я заглядываю в конюшню. Мы с Фанни изредка виделись там.

— Вы её подвозили?

— Не часто.

— На какой машине?

Стефан Эриксон заёрзал в кресле и недовольно скривил рот:

— А что такое? Вы меня в чём-то подозреваете?

— Нет-нет, — заверил его Кнутас. — Простите за любопытство, но мы должны собрать всю возможную информацию об окружении Фанни.

— Понимаю.

— Так на какой машине вы её подвозили?

— На «БМВ», перед домом стоит.

— Вы были также знакомы с Хенри Дальстрёмом, не так ли?

— Да, я у него практику проходил сто лет назад, ещё в школе. После гимназии я иногда подменял его в «Готландс тиднингар», ну и подрабатывал в «Мастере». В «Мастер пикчерс», его фирме.

— Как вы познакомились?

— Я интересовался фотографией, а он преподавал на курсах, где я учился ещё в старших классах, потом проходил у него практику, как я уже говорил.

— Впоследствии вы продолжали общаться?

— Нет. Когда его фирма обанкротилась, он окончательно опустился.

— А вы продолжаете снимать?

— Насколько получается. Я женился, у нас появились дети, мы переехали жить за город, кафе отнимает много времени. Я владелец кафе «Кортадо» на Хестгатан. — Последние слова он произнёс с гордостью.

Кнутас прекрасно знал, что «Кортадо» — одно из самых популярных заведений в городе.

Собаки вдруг метнулись к двери и залаяли. Кнутас вздрогнул. Стефан Эриксон улыбнулся:

— Жена с детьми вернулась. Погодите минутку.

Он встал и вышел в коридор. Собаки заходились в лае и радостно прыгали.

— Привет, любимая, привет, малыши! Как прошёл день?

Сейчас голос Стефана Эриксона зазвучал совсем иначе, с теплотой и любовью.

Дети и жена вернулись с празднования Дня святой Люсии. В комнату вошла Майя Эриксон и поздоровалась с Кнутасом. Тёмноволосая симпатичная женщина, с виду спокойная. Кнутас обратил внимание, с какой нежностью Стефан Эриксон смотрел на жену.

«Нет, — подумал комиссар. — Он не может оказаться убийцей».

Кнутас поблагодарил за то, что ему уделили время, и уехал.

Обнаружение тела Фанни вызвало настоящую бурю в средствах массовой информации. Об этом писали все вечерние газеты, и не только на Готланде. Появилось множество версий того, что случилось с девочкой. В газетах печатали карты, с помощью которых читатели могли отследить перемещения Фанни в последний день, а также узнать, где найдено её тело. Окрестности кишели репортёрами и операторами. Газеты пестрели догадками и предположениями о том, каковы были мотивы убийства, по радио и телевидению передавали интервью с персоналом конюшни, соседями и одноклассниками девочки.

Не предупредив Юхана, Макс Гренфорс позвонил Майвур Янсон и уговорил её дать им интервью. Гренфорс был крайне доволен собой: «Региональные новости» дадут в эфир эксклюзивное интервью с мамой девочки, но Юхан не разделял его энтузиазма. Он отказался брать у неё интервью, и шеф наорал на него по телефону:

— Я уговорил её дать нам эксклюзивное интервью, оно обязательно пойдёт в эфир!

В это время Юхан с Петером разговаривали с фермером, который утверждал, что видел свет автомобильных фар недалеко от места, где было обнаружено тело, поздно вечером пару недель назад.

— Я не беру интервью у людей, находящихся в шоковом состоянии, — решительно ответил ему Юхан. — Женщина не понимает, что творит! Возможно, сейчас она не в состоянии подумать о последствиях.

— Да она сама хочет, я же с ней лично говорил!

— А что я, по-твоему, должен спросить у неё на следующий день после того, как её дочь обнаружили убитой? Как вы себя чувствуете, узнав об этом?

— Чёрт побери, Юхан! Она хочет поговорить, может, у неё такой способ справляться с горем! Это её выбор. Она недовольна работой полиции, хочет сказать об этом, а ещё попросить общественность помочь найти убийцу.

— Тело Фанни обнаружили вчера. Прошло меньше двадцати четырёх часов. Есть и другие способы справиться с горем, не только поговорить об этом с журналистами. Я считаю, что это никуда не годится.

— Да пошёл ты, Юхан, я сказал ей, что вы приедете к её сестре в Вибле к двум часам!

— Макс, какое право ты имеешь лезть в мою профессиональную деятельность? Не поеду. Я не могу взять на себя такую ответственность, человек в шоке, ей бы сейчас в больницу обратиться. Она сейчас крайне уязвима, и я считаю, что мы не имеем права пользоваться её слабостью. Она не понимает, какой силой обладает телевидение. Некоторые решения нам приходится принимать за людей, когда они не в состоянии сделать это сами.

Он взглянул на стоящего рядом Петера, тот закатил глаза и прошипел, что Юхан может передать Максу, что он отказывается снимать интервью с мамой Фанни. Редактор нервно дышал в трубку.

— Возьмите у неё интервью, а этические проблемы будем решать в редакции! — закричал Гренфорс. — Ты сейчас поедешь к ней, этот сюжет нужен мне к вечернему выпуску. Я уже пообещал это интервью другим новостным программам!

— И они все собираются выпустить это в эфир? — с сомнением в голосе спросил Юхан.

— Да уж поверь мне! Давай, за работу, а то она передумает и даст интервью другому каналу!

— Отлично, пусть третий канал этим занимается или вечерние газеты, я в этом не участвую!

— То есть ты отказываешься?! — заорал Гренфорс.

— Что значит «отказываюсь»?

— Не хочешь делать работу, которую я тебе поручаю. Дело пахнет саботажем!

— Да называй как хочешь! Не поеду, и всё!

Юхан отключил телефон. Журналист весь побагровел и тяжело дышал. Он повернулся к Петеру и фермеру:

— Вот свинья!

— Забей на него, — посоветовал Петер. — Давай работать, а то я сейчас от холода коньки отброшу.

Они сняли интервью с удивлённым фермером, невольно оказавшимся свидетелем телефонной ссоры. Он рассказал, что две недели назад поздно вечером отправился в коровник на вечернюю дойку и увидел, что по тракторной дороге проехал автомобиль. Фермер заметил свет фар. Обычно так поздно тут никто не ездит. Марку машины он назвать не мог. Он немного подождал, но машина скрылась, и он вернулся в дом.

Юхан с Петером планировали снять ещё два сюжета в городе — один о работе полиции, другой о том потрясении, которое пережили одноклассники девочки, персонал конюшни, соседи, да и вообще жители Висбю.

Многие до последнего надеялись, что Фанни всё-таки найдётся живой и здоровой, хотя с каждым днём надежда таяла. Сейчас отчаяние достигло максимума.

Вечером, вернувшись в отель, Юхан попытался дозвониться до редактора, но тот не желал с ним разговаривать. По поручению Гренфорса интервью у матери Фанни взял по телефону практикант, но после долгого обсуждения с ведущим программы и главным редактором в эфир интервью решили не давать. Остальные также не проявили интереса к этому материалу. «Гренфорс просто хотел настоять на своём, — подумал Юхан, поговорив по телефону с коллегой о бардаке в редакции. — Господи, иногда это не работа, а просто детский сад!»

Журналист не должен забывать о своей миссии, обязан всё время спрашивать себя, зачем он это делает, зачем это нужно людям, и постоянно помнить о том, чтобы никому не навредить. Юхан был уверен, что поступил правильно, отказавшись брать интервью у Майвур Янсон. Никто не сможет заставить его брать интервью у человека в шоковом состоянии!

Этому он научился за многие годы работы на телевидении. Несколько раз он пошёл на поводу у настойчивых редакторов и взял интервью у людей, которые только что потеряли близких или стали жертвами несчастного случая. Просто чтобы не доводить до конфликта. Впоследствии он понял, что совершил ошибку.

Люди и правда хотели рассказать о своём несчастье, просто чтобы с кем-то поделиться или привлечь внимание общественности к той или иной проблеме, но они находились в полной растерянности и не могли ясно мыслить. Перекладывать ответственность на них в такой момент просто непростительно. К тому же они совершенно не представляли себе масштабов последствий своего решения. Телевидение обладает огромной силой. Отснятые кадры можно использовать в любом контексте, и остановить процесс уже невозможно. Каждый раз горе лишь охватывало пострадавших с новой силой.

Казалось, Эмма находится в стеклянном звуконепроницаемом пузыре, отгороженная его стенками от внешнего мира. Как будто кто-то выдернул вилку из сети, остановив ход жизни, её бесконечную круговерть.

Она лежала на полу в маленькой гостиной Вивеки. Подруга куда-то уехала на выходные, и у Эммы появилась возможность побыть наедине с собой и подумать.

В квартире царили тишина и покой: ни радио, ни телевизора, ни музыки. Эмме хотелось полностью погрузиться в обволакивающую темноту.

В её теле зародилась новая жизнь. Маленький человечек, частичка её и Юхана, наполовину он, наполовину она. Она закрыла глаза и провела рукой по гладкой коже. Пока ещё ничего не заметно, но тело уже начинает подавать сигналы. Побаливала грудь, её стало подташнивать по утрам, как и в предыдущие беременности, безумно хотелось апельсинов. «Что же это за человечек внутри меня? — думала Эмма. — Девочка или мальчик? Сестрёнка или братишка?»

Круговыми движениями она гладила себя по животу — вниз, к матке, и снова вверх, к пупку, и ещё выше, к ноющим соскам. Малыш уже заявлял о своём существовании, уже получал питание через пуповину и рос с каждым днём. По её подсчётам выходило, что она на восьмой неделе. На какой стадии развития сейчас находится плод? Они с Улле тщательно следили за развитием Сары и Филипа. Он читал ей вслух, что происходит с плодом на каждой неделе. Они так радовались…

А теперь всё по-другому. В выходные ей пришлось принять решение, оставлять или нет. Она дала Улле обещание. Он на удивление спокойно прореагировал на известие о её беременности. Отец ребёнка — не он, в этом нет никаких сомнений. Сдержанно и холодно он объяснил, что, если она оставит этого ребёнка, развод неизбежен. Он не собирается заботиться о ребёнке Юхана и вынужденно общаться с её любовником всю оставшуюся жизнь. Если она хочет сохранить семью, то у неё нет выбора — она должна избавиться от него, как он выразился. Избавиться! Само слово звучало абсурдно. Как будто содрать болячку, содрать и выкинуть в унитаз.

Ей хотелось, чтобы кто-нибудь принял это решение вместо неё. Какой бы выбор она ни сделала, она всё равно окажется не права.

Понедельник, 17 декабря

Как только Кнутас вошёл утром в кабинет, у него сразу же зазвонил телефон.

— Доброе утро, это Уве Андерсон, консьерж из дома на Юнгмансгатан. Мы с вами встречались в связи с убийством Хенри Дальстрёма.

— Да-да, помню. Здравствуйте.

— Дело в том, что мы наводим порядок в фотолаборатории Дальстрёма, будем там снова хранить велосипеды. Я сейчас стою тут внизу.

— Да?

— Мы кое-что странное нашли, понимаете, за трубой. Пластиковый пакет, а в нём — свёрток. Он заклеен скотчем, не хочу его открывать: вдруг тут какие-то отпечатки пальцев, ещё сотрутся.

— Как он выглядит?

— Коричневая обёрточная бумага, заклеен скотчем, довольно лёгкий по весу, по размеру как стопка открыток.

Кнутас внимательно наблюдал за тем, как Сульман открывает тщательно упакованный свёрток, который доставили в отдел криминалистики. В нём сказались фотографии. Нечёткие, но в принципе было совершенно ясно, что это за жанр. Сюжет один и тот же, снят с одной точки. Спина мужчины, который занимается сексом с молодой женщиной, точнее, с девочкой. Она казалась раза в два меньше его. Лица не видно: отчасти его закрывала спина мужчины, отчасти длинные чёрные волосы самой девочки. Руки были неестественно раскинуты в стороны, как будто её привязали. Мужчина стоял, склонившись над ней, загораживая её своим телом, но одну ногу было чётко видно. Девочка была темнокожая.

Сульман и Кнутас посмотрели друг на друга.

— Это, должно быть, Фанни Янсон, — наконец сказал Кнутас. — Но кто же мужчина?

— Чёрт его знает!

Сульман вытер пот со лба, достал лупу и начал изучать фотографии:

— Смотри. На стене позади них висит картина. Красные тона и… что же это? Может, собака?

Он протянул лупу Кнутасу. На фото можно было разглядеть один угол картины.

— Похоже на собаку, лежащую на какой-то красной ткани. Может, подушка или диван?

Сульман стал быстро просматривать остальные фотографии. Никаких зацепок.

Мужчины устало опустились на стулья. Кнутас полез в карман за трубкой.

— Ну вот. Вот тебе и связь, — пробормотал Кнутас. — Дальстрём сделал снимки мужчины, у которого была половая связь с Фанни Янсон. Видимо, он сфотографировал их тайком, а потом стал шантажировать мужчину. Вот тебе и двадцать пять тысяч. Теперь всё ясно: мужчина в гавани, деньги, Фанни…

— Это означает, что у нас есть фотографии преступника, — сказал Сульман, постучав обтянутым перчаткой пальцем по спине мужчины на фото.

— Скорее всего. Понятно, почему он убил Дальстрёма, но зачем ему убивать Фанни? Если это, конечно, она — стопроцентной уверенности у нас нет. — Кнутас взял одну из фотографий и стал пристально разглядывать её. — Кто же это, чёрт побери?

Кнутас собрал следственную группу в конференц-зале и сообщил им о неожиданной находке. В воздухе витало напряжение — слухи о содержимом свёртка быстро распространились по коридорам управления полиции. Сульман отсканировал фотографии и показал их на экране проектора. Первым тишину нарушил Витберг:

— Мы уверены, что девочка на фотографиях — Фанни Янсон?

— Только что приходила мама и опознала свою дочь. Видите часы на левой руке девочки? Она подарила их Фанни на день рождения в прошлом году.

— Как она отреагировала? — спросила Карин.

— Забилась в истерике, — вздохнул Кнутас. — А чего тут удивительного? Увидеть собственного ребёнка в таком виде…

— Что же это за урод?! — зарычал Норби.

— Пока что ясно одно: это взрослый мужчина, ни в коем случае не ровесник Фанни.

— Кажется, её привязали к кровати, — добавил Кильгорд. — Руки вытянуты за головой в неестественном положении.

— Посмотрите сюда, — предложил Сульман, показывая наиболее чёткую фотографию. — За ними, на стене, висит картина. Единственное, что можно различить, — собаку, лежащую на красном диване, или что-то в этом роде. Жёлтые полосатые обои, немного видна обивка стула. Стул старинный, с высокой резной спинкой. Фотограф снимал с одной и той же точки, видимо через окно, поэтому они такие нечёткие. Вопрос: где же это всё происходило? Наверное, где-то в городе или в окрестностях, куда легко добраться. А как иначе Дальстрём мог обнаружить Фанни с неизвестным мужчиной?

— Это могут быть складские помещения, — предположил Норби. — Или конференц-зал. Возможно, дома у кого-то из знакомых Дальстрёма.

— Комната довольно светлая, солнце светит в окно, видите? Такое ощущение, что комната довольно большая, — высказала своё мнение Карин.

— Как же этот мужчина познакомился с Фанни? — спросил Витберг. — Может, кто-то из знакомых матери?

— Жуть какая, это уж слишком! — поморщилась Карин.

— Попахивает порнографией, — произнёс Кильгорд, держа в руках одну из фотографий. — Может, мы наткнулись на целую шайку? Возможно, девочку использовала целая компания мужиков, а этот — лишь один из них. Её могли втянуть в проституцию и заставить за деньги отдаваться местным мужикам.

— Пока что чаша сия миновала Готланд. По крайней мере, насколько нам известно, — вздохнул Кнутас.

— А может, всё дело в педофилии? — пробормотала Карин. — Кроме Фанни, возможно, сексуальному насилию подвергались и другие дети. Вдруг у нас под носом орудует целая банда педофилов, а мы ничего не подозреваем? Интернет, надо обязательно прошерстить Интернет. У меня подруга ведёт большое расследование дела о педофилии в Худдинге. Могу спросить, не связан ли кто-то из этих ребят с Готландом.

— Отличная идея, — одобрил её предложение Кнутас. — Да тут, чёрт возьми, может оказаться всё, что угодно!

У комиссара зазвонил мобильный. Остальные, затаив дыхание, прислушивались к разговору. Кнутас договорил, отключил телефон и внимательно посмотрел на коллег:

— Звонил Нильсон из Государственной лаборатории судмедэкспертизы. Готовы результаты анализа проб из спальни Фанни Янсон. Совпадений по базе данных нет, но кровь и волосы, обнаруженные в её постели, сравнили с образцами, найденными на месте убийства Дальстрёма. Никаких сомнений быть не может — они идентичны.

Кнутас вернулся домой поздно вечером, жена и дети сидели на диване перед телевизором. В ответ на приветствие он услышал лишь: «Ш-ш-ш, не мешай, тут такое показывают!»

Он вздохнул и прошёл на кухню, открыл холодильник, достал тарелку с остатками ужина и разогрел его в микроволновке. Компанию ему решила составить только кошка, которая тихо потёрлась об его ноги, запрыгнула на колени и свернулась клубочком. Её совершенно не волновало, что она мешает комиссару: не очень-то удобно наклоняться к столу и есть, когда у тебя на коленях спит кошка.

От одной мысли о том, что по Готланду разгуливает убийца и педофил, у Кнутаса по спине бегали мурашки. Сначала преступник устранил Дальстрёма, который стал шантажировать его и вынудил два раза выложить кругленькую сумму, — видимо, в третий раз платить ему не захотелось. Однако взять и убить шантажиста — отчаянный поступок. Возможно, он решил, что все сочтут это убийством в состоянии алкогольного опьянения и он сможет выйти сухим из воды. К тому же Дальстрём выиграл на скачках. Видимо, убийца знал об этом и взял деньги, чтобы сбить полицию с толку, направив их по ложному следу. Перевернул всю квартиру вверх дном, потому что искал снимки. То же самое с фотолабораторией. Но поиски оказались безрезультатными: пакет с фотографиями был надёжно спрятан за трубой. Туда никому не пришло в голову заглянуть — ни убийце, ни полиции.

После содеянного убийца скрылся с места преступления. Выкинул орудие убийства и фотоаппарат в лесочке неподалёку от дома Дальстрёма. Машину, скорее всего, припарковал в нескольких кварталах оттуда.

Кнутас без особого энтузиазма ковырялся в фрикадельках с макаронами. Добавил ещё кетчупа и размазывал его вилкой по тарелке. Из гостиной не доносилось ни звука, наверное, фильм был и правда интересный.

Затем — убийство Фанни. Хотя на самом деле именно с этого и надо начинать. История с четырнадцатилетней девочкой. Как мужчина познакомился с ней? Это должен быть кто-то из круга её знакомых.

Кнутас решил пока оставить этот вопрос без ответа и продолжил рассуждения. Мужчина использовал её, вне всяких сомнений. Сколько это продолжалось — вопрос. Никто понятия не имел, что она с кем-то познакомилась. Комиссар сомневался, что между ней и неизвестным возникла любовная связь в прямом смысле слова. Возможно, мужчина угрожал ей или она каким-то образом от него зависела. Но зачем же он убил её? Ведь он уже избавился от Дальстрёма и мог не опасаться, что фотографии будут обнародованы.

Ещё одно убийство — огромный риск. Возможно, он убил её случайно, во время одной из странных сексуальных игр. На фотографиях у Фанни связаны руки. Возможно, убийца случайно задушил её, а потом избавился от тела, вывезя его в лес.

Такое вполне возможно. Ещё один вариант: Фанни начала доставлять ему проблемы и он счёл за лучшее избавиться от неё. Может быть, она стала угрожать ему, что всё расскажет, или просто решила порвать с ним?

Кнутас стал думать над тем, где они могли встречаться. Вряд ли дома у Фанни — слишком рискованно. Странно, что никто ничего не заметил — ни одна живая душа.

Сердце сжималось, стоило ему вспомнить о мёртвой девочке, найденной в лесу. Перед его глазами мелькало множество лиц. Мама Фанни, какова была её доля ответственности за случившееся? Почему она не смогла позаботиться о дочери? Фанни осталась наедине со своими проблемами. Ей было так плохо, что она наносила себе раны. Всего четырнадцать лет, совсем ещё ребёнок, а взрослым было на неё откровенно наплевать, даже родной матери.

В школе то же самое. Учителя видели, что Фанни тяжело, но никто ничего не сделал. Она ходила на виду у всех, оставаясь невидимкой.

Четверг, 20 декабря

Сидя в кабинете, Кнутас пил кофе. В дверь постучали, и зашла Карин:

— Доброе утро! Поразительно, как люди забывают порой некоторые вещи, а потом внезапно вспоминают самую бесценную информацию!

Она упала на стул напротив него и стала рассказывать:

— Позвонил Ян Ульсон из конюшни и рассказал, что Фанни бывала в гостях у Тома Кингсли.

— Да ты что?!

— Однажды осенью Ульсон собирался заехать к Тому и кое-что ему передать.

— Что именно? — полюбопытствовал Кнутас.

— Он не сказал, — нетерпеливо ответила Карин, — слушай дальше. У дома Кингсли стоял велосипед Фанни, и Ян Ульсон заметил, что в коридоре висит её куртка.

— Они не поздоровались?

— Нет. Том не предложил ему зайти.

— Ладно, тогда надо просто арестовать Кингсли. Позвоню Биргеру, надо получить разрешение на обыск.

Кнутас потянулся к телефону, чтобы набрать номер прокурора.

— Конечно, но есть одна маленькая проблема, — остановила его Карин.

— Какая такая проблема?

— Том Кингсли уехал. Он в отпуске в Америке.

— И когда вернётся?

— Владелец конюшни говорит, что Том должен выйти на работу в понедельник. Но он улетел по билету с открытой датой и пока что ещё не забронировал дату вылета, поэтому когда именно он вернётся — неизвестно.

— Придётся нам нанести ему визит в его отсутствие.

Дом Тома Кингсли стоял на лесной поляне недалеко от ипподрома. На самом деле он был больше похож на летний коттедж. Том снимал его с тех пор, как переехал на Готланд.

Нормального подъезда к дому не было. Полицейские машины медленно тряслись по ухабам лесной дороги, в первой ехали Кнутас и Карин, во второй — Кильгорд и Витберг. Прокурор Смиттенберг без промедления дал им разрешение на обыск. По закону следовало поставить об этом в известность Тома Кингсли, но его местонахождение оставалось тайной.

Во всех окнах было темно. Выйдя из машин, полицейские поняли, что сюда давно никто не приезжал, — следов на снегу не было.

С утра Карин успела встретиться с владельцем дома и забрать у него ключи.

На первом этаже располагалась маленькая прихожая, дверь справа вела в гостиную и крошечную кухню. Всё просто, но аккуратно: кухонный стол у окна, в дальнем углу — старомодный деревянный диван с полосатой обивкой. Между кухней и гостиной — камин. Окно кухни выходило в лес, мебели немного: низкие скамейки, буфет, старая электрическая плита и маленький холодильник, стоящий прямо на полу.

Узкая лестница вела на второй этаж, где имелись две небольшие спальни и холл. Там было чисто и прибрано. Кнутас приподнял покрывала на кроватях. Постельное бельё снято, под покрывалом были только старые матрасы. Они начали осматривать содержимое шкафов и ящиков. Кильгорд и Карин взяли на себя второй этаж, Кнутас и Витберг — первый. Вскоре послышался крик Витберга:

— Смотрите-ка, что я нашёл! — Он поднял пинцетом бумажку, похожую на инструкцию к лекарствам, и спросил: — Знаете, что это?

Остальные отрицательно покачали головой.

— Инструкция по применению средств экстренной контрацепции.

Пятница, 21 декабря

Обнаруженная дома у Тома Кингсли инструкция, а также тот факт, что он настойчиво отрицал наличие близких отношений между ним и Фанни, стали достаточным основанием для того, чтобы прокурор принял решение задержать его. Обнаруженные на инструкции отпечатки пальцев Фанни полностью убедили полицию в том, что убийца найден. Проверка баз данных авиакомпаний показала, что неделю назад он вылетел рейсом авиакомпании «САС» в Чикаго. Полиция Стокгольма была поставлена в известность, сотрудников компании «САС» попросили дать знать, как только Кингсли забронирует дату обратного полёта.

Кнутасу сразу стало легче, хотя они не знали, где находится Кингсли. Оставалось лишь ждать его возвращения.

В выходные комиссар собирался наконец-то отдохнуть. На пару дней полностью забыть о работе. Они с Лейфом планировали съездить в летний дом семьи Альмлёв в местечке Гнисверд, в паре миль к югу от Висбю. Они уже не первый год ездили туда накануне Рождества. Кнутас до последнего момента сомневался, удастся ли ему вырваться и отвлечься от расследования. Но поскольку ордер на задержание Кингсли был выдан и до его возвращения делать было нечего, Кнутас решил всё-таки не нарушать традицию и съездить отдохнуть.

В конце концов, он будет всего в двадцати минутах от Висбю; если что-то случится — ему просто позвонят на мобильный.

Что касается рождественских приготовлений — он уже выполнил свой долг: купил вместе с детьми ёлку, помог Лине закупить продуктов и прибраться дома. Поздно вечером он поставил мариноваться сельдь в хересе — его фирменное блюдо на Рождество и праздник середины лета, а в обеденный перерыв сбегал за подарками, купил всё, что собирался, упаковал в красивую бумагу и даже успел сочинить поздравительные стихи.

Теперь его ждала заслуженная награда: два дня с приятелем, вкусная еда и рыбалка — они с Лейфом любили порыбачить.

В пятницу вечером после работы он заскочил домой, уложил вещи и рыболовные снасти. Весь день шёл снег. Снегоуборочные машины, не переставая расчищали дороги. Кнутас не мог припомнить, когда на Готланде выпадало так много снега. Хоть бы не растаял до Рождества.

Сев в машину, он с каждой минутой всё больше расслаблялся. Из динамиков грохотали «Саймон и Гарфункель», мимо проносились заснеженные равнины, редкие хутора.

Наконец они подъехали к дому, вокруг которого ровным блестящим покрывалом лежал снег.

«Вообще-то, смешно называть такой домина дачей! — подумал Кнутас. — Больше похоже на резиденцию». Типичный для Готланда дом из известняка постройки середины восемнадцатого века производил впечатление: белые стены, крутые скаты крыши и гладкие фронтоны. В те времена на Готланде велась активная застройка, потому что жизнь становилась лучше. В доме было минимум семь комнат и двухуровневая кухня. Во дворе стоял ещё один домик, поменьше, который использовали как кладовку и погреб.

Рядом с мостками находилась сауна, у причала на волнах круглый год качался катер Лейфа.

Хутор располагался на отшибе — ближайшие соседи метрах в двухстах.

— Представляю, как там сейчас холодно! — предупредил Лейф, открывая тяжёлую скрипучую дверь.

— Ну, не так уж и страшно, — заверил его Кнутас, входя в дом.

Он занёс пакеты с едой на кухню и стал разбирать продукты.

— Хотя, если будем сидеть сложа руки, точно замёрзнем.

— Включу отопление и затоплю камин, но потребуется какое-то время, чтобы всё просохло.

Через час они сидели за столом и наслаждались говяжьим стейком, картофельной запеканкой с чесноком и бутылкой ароматной риохи. Кнутасу давно не было так хорошо.

— А сколько мы с тобой сюда уже выезжаем, пятый или шестой год? В этом году я бы без этого просто не выжил.

— Да, нам было просто необходимо сменить обстановку, — согласился Лейф. — В ресторане дел невпроворот. Хуже всего, когда с персоналом проблемы. У моей лучшей официантки случился выкидыш, её отвезли в больницу, у другой мама умерла, и она уехала в Стокгольм, а в довершение всего я обнаружил, что бармен ворует деньги из кассы. И всё это за какие-то две недели. Такие вещи вечна случаются чертовски не вовремя. Именно сейчас, перед Рождеством, когда все столики забронированы на неделю вперёд. Слава богу, у меня чудесный шеф-повар, а то я бы не смог выбраться. Он за всем присмотрит. Я даже хотел всё отменить, но он меня отговорил. Ну, в смысле, собирался предложить тебе перенести, — добавил он извиняющимся тоном.

— Хорошо, что не стали переносить. Поблагодари его от меня, — попросил Кнутас, сделав глоток вина. — Тебе хоть есть чему радоваться — ресторан приносит доход, у вас всегда куча посетителей. Не представляю, как ты со всем этим справляешься!

— Сам-то как, как твоё расследование?

— Хорошо, вроде наконец вышли на след убийцы.

— Жуткая история!

— Да уж, я совсем вымотался. Знаешь, что по улицам расхаживает убийца, и пытаешься найти его практически вслепую, не понимая, что происходит… Это выводит из себя.

— А теперь вы уже не ищете вслепую, я так понимаю?

— Нет, уверен: мы близки к разгадке. Ты прекрасно знаешь, я не могу обсуждать с тобой подробности, но могу сказать, что мы подошли очень близко.

— Вы давно его подозревали?

— Нет, вообще-то, всё произошло неожиданно, внезапно появился новый подозреваемый.

— А почему его ещё не задержали?

— Лейф, не задавай лишних вопросов, ты же знаешь, что я не имею права отвечать на них.

Лейф поднял руки успокаивающим жестом:

— Всё-всё, понял. Ещё вина?

Остаток вечера они играли в шахматы у камина. Открыли ещё одну бутылку риохи.

Друзья засиделись допоздна, легли спать далеко за полночь. Кнутас устроился в спальне на втором этаже. Комната была обставлена просто, но со вкусом: некрашеные, грубые стены, толстые балки перекрытий под потолком. У одной стены стояла широкая деревянная кровать с белым покрывалом, рядом три старинных стула синего цвета. Маленькое окошко в глубокой нише выходило на море. Кнутас быстро заснул, убаюканный ритмичным шумом бьющихся о берег волн.

Кнутас проснулся, совершенно не соображая, сколько проспал и который сейчас час. В комнате царила кромешная тьма. Он не понял, что его разбудило, и некоторое время лежал с открытыми глазами, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к тишине. Комиссар протянул руку к тумбочке, зажёг свет и посмотрел на часы. Десять минут четвёртого. Во рту пересохло, хотелось в туалет.

Вернувшись в комнату, он подошёл к окну. С улицы доносился шум моря, но в остальном было довольно тихо. В окнах маленького домика во дворе горел свет. Странно! Что Лейф там делает в такое время? Может, просто забыл выключить?

Снег мерцал в темноте, фонари отбрасывали длинные чёрные тени. Кнутас ещё немного постоял у окна и снова улёгся. Но заснуть ему удалось не скоро.

Прошло уже много дней, а от Эммы не было ни слуху ни духу. Почти неделю Юхан безвылазно провёл в Стокгольме, потому что не мог придумать повода поехать на Готланд. Если там что-то и происходило, то он об этом ничего не знал. Полицейские отмалчивались — он несколько раз пытался выпытать что-нибудь у Кнутаса, но тот не мог сказать ничего вразумительного. По опыту Юхан понимал: это означает, что полиция сидит на хвосте у убийцы. Когда расследование заходило настолько далеко, полицейские всегда вели себя одинаково — прятались в своём домике, словно улитки.

Он ужасно скучал по Эмме, но она отказывалась говорить с ним. Наверное, потому, что скоро всё должно было окончательно разрешиться. Иногда он думал: «Да ладно, будь что будет!» Пусть уж случится самое ужасное и всё закончится. Он устал от постоянных размышлений, оттого, что всё время строил планы совместного с Эммой будущего. Мечтал, как он заживёт на Готланде, как станет отчимом её детям, возьмёт на себя ответственность. Будет варить макароны, читать сказки на ночь, утирать сопливые носики и пытаться балансировать между Эммой, её бывшим мужем, детьми, родителями Эммы, днями рождения, решать, кто с кем будет встречать Рождество, как будет разрываться между Стокгольмом и Готландом. И если уж говорить по-честному, зачем ему чужая семья? Юхан оставался романтиком, он хотел жениться и стать отцом. А для Эммы всё это будет уже не в новинку. Снова выйдет замуж, снова родит ребёнка. А она вообще хочет от него ребёнка? Они об этом ни разу не говорили. Кстати, почему?

Для всех будет лучше, если они расстанутся. Он познакомится с какой-нибудь девушкой в Стокгольме, без тяжёлого анамнеза в виде первого брака и детей. Для них всё будет волшебством, всё будет в первый раз. И настолько проще: он останется жить в Стокгольме, рядом с семьёй, работой и друзьями. С такой девушкой у него будет гораздо больше шансов жить долго и счастливо. Почему в жизни всё так сложно? И так-то сложно наладить отношения с другим человеком, а тут ещё и бывшие мужья, и дети… Спасибо, не надо.

Одна только неувязочка. Он хотел быть с Эммой, и ни с кем другим.

Суббота, 22 декабря

Утром Кнутаса разбудил стук в дверь, и в комнату ворвался Лейф:

— Эй, соня, вставай! Уже восемь утра, завтрак на столе!

Сонный комиссар приподнялся на постели. Лейф выглядел до неприличия бодро.

— Я уже дров успел нарубить. Погода — просто чудо, ты в окно посмотри! — воскликнул он, кивая в сторону окна.

Кнутас повернул голову в указанном направлении. К своему удивлению, он увидел солнце, ярко сияющее над спокойным синим морем.

Он уже и забыл, какой отсюда открывается чудный вид. Вчера они приехали уже затемно.

— Потрясающе! Сейчас встаю!

Он быстро принял горячий душ. «Вот это роскошь — горячий душ на даче!» — подумал комиссар, с восхищением разглядывая красивый кафель, которым были выложены стены.

Кнутас спустился на кухню, где его уже ждал завтрак: огромный готландский хлеб, масло, сыр, ливерный паштет, ветчина, салями и овощи. Аромат крепкого кофе распространялся по комнате. В камине, потрескивая, пылал огонь.

Комиссар высоко ценил кулинарное мастерство Лейфа и с аппетитом приступил к завтраку.

— Вот это сервис! — улыбнулся он другу, который сидел напротив, изучая карту.

— Завтра готовишь завтрак ты. Давай возьмём лодку, выйдем в море, пока такая отличная погода. Почти нет ветра, плюс пять.

— Даже не верится, такое солнце в середине декабря! Погода редко нас так балует.

— Хорошо спалось?

Кнутас, немного замявшись, ответил:

— Без задних ног. А тебе?

— То же самое. На природе всегда хорошо спится.

Кнутас убрал со стола и собрал вещи: его ждала прекрасная рыбалка.

До Рождества оставалось два дня. Глаза детей светились радостным ожиданием, а вот Эмме было совершенно не до семейных идиллий. Она проснулась в гостевой комнате у Вивеки оттого, что её тошнило. Дело было не только в токсикозе. Вчера они засиделись допоздна, пили вино и разговаривали полночи.

А почему бы ей и не выпить? О ребёнке ей больше думать не надо. Она приняла решение, но на аборт записаться удалось только после Рождества. Все праздники придётся ходить с явными симптомами беременности, постоянно помнить о ребёнке внутри.

Она никак не могла собраться с духом и поговорить с Юханом, не хотела, чтобы он повлиял на её решение. Конечно, это эгоистично с её стороны, но она не видела другого выхода. Она решила просто отгородиться от него — целиком и полностью и даже не подходить к телефону. Это просто инстинкт самосохранения, оправдывалась она перед собой. Хорошо хоть, он уехал в Стокгольм, так немного проще. Если бы они встретились, всё закончилось бы катастрофой. Она должна думать о тех детях, которые у неё уже есть.

Они решили отмечать Рождество как обычно. Навестить родственников и друзей — в общем, как всегда. Ей придётся терпеть постоянную тошноту. Сама виновата. Улле было её ни капельки не жаль. Ни следа того сочувствия, которое он проявлял по отношению к ней, когда она была беременна от него.

Глядя на Сару и Филипа, Эмма ощущала сильнейший прилив нежности. Они даже не подозревали о том, какой хаос творится в душе у мамы.

В дверь позвонили. Вздохнув, Эмма встала с кровати и нащупала халат. Ещё и десяти не было.

На пороге с радостными лицами стояли её муж и дети.

— Доброе утро! — хором закричали они.

— Одевайся скорее, — поторопила Сара, — скорее!

— Что случилось?

Эмма вопросительно взглянула на Улле, который хитро улыбнулся ей:

— Увидишь, давай собирайся. Мы тебя ждём.

В коридор вышла Вивека, которую разбудили крики детей:

— Привет. Что-то случилось?

— Нет-нет. Мы просто за Эммой заехали, — весело ответил Улле.

— Проходите пока на кухню. Хотите сока? — спросила Вивека, повернувшись к детям.

— Да!

Эмма собралась за пятнадцать минут, и они сели в машину. Улле выехал из Висбю в южном направлении. Около Вибле он свернул к лесу.

— Куда мы едем? — спросила Эмма.

— Сейчас увидишь.

Они припарковались перед одиноко стоящим домом и позвонили в дверь. Из дома донёсся собачий лай. Дети запрыгали от радости.

— Это Лувиса, — закричал Филип, — она такая классная!

Дверь открыла девушка лет двадцати пяти, с малышом на руках, сзади радостно прыгал золотистый ретривер.

Эмму попросили подождать в прихожей, а остальные прошли на кухню. Она слышала, как они там шепчутся и хихикают. А потом в коридор вышел Улле, держа на руках обворожительного золотистого щеночка. Дети шли следом.

— С Рождеством! — сказал Улле и протянул ей щенка, который завилял хвостом и стал лизать ей пальцы. — Ты же всегда хотела собаку. Она — твоя, если хочешь.

Взяв щенка на руки, Эмма ощутила, что губы расплылись в улыбке. Собачка была маленькая, мягкая и пухленькая и сразу принялась лизать ей лицо. Она видела, с какой радостью смотрят на неё дети. На шее у щенка на ленточке болталась открытка: «Эмме с любовью. Твой Улле».

Она опустилась на скамейку, не выпуская щенка из рук.

— Смотри, как ты ей нравишься! — щебетала Сара.

— Она всё время лижется, — восторженно сказал Филип, пытаясь погладить щенка.

— Хочешь взять её? — спросил Улле. — Ты не обязана, можем оставить её здесь.

Эмма смотрела на него, ничего не говоря. Всё случившееся пронеслось у неё перед глазами. Его холодность пугала её, но, наверное, он всё ещё чувствовал обиду. И он имел на это полное право, она прекрасно его понимала. На лицах детей светилась надежда. Она должна попытаться ради них.

— Да, хочу, — ответила она. — Я хочу взять её.

Карин и Кильгорд сидели в пиццерии за углом, когда им позвонил Витберг и сообщил, что поступил звонок из полиции Стокгольма. Том Кингсли забронировал обратный билет на следующий день. Он должен приземлиться в Арланде в 14.45. Оттуда предположительно он направится сразу в Висбю. Следующий рейс в Висбю в 17.10. Полиция в Арланде должна была арестовать его в аэропорту и сопроводить в Висбю.

— Отлично, — с облегчением вздохнула Карин. — Неужели эта история наконец закончится и можно будет спокойно встретить Рождество?

— Будем надеяться. Если это, конечно, он.

— А кто же ещё?

— Никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. Он должен догадываться, что рано или поздно окажется под подозрением. Здесь его ничего не держит. Если Кингсли действительно убийца, встаёт вопрос: а почему он не остался в Америке? Зачем ему возвращаться сюда, рискуя сесть в тюрьму?

— Может, он уверен, что находится вне подозрений.

— Возможно. Однако не удивлюсь, если окажется, что этот парень невиновен и нам придётся начинать всё сначала.

Кильгорд отправил в рот последний кусочек пиццы и вытер рот тыльной стороной руки. Карин угрюмо взглянула на него.

— Тоже мне оптимист! — проворчала она.

— Мне кажется, странно, что Кнутте так уверен в том, что убийца именно Кингсли. Расследование зашло в тупик, но это не значит, что надо с таким рвением хвататься за каждую зацепку.

— А как ты объяснишь, что у него нашли инструкцию к таблеткам? — возразила Карин.

Кильгорд наклонился к ней и тихо сказал:

— Вообще-то, Фанни просто могла настолько доверять Кингсли, что спросила у него, как пользоваться этими чёртовыми пилюлями, а потом забыла у него инструкцию. Не так уж и невероятно.

Карин скептически взглянула на него:

— Ты сам-то в это веришь?

— А почему нет? Мы не должны зацикливаться на Кингсли, это глупо. — Кильгорд пригладил густые седеющие волосы.

— И что теперь делать? — спросила Карин.

— Может, десерт закажем?

Кнутас правил в открытое море. Он обожал стоять у штурвала. Лейф суетился на палубе, готовя сети. Он вырос в семье рыбака и хорошо знал своё дело. Закончив, он зашёл в рубку и встал рядом с другом:

— На этой стороне острова лосось ловится плохо, будем ловить треску.

— Какая жалость! А представляешь, свежепойманный лосось на ужин?

— Нет, ну можем, конечно попытаться, но тогда троллингом. Я выкину удочки на корме на полном ходу. В такой холод вся рыба на поверхности. Если повезёт, поймаем лосося или форель.

Они миновали пляж Тофта, и Кнутас залюбовался пустынным берегом. Зимой песчаные дюны предстают во всей красе в отличие от лета, когда на пляже яблоку негде упасть. Тофта — самый популярный пляж на острове, особенно среди молодёжи. Летом на пляже было столько народу, что лежаки закрывали весь песок.

Лейф посмотрел вдаль:

— Видишь острова? Вон там? Так ясно!

На горизонте виднелись чёткие очертания островов Карлсё — Малый, а за ним Большой. Кнутас много раз бывал там. Каждый год в мае они всей семьёй ездили на Большой Карлсё смотреть на кайр. Именно в это время у этих редких птиц вылуплялись птенцы.

Солнце то и дело проглядывало между тучами, ветер усиливался, но они всё-таки решили остаться в море, пока расставлены сети. Лейф достал бутерброды и термос с горячим шоколадом, и друзья с наслаждением перекусили на палубе. Казалось нереальным, что до Рождества всего ничего.

Кнутас подустал и прилёг отдохнуть в рубке. Ласковый шёпот волн, бившихся о борт, быстро усыпил его. Примерно через час его разбудил Лейф:

— Вставай, надо выбирать сети, ветер усиливается.

Кнутас был поражён тем, насколько резко изменилась погода. Они вышли на палубу, ветер хлестал по лицу, небо потемнело. Улов оказался богатым — треска, рыбин десять, и два лосося на троллинге. Не то чтобы рекордные экземпляры, но вполне себе ничего.

— Надо скорее поворачивать домой! — прокричал Лейф. — Я послушал прогноз, пока ты спал. Буря идёт!

До Гнисверда было около часа пути. Когда они миновали Тофту, уже стемнело и налетел первый порыв шквального ветра. Лодка накренилась, когда Кнутас поднимался по лестнице в рубку, и комиссар упал.

— Твою мать! — выругался он, ударившись головой о стол.

До суши было недалеко, но лодку мотало из стороны в сторону. Вёдра с рыбой стояли на палубе, и, когда их накрыло первой волной, Лейф прокричал:

— Надо занести рыбу внутрь, а то всё окажется в море! Открывай дверь осторожно!

Лейф сосредоточенно вглядывался в темноту, пытаясь по возможности обходить волны. Кнутас взялся за дверную ручку и нажал. Одно ведро перевернулось, рыба вывалилась на палубу. Следующая волна перехлестнула через борт и смыла часть улова.

Кнутас собрал оставшуюся рыбу и кинул обратно в ведро. «Бред какой! — подумал он. — Рискую жизнью, чтобы спасти какую-то чёртову рыбу!» За стеклом рубки он разглядел напряжённое лицо Лейфа и ввалился обратно в каюту, успев промокнуть до нитки.

— Обалдеть, что творится! Как у нас дела? — спросил он Лейфа.

— Потихоньку. Мы уже недалеко от берега, глядишь, и обойдётся. Но какая всё-таки хрень с погодой!

В темноте сверкнули огни причала Гнисверда. Кнутас с облегчением выдохнул: до берега оставалась какая-то сотня метров.

Почувствовав землю под ногами, Кнутас понял, насколько перепугался: ноги едва слушались. Они привязали лодку и поспешили в дом.

— Ну мы и попали в передрягу! — задыхаясь, сказал Кнутас. — Хочется поскорее скинуть одежду и залезть под горячий душ.

— Давай. А я пока огонь разведу.

Вернувшись в комнату, комиссар обнаружил, что у него пропал телефон. Чёрт, наверное, смыло за борт, когда он выходил на палубу. Теперь Карин не сможет до него дозвониться, надо попросить у Лейфа его мобильник. Ещё он хотел позвонить Лине и рассказать об их приключениях. Стационарного телефона, несмотря на все прочие удобства, в доме не было.

Перед ужином они выпили по чашке кофе по-ирландски.

Лейф со знанием дела возился с лососем. Сначала вспорол рыбе живот, выпотрошил её и отделил филе от костей. У Кнутаса прямо слюнки потекли, когда он наблюдал за тем, как Лейф намазывает филе маслом, натирает специями и обваливает в соли крупного помола.

Проголодавшись, они с аппетитом набросились на лосося, запивая его крепким пивом. Обсуждали сегодняшний день. Вот это приключение! А ведь всё могло закончиться плачевно. За окном бушевал ветер, валил снег.

После нескольких стаканчиков виски они прилично захмелели. Послушали музыку, поболтали о том о сём, Кнутас пошёл спать часа в два, Лейф к тому времени уже уснул на диване.

Комиссар рухнул на кровать, думая, что заснёт моментально. Но сон не шёл. Он вспоминал о расследовании, о Кингсли. Подозреваемый в убийстве должен был вернуться завтра. Дело, занимавшее его мысли день и ночь в течение месяца, должно было подойти к концу как раз к сочельнику. Комиссару очень хотелось за рождественским ужином в кругу семьи не думать обо всех этих ужасах. Внезапно он почувствовал, как скучает по Лине и детям. Ему даже захотелось сесть в машину и поехать домой.

Поняв, что заснуть не удастся, Кнутас оделся и тихо спустился по лестнице. Диван в гостиной пустовал, Лейф, наверное, ушёл спать, а он и не услышал.

Комиссар уселся в одно из кожаных кресел и стал набивать трубку. Закурил, глубоко затянулся. Как же хорошо иногда покурить в одиночестве! Вот это настоящее наслаждение!

Его внимание привлекла одна из висящих на стене картин. На ней была изображена женщина, у неё на коленях лежала собака. Женщина была молодая и стройная, в красном платье без рукавов, голова склонилась на плечо, будто у спящей. Губы точно такого же цвета, как платье. Собака смотрела прямо в глаза зрителю. Красивая картина.

Кнутас наклонился поближе, чтобы разглядеть имя художника.

Он встал с кресла и провёл пальцем по позолоченной раме. Посмотрел на обои, бледно-жёлтые, в полоску тоном светлее. Рядом стоял стул с высокой резной спинкой. Внезапно части мозаики сложились в общую картину, и комиссар вдруг вспомнил, где он это видел! Причудливую спинку стула он видел на фотографиях Дальстрёма. Норби интересовался антиквариатом и объяснил всем, что это английское барокко.

Кнутас был ошарашен! Как могло случиться, что Дальстрём сфотографировал Фанни здесь? Неужели он с другом занимался с ней сексом у Лейфа в доме, а тот даже не подозревал об этом? Могло ли это случиться, пока Дальстрём строил Лейфу баню?

В сознании Кнутаса всплывали всё новые части мозаики, и картина получалась чудовищная. Лейф владел одной из лошадей в конюшне, пользовался услугами Дальстрёма. Его внешность соответствовала описанию. На фотографиях с тем же успехом мог оказаться и сам Лейф. Человек, с которым он дружит уже двадцать лет. Леденящее душу озарение ударило его, словно током. Он выронил трубку, табак высыпался на ковёр.

Кнутас снова взглянул на картину, чтобы убедиться, что не ошибся. Нет, нет! Он не мог в это поверить, не хотел! В голове пронеслась мысль: а что, если просто отправиться спать и притвориться, что он ничего не заметил? Сунуть голову в песок, как страус, и сделать вид, что всё в порядке. Где-то глубоко внутри пряталось сожаление, что он вообще обратил внимание на эту картину.

Нет, в это просто невозможно поверить! Он попытался убедить себя в том, что всё совсем иначе. И тут вспомнил, что накануне ночью Лейф был в домике. Чем он там занимался?

Надо пойти туда и узнать. Он быстро надел ботинки и куртку и, стараясь не шуметь, вышел за дверь. Прошёл через тёмный двор, в голове, как в калейдоскопе, мелькали картинки: Лейф в сауне, Лейф в роли Санта-Клауса у них дома, Лейф играет в футбол на пляже, стоит с молотком в руке в лаборатории Дальстрёма, накрывает собой худенькое тело Фанни Янсон на фотографиях. Он завернул за угол, и вдруг из темноты перед ним возникла фигура. Кнутас оказался лицом к лицу с Лейфом. Тот держал руки за спиной, словно пряча что-то. Что именно — комиссар увидеть не успел.

Воскресенье, 23 декабря

Рано утром Карин позвонила взволнованная Лине:

— Андерс не объявлялся со вчерашнего утра. Он тебе не звонил?

— Нет, у него мобильный отключён. Сама несколько раз пыталась до него дозвониться.

— Лейф тоже не подходит к телефону, я только что с Ингрид говорила. Карин, я волнуюсь! Они же собирались в море, а вчера был такой шторм! Только бы с ними ничего не случилось!

— Да ты не переживай, — успокоила её Карин. — Андерс обещал вернуться сегодня днём. Наверное, у него телефон разрядился. Там же стационарного нет?

— Нет. Я уж думаю, может, поехать туда, проверить, всё ли в порядке? Неприятное ощущение, на Андерса это не похоже, он всегда звонит.

Карин взглянула на часы: без четверти одиннадцать. Кингсли прилетит ближе к вечеру.

— Слушай, давай я съезжу. Могу прямо сейчас выехать.

— Точно? Тебе не сложно?

— Да нет, я буду там через полчаса. Позвоню, как только доеду.

— Спасибо тебе огромное!

Карин уже сто раз успела позвонить Кнутасу и сама начала волноваться. По дороге в Гнисверд она позвонила в службу спасения на море. Нет, насколько им известно, всё в порядке. То же самое ей сказали в службе береговой охраны.

На дороге была гололедица: температура за ночь упала, слякоть подмёрзла — и дорога превратилась в настоящий каток. Карин старалась держать дистанцию от впереди идущих машин и радовалась, что шоссе относительно свободно.

Она свернула в сторону Гнисверда и поехала по узкой дороге, которая вела в старый рыбацкий посёлок. Летний дом Альмлёвов находился в километре от дороги, на самом берегу. Она один раз была у них в гостях, на празднике раков[4]. Дом был расположен в красивом месте, рядом свой причал.

Машина стояла перед домом, у причала покачивался катер. Значит, они где-то рядом.

Было уже полдвенадцатого. Дом казался вымершим. Ни дыма из трубы, ни света в окнах. Конечно, на дворе день, но довольно сумрачно.

Она постучалась в дверь. Ни звука. Постучала посильнее. Никакой реакции.

Вокруг никаких признаков присутствия человека, кроме цепочки следов на снегу, которая вела от дома к мосткам. Может, они пошли прогуляться?

«Вот бы иметь такой дом! — с завистью подумала Карин. — Тихое, спокойное место». Она взглянула на море. Внизу, у воды, рядом с мостками, находилась баня. Та самая, которую нелегально построил Дальстрём. Карин пошла по двору в сторону причала. Она не заметила, как за её спиной появился человек.

С тихим стуком её тело упало на землю.

Накануне сочельника состоялся разговор, которого он так боялся. Её слова напоминали гранаты, осколки которых попадали ему в самое сердце, сражая его наповал:

— Так больше не может продолжаться. Я так не могу. Я должна сделать выбор. Ты мне далеко не безразличен, Юхан, но я не готова оставить семью.

— Понятно, — мрачно ответил он.

— Пойми меня, я просто не могу! — настаивала она. — Я делаю это ради детей, они ещё совсем маленькие. Да и у нас с Улле не так уж всё и плохо. Не то чтобы это была какая-то потрясающая любовь, но мы можем жить вместе.

— Прекрасно.

— Юхан, перестань! Я понимаю, что ты расстроен, но мне тоже тяжело. Не надо всё ещё больше усложнять.

— Нет-нет, ну что ты.

— Ну не надо так! — закричала она. — Не заставляй меня чувствовать себя ещё более виноватой!

— Ах вот как это называется! Ты звонишь, чтобы сообщить, что бросаешь меня, а до этого сотню раз повторила мне, что любишь меня, что ты «никогда не испытывала таких чувств ни к кому другому»! — злобно передразнил он её фальцетом. — Потом ты меньше чем за минуту сообщаешь мне, что я должен тебя понять, что я не должен всё усложнять, что я не должен заставлять тебя чувствовать себя виноватой! Спасибо, очень мило с твоей стороны! Думаешь, можешь просто взять и отмахнуться от меня как от мухи, какие проблемы! Сначала ты бросаешься в мои объятия и говоришь, что это лучшее, что с тобой когда-либо случалось, ну, кроме детей, которыми ты всё время прикрываешься, а потом звонишь себе спокойненько и сообщаешь, что решила бросить меня!

— Отлично! Хорошо, что ты заговорил о детях, — ледяным тоном сказала Эмма. — Это только подтверждает мои подозрения! Ты считаешь, что от моих детей будут одни проблемы! К сожалению, мы идём в комплекте, вот так!

— Слушай, только не рассказывай мне сказки, что это всё из-за Сары и Филипа! Я был готов, чтоб ты знала, заботиться и о тебе, и о детях! Я мечтал о том, как перееду на Готланд, устроюсь работать на радио или в газету. Думал, что мы будем жить с детьми, прикидывал, как мне лучше вести себя с ними. Что я не должен им навязываться, а просто вести себя спокойно и хорошо к ним относиться. Думал, что когда-нибудь они, возможно, сами подойдут ко мне и захотят поиграть в футбол, построить шалаш и так далее. Я тебя люблю, понимаешь? Ты, наверное, не очень в курсе, что это такое. Проще простого взять и свалить всё на детей. Ты используешь Сару и Филипа как щит, просто для того, чтобы не брать на себя ответственность за свою собственную жизнь!

— Прекрасно! — с сарказмом в голосе ответила Эмма. — Ты называешь их по имени. Первый раз от тебя такое слышу. Самое время проявить к ним интерес! Сожалею, но ты немного опоздал.

Юхан обречённо вздохнул.

— Думай что хочешь, — ответил он. — Я говорю как есть. Ты боишься развестись, просто трусишь. Признайся в этом хотя бы себе и перестань винить в этом других.

— Думаешь, ты всё знаешь? — прошипела она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Тебе легко говорить, а жизнь гораздо сложнее, надеюсь, когда-нибудь ты это поймёшь. Ты ни хрена не знаешь, что я пережила и переживаю!

— Так расскажи мне! Несколько недель ты отказываешься со мной разговаривать, я уже телефон оборвал, но единственное, чего удостоился, — разговора с твоей Вивекой. Что я могу сделать, если я не понимаю, что происходит?! Расскажи, в чём дело, и я постараюсь помочь тебе! Я тебя люблю, Эмма, ты можешь это уже понять наконец?!

— Нет, не могу. Я не могу тебе рассказать, — ответила она сдавленным голосом.

— Что ты имеешь в виду? Что такое случилось, о чём ты не можешь мне рассказать?

— Ничего не случилось, всё, Юхан, пока. Счастливого Рождества, Нового года и удачи! — Она повесила трубку.

Очнувшись, Карин обнаружила, что привязана к кровати. Верёвка несколько раз охватывала её тело — дёргаться бесполезно. Конечности затекли, голова раскалывалась. Она попыталась сориентироваться в пространстве, насколько это возможно в таком положении. Она находилась в детской спальне, эту комнату ей показали ещё в прошлый раз. На столе стояла старинная настольная игра — доска с деревянными фигурками разного цвета. На стульях — вышитые подушки, на столе — медная лампа со стеклянным плафоном. Чистый деревянный пол, лёгкие белые занавески. Уют и семейная идиллия.

В доме стояла тишина. Кто же её ударил? Что случилось с Андерсом и Лейфом?

Она изо всех сил напрягла слух — ни звука.

Сколько она здесь пролежала? Она выехала из Висбю в одиннадцать, значит, приехала около половины двенадцатого. За окном было так сумрачно, что понять, есть ли на небе солнце, было невозможно.

Она попробовала высвободить запястья из верёвок, привязанных к кровати, но лишь сделала себе больно.

С ногами дело обстояло не лучше. С огромным усилием ей удалось приподнять голову и оглядеться. На стуле лежала её куртка. Карин напрягла все мышцы и натянула верёвки — она видела, так делают чемпионы по бодибилдингу. Натянуть-расслабить, натянуть-расслабить. Она упрямо продолжала сопротивляться, время от времени вращая запястьями, чтобы ослабить верёвки.

И всё это время волновалась за Андерса и Лейфа.

Её пугала полная тишина в доме. Если этот человек привязал её к кровати, значит, он где-то рядом? Карин почувствовала, как внутри закипает ярость. Нет уж, она не собирается лежать здесь как беспомощный агнец и ждать, пока её отведут на бойню! Она напряглась всем телом и потянулась к потолку изо всех сил.

Верёвки, казалось, поддались, это придало ей сил. Она повторила движение, и вдруг почувствовала, что натяжение действительно ослабло! Ей удалось высвободить запястье и всю левую руку.

За несколько минут она смогла отвязаться и встать с кровати. Потянулась, помахала руками, попрыгала, чтобы восстановить кровообращение. Осторожно подошла к окну и выглянула: серое неподвижное море, домик во дворе и сауна на берегу. Ни души. Она надела куртку, порылась в карманах в поисках мобильника и ключей от машины. И то и другое пропало.

Самолёт приземлился в аэропорту Арланда. За стойкой паспортного контроля Тома Кингсли ожидала полиция.

Задержание прошло спокойно. Кингсли выглядел скорее удивлённым, чем испуганным. Полицейские объяснили, в чём его подозревают, надели наручники, и двое полицейских в штатском сопроводили его до терминала внутренних перелётов. Оставалось дождаться самолёта на Готланд.

Полиция Висбю вздохнула с облегчением, когда им сообщили о задержании. Кильгорд позвонил Кнутасу, но тот не ответил, потом набрал Карин — безрезультатно.

— Замечательно, двух ответственных лиц как раз и не найти именно в тот момент, когда дело сдвигается с мёртвой точки! — пророкотал он.

— Утром Карин собиралась ехать в Гнисверд, — сообщил ему Витберг. — Кнутас не подходил к телефону все выходные, и она заволновалась, как бы с ним чего не случилось… Чёрт, я же совсем забыл!

— В смысле — что-то случилось? — заорал на него Кильгорд.

— Они с Лейфом собирались в море, а тут штормовое предупреждение было…

Кильгорд взглянул на часы:

— Поехали за ними. Успеем.

Карин вышла во двор и услышала тихий стук. Похоже, звуки доносились из домика.

Она заглянула в окно, но ничего не смогла разглядеть. Звуки стихли. Она стояла не шевелясь и ждала. Приложила ухо к двери, в надежде хоть что-то расслышать. Стук повторился, но удары стали реже. Как будто стучавший терял надежду.

Чем бы разбить окно? Её машина стояла рядом с машиной Лейфа, где она припарковалась с утра. В багажнике Карин нашла домкрат. Была не была! Стекло разлетелось на мелкие осколки, которые посыпались на землю, словно конфетти. Карин прошептала в разбитое окно:

— Андерс, ты там?

В ответ донеслось мычание, и Карин поняла, что у него во рту кляп. Она наклонилась и заглянула в окно. Там, в темноте, на полу лежал её шеф, связанный по рукам и ногам, рот был заткнут тряпкой.

Карин обернулась и посмотрела на жилой дом. Никаких признаков жизни. Она просунула руку в окно и отодвинула задвижку изнутри. Чёрт, порезалась! По руке текла кровь, но сейчас ей было не до этого — она полезла в окно.

Посмотрев на Кнутаса, она поняла, что никогда не видела его в таком беспомощном состоянии. Быстро развязала верёвку, которой был привязан кляп. Освободившись, Кнутас застонал.

— Спасибо, я уже всякую надежду потерял. Думал, сгнию в этом проклятом доме.

— Где Лейф? — спросила Карин, быстро развязывая верёвку, стягивавшую руки Кнутаса за спиной.

— Не знаю. А ты как сюда попала?

— Мы волновались, потому что ты долго не звонил. Приехала сюда, и тут мне кто-то дал по башке и привязал к кровати там, в доме. Мне удалось освободиться, и я пошла искать тебя. Услышала, как ты стучишь.

— Это Лейф.

Карин застыла от изумления:

— Что?!

— Я думаю, что Дальстрёма и Фанни убил Лейф.

— Да ты с ума сошёл!

— Нет. Я тебе потом всё объясню.

Что-то в голосе комиссара заставило её поверить, что он говорит правду.

— Его машина на месте?

— Да, во дворе.

— А катер?

— На причале,

— Надо выбираться отсюда! Нужно подкрепление.

Дверь была заперта снаружи, поэтому они выбрались через окно и побежали через двор к дороге.

Не успели они пробежать и ста метров, как раздался оглушительный взрыв. Они обернулись и увидели языки пламени. Сауна у берега взорвалась, превратившись в пылающий факел. Карин и Кнутас молча наблюдали за происходящим.

— Он взорвал всё ко всем чертям! — задыхаясь, сказал Кнутас.

— Вопрос: где сейчас он сам? — мрачно отозвалась Карин.

Они подошли поближе к горящему домику, языки пламени отражались в воде.

Единственное, о чём думал Кнутас: а где находился во время взрыва сам Лейф?

Соседи услышали взрыв и, приехав к дому, вызвали полицию и пожарных. Коллеги позаботились о Кнутасе и Карин. Кнутасу удалось убедить врачей «скорой помощи» не везти его в больницу. Он должен был хотя бы дождаться, чем кончится дело. Карин тоже не захотела уезжать. Сидя в машине «скорой помощи», они наблюдали за происходящим оттуда. Вооружённые полицейские зашли в дом, другие прочёсывали окрестности с собаками. Пожарным удалось справиться с пожаром у мостков, несколько полицейских зашли в домик, держа оружие наготове. «Прямо как в кино», — подумал Кнутас.

Вскоре полицейские собрались во дворе. Пожарным оставалось лишь потушить остатки пламени. Лейфа Альмлёва не нашли.

Среда, 26 декабря

Улицы Ромы оказались тихими и пустынными, но в домах вовсю продолжалось празднование Рождества. На въездах во двор то там, то тут горели уличные свечи, разгоняя ночную тьму, около калиток стояли припаркованные машины.

Он остановился у забора и посмотрел на дом. Во всех окнах, украшенных рождественскими звёздами из соломки, горел свет. В гостиной стоял литой подсвечник адвента, рядом — два огромных красных амариллиса. Всё дышало уютом и покоем. Юхан видел, как внутри из гостиной в кухню и обратно ходят люди. Он знал, что они пользуются гостиной как столовой.

В одном из окон он заметил Филипа, который играл со щенком. Они завели собаку? Плохой знак. Очень плохой!

Он открыл калитку. Гравий хрустел под ногами. Снега уже не было, растаял прямо в Рождество. Над всей этой идиллией висела серая дымка.

Он поднялся на крыльцо и краем глаза увидел, что Улле заметил его. Пути назад нет! Он сделал глубокий вдох и позвонил.

Эпилог

Часовня находилась на отшибе, недалеко от рыбацкого посёлка Кувик, в западной части острова, примерно в миле на юг от Гнисверда.

Она была сложена из готландского известняка; единственное стрельчатое окно выходило на поле, исхлёстанные ветром рыбацкие хижины и море. Часовню воздвигли в честь рыбаков, утонувших в море.

Лейф Альмлёв был родом из семьи рыбаков, которые долгие годы выходили в бурные воды Балтийского моря у побережья Готланда. Похороны состоялись именно здесь, согласно его завещанию. Присутствовали только самые близкие люди.

Кнутас сидел в последнем ряду — небольшое пространство часовни заставили складными стульями. Он смотрел на украшенный цветами гроб и размышлял о том, кем же был Лейф на самом деле. Или, точнее, в кого он превратился.

Похоже, что всё началось с Фанни Янсон. Конечно, Лейф много раз бывал в конюшне. Это подтвердил его тесть, вместе с которым они являлись владельцами лошади. Там он и познакомился с девочкой.

А потом Лейф нанял Дальстрёма, чтобы построить баню за городом, но временный работник обнаружил, чем Лейф занимается с Фанни. Может, он как-то остался ночевать в сарае и увидел то, чего ему видеть не следовало.

С этого всё и началось.

Убийцей оказался именно Лейф, вне всяких сомнений. Его образцы крови совпадали с обнаруженными в лаборатории Дальстрёма, квартире и на орудии убийства, его волосы и слюна были на одежде Дальстрёма и Фанни.

Прошло несколько недель с того рокового дня в Гнисверде, закончившегося тем, что Лейф погиб в пламени пожара. Причиной взрыва стали баллоны с газом, хранившиеся рядом с баней. Стоявший неподалёку сарай тоже мог взорваться, от бани его отделяло всего несколько метров. Кнутаса передёрнуло от одной мысли о том, что его старый друг, возможно, планировал взорвать его самого. А что он собирался сделать с Карин? Представить себе невозможно, хотя это не более невероятно, чем то, что Лейф убил двоих человек.

Останки Лейфа нашли на пожарище. Покончил ли он таким образом с собой, или это произошло случайно — неизвестно. Кнутас снова подумал об Ингрид и детях. Какая жизнь их теперь ожидает? Смогут ли они вообще пережить такое?

А Фанни? Она же была совсем ребёнок. Кнутас ощущал глубокую печаль, думая о четырнадцатилетней девочке. Она даже не успела пожить по-настоящему. Комиссара мучило чувство вины: его дружба с Лейфом ослепила его, не дав вовремя выполнить профессиональный долг. Он прекрасно понимал, что, как комиссар, нёс ответственность за расследование.

Перед часовней толпились местные журналисты и кучка зевак. Кнутас отказался отвечать на вопросы. Он отошёл в сторону и посмотрел вдаль.

Низко, над самой водой, кружили три чайки. На море было тихо, начинался новый год.

Mari Jungstedt

I denna stilla natt

2004

By agreement with Stilton Literary Agency amp; OKNO Literary Agency, Sweden

МАРИ ЮНГСТЕДТ

НЕСКАЗАННОЕ

Литературно-художественное издание

Ответственная за выпуск Наталия Роговская

Редактор Елена Светозарова

Художественный редактор Илья Кучма

Технический редактор Татьяна Раткевич

Корректоры Ирина Киселёва, Татьяна Бородулина

Вёрстка Алексея Соколова

1

«Систембулагет» — государственная сеть магазинов алкогольной продукции в Швеции.

2

Леннарт Хюланд (1919–1993) — один из самых известных журналистов своего времени на Шведском радио и телевидении.

3

Адвент — четыре недели, предшествующие празднику Рождества Христова, во время которых люди готовятся к празднованию, каждое воскресенье зажигая по одной свече в специальном «подсвечнике адвента».

4

Праздник раков — традиционный скандинавский праздник, отмечаемый в начале августа. В этот день шведы собираются на природе и едят первых раков в сезоне, а также исполняют застольные песни, надев специальные колпачки.

Content

МАРИ ЮНГСТЕДТ
НЕСКАЗАННОЕ

Воскресенье, 11 ноября

Понедельник, 12 ноября

Воскресенье, 18 ноября

Понедельник, 19 ноября

Вторник, 20 ноября

Среда, 21 ноября

Четверг, 22 ноября

Пятница, 23 ноября

Суббота, 24 ноября

Воскресенье, 25 ноября

Понедельник, 26 ноября

Вторник, 27 ноября

Среда, 28 ноября

Четверг, 29 ноября

Суббота, 1 декабря

Воскресенье, 2 декабря

Понедельник, 3 декабря

Вторник, 4 декабря

Среда, 5 декабря

Четверг, 13 декабря

Пятница, 14 декабря

Понедельник, 17 декабря

Четверг, 20 декабря

Пятница, 21 декабря

Суббота, 22 декабря

Воскресенье, 23 декабря

Среда, 26 декабря

Эпилог

1