Александр Логачев, Владислав Жеребьёв, Татьяна Михайлова

Сколково. Хронотуризм. Сталинский сокол

ИСТОРИЯ 1.0

Однажды в Суоми

Январь 1940 года. Место действия: финский хутор посреди заснеженных просторов Суоми.

1.

Ярви Коскинен хорошо помнил те времена, когда он ездил в Петербург на русские святки – катать на санях горожан. Русские считали, что в святки непременно нужно хотя бы раз прокатиться на чухонском извозчике: в деревянном возке с резной спинкой, с расстеленными на дне тулупами, который тащила маленькая, но сильная чухонская лошадка с лентами в гриве.

В русской столице собиралось в те дни много извозчиков-чухонцев. Они хорошо зарабатывали на праздниках. Очень хорошо. Однако Ярви не смог бы сказать, что больше привлекало его в святочных катаниях – деньги или дети. Не меньше, чем подсчитывать ежедневную выручку, ему нравилось катать детей. Он любил детский восторг, просьбы «погладить лошадку», счастливые лица с красными «яблоками» на щеках. Для того чтобы дети выбирали именно его лошадку, он повесил на хомут колокольчики, а возок расписал цветными зверями, невообразимыми зверями, которых придумывал, когда водил кистью по бортам собственноручно сколоченных саней. Это были счастливые времена.

А потом мир сошел с ума. Ярви понял это, когда зимой восемнадцатого года увидел, что люди делают с людьми. Когда увидел трупы русских солдат и трупы финнов, уложенные на обочину дороги, чтобы наводить ужас. Когда увидел насажанные на колья головы с вырезанными на лбу звездами. Когда стали вырезать целые русские семьи, проживавшие с ним по соседству[1].

Ярви знал, что в мире не первый год идет война, но только когда она пришла в Суоми, ему стало ясно: мир неизлечимо болен. Слишком он перегружен людьми, вдобавок они не расселялись по земле равномерно, а скапливались в одних и тех же местах. Мир стал напоминать челн, в котором набралось больше пассажиров, чем он может выдержать, вдобавок они сгрудились кучей у одного борта, ругаются между собой и толкают друг друга. Челн раскачивается, черпает воду бортами и вот-вот должен перевернуться.

Тогда Ярви взял жену и дочь и перебрался из города в лес. Они зажили отшельниками на хуторе, от которого до ближайшего поселения было больше полусотни километров. Он строил, пахал, сажал, ухаживал за скотиной, огородом и садом. Он брал честную дань с леса: охотился, собирал ягоды и грибы. Он ловил рыбу в небольшом озере, формой похожем на блюдце, а чистотой – на младенческую слезу. Дни текли, как облака по тихому небу. Ярви опять был счастлив.

Потом дочь выросла и ушла к людям. В городе Кякисальми она нашла себе мужа и поселилась в его доме, с его семьей. Жена Ярви была у них на свадьбе, а Ярви остался на хуторе: кто-то же должен был следить за хозяйством. Свадьба дочери – единственный случай, когда Ярви хотел покинуть хутор, но не получилось. Жена – да, она иногда ездила на их лошади в ближайшее поселение кое-что продать и кое-что купить.

Они с женой остались вдвоем на лесном хуторе. Иногда, обычно раз в год на Рождество, дочь навещала их. Вскоре Ярви узнал, что у его дочери никогда не будет детей, а, значит, ему никогда не увидеть внуков. Не сразу, но Ярви примирился и с этим.

Потом жена умерла. Он похоронил ее над озером, там, где камни высоко поднимали землю, а сосны стояли плотной стеной, оберегая от ветров. Ярви навещал жену каждый день и разговаривал с ней подолгу, как никогда не разговаривал, когда она была жива. Ярви давно уже не был счастлив, он просто жил.

Потом дочь стала приезжать к нему чаще и задерживаться на хуторе на недели, а то и на месяцы. Он ни о чем не спрашивал ее, она ни о чем не говорила. Но ему и так было понятно, что дочери плохо живется с мужем. А однажды дочь сказала, что останется жить на хуторе. Ярви вытащил изо рта короткую трубку и кивнул:

– Хювя он[2].

Ярви продолжал охотиться, ловить рыбу, ухаживать за огородом, садом и скотиной. Теперь ему в этом помогала дочь.

Однажды зимним днем он колол перед домом дрова и сначала услышал гул, а потом увидел самолеты. Их было много. Они летели со стороны города, в который он когда-то ездил на святки катать детей. С тех пор самолеты появлялись каждый день. А скоро они с дочерью стали слышать, как бьет артиллерия. И ночью, и днем. Отдельные выстрелы, залпы и целые канонады. Звуки пальбы доносились с той стороны, где, по рассказам дочери, финские солдаты долгие годы возводили какие-то укрепления.

«Война», – понял Ярви. А он надеялся, что умрет раньше, чем в Финляндию придет новое кровопролитие. Но может быть, ему повезет и он умрет раньше, чем война доберется до их хутора?

Война добралась до их хутора быстро. Однажды ранним утром Ярви, собравшись проверить петли, которые ставил на зайцев, услышал в лесу голоса и решил дом не покидать. Он ходил от окна к окну и наконец увидел, как на поляну перед домом по проложенной им лыжне выкатываются один за другим люди в белых одеждах и при оружии.

Они не спросили разрешения войти, они вошли. Ярви не стал их пересчитывать, но их было около тридцати. Дом, привыкший к тишине, наполнился голосами, финской и шведской речью. Через сени стало не пройти от наваленных там лыж, и сильно пахло смолой от смазанных полозьев. По всем комнатам заскрипели половицы под ногами, обутыми в пьексы[3]. Приклады стучали о пол, бряцало оружейное железо. Гости стаскивали белые куртки и штаны, вешали на печь и раскладывали возле нее на просушку. Туда же добавились, превратив печь в невиданного зверя (вроде тех, что Ярви рисовал когда-то на санях), перчатки, варежки, шарфы, лыжные шапки, подшлемники, ушанки и форменные кепи. К печным камням гости прислоняли пьексы, оставаясь в одних носках.

Ярви, который сперва решил, что к нему пожаловали солдаты, вскоре засомневался, увидев под снятыми белыми куртками и штанами самую разнообразную одежду. Кто-то был в меховых куртках, кто-то в полушубках, крытых сукном и нагольных, кто-то только в свитерах, а кто-то и в военных куртках мышино-серого цвета, сидевших мешковато. То же самое и со штанами: и суконные форменные бриджи, и ватные штаны, и лыжные спортивного покроя, и не пойми какие.

У многих из этих людей над левым локтем был пришит бело-синий щит с большой буквой S, увенчанной, как короной, тремя еловыми ветвями[4].

Вооруженные гости изумились, обнаружив на хуторе его обитателей.

– Почему вас не эвакуировали? – спрашивали у Ярви.

А он пожимал плечами. Что тут говорить, кто о них вспомнит, кому они нужны? Ярви ни тогда, ни после того, как гости ушли, не спросил у дочери, почему же ее муж не приехал забрать ее. Наверное, думал, что их эвакуируют власти, решил Ярви.

Гостей пришлось кормить. Ярви зарезал несколько кур, пока дочь варила уху из пойманной вчера рыбы.

За столом гости рассказали Ярви, что происходит в мире и в Финляндии, рассказали, когда началась война и кто в ней побеждает.

– Коммунисты слабы, – говорил курносый блондин в свитере с оленями. – Мы не пустим их в Суоми. Они уткнулись в линию Маннергейма и дальше им не пройти. Ты слышал о Маннергейме, старик? Это наш главнокомандующий. Великий человек. Он научил нас, как разбить коммунистов. Знаешь, как мы их бьем? Они топчутся у линии Маннергейма, а мы, такие отряды, как наш, заходим им в тыл и во фланг, наносим кинжальный удар в бок, – рассказчик поднял руки и с силой одной ладонью чиркнул по другой, – и тут же отходим, чтобы выскочить в другом месте. Они не могут нас преследовать, коммунисты не умеют ходить на лыжах. Еще мы разрезаем их войска на мотти[5] и неторопливо отстреливаем, как уток из камышей. Мы не даем им подвозить снаряды и еду. Мы держим под нашими прицелами дороги. Я предлагаю выпить за нашего маршала! За нашего великого полководца!

Второй раз появилась над столом фляга в суконном чехле. У Ярви в доме не хватило посуды на всех нежданных гостей, и разбавленный водой спирт они пили по очереди, пуская по кругу флягу и один стакан. Дочь Ярви, накрыв стол, ушла в дальнюю комнату и оттуда не выходила.

– Ты здесь сидишь, как филин в дупле, и не знаешь, сколько великих побед одержала наша маленькая Суоми, – выпив и закусив тыквенной кашей с сушеными грибами, продолжал говорить блондин в «оленьем» свитере. – Мы уничтожаем коммунистов целыми дивизиями. Полковник Талвела начал сражение у Толвоярви и за два дня отогнал коммунистов к Аиттойоки, захватывая танки, машины и оружие, заставляя их солдат разбегаться по лесам и там замерзать. У нас теперь есть танковые батальоны из русских танков. О, ты же не слышал, старик, о победе у Суомуссалми! Мы захватили полсотни танков и еще больше орудий[6]. В лесах вокруг Суомуссалми ты на каждом шагу будешь натыкаться на замерзшего насмерть русского.

Довольно скоро Ярви определил, кто у них за старшего. Лет тридцати, высоченный, под два метра, курчавый здоровяк в военной куртке с темно-зелеными петлицами в золотистой рамке, в центре которой размещалась небольшая розочка[7]. У тех же, кто тоже был в военных куртках, петлицы были пустые. Но чина старшего Ярви так и не узнал, потому что другие обращались к нему по прозвищу – Лось.

Лось много ел, улыбался, общался жестами и не проронил за столом ни слова. Шведы, а их в нагрянувшем на хутор отряде было ровно половина, сидели вместе и переговаривались между собой на шведском.

Зато курносый блондин в свитере с оленями говорил охотно, больше всех.

– А недалеко от тебя, тоже на хуторе… как его… там четыре дома…

– Я знаю, – сказал Ярви, выпуская дым из короткой трубки. Он знал об этом хуторе по рассказам жены: она ездила туда за табаком, солью, мукой, тканями и другими товарами, а отвозила на обмен шкуры и мясо.

– Там сейчас в нашем кольце их крупная танковая мотти. Вопрос дней, старик. Танки будут наши. Их машины, их пулеметы будут наши. Мы тоже участвовали в окружении этой мотти, старик. Давай, выпей с нами, старик, за победу финского оружия!

Ярви выпил. Он не стал объяснять этим молодым людям, что оружие победу принести не может. У оружия два ствола, оно убивает и того, кто стреляет. Победой может считаться только излечение от всеобщего кровавого безумия, от которого Ярви так и не смог надежно спрятаться.

Переночевав, наутро они ушли. На прощанье сказали, что могут прийти еще. И действительно пришли. Этим же вечером. Худшим вечером в жизни Ярви…

2.

Ярви не ждал нападения, не мог ждать. Его застали врасплох, и он ничего не сумел сделать…

Его вчерашние гости вернулись затемно. Вернулись радостно возбужденные. Они обсуждали подробности нападения на коммунистов. Как смог понять Ярви, отряд, которым командовал человек по прозвищу Лось, напал на русскую колонну, подкараулив ее на дороге и взорвав мост через реку. «Вот она, война, подумал Ярви, мост строили не один месяц, выкладывая камень к камню, досочка к досочке, а меньше чем за минуту его не стало. Так же и с людьми. Человека рожали, оберегали, отдавали ему все из души и из кошелька, может быть, катали на моих санях, учили его, а не стало человека с одного выстрела. Не стало коммуниста или финна, или шведа».

Но шведам повезло почему-то больше. Вчера вечером и сегодня утром Ярви не пересчитывал гостей, но приблизительно их было около тридцати. Сегодня же он подсчитал, потому что это стало проще сделать. Шестнадцать. И девять из них – шведы. Воюют они лучше или, наоборот, прячутся, когда финны ведут бой? Ярви не стал искать отгадку. Ему безразличны были подробности убийства под названием «война». Он не задал ни единого вопроса.

А гости продолжали свое возбужденное обсуждение. Они говорили о сотнях погибших коммунистов, об упавшем в реку танке и жалели, что взорвали мост с опозданием и не уничтожили второй танк. Они говорили, что отряду какого-то Ангела не повезло, а ведь могло бы не повезти им.

У одного из шведов была прострелена кисть. Рану тут же принялись обрабатывать и перевязывать. Молодого курносого блондина, который так любил поговорить, среди вернувшихся не было.

– Накрывай на стол, старик, – к Ярви подошел двухметровый командир в сером мундире с зелеными петлицами.

– Еды мало, а зиму жить, – сказал хозяин хутора.

Командир по прозвищу Лось навис над Ярви.

– Ты должен был эвакуироваться. Ты не выполнил приказа правительства. Значит, ты должен понести наказание. Хотя бы жратвой. Так что шевелись!

Ярви не понравилось, как разговаривает с ним этот молокосос, которому едва ли было намного больше тридцати лет. А Ярви прожил на свете уже шестьдесят один год, у него дочь старше, чем этот парень, его дочери уже скоро будет сорок. Но Ярви ничего не стал говорить, он покачал головой, закурил свою короткую трубку и пошел резать кур.

За столом сегодня было свободнее. Зато больше, чем вчера, вливалось в глотки спирта.

– Надо помянуть павших товарищей, – сказал Лось и после этого появилась первая фляга в суконном чехле. Потом еще и еще.

Ярви не стал ждать, сколько будет этих фляг. Из вежливости выпив за павших товарищей, он встал, чтобы уйти.

– А где твоя дочь, старик? – ухватил его за рукав Лось.

– Ей нездоровится, – ответил Ярви.

Его дочь не вышла из своей комнаты, услышав голоса вчерашних гостей. Она была здорова, когда отправлялась в свою комнату, а раз не вышла, значит, так считает нужным. Он, Ярви, сам сделает всю работу.

Ярви отошел от стола и перебрался в угол этой же комнаты, отгороженный ширмой. Он засел за работу, от которой его оторвали гости, которых не прогонишь. Он сел на лавку, взял в одну руку пууко[8], в другую – заготовку и продолжил вырезать деревянные игрушечные сани.

Со стороны стола доносились голоса, становящиеся все пьянее. Говорили и по-фински, и по-шведски, и на ломаном финском. Иногда Ярви отрывался от работы и вслушивался, но ему быстро надоедало. Перебивая друг друга, гости вспоминали свои попадания, переходили к обсуждению войны на всех фронтах, хвалили Маннергейма, говорили о планах на завтра (собирались где-то пополнить запасы и устроить коммунистам веселую ночь), потом пошли анекдоты и песни. Ярви качал головой и возвращался к санкам.

Никаких часовых они выставлять не собирались. Впрочем, и вправду, откуда тут взяться кому-то! Ярви годами не видел здесь чужих людей. А столько гостей разом как вчера и сегодня, – никогда.

Гости между тем сильно напились и шатались по дому, налетая на стены. Ширму отдернули и Ярви увидел Лося.

– О, какая вещь. – Двухметровый командир протянул руку и вынул из ладоней старика его поделку, в которой уже можно было угадать сани. – Развлекаешься? Правильно. Ты можешь продавать их, старик.

Лось вернул хозяину деревянную игрушку. Ярви хотел сказать, что это не на продажу, но тут…

О том, что гигант в серой куртке нараспашку с короткого размаха всадил свой увесистый кулак ему в затылок, Ярви понял уже потом. Уже после того, как пришел в сознание…

Выплыв из темноты – это напоминало подъем со дна к поверхности озера – Ярви сначала понял, что не может открыть глаза. Он пытался это сделать, но голова разрывалась всполохами боли, а в глазницы словно сыпали угли из печи. Рот распирала тряпка, вонявшая маслом. Он попытался вытолкать ее языком, но не получилось. Языком – потому что руки и ноги оказались связанными. Лодыжки и запястья были перетянуты ремнями (не иначе, взяли вожжи, висевшие у двери) и вдобавок связаны между собой за спиной.

Наконец Ярви удалось ненадолго распахнуть веки и увидеть, что он лежит в небольшом закутке между двумя деревянными перегородками – местечко неподалеку от входа, здесь он держал лыжи, силки, сети, веревки и прочие вещи, которыми часто пользовался. Отсюда он не мог видеть обеденный стол, не мог видеть комнату – мешала ширма.

Серп! Здесь должен быть серп.

Ярви заворочался, пытаясь определить, что он может сделать в таком положении, до чего способен дотянуться…

И получил чувствительный пинок ногой под ребра.

– А ты прыткий старик, – раздался над ним знакомый голос. – Почему же ты не показывал свою прыть русским, а? Из-за таких, как ты, русские и думают, что могут победить нас. Из-за тех, кто хочет отсидеться в своих норах, пока другие умирают. Кому все равно, под какой властью быть. Такие твари, как ты, думают так – власть все равно не доберется до моей глуши.

В голосе Лося звучала неподдельная злоба.

– Мои люди сегодня жертвовали собой, умирали, теряли своих боевых товарищей. Они заслужили награду как честные солдаты. Они захотели твою дочь и они ее получат. Им завтра снова в бой и кто-то из них не вернется. Так пусть этой ночью кто-то из них получит последнюю радость в жизни. Так я решил. Я оставлю вас в живых. Но будешь дергаться, старик, убью тебя и дочь. Учти, я всегда держу слово. И запомни, ты сам виноват во всем, хуторянин.

Ярви услышал тяжелый, удаляющийся скрип половиц: Лось возвращался к своему пьяному отряду. А потом он услышал другие звуки, страшные. Кричала его дочь. Она, конечно же, отбивалась, она звала на помощь. Она надеялась на своего отца – на кого же еще ей надеяться тут? – но он ничем не мог ей помочь.

Будь все проклято, будь все проклято! Слезы текли уже не от рези в глазах. «Господи, – взмолился Ярви, – сделай так, чтобы я снова потерял сознание, чтобы я не слышал этих криков, если все равно я ничего не могу сделать». Но господь не мог сотворить для Ярви даже такую малость…

Крики дочери перешли в мычание – конечно, это ей тоже заткнули рот кляпом.

– Не дергайся, сука, а то будет хуже! – Донесся злобный окрик на ломанном финском. Это кричат его дочери, кричит один из шведов.

Что же делать, что же делать?

От бессилия заныло сердце… сердце, которое его никогда не подводило. И безостановочно текли из глаз слезы.

И тут вдруг Ярви сквозь пелену сознания отчетливо расслышал скрип. И то был скрип двери его дома, от которой он сейчас был недалеко.

Разве он мог перепутать? Много-много лет он безвылазно жил на этом хуторе и знал голоса всех предметов на хуторе. Да много ли их здесь, этих предметов?

Ветер открыть дверь не мог, на улице полное безветрие. А часовых они не выставляли. Или же кто-то выходил, пока он валялся в беспамятстве? Тогда почему дверь открыли так осторожно, а не распахнули уверенно, нагло, по-хозяйски? Почему не топают, как кабаны, а крадутся?

Да, крадутся! Ярви расслышал тихое поскрипывание половиц. Шаги – и без того чуткий слух лесного жителя обострился до предела – приближались к нему. А потом…

А потом из-за деревянной перегородки выступил человек, которого Ярви не видел в отряде Лося. Да и вообще никогда в жизни не видел. К тому же и одет был человек весьма странно, вроде бы в военную форму, но только чья эта форма? Ни финская, ни русская, ни шведская, ни немецкая (последнюю Ярви видел на фотографиях).

Незнакомец пробежался взглядом по Ярви, с удивлением покачал головой. Прислушался к шуму и возне, доносящимися с той, скрытой от глаз ширмой, части дома. Наморщил лоб, задумавшись. Потом кивнул каким-то своим мыслям. И – показал Ярви открытую ладонь. Этот жест Ярви помнил по своим поездкам в Петербург: так русские (обычно те, кто выпил лишку) показывают, мол, все нормально, чухонец, все будет путем.

Незнакомец быстро стянул с себя толстую куртку с меховым воротником. Странную куртку, раскрашенную под цвета леса. Под курткой оказалась полосатая рубашка, какую носят моряки (у Ярви вдруг всплыло в памяти вроде забытое им навсегда русское слово «тельняшка»), ее крест-накрест пересекали ремни, на них под мышками висели кобуры с пистолетами, а на поясе – гранаты. Незнакомец снял с пояса одну из гранат. Подмигнул Ярви и улыбнулся.

Что он задумал? Он хочет бросить гранату туда, где среди пьяных негодяев находится и его дочь? Нельзя!

Ярви замычал и задергался, извиваясь, насколько позволяли путы.

Незнакомец сделал успокаивающий жест, после приставил палец к губе, как бы призывая к молчанию, повернулся, направился к ширме. При этом вроде бы что-то выдернул из гранаты. Спокойно вышел из-за ширмы, постоял недолго, водя головой, словно пересчитывая людей и запоминая, кто где находится. И – метнул гранату.

А потом резко повернулся и… закрыл глаза, крепко сжав веки.

Раздался хлопок, будто в доме лопнул огромный воздушный шар. И тут же – у Ярви в глазах разорвалось солнце.

Ослепленный Ярви вспомнил уличных фотографов и приспособление в их руках, с помощью которого они производили вспышки. Вот словно такая вспышка сейчас полыхнула прямо у него перед глазами.

А в доме началась и не смолкала пальба. Говорили пока только два ствола. Бах, бах, бах – с равными и очень короткими промежутками. Но вот в ответ огрызнулось другое оружие и еще одно… Но больше эти голоса не звучали. Зато продолжали звучать те первых два ствола. Они затихли всего лишь на миг, чтобы снова заговорить столь же уверенно.

А потом все стихло. К этому времени радужные круги в глазах улеглись, зрение вернулось, и Ярви увидел над собой блестящий металл длинного и широкого, похожего на охотничий, с загнутым острием клинка. Нож держал в руке тот самый незнакомец в тельняшке.

– Очухался, папаша? Проморгался? – «моряк» легко, демонстрируя силу рук, перевернул Ярви на живот. – Это тебе не хлопушка на Новый год, это светошумовая граната. Понимать надо. У вас, поди, таких еще нет.

Ярви узнал язык. Русский. Он узнавал отдельные слова. Правда, понять, что ему пытается сказать русский моряк, был не в силах.

– Полтора часа плутал по вашей тайге, как олень. – Русский резал путы на ногах и руках Ярви и продолжал о чем-то говорить. – А тур-то взял всего на два часа, прикидываешь, папаша. Андестэнд? Ну а тут форменная засада. Сплошняком леса и сугробы, ни хрена не видно. Потом углядел огонек твоей хаты. Зашибись, думаю, все-таки не зря смотался. И тебе тоже подфартило, чухня, вовремя я подвалил. Впрочем, ты все равно ни хрена не понимаешь. Откуда тебе…

Русский распрямился, привычным движением вогнал нож в ножны на поясе. Ярви тоже поднялся, растирая затекшие запястья. Он хотел сказать незнакомцу «спасибо» на русском языке, но пока вспоминал позабытое слово, русский уже успел отойти. Ярви двинулся следом.

Обогнув ширму, Ярви замер. По всему дому валялись убитые финны и шведы из отряда Лося. В самых разных позах. На полу, под лавками, навалившись на стол. Одетые и полуодетые. Кто-то сжимал оружие в руках… Все шестнадцать бойцов сводного финско-шведского отряда были мертвы. Как же русский сумел их так легко перебить и остаться целым и невредимым? Впрочем, Ярви тут же нашел ответ. Вспышка гранаты ослепила не только его, но и всех остальных в доме. Их даже сильнее, ведь граната упала прямо рядом с ними. Кто-то из них сумел на ощупь выхватить оружие, но стрелял наугад. И не попал.

Странные, противоречивые ощущения охватили Ярви, он путался в них, как рыба в сети. А вроде бы должен сейчас испытывать радость, одну только радость избавления. Ведь русский спас их от… если не от смерти то от жгучего позора, от раны на всю оставшуюся жизнь, раны, которая зачастую хуже самой смерти. Но это же русский, а они, финны, сейчас воюют против них. Нет, Ярви не воюет, но как объяснишь это русскому? Даже если поймет, поверит ли? Даже если поверит, нужны ли ему эти объяснения? Что у него на уме, у этого русского?

Тем временем русский моряк перешагнул труп человека, который носил при жизни прозвище Лось, и подошел к столу. Без малейшей брезгливости взял в руки флягу в суконном чехле, поболтал, положил на место. Взял другую. А вот в этой что-то оставалось, русский обтер рукавом тельняшки горло фляги, приложился к ней. Заходил кадык, голова запрокидывалась все дальше. Наконец моряк оторвался от фляги, крякнул смачно, поднес рукав тельняшки к носу и шумно втянул воздух ноздрями.

Потом передернул плечами:

– Эх, хороша, зараза! Спиртяга знатная.

Он вновь вытащил свой устрашающего вида нож, отхватил им кусок лосятины, положил его на ломоть хлеба.

– Это кто ж такие-то? – заговорил он с набитым ртом. – Горячие финские партизаны? А чего своих тогда терроризируют? Или типа махновцев что-то? – русский стащил с головы вязаную шапку (он оказался светловолосым, коротко стриженным), утер ею лицо и шею, бросил на лавку. – Кстати, девчонка твоя, папаша, в комнату умотала. Плакать, переживать. Понял, чучело? Гёрл нах хауз гоу-гоу.

По взмахам руки незнакомца Ярви догадался, что тот хочет сказать. Что дочь убежала к себе в дальнюю комнату. Конечно, пусть придет в себя. Ярви и сам чувствовал дрожь в коленях. Чувствовал и даже слышал, как колотится до сих пор его сердце.

Он всегда успокаивал себя трубкой. И сейчас прибег к испытанному средству. Достал из кармана свою любимую короткую трубку, набил и раскурил ее.

– Ух ты! – воскликнул русский, оторвавшись от поедания вареной картошки с солеными грибами и взглянув на наручные часы. – Мать честная, минута всего осталась! Даже перекусить не успеваю. Вот вроде плотно покушал перед отправкой, а проголодался. Ноги выдергивать из ваших сугробов и снова в них втыкать – тот еще фитнесс-шмитнесс.

Русский еще отхлебнул из фляги, утер губы ладонью.

– Ну все, пора. Не буду вас тут пугать колдовскими штуками. У вас и без того на сегодня впечатлений до хрена.

И двинулся к двери. Подобрал куртку, закинул, не надевая, на плечо. Вдруг остановился, хлопнул себя по лбу.

– Блин, опять назад с пустыми карманами, что ли! Не, на этот раз сувенир прихвачу. Охотничий, блин, трофей.

Русский закрутил головой вокруг себя. «Что-то потерял, обронил?» – подумал Ярви.

Незнакомец задержал взгляд на на Ярви. Потом шагнул к нему, вырвал изо рта дымящуюся трубку. И быстрым шагом направился к двери. У двери остановился, вскинул согнутую в локте руку со сжатым кулаком:

– Сколково форева, папаша! Ферштейн?

И быстро вышел на улицу, хлопнув дверью[9].

– Куда пошел этот русский, отец? – Совершенно опешивший Ярви не сразу сообразил, что рядом с ним стоит дочь. – Ночью? Один? В мороз? Папа, смотри, он ушел без шапки!

Дочь протянула ему шапку русского. «Да-да, конечно. Надо догнать, сказать, что он может остаться ночевать. Я вспомню русские слова, я объясню. Если откажется, то надо просто отдать ему шапку».

Ярви бросился к выходу. Открыл дверь, шагнул на крыльцо. Лицо обдало морозом. И сегодняшняя ночь тоже обжигает холодом. И вообще эта зима выдалась жутко холодной, словно природа обиделась на людей за развязанную войну… Лица Ярви коснулась снежинка. Со вчерашнего вечера шел снег. Как обычно бывает в морозы – мелкий, колючий и жесткий.

От крыльца, отлично видимая в лунном свете на свежевыпавшем снегу, тянулась цепочка следов и… обрывалась в нескольких метрах от дома. Слева и справа – нетронутая снежная целина.

«Куда же делся русский? Пятился назад, точно ступая по своим следам? Но он бы сейчас все равно был во дворе. Я же сразу побежал за ним! Не взлетел же он птицей!»

Ярви опустил взгляд на шапку, что сжимал в руках. «Очень плотная вязка, не ручная», – отметил он машинально. Потом заметил, что на шапке выведено какое-то словно. Он распрямил шапку…

Написано было не русскими буквами. А буквами латинскими. Слово было незнакомым, ни о чем Ярви не говорило. Но он его запомнил. И теперь – он знал это точно – всегда сможет воспроизвести эти пять букв в любое время дня и ночи: ZENIT.

– Эге-гей! – закричал Ярви, приложив ладонь ко рту рупором. И еще раз: – Эге-гей!

Но молчанием ответили ему хвойные леса Суоми…

ИСТОРИЯ 2.0

Тавтология

Российская Федерация, Санкт-Петербург. 7 сентября 20… года.

«Украсть украденное. По сути – верно, но звучит как-то нелогично». С этими мыслями Петр Васнецов вставал и ложился вторую неделю подряд. Монументальный письменный стол, доставшийся в наследство от деда, сейчас был завален всевозможными папками и документами. Личные дела давно умерших людей, копии протоколов допросов, схемы дорог и конструкторские чертежи бронированного автомобиля «форд» выпуска тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. На первый взгляд, между вышеупомянутыми мыслями и всеми этими предметами связи не могло существовать, но она была.

Случайный человек, оказавшийся в квартире Петра Васнецова, был бы немало удивлен. Интересы хозяина жилища были весьма разносторонними. Солидная библиотека, уникальные и редкие издания, расставленные на полках массивных книжных шкафов. Тяжеловесные напольные часы в дубовом корпусе отделяли обширную коллекцию бело-синих делфтских фаянсовых мельничек, домиков и колокольчиков в стеклянных шкафах-витринах от стойки с аппаратурой класса hi-end.

На столе стояла полуавтоматическая печатная машинка с истертыми клавишами. В век компьютеров и электроники она могла показаться инородным объектом, анахронизмом, но было видно, что на ней до сих пор работают, и за механизмом тщательно следят.

В гардеробе владельца квартиры ровными рядами висели деловые костюмы, дорогие галстуки и сорочки. Добротная кожаная обувь, удобная и легкая, занимала несколько полок. Наручные часы всевозможных форм и размеров лежали каждые в своей ячейке, на специальной полочке. Стальные и золотые браслеты, тонкие изящные стрелки и сухие информационные табло японской электроники, – все это говорило о пристрастии хозяина к красивым качественным вещам, его вкусе и чувстве стиля.

Биография Петра Александровича, дослужившегося в свои неполные тридцать пять до майора, была блистательна, но в то же время окутана некоей таинственностью. Окончив школу и поступив в институт, по юношескому неразумию и горячности молодой Васнецов нагрубил декану, попал в армию и там бесславно провел два года, отсчитывая дни до дембеля и постигая азы военной науки.

Отдав долг родине и окончательно убедившись в том, что ученье – свет, а неученье – чуть свет и на работу, Петр с рвением взялся за свое образование. Прежде всего, он поставил перед собой цель добиться уважения, статуса и веса в обществе. Международные отношения, МИФИ, Москва, столица – вот о чем он мечтал.

Упорство и пытливый ум помогли ему с блеском сдать вступительные экзамены в учебное заведение мечты, и он переехал в столицу. Одного лишь не учел отслуживший в армии юный и наивный Александр: не все то золото, что блестит. Многие абитуриенты даже не догадывались, что за карьера и в каком из ведомств может ожидать их в будущем. Суровые парни из СВР пристально следили за бесшабашными студентами, оценивая их шансы и выбирая лучших.

Именно внешней разведке приглянулся Петр Александрович Васнецов. Он был завербован и взят в разработку. Если зайти на официальный сайт СВР (да, на бескрайних просторах интернета есть и такой!), то можно увидеть следующие строки:

«СВР России – современная специальная служба, в которой работают талантливые, целеустремленные, преданные Родине и воинскому долгу люди. Основным направлением деятельности Службы является своевременное выявление угроз национальной безопасности России».

Так ли это было на самом деле, сказать сложно, но впоследствии данные строчки стали лозунгом, который Петр пронес через всю жизнь. По окончании института Васнецов начал свою дипломатическую карьеру в качестве второго секретаря посольства в Польше. Он проработал там два года, поднял давно законсервированную сеть осведомителей и добился расторжения договора о предоставлении территорий для размещения средств противовоздушной обороны Соединенных Штатов. Заслужив тем самым лестные отзывы руководства, он продолжил восхождение по карьерной лестнице, заняв пост первого секретаря посольства в Китае. Там он пять лет получал и переправлял на родину все сведения о ядерных разработках азиатского соседа. Но пиком его карьеры стали Нидерланды.

Что может заинтересовать наше государство в этой северной европейской стране, прослывшей рассадником порока? Ответить можно одним словом – Эйндховен. Промышленный шпионаж, вот чем пришлось заниматься Петру. Делал он это легко и изящно. Вербовал агентов, подкупал госслужащих, сулил деньги, любовь прекрасных женщин и новые возможности… Пока в один прекрасный момент на пороге его квартиры не появились двое в штатском.

Один из них, хмурый высокий брюнет в добротном костюме-«тройке» и длинном сером плаще, достал из кармана тонкий конверт и вручил его хозяину квартиры. После прочтения послания Петру не оставалось ничего другого, как спешно покинуть Голландию. В строках сухого официального письма он объявлялся persona non grata.

Быть отставным дипломатом грустно, оказаться отставным агентом еще печальнее. Возможность выезжать за рубеж Петр потерял. Ни одна страна, – а слухи в дипломатической среде распространяются с фантастической скоростью, – не готова была оформить визу потенциальному шпиону.

Конечно, у Васнецова имелись связи и капитал, способные помочь ему создать какой-нибудь неплохой бизнес на родине, но все естество Петра восставало против подобного рода существования. Васнецов искренне хотел приносить пользу людям и не желал становиться простым дельцом или перекупщиком, человеком, в его понимании пустым и никчемным.

Майор внешней разведки сам поднял себе планку, а когда попытался преодолеть заказанную высоту, был грубо выбит из игры беспринципными конкурентами. Как и в чем он потерпел крах, работая на внешнюю разведку, стало ясно спустя десять лет, когда один из агентов службы безопасности, работавший в ту пору в Эйндховене, напечатал свои мемуары. Там он на протяжении тридцати с лишним страниц смаковал, как ловко и непринужденно уложил на обе лопатки русского медведя. Пожилой агент в красках описал всю операцию, но упустил тот факт, что провал Васнецова стал возможен из-за нелепицы, непредвиденного стечения обстоятельств.

Один из членов посольства, имея при себе некие бумаги, был сбит автомобилем при переходе улицы. Почему и как у него оказались эти бумаги, осталось загадкой. За рулем сидел пьяный подросток, укравший у отца ключи от машины. Но не это главное. Дело, наверное, не приобрело бы столь широкий резонанс, если бы внимательный полицейский не ознакомился с пакетом документов, найденным у потерпевшего, а затем, разобрав их содержание, не сообщил куда следует.

Итак, Петр находился на распутье и пытался определить новые жизненные ориентиры. Но прежде всего он решил как следует отдохнуть. Ну, и, как вы думаете, что он выбрал в качестве вспомогательного средства? Правильно, алкоголь.

– Ваша фамилия Васнецов?

Маленький щуплый человек в костюме мышиного цвета и с пухлой кожаной папкой под мышкой появился на пороге ровно в шесть вечера. Резкая трель дверного звонка выдернула отставного агента из пьяного угара. Открыв глаза, Петр уставился в потолок и несколько секунд пытался сообразить, кто он и где сейчас находится. Три бутылки коньяка, выпитые накануне, давали о себе знать. Алкоголь не желал отпускать Васнецова, представляя все в каком-то вычурном нелепом свете. Запах молодецкого перегара и табачного дыма, заполнивший комнату, заставлял усомниться в том, что тут живут приличные люди.

Определив, наконец, источник раздражения, кряхтя и постанывая, Петр оторвал от подушки чугунную голову и, нацепив на ноги шлепанцы, совершил подвиг – встал с кровати. Звонки в дверь не прекращались, а продвижение к двери давалось с переменным успехом. Васнецову мешало все. Большая доза алкоголя в крови, старый персидский ковер, коварно цепляющийся за шлепанцы и норовивший повалить своего владельца на пол, танцующий дверной проем…

Трель дверного звонка не умолкала ни на секунду. С трудом преодолев коридор, хватаясь за стены и полки, заставленные техническими журналами, Васнецов, наконец, подошел к двери и вставил цепочку в паз. Обычная предосторожность от незваных посетителей и нежеланных гостей. Солидный немецкий замок негромко щелкнул, и в образовавшуюся щель Петр увидел неизвестного субъекта.

– Так ваша фамилия Васнецов? – поинтересовался тот, с сомнением изучая помятую фигуру хозяина квартиры.

– Он самый, – пьяно усмехнулся Петр. – С чем пожаловали, любезный?

Какое-то время гость в замешательстве переминался с ноги на ногу и морщился от запаха алкоголя и табака, затем, наконец, произнес:

– Если вы действительно Петр Васнецов, извольте к завтрашнему дню протрезветь и привести себя в божеский вид. В три часа дня жду вас на Сенной, вот адрес кафе.

Маленький картонный прямоугольник с написанным от руки адресом перекочевал из руки незнакомца в карман тренировочных штанов Петра. Незнакомец развернулся на каблуках и, бормоча себе что-то под нос, устремился прочь по лестнице.

– Что хотели-то хоть? – крикнул вдогонку таинственному незнакомцу Васнецов. Тот на секунду остановился, снова окинув хозяина квартиры брезгливым взглядом.

– Вас нам рекомендовали. Говорили что вы профессионал экстракласса, специалист по Нидерландам. Предстоит работа, сложная и творческая, а главное, светит за нее неплохой гонорар. Не разочаруйте нас, – с этими словами он исчез за поворотом.

Сказать, что появление таинственного незнакомца взволновало Петра, значит не сказать ничего. Закрыв дверь, он несколько минут изучал полученную от гостя карточку с адресом общепита. Вроде бы ничего особенного не произошло. Самый обычный человек позвонил в дверь и, зная (секретом это, конечно же, не было), что Васнецов несколько лет проработал в Амстердаме, трудясь на ниве международных отношений, вполне мог предложить что-то связанное с переводами, трактовками законов и прочей бумажной волокитой. Вот только не станет обычный наниматель являться к потенциальному работнику на дом и тем более приглашать в кафе на рандеву. В наше время достаточно телефонного звонка, письма на электронную почту или простого СМС. Ну, а затем последуют обсуждение договора и выбивание благ… Схему эту Петр знал отлично. Так, или примерно так, он сам вербовал ключевые фигуры для своей игры. Являясь к потенциальному шпиону на дом, обескураживал его внезапностью визита и вываливал весь тот компромат, который успел до этого накопать. Иногда получалось с первого захода, иногда со второго, но все попытки, как правило, оказывались удачными. Случались, конечно, и провалы, после которых потенциальный информатор вдруг оказывался зарезанным в пьяной драке или неудачно падал с лестницы и ломал шейные позвонки. Но подобные инциденты можно было пересчитать по пальцам.

Затуманенный алкоголем мозг мешал Петру трезво оценить ситуацию, поэтому прежде всего он направился в ванную комнату.

Не потрудившись снять с себя одежду, он встал под душ и выкрутил вентиль холодной воды до упора. Ледяная, обжигающая, она хлынула на хмельную голову, смывая последствия алкогольного опьянения. Постепенно мысли становились яснее, свет вокруг ярче, а углы и изгибы реальности вновь превращались в самые обычные коридоры, дверные косяки и предметы интерьера.

– Завтра, – пробормотал себе под нос Петр, вытирая голову полотенцем. – Завтра в кафе, а пока спать. Посмотрим, что это за работа. А то еще неделя такого «отдыха», и сопьюсь к чертовой бабушке.

Питерское утро было как всегда серым и дождливым. Проснувшись по привычке в шесть утра, Петр сел в кровати и с недоумением осмотрел некогда опрятную и чистую комнату. Упаковки из-под готовых обедов, пластиковые тарелки с недоеденным куриным филе и пустые бутылки из-под различных по крепости напитков делали квартиру больше похожей на комнату в студенческом общежитии, что он имел честь занимать десять лет назад. Срочно требовалось привести в порядок и себя, и свое жилище.

Расчистив перед кроватью свободное место, Васнецов упал на пол и сделал ровно пятьдесят отжиманий. Раньше, когда он служил в посольстве в Амстердаме, физические упражнения заменяла утренняя пробежка. Но там воздух, зеленые насаждения и чистый морской воздух. Тут же гарь, смог и вечно хмурые лица соотечественников, которые, вступив в новую эру рыночной экономики и демократии, получив иллюзию свободы и права выбора, так и не научились улыбаться.

Далее пошли наклоны и приседания, и к концу комплекса Петр был мокрым как мышь. Контрастный душ принес желаемое облегчение. Растертое махровым полотенцем тело горело, в голове роилось множество мыслей и планов. Жажда деятельности, терзавшая его еще со школьной скамьи, наконец вырвалась наружу.

Без малого час пришлось потратить на уборку квартиры. Ревел, надрываясь, мотор пылесоса. Большие мусорные пакеты громоздились в широком, заставленном тренажерами и стеллажами коридоре. На кухне негромко урчала посудомоечная машина и гудела стиралка.

Петр решил выбросить все, что подходило под понятие «лишнее». В жадно разинутую пасть мусорного пакета летели старые газеты, черновики бизнес-планов, карандашные наброски логотипа и десятки страниц, испещренные всевозможными слоганами и призывами.

Вторая пирамида выросла из пустых бутылок из-под коньяка и шампанского, эдакий памятник побежденной депрессии. Васнецов никогда не занимался самобичеванием, не жалел себя и был способен держать удар. Даже в самые плохие и неудачные дни он лишь качал головой и, хитро улыбаясь, просто отодвигал пораженческие настроения в сторону.

Закончив с уборкой и удовлетворенно осмотрев плоды своих трудов, он вытащил из кармана размякшую от воды визитку, разорвал её на мелкие кусочки и смыл обрывки в унитаз. Ему не требовалось иметь подобное при себе. Тренированная память услужливо сохранила полученные данные. Оставалось выяснить, что же все-таки нужно было этому странному типу.

Великобритания. Лондон. 4 марта 1972 года.

Паб «Папская индульгенция»

Габриель Кларк, авантюрист и охотник за острыми ощущениями, всегда следовал одной избитой истине, которую узнал в раннем детстве: «Я люблю свою страну, но ненавижу свое государство». Кларк, как радикально настроенный ирландец, был согласен с ней на сто процентов.

Рыжие волосы и плотная фигура Габриеля как нельзя лучше указывали на его происхождение и были замечательной приманкой для «бобби» всех мастей. Ищут карманника – Кларк первый кандидат. Устраивают облавы после очередного беспредела фанатских группировок? Вот он – ирландец, выйди на шаг вперед.

Святым Кларк, конечно, не был и к преступному миру имел непосредственное отношение. Вот только банальным вором или мошенником назвать его было нельзя. Он был виртуозом авантюры, гением многоходовых комбинаций, мастером запудривания мозгов и королем мистификаций. Любая задача, попахивающая криминалом, была ему по плечу, но брался он отнюдь не за все скользкие операции. Многие предложения ирландец отбрасывал сразу. С первых слов останавливал возможного нанимателя и, рассыпаясь в любезностях, исчезал за порогом. Некоторым он давал добро, почувствовал их потенциал в разработке, и лишь единицы, показавшиеся ему забавными, брал под свое начало. Венцом коллекции криминального гения был план, по итогам которого случились памятные события, произошедшие восьмого августа тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, когда Скотланд-Ярд получил сильный щелчок по носу.

Из королевского поезда, перевозившего фантастическую для того времени сумму (два с половиной миллиона фунтов стерлингов) пропала вся наличность. План был прост и гениален одновременно. Сигнал семафора, регулирующего движение поездов, изменили. Пятнадцать человек, воспользовавшись замешательством машиниста, под руководством Кларка отцепили два вагона, а потом, не спеша, вскрыли их, как консервные банки, и выпотрошили до основания.

«Бобби» рвали и метали, удар по их репутации был сокрушительный. Вся общественность требовала от полицейских найти и примерно наказать преступников. Сделали они это спустя год, посадив на скамью подсудимых тринадцать из пятнадцати правонарушителей. Заранее подготовив план отступления, не афишируя своего имени и происхождения, Габриель попросту не попал в поле зрение придирчивых сыщиков. Один из членов банды, Ронни Биггз, которому впоследствии приписали руководство операцией, смог бежать за границу.

Сам Кларк материальной выгоды от этого предприятия не получил, но моральное удовлетворение, что он испытал, читая газетные заголовки и видя на фотографиях растерянные физиономии больших полицейских чинов, не шло ни в какое сравнение с любыми деньгами мира. Единственное, что омрачало его радость, это то, что он не смог уберечь своих людей от тюрьмы. Ни подкупы, ни угрозы, ни хитрые диверсии не помогли освободить грабителей.

Сидя за дальним столиком, Габриель не торопясь потягивал любимое темное из пузатой глиняной кружки и с интересом смотрел на худого бледного типа в твидовом пиджаке и котелке. Если бы не азиатский разрез глаз, его внешность точно соответствовала бы хрестоматийному образу английского джентльмена, то есть человека, любящего конные прогулки, охоту на лис и свято чтящего «файф-о-клок». Но это было явно не так.

Гость нервничал, то и дело вытирал бледный лоб большим клетчатым платком, ерзал на стуле и явно находился не в свой тарелке.

– Это было так необходимо, Кларк? – зло процедил он сквозь зубы, в очередной раз вытирая лоб. – Зачем нам эта забегаловка? Встретились бы у меня в гостинице, обговорили все детали. Тут же народу тьма тьмущая, а бармен, мерзкая подозрительная харя, пялится на меня, и глаза у него такие недобрые.

– То, что глаз не сводит, – усмехнулся Габриель, – объяснить легко. Вы находитесь в пабе уже десять минут, и до сих пор не позаботились о выпивке. Люди тут отдыхают, обсуждают футбольные матчи и последние сплетни. Кстати, о сплетнях: как вам война во Вьетнаме? Поддерживаете ли вы милитаристскую политику кабинета Никсона? Как вам его заявление о космической ракете-самолете?

– Не несите чушь! – негодующе рыкнул бледнокожий азиат. – А что если нас заметят? Может быть, за мной слежка, а мы сидим тут у всех на виду!

– Если бы вы не нарядились, как ощипанная английская курица, – поморщился криминальный гений, – было бы проще. Вы, очевидно, решили слиться с толпой, но малость промахнулись веком. По поводу многолюдности не беспокойтесь – чем больше свидетелей, тем больше им на нас плевать. Люди вокруг заняты своими делами и не станут прислушиваться к чужим разговорам. Да, ради всего святого, Томсон, закажите же себе выпивку. Бармен скоро подумает, что у нас тут свидание.

Заказав наконец пинту светлого, Томсон открыл свой саквояж и вытащил оттуда толстую кожаную папку, стянутую шнурками.

– Это материалы предстоящего дела, Кларк. Мне, а точнее, моему шефу порекомендовали вас как профессионала и признанного эксперта в подобного рода делах.

– Материалы – это хорошо, – вяло улыбнулся ирландец и сделал солидный глоток хмельного напитка. – Но если у вас есть рекомендации касательно моей скромной персоны, то, очевидно, вас известили, как я веду дела?

– О, да, – оживился Томсон и, как китайский болванчик, закивал головой. – Вас нужно заинтересовать. Вам нужны интрига и приключения. Уверяю, вы не будете разочарованы. Сама идея, конечно, может показаться абсурдной, но если вы выполните поручение, вам выплатят сумму, которая навсегда освободит вас от финансовой зависимости.

– Предполагаются сложности?

– Да сколько угодно. Прежде всего, хочу предупредить, что действовать вам придется не на просторах Соединенного королевства. На исполнение – несколько часов. Не уложитесь в срок – второго шанса не будет.

– Предмет искусства? Культовый? Уникальный?

– Как вы догадались?

– Очень просто, – Кларк с улыбкой кивнул в сторону пухлой папки с документами. – Из кипы материалов, что вы мне собираетесь всучить, торчит край принципиальной схемы, больше похожей на устройство второго, а то и третьего контура тревожной сигнализации Маерса. Некоторое время назад мне довелось столкнуться с плодом его труда и могу заверить, задумка мастера почти удалась. Сложная и чувствительная, аналоги подобных схем есть всего в трех местах. Первая стоит во Франции, в Париже, в здании на Королевской площади, и охраняет более пятидесяти тысяч предметов вожделения любого коллекционера.

– Вы имеете в виду Лувр? – тут же предположил собеседник.

– Именно, – подтвердил догадку Габриель. – Вторая находится в соборе святого Петра в Ватикане. Третья же…

– Нидерланды, – в первый раз за вечер бледный азиат улыбнулся и, расслабленно откинувшись на спинку стула, глотнул из своего бокала. – Вы меня поражаете, Кларк. Когда мой босс рассматривал кандидатуры возможных участников, он даже не догадывался о ваших способностях.

– Кража из музея – банальность, – пожал плечами Габриель.

– Кражи из музея не будет. – Томсон уставился на свою папку и несколько секунд молчал. – Шедевр нужно изъять тонко, аккуратно, не возбудив подозрений и не вызвав лишних вопросов. Шумиха, активность Интерпола и громкие газетные заголовки моему хозяину без надобности. Маурицхейс представляет собой неприступную крепость. Три независимых друг от друга пояса охраны, спутниковое слежение военных и четыре, я повторяю, четыре сигнальных контура могут сорвать все дело.

– Вот с этого и надо было начинать. – Взъерошив пятерней волосы на затылке, Кларк посмотрел на собеседника и пододвинул к себе папку. – Гонорар?

– Любая понравившаяся вам сумма, – расплылся в улыбке Томсон, отставляя опустевший бокал. – Вещь настолько уникальна, что адекватной цены ей просто нет.

– А если я захочу миллиард?

– Будет вам миллиард.

Перед ирландцем возникла очень сложная дилемма. Деньги он любил, хоть зачастую и отказывался от своей доли, наслаждаясь вызванным в обществе резонансом. С другой же стороны, красть произведение искусства, достояние человечества, которое обречено навсегда исчезнуть в темной кладовой неизвестного коллекционера, казалось ему неправильным. Наконец жадность взяла свое, и тонкие изящные пальцы Габриеля легли на толстую папку.

– Хорошо, мистер Томпсон, вы меня убедили… Но я должен просмотреть материалы, и только потом дам окончательный ответ.

Российская Федерация, Ленинградская область.

6 сентября 20… года.

К пятидесяти годам за плечами полковника Виноградова было с десяток горячих точек, множество наград и благодарностей от генштаба, а также имелась богатейшая армейская биография, некоторые моменты которой могли вызвать у обывателя шок. Добросовестный вояка, делом жизни которого были военные операции и тайные вылазки в тыл противника, каждый свой удачный поход отмечал своеобразным сувениром. Сувениром обычно служила гильза, размер и форма которой менялись от случая к случаю. Но истинной страстью полковника были ножи. Маленькие и большие, метательные и тактические, длинные и короткие. Все, что способно было резать и колоть, неизменно привлекало его. Взяв оружие в руки, он с первого раза мог определить марку стали, страну изготовления и регулярность эксплуатации.

Выйдя на пенсию по состоянию здоровья, Всеволод Виноградов столкнулся с реалиями гражданской жизни. И, как оказалось, он абсолютно не был к ним подготовлен.

Привыкший служить и выполнять приказы без раздумий и лишних терзаний, как боевая машина, в силу возраста он не заинтересовал спецслужбы и ФСО. Криминальные структуры, в тот момент активно делившие рынки информационных технологий, почему-то тоже не обратили на бывшего спецназовца ни малейшего внимания. У них в почете были технари, люди, способные мыслить самостоятельно, а не действовать только по приказу.

На обычном же рынке труда его способности оказались не востребованы. Всеволод знал английский и немецкий языки, но в совершенстве владел лишь терминологией, касающейся огнестрельного и холодного оружия, взрывчатых и отравляющих веществ. Заказать себе номер в гостинице, купить банку пива в магазине или оплатить бензин на заправке он, конечно, смог бы, но на сложные философские диспуты его словарного запаса не хватало. В переводчики или гиды он, разумеется, не годился. Эта ниша давным-давно была занята молодыми нахалами, не подпускающими к кормушке отставников вроде Виноградова. Таланты полковника в сфере выведения из строя живой силы противника, три вида единоборств и семьдесят два способа умерщвления врага так же не нашли у работодателей спроса.

В итоге ветеран, не раз верой и правдой послуживший родному отечеству, устроился в охранное предприятие «Барракуда».

В первый же год работы Виноградов зарекомендовал себя с лучшей стороны. Являлся на службу вовремя, всегда был гладко выбрит и опрятен, а то рвение, что он проявлял, вызывало у нарушителей трепет, а у начальства уважение. Карьера исправного служаки пошла в гору. Уже через полгода службы он оставил пост на проходной одного из питерских заводов и перебрался в кабинет в качестве старшего смены. Еще через десять месяцев осваивал должность начальника охраны объекта. Чуть позже, совершив, по мнению коллег, невероятный прыжок, оказался в головном офисе на Невском проспекте, где занял должность второго заместителя директора и по совместительству хозяина конторы господина Гонопольских.

В тот день, оставив дома костюм и переодевшись в привычную полевую форму, Всеволод решил проинспектировать ведомственные объекты, часть которых находилась в Ленинградской области и вниманием начальства была незаслуженно обделена. Инспектировать подобные посты было делом не из легких. Для этого следовало оторвать седалище от мягкого кресла, сесть за баранку автомобиля и выехать из города. Подобный подвиг обычно совершался раз в месяц и не по собственной воле заместителей, а по настоянию самого Гонопольских, «премировавшего» одного из счастливчиков поездкой на природу. С приходом в офис Виноградова многие вздохнули с облегчением. Отставной полковник с радостью взял на себя эти обязанности и устраивал вылазки в область как минимум раз в неделю, завоевав репутацию человека придирчивого и своенравного. Найденные огрехи и следующие после этого замечания приводили к штрафам. Мужикам на пригородных объектах урезали законно заработанные денежки. Нелюбовь ко второму заместителю в рядах рядовых охранников росла день ото дня.

Собрав и аккуратно упаковав в сумку-холодильник бутерброды, Виноградов вышел из подъезда и сел за руль служебной «Нивы». Дорога предстояла не из близких. На инспекцию он планировал отвести как минимум сутки. Сперва следовало осмотреть пост в ювелирном магазине, располагавшемся в сорока километрах от города, в Гатчине. Затем собирался отправиться в Мариенбург, где состоятельный наниматель возводил «родовое гнездо», а потому требовал охрану для стройматериалов и техники. Третий же объект находился в Кронштадте, но поскольку смена там заступала только на ночь, этот пункт своей поездки Всеволод решил приберечь на потом.

Умело лавируя в сумасшедшем городском потоке, второй заместитель ловко проскочил несколько критических точек, славившихся аварийностью и пробками, выехал на шоссе, миновал развязку КАД и погнал автомобиль в сторону Пулковских высот. Машин в это время было не много и, наслаждаясь свободным движением, Виноградов позволил разогнаться своей «Ниве» до положенных шестидесяти.

Звонок, поступивший на служебный мобильник, застал проверяющего на полпути между Питером и Гатчиной, на новом участке дороги.

– Виноградов, слушаю-на, – произнес он по привычке, приобретенной за долгие годы службы.

– Всеволод Анатольевич, это Гонопольских.

– Рад слышать, Артур Вениаминович! Чем обязан? – При звуках голоса шефа Всеволод встрепенулся и выпрямился в кресле, будто абонент на том конце линии мог видеть, как он расслабленно развалился на сиденье и курит в открытое окно. Можно было еще раскатать рукава камуфляжной куртки и застегнуть верхнюю пуговицу, но последнее даже старый служака Виноградов посчитал лишним. Достаточно было просто официальным тоном, спокойно и сдержанно, начать диалог.

– Слушай, Всеволод, – несколько замялся суровый шеф. – Ты же сегодня на проверке по области?

– Есть такое дело, Артур Вениаминович.

– Чудно, но с проверкой придется повременить.

– Ну как же так, Артур Вениаминович? – охнул от удивления Всеволод. – Внеплановая проверка – основа дисциплины на объекте и вообще…

– Слушай меня внимательно, Всеволод, – вздохнула трубка. – Мне удалось урвать контракт. Не стану скрывать, что бумаги будут подписаны только в том случае, если ты сам лично переговоришь с представителем нанимателя. Деньги не просто большие – огромные, фантастические. Так что выбрось эту дурацкую инспекцию из головы и запоминай адрес. Это частный дом, километров семьдесят по ходу твоего движения. Найти его просто, ориентируйся на заправку на развилке. Как увидишь, сразу налево. Главное – не загордись и запомни: клиент серьезный, не напортачь. Поменьше твоего тонкого армейского юмора и командирского гонора. Я-то это терплю, но потенциальный клиент может тебя не понять.

– Артур Вениаминович, – попытался отвертеться от странного задания ветеран, – из меня же переговорщик, как из дерьма пуля. Вы же знаете, прижать кого или построить, это я с удовольствием, а выбивать скидки или выгоду искать – это выше моих сил.

– Клиент хочет видеть именно тебя, – вынес вердикт динамик мобильного телефона. – Записывай адрес, и вперед, без разговоров.

– Не вопрос, шеф, – вздохнул полковник и, остановив машину у обочины, вынул из кармана блокнот. – Поясните только, в чем суть дела.

– Не телефонный разговор, – сказал, как отрезал, Гонопольских. – Если вкратце и без деталей, то это что-то вроде услуги, связанной с экстремальными видами спорта. О хронотуризме что-нибудь слышал?

– Как не слышать? – усмехнулся ветеран, рисуя на чистом листе бумаги кружочки и черточки. – Все уши им прожужжали. Аттракцион для сильных духом и телом, лучшее вложение капитала. Бред какой-то на самом деле, и по мне, так больше на развод похоже.

– Не скажи, Всеволод, – возразил владелец охранного предприятия. – Там не просто частная лавочка, а государственная монополия. Капусту рубят так, что мама не горюй, да и кормятся от этих проектов многие. Этого клиента мне сосватал мой свояк, работающий в службе безопасности аттракциона для «богатеньких Буратин». Именно потому заключить контракт для нас – важнейшая из задач. Зарекомендуем себя с правильной стороны, и денежки потекут рекой.

– Задачу понял, – уверенно кивнул Виноградов. – Диктуйте координаты-на…

Российская Федерация, Санкт-Петербург. 8 сентября 20… года.

Вчерашнего посетителя Петр узнал сразу. Сидя за дальним столиком, невзрачный человечек в костюме мышиного цвета пил чай и с отрешенным видом смотрел в окно на надвигающийся на город грозовой фронт. Увидев Васнецова, он приподнялся со стула и призывно помахал рукой.

– Садитесь, Петр Александрович. Угостить вас чем-нибудь? Кофе, чай? Может быть, рюмочку коньяка?

От последних слов человечка нутро у Васнецова сжалось в болезненном спазме. Спиртного он точно не хотел.

– Кофе, – решил Петр, подвинул к столику ближайший свободный стул и сел напротив человека в сером.

– Вчерашний мой визит, точнее увиденное вчера меня несколько встревожило, – улыбнулся незнакомец и, подозвав официанта, заказал напиток, – а вот сегодня смотрю на вас и нарадоваться не могу.

– Не частите, милейший, – прервал слащавый монолог бывший разведчик. – Давайте расставим все точки над «i». Если вы решили со мной пошутить, то я бы вам этого не советовал. Не такой я человек, чтобы вот так просто сносить насмешки и покровительственный тон.

– Вы человек дела, – восхитился серый костюм и протянул Петру маленькую узкую ладонь. – Иван Иванович.

– Да ну? – усмехнулся Васнецов, но от рукопожатия не отказался. – И чем же, Иван Иванович, вы решили меня заинтересовать? Вы знаете, кто я такой?

– Это нам известно, – осторожно кивнул Иванов сын, – и именно поэтому мой наниматель обратился к вам. Скажите, Петр, вы хорошо знаете Нидерланды?

– Странный вопрос для человека, который знает обо мне все. Ну, предположим, знаю. Допустим, хорошо.

– Замечательно. – Скрестив руки на узкой груди, Иван Иванович перешел с места в карьер. – Я представляю интересы одной очень богатой и влиятельной особы, имя называть не буду. Могу лишь намекнуть на его любовь к спорту и северным народам, но и этого более чем достаточно.

– Даже так? – вновь усмехнулся Петр.

– Не перебивайте. – В голосе Ивана Ивановича послышались стальные нотки. Бегающий взгляд стал твердым, холодным и цепким, а сам человечек будто раздался вширь. – Ерничать будете после. Сейчас не место и не время. Не о бабах и футболе разговариваем.

– О чем же тогда? – не изменив своей манере разговора и ничуть не смутившись, поинтересовался Петр. Ему, в сущности, было наплевать на Ивана Ивановича, на его шефа-олигарха, да и на дело, которое ему хотели предложить. Разведчик просто развлекался и в данный момент пытался составить представление о том, кто сидит перед ним.

Неброская внешность, серый костюм, странные манеры и мгновенное преображение из рохли в Наполеона. Занимательная смесь несопоставимых особенностей не говорила ни о чем, и в тоже время о многом. Человек, привыкший к подчинению и в тоже время приближенный к высшим сферам, к фигурам, способным повелевать, казнить и миловать, возносить до высот и сбрасывать в пропасть нищеты и бесславия. Раб лампы, джинн, призрак и легенда восточных народов, вот кто был перед ним. «Раб лампы – это интересно, – пронеслось в мозгу у разведчика. – Вот и звание тебе присвоили».

Иван Иванович, конечно, сам ничего не решал, он собирался только передать желание своего босса. Но вот те рычаги, за которые он мог потянуть, чтобы запустить мощный механизм, внушали уважение.

– Вот так-то лучше, – Иван Иванович отхлебнул из чашки. – Теперь я вижу перед собой здравомыслящего и образованного человека. Изложу вкратце, а уж если заинтересуетесь, можете требовать любые материалы по делу. Есть некий предмет, культовая вещь, оценка которой невозможна ввиду её уникальности и неповторимости. Есть прецедент, широкой общественности неизвестный и замалчиваемый властями уже многие годы. И есть желание некоего лица приобрести данный артефакт.

– Оставьте, Иван Иванович, ваши недомолвки. – покачал головой Петр и попробовал принесенный кофе. Напиток был самый обычный, чуть жидковатый и отдающий жжеными зернами. Стандартная бурда, выдаваемая питерскими кафе за то, чем она не является. – Вам, как я понял из нашего разговора, надо заинтересовать меня, а не загадывать загадки. Разгадыванием подобного я занимался всю свою сознательную жизнь и, как следствие, остыл к таким развлечениям.

– Вам нужна конкретика?

– Да. Именно этого я от вас и добиваюсь.

– Пеняйте на себя. Если я начну излагать прямым текстом, возможности отказаться у вас уже не будет. Слишком крупные фигуры замешаны в этой игре, и чем дольше мы тут с вами будем препираться по мелочам, тем больше обострится ситуация.

– Излагайте, – кивнул Петр, – и предоставьте мне решать, насколько она обострится.

– Хорошо, как знаете, – усмехнулся Иван Иванович. – Для начала позволю себе небольшое историческое предисловие.

В 1972 году в Нидерландах из музея Маурицхейс пропал шедевр мирового искусства, картина Яна Вермеера, «Девушка с жемчужной сережкой». Не спешите делать выводы, мой друг, – замахал он руками, видя, что Петр собирается возразить. – Данный инцидент известен далеко не всем. Более того, дабы не вызвать общественного волнения, факт кражи был скрыт, и шедевр не найден до сих пор.

Дело в том, что каждому холсту, пусть даже он находится в идеальных климатических условиях, рано или поздно предстоит реставрация. Именно в такой момент второго мая семьдесят второго года прошлого столетия картина была украдена, и сделано это было виртуозно.

Нет, вор не стал пробираться в ночи и красть ее из музея. На тот момент это было фактически невозможно. Четыре контура сигнализации, несколько колец охраны и участие военных, как никогда пристально наблюдавших за реликвиями, не давали ни единого шанса похитителям. Картина была украдена во время транспортировки в реставрационную мастерскую. Как это получилось у злоумышленников, остается такой же загадкой, как и местоположение оригинала, но я постараюсь как можно более точно описать события тех лет. Схема транспортировки, как правило, такова. Перед тем как поместить картину в контейнер, музейный эксперт производит тщательный анализ и дает заключение о ее подлинности. После чего объект, предназначенный для реставрации, помещают в специальный герметичный сейф, запираемый на два ключа, один из которых курьерской почтой отправляется в мастерскую, а второй остается с вооруженным отрядом полиции, призванным предотвратить возможные попытки похищения. И вот, после того как все формальности были соблюдены и «Девушка с жемчужной сережкой» скрылась в недрах кейса, полицейские, в количестве шести человек, отобранные с таким расчетом, чтобы по роду своей деятельности они ранее не пересекались, отнесли его в машину и отправились в путь.

По прибытии же на место, контейнер был вскрыт, и эксперт мастерской дал заключение. Какое бы вы думали?

– Подделка? – попытался предположить Васнецов.

– Именно! – всплеснул руками Иван Иванович. – Картинку похитили, хоть она и была под присмотром нескольких пар глаз, похитили не откуда-нибудь, а из движущегося броневика, оснащенного всеми возможными степенями защиты, какие были доступны на тот момент. Более того, ее не просто похитили, ее подменили. Сама подделка была выполнена виртуозно. Материалы, холст, цвета и даже состояние краски были подлинные и отличались от времени появления шедевра на свет всего на десять лет. Потрясающая мистификация, фантастическая, грандиозная! Кто бы мог подумать, что такое возможно?

– Что же вы хотите от меня, – пожал плечами Васнецов, – если десятки сыскарей, роя носом землю, не нашли «Девушку», хотя и искали на протяжении полувека? Хотя бы установили личность преступника?

– В том то и дело, что нет. Ни картины, ни заказчика, ни исполнителя преступления. Более того, ни одной улики, способной указать следственным органам того времени, в какую сторону нужно смотреть. По подозрению некоторых особо ретивых сыщиков, на лицо была подтасовка фактов и изъятие некоторых документов в ходе следствия. Но это скорее наблюдение, некий задел к предстоящей работе. От вас же требуется сущий пустяк. Найти реликвию и привезти ее в наше время.

– В наше время? – Петр непонимающе уставился на собеседника.

– Господин Васнецов, – покачал головой Иван Иванович, – вы знаете что-нибудь о хронотуризме?

– Перемещение во времени – государственная монополия и желанная кормушка для множества фирм и компаний, – выдвинул свою версию бывший разведчик. – Слышал вполуха, видел заметки в интернете, но никогда заострял на этом внимания. Мне, сами понимаете, экстрима и так хватало по долгу службы. Слухи впрочем, ходят про этот хронотуризм разные. Насколько мне известно, великолепно поставлена работа службы безопасности и организация взаимодействия официальных лиц и рядовых сотрудников. Строжайшая дисциплина, серьезное финансирование и весьма достойная оплата труда исключают воровство, волокиту и бюрократизм. Своего рода повторение Потемкинской деревни и идеальной модели коммунизма.

– Тем более! – обрадовался серый человечек. – Суть хронотуризма – это действительно путешествия во времени. Самые настоящие, реалистичные. Хотите посмотреть на Амерриго Веспуччи? Ради бога. Желаете вписать лишнюю строчку в Декларацию независимости? Тоже можно устроить. В нашем, правда, случае, будут Нидерланды и события пятидесятилетней давности.

– А как же «эффект бабочки»? – резонно поинтересовался Васнецов. – Ну, вы помните теорию, согласно которой все в мире взаимосвязано и даже малейшие изменения, внесенные неосторожным шагом с тропы, могут послужить катализатором глобальных изменений в эволюции и технологическом развитии. Полетит турист в прошлое, скушает не ту жабу, а по возвращении в «свое время» обнаружит, что миром правят разумные гусеницы или гигантские богомолы-телепаты.

– Исключено, – мягко улыбнулся Иван Иванович. – Вы же не летчик-испытатель. Умники из Сколково дают девяносто восемь процентов безопасности против двух…

– Прилично, – усмехнулся Петр.

– …но в том лишь случае, если вы, скажем, переместитесь в такое прошлое, где вам не откусит голову юрская рептилия с метровыми клыками. Достоверно я знаю только одно. Хронотурист, перемещаясь в прошлое, не способен изменить настоящее. Пусть он там хоть Третью мировую разыгрывает, хоть подписание договора об аренде Аляски Штатами срывает. Если это свершившийся факт, наша реальность останется прежней. Появятся, правда некоторые ответвления, параллельные миры, где эти события повлияют на ход истории, но нас это точно не затронет.

– Бред какой-то, – Васнецов в замешательстве поскреб подбородок. – А если я Пиночета решу на суд праведный притащить? Схвачу за шкирку, и в трибунал в Гааге. Они, голуби, страх как любят военных преступников.

– Не получится, – вздохнул серый человечек. – Вы не представляете, что бы началось, если бы подобное было возможно. Сотни обиженных и угнетенных ринулись бы в прошлое: казнить Кобу, ловить Ульянова или калечить Бонапарта. Все это они могут сделать, но только там, в том участке времени, где после их действий появится развилка, отслоение реальности. Проникнуть мы туда не способны, во всяком случае, пока, так что и беспокоиться об этом не будем.

Видите ли, милостивый государь, каждый биологический объект строго привязан к своей временной точке, и именно это является основой всего хронотуризма. Турист, он – как нарушитель, как «заяц» в трамвае. Открылась дверь, скакнул на подножку, ну и поехал, если повезло. Особая наносхема, помещенная в кристалл, дает телу человека возможность перемещаться в ту или иную точку времени и пространства.

– А что по поводу возвращения?

– Тут еще проще. Наносхема имеет программу, по которой вы, собственно, и оказываетесь в желаемой точке. Суть хронопутешествия такова, что схема должна постоянно находиться при биологическом объекте. Для того чтобы хронотурист не потерял микроскопический агрегат, он попросту его глотает.

– Стоп, – щелкнул пальцами Васнецов. – Неувязка. Чисто гипотетически я оплачиваю дорогое двадцатичетырехчасовое путешествие во времени, перемещаюсь, скажем, в Венецию, в тот момент еще Светлейшую Венецианскую республику, скажем, в век восьмой от рождества Христова. Там травлюсь несвежими устрицами и отправляю содержимое желудка в канал.

– Я понимаю, о чем вы, Петр, – успокаивающе кивнул Иван Иванович. – О сроках можете не беспокоиться. За сколько турист заплатил, ровно столько ему и предстоит пробыть в тот времени, которое он выберет. Естественно, мой шеф, человек острого ума, тоже был озадачен этим вопросом, но Эдуард Гладышев, зам по научной работе в Сколково, заверил его, что все пройдет без сучка и задоринки.

Капсула, в которую помещена схема, имеет две функции. Первая – предотвратить раннее появление туриста. Вторая – не допустить, чтобы человеческий организм отторгнул чужеродный предмет. Каждый тариф имеет свою капсулу, каждая капсула имеет свою оболочку. Все просчитано до мелочей.

– И как же эта противооторгающая схема умудряется не допустить перемещение кристалла по пищеводу?

– Она интегрируется в стенки желудка…

– Час от часу не легче. Значит, мало того, что я, в случае критической ситуации, не смогу воспользоваться аварийным выходом, так еще и получу жука в животе?

– …и именно поэтому, – рассмеялся Иван Иванович, – данный аспект несколько замалчивается перед солидной клиентурой. Ну, зачем, спрашивается, пугать туриста электронной пиявкой в животе? Нанокапсула для него не больше чем таблетка. Скушал, и вперед. Переварилось, – добро пожаловать на базу. Все чисто, отрепетировано заранее и не вызывает вопросов.

Российская Федерация, Ленинградская область.

6 сентября 20… года.

Нужную дачу Виноградов нашел удивительно легко. Ориентируясь на данные джипиэс-навигатора, он быстро проскочил последний оплот цивилизации, пост ДПС со скучающими у обочины сотрудниками в ярких светоотражающих жилетах, и, выжав педаль газа до упора, понесся по пригородному шоссе. Сорок минут езды, и вот уже развилка со старенькой бензозаправкой, а за ней нужный поворот.

Утрамбованная грунтовая дорога резко уходила в сторону от основного шоссе. Не знающий местности почти наверняка должен был проскочить этот маленький перекресток, а бурный поток грузового транспорта и узкая обочина исключали возможность движения задним ходом, что давало шанс при необходимости удачно уйти от преследования.

– Умно, – одобрительно хмыкнул Всеволод, закладывая крутой поворот. Подвеска служебной «Нивы» протестующее взвизгнула, но с честью выдержала это испытание. Получив удар по голове (потолок в машине был слишком низкий для рослого плечистого ветерана), водитель осторожно тронул машину вперед.

Еловый подлесок закончился практически сразу, и шустрый маленький автомобиль выскочил на поляну, чуть не врезавшись в высокий кирпичный забор. Добротные кованые створки ворот, при приближении оказавшиеся автоматическими, тут же поползли в сторону, открывая полковнику проезд.

Двое охранников на входе, здоровенные плечистые громилы с «Калашниковыми» за плечами, даже не потрудились проверить автомобиль. Старший из них, кряжистый блондин с по-военному короткой стрижкой сверился с паспортными данными Виноградова, сообщил по рации о прибытии гостя и махнул рукой в сторону трехэтажного деревянного сруба.

– Дуй туда, – кивнул он полковнику, указав на маленькую площадку перед домом, где уже стояли два черных полноприводных автомобиля с затемненными стеклами.

Привыкший не задавать лишних вопросов, Виноградов сухо кивнул и, спрятав документы в нагрудный карман, направил «Ниву» к парковочному месту.

– Садитесь, – веселый розовощекий крепыш лет тридцати встретил Всеволода на пороге гостиной и, крепко пожав протянутую руку, хозяйским жестом указал на большое кресло у камина. – Вы, как я понимаю, и есть тот самый легендарный полковник Виноградов, ветеран многих славных компаний и специалист, скажем так, по щепетильным вопросам.

– Именно, – кивнул Всеволод и, тщательно вытерев ноги, направился к предложенному креслу. – Гонопольских говорил о некоем деле, но так смутно и непонятно, что я до сих пор теряюсь в догадках. Сплошной туман и никакой конкретики.

– Забудьте о нем, – отмахнулся хозяин, разливая по пузатым рюмкам коньяк и аккуратно раскладывая на блюдце лимонные дольки. – Угоститесь лучше коньяком.

– Я за рулем, – покачал головой Виноградов, однако рюмку из рук хозяина усадьбы принял и даже пригубил.

– Давайте знакомиться, – все так же жизнерадостно продолжил розовощекий, после того как осушил свою рюмку. – Миркин Андрей, официальный представитель компании «Траст», чьим владельцем является мой любимый шеф, ныне вынужденный пребывать за рубежом из-за некоторых столкновений с правящим тандемом. В изгнании он, впрочем, связь с общественностью не потерял, привычек своих не изменил и все так же радеет за судьбу России.

– Замечательно, – улыбнулся Виноградов, ставя рюмку на серебряный поднос. – Рад знакомству, Андрей, если позволите вас так называть.

– И я, и я очень рад! – воскликнул представитель компании «Траст» и, делая неопределенные жесты руками, уселся в кресло напротив полковника.

«Чертов наркоман», – пронеслось в голове у ветерана. Глаза собеседника были воспалены, зрачки расширены, живость и хаотичность движений и звонкий голос не оставляли сомнений: Миркин был под воздействием какого-то наркотического средства.

Сам полковник раньше, во время службы, наркотики принимал регулярно. Одни спасали от скуки, другие от страха, третьи помогали заснуть после сложной операции. Сейчас Виноградов вел абсолютно трезвый образ жизни. Спиртные напитки употреблял редко и в меру. Позволял себе выкуривать не больше половины пачки легких сигарет в день, а уж в сторону химической дряни и вовсе не смотрел.

Манера поведения Миркина заставляла усомниться в его адекватности.

Придя к этому выводу, Всеволод с опаской покосился на пригубленный им коньяк, но благородный напиток действительно оказался неплох, и постороннего привкуса полковник не уловил. Слава богу, можно было расслабиться.

– Перейдем к делу, – счастливо заулыбался Миркин. – Мой непосредственный шеф, как человек амбициозный, хочет быть во всем впереди. Одно из его увлечений – это редкости, исторические ценности и мировые шедевры, не имеющие аналогов. Но, как водится, у босса есть конкурент, человек не менее влиятельный и такой же преуспевающий, как и сам хозяин. Все было бы хорошо, но есть одна загвоздка. Интересы акул бизнеса пересеклись.

Последняя их встреча в Лондоне на небезызвестной Бонд-стрит закончилась тем, что они объявили друг другу войну, и игра теперь идет по-крупному. Если шеф хочет купить яйцо Фаберже, конкурент тут же предлагает более высокую цену. Если же операцию ведет конкурент, то шеф, соответственно, предпринимает все возможные шаги, чтобы оставить его с носом. Так случилось и сейчас, но дело оказалось несколько необычным. Именно поэтому мы и пригласили вас, специалиста по решению нестандартных и щепетильных вопросов. Если вы согласитесь оказать шефу эту маленькую услугу, то получите за нее неплохое вознаграждение и у вас появятся перспективы карьерного роста и самореализации.

– А как же контракт? – попытался напомнить о Гонополских Виноградов. – Разговор шел о контракте.

– Все верно, о контракте, – Миркин сверкнул безупречно белыми зубами. – Но только о частном и непосредственно с вами. Суммы, которая может оказаться на вашем счете, должно с лихвой хватить, чтобы открыть собственное дело. Охранное предприятие, скажем, наверное, вам подойдет.

– Охранное предприятие – это дело, – удовлетворенно кивнул Всеволод и, взяв с подноса рюмку, одним махом закинул остатки напитка в рот. – За такой кусок пирога можно и побороться.

– Отлично, – кивнул довольный посредник, тоже плеснул себе порцию алкоголя и тут же отправил её в рот. – От вас требуется всего лишь отправиться в семьдесят второй год и привезти оттуда картину Яна Вермеера «Девушка с жемчужной сережкой». Нам нужны четкость и быстрота исполнения, а также полная сохранность картины. Материалы по предстоящему делу мы предоставим. Оплату хронопрыжка контора, разумеется, берет на себя.

– Моя задача – опередить конкурента?

– Именно.

В качестве рабочего кабинета Всеволоду выделили целый этаж, который он мог использовать по своему усмотрению. Схемы здания, принципиальные чертежи устройства сигнализации Маерса – передовой технологии того времени, личные дела охранников, экспертов по ценностям и даже толстая папка с данными по бронированному грузовику «форд» шестьдесят восьмого года выпуска, – все это в данный момент ненужной кучей мусора громоздилось в углу большой гостиной.

Виноградов, сидя над картой, просчитывал маршрут движения грузовика.

– Единственный шанс, – кивнул он сидевшему рядом Миркину. – Сам музей. Но это непреступная крепость. Чтобы проникнуть туда, надо положить кучу народа. Нет, я не против пострелять, но чем больше участников драки, тем больше возможностей получить шальной рикошет в черепную коробку.

– Что же вы предлагаете? – поинтересовался эмиссар «вынужденного» эмигранта.

– Силовой захват. – Расстелив карту на столе, Виноградов толстым красным карандашом провел жирную линию. – Вот маршрут движения конвоя. Броневик находится под неусыпной охраной, но идет без сопровождения. Загрузившись на Корте Вильвулберг, машина следует по городу, пока не достигает Ультрешстебан, а потом на развязке Е-30 уходит в сторону Мордреджа. Дорога к этому населенному пункту не столь оживленна, как прочие, и имитировать внеплановые строительные работы, перегородив шоссе с двух сторон, достаточно просто. Нидерландцы народ дисциплинированный, обязательно притормозят и попытаются выяснить, почему маршрут, заранее одобренный и утвержденный их непосредственным начальством, вдруг стал тупиком. Вот тут-то их и буду ждать я, штурмовая винтовка и пара килограммов пластида с взрывателями. Секундное замешательство противника, десять минут работы и шедевр наш. И главное, все безопасно. Двадцати четырех часов для проведения операции достаточно.

– И слава богу, – одобрительно кивнул Андрей. – Сутки – это максимум, что «Сколково. Хронотуризм» может предоставить на сегодняшний день. Одна только загвоздка. Вы уверены, что шедевр еще не будет украден? Удивительно качественная и реалистичная подделка моему хозяину ни к чему.

– Взглянем в лицо фактам, – вздохнул полковник. – Музейный эксперт подтверждает подлинность, после чего картину грузят в кейс и под охраной уносят в недра бронированного грузовичка «форд». По прибытию на место другой эксперт говорит обратное. Что из этого следует?

– Что картину украли в фургоне, – улыбнулся Миркин.

– И не просто украли, – Виноградов многозначительно поднял палец вверх, – а подменили на абсолютно уникальную подделку, а оригинал умудрились спрятать. Тут сам по себе вывод и напрашивается.

– И какой же?

– В деле все охранники грузовика.

– Бездоказательно, – отмахнулся Миркин. – Сыскари того времени душу из бедолаг вытрясли, но так ничего добиться от них не смогли. Они работали по десяткам направлений, ставя под подозрение всех, от бухгалтера до рядового уборщика. Парочка человек попала под пристальное внимание и была в разработке. Но с первого, музейного эксперта Эрика Ван дер Гуса, сняли подозрения из-за недостаточности улик. Второй, новый уборщик, появившийся незадолго до инцидента, просто исчез без следа.

– Меня там не было, – кровожадно усмехнулся Виноградов. – Я бы быстро раздал всем сестрам по серьгам. Одного бы мне субчика в личное пользование на час, запел бы у меня, как соловей. Единственное, о чем я жалею, так это о невозможности организовать группу поддержки. Эта сколковская теория о нахождении одного хронотуриста в своем личном отрезке времени заставит серьезно поднапрячься. Придется искать помощников на месте.

– Именно за это мы вам и платим, – поспешил напомнить Миркин. – Тормознуть грузовик на дороге и перестрелять бронебойными всю охрану способен любой коновал, а вот вскрыть грузовик, не повредив картину, могут единицы.

– Спасибо за комплимент, – усмехнулся Виноградов, сворачивая карту и убирая её в ящик стола. – Теперь по существу. Мне понадобится неограниченная сумма денег того времени. Новомодные евро, сами понимаете, не подойдут. На черном рынке я, конечно, смогу приобрести необходимое мне снаряжение, но все оно уместится в рюкзаке. На месте мне будет необходим надежный и быстроходный транспорт, строительное оборудование и весь антураж, свойственный дорожным рабочим. Купить все это нужно быстро и так же быстро перевезти в указанную точку. Что у них там, кстати, было в качестве разменной монеты? Голландские гульдены?

– Совершенно верно. После второй мировой в Нидерландах ходила именно эта денежная единица и только девятнадцать лет назад от этих денежных знаков отказались, вступили в еврозону.

– Гульдены, наличные, мелкими купюрами, – начал перечислять полковник, загибая пальцы. – Снаряжение того времени. Одежда, от шляпы до ботинок, местного покроя. Галстук, наручные часы, и чем больше у меня будет подобной ерунды, тем меньше вопросов появится у местной полиции. Объясниться с ними я там сумею. Большая часть населения прекрасно говорит на английском, а моего словарного запаса хватит, чтобы спросить дорогу в библиотеку.

– Вы думаете, вас могут остановить местные органы правопорядка?

– Подобную возможность допускаю, а потому еще потребуется паспорт и водительские права на мое имя с действующей визой. Год рождения, соответственно, подкорректируем.

– Господи, – захохотал Андрей, громко хлопая в ладоши, – как же у вас, Всеволод, это все просто. Пришел, увидел, победил.

– Кто прав, кто виноват? – закусил губу Виноградов. – Главный тот, у кого в руках ружьё.

Российская Федерация, Санкт-Петербург. 9 сентября 20… года.

Затребованные материалы были доставлены на дом на следующий день. Разложив на письменном столе карту местности и пухлые папки с копиями уголовного дела и личными данными сотрудников, тем или иным боком засветившихся в этом странном ограблении, Петр с головой ушел в работу.

Действовать нахрапом разведчик не любил. Для такого тонкого и важного, по его мнению, дела, требовался детальный план и тонкий расчет, способные без проблем вывести задуманное на финишную черту. Любая мелочь, любая неточность в тонко настроенном механизме хроноавантюры грозила повлечь за собой цепь событий, способных привести к краху всего предприятия. На исполнение отводилось всего двадцать четыре часа, так как это было максимально возможным временем, которое яйцеголовые из Сколково могли обеспечить хронотуристу.

Первым попал под подозрения Эрик ван дер Гус, музейный эксперт, в то время трудившийся в штате Маурицхейса. Именно к нему в руки, после отключения от сигнальных контуров, попал шедевр, и именно он последним смог подтвердить подлинность картины. Сложность заключалась еще и в том, что действовать разведчику приходилось, сообразуясь с данными, собранными полвека назад. Выехать на место преступления, оценить обстановку того времени, допросить по горячим следам всех участвовавших в деле сотрудников полиции и работников музея он не мог, так что все гипотезы, изложенные на пожелтевших от времени страницах, следвало выстраивать с чистого листа. Сомнения вызывали и некоторые действия следственной группы, почти наверняка подкорректированные кем-то более высокопоставленным. Также создавалось впечатление, что некоторые документы попросту изъяты из дела. Но как и зачем, это оставалось загадкой.

После некоторых раздумий ван дер Гус был вычеркнут из списка подозреваемых ввиду слишком большого количества свидетелей, присутствовавших при оценке. Эксперт, снискавший себе мировую славу в узких кругах любителей и почитателей живописи, человек на солидной хорошо оплачиваемой должности вряд ли решился бы пойти на столь отчаянный шаг.

Затем были тщательно рассмотрены фигуры шестерых полицейских, участвовавших в охране «Девушки» и присутствовавших на всем маршруте движения фургона. Подобраны эти парни были таким образом, что ни родом деятельности, ни увлечениями, ни местом проживания или общими знакомыми они не были связаны между собой и были представлены друг другу на общем сборе в центральном полицейском участке только второго мая семьдесят второго.

Сомнения мог вызвать разве что второй эксперт, принимавший картину в реставрационной мастерской в небольшом городке Ультрашстебан, в сорока километрах от Гааги, некий Лукас ван Лейден. Теоретически прокрутить авантюру с подменой картины он мог, приготовив идентичный кейс с идеальной подделкой, но ведь полицейские, столпившиеся около предмета спора, так же ни на минуту не покидали свои посты.

Вот и спрашивается: как можно отвлечь сразу шесть человек, чтобы заменить здоровенный бокс с кодовым замком и двумя ключами, пристегнутый наручниками к запястью одного из охранников?

Чем больше Васнецов размышлял о материалах дела, тем больше понимал, что заходит в тупик, полностью повторяя путь лейтенанта Босха. Тогда, в семьдесят втором, Босху поручили вести расследование кражи на начальном этапе. Дело заинтриговало молодого и перспективного служителя порядка. Он с рвением, взялся за расследование. Но вскоре неопытный Босх, потерпев неудачу, отправил материалы в Амстердам, а сам слетел с должности за несоответствие. Вывод напрашивался один: виноваты все.

Виновными были шесть полицейских офицеров, два эксперта и водитель фургона. Девять человек, черт возьми! Если дело обстояло именно так, то ввязываться в драку в одиночку, даже допуская, что экипировка и вооружение будет выше всяких похвал, все равно было бы верхом безумия.

Только в дешевых американских боевиках главный герой пачками валит изменников родины и иностранных шпионов, а если и вступает в кулачный бой, то противников не менее шести. Как подготовленный боец, Петр отлично понимал, что ввязываться в драку даже с двумя спарринг-партнерами, значит сразу засчитать себе поражение. Один – легко, двое – крайне сложно и почти невыполнимо, трое – провал.

Операцию следовало разыграть как по нотам, взяв картину на контроль еще на этапе погрузки в фургон. Только там была возможность вплотную заняться заменой кейса, и только этот участок, то есть события, произошедшие внутри бронированного «форда», не были полностью освещены в материалах следствия.

За двадцать четыре часа требовалось сделать невозможное – понять то, в чем не смогли разобраться десятки криминальных экспертов Нидерландов, а впоследствии и Интерпола.

Васнецов не был человеком той породы, что, беря в руки автомат, продвигаются вперед и разрушают преграды на своем пути исключительно силовым способом. Он понимал всю сложность и спорность силового захвата. Да, хронотурист, попав в прошлое, может вытворять дьявольские по задумке и исполнению вещи. К примеру, он может с боем взять Голгофу, освободить Иисуса. Но в то же время должен учитывать наконечник копья, который четко выверенным движением руки одного из римских легионеров вспорет Спасителю живот.

Устраивать силовую акцию в тот момент, когда шестеро профессионалов с крупнокалиберными дробовиками в руках только того и ждут, чтобы изрешетить негодяя, покусившегося на достояние народа Нидерландов, было бы верхом безумия.

Сила здесь точно ничего не решит. Риск, сопряженный с подобными действиями, слишком велик. Если бы у Васнецова было достаточно времени плюс надежная команда профессиональных диверсантов и тренировочная база, можно было бы затеять опасную игру. Но в этом конкретном случае требовалось нечто совершенно другое.

Великобритания. Лондон. 10 марта 1972 года.

6 часов утра по местному времени.

– Рейс сто двенадцать «а», Лондон – Амстердам авиакомпании Копа Аирлайнс начинает регистрацию. Всем пассажирам, имеющим на руках билеты на данный рейс, просьба пройти к стойке регистрации.

Хмурый и не выспавшийся Кларк, болезненно морщась от звуков громкоговорителя, пошел к стойке регистрации пассажиров. В одной руке у него был пухлый саквояж крокодиловой кожи, в другой криминальный гений сжимал свой новый паспорт и билет на имя некоего Стивена Джонса, биолога из Соединенных Штатов Америки.

Да, сегодня утром рыжего и жизнерадостного Габриеля было не узнать. Окрашенные в темно-каштановый цвет волосы переливались под лучами ламп искусственного освещения. Специальные вставки в подошвах туфель делали его выше почти на три дюйма, а очки в роговой оправе и катыши ваты за щеками изменили его облик до неузнаваемости.

Лететь под своим именем Кларку было не с руки. Несмотря на то что английские «бобби» и не имели на него хоть какого-нибудь вменяемого компромата, голова у них, что ни говори, была не только для того, чтобы носить шлем. Уже три года его фотография висела на самом видном месте в одном из кабинетов на Уайтхолл, четыре, а его хозяин, в силу своих способностей, пытался предугадать следующие шаги авантюриста. Если бы полицейские узнали, что Габриель Кларк вылетел в Нидерланды, а через полтора месяца в Гааге произошло громкое преступление, по масштабам своим превосходящее все, что случались ранее, сопоставить эти факты было бы легче легкого. Нашли бы они доказательства, связывающие Габриеля с преступлением? Вряд ли. Смогли бы доказать его вину? Очень сомнительно. Но жизнь бы Кларку серьезно подпортили. Осложнений же ирландец не хотел и сделал все возможное, чтобы оставить свою личность в тени. Воспользовавшись консультацией своего школьного приятеля О’Нила, неудачливого театрального актера, он до неузнаваемости изменил свою внешность, а после за три дня сделал себе самый легкий в подделке документ – паспорт гражданина Соединенных Штатов. То, что американец таким странным способом, а именно через Великобританию, хотел добраться до своего пункта назначения, объяснялось просто. «Господин Джонсон» – путешественник, ищет новых впечатлений и потому мотается из одного конца мира в другой. Осуществлять же эти дорогостоящие перелеты он может благодаря состоянию покойной тетушки, после смерти своей оставившей в наследство непутевому племяннику порядка трехсот тысяч долларов. Легенда была продумана до мелочей.

Кларк был ирландцем до мозга костей, а потому неудивительно, что он был активным участником и одним из основных поставщиков средств для Ирландского освободительного фронта, со дня на день способного перерасти во что-то более значимое и влиятельное, чем нелегальная террористическая организация.

Сумма, обещанная Томсоном за кражу шедевра, могла дать очень многое. Оружие, технику, связи, еще больше продажных чиновников, закрывающих глаза на действия Фронта при поставке оружия и боеприпасов. Жадные полицейские, чьей непосредственной обязанностью был неусыпный надзор за многими боевиками ИОФ, могли закрыть глаза и отвернуться в сторону, получив в свой карман лишнюю сотню фунтов. Придирчивые таможенники при звоне монет в кошельке расплывались в улыбках, а грузы, томящиеся в порту и ждущие разгрузки, сами собой получали все нужные резолюции и документы и, будучи погружены в машины, развозились по всем уголкам туманного Альбиона. Агитационные листовки, призывающие к неповиновению, рации, огнестрельное оружие и взрывчатка – силовые и агитационные методы, на которые опирался Фронт. Такие нужные и такие дорогие. В людях же недостатка не было, каждый ирландец с рождения – патриот.

– Сэр, что с вами? Вам нехорошо?

Взволнованный женский голос заставил Габриеля очнуться от собственных мыслей.

– Нет, мэм, со мной все нормально, – сухо кивнул он и протянул в окошко паспорт и билет на самолет. – Задумался самую малость.

– Уже покидаете Великобританию? – поинтересовалась она, бросив быстрый взгляд на документы.

– Приходится. Срочные дела ждут меня в Голландии.

– Доброго пути.

Взяв в руки большой деревянный штемпель, девушка оставила на странице оттиск и, вставив в паспорт билет, с приветливой улыбкой указала нужную ирландцу сторону.

– Вам к третьему гейту, мистер Джонсон. Еще раз доброго пути.

– Спасибо, – показывая десны, расплылся в классической американской улыбке Джонсон-Кларк.

Официальной столицей Нидерландов является Амстердам, поскольку именно там монарх приносит присягу на верность Конституции. Однако фактической столицей считается Гаага, где расположены парламент и правительство, а также большинство посольств иностранных государств.

Королева Нидерландов почти не вмешивается в политическую жизнь, ограничиваясь официальными церемониями. К числу многих функций королевы как главы государства относится ежегодная Тронная речь, которую она произносит в День принцев в начале парламентского года (он приходится на третий вторник сентября). Этот день ознаменовывается помпезным шествием гвардейцев в меховых шапках, празднествами и красочными действами.

План ограбления сформировался у ирландца в голове давным-давно. Пройдя паспортный контроль, он устремился к трапу самолета, мысленно оттачивая и шлифуя свою задумку. В первую очередь ему нужно было посетить игорные дома и притоны. Только там он мог получить полезную для дела информацию. Адреса парочки таких заведений лежали в нагрудном кармане его пиджака и были отправной точкой всех последующих манипуляций. У каждого человека имеется скелет в шкафу. Кто-то любит азартные игры и втайне от родных и близких спускает немалые суммы в подпольных карточных притонах. Иные похаживают налево, традиционно и не вполне. Третьи могут увлекаться наркотиками различной химической насыщенности. В общем, грехи водятся за всеми.

В неподкупность и кристальную чистоту помыслов Кларк не верил.

– Люди покупаются и продаются, – говаривал он, – все дело в сумме, которую вы предлагаете. Если дело стоит миллиона, предложи миллион. Человек, будь он хоть трижды патриот, постоянно ищет выгоду. Если не для себя, то для любимой женщины или больной матери. Детям требуются деньги, чтобы поступить в колледж, страховка младшего брата не позволяет сделать ему сложную операцию на коленном суставе, а без нее он не сможет играть в футбол. Вот так, из крошечных кусочков разноцветной мозаики обстоятельств, и складывается вполне управляемый и послушный инструмент для реализации ваших планов.

Великобританию Габриель покидал с легким сердцем. Едва попав с трапа в салон, он с помощью улыбчивой стюардессы нашел свое место. Не дожидаясь, пока посадка закончится, попросил теплый плед, надел на глаза повязку и крепко заснул. Все остальное его на данный момент не интересовало.

Российская Федерация, Санкт-Петербург. 10 сентября 20… года.

Иван Иванович был явно не в духе. Едва пройдя в комнату, он упал в кожаное кресло и долго молчал.

– Обстоятельства меняются, – наконец объяснил он свой ранний утренний визит. – Весь ваш план, какой бы он замечательный ни был, следует переиграть. К сожалению, делать это придется в спешке. Соответственно, и гонорар из-за этого повышается, так что будем готовиться к переброске через день, максимум через два.

– Что за спешка? – поставив на журнальный столик поднос с двумя чашками кофе, Петр устроился в кресле напротив.

– «Крыса», – сморщился то ли от обжигающе горячего кофе, то ли от необходимости сообщать столь невеселые известия эмиссар любителя футбола. – «Крыса» в офисе у шефа. У нас появился конкурент. Если он хоть на час раньше произведет операцию, дело можно считать проваленным.

– Поясните, – Васнецов откинулся в кресло недовольно взглянул на собеседника. – Я разрабатывал план, пытался добраться до сути происшествия. На основе разрозненных фактов делал массу предположений и затратил немало времени и средств на их подтверждение, и тут, когда все начинает вставать на свои места, когда не хватает лишь сущей мелочи, песчинки, приходите вы и требуете бросать все и немедленно отправляться в Нидерланды.

– И к какому же выводу вы пришли?

– Вас интересует вся выкладка?

– Несомненно.

– Тогда слушайте. «Девушка с жемчужной сережкой» была украдена, но не в фургоне, не в момент ее транспортировки из основной экспозиции в броневике и даже не в ходе последующего освидетельствования. Она была украдена накануне, а точнее, в те несколько минут, когда снимали контуры и отключали сигнализацию. Именно тогда и произошла подмена. Снятая со стены, вынутая из рамы и уже отключенная от спутникового маячка, она становится транспортабельной. Внутри кейса же она слишком громоздка. Первый, кто попал под подозрение, и первый, кто выбыл из списка, так и остался самым вероятным похитителем.

– Кто же он? – с интересом покосился на собеседника «раб из лампы».

– Некто Эрик ван дер Гус. Музейный эксперт, доктор наук. Он, конечно, не является непосредственным исполнителем, но его причастность к делу столь же несомненна, как и то, что я Васнецов.

– А как же полицейские, ну или другой эксперт в реставрационной мастерской?

– Набор офицеров осуществляли сразу несколько человек из центра, имевшие право отклонить ту или иную кандидатуру без объяснения причины. Внедряться туда было бы слишком сложно, либо невозможно вовсе. Фигура эксперта из реставрационной мастерской была вообще до последнего времени не ясна. Если ван дер Гус в тот момент являлся константой, то есть тем человеком, который по долгу службы обязан был присутствовать при основном действии, то имя эксперта из мастерской всплыло в самый последний момент. Предугадать что-то было фактически нереально, да и действовать ему бы никто не позволил. Менять кейс на глазах у шести полицейских он бы, разумеется, не стал.

– Значит, ван дер Гус?

– Единственный возможный кандидат. Это спорно, бездоказательно, но выводы напрашиваются сами собой. Опять же, отставка молодого инспектора полиции. Человек только поступил на службу и ему в руки тут же попадает такое важное дело, которое он с треском проваливает. Не проще ли было поручить расследование опытному, хорошо подкованному профессионалу? Все говорит о том, что Эрика ван дер Гуса кто-то прикрывал, и этот «кто-то» был слеплен не из простого теста.

– У ван дер Гуса репутация. В музее он проработал больше десяти лет, был неоднократно поощряем и на заслужил ни одного порицания.

Он видная фигура в обществе, преподавал в нескольких университетах и имел свой частный бизнес, который впоследствии передал сыну – Эрику ван дер Гусу-младшему. Тот, кстати, в нем преуспел. В данный момент «Стивидор Голланд» является самым масштабным предприятием по контейнерным перевозкам по всему земному шару, а начинали с двух фургонов. Господи, Петр, да вы же…

– Вот! – расхохотался Васнецов.

– То есть время переброски мы меняем?

– Да, сдвигаем ровно на двенадцать часов. Теперь по вашей «крысе»…

– Ах, Петр! – Иван Иванович негодующе всплеснул руками. – Это старая и непримиримая вражда двух альфа-самцов. Мой любимый босс и этот выскочка, сколотивший капитал в смутные девяностые, не знаю уж сколько времени стараются опередить друг друга в единственном своем увлечении – коллекционировании редкостей. Стоит боссу найти шедевр, способный занять достойное место в его коллекции, как ищейки соперника тут же стараются перехватить его. Пару раз им это даже удавалось.

Поиски «Девушки», способной стать жемчужиной коллекции, были тайной операцией и огромным финансовым вложением. Но что бы вы думали? Надежные люди из штаба нашего соперника доложили, что о планах босса стало известно, и, что немаловажно, аналогичная операция готовится с другой стороны. Профессионал, задействованный противником, – силовик, ветеран явных и тайных войн. Он способен взять броневик штурмом в одиночку и при этом не повредить картину.

– То, что подключили боевика, хорошо вдвойне, – усмехнулся Петр, отодвигая от себя пустую чашку. – Он не будет мыслить во время операции. Ситуацию анализировать способен, но военным аналитиком, как я понимаю, не является. То, что любое огневое мероприятие ему по плечу, не так уж и важно. Главное, будет ли от этого результат?

– Результат? – Иван Иванович извлек из кармана серого пиджака конверт и передал его Петру. – Тут документы, деньги и кредитная карта. Основной саквояж с необходимым оборудованием получите на месте, в самом Сколково. Оружие, как холодное, так и огнестрельное, через периметр пронести возможности не будет, это запрещено правилами. Его можно купить в оружейном магазине на территории «Хронотуризма». Там же вы обменяете наличные на местную валюту того времени. В конверте также авиабилет до Москвы.

– Зачем мне лететь в Москву? – удивился Васнецов, взвешивая на ладони пухлый конверт с наличностью и документами.

– Формальности, – отмахнулся Иван Иванович. – Мы же не можем напрямую арендовать для вас хронопрыжок. Вы будете выступать в качестве туриста, ловца удачи, богатого ротозея, которому не хватает острых ощущений. Суммы на кредитной карте хватит на все с лихвой.

– Когда мне вылетать?

– Завтра. Пока доберетесь до центрального офиса на Тверской, пока оформите все документы и оплатите услугу, полдня пройдет. У них там на десятом этаже что-то вроде турфирмы.

– Вопросов по моему грузу не возникнет?

– Нет. Вы уже решили, как будете действовать на месте?

– Да, Иван Иванович, – кивнул Васнецов. – Перемещусь в прошлое, как мы с вами и планировали, а затем возьму под неусыпный контроль этого хитреца ван дер Гуса. Клянусь, что он именно тот ключик, который отпирает дверцу в каморке папы Карло.

– Смотрите, Петр, – впервые за это утро улыбнулся Иван Иванович, – как бы Карабас Барабас вас не опередил. И запомните: шеф не любит проигрывать. На вас возлагаются надежды, которые вы обязаны оправдать. В финансах не стесняйтесь, но употребляйте их во благо. В случае краха затраченную сумму будете возвращать из своего кармана.

Российская Федерация, Москва. 12 сентября 20… года.

Выскочив из здания аэропорта, Петр тут же поймал такси, уселся на заднее сиденье и назвал адрес. Таксист улыбнулся, заломил невообразимую для нормального человека сумму в две тысячи рублей и замер в ожидании реакции клиента.

– Полторы, – возразил Петр.

– Полторы так полторы, – на удивление легко согласился таксист.

– Двинули.

Опытный разведчик тут же обратил внимание на этот странный факт. Парни подобного рода обычно торгуются с пеной у рта, выставляя баснословные ценники за свои услуги. Этот же согласился настолько непринужденно, что создалось впечатление, будто водитель ждал именно этого пассажира.

«Конкуренты, – подумал Петр, поглядывая на крепкий коротко стриженый затылок водителя, уверенно гнавшего автомобиль по городу. – Если противник решит вывести меня на начальном этапе, то это один из самых простых вариантов».

Впрочем, опасениям Васнецова не суждено было сбыться. Ловко лавируя в потоке гудящих и ревущих автомобилей, водитель доставил его по нужному адресу.

– Домчались быстрее ветра, – сказал таксист, остановив машину у края тротуара, и обернулся в ожидании расчета. – Повезло вам сегодня, по всем пробкам проскочили. Обычно новым проездом все кому не лень пытаются воспользоваться, а тут повезло – пустота.

Рассчитавшись с таксистом, Петр перекинул через руку плащ и, взяв саквояж под мышку, уверенным твердым шагом направился в сторону входа в бизнес-центр.

Услужливый привратник на входе с удовлетворением отметил сверкнувшие на руке Васнецова «Патек Филипп» и его двубортный «Бриони». Приходилось соответствовать легенде баловня судьбы, ищущего острых ощущений. Сделав вид, что не заметил человека, открывшего перед ним дверь, Петр шагнул в холл и осмотрелся. Странная, претенциозная отделка лобби разведчику не пришлась по душе. Пол из белого мрамора, деревянные панели стен, да что там говорить, стойка ресепшен из бронзы, – все это вызывало легкое недоумение.

– Здравствуйте, – широко улыбаясь, кивнул Васнецов девушке за стойкой. – Я ведь не ошибся, в вашем здании находится головной офис «Сколково. Хронотуризм»?

– Вы не ошиблись, – ответила сотрудница, одарив Васнецова такой же фальшивой улыбкой. – Вы к кому-то конкретно? Вас ждут?

– Как клиента, наверное, да, – продолжал изображать из себя денди бывший разведчик, – а вот как частное лицо, вроде бы нет.

– Десятый этаж, – девушка показала рукой в сторону стеклянной шахты скоростного лифта. – Там вас встретят.

– Спасибо, – Петр прошел мимо скучающих в холле парней, чьи черные форменные пиджаки недвусмысленно топорщились в понятных для профессионала местах и, войдя в открывшиеся двери, нажал последнюю из имеющихся овальных кнопок. Кабина послушно взметнулась вверх, заставив желудок сжаться. К счастью, эффект резкого ускорения продолжался недолго, автоматические створки распахнулись, и Петр с облегчением покинул кабину.

Девушка из-за бронзовой стойки, очевидно, уже сообщила о прибытии Васнецова. Не успел он шагнуть на мягкую ковровую дорожку, покрывающую почти все пространство пола, как к нему навстречу поспешил улыбчивый молодой человек.

– Добрый день, я менеджер по работе с туристами, Алексей Сомов. Чем могу служить?

– Для меня бронировали место, – вальяжно кивнул Васнецов. – Петр Васнецов из Санкт-Петербурга.

– Как же, как же! – Сомов обеими руками указал на приоткрытую дверь. – Вот мой кабинет, пройдемте. Ждем вас с утра.

– Замечательно. Желание путешествовать есть, финансовые возможности позволяют. Осталось только утрясти некоторые формальности, и запускайте меня.

– С удовольствием, – Алексей пропустил солидного клиента вперед. – Вы уже выбрали свой тариф? Может быть, возникли какие-то вопросы?

– Вопросы есть, – усмехнулся Васнецов и, повесив плащ на вешалку у входа, сел в предложенное кресло. – Как у вас с конфиденциальностью? Я заметил камеры на входе.

– Не волнуйтесь, господин Васнецов, – не переставая улыбаться, менеджер вытащил из ящика стола нарядный буклет и протянул его Петру. – Все, что пишется на камеры наблюдения, является внутренней информацией бизнес-центра в целом, и «Сколково. Хронотуризм» в частности. Вы простой посетитель простого офиса, не более. Сами понимаете, ваш тур освещению не подлежит, но если, скажем, за вами наблюдали журналисты, тут уж мы ни при чем. Вы определились с местом и временем хроноперемещения?

– Да, – Петр уверенно похлопал себя по карману пиджака.

– Тариф?

– Максимальный. Хочу погулять по старым добрым улочкам Амстердама, почувствовать, так сказать, дух давно утраченного двадцатого века.

– Максимальный тариф и стоит недешево. – Алексей развернул буклет и указал на приведенные там цифры. – Но если вас смущает цена, я помогу вам выбрать менее затратный. Ощущения от этого, поверьте мне, не изменятся.

– Нет, спасибо. – Открыв саквояж, Петр извлек на свет бумажник, а оттуда желтый прямоугольник пластиковой карты, и положил её на стол. – Вы принимаете кредитки?

Надпись «Голд» на фоне логотипа известного банка привнесла в разговор заметное оживление.

– Стоимость тура составит миллион. Сейчас мы приступим к оформлению бумаг, господин Васнецов. Это займет какое-то время. Не желаете ли чего-нибудь выпить? Чай, кофе, коньяк, виски…

– Кофе, – кивнул Петр. – Только кофе.

В Москву Виноградов прибыл поездом, всю ночь проведя в душном мягком вагоне и ни на минуту не сомкнув глаз. Планы на будущее мешали спать. Мысли роились в голове и с каждой минутой становились все заманчивей. Выйдя на платформу Ленинградского вокзала, он поймал такси, назвал адрес офиса «Сколково. Хронотуризм» и проспал всю дорогу. Опасения по поводу происков конкурентов почему-то его не беспокоили.

Пройдя мимо консьержа и плечистых парней в черных костюмах, он осведомился у приветливой сотрудницы, стоявшей за стойкой, где конкретно находится нужный ему офис, и спустя несколько минут уже шел по коридору, устланному мягкой ковровой дорожкой.

– Мне нужно провезти груз, – сказал он менеджеру, встретившему его. – Туда и обратно. Туда, соответственно больше.

– С тарифами нашими знакомы? – поинтересовался молодой человек в сером костюме тройке. – Они у нас самые разнообразные. От, так скажем, бюджетных, до виайпи-класса, со всеми отсюда вытекающими. Впрочем, вы можете огласить требования, а я подскажу вам существующие расценки.

Встав со стула, полковник прошел к окну и, скрестив руки на груди, принялся перечислять:

– В первую очередь, место и время. И как можно точнее.

– Все будет в лучшем виде, господин Виноградов, – менеджер что-то отметил на белом листе остро заточенным карандашом.

– Далее груз. Оттуда пойдет порядка пяти килограммов, не больше, а вот туда не менее тридцати. Цифра приблизительная, точнее сказать не могу.

– Пятнадцать, – развел руками менеджер. – Это не блажь, господин Виноградов, а необходимые требования и возможности существующих ныне технологий. Позже, через год другой, мы, уверяю вас, сможем предоставлять услуги подобного рода…

– Через год мне не подходит, – грубо прервал менеджера Всеволод, – мне нужно сейчас. Но раз уж у вас ровно половина, воспользуюсь ей по максимуму.

– У вас серьезные планы, – покачал головой менеджер, с интересом наблюдая за необычным клиентом. Работа его, собственно, и заключалась в том, чтобы вот с такими необычными прийти к компромиссу.

За время работы в компании «Сколково. Хронотуризм» он перевидал разных, не вписывающихся в общую схему мироздания персонажей. Одни, серые и невзрачные, стремились придать своей жизни новые краски. Другие искали острых ощущений и с удовольствием отправлялись под стены Трои или, скажем, под своды Зимнего дворца. Третьи же искали в путешествиях какой-то особый сакральный смысл, зачастую являясь правдолюбцами, упрямцами или обычными сектантами.

Стоявший перед ним клиент, мерно бубнивший свои нехитрые требования, не вписывался ни в одну из ранее виденных им схем. Он не был сорвиголовой, жаждущим невероятных приключений в тавернах Тортуги, не искал любви прекрасных женщин Древней Греции и не гнался за трофеями в виде головы трицератопса или фотографии в обнимку с Рузвельтом. Складывалось впечатление, что он просто выполнял какую-то работу. Нудную, скучную и рутинную, как он сам. И что он ежедневно приходит в этот офис, выбирает один из лифтов и возносится на десятый этаж.

– Планы большие, возможностей мало, – огрызнулся придирчивый клиент. – Я слышал, у вас можно хорошо экипироваться, достать оружие и боеприпасы?

Ну, наконец-то менеджер все понял. Перед ним был вольный стрелок, убийца по найму.

– Конечно, господин Виноградов. Все ваши пожелания будут учтены, а специалисты выберут вам лучшее из лучшего. Оплата, правда, на месте и вооружение вкупе с экипировкой сдается в аренду, но, думаю, это вас не смутит.

– Толщина таблетки зависит от того, сколько времени вы должны провести в прошлом, – продолжал инструктировать клиента Алексей Сомов. – У тех, кто решил провести в прошлом час, она тоньше, чем у путешественника на сутки.

– Точность перемещения – очень важный параметр, – напомнил Петр, вертя в пальцах муляж хронотаблетки. Маленькая, овальная и упругая, она больше походила на витамины, чем на фантастическое по сложности наноустройство, способное перемещать человека из одной эпохи в другую. – Если ваша таблетка ошибется, моя затея провалится, да так, что треск услышите даже вы.

– Погрешность, к сожалению, возможна, – менеджер вытащил из ящика стола еще один буклет. – В вашем случае она минимальная, плюс-минус двадцать четыре часа. На самых простых тарифах она вообще в сотню лет может вылиться. Специалисты в Сколково днем и ночью работают над усовершенствованием схемы и обещают в скором времени выйти на качественно новый уровень. Пока же, увы, чем богаты.

– Мне также понадобится снаряжение, – продолжил перечислять свои требования Петр. – Часть из него – альпинистское, часть – для глубоководных бесшумных работ. Постарайтесь сделать такой комплект, чтобы уместился в допустимые пятнадцать килограммов. Что касается оружия, тут, как я понимаю, все очень сложно?

– Все очень просто, – улыбнулся Сомов. – Специалисты в области экипировки обеспечат вас всем необходимым. У нас вы можете достать все. От доспехов до автоматического оружия. По возвращении все это нужно будет вернуть. Таковы условия.

На стол перед Васнецовым легла довольно внушительная пачка документов.

– Что это? – удивился он.

– Ну, в первую очередь, соглашение, – Сомов ловко вычленил из общей стопки толстый многостраничный договор и распахнул его на нужном месте. – Договор об оказании услуг, страховка, инструкции по поведению в критических ситуациях и прочая не заслуживающая внимания ерунда.

– А часто случается у вас эта самая ерунда? – с иронией поинтересовался Васнецов.

– Не стану скрывать, такое бывает, – в тон ему ответил менеджер. – То маньяк-убийца зарежет, то мамонт сослепу сверху сядет, то голову французским ядром снесет. К счастью, столь печальных происшествий немного. Пользуясь консультацией специалистов по той или иной эпохе, максимум, что вам грозит, так это подхватить насморк.

– Какие гарантии безопасности вы мне можете дать?

– Что вы имеете в виду? Опасность, к примеру, заразиться бубонной чумой равна нулю. То есть заразиться вы ею, несомненно, сможете, но проболеете ровно тот промежуток времени, который вам позволит капсула. Кончаются сутки, вас перебрасывает назад, в настоящее, бактерии остаются в средневековой Европе.

– Удобно, – усмехнулся Васнецов. – То есть каждый биологический объект так или иначе привязан к своей эпохе?

– Совершенно верно, господин Васнецов.

– А что касается сувениров?

– Вы имеете в виду трофеи, которые вам захочется прихватить с собой из Голландии? – расплылся в хитрой улыбке продавец эпохами.

– Да, именно, – подыграл ему Петр. «Пусть этот парень думает, что я отправляюсь за „травкой“, так и мне спокойнее, и ему жить дольше».

– Тащите из прошлого все, что угодно, лишь бы не живое и совпадающее по весу с цифрами в путевке.

Полковник Виноградов покидал центральный офис с ощущением нереальности происходящего. Только что он подписал документы, гарантирующие ему перемещение во времени, и отказался в случае своей смерти от всех возможных претензий со стороны прямых наследников и коллег. Сначала путешествия во времени казались ему полным бредом, но чем ближе он был к цели, тем четче осознавал, что хронотуризм – это отнюдь не чья-то глупая шутка.

Время и место, как объяснил ему менеджер, он должен был сообщить спецам по прибытии. Прикинув время, Всеволод решил запить возможный стресс доброй порцией пива и уже шагнул было из холла в тамбур, как вдруг, будто черная кошка, дорогу ему пересек высокий брюнет в дорогом костюме и с саквояжем в руке.

– Извините, – широкая ухоженная ладонь легла на дверную ручку. – Я тороплюсь.

– Да ну? – опешивший от такого напора полковник уперся носком ботинка в тяжеловесную дверь. – Я тоже тороплюсь, и мое дело, я уверен в этом почти наверняка, важнее вашего.

Если бы Габриель Кларк, криминальный гений Ирландии и Великобритании, смог оказаться в этот момент в лобби на Тверской, он бы стал свидетелем следующей сцены.

Двое буравили друг друга взглядами. Первый, слегка за пятьдесят, по осанке явно бывший военный. Короткая стрижка, уверенная командная речь и суровый взгляд. Понятно, что этот человек привык скорее отдавать приказы, чем исполнять.

Второй же, высокий брюнет с правильными чертами лица и цепким колючим взглядом, мог бы сойти за учителя изящной словесности или преподавателя точных наук, если бы не мощная, сумасшедшая энергетика, от него исходившая.

– Ну что же, – брюнет на какую-то секунду засомневался и, окинув взглядом плотную кряжистую фигуру военного, сделал шаг назад. – Возможно, вы и правы.

Военный повел широкими плечами и исчез за дверью кабины, оставив в холле улыбающегося брюнета.

«Интересно, – усмехнулся Петр. – Противник, солдат, силовой захват», – вспомнил он слова Ивана Ивановича. – Неужели он?»

Нидерланды. Гаага. 16 марта 1972 года.

В столице королевства Кларк задерживаться не стал. Он просто не видел в этом особого смысла. Его не привлекали ни всевозможные бары и рестораны, ни квартал «красных фонарей». Габриель не был туристом и потому покинул город всеобщей терпимости в тот же день, взяв билеты на рейсовый поезд.

План его был прост, как все гениальное. В первую очередь следовало найти слабое звено в цепочке системы безопасности музея. При этом воевать с охраной и полицейскими Габриель не собирался ни при каких условиях.

Так же, как и Васнецов, ирландец безошибочно вычленил сбой в тонком механизме. Причиной этого сбоя и являлся Эрик ван дер Гус, средних лет упитанный мужчина с копной седых волос и замашками бизнесмена, не свойственными его складу ума. Жизнь свою Эрик посвятил искусству, был женат и имел двоих детей. Зарплата музейного работника была весьма неплохой. Но вот склонность к авантюрам и безотчетным вложениям в разного рода сомнительные предприятия раз за разом наносила серьезный удар по бюджету не слишком богатой семьи.

Последним его вложением были два стареньких грузовика, с приобретением которых он собирался открыть компанию по перевозкам крупногабаритных грузов. Но, будучи полным профаном в данного рода деятельности, ван дер Гус не учел некоторых важных факторов, на которые настоящий предприниматель с ходу бы обратил внимание.

Рынок услуг подобного рода был перенасыщен. Множество мелких компаний успешно удовлетворяли большую часть спроса государства тюльпанов. Чтобы доставить тот или иной заказ, следовало немало постараться, предложить меньшую сумму, завлечь клиента дополнительными услугами. У ван дер Гуса были два стареньких грузовика, крохотный уставной капитал и юношеский запал, недостойный столь солидного мужа. Неудача за неудачей приходила в дом Эрика. Вроде бы верные контракты проскальзывали сквозь пальцы, а частные кредиторы и банки грозили с минуты на минуту появиться на пороге жилища музейного работника, размахивая векселями и долговыми расписками.

Технику ван дер Гус приобрел на собственные средства, потратив на них большую часть накопленного за долгие годы капитала, а вот за лицензию и прочие юридические тонкости пришлось отсчитывать из банковского краткосрочного займа. Можно было воспользоваться деньгами, что он отложил на образование для детей, но в последний момент рука эксперта дрогнула. Затягивая с оплатой по кредитам, он мог угодить в долговую яму.

«Первый этап – знакомство с Эриком ван дер Гусом», – решил для себя Кларк, выходя из вагона и ступая на перрон. Что важнее для музейного эксперта? Национальное достояние или родовое гнездо, которое вот-вот уйдет с молотка. Квартира, уже четыре поколения принадлежавшая его семье? Кларк, как любой прагматик, считал что последнее.

Сидя в баре за кружкой светлого пива, Кларк не без интереса наблюдал за объектом, крупным седым мужчиной, вот уже час методично опустошавшим пузатую бутылку виски.

Поселившись в гостинице недалеко от музея, ирландец некоторое время следил за толстяком-экспертом, отмечая путь его следования до дома, любимые кафе и бары, и даже те дни, когда пешим прогулкам Эрик предпочитал видавший виды шоссейный велосипед. День за днем он вел наблюдение за экспертом, но пока не приступал к активным действиям. Состояние клиента было плачевным. Кредиторы, неурядицы в семье и возникшая от долгой депрессии алкогольная зависимость делали ван дер Гуса все более удобным для обработки.

– Разрешите вас угостить, – не выходя из образа разнузданного американца, Габриель плюхнулся за стойку и, подозвав бармена, попросил «повторить». – Я недавно в вашей чудесной стране и еще не успел обзавестись друзьями. Не будете ли вы столь любезны стать первым моим хорошим знакомым?

– Почему бы нет, – усмехнулся Эрик и без зазрения совести принялся за предложенное угощение.

Через пару часов американец Джонсон и голландец ван дер Гус стали лучшими друзьями. Сидя в обнимку за дальним столиком, они опустошали рюмки и делились друг с другом своими горестями.

– Вот что я тебе скажу, дружище Джонсон, – пьяно улыбаясь, вещал не на шутку захмелевший эксперт. – Все, все в этой стране построено хитрыми и умелыми дельцами. Все они захватили, проклятые, простому человеку и не сунуться никуда.

– И не говори, – в тон ему отвечал куда более трезвый ирландец. – Я, как человек обеспеченный, могу себе позволить некоторые интересные вещи. Но если сунуться в торговый бизнес, задавят как клопа.

– И что же мне делать? – выдавливая из себя пьяные слезы, вещал в пустоту Эрик. – Большая часть моего состояния потрачена на эти дрянные развалюхи. Кредиторы, того и гляди постучатся в дом, а у меня, кроме моих научных работ, за душой ничего нет. На счету имеются средства, способные покрыть долг, но это деньги на образование детей. Я в безвыходном положении. С одной стороны – колледж, с другой – квартира.

– Есть одно предложение, – весело подмигнул новому знакомому ирландец. – Легкие деньги, и большие. Ты сможешь заплатить первый взнос и даже заключить выгодный контракт на перевозки. Вот только ты, думаю, на это не пойдешь.

– Шутишь? – ахнул Эрик, обнимая случайного приятеля за плечи. – Да ради того, чтобы мои крошки не остались без крыши над головой, а бизнес смог развиваться, я пойду на что угодно!

– Даже на преступление? – вроде бы в шутку осторожно поинтересовался Кларк.

– Да, – кивнул голландец, опрокидывая в рот новую порцию алкоголя. – Только вот грабить банки я не умею, да и на большой дороге много добра не сыщешь.

– А что бы ты сказал, если бы я, за маленькую услугу, предложил тебе триста тысяч долларов?

Российская Федерация. Баковский лесопарк. Сколково-2.

11 сентября 20… года.

Выбрав одну из многочисленных гостиниц, расположенных в историческом центре Москвы, Петр первым делом решил выспаться. Все, что ему было нужно для операции, предстояло приобрести на территории Сколково-2, а бесчисленные варианты, постоянно крутившиеся у него в голове, лишь путали мысли и мешали выстроить единую концепцию.

Встав в шесть утра, он заказал плотный завтрак и, в последний раз сверившись с документами, вызвал по телефону такси.

– Три тысячи, – усмехнулся водитель в предвкушении хорошего барыша, в Сколково-2 ездили далеко не бедные люди. Получил молчаливое согласие клиента и погнал автомобиль по дорогам просыпающейся столицы. Кутузовский проспект пролетели за считанные минуты, потом за окнами замелькала Можайка, и вскоре, окончательно вырвавшись из душных городских объятий, машина повернула на Сколковское шоссе.

– В первый раз туда? – поинтересовался таксист, скосив глаза в зеркало заднего вида.

– Верно, – нехотя ответил Петр, переставляя саквояж с документами и деньгами с сиденья на колени. Чувство беспокойства его не покидало, но парень за рулем был вполне себе обычным водилой. Доброжелательный, болтливый и жадный.

– И документы есть оплаченные? – уточнил таксист, наблюдая за манипуляциями пассажира.

– Есть, – удивился Васнецов. – Конечно, есть.

– Так это же хорошо. Тут пару недель назад я народ вез, так их даже на порог не пустили. Добрались до ограды, потом до центральных ворот, а мне туда въезд закрыт, ну, их охрана и развернула. Только клиентов, говорят, пускаем, и чтобы поездка оплачена была. Остальным там делать нечего.

Оставив основной комплекс наукограда по правому борту, мерседес, не сбавляя скорости, понесся в сторону видневшихся неподалеку зданий, обнесенных высоким трехметровым забором. Серьезность объекта подчеркивала пущенная по верху «Егоза», а маленькие шустрые камеры, ворочавшие электронными мордашками, прилежно сообщали местным «безопасникам» о долгожданных и не очень гостях.

– Завидую я вам, по-честному, по-хорошему, – улыбался водитель, подкатывая к большим стальным воротам, ощетинившимся колючей проволокой. – Это же приключение на всю жизнь. Один вот тоже сегодня ехал, тоже молчаливый, но он скорее на работу, чем развлекаться.

– И давно ехал? – забеспокоился Петр.

– Да минут тридцать назад.

– Крепкий, широкоплечий, в летах и с сединой, но фору даст многим молодым?

– Точно! – хохотнул разговорчивый таксист. – Ваш знакомый?

– Ага, – усмехнулся Петр. – Хороший знакомый.

Рушился весь тщательно продуманный план. Если этот чертов вояка окажется на передовой раньше, плакали денежки.

– Долго еще? – ворчливо поинтересовался Петр.

– Почти приехали.

Проскочив первые ворота, стальные и, очевидно, предназначенные для служебного пользования, водитель затормозил на асфальтовой площадке около вторых, не столь суровых, с вялыми охранниками на входе.

– Ваши, – уверенно кивнул водитель. – С вас – как договаривались.

Петр уже было собрался отсчитать водителю пять тысяч добрых старых российских рублей, но спохватился и решил играть до конца. Достав из кармана толстую пачку евро, он не глядя вытащил оттуда несколько бумажек.

– На вот, – усмехнулся он, сделав вид, что не замечает округлившиеся глаза таксиста. – За мое здоровье выпьешь да за мою удачу.

– Это мы легко, – закивал водитель, спешно убирая полученное во внутренний карман. – Я, если что, могу и заехвать за вами, когда обратно соберетесь. Со мной куда хотите быстро, хоть на вокзал, хоть в аэропорт.

Двое охранников на входе проводили Петра в дежурку. Там, сверив по тетради ваучеры, полученные в офисе, с разнарядкой в тетради, и выписав пропуск на территорию, отпустили с миром.

– Вас ожидают, – кивнул один из парней в полевой форме «пиксель» и с автоматом на груди. – Сам Всеволод Олегович с утра прилетел. О вас от него особое распоряжение.

– Гости еще были? – наудачу поинтересовался Петр, но охранник, выполнив свою задачу, начисто потерял интерес к общению с клиентом и, флегматично пожав плечами, удалился в дежурку.

– Петр Александрович! – высокий дородный мужчина в дорогом костюме и сверкающих кожаных ботинках шел навстречу Васнецову. – А мне уже позвонили, просили отдельно вас встретить. Дружок мой старый институтский очень за вас просил. Вы кто ему будете, кстати?

– Коллега, – не моргнув глазом, соврал разведчик. – Коллега и ДРУГ.

– Его друзья – мои друзья. Мы с ним пуд соли съели и в таких передрягах побывали, что и не описать, – улыбнулся встречающий, вспоминая былые годы. Странная реакция столь высокопоставленного чиновника, а это был не кто иной, как генеральный всего сколковского проекта, господин Мороз, несколько смутила разведчика. Глава секретного предприятия, тот, с кем здороваются за руку президент и премьер, и вдруг такое радушие. Неужели действительно бывает настоящая дружба?

– Рад встрече, – кивнул Петр, с интересом осматривая территорию.

Что ни говори, объект был секретный, и те тайны, которые находились за «колючкой», являясь государственной монополией, здесь охранялись тщательно. Цепь камер видеонаблюдения, по крайней мере, та их часть, что попала в поле зрения Васнецова, начисто перекрывала все мертвые зоны, не давая возможным злоумышленникам подкрасться комплексу незамеченными. Мобильные комплексы радиоподавления сейчас бездействовали, но водители, сидевшие внутри кабин, явно не дремали, готовясь к ежедневному объезду территории. То тут, то там проходили охранники, широкоплечие здоровенные парни в бронежилетах, ведущие на поводках породистых немецких кобелей. У многих за плечом висели АКСУ, что свидетельствовало о полном и безоговорочном покровительстве государства. На расчищенной от зеленых насаждений площадке даже стоял вертолет, очевидно, использовавшийся для особо важных клиентов, но сейчас стальная стрекоза спала, сложив винт и спрятав двигатели в брезентовые чехлы.

– Забыл представиться, – встречающий вальяжно протянул руку. – Генеральный директор проекта, Мороз Всеволод Олегович.

– Всеволод Олегович, – Петр крепко пожал руку и, сняв плащ, повесил его на сгиб локтя. – У меня к вам личная просьба, если это вас, конечно, не затруднит. Сегодня к вам, чуть раньше меня, прибыл еще один хронотурист.

– Полковник в отставке Виноградов? – Мороз ленивым кивком указал Васнецову на припаркованный неподалеку от ворот «гольф-кар». – Мой тезка, кстати, что крайне удивительно. Всегда считал свое имя редким.

– Вполне возможно. Есть способ выяснить, куда он намерен отправиться?

– Только приблизительно, – ответил Всеволод, усаживаясь за руль и запуская маленький электромотор.

– То есть время узнать не получится?

– Максимум, да и то по старой дружбе, могу выяснить время отправки.

– А задержать?

– Увы, я не всесилен. Можно нагрузить гостя подробностями, немного задержать в навигационной комнате. Да он, я думаю, и сам себя задержит, пока будет выбирать оборудование и экипировку. Вы хотите попасть в прошлое раньше него?

– Да, – кивнул Васнецов. – В этом смысл операции. Прийти раньше, сделать дело, вернуться первым.

Маленькая шустрая машинка катилась по выложенной плиткой дорожке в направлении первого Административного корпуса.

– Медведь! – вдруг заскрежетал зубами Мороз, закладывая крутой вираж. Маленькие резиновые колеса кара жалобно скрипнули, тяжелая корма, напичканная электроникой и аккумуляторами, чуть приподнялась и, тяжело опустившись на ровные плиты тротуара, заставила пассажира и водителя подпрыгнуть на сиденьях. – Когда я получил звонок, не скрою, неожиданный, и не такой уж приятный, как может показаться на первый взгляд, я думал, что все будет намного проще. Пущу вас с интервалом в десять минут в одну и ту же плоскость реальности, и поминай, как звали.

– Что за медведь? – Петр удивленно выгнул бровь, с интересом уставившись на говорившего.

– Ему тоже позвонили, – сморщился, будто от зубной боли, генеральный. – Трапезников Федор Кузьмич, наш начбез. Мужик тертый, полжизни отдал ФСБ, теперь вот сосватан блюсти государственную тайну на территории «Сколково. Хронотуризм». Он вашего конкурента и встречал.

– Значит, плохи наши дела? – спросил Васнецов, прикидывая в уме возможные издержки подобного поворота событий.

– Ну почему же плохи? – оскалился Мороз, проскакивая очередную альпийскую горку и направляя кар в сторону ряда поблескивающих на солнце скамеек. – Вы можете изменить свои планы так, чтобы попасть в прошлое немного раньше, да и сама продолжительность прыжка может варьироваться. Парням из навигационного зала и инженерам-программистам, в сущности, все равно, двадцать четыре часа или меньше. По желанию можно выкинуть лишнее. Ну, скажем, выбросьте пару часов.

– Гениально, – кивнул бывший разведчик. Два часа – достаточно приличный отрезок времени. С одной стороны, появившись на сто двадцать минут раньше, Петр просто обязан был иметь в руках шедевр Яна Вермеера, с другой же – именно этих минут могло не хватить на саму операцию. – По поводу моего снаряжения вас оповестили?

– Шутите? – охнул от неожиданности Всеволод Олегович. – Я, как вы сами понимаете, подобными вещами не занимаюсь. Оружейная комната, или арсенал, вам в помощь. Краем глаза я, конечно, заглянул туда. Альпинистское снаряжение, баллоны, прочая ерунда. Солидный перегруз. Не потянет аппаратура.

– На сколько тянет перегруз?

– С баллонами – почти десять килограммов.

– Дьявол. Ладно, ничего не надо. Только деньги того времени, наличность, в мелких купюрах, и соответствующая одежда. Переброску надо произвести ближе к городу, но не в городской черте. Да, и хорошо бы складной велосипед.

– А велосипед-то вам зачем? – хитро прищурился генеральный. – Здоровый образ жизни?

– Экономия времени. Гарантии найти автомобиль сразу, как я понимаю, нет, а двухколесный агрегат серьезно сэкономит время.

– Тогда сколько угодно, – пожал плечами Мороз. Они подъехали, наконец, к парковке административного здания. – С этим мои спецы вам помогут. Вот, кстати, и первый корпус. К научникам пойдем пешком, там сейчас только пешеходные дорожки. Местный ЖЭК затеял переустройство и перекопал дорожки для каров, а меня не предупредили. Штрафануть бы их, да все некогда.

Не обращая внимания на строения и ландшафт, Петр молча шел за своим высокопоставленным провожатым. Сначала он даже обрадовался, когда сам генеральный директор вызвался провожать его до второго научного комплекса с его навигационным залом и хроноприемником, откуда все путешественники и попадали в прошлое, но теперь в обществе Мороза ему стало неуютно. Внешне доброжелательный, тот смотрел на Петра свысока, явно не считая человеком своего круга. Слуга, посыльный, приближенный к императору шут, но никак не равный, и потому презираемый.

– Жилые корпуса, там обитают и проводят досуг светлые головы Сколково-2, – кивнул куда-то в сторону Мороз, очевидно решивший провести экскурсию по своему королевству. – Так как покидать территорию комплекса научным работникам я строго запретил, они проживают в поселке на территории вместе со своими семьями. Магазины, продовольственные и промтоварные, кинотеатр, школа, больница, все для их удобства. В свое время подобная инфраструктура влетела в копеечку, но теперь явно оправдывает себя. Пару лет популяризации хронотуризма, и контора, к радости многих, окупится. Далее чистая прибыль, без примесей. Что может быть приятнее?

– А там что? – хмуро поинтересовался Васнецов, указывая на череду одноэтажных серых строений на отшибе.

– Ремонтные мастерские, казармы безопасников и арсенал. У нас, Петр Андреевич, структура серьезная, ведомственная, под патронажем президента. «Безопасники» живут и обедают отдельно от персонала, административные кадры – отдельно от ученых, ученые же – отдельно от всех. На территории корпуса собрались единомышленники, патриоты России, понимающие всю важность открытия хроноперемещений. Один Эдуард Артурович чего стоит, светлая голова, гений нашего времени. Однако могу похвастаться: мне ежедневно приходится общаться с ним по разным организационным вопросам.

– И что, – удивился Петр, с интересом оглядывая огромное застекленное здание административного корпуса, оставшееся по левую руку, – все они живут здесь безвылазно?

– Ученые да, – кивнул Мороз, важно вышагивая рядом. – Что же касается остальных, то менеджеры, бухгалтеры, бармены и повара, электрики и инженеры, все, не допущенные во второй корпус, территорию могут покидать. Они работают вахтовым методом, неделя через неделю, и проживают в нашей гостинице. Там же останавливаются деловые партнеры, хронотуристы, а также проверяющие. Комплекс удобный, на сто пятьдесят с лишним мест. Всегда можно подкрепиться в ресторане при гостиничном комплексе или сходить в столовую первого корпуса. За качеством блюд я слежу лично, так что никто не жалуется. Персоналу в поселок ходить не рекомендуется, но сами ученые иногда к нам заскакивают, кто поболтать, кто в шахматишки сразиться. Интересные они люди, когда не за работой. Да, кстати, перекусить не хотите? Каким бы ваш конкурент настырным ни был, переиграть на все сто процентов он вас не сможет. Да и снаряжение ему еще выбирать. О наших расценках в курсе?

– Анлим, – Петр повертел перед собой желтый прямоугольник с надписью «Голд» на английском. – Там ровно столько, чтобы хватило на все, что мне требуется, и даже больше.

– Даже о сумме на счете не знаете? – довольно хохотнул Всеволод Олегович.

– Не интересно. Коллега сам должен думать, какие расходы повлечет за собой это мероприятие. Миллион за суточную прогулку – деньги не малые.

– Рома – большой оригинал, – заулыбался Мороз, – а уж его личный адъютант, Иван Иванович, вообще персонаж примечательный. Познакомиться не довелось?

– Было дело.

– Вот мы уже и пришли. – Остановившись у парадной двери корпуса, Всеволод Олегович уже собрался войти в здание, как вдруг раздалась тревожная трель мобильного телефона. – Да? И тебе доброе утро, Сергей Ефимович. Как спалось? Да, присутствуют. Оба прибыли поутру, так что я решил встретить, попросили… Нет, первого сопровождает сам Трапезников. Нет, не шучу. Ну, как скажешь, на обеде встретимся, поговорим. Я как раз домик присмотрел загородный, так вот хочу посоветоваться.

Мороз нажал на отбой, положил мобильник в карман, и хитро подмигнул Петру:

– Вы даже не представляете, Петр Александрович, какие незадачи порой случаются в банковском деле.

– Нет, – пожал плечами Петр, – не представляю.

– Так вот, – довольно усмехнулся Мороз, – транш нашего с вами общего знакомого, господина Виноградова, происходил с туманного Альбиона. Ну и кто бы мог подумать, что подтверждение о получении вдруг затеряется в бескрайних просторах глобальной сети?

– И что же из всего этого следует?

– Пока дадут новый запрос, пока поступит звонок из банка и подтвердят перевод, пройдет час, может, больше. Все зависит от того, кто сейчас на линии.

– Час – это солидно, – довольно потер руки Петр. – За час можно многое успеть. Вы уверены, что Виноградов еще не стартовал?

– Абсолютно. Так, может быть, легкий завтрак? Свежий воздух способствует аппетиту.

– Благодарю покорно. Давайте прямиком в экипировочную. Часа форы будет вполне достаточно, чтобы тщательно подобрать снаряжение. Велосипед я получу там же?

– Как вы угадали?

– Все нормально, не беспокойся, меня предупредили о возможных осложнениях. – Указав Всеволоду на кресло в холле, Трапезников вытащил из кармана мобильный телефон и, набрав какой-то номер, отошел в сторону.

Виноградов не любил подобных проволочек. Час задержки, а то и больше, вряд ли серьезно повлиял бы на его планы. Однако наличие конкурента, дышащего в спину и старающегося выйти на финишную прямую раньше ветерана, заставляло наращивать темп. У Всеволода была четкая установка: принести нужный предмет раньше противника, предоставить его заказчику и, получив обещанный гонорар, снова заняться собственными делами.

Наконец вернулся Федор Кузьмич, хмурый и недовольный. Поманил Всеволода огромной волосатой лапой и грузно зашагал по коридору.

– На подтверждение банковского перевода понадобится время, – оповестил он полковника. – До этого сидим и курим бамбук. Твой дружок, кстати, уже на территории комплекса, лобызается с нашим генеральным, но я попытаюсь все выставить так, чтобы окно между вами было не больше десяти минут.

– Хотелось бы, – так же хмуро кивнул Виноградов. – Сами понимаете, господин Трапезников, – срочность.

– Да ясное дело, – отмахнулся начбез. – А все – Майков, крючкотвор. Небось, его команда платежку электронную потеряла, а нам отдуваться.

– Можно некорректный вопрос? – осторожно поинтересовался у бывшего генерала ФСБ отставной полковник.

– Валяй, Виноградов. Хочешь спросить, какой мой интерес во всем этом деле?

– Ну, если это не является тайной…

– Является, но тебе, уж так и быть, скажу: такой же, как и у Олегыча. Старые связи. Сначала ты им, потом они тебе, и не за деньги, а так, по старой дружбе.

Никто из нас законов или внутренних правил не нарушает. Все неприятности уже давным-давно заложены в своде правил и распоряжений, подписанных высоким начальством. Планируя этот комплекс, умные люди озаботились дать подобную лазейку, вроде задержки туриста в виде дополнительного медицинского осмотра, электронного подтверждения платежа или, скажем, внеплановой перекодировки капсулы, по требованию техотдела. Пустяк вроде бы, а отправку задерживает. Наверное, сами хотели воспользоваться, вот только мимо комплекса нашего пролетели. Теперь тут мы и делаем, что хотим.

– А сейчас мы куда?

– В оружейную. Экипировочку тебе подберем, согласно времени, денег местных и прочую конспиративную ерунду. Наличка, надеюсь, с собой?

– С собой, – Всеволод довольно погладил гладкую кожу портфеля. – Как не с собой?

Пульт выбора места и времени приземления хронотуриста не удивил Петра, а даже немного раздосадовал. Интеллектуальная, трехмерная структура карты, старавшаяся предугадать желания клиента, так и мельтешила между пальцами, скорее мешая, чем помогая процессу. Отчаявшись справиться с ней без посторонней помощи, Петр продиктовал инженеру за пультом координаты приземления и время, в котором он хотел бы очутиться.

– Господин Васнецов, – не отвлекаясь от локализации места перехода, поспешил пояснить инженер-навигатор, – вас, конечно, предупредили, что стопроцентную гарантию по времени мы дать не можем? Мы стараемся приблизить точку перемещения к желаемой, насколько это возможно, но нынешние технологии связывают нам руки.

– Какова максимальная погрешность?

– На данный момент порядка двадцати часов.

– И часто она всплывает?

– Пятьдесят на пятьдесят.

– А какова вероятность невозврата?

– Сущий пустяк. Сотые доли процента. Мы работаем над этим показателем и со дня на день уберем вероятность вовсе. – Щелкнув по клавише, инженер еще раз ознакомился с ваучером и, отметив длительность пребывания, что-то поправил в настойках. – Хронокапсулу получите сразу перед стартом. Стандартный отработанный ритуал.

– Я могу идти? – поинтересовался разведчик.

– Да, простите, – инженер-навигатор кивнул в сторону приоткрытой двери. – Далее по коридору арсенал и зона экипировки, в том случае, если вы решили немного изменить свой образ. Чуть правее комната ожидания, вы легко ее найдете. Там мягкие кресла и бар с напитками для клиентов. О времени отправки вас оповестят. Счастливого пути.

Покинув комнату навигации, как для себя окрестил Петр этот кабинет, он выбрался в коридор и столкнулся с Морозом, поджидавшим его у входа.

– Как вам наше хозяйство? – улыбнулся тот, делая рукой жест в сторону стеклянных стен лабораторий, за которыми, находясь в условиях полнейшей стерильности, не разгибая спин трудились научные сотрудники. Десятки вычурных приборов, странные показания мониторов. Все это больше походило на космическую станцию МКС-4, что два года назад вывела на орбиту спутники России и Китая.

– Потрясающе, – улыбнулся Васнецов. – Никогда еще в столь секретных лабораториях бывать не доводилось.

– Пойдемте в оружейную, – довольный произведенным впечатлением, Всеволод Олегович хозяйским жестом указал в конец коридора. – Там у нас и гардероб, и банковские ячейки. В случае, если вы захотите оставить тут что-то на хранение, персонал гарантирует полную сохранность.

Достигнув нужной двери, Мороз толкнул ее внутрь, пропустил клиента вперед и помахал человеку в дальнем углу помещения.

Сказать, что оружейная комната произвела на Петра впечатление, значит не сказать ничего. Вдоль одной стены, сверкая драгоценными камнями, топорщась накрахмаленными воротниками и поблескивая перламутровыми пуговицами, висели платья все мыслимых и немыслимых видов. Легкие белые туники и рядом – рыцарские доспехи, изящные котелки и тут же рогатые шлемы, а между сапогами и сандалиями стояли изящные дамские туфли и башмаки тонкой работы, с серебряными, золотыми пряжками и бантами.

Противоположная стена показалась Васнецову еще более замечательной. Оружие всех видов, фасонов, расцветок и веса. Бесчисленные копья, топоры, обоюдоострые ножи с изящными рукоятками мирно соседствовали с пищалями, мушкетами и вполне современными пистолетами «браунинг» и «Макаров». Отдельная пирамида была отведена для автоматического оружия и боеприпасов: цинки с патронами и колчаны, забитые под завязку длинными смертоносными стрелами. От подобного изобилия пересыхало во рту и разбегались глаза.

Один из менеджеров появился перед Васнецовым и, поинтересовавшись временем отправления, принялся хозяйничать в закромах. Уже через полчаса разведчик стал счастливым обладателем добротного твидового костюма, неброской сорочки и мягких кожаных туфель на каучуковой подошве.

– Что из оружия предпочитаете? Пистолет? – спросил второй менеджер, очевидно оружейник.

– Может быть, «глок», – засомневался Петр, но улыбающийся оружейник уже выкладывал на стол оружие.

– Могу порекомендовать «Хеклер энд кох»-семьдесят, с полимерной рамой. Калибр девять на девятнадцать, образец тысяча девятьсот семидесятого года. Кобура прилагается.

– Замечательно, – улыбнулся разведчик, беря в руки невесомую смертоносную игрушку. – Патроны?

– Три снаряженных рожка по восемь патронов. За весь комплект – триста тысяч.

– Однако, – Петр, в легком шоке от названной цифры, открыл саквояж и принялся сооружать на прилавке пирамиду из денежных купюр в банковской упаковке. – Ну и цены у вас, любезный.

– Что-нибудь еще? – нисколько не смутившись, поинтересовался мужчина.

– Гульдены, и чем больше, тем лучше, – опустошив саквояж, Васнецов принялся складывать в него нужное ему количество банкнот. Наполнив его примерно на треть, он припечатал все это оружием и запасными магазинами и подошел к высокому, в человеческий рост зеркалу.

– Может быть, все-таки шляпу? – подал голос первый менеджер, но Петр отрицательно покачал головой.

– Нет, достаточно. Вполне себе состоятельный европеец семидесятых прошлого века. За коренного жителя я, разумеется, не сойду, хоть и говорю на местном не хуже аборигенов, но маскировка достойна похвалы. Что насчет велосипеда?

– Аутентичный, господин Васнецов?

– Да вы уж потрудитесь. Очень бы не хотелось появиться в центре Гааги на двухколесном агрегате, больше похожем на космический корабль.

– Хорошо, господин Васнецов. Велосипед вам доставят за пять минут до отправления. Если с экипировкой закончено, добро пожаловать в комнату ожидания. Техники и ученые уже готовят хронозал.

Еще раз придирчиво осмотрев себя в зеркало, Петр поправил торчащий из кармана платок, взял потяжелевший саквояж в правую руку и шагнул навстречу приключениям.

Нидерланды. Гаага. 16 марта 1972 года.

– Ты что, Джонсон? – прошептал в ужасе Эрик. – Это же преступление, каторга. Если нас поймают, нам точно не сносить головы.

– Вечно вы, голландцы, сгущаете краски, – Кларк пристально посмотрел на ван дер Гуса. Толстяк-эксперт проглотил приманку и даже не почувствовал крючка. Любой другой, наверное, ни говоря ни слова, просто встал бы и вышел за дверь, а потом сломя голову побежал в полицейский участок. У Эрика, похоже, выхода не было. Ситуация, загнавшая неудачливого бизнесмена в угол, заставляла ловить каждое слово Габриеля и, беря все его доводы на веру, слепо следовать за обещанными деньгами. – По сути, кражи ты не совершишь. Мы просто поменяем картину в тот момент, когда ты отключишь датчик спутникового слежения. Я все устрою таким образом, чтобы шесть местных полицейских раззявили рты, а ты аккуратно поменяешь картинки местами.

– А дальше? – обуреваемый противоречивыми чувствами, спросил вконец протрезвевший Эрик.

– Дальше все просто, – усмехнулся ирландец. – Ты получаешь деньги, я картину. Задаток хоть завтра. Главное, не струсь в последнюю минуту. Алиби тебе гарантировано.

– Святые угодники, какое же алиби?

– Да самое верное, – Габриель хлопнул голландца по плечу. – Я отвлекаю верзил, ты совершаешь подмену, далее происходит подтверждение подлинности, и дело в шляпе. То, что оригинал исчез, поймет второй эксперт, но этим парням в форме проще предположить, что картину похитил сам Сатана, нежели признаться в том, что они прошляпили её еще в начальной стадии операции. Они в голос будут утверждать, что не сводили с тебя глаз. Такая уж у них порода. Ну, а ты получи деньги и трать их помаленьку. В этом залог успеха.

– Ох, Джонсон, клянусь, если ты решил подшутить над несчастным Эриком, гореть тебе в аду, – в сомнении покачал головой голландец. – Ну, а на что мы ее подменим, эту «Девушку»?

– Как на что? – поразился Кларк. – На точную ее копию.

– А где мы ее возьмем?

– Не мы, а ты. Времени состряпать подделку у тебя масса. Мое дело дать тебе билет в лучшую жизнь, а также незаметно вынести украденное из здания музея. Твое – не растеряться в нужный момент и скопировать Вермеера, и чем точнее, тем лучше.

– Боюсь я, Джонсон, очень боюсь.

– Не робей, Эрик. Не трусят только полные идиоты. Мыслящим людям бояться свойственно.

Российская Федерация. Баковский лесопарк. Сколково-2.

11 сентября 20… года.

– Это лучшее, что удалось найти.

На стол перед генералом легла новенькая СВД в камуфляжном чехле.

– К ней цинк бронебойных тридцать вторых. Томпак, свинцовая рубашка и твердосплавный наконечник вскроют твой грузовик, будто консервную банку. Лишних дырок не наделаешь?

– Что вы, Федор Кузьмич. – Рука ветерана с любовью погладила новенький чехол смертоносной игрушки.

– Больше взять ничего не получится, – поморщился генерал. – Любая снаряга – уже перевес. Тебе еще денег с собой брать, не забывай. Пока ждем отправки, разбери винтовку и вон в ту коробку укомплектуй. Уж больно чехол приметный.

– Сделаем, – улыбнулся Всеволод, извлекая СВД. – Пять минут дайте, никто в жизни не догадается.

– Ну и славно, – тяжело опустившись на стул, Трапезников достал большой клетчатый платок и принялся промокать испарину на лбу. – Вот так вот, дружок, попросишь об одолжении, а потом припомнят. И ведь не отказать же старому дураку. Дудки. Больно уж крутые игроки уселись за шахматную доску и двигают нас, как фигуры, из угла в угол. Откажешь – всю жизнь испоганят, и не одному мне. У меня сейчас внучка в Оксфорде учится, на втором курсе, второй внук скоро школу заканчивает. Как говаривал один мой знакомец: плох тот дед, что внука до пенсии не дотянул. Тебе, кстати, что пообещали-то?

– Дело свое, – хмыкнул отставник, принявшись за разбор винтовки. – Я как в отставку вышел, никому не сгодился. Мыкался, искал работу, перебивался случайными заработками, пока не засел в ЧОПе.

– Это да, – налив из стоявшего на столе графина стакан воды, генерал одни махом его опустошил. – Нам, силовикам, на «гражданке» делать нечего. Не ценят нас цивилы, пренебрегают, ставят себя выше нас, и все тут. Пока хвост на кулак не намотаешь, добрых слов понять не могут. Да, Виноградов, операцию, что ты затеял, исполнить сложно. Понимаешь, что людей положишь?

– Так то же понарошку, – повел широкими плечами Всеволод. – В реальной же жизни никто не пострадает.

– А ты что думаешь? Там, – генерал ткнул узловатым пальцем куда-то вверх, – жизнь игрушечная? Такие же люди, с такой же, как у тебя, кровью в жилах. Порежешь палец – польется. И самое главное, сложа руки стоять не станут. Ты в них пулю, они в тебя две.

– Откуда вы это знаете, господин Трапезников? Бывали там?

– Да что я, мешком пыльным по голове стукнутый? Из наших разве что яйцеголовые туда свои любопытные носы совали, а мне и тут хорошо. То, что в тебя средневековый булыжник может из катапульты попасть или птеродактиль в темечко клюнуть, это, думаю, ты понимаешь, да и процент невозвращения существует. Маленький, конечно, почти незаметный, но, проклятый, покоя не дает.

– Удача смелых любит, – поморщился Всеволод, укладывая разобранную винтовку в картонную коробку.

– Так то – смелых, – покачал головой Трапезников. – Ты смелость-то, полковник, с безрассудством не путай.

Виноградов с Васнецовым в приемном зале все-таки не разминулись. Встретившись в тамбуре, начбез и генеральный обменялись взглядами и попытались выяснить, чей клиент более привилегирован.

Под конец, когда все разумные аргументы были исчерпаны, а дело шло к рукопашной, Мороз предложил подкинуть монетку.

Орел – вперед идет разведчик, решка – дорога ветерану. Ударили по рукам, подкинули, выпала решка. Мороз удовлетворенно кивнул и, поправив пиджак, покинул зону ожидания, торопясь к клиенту, а довольно ухмыляющийся генерал заглянул в экипировочный зал и поманил за собой стоявшего там Виноградова.

– Топай давай, – пробасил он, подталкивая переодетого и укомплектованного Всеволода в спину. – Ты теперь что первый космонавт. Ни пуха.

– К черту, – кивнул Виноградов и ступил в зал с хронокамерой.

– Господин Виноградов, – от толпы белых халатов отделился мужчина с чеховской бородкой, в очках в тонкой золотой оправе, и направился в сторону вошедшего. – Добро пожаловать в хронозал. Я – Прохоров, оператор вашего прыжка. Все действия до и после перехода теперь будут происходить под моим контролем.

Последовавший за ним помощник вынес на подносе маленькую круглую таблетку хронокапсулы, и Всеволод, не раздумывая, отправил ее в рот.

– Куда мне вставать? – он с неприязнью оглядел ровные ряды пластиковых прямоугольников и высокий сводчатый потолок.

– В центр. После того как вы проглотили таблетку, хронокамера начнет действовать и разрушать ассоциации вашей личности с данным временным отрезком. С платой в капсуле она отработает переход, и через несколько секунд вы окажетесь в том месте, которое запрограммировано.

– И что, горошина, которую я проглотил, способна забросить меня на пятьдесят лет назад?

– Да хоть на пятьсот, – пожал плечами ученый. – Тут главное – желание клиента.

– А если я захочу вперед? – решил поиздеваться над Прохоровым военный.

– Можно и вперед, – усмехнулся ученый, включаясь в игру, – вот только целостность вашего организма мы не гарантируем. Есть опытный образец, в данный момент мы его испытываем на приматах. В последние три захода возвратилась ровно треть мартышки, две трети, очевидно, плотно связались с будущим и остались при переброске на своих местах.

– А с прошлым, – струхнул полковник, – с прошлым такое возможно?

– Слава богу, нет, – улыбнулся оператор. – Серия испытаний на приматах и свиньях, а также порядка тридцати пробных заходов наших испытателей, добровольно участвовавших в программе, позволили свести риск к допустимому уровню. Травм при обратном перемещении выявлено не было. Более того, сохраняя физическое здоровье, клиент не утрачивал и мыслительную активность. Множество видных бизнесменов и политиков, побывавших под сводами хронокамеры, до сих пор здравствуют и ведут свои дела так же хватко и цепко, как и до путешествия.

Не сомневайтесь, господин Виноградов, вы защищены на девяносто девять и девять десятых процента, и это существенно безопаснее, чем поездка на автомобиле или полет на самолете. Если бы хронопутешествие и вправду чем-то угрожало, у нас не было бы такого потока посетителей.

– Хотелось бы верить, – поморщился Всеволод и, собравшись с духом, полез под прозрачный свод площадки. Разместившись поудобнее, он, строго следуя инструкциям Прохорова, одной рукой обхватил ценную коробку.

– Отсчет пошел, – услышал он глухой голос снаружи. – Десять, девять, восемь, семь…

Пространство перед глазами полковника поплыло, подернувшись рябью иллюзорного марева. Хаотичные молнии принялись плясать, тонкой яркой сетью оплетая скрючившуюся на площадке фигуру туриста. Волосы на руках и голове полковника зашевелились от избыточного статического разряда. Он, на всякий случай, плотно зажмурил глаза. Минута тянулась за минутой, но ничего не происходило. Ни каких-либо болезненных ощущений, ни яркой вспышки и взрыва, ничего. Вот только ветер дул, холодный, северный, пронизывающий до костей.

Досчитав до десяти, Всеволод приоткрыл один глаз и с удивлением уставился на картину, открывшуюся его взору. В качестве площадки приземления Виноградов случайно выбрал одну из многочисленных плантаций тюльпанов.

В следующий миг, как только нога хронотуриста шагнула в прошлое, временная ткань затрещала и принялась расходиться по швам. Не один, а целых три варианта развития событий теперь были в этом мире. Первый из них, единственный правильный, – исторически сложившийся факт. Второй, силовой, несущий боль и страдания. Третий же способен послужить примером тонкой интеллектуальной игры.

Несколько секунд Петр пребывал в прострации. Резкий, почти мгновенный переход от настоящего к прошлому не укладывался у него в голове. Только что он сидел под прозрачным колпаком, обхватив велосипед и снаряжение, а через пару секунд над головой его возникло чистое небо, и пронзительный холодный ветер трепал его безукоризненно уложенную прическу. Сглотнув набежавшую слюну, он принялся озираться, стараясь прийти в себя. Замешательство Петра можно было понять. По натуре прагматик и реалист, он до последнего момента сомневался в реальности происходящего. Но нет, небо над головой было самым настоящим, ветер холодил кожу, а асфальт был шершавым и твердым.

Приземление Васнецова произошло на пригородном шоссе, в десяти километрах от Гааги. Встав с асфальта, он отряхнул брюки и, выставив таймер на часах, начал собирать велосипед. На это ушли считанные минуты, и вот уже, бодро крутя педали, Петр продвигался по велосипедной дорожке, идущей вдоль шоссе, подсвечивая себе путь фонариком на передней раме.

Сумка с деньгами и оружием была плотно притянута резиновыми жгутами к багажнику, а в голове, все еще замороченной резкой сменой обстановки, выстраивался дерзкий план.

«Если вариант с реставратором не пройдет, – думал разведчик, – придется самому лезть в музей и вскрывать все охранные контуры». Задача эта не из легких даже спустя полвека. Каждый контур представлял собой либо цепь датчиков, либо электронные схемы, повреждение которых грозило включением тревожного сигнала.

Первый контур располагался на всех дверях и окнах и включался, как только последний музейный работник покидал выставочные залы. Второй, более сложный, контролировал объем помещения. Появление в залах любого существа крупнее кошки также приводило к включению тревожного сигнала. Третий контур отсекал все возможности отступления, перекрывая подсобные помещения, и сообщал на центральный пульт, куда мог деться злоумышленник. Вот эти три параметра и заботили сейчас вынужденного велосипедиста, ежившегося от пронзительного холодного ветра.

Четвертый контур, на взгляд Васнецова, был самым простым и поэтому бесполезным. Часть охранного комплекса была датчиком спутникового слежения. Выполненный в виде небольшой черной таблетки, он неустанно обменивался данными с висящим на орбите оборудованием, а оно, в свою очередь, передавало дублирующий поток военным.

Не заметивший эту маленькую особенность фактически подписывал себе приговор. Почему четвертый контур, являвшийся самым серьезным, Васнецов посчитал пустяковым, понять было просто. За те двадцать два часа, что предстояло ему провести в Голландии конца двадцатого столетия, можно было и покувыркаться. Побегать по городу, поводить ищеек за нос или вообще засесть в канализации, предварительно прихватив термос с кофе и теплый плед.

На дорогу до города пришлось потратить почти час. Крутя педали по пустынному шоссе, он наблюдал за оживающим автомобильным потоком. Трудолюбивые голландцы, собираясь на работу и заводя своих железных коней, выбирались на дороги. Вот мимо проскочил старенький пикап с дощатыми боками и дурацкой наклейкой на бампере, а вот мимо пронесся верх новаторства и элегантности того времени, «Альфасуд», поблескивая свежими от утренней росы лакированными баками.

Остановившись у первого, попавшегося ему на пути кафе, Петр заказал чашку горячего кофе. Усевшись за дальним столиком, разведчик расстелил перед собой карту, на которой заранее отметил возможные точки соприкосновения с объектом. Требовалось сосредоточиться и выстроить четкий план действия, но почему-то не получалось. Медленная композиция Livin’ Blues, доносившаяся из динамика музыкального автомата в углу кафе, губная гармошка и вокал Дьерна Пула погружали в оцепенение и заставляли почувствовать себя персонажем старого фильма. Прикрыв глаза, мысленно встряхнувшись и досчитав по-немецки до пятидесяти, Петр начал мозговой штурм.

Ежедневно господин подозреваемый просыпался в уютной трехкомнатной квартире на Вест Стрейне, завтракал, собирал портфель и совершал пешую пятнадцатиминутную прогулку до места работы. Те пять кварталов, что отделяли квартиру от музея, и были основным полем, на котором требовалось разыграть безошибочную, хирургически точную партию.

Эрика ван дер Гуса, седого голландца с избыточным весом и одышкой, с большим кожаным портфелем в правой руке и утренней газетой в левой, Петр вычленил из толпы почти сразу. Пристроившись к нему в хвост, он некоторое время шел следом, пытаясь понять, что на уме у этого человека. Ван дер Гус явно нервничал, то и дело вытирая пот со лба. Скрывшись в одной из бесчисленных картинных галерей, эксперт пробыл в здании не более десяти минут, после чего появился с большим прямоугольным свертком, завернутым в папиросную бумагу и перевязанным для верности бечевой. К тому же у него появился провожатый, коренастый крепыш в дорогом костюме и ботинках, что-то говоривший бледному и потному ван дер Гусу.

Разговор, похоже, был эксперту неприятен. Незнакомец напирал, делал большие глаза и почему-то хлопал по карману Эрика. Тот, в свою очередь, почти умоляюще пытался что-то доказать.

Васнецов отметил, что незнакомый провожатый толстяка явно носил парик. Хороший, выполненный из натуральных волос, но натренированный глаз разведчика обмануть было трудно.

Наконец, после десятиминутной бурной дискуссии человек в парике достал из кармана довольно длинный сверток и почти насильно засунул его за пазуху толстяка, а затем, сказав явно что-то злое и колкое, пошел прочь по улице. Настала пора действовать.

Петр поставил велосипед в одну из бесчисленных парковочных ниш, дождался, когда незнакомец скроется за поворотом, поправил костюм и придал себе как можно более солидный вид, догнал плетущегося в сторону Маурицхейса Эрика.

– Господин ван дер Гус? Инспектор Филипп дер Брабер, – Васнецов продемонстрировал эксперту заранее заготовленное полицейское удостоверение. – У вас найдется для меня минута?

В следующую секунду произошли сразу три вещи. Первая – это внезапно, откуда не возьмись, разразился ливень. Вторая – где-то отчаянно залаяла собака. Третья – музейный эксперт Эрик попытался потерять сознание. Чтобы не дать толстяку упасть, Петр подхватил его под мышки и прислонил к стене.

– Господин ван дер Гус, не стоит так бурно реагировать на мои слова, – каждая фраза разведчика сопровождалась звонкой пощечиной, придававшей щекам эксперта нездоровый красный румянец. – Вы бы сначала все взвесили, сверились с положением о наказаниях королевства Нидерланды, прикинули, сколько лет вам может светить за подобный поступок, а уж только потом лишались чувств.

Убедившись, что Эрик пришел в себя, Петр уверенно подтолкнул его к входу в ближайшее кафе. Разговаривать, сидя в теплом сухом помещении, было приятнее, чем мокнуть под дождем.

– Господин ван дер Гус, вы хоть понимаете, в какое опасное положение вы себя поставили? – Сняв намокший пиджак, Петр, повесил его на спинку стула и уселся напротив испуганного и растерянного Эрика.

Седая голова эксперта дрожала, губы тряслись, пот струями лился по его круглому одутловатому, белому, как мел, лицу.

– Господин инспектор, – Эрик опасливо покосился на длинный, перевязанный бечевкой сверток, приставленный к ножке столика. – Я не понимаю, о чем вы говорите…

– Перестаньте юлить, – не прекращал напор псевдоинспектор, грея руки о принесенную официантом кружку кофе с корицей. – Мы все давно знаем. И про подделку, и про предстоящую кражу уникальной картины Яна Вермеера, выставленной на всеобщее обозрение в вашем музее. Знаем мы и о том, – Васнецов многозначительно взглянул на пакет, торчащий из-под полы пиджака эксперта, – что вы получили значительную сумму денег за то, что дали согласие подменить уникальную работу. Кстати, о подделке: уж не она ли находится сейчас в этом свертке? Да, Эрик, плохи ваши дела, ой как плохи.

Комбинация, основанная на предположениях и ничем не подкрепленных выводах, тем не менее сработала. Секунды тягостного молчания тянулись, будто сладкий сироп из опрокинутой бутылки, медленно и тягуче падая на пол, и наконец, под пристальным взглядом Васнецова, ван дер Гус не выдержал и сдался.

– Господин дер Брабер, что мне теперь грозит?

– Пока ничего, – довольно усмехнулся Петр. – Вы встали на кривую дорожку, мой друг. Еще шаг по ней, и вы одной ногой в зале суда, а там – разоблачение, позор и долгий тюремный срок. Впрочем, вы можете избежать столь позорного конца и даже выказать себя героем и патриотом.

– Чем же я могу помочь полиции? – восстал из пепла несостоявшийся преступник. – С моей стороны…

– …с вашей стороны, – поспешил пресечь словоизлияние Петр, – требуются правдивые ответы. Я задаю вопросы, вы на них отвечаете, и чем более искренне вы будете это делать, тем проще вам будет потом в суде.

– Суд? – Эрик ахнул и снова решил потерять сознание, однако тут же был приведен в чувства звонкой пощечиной.

– Не расплывайтесь, господин ван дер Гус. Разговор предстоит долгий. Кто был сегодня с вами и вручил вам конверт с деньгами?

– Джонсон, – зачастил голландец. – Мы познакомились с ним в баре, с месяц назад. Я тогда горько пил, был на грани банкротства. Очередная моя идея финансовых вложений рушилась, а кредиторы грозили лишить жилья. Некая сумма на счете имелась, но она не особо помогла бы делу. Джонсон – американец, баловень судьбы с кучей наличности. Он подсел ко мне в баре и угостил выпивкой. Мы разговорились, и я пожаловался ему на судьбу.

– Когда вы решили украсть картину?

– В тот же день, когда и познакомились. Я до последнего момента думал, что это какая-то шутка, фарс, нелепый розыгрыш. Знаете ведь этих американцев? Они мастаки на дела подобного рода.

– Дальше!

– Дальше я получил от него деньги, сумму небольшую, но способную на некоторое время отсрочить основные выплаты.

– И много вы задолжали?

– Триста тысяч гульденов, – Эрик горько вздохнул и уткнулся подбородком в грудь.

– Ясно, – Петр присвистнул и забарабанил пальцами по столу. – Но как же вы собирались участвовать в этом мероприятии? Любой инспектор поместил бы вашу персону в первую десятку подозреваемых.

– У меня будет алиби. Я буду находиться в поле зрения шести полицейских. Да и потом мои финансовые дела теперь не так уж и плохи.

– А как Джонсон собирался обеспечить вам алиби? Он вам рассказывал о своем плане?

– Да, господин инспектор. Американец должен произвести некий отвлекающий маневр, во время которого я и подменю картину, отключив ее от последнего контура. Далее я…

– …подтверждаете подлинность, и подделка преспокойно уезжает в реставрационную мастерскую, в то время как ваш подельник без особых трудностей выносит оригинал из здания музея. Так?

– Так, господин инспектор.

– А как вы, ради всего святого, собирались пронести картину мимо постов охраны?

– В тубусе из-под швабр, – смутился ван дер Гус. – Джонсон уже полмесяца работает там уборщиком. На него уже и внимание перестали обращать. Раньше хоть пропуск спрашивали, а теперь примелькался.

– Как все просто, – с изумлением покачал головой Петр.

План, составленный таинственным незнакомцем, был абсурден и невероятен, и в то же время точен, как самая мощная и хорошо отполированная линза. Безошибочно вычленив в плотной музейной защите слабое звено, американец подкупил Эрика, посулив ему спасение от долговой ямы. Все, что ему оставалось сделать, это, ну, скажем, сунуть отвертку в розетку. Шума будет много – искры, спецэффекты, визг музейных сотрудниц, которые в изобилии водятся в подобного рода заведениях. На подмену одной единственной картины времени более чем достаточно.

Но самое главное: музейный воришка и его подельник американец останутся вне подозрений. Полиция, конечно, возьмется прорабатывать вариант с лживым подтверждением подлинности, но шесть свидетелей в форме будут гарантом кристальной честности ван дер Гуса. Все, что надо сделать толстяку, это поставить оригинал рядом с копией, а потом, когда начнется «представление», унести нужный экземпляр.

– Вы знаете, где живет, этот самый ваш Джонсон? – Продолжил допрос Васнецов.

– Нет, – замотал головой Эрик. – Джонсон всегда уходил и приходил один. Обычно мы с ним встречались в баре, обсуждая некоторые моменты нашего общего дела. Когда я был ему нужен, он легко мог найти меня дома или на работе. Что вы теперь будете делать? Арестуете американца?

– А толку? – наигранно удивился Петр и бросил презрительный взгляд на собеседника. – Ваш Джонсон почти наверняка не тот, за кого себя выдает. Как только он почувствует неладное, то изменит внешность и тут же ляжет на дно. Даже если я, выяснив, где залег преступник, нагряну к нему, основываясь только на ваших показаниях, он рассмеется мне в лицо и скажет, что ничего подобного никогда не делал. Свидетелей-то у вас нет, а мнение человека, согласившегося обокрасть собственный народ, учитываться не будет.

– Что же нам делать? – сник ван дер Гус и умоляюще посмотрел на Петра.

– Что-что? – усмехнулся тот. – Брать вашего приятеля с поличным. Как только он вынесет картину из здания, мы арестуем мерзавца, и он уже не сможет отвертеться. Во сколько назначена операция?

– На два часа дня.

– Замечательно. С процедурой знакомы?

– Да, – радостно закивал Эрик. – Мы перекрываем зал, в котором находится картина, а также галерею, по которой будет следовать полицейская охрана. Броневик подъедет к музею без пятнадцати минут два, после чего, в сопровождении начальника службы безопасности, полицейские пройдут внутрь.

После того как все окажутся на своих местах, я зайду в зал, где в углу уже будет стоять подделка. Сниму со стены подлинник. Безопасник отключит датчик спутникового слежения, воспользовавшись персональным кодом, после чего и должно произойти некое событие, способное отвлечь всех без исключения.

– Безопасник? – закусил губу Васнецов.

– Начальник службы безопасности должен лично удостовериться, что картина покинула помещения музея, – кивнул ван дер Гус. – После того как она ляжет в специальный кейс, он распишется в ведомости и проводит полицейских до внутреннего дворика.

– Отлично, – улыбнулся Петр и залпом допил кофе. – Жду вас у билетных касс в час дня. Если обстоятельства изменятся, или ваш подельник вздумает переиграть ситуацию, я найду причину, чтобы закрыть вас за решетку на долгие годы. Если говорить на чистоту, вы уже набрали на неплохой срок, согласившись на это сомнительное мероприятие. Только от вас, многоуважаемый Эрик, зависит, будете ли вы на свободе или проведете остаток дней тюрьме.

– Что мне делать с деньгами? – ван дер Гус подвинул завернутый в газету пакет в сторону Васнецова.

– Оставьте пока себе, – отмахнулся Петр. – Потом мы их, безусловно, изымем в качестве вещественных доказательств, а пока спрячьте понадежней. Ну что, мы друг друга поняли?

– Поняли, господин инспектор.

– Тогда до встречи.

Выйдя на улицу, Петр подхватил стоящий в общей корзине около выхода зонт и, подняв воротник пиджака, бодро зашагал в центр.

Душа его пела. Ностальгия по былым временам, по той поре, когда по личным и государственным нуждам ему приходилось бывать в этом городе, заставила Васнецова немного притормозить. Он остановился на мосту, любуясь на отражавшиеся в воде кучевые облака, стремительно несущиеся по небосклону. С тоской он осознавал, что в этой, новой жизни он больше не увидит маленьких кафетериев, изящных мостиков и вездесущих велосипедистов. Никогда больше не услышит песен, доносящихся из музыкальных автоматов с виниловыми пластинками, не заметит запоздавших местных, быстро и сноровисто выбиравшихся из своих домиков на воде.

Сойдя с моста, он в последний раз оглянулся на канал, рассекающий город на две равные части, и вновь сосредоточился на поставленной задаче. Зачем он согласился на эту странную и вроде бы с самого начала обреченную на фиаско авантюру? Именно за тем, чтобы бросить последний взгляд на места, которые полюбил на всю оставшуюся жизнь.

«Временной рукав» Виноградова. Тремя часами ранее.

Где-то за городом…

Пожилой водитель «ситроена» просто напрашивался на то, чтобы его отправили к предкам. Остановившись на пустынном в это время шоссе, он дружелюбно поинтересовался у Виноградова, не подбросить ли его до города. Тот согласился и, усевшись на заднее сиденье, не церемонясь, задушил старика тонкой гитарной струной. Оттащив труп на обочину и забросив его подальше в цветочные плантации, Всеволод получил в свое распоряжение автомобиль с полным баком бензина и возможность маневра.

На повестке дня было посещение магазина со строительными материалами. Там же полковник собирался обзавестись трактором или любой другой крупногабаритной техникой, способной сойти за строительную. План свой ветеран, естественно, не изменил. В голове у него был маршрут, по которому ничего не подозревающие полицейские должны были проследовать к месту реставрации. Выбрал он уже и участок, где следовало устроить засаду.

Выжав педаль акселератора до упора, он сдернул «ситроен» с места и понесся в сторону своей новой жертвы.

– Погода ухудшается, – голосило по-английски не выключенное прежним владельцем радио. – Объявлено штормовое предупреждение. Северный ветер с ливневыми дождями ожидается на территории провинции в первой половине дня. Полиция рекомендует избегать пеших и велосипедных прогулок. Выход в море на маломерных судах категорически запрещен.

– Непогода – дело хорошее, – улыбнулся Виноградов. – Лишние любопытные носы останутся дома. Будет возможность поработать спокойно.

Тонкая лента шоссе уводила Всеволода все дальше на запад. Бескрайние плантации тюльпанов сменились зелеными холмами, на которых в гордом одиночестве, подставив крылья разразившейся непогоде, возвышались мельницы.

Ныне бездействующие, в прошлом предназначавшиеся для осушения полей, они послужили голландцами во времена второй мировой войны в качестве сигнальных башен. Сопротивление Нидерландов умудрялось использовать для борьбы с фашистами один из самых известных голландских символов, подавая сигналы авиации союзников, бомбивших колонны немецких оккупантов.

Наконец впереди показалось здание с высоким зеленым забором, и, сбросив скорость, полковник притормозил у калитки. «Ситроен» для осуществления дальнейших планов был ему больше не нужен, а вот старенький грузовик «форд» с обшарпанными бортами, уютно устроившийся у дальней стены здания, был как нельзя кстати. В его объемный кузов без труда влезли бы пластиковые заграждения и сигнальные маяки. Трактор, стоящий в отдалении на хоздворе, можно было взять на жесткую сцепку. Осталось только договориться с хозяином о цене.

Открыв картонную коробку, Виноградов начал отсчитывать деньги, плотные цветастые бумажки в банковской упаковке. Внезапно рука полковника легла на ножны с торчавшей из них удобной пластиковой рукоятью. Следовало убрать сослужившую службу гитарную струну в полость рукояти тактического ножа, чем он тут же и занялся и забыл про возвышающуюся на пассажирском сиденье пирамидку из купюр. Время было раннее, толком не рассвело. Хозяин магазина еще не открыл лавку, а пил кофе, сидя на кухне и слушая новости по радио.

Услышав звук мотора около своих ворот, он отставил кружку в сторону, накинул на плечи толстый стеганый плащ с большой заплатой на рукаве, прихватил фонарь и вышел на улицу. Первое, что ему бросилось в глаза, это припаркованный у калитки автомобиль, за рулем которого сидел крепкий плечистый незнакомец, что-то перекладывающий в темноте салона.

– Уважаемый! – подняв фонарь повыше, хозяин магазина вышел за калитку и направился в сторону гостя. – У вас что-то случилось? Негоже в такую отвратительную погоду находиться на улице. Может быть, вам вызвать аварийку?

Мужчина в салоне автомобиля только замотал головой.

– Ох уж эти иностранцы, – усмехнулся хозяин магазина и повторил свое предложение по-английски.

Незнакомец поспешно накрыл что-то на переднем сидении развернутой картой и, выйдя из автомобиля, хлопнул дверцей.

– Это магазин стройматериалов, я правильно попал? – спросил он, немного коверкая слова.

– О, да, – радушно улыбнулся хозяин. – Тут вы найдете все, что вашей душе угодно. Правда, магазин еще не открыт. Мой партнер привезет ключи от дверей только к десяти утра.

– А трактор и грузовик, – незнакомец указал в сторону припаркованной во дворе техники, – сколько вы за них хотите?

– Они не продаются, – развел руками мужчина. – Трактор необходим моей семье для транспортировки товаров, а на грузовике я езжу в город забирать заказы. Завтра как раз предстоит такая проездка.

– Я дам много денег, – сказал незнакомец и, распахнув пассажирскую дверь, представил на обозрение солидную стопку банкнот в упаковках. – Отдам все это за четыре ограждения со светоотражающими маяками, трактор и грузовик. Огромная сумма за эту рухлядь.

В глазах голландца заплясали алчные огоньки. На сиденье «ситроена» лежало не меньше двухсот тысяч гульденов, что превышало реальную стоимость всего, что назвал незнакомец, раза в два, а то и больше. С другой стороны, если он продаст грузовик, то не сможет завтра поехать в город и забрать ранее оплаченные заказы. Сорви он поставки, и придирчивые покупатели затаскают его по судам, а купить новую грузовую технику за столь короткий срок возможности не представится.

– Вынужден вам отказать, – сказал хозяин магазина, с горечью сознавая, что верная прибыль ускользает от него, будто песок сквозь пальцы. – Ограждения я вам продам, как только мой партнер привезет ключи. Но технику, извините, не смогу. Обязанности честного продавца…

Острая боль в районе груди раскрасила мир красными пульсирующими кругами.

– Извини, приятель, – Виноградов надавил на рукоятку ножа, торчащего из-под ребер хозяина магазина. – Ждать я не могу, а твой грузовичок и вон тот тракторишка как нельзя лучше подходят для моих планов.

– Что вы делаете? – Владелец магазина выпустил из рук фонарь и уставился на появившийся в его груди инородный предмет.

– Я делаю свое дело, – скривился Всеволод и дернул рукоять на себя.

– Зачем? – прошептал голландец, медленно оседая на землю.

– Время, – поморщился Виноградов, вытирая лезвие о мокрую траву. – Много дел, мало времени. Все надо сделать в срок.

Дождавшись, когда невезучий человечек перестанет биться в конвульсиях и пускать кровавые пузыри, полковник засучил правый рукав и сделал на руке два надреза. Первый был за старика на шоссе. Корчась в предсмертных судорогах, прямо под ногами отдавала богу душу вторая жертва. Подобные отметки были для ветерана не в новинку. Частокол шрамов на левой руке не позволял делать подобных отметин. Там просто закончилось место.

Несколько секунд полковник смотрел на затихшего в траве человека, затем, убрав нож, схватил труп за ноги и потащил в дальний конец двора. Ни ненависти, ни сожаления к своим жертвам он не испытывал. Если бы чертов идиот согласился взять деньги, то остался бы жив. Нет, он решил играть в честного поставщика, отказал, а секундомер на запястье полковника тикал, время стремительно утекало, лишая полковника пространства для маневра. Ни проволочек, ни отказов Виноградов не терпел. За неправильным ответом немедленно следовало наказание.

Второй, невнятный и суетливый, хозяин лавки появился ровно в то время, когда Всеволод с упоением выламывал замок на двери черного хода. Экспертом по сложным механизмам он, конечно, не был. Мог понять, если что-то не в порядке с двигателем автомобиля, самолично, почти без посторонней помощи, ставил сорванный ударом мины трак или чинил заклинивший автомат. С гражданской техникой он дружил не сильно и потому, в качестве весомого аргумента выбрал кусок строительной арматуры, который нашел во дворе, в толстой вязанке, скрепленной стальной проволокой.

Звук урчащего мотора не насторожил, а, скорее, раздосадовал ветерана. Снова «работать в контакт» охоты не было. Предстояла долгая и сложная операция, в которой нужно было поучаствовать всем транспортным средствам без исключения. Трактор и грузовик должны были стать непроходимым препятствием для полицейского грузовика. Они были способны поднять и протащить немалый вес, но абсолютно не подходили для отступления. Требовалось как-то прицепить еще и «ситроен», и затем тащить всю эту автомобильную гусеницу на жесткой сцепке километров десять без малого.

– Извините, сэр, – произнес вновь прибывший по-английски, немного запинаясь и присвистывая, как будто у него отсутствовали передние зубы. – Что вы тут делаете?

– Что делаю? – пожал плечами Виноградов. – Замок ломаю. У твоего дружка ключей не оказалось, вот и приходится руки срывать.

В следующую секунду оба уже лежали на земле. Снизу хрипящий голландец, а сверху Всеволод, навалившийся на него всем своим немалым весом. В качестве оружия он решил использовать все тот же стальной прут. Пригвоздив несчастного к земле, он надавил одним коленом на солнечное сплетение, прутом же уперся противнику в горло. Миг, и безжизненное тело, выпучив в предсмертной агонии глаза, уже не оказывало сопротивления. У парня оказалась слишком хлипкая шея.

«Временной рукав» истинный

День икс настал не только для самого Габриеля Кларка. Именно второе мая тысяче девятьсот семьдесят второго года послужит отправной точкой для всего Ирландского освободительного фронта, ранее прозябавшего в безвестности. Решительные меры требовали решительных поступков, а сами поступки, естественно, должны были быть поддержаны материально.

Тряпка и трус Эрик, ухватившийся за предложение Кларка, будто за спасательный круг, сделал удивительную по красоте подделку, воспользовавшись хранившимися в мастерской материалами. Как-то вечером он с гордостью показал её Кларку, заявив, что обнаружить подмену способны лишь эксперты мирового уровня.

Ну что же, любезный ван дер Гус, молитесь, чтобы все было именно так.

Сам же Кларк тоже не сидел сложа руки. Договорившись с кем надо на бирже труда, он устроился в музей уборщиком и раз в день, надев зеленую робу подсобного рабочего, размазывал грязь мокрой тряпкой по паркету.

По натуре веселый и заводной, он быстро обзавелся приятелями среди охраны и музейных работников. Часто засиживаясь с ними в баре допоздна, травил смешные байки, на ходу выдумывая истории из своей ненастоящей жизни, веселил новых знакомых до колик в животе.

Но как бы ни старался ирландец, как бы ни расставлял шахматные фигуры, все равно Эрик ван дер Гус являлся той точкой, от которой любой криминальный следователь просто обязан будет начать отсчет. В долгах как в шелках, слабохарактерный и поддающийся чужому влиянию толстяк вполне мог сойти за козла отпущения, если бы не еще одно негласное правило криминального гения.

Если существовала, пусть даже самая ничтожная, возможность подстраховки, Габриель всегда старался отмазать своих подельников от тюремного срока. Первый свой промах с королевским поездом терзал его, заставляя усомниться в своих возможностях. Именно потому он обратился к одному из небезызвестных голландских криминальных главарей по кличке Бульдог.

Имя Бульдога знали немногие, а те, кто знал и не мог держать язык за зубами, давно уже покоились на дне одного из многочисленных каналов с пудовой гирей, пристегнутой к лодыжкам.

Явившись в игорное заведение, где Бульдог имел привычку бывать каждую вторую среду месяца, Кларк свел знакомство с самым мелким из его подручных и, дав на лапу, упросил устроить встречу с суровым боссом.

– Ты меня искал? – Бульдог, коренастый мужчина в летах, сидел в дальнем углу ресторана, курил трубку и наблюдал за танцующей на сцене парочкой.

Крепкие парни, маячившие позади босса, напряглись при появлении Кларка, но их хозяин успокаивающе махнул рукой:

– Спокойно, ребята, это же ирландец Габриель Кларк собственной персоной. Зачем пожаловал в нашу богом забытую страну?

– Вы меня знаете? – удивился Кларк, но приглашение присесть за столик принял.

– Как не знать, – Бульдог поднял бокал с красным вином, пригубил, сморщился и отставил его в сторону. – Когда эта мелкая шавка из казино начала упрашивать меня взглянуть на перспективного парня, я чуть было не вышвырнул его на улицу, но потом мне стало интересно.

Пару дней мои люди пытались определить личность некоего Джонсона, путешественника и интригана, который, дескать, колесит по всему миру в поисках новых ощущений. Знаешь, что они обнаружили? Ничего, пусто, ноль без палочки. Ни одна полицейская картотека, ни одна сводка, ни одна сплетня в этой стране не соответствовала описанию и имени неизвестного. Окончательно решив, что ты не тот, за кого себя выдаешь, они сняли отпечатки пальцев со стакана в твоей комнате в отеле и разослали их во все уголки Нового и Старого света. Каково же было мое удивление, когда положительный ответ пришел из Великобритании! Надежные источники сообщили, что пальчики принадлежат некоему ирландцу Габриелю Кларку. Под судом он ни разу не был, ни к чему серьезному не привлекался, да и отпечатки пальцев его имелись только потому, что двадцать лет назад он попал под облаву, затеянную полицией в логове левых радикалов.

– Браво, господин Бульдог, – зааплодировал Габриель. – Если бы «бобби» могли работать так же эффективно, как ваши подручные, то, бьюсь об заклад, организованной преступности в Англии пришел бы конец.

– Но вот что самое удивительное, – усмехнулся Бульдог, глядя исподлобья на смеющегося собеседника, – куда не кинь, а уши этого ирландца торчат из самых значимых каверз, произошедших на территории королевства. С чем пожаловали в Нидерланды, Габриель? Я ведь могу вас так называть?

– Как вам будет угодно, – согласился криминальный гений. – У вас я по делу, выполняю один заказ. Мне требуется помощь, серия услуг, за которые я готов щедро заплатить.

– Сколь щедрым может быть предложение?

– Сколь вы сочтете нужным.

– Что вы хотите он нас?

– Лазейку в порту, невнимательных пограничников и судно, способное без проблем уйти в нейтральные воды.

Взяв со стола бумажную салфетку, Бульдог написал на ней цифру с четырьмя нулями и положил перед Кларком. Тот удовлетворенно кивнул.

– А еще нужно найти одного человека.

– Физическим устранением мы не занимаемся, – покачал головой голландец.

– Этого и не надо, – поспешил успокоить Бульдога Габриель. – Тут, скорее, наоборот, защита и некое вмешательство в предстоящее следствие. У вас есть знакомые среди полицейских чинов, такие, что могли бы пустить дело в обход одного из подозреваемых?

Цифра на салфетке выросла ровно на ноль. Новый утвердительный кивок, и вот уже двое ранее не знакомых сердечно жмут друг другу руки и обмениваются последними необходимыми сведениями.

Выходя из здания ресторана, Кларк прикидывал в уме затраченные им финансы. Приплюсовав взятки местному императору криминального мира к тому, что пришлось потратить на тряпку-Эрика, положив поверх всего транспортные расходы, он кивнул на этот раз самому себе. Сумма на фоне общего бонуса показалась ему смехотворной. То есть дело все еще оставалось более чем прибыльным.

«Временной рукав» Васнецова

Дождь тщательно вымыл мостовую под ногами прохожих и превратился в бесчисленные ручейки. Огибая лужи, Петр добрался до билетных касс на Корте Вильтбер, восемь, ровно в час дня, где его с нетерпением поджидал ван дер Гус.

– Здравствуйте, господин инспектор, – радостно закивал он, кося глаза в сторону музея. – Джонсон сейчас делает уборку в дальнем зале и явно не собирается уходить.

– Отлично, ван дер Гус, снисхождение со стороны следственных органов вы уже заслужили. Дальнейшая ваша судьба теперь зависит только от вашего желания сотрудничать.

– Я готов! – Эрик подобострастно закивал, тряся обвислыми щеками.

– Значит, так: я с группой захвата засяду вон в том кафе, – палец Петра указал на небольшой кафетерий неподалеку от пруда. – Окна помещения, откуда будут выносить «Девушку с жемчужной сережкой», как я понимаю, выходят именно туда?

– Вы абсолютно правы, – вновь закивал музейный эксперт.

– В таком случае поступим так. Как только Джонсон заберет картину, вы закроете одну из штор. Это будет сигналом к действию команды захвата. Да смотрите, не упустите момент. Далее вам следует как ни в чем не бывало отправиться к себе в кабинет и ждать моего звонка.

Распрощавшись с толстяком голландцем, Васнецов удовлетворенно потер руки и взглянул на секундомер. Времени до возвращения было более чем достаточно.

Ждать решающего момента осталось совсем недолго, каких-то тридцать минут. Сидя у окна кафетерия, Петр вяло размешивал сахар в принесенном чае и, откусывая пышное заварное пирожное, с интересом наблюдал за происходящим перед зданием музея. Примерно без пятнадцати минут на этажах началось некоторое оживление. В окнах замелькали люди в строгих похоронных костюмах, а к черному входу подкатил приземистый серый броневичок.

Подогнав автомобиль к двери, где его уже дожидались бойцы службы безопасности, водитель даже не подумал глушить двигатель. Из задней дверцы вышли полицейские в бронежилетах и с автоматическим оружием.

Старший из них подошел к одному из «безопасников», и чем они там занимались, из кафе видно не было. Но с формальностями служаки справились быстро, и вот уже вереница темно-синих мундиров втягивается в дверной проем. Все, отсчет времени пошел.

«Временной рукав» Виноградова

По прибытии на место идею с дорожными работами Виноградов отверг. Широкие плотно укатанные обочины пригородного шоссе позволяли бронированному «форду» проскочить ловушку на полном ходу. Тут требовалось нечто более существенное.

Протиснувшись в узкую и неудобную кабинку трактора, он подъехал к борту припаркованного грузовика. Широкий стальной ковш на манипуляторе сработал как рычаг. Перевернув грузовичок на бок и сымитировав аварию, он отошел в сторону и полюбовался делом собственных рук. Пострадавших предстояло сыграть трупам хозяина магазина и его незадачливого партнера.

Картина дорожно-транспортного происшествия вышла на загляденье реалистичной. Тяжелый грузовик, врезавшись в трактор, начисто перегораживал проезжую часть и лишал транспорт с полицейскими возможности проехать мимо. Два трупа, живописно раскинувших руки на асфальте, идеально вписывались в общую концепцию и не позволили бы доблестным войнам бросить пострадавших в беде. Картину портил только старенький «ситроен», который Виноградов дотащил до места на стальном тросе, а затем отогнал на пару сотен метров вперед, чтобы автомобиль не особо бросался в глаза.

Времени до появления броневика как раз хватало на то, чтобы выбрать позицию, собрать винтовку и снарядить рожок бронебойными патронами.

Появления посторонних в зоне обстрела ветеран не опасался, так как заранее позаботился нанять двух местных лоботрясов арабов. Оба они прибыли в страну нелегально и потому не гнушались никакой работой. Приметив их, слонявшихся на бензоколонке около кафетерия, полковник поманил эмигрантов рукой и потряс толстой пачкой денег. Далее все было просто. Выдав не верящим в удачу подручным пятьдесят тысяч, снабдив жезлами и светоотражающими жилетами, он отправил их в разные стороны, к развилкам. В задачу парней входило фильтровать трафик и не препятствовать только проезду тяжелогруженых фургонов. Арабы удивились, но деньги приняли и, надев на себя предложенную амуницию, разъехались на велосипедах в указанных направлениях.

Ждать – основная задача любого снайпера. Во времена Второй мировой войны некоторые советские снайперы в ожидании крупных немецких офицерских чинов специально обливали рукава водой. Мороз плотно схватывал жидкость, форма примерзали к земле, и верный глаз вместе с зафиксированными конечностями делал свое дело.

Секунды сменялись минутами, минуты часами, и, когда глаза Виноградова уже начали слипаться, на пустынное шоссе вынырнул серый «форд» с низкой посадкой и амбразурами-щелями вместо окон.

Расчет полковника был прост: вывести из строя водителя, а затем вплотную заняться выскочившими на шум полицейскими. Все произошло именно так, как он и планировал. Заметив на дороге странное препятствие, водитель броневика начал сбавлять скорость, пока совсем не остановился. Некоторое время грузовик стоял, рыча двигателем и выбрасывая в воздух клубы сизого дыма. Очевидно, внутри броневика шли интенсивные переговоры по рации. И тут случилось неожиданное. Машина дернулась, тронулась с места и, завывая коробкой передач, начала уверенно сдавать назад.

Подобного Всеволод допустить не мог. Вычленив в прицел узкую щель, заменяющую водителю лобовое стекло, он выдохнул и плавно потянул спусковой крючок. Техника отработала как надо. Мягкий, но сильный удар в плечо, и вот уже кабина «форда» раскрашена изнутри в новые цвета. Всего, что происходило в кабине, полковник видеть не мог. Но в том, что он попал, наемник не сомневался. Мертвый водитель отпустил педаль газа, тяжелый бронефургон на передаче дернулся и затих, не подавая больше признаков жизни. Эта была первая, но, увы, единственная удача во всей тщательно спланированной операции.

Прицельный выстрел лишил противника подвижности. Все шло почти правильно, почти верно, вот только шестеро полицейских, прятавшихся в недрах заглохнувшей машины, выходить под пули не спешили.

– Подмогу вызывают, – скорчил брезгливую гримасу Виноградов и, перехватив поудобнее винтовку, начал методично обстреливать грузовик. Бронебойные лихо дырявили машину, делая борт похожим на ломтик местного пахучего сыра. Винтовка судорожно всхлипывала, дергаясь в руках ветерана, и с каждым нажатием на спусковой крючок посылала новый смертоносный заряд в лишенных подвижности людей. Рожок, за ним второй, теплые, пахнущие порохом гильзы ложились в мягкую возделанную землю.

Наконец задняя дверца шевельнулась, и из образовавшегося просвета показался ствол автомата. Дернувшись пару раз, он почти тут же затих. Из распахнутой двери на землю один за другим выпрыгнули люди в темно-синей форме и, упав на асфальт, залегли за колесами и моторным отсеком броневика.

Дернув затвор последний раз и убедившись, что патроны закончились, Виноградов перекатился на следующую позицию и, вытащив из кармана новый рожок, с сухим щелчком поставил его на место. В ту же секунду сразу две автоматные очереди полоснули по тюльпанам там, где еще секунду назад была голова полковника.

Вновь вскинув ствол винтовки, Виноградов выцелил первого темносинего, наивно выбравшего в качестве укрытия заднее колесо, и плавно потянул за курок. Крики раненого заставили одного из укрывшихся за передней частью грузовика дернуться и чуть приподняться над землей, из-за чего вторая бронебойная пуля начисто лишила его верхушки черепа.

– Ранения, с жизнью не совместимые-на… – усмехнулся ветеран, видя, как тело несчастного падает на землю.

Треск ответных автоматных очередей заставил его метнуться на новое место. Пули ложились совсем рядом, поднимая черные фонтанчики земли и не давая поднять головы. Третий и последний, покинувший броневик, явно не желал сдаваться просто так, решив во что бы то ни стало захватить с собой невидимого снайпера. Серия пробных выстрелов по колесам ни к чему не привела, сам броневик просто накренился на один борт и, плотно сев на диски, лишился даже теоретической возможности двигаться.

Выстрелы прекратились. Засевший за моторным отсеком полицейский не желал геройствовать и в данный момент довольно громко кричал что-то в рацию, переставляя магазин.

– De aanval op de politie. Onze verliezen worden op de dertigste kilometer route![10] – орал он срывающимся голосом. – Centrale, dan kunt u te ondersteunen![11]

Рыскающий прицелом по искореженному остову грузовика полковник сморщился, услышав четкий ответ в эфире.

– Verblijf en heldendom, aan uw linkerkant is een speciale groep. Wat zijn het verlies van een agent?[12]

– Vier doden, een gewonde. Ik was in het afvuren contact, vraag om hulp snel[13].

Эти разговоры требовалось немедленно прервать. Всеволод мало понимал из несущейся с шоссе тарабарщины, но по обрывкам фраз, долетавших до него, сообразил, что единственный оставшийся в живых охранник связался по рации с группой поддержки и просит подкрепления. Новые фигуры в условия игры не входили. Одно дело – отщелкать как семечки шестерых олухов мнящих себя элитой, и совсем другое – вступить в огневой контакт с хорошо подготовленным, вооруженным и экипированным спецназом. То есть парнями, собаку съевшими на подобных операциях.

Закончившийся было дождь снова начал накрапывать, а ветеран все нажимал и нажимал на курок, будто запрограммированный на одно единственное действие робот. Под конец цинк начал показывать дно, а сдобренная утренним ливнем земля просохла от тепла отстрелянных гильз. Отложив оружие в сторону, Виноградов поднялся и, взяв в руку нож, кинулся к грузовику.

Подобная схема поведения для полицейского оказалась крайне неожиданной. То, что засевший на дороге снайпер вдруг пойдет в рукопашную, стало для него неприятным сюрпризом. Замешкавшись на секунду, он было вздернул дуло автомата, но Всеволод успел его перехватить и отвести в сторону. Рывок, еще рывок, удар по кисти, а затем в висок, и острое хищное лезвие вспарывает незащищенное горло. Отскочив от оседающего на землю человека, ветеран придирчиво осмотрел свой костюм, с разочарованием отметил бурые пятна, проступившие на пиджаке и рубашке. Резать горло, стоя перед противником, – штука грязная и под силу не каждому. Нажимая на курок и отправляя вперед маленькую свинцовую смерть, можно отрешиться от происходящего, ведь ты не видишь глаза жертвы. Но после рукопашной эти глаза помнишь долго. Кто-то помнит их месяц, кто-то – год, у некоторых они отпечатывается в памяти на всю оставшуюся жизнь.

Минимум потерь, масса израсходованных боеприпасов и выигранный бой. Дело оставалось за малым. Подойдя к задней двери броневика, Всеволод дернул за ручку и, убедившись, что она закрыта, принялся пристраивать к замку солидный комок пластида. Кто-то из тех, кто сейчас стеклянным взором обозревал бегущие по небу кучевые облака, очевидно, захлопнули толстый бронированный люк. Эластичная взрывчатка плотно обхватила то место, где скрывался хитрый механизм. Далее в ход пошли взрыватель и электронный детонатор, тонкие стальные трубки с проводами, вдавленные в податливую массу взрывчатки. Оставался сущий пустяк: отойти на безопасное расстояние, достать из нагрудного кармана маленький пульт и нажать на единственную имеющуюся на нем кнопку.

Окинув взглядом произведенную работу, снайпер отступил назад и выудил из кармана смертельную игрушку. Всего один шаг отделял его от «Девушки с жемчужной сережкой».

Ему было плевать на убитых. Ему было все равно, что о нем потом скажут люди. Все, что происходило вокруг, казалось полковнику фарсом, детской игрой, обычными полевыми учениями.

Расстояние между стрелком, прикрепившим пластиковую взрывчатку к дверце «форда», и двумя отрядами ВВЕ, несшимися сейчас по пригородному шоссе, стремительно сокращалось. В машинах спецназа сидели такие же офицеры, как и те, что в данный момент истекал-ли кровью на холодном полу изрешеченного броневика. В руках они сжимали настоящие автоматы, способные калечить и убивать. Эти офицеры считали свой мир настоящим, и им было не все равно, что о них скажут люди.

– Vijftien minuten voor het visueel contact,[14] – вдруг заговорила рация у ног убитого офицера. – Hold on guys, we benaderen.[15]

«Временной рукав» истинный

Уверенные шаги полицейских Кларк расслышал еще на лестнице, а когда персонал начал перегораживать арки и оттеснять любопытных туристов, понял, что момент истины настал. Дождавшись, когда колонна из охраны и полицейских проследует в нужном направлении, он отставил швабру в сторону и, воспользовавшись набором ключей, проник в электрощитовую.

Большие черные рубильники в узких серых коробах на стене. Каждый из них отвечает за свой участок, каждый подписан и снабжен обходной схемой на тот случай, если вдруг возникнет неполадка, перепад напряжения в общей сети или авария на подстанции. Сигнализацию, разумеется, из щитовой отключить нельзя, а вот устроить светопреставление вполне реально. Достаточно замкнуть пару контактов с помощью тонкой медной проволоки. От проволоки потом не останется и следа. Подающееся на клеммы напряжение просто расплавит ее, но эффект конца света будет достигнут с легкостью. Ротозеи в форме начнут озираться по сторонам, и толстяку останется лишь шевельнуть конечностью. Все, дело в шляпе. Главное, чтобы он не спасовал в последний момент.

Вытащив из кармана моток проволоки, Габриель откусил плоскогубцами нужный отрезок. Затем достал из нагрудного кармана робы тонкие деревянные щипцы, вроде тех, что дают новичкам в суши-барах: две деревянные палочки, скрепленные хозяйственной резинкой, – и, загнув хитрым образом концы, воткнул проволоку в клемму.

Ревуны, мгновенно сработавшие на скачок напряжения в сети, взвыли, будто горные трембиты. Посыпался сноп искр, повалили клубы дыма, и вся цепь замигала тревожными диодами, указывая на очевидную неисправность. Выскочив из помещения, ирландец быстро повернул ключ в замочной скважине и, сняв ранее надетые резиновые перчатки, кинулся в дальний конец зала.

С улыбкой наблюдая за мельтешащими фигурами в форме, он с невозмутимым видом протирал несуществующую пыль с подоконников в зале центральной экспозиции и отсчитывал время. Пяти минут для того, чтобы все успокоились и вновь принялись за работу, было, по его мнению, достаточно. Впрочем, следовало отдать должное безопасникам. Звуковое оповещение они выключили почти сразу, и с десяток крепких парней в костюмах заметались по залам музея.

– Похоже, перегрузка сети… – донеслось из рации проходившего мимо охранника. – На пять минут перекройте выход и не впускайте никого. Дежурный электрик уже на подходе.

– Говорил же тебе, – рычал другой портативный «Кенвуд», уже где-то в коридоре, – автоматы надо менять. Эта иллюминация в «Крошке Ми» выбивает свет уже второй раз за месяц. Ой, хлебнем мы с ними хлопот.

Вскоре из холла послышались более радостные вести.

– Электрик сказал, на двух центральных рубильниках нагар. Выбило предохранители, но цепи четко отработали. Скажите экскурсоводам и туристам, что осмотр можно будет продолжать через десять минут. Устрою потом служебное расследование, а пока все по плану.

– Понял, босс, – ответил густой приятный баритон из соседнего коридора. – Что с реставрационной командой?

– Подписывают документы, грузятся. Это еще то шоу было. Наш толстяк Эрик, когда «Девушку» подтверждал, чуть в обморок от мигания лампочек не грохнулся. Сейчас пилюли горстями глотает.

– Творческие люди, – заговорил кто-то новый, очевидно, из второго кольца охраны. Голос был заметно глуше, да и сам сигнал «гулял», перемежая слова говорившего с неясными потрескиваниями эфира. – На них это похоже. Пусть посидит в одиночестве, подышит, покушает успокоительное.

– Да черт с ним, с ван дер Гусом! Кто на входе?

– Барклай и Эргюс.

– Живо туда, сейчас пойдут по коридору.

Дождавшись, когда громыхание полицейских ботинок по паркету стихло, ирландец заглянул в зал, где несколько мину разыгрывалось основное действо. Бледный как мел Эрик сидел у окна, одной рукой держался за сердце, другой распаковывал пилюли. Он громко дышал, стараясь загнать в непослушные легкие больше воздуха. Увидев появившегося на пороге подельника, эксперт мотнул головой в сторону грубого дощатого стола, на котором приставленные парадной частью друг к другу стояли три картины.

– Которая? – зашипел на старавшегося прийти в себя эксперта Габриель.

– Та, что слева, – пролепетал толстяк. – Когда свет начал мигать, я чуть было душу богу не отдал, так страшно стало. Ты бы хоть предупредил.

– Чуть не считается. – Ирландец кинулся к картине и, убедившись, что это именно она, принялся спарывать холст перочинным ножом.

– Осторожно! – взвизгнул ван дер Гус, увидев столь варварское обращение с шедевром. – Это же подлинник Вермеера. Ты с ума сошел, Джонсон.

– Заткнись, – ирландец бросил на сообщника испепеляющий взгляд. – Я слишком много вложил, чтобы под конец погореть на простой транспортировке. О тебе я уже позаботился, тряпка. Следствие в любом случае обойдет твою персону стороной. Сейчас возьми раму и поставь вон в тот угол. Я зайду сюда через десять минут и засуну её в мусорный пакет. Понял?

– Понял, – толстяк наконец справился с упаковкой и засунул таблетку себе под язык. – Ты правду говоришь, Джонсон, что подозрение на меня не падет?

– Успокойся, – ирландец скатал холст в трубку и сунул за пазуху. – Если и будет что-то известно насчет тебя, то очень мало и скоро забудется. Держи язык за зубами и не трать пока деньги, которые я тебе дал. Год, или чуть больше, придется потерпеть, а потом делай с ними что хочешь.

– Понял, – закивал бледный эксперт. – Держать язык за зубами и не тратить денег.

– Вот и славно, – убедившись, что в коридоре нет посторонних, Кларк придал своему лицу безучастное выражение, ссутулился, прошмыгнул сквозь толпу возбужденных туристов и зашагал в сторону хозблока.

«Временной рукав» Виноградова

Бронебойные пули выполнили свое предназначение: трое полицейских вповалку лежали внутри грузовика. Ни один из них, к облегчению Виноградова, признаков жизни не подавал. Оставалась еще одна небольшая проблема: отсоединить цепочку, связывающую кейс и руку одного из стражей правопорядка. Взяв валяющийся в луже крови автомат, Всеволод брезгливо отряхнул руку от багровых капель и, поднеся дуло к звену цепи, утопил спусковой крючок. Автомат дернулся, выплевывая свинцовых пчел. Пули звонко лязгнули о бронированное дно грузовика и ушли рикошетом в мертвое тело, лежавшее рядом. Секунда, и заветный кейс готов к транспортировке.

Подняв вожделенную добычу, Виноградов обернулся, окидывая взглядом поле боя. Что ни говори, поработал он на славу. В одиночку, слабо ориентируясь на местности, и с плохим английским. Но что самое приятное – ни одной царапины.

Подняв увесистый трофей и убедившись, что это точно он, поскольку в фургоне больше ничего похожего не обнаружилось, он присел на землю и, вогнав лезвие ножа в замок, с силой повернул рукоятку. Замок щелкнул и открылся. Вынув работу Яна Вермеера, отставник придирчиво взглянул на нее. Да, это была та самая картинка.

Далекий рев сирен заставил его вздрогнуть. До переброски оставалось шесть часов, за которые требовалось оторваться от погони, остаться в живых и не выпустить из рук полотно. Вскочив, полковник вновь забрался в броневик и схватил первый попавшийся автомат. Работать на близкой дистанции, имея на руках только снайперскую винтовку, он не привык и считал верхом самонадеянности. Слишком громоздкая она была, слишком длинная. Вот автомат, это самое то, если, не дай бог, придется столкнуться с этими парнями. Четыре запасных магазина, под завязку набитые продолговатыми смертельными капсулами он рассовал по карманам, прикинул, сколько осталось времени до визуального контакта со спецурой, и бросился к «ситроену».

Пока нидерландские полицейские доберутся до места трагедии, пока поймут, что произошло и, вызвав медиков, бросятся растаскивать завалы, он уже будет мчаться по шоссе, все дальше и дальше уходя от своих преследователей. Главное, не дать им сесть себе на хвост, пробраться в ближайший городок и затаиться.

И тут Виноградову пришла в голову одна интересная идея. Что, если выложить карты так, чтобы полиция решила, что с грузовиком разбирались сразу несколько человек, а не снайпер-одиночка? Пробежавшись по бывшим огневым позициям, он как мог, размял траву, а затем, шагнув в сторону, принялся вытаптывать в грядках тюльпанов большую поляну. Пусть создастся впечатление, что бандиты, собравшись здесь, советовались и распределяли обязанности и только потом залегли по местам. Конечно, опытный криминалист с первого взгляда расшифрует простенькую хитрость полковника, но подобного спеца в приближающихся фургонах, скорее всего, нет. Бойцы, прочесывая местность, решат, что искать нужно группу и тем самым дадут Виноградову фору.

Оглянувшись еще раз и убедившись, что больше он ничего не сделает, он бросился к автомобилю и, забросив на заднее сиденье оружие и деньги, рванул с места, оставив на гладком сером асфальте черные пятна от горелой резины.

Бензин в баке закончился через четыре часа, и машину пришлось бросить на обочине дороги. Выиграв время и серьезно опережая погоню, бодрый и свежий полковник шел в сторону городка с неблагозвучным для русского уха названием Нупдолтр. Под мышкой у него был прямоугольный сверток, запакованный в газету, на плече болтался трофейный автомат, а на руке появилось еще шесть тонких ровных порезов. Соваться в городок в таком виде он, конечно же, не мог. В первую очередь требовалось спрятать оружие и снять картину с распорной рамы, превратив её в рулон.

С ножом Виноградов расстался неохотно, решив оставить при себе только тубус с шедевром и несколько пачек местной валюты, которые рассовал по карманам брюк. Одну пачку он распечатал и разложил купюры во внутренних карманах, дабы местное население не ломало голову, откуда у замызганного пешехода такое большое количество наличности.

В отличие от России, за границей к большим суммам на руках относятся осторожно. Если человек расплачивается не по кредитке, а достает из кармана сложенные вдвое купюры, значит, либо бандит, либо торговец наркотиками.

Уже подходя к развилке, упиравшейся в центральную улицу, он услышал вертолетное стрекотание.

Местная полиция обиделась не на шутку, раз подняла в воздух «стрекозу». Наверное, ищут брошенные автомобили. В срочном порядке нужно было найти чистую одежду, а еще лучше новые колеса, но сколько полковник ни крутил головой, на встречу попадались в основном велосипедисты. Те же редкие автолюбители, что показывались на горизонте, проскакивали на полных парах мимо, торопясь по каким-то своим только одним им известным делам.

Время пока играло ему на руку. Тяжелая на подъем машина правосудия могла представлять для него опасность лишь в том случае, если бы он планировал остаться в королевстве, а потом, воздухом или по морю, покинуть страну. Почти наверняка все аэропорты уже перекрыты. На морских вокзалах дежурит полиция, пытаясь вычленить из общего потока подозрительных лиц. Главное, чтобы не устроили облаву с собаками и не начали план перехват.

Преодолев последние метры, отделяющие пригород от стройного ряда приземистых трехэтажек, Виноградов приметил вывеску отеля, куда тут же и направился. Лавируя в потоке велосипедистов, он перебежал проезжую часть, проскочил мимо сонного швейцара в лобби и ударил ладонью по кнопке вызова персонала. Этот крохотный провинциальный отель вполне подходил для того, чтобы скоротать последние часы в этом мире. Теплая комната, горячая вода и сытный обед, подкрепленный рюмочкой спиртного, – вот что было сейчас пределом его мечтаний.

Всеволод устало облокотился на стойку и с интересом осмотрелся. Ленты и гирлянды сетью опутывали маленький холл, по углам стояли вазы с цветами, а национальные флажки торчали в самых неожиданных местах интерьера.

– Goede dag, schat. Dat de verhuizing uit de buurt van viering kan niet.[16] – Кудрявый паренек в рабочем переднике вынырнул откуда-то из-под лестницы и, широко улыбаясь, шел навстречу Виноградову.

– Spreek je Engels?[17] – ничего не понимая, замотал головой полковник.

– Ах, вы иностранец? – усмехнулся паренек и, зайдя за стойку, положил на нее толстый гроссбух. – Говорите по-английски, я его тоже понимаю.

– Что тут у вас происходит? – Полковник показал глазами на гирлянды под потолком.

– Праздники, сэр, – улыбнулся абориген. – Вчера был День труда, а через трое суток настанет День освобождения Нидерландов от фашистских захватчиков. Вот мы и решили: зачем делать двойную работу? Придадим гостинице праздничный вид и оставим так на целый месяц. Май, знаете ли, богат на знаменательные даты и пышные торжества. Да что я вам говорю, возьмите вот эту брошюру, сами все прочитаете.

Вытащив из-под стойки толстый глянцевый буклет, паренек протянул его Виноградову.

– Мне нужна комната, с ванной и большой кроватью, – приняв брошюру, начал перечислять требования Всеволод. – Потом – обед в номер, примерно через час после заселения.

– Верхний или нижний этаж?

– Лучше нижний.

«Если придется уходить, – подумал Виноградов, – прыгать из окна верхнего этажа существенно сложнее, чем просто перевалиться через подоконник на первом».

– Ваш паспорт?

Полковник покопался во внутреннем кармане и бросил на стойку требуемый документ вместе с вложенными в него денежными знаками.

– Я скрываюсь от своей ревнивой подруги, – объяснил он ошарашенному пареньку. – Пришлось снять со счета большое количество наличности. Пока я мыкаюсь по отелям, надеюсь, она поостынет, и у нее пропадет желание что-нибудь мне отрезать. Но пока вот так и приходится, как банковская ячейка, разгуливать по городу.

– И не боитесь? – восхищенно ахнул парень, заполняя нужные графы бланка.

– Чего мне бояться? – пожал плечами ветеран.

– Вы что, радио не слушаете? Бандиты ограбили полицейский фургон, а до этого отправили на тот свет двух уважаемых граждан, владельцев частного магазина. Все полицейские силы стоят на ушах. Так и рыщут по городу и его окрестностям. Знали бы эти головорезы, что вы ходите с такими большими деньгами!.. Шутка ли подумать, восемь трупов за день. Неслыханное дело!

– Да, – покачал головой Виноградов, расписываясь в бланке и забирая паспорт. – Теперь я буду умнее. Послушай, приятель, моя благоверная жутко ревнивая стерва. Если она узнает, что я тут остановился, то может и дом подпалить. Обиделась на меня, а в гневе она страшнее любой банды.

– Понял, – заулыбался парень. – Если вами будут интересоваться, говорить, что такой здесь не останавливался.

– В точку, дружище! – Радужная бумажка перелетела из руки полковника в подставленную руку паренька. Получив ключ от номера, Виноградов направился к указанной двери.

Парень за стойкой какое-то время глядел на купюру в своей руке, потом на бланк, где были записаны данные постояльца, затем, дождавшись, когда в коридоре щелкнет дверной замок, поднял телефонную трубку.

– Это полицейский участок? Говорит Марсель… Да, из отеля «Уютные дни». Я по поводу ограбления полицейского броневика. К нам сейчас заселился постоялец, явно иностранец, одежда испачкана. При себе имеет большую сумму денег наличными и странный сверток. Задержать? Конечно… естественно… Жду.

«Временной рукав» Васнецова

Адреналин, закипающий в крови, услужливо мобилизовал внутренние ресурсы, готовя Васнецова к решающему броску. Сидя за столиком в кафе, напустив на себя невозмутимый вид, он наблюдал за тем, как шестеро полицейских садятся в бронированный грузовик и выезжают со двора музея.

С этого момента внимание разведчика было приковано к служебному входу, в дверях которого с минуты на минуту должен был появиться человек со свертком в руках. Условный знак – опущенная занавеска, сигнал, который должен был подать ван дер Гус, как только злоумышленник покинет здание музея в обнимку с шедевром. Время шло, секундная стрелка на наручных часах сделала очередной бесполезный круг, но в окне ничего не происходило. Рядом с Петром скопилась куча исчирканых шариковой ручкой салфеток: чтобы скоротать время, он рисовал на них забавные смеющиеся рожицы и пытался придумывать им имена. Это Билли, скалящий зубы, мультяшный пират и по-своему неплохой парень, а вот это Емеля, простой русский мужик, мечтавший, лежа на печи, пользоваться всеми благами и удобствами цивилизации. Нарисовать заветную щуку Васнецов не успел. Занавеска в окне внезапно дернулась и плотно закрыла блестящие на солнце стекла.

Бросив несколько купюр на столик, Петр выскочил из кафе и быстро пошел по направлению к входу в музей. Он успел вовремя. Толстая деревянная дверь распахнулась настежь, и на улицу, сгибаясь под тяжестью длинного тубуса с торчавшими из него швабрами, вышел давешний незнакомец. Оглянувшись по сторонам (спрятавшегося за газетным ларьком Васнецова авантюрист не заметил) и уверившись в отсутствии слежки, мифический Джонсон устремился к автобусной остановке.

Разведчик поспешил следом, расстегивая на ходу пиджак, под полой которого был спрятан пистолет. Мигом проскочив квартал, они пробежали по мосту и оказались на другом берегу канала. Там «американец» стал пробиваться сквозь толпу гуляющих по улице зевак в сторону узкого переулка, заканчивающегося тупиком, и чуть было не скрылся из поля зрения. Петр ускорил шаг, поэтому в тупичок они вошли почти одновременно.

– Не тяжело? – ехидно поинтересовался Васнецов, нацелив на незнакомца ствол пистолета.

– Нет, – улыбнулся Джонсон. – А вы, милейший, с оружием-то обращаться умеете? Как бы не поранились.

Обменявшись любезностями, игроки застыли друг напротив друга. Каждый из них ждал, когда оппонент сделает свой ход, и пытался предугадать и предотвратить действие.

– Ладно, – наконец сдался Васнецов и повел пистолетом в сторону. – Давайте картину и расходимся.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – попятившись, расплылся в улыбке незнакомец. – Я простой уборщик, грабить меня бесполезно. Все что у меня есть, так это несколько гульденов в кармане да горсть мелочи на автобус.

– Бросьте прикидываться, – напирал Васнецов, ни на секунду не выпуская липового брюнета из вида, – я знаю, что вы и ваш приятель Эрик ван дер Гус совершили полчаса назад. И снимите парик, наконец, он вам абсолютно не идет, не ваш типаж.

– Какой парик? – продолжая пятиться, глупо улыбался Джонсон. – Какой гусь? Я не завожу никаких гусей. Вы меня с кем-то спутали, милейший. Уберите, уберите пистолет, иначе я позову полицию.

– Зови, – Петр пожал плечами и дернул затворную раму, дослав патрон в патронник. Черное хищное дуло метнулось вверх, уставившись в переносицу человека в робе. – Если ты сделаешь хоть один шаг, клянусь богом, я нажму на курок.

Но вместо того чтобы опустить тубус на землю и мирно поднять руки, незнакомец крутанулся на месте и, придав ускорение клиринговой амуниции, бросил ее в лицо Васнецову. Тот вынужден был отпрыгнуть в сторону и тем самым потерять выгодную позицию. Швабры и щетки громко застучали по мостовой.

Воспользовавшись замешательством противника, «уборщик» бросился вперед и боднул разведчика головой в живот, попытавшись при этом выбить у него из рук пистолет. Секундная заминка, и вот уже оба, потеряв равновесие, упали на асфальт и, вцепившись друг в друга мертвой хваткой, принялись кататься по холодным камням.

Удары градом сыпались на бока и голову Петра, он едва успевал увертываться и ставить блоки. Пистолет, задетый чьей-то ногой, улетел в дальний конец тупика. Противники рычали и рвали друг на друге одежду. В считанные секунды дорогой добротный наряд Петра превратился в жалкие лохмотья. Роба «уборщика» в этом отношении пострадала меньше: она лишилась карманов и лямок, но в остальном уцелела.

Силы борцов оказались примерно равны. Получив одинаковое количество тумаков и затрещин, они отвалились в разные стороны и, меряя друг на друга злобными взглядами, попытались отдышаться и прийти в себя.

– Ты же не полицейский, – наконец прошипел Кларк. В ходе драки он потерял все свои маскировочные атрибуты. Очки в тонкой оправе со вставленными в них простыми стеклами, раздавленные, лежали неподалеку. Парик, прикрывающий яркую рыжую шевелюру, слетел и теперь валялся в луже, оставшейся от прошедшего накануне ливня.

– А ты не американец, – скорчил гримасу Петр.

Передохнув еще немного, соперники вновь принялись мутузить друг друга. Удар, второй, третий! Драка грозила скорее обессилить соперников, чем принести кому-либо из них победу.

Вновь раскатившись в разные стороны, они, тяжело дыша, вытирали кровь с разбитых губ и бровей.

– Да, я не полицейский, – губы процедил Васнецов. Хитрый удар в правый глаз начисто лишил его части обзора, ребра гудели, будто по телу прошелся паровой каток.

Напротив Петра, прислонившись спиной к кирпичной стене, сидел ирландец. Он находился в не менее плачевном состоянии. Точные удары Петра рассекли ему бровь, голова у него кружилась, скорее всего он получил сотрясение мозга, когда приложился головой о булыжники мостовой.

– А я не американец, – прохрипел он, стараясь унять поток крови, застилавший лицо. – Что тебе надо, чертов ублюдок?

– «Девушку с жемчужной сережкой», – ответил Петр. – Ты положил ее в тубус и под шумок вынес из музея.

– И как же я это совершил? – зашелся в кашле Габриель, пытаясь встать и придать своему телу вертикальное положение.

– Очень просто, – уцепившись пальцами за выступающую кирпичную кладку, Петр поднялся на ноги. – Твой подельник Эрик подменил оригинал копией, пока ты устраивал представление с электричеством. Потом ты, пользуясь свободным проходом для служащих музея, поместил картину в тубус и, сделав охране ручкой, покинул здание…

– Тебе бы книжки писать. Какая фантазия…

Произнеся последние слова, ирландец сделал бросок в направлении валявшегося неподалеку пистолета. Увидев это, Петр, превозмогая боль в поломанных ребрах, рванул вперед, вцепился в ноги Кларка и повалил его на землю. На этом, собственно, их драка закончилась. Бывший уборщик попытался вывернуться, но ударился головой о стену и, потеряв сознание, рухнул на землю, увлекая за собой противника.

Несколько секунд Васнецов лежал, не веря своей удаче. В какой-то момент он уже начал сомневаться, что сможет выиграть этот бой. Рыжий оказался на удивление крепким парнем и нанес ему несколько весьма чувствительных ударов руками и ногами по самым неприятным и уязвимым точкам.

Пощупав пульс и убедившись, что противник всего лишь отключился, а не отдал богу душу, Петр поднял с земли тубус и вытащил на свет картину. Достав из внутреннего кармана пиджака утреннюю газету, он плотно завернул в нее сокровище. Потом, подумав, снял изорванный в драке пиджак и подложил его под голову поверженного врага.

Кобуру и пистолет разведчик выкинул в мусорный контейнер. Лишенный верхней части гардероба, он справедливо рассудил, что ношение огнестрельного оружия на улицах может вызвать интерес у местных органов правопорядка. Впрочем, происхождение синяков и кровоподтеков на лице тоже способны заинтересовать полицейских.

Бросив последний взгляд на бесчувственное тело противника, Петр поковылял в сторону оживленной улицы. Ловя на себе косые взгляды прохожих, он добрел до остановки, присел передохнуть и, чувствуя, что теряет сознание, мертвой хваткой вцепился в заветный пакет. Удары, нанесенные ирландцем, все-таки достигли цели.

«Временной рукав» Виноградова

Громкий стук в дверь заставил полковника отвлечься от телевизора. Получив ключи, он тут же зашел в номер и, плотно затворив за собой дверь, отправился в ванную. Сбросив с себя насквозь пропотевшую и испачканную землей одежду, он встал под обжигающе холодные струи душа и, закрыв глаза, попытался сосредоточиться. Временное убежище позволяло перевести дух, привести себя в божеский вид, но и только. Полковник был уверен, что едва он покинул холл, чертов мальчишка за стойкой бросился оповещать полицию о крайне подозрительном постояльце, имеющем на руках солидную порцию наличности.

Засветив перед парнем деньги, полковник совершил оплошность, которую еще предстояло исправить, но перед этим следовало все-таки немного отдохнуть.

Смыв с себя пот и грязь, Виноградов обмотал вокруг бедер белое пушистое полотенце и, пройдя в комнату, включил телевизор. Тут в дверь постучали.

– Кто там? – произнес он по-английски.

– Обед, сэр. Вы заказывали обед.

Голос за дверью показался полковнику подозрительным. Вежливый, но уверенный, он мог принадлежать управляющему, рекламному агенту или скажем, полицейскому, а уж полицейских Виноградов хотел видеть в самую последнюю очередь.

– Да, секунду, я не одет.

Осторожно опустившись на пол, Виноградов с неким извращенным удовольствием убедился в своей правоте. В тонкую щель между дверью и полом можно было отчетливо различить две пары форменных ботинок на толстой каучуковой подошве.

– Я подожду, сэр, – тут же согласился голос из коридора.

– Да-да, пять минут.

В ванной он, отшвырнув безнадежно испорченный пиджак, начал судорожно натягивать брюки. Рубашку в мелкой россыпи бурых пятен также проигнорировал, она явно выбивалась из общей картины, так что пришлось ограничиться майкой. Настойчивый стук в дверь повторился. Виноградов, не обращая на него внимания, влез в ботинки и, схватив сверток, бросился в спальню.

– Сэр, с вами все в порядке?

– Да-да, секунду.

Кляня себя за вопиющую беспечность, Всеволод схватил со стола графин и, встав сбоку от двери, резко распахнул ее. Первый удар пришелся на офицера, который легкомысленно ринулся в дверной проем, подставив под удар ничем не прикрытую голову. Графин, подобно тяжелой булаве, обрушился на черепную коробку несчастного и рассыпался на тысячи мелких сверкающих осколков. Бросив взгляд на оседающего на ковер стража правопорядка, Виноградов с разбегу припечатал плечом дверь, за которой стоял напарник первого полицейского, а затем, выскочив в коридор, нанес ему удар в кадык. Обшаривать лежащие на полу тела было некогда. Глухой стук толстых подошв по дощатому полу коридора и вой сирен, доносившийся с улицы, спутал все карты.

Виноградов метнулся обратно в комнату и, отодвинув стальную задвижку, вздернул раму вверх. Высунув голову в окно, осмотрел возможные пути отступления. Хлипкий забор огораживал территорию вокруг отеля. Люди за дверью оживленно разговаривали по-голландски. Перемахнув через подоконник, он мягко приземлился на тщательно подстриженный зеленый газон. В три прыжка оказался возле забора, перелезть через который не составило труда. Нужно было во что бы то ни стало оторваться от погони. Ведь осталось каких-то полтора часа до переброски!..

– Стойте, полиция!

Пригибаясь к земле, Всеволод понесся по узкой улице, петляя между прохожими и велосипедистами. Позади слышались крики и ругань, полицейские в номере поняли, что упускают подозреваемого.

Раздались хлопки выстрелов, стреляли, очевидно, вверх, но узнавать как дальше поведут себя невезучие стражи правопорядка, времени у Виноградова не было. Переулок, улица, снова переулок. Сбив какую-то нерасторопную старушенцию, полковник выбежал на широкий проспект.

Последнее, что он увидел в этой жизни, стала толстая хромированная решетка доверху забитого остро пахнущим сыром грузовичка. Водитель ехал на разрешающий сигнал светофора и не успел среагировать на выскочившего под колеса пешехода.

В следующую секунду произошло то, о чем долго еще судачили зеваки, а религиозные деятели разводили руками. Ударившись о радиаторную решетку старенького фургона, незнакомец, одетый явно не по погоде (из одежды на нем были только брюки, туфли и тонкая белая футболка) отлетел на несколько метров и, врезавшись в лотки с фруктами, затих. Тонкие серебристые молнии побежали по телу пострадавшего, обволакивая его и сверток, который он бережно, будто младенца, прижимал к груди. Мгновение, и тело исчезло, растаяло подобно миражу!..

Еще через несколько секунд на перекрестке появились два взмыленных полицейских. Один метнулся к водителю фургона, другой – к лоткам с фруктами.

– Он только что был здесь, – прохрипел потрясенный водитель, указывая куда-то вперед. – Я не виноват, он выскочил будто ниоткуда.

Полицейский обошел автомобиль и с сомнением провел пальцем по погнутой решетке.

– Что там? – крикнул он напарнику, беседовавшему с хозяином лотков.

– Ничего! – ответил тот.

– Что? Совсем ничего? – поразился первый полицейский.

– Почти. Пара ботинок на мостовой. Парня действительно сильно приложило. С такими травмами не выживают.

– Тогда продолжим поиски, черт возьми. Очевидно, он отполз куда-то в проулок.

– Да успокойтесь вы, босс, – легкомысленно отмахнулся младший по званию. – Спецназ уже перекрывает городок. Никуда он не денется.

«Временной рукав» истинный

Выйдя из здания музея, Кларк бодро зашагал по улице в сторону автобусной остановки. Пройдя несколько метров, он изменил свои планы: тубус со швабрами оказался слишком тяжелым для длительных прогулок. Кларк пересек перекресток и, перейдя через мост, очутился в тихом неприметном переулке.

Горы пыли, несколько мусорных контейнеров да голые бельевые веревки – вот и все свидетели. Что же, свидетели надежные, если что, не сдадут и на допросе вряд ли что-то покажут. Габриель достал картину и, приставив ее к стене, начал стаскивать робу. Вскоре ненужный камуфляж полетел в мусорный контейнер, туда же он кинул очки и парик. Шарики из ваты, которые он держал за щеками, просто выплюнул на мостовую.

Через пять минут из переулка вышел совсем другой человек. Душа его пела, мысли были стройны и ясны, он уже обдумывал проекты, которые намеревался воплотить в жизнь, когда на его счет свалится кругленькая сумма. Американца Джонсона больше не существовало. Он канул в Лету вместе с надоевшим париком и натирающими переносицу очками. Теперь на арену вышел Дариус Олди, ирландский предприниматель, посетивший Гаагу с целью заключения контрактов на поставку сыра. При себе Дариус имел паспорт с действительной годовой визой и три тысячи гульденов наличными. Свои дела в Нидерландах предприниматель уже завершил и сейчас торопился в порт с целью отплыть на небольшом частном суденышке, зафрахтованном им накануне. Самолетами Олди летать не любил, он боялся высоты и закрытого пространства. Морем было существенно дольше, но спокойнее для психики. Под мышкой у Дариуса был сверток, плотно упакованный в лист сегодняшней газеты. Очевидно, в нем находились уставные документы и контракты, которые он успел заключить, пребывая в Нидерландах.

Мельком глянув на часы, он поднял руку, остановил проезжавшее мимо такси, назвал адрес и умчался прочь. Игра в этой стране была закончена. Пора было делать ноги.

«Временной рукав» Васнецова

– Зрачки реагируют нормально. Введите еще два кубика обезболивающего.

Открыв глаза, Петр с недоумением уставился в потолок, стараясь понять, что с ним произошло и где он в данный момент находится.

– Лежите спокойно, – властный голос врача окончательно уверил Васнецова в том, что дело тут не чисто.

– Где я, доктор?

– Вы в карете «скорой помощи». Нас вызвали прохожие, когда вы на автобусной остановке упали в обморок. Сильно вас обработали. Интересно, кто?

– Какие-то хулиганы, – Петр поморщился, когда тонкая игла шприца вошла в вену. – Со мной был сверток, что-то вроде тубуса.

– Не знаю ни о каком свертке, – покачал головой медик. Выдернув из вены иглу, он тут же придавил место укола заспиртованной ваткой и согнул руку разведчика в локте. – Подержите пока так, сейчас подействует обезболивающее.

– Мне нужен этот сверток, – всполошился Васнецов и принялся сдирать с себя налепленные датчики. – Там очень важные документы, вы даже не представляете, что они для меня значат.

– Тихо, больной, тихо! – сильные ладони врача придавили Петра к мягкому ложу носилок. – Успокойтесь. Цел ваш сверток, наш водитель что-то поднимал и закидывал в машину. Ян, посмотрите в дальнем углу, за склянками.

Снявший стерильные перчатки медбрат перебрался в указанном направлении. Загремело стекло, автомобиль подбросило на кочке из-за чего мерное дребезжание пустой посуды перешло в изящный перезвон.

– Продолговатый такой, – наконец сказал он, вытаскивая вожделенный артефакт.

– Он, – Васнецов попытался встать.

– Да перестаньте вы дергаться, потерпевший. Ян, дайте ему его документы, а то он все никак не успокоится.

Почти вырвав из рук медбрата драгоценный сверток, Васнецов прижал его к груди и бросил взгляд на часы. Без сознания он провел минут двадцать. Цифры, отмеряя обратный отсчет, неуклонно приближались к нулю, но до часа икс все еще оставалось довольно много времени.

– Куда меня везут? – поинтересовался своей судьбой бывший разведчик.

– В больницу святого Марка, – ответил человек в белом халате. – Еле отобрали вас у этих полицейских костоломов. Я им: мол, человека срочно надо доставить на обследование, у него, небось, переломы и сотрясение, а они мне что-то про протокол и допрос.

– А где они сейчас?

– Да у нас на хвосте.

Глянув через большие стеклянные окна погрузочных дверей, Петр действительно отметил маяки полицейского автомобиля.

– Их смутило отсутствие у вас документов. – улыбнулся врач. – Потеряли?

– Похоже на то, – Петр попытался вспомнить, где он оставил свой поддельный паспорт и полицейское удостоверение. По всему выходило, что в тупике, в тот момент, когда они с рыжим, не щадя кулаков и коленей, пытались испортить друг другу товарный вид. – Доктор, у меня что-то серьезное?

– Рентген покажет, – пожал плечами эскулап и откинулся на спинку сиденья. – Внешне сильных повреждений нет, давление в норме. Возможно, сломаны ребра и пара пальцев. В любом случае я не подпущу к вам никого, пока не проведу полное обследование и не буду уверен, что вашей жизни ничто не угрожает.

– Спасибо, доктор, – улыбнулся Васнецов и тут же сморщился от боли в разбитых губах. – Вы просто ангел-хранитель.

– Оставьте, – отмахнулся врач. – Недостаток персонала. Приходится подменять дежурных врачей и вести обследование привезенных пациентов.

– А сколько будет продолжаться осмотр?

– Ну, рентген, томография, общее обследование, анализ крови. Не меньше часа.

– Нет, доктор, вы явно мой ангел-хранитель, – возразил Васнецов, скосив взгляд на часы.

Медицинское обследование по срокам полностью перекрывало оставшееся в этом мире «его» время, благо изначально весь пакет, который заказывали в Сколково, был меньше стандартного на два часа.

Теперь главное – не сталкиваться с полицейскими и не выпускать из рук «Девушку». Короче, плыть по течению и не создавать волну.

Полицейских к Петру так и не пустили. Оказавшись в родных стенах, врач «скорой помощи» выставил стражей закона за дверь и наказал приходить не раньше следующего дня.

Палата, куда поместили Васнецова, была двухместной, но, по счастливому стечению обстоятельств, вторая койка пустовала.

– Одежду заберете позже, – доктор кивнул на шкаф, куда медсестра спрятала изорванный костюм Васнецова и сверток с картиной. – Сейчас немного придете в себя, а потом начнем обследование. Ухудшений не чувствуете? Голова не кружится, не тошнит?

– Да вроде нет, – Петр прислушался к внутренним ощущениям, но ничего из ряда вон выходящего не почувствовал. Конечно, все тело ныло от синяков и ссадин, и каждый вздох отзывался сильной болью в груди, но в остальном – хоть сейчас на парад.

– Тогда ложитесь в кровать и меньше двигайтесь. Вам нужен отдых и постельный режим, – сказал врач и исчез за дверью.

Откинувшись на подушку, Петр вновь посмотрел на часы, неумолимо отсчитывающие последние минуты его пребывания в этом отрезке прошлого. Виртуозно разыгранная комбинация сработала. Причем он до всего дошел сам. Сам вычислил возможных подозреваемых, сам выследил преступника и сам отнял работу Вермеера, которая в данный момент покоилась за фанерной дверцей шкафа.

Одного он только не мог понять: как местные, а потом и столичные следователи смогли упустить столь подозрительную в этом деле фигуру, как Эрик ван дер Гус? Виновность толстяка была написана на его круглой физиономии, и стоило надавить на него посильнее, как признания посыпались бы, как из рога изобилия. История же показывала, что виновных так и не нашли. Двойное следствие, сокрытие самого факта кражи местными властями и тонкая закулисная игра местных чиновников ни к чему не привели. Шедевр канул в Лету и, уйдя из страны морем или по воздуху, почти наверняка висел на самом почетном месте в подвале или закрытой галерее какого-нибудь коллекционера, весьма богатого и влиятельного человека.

Выходило, что кому-то из участников этого маскарада дали на лапу, дали крупно, не стесняясь в средствах. С другой стороны, купить всю полицию Нидерландов было невозможно. Любой следователь мог дать запрос по состоянию счетов толстяка и понять, что дело тут нечисто. Значит, было здесь что-то еще. Что-то настолько очевидное, что просто не бросалось в глаза. Ну, допустим, во всем этом деле участвовало заинтересованное лицо, для которого скандал с картиной стал бы крахом всех его начинаний.

– Маерс? – прошептал Петр. – Универсальная сигнализация Маерса.

Крупная компания микроэлектроники, занимающаяся безопасностью по всему миру и имеющая серьезные правительственные заказы. Если бы скандал разразился сейчас, то Маерс и партнеры вылетели бы из гонки как пробка из бутылки шампанского. Даже если бы сигнализация и сработала исправно, сам факт кражи ценной картины бросил бы тень на всех, кто был связан с музеем.

Но развить свою мысль разведчик не успел. Дверь внезапно распахнулась, и в палату ворвался давешний противник Петра. Волосы его были всклочены, один глаз заплыл, в дрожащих руках он сжимал брошенный Васнецовым в переулке пистолет.

– Повезло тебе, – процедил он сквозь зубы и, нацелив на Васнецова тупое черное дуло, прикрыл за собой дверь, подставив под ручку стул. – Ты так внезапно удалился, что я не успел выяснить некоторые детали.

– Какие же? – ошарашенный появлением того, кого уже и не думал увидеть, спросил разведчик.

– Ну, первое, – пожал плечами рыжий, – хочешь ли ты жить?

Петр осторожно скосил глаза на часы. До времени возвращения оставалось двадцать минут, и жить отчаянно хотелось.

– Хочу, – расстроенно кивнул разведчик. – Но в твоем деле, думаю, помочь ничем не смогу.

– Где картина, придурок? – Рыжий прошелся по комнате, заглядывая под кровати. – Где, я тебя спрашиваю?

– На остановке, – не моргнув глазом, соврал Петр. – А обзываться не обязательно. Вот сейчас обижусь, отниму у тебя пистолет и надаю по шее. Если не ошибаюсь, ты, а не я, остался в грязном тупике, пуская кровавые пузыри из расквашенного носа.

– Ерунда, – отмахнулся криминальный гений, – оплошность, которую я быстро исправлю.

– Как ты меня нашел? – поинтересовался Петр, стараясь потянуть время. – В городе сотни больниц, тысячи карет «скорой помощи» и вообще…

– У медбрата спросил, – объяснил сногсшибательное попадание рыжий. – Самое сложное было найти твою палату, ну и пробраться в стационар. Видишь? – Он оттянул полу белого халата, позаимствованного у кого-то из персонала. – Даже принарядиться пришлось. «Бобби» сидят в коридоре напротив и за своего тебя явно не считают.

– «Бобби»? – ухватился за тонкую ниточку Петр. – Ты англичанин?

– Ирландец. Могу даже назвать свое настоящее имя, но оно вряд ли тебе чем-то поможет. Хотя нет, пусть это останется тайной, единственной тайной для человека, который смог выследить и рассекретить мои планы. Кто ты такой, черт возьми, и как тебе это удалось?

Петр вновь скосил глаза на браслет на руке. Мысли путались, необходимо было дождаться, когда начнется перемещение, или когда в палату войдет кто-то из медперсонала. Вздохнув всей грудью он решил играть в открытую.

– Я из будущего, – произнес он. – Именно потому я вычислил твои ходы, знал, где и кого искать, а главное, на что рассчитывать.

Ирландец с сомнением посмотрел на Петра.

– Сильно я тебя головой приложил, – криво усмехнулся он. – Совсем ума лишился.

– Хочешь, верь, хочешь не верь, – пожал плечами Васнецов, – но я такой же солдат удачи, как и ты. Нас разделяет только временной слой, пятьдесят лет.

– Иди ты, – хмыкнул ирландец, усевшись на свободный стул. – И что же вы там, все давно на Луне живете?

– На Луне не живем, но лунная станция активно строится. Обещают ввести в эксплуатацию в две тысячи тридцать пятом году.

– Тогда ответь на вопрос, – рыкнул Кларк, – где я просчитался?

– Нигде. Твоя фигура не засвечена ни в одном из громких дел двадцатого столетия. Все, что я знал об ограблении, это то, что картина исчезла, а факт ее исчезновения замалчивают до нашего времени, выставив на всеобщее обозрение очень качественную подделку.

– И что же ты предпринял?

– Пошел от противного. Задание у меня было простое: найти картину, принести в наше время и отдать заказчику. Нас, кстати, работало двое.

– И где второй? – Ирландец опасливо покосился на дверь.

– Не знаю, – Петр встал с кровати и, пройдя мимо недоумевающего собеседника, вытащил из шкафа тубус с «Девушкой». – Мы идем по разным слоям реальности. В моем времени ты так и остался непойманным, картина исчезла, а следствие сошло на нет по неизвестной причине. Более полувека ее пытаются найти группы из Нидерландов, полицейские ищейки высшей категории, а также Интерпол, и почему-то у них ничего не выходит.

– Знаешь, что я думаю, разлюбезный мой путешественник во времени? – Ирландец нахмурился и снова нацелил пистолет в лоб говорившему. – Я думаю, что ты просто водишь меня за нос, дожидаясь, пока сюда ворвутся копы и повяжут тебя с картиной и меня с незарегистрированным стволом.

– Так чего же ты тогда ждешь? – удивился Васнецов. – В правдивости моих слов ты сможешь удостовериться ровно через пятнадцать минут. В этот момент как раз закончится срок моего пребывания в этом веке, и автоматика выдернет меня назад.

– С картиной?

– Да.

– Не уверен, – Габриель встал со стула и, подойдя к Петру, протянул свободную руку. Тот вложил в нее тубус, а затем молниеносным движением выбил из руки Кларка пистолет. Сцепившись, совсем как несколько часов назад в тупике, они покатились по полу.

Услышав звуки борьбы, в палату попытались ворваться полицейские, дежурившие в холле. Поняв, что проникнуть в палату не удается, они несколько растерялись, а потом просто начали выламывать дверь.

Ирландец лежал на полу, закованный в наручники, напрочь лишенный возможности шевелиться. Один из полицейских, надев на запястья преступника стальные браслеты, на всякий случай придавил его коленом. Петра также не обошли вниманием, – синяк под глазом быстро наливался сине-бордовым цветом, а сам глаз, заплыв, стал похож на большой разваренный пельмень. Блестящие никелированные наручники соединяли левое запястье Васнецова с изогнутой дужкой кровати.

– Ну что, дружок, – усмехнулся, лежа на полу, ирландец. – теперь не отвертишься. Я тебя после такой подставы за собой потащу. Где же твое перемещение? Давай, показывай. Вроде бы самое время.

– Подожди еще чуть-чуть, – Петр вытянул свободную руку и подобрал с пола выроненный в ходе борьбы сверток. Прижав его к груди, посмотрел на часы. Времени до перемещения оставалось ровно тридцать секунд. – Двадцать девять, двадцать восемь!.. – Вывернув пристегнутую наручниками руку, присел на корточки и принял ту самую позу, в которой начал это странное путешествие, В последний момент ему пришла в голову шальная мысль: что, если хроноплата примет наручники с койкой за груз, и решит перенести его обратно в таком виде? Вот будет потеха.

«Временной рукав» истинный

Добравшись до порта, ирландский бизнесмен расплатился с таксистом и, прихватив с сиденья сверток, направился в сторону пирса. Холодный северный ветер трепал его рыжие волосы, водяная пыль оседала на его лице. Вокруг сновали портовые рабочие и таможенные служащие с толстыми папками документов подмышкой. Стаи чаек, кружившие вокруг рыбных баркасов, заполняли окружающий мир пронзительными криками.

Подойдя к контрольному пункту, он улыбнулся пограничнику и протянул в окошко паспорт.

– Покидаете нас? – скорее от скуки, чем проявляя искренний интерес, спросил таможенник, вяло пролистывая представленный документ. – А где багаж?

– Багаж улетит дневным рейсом из Роттердама, – бизнесмен, продолжая улыбаться, показал сверток. – Только необходимые бумаги, которые я не могу доверить кому-либо, кроме себя. Почти всегда путешествую налегке.

– Счастливого пути, – таможенник шлепнул штамп в паспорте и кивнул в сторону ворот.

Поднявшись по трапу на борт судна, бизнесмен тепло поприветствовал встречающего его капитана, и вместе они прошли в кают-компанию.

– Виски, шампанского, бренди?

– Виски, – ответил привилегированный пассажир, падая в мягкое кожаное кресло. – Когда отплываем?

– Ровно через час. Один наш общий знакомый уже заплатил мне за рейс, но не сообщил порт назначения.

– Глазго. Нам нужно попасть в Глазго. Доберемся до любого из портов Шотландии, а оттуда я вылечу самолетом. Ваше судно способно преодолеть это расстояние?

– Расстояние немалое, – нахмурился капитан, разливая виски по большим стаканам, – но «Принцесса Жози» справится. Разумеется, плата за фрахт возрастет ровно втрое, но если это вас не устраивает…

– Устраивает, – кивнул ирландец и, приняв из рук капитана бокал, лихо опрокинул содержимое в рот. – Таких денег у меня на руках нет, но как только мы доберемся до порта прибытия, я тут же выдам вам причитающееся. Что-то у вас душно, капитан. Не открыть ли нам окно?

– Иллюминатор, сэр, на судне нет окон, – сухо заметил капитан «Принцессы», но даже не сделал попытку поднятья.

– Жарко, очень жарко, – щеки Габриеля горели, на лбу выступили крупные капли пота. Дрожащими руками он попытался ослабить узел галстука, но пальцы его не слушались. В ушах вдруг поднялся колокольный звон, внутренности скрутило, и горький стальной привкус во рту заставил его сухо закашляться. – Что со мной происходит? – прохрипел он, выпуская из рук сверток.

– Яд, – кивнул капитан, с любопытством наблюдая за своим пассажиром. – Быстродействующий яд. Не волнуйтесь, Кларк, действие его скоро закончится, а с ним и ваша жизнь. Сначала вы лишитесь возможности двигаться…

…Габриель попытался подняться, но это ему не удалось. Он судорожно дернулся…

– …потом на вас навалится усталость, вы закроете глаза и уснете.

Допив свою порцию виски, капитан не спеша подошел к сидящему напротив него пассажиру, пощупал пульс. После этого он потянул за болтавшийся неподалеку от бара шнур, и в кают-компанию вошли два матроса.

– Заверните тело в брезент, привяжите к ногам груз, и как только выйдем в нейтральные воды, избавьтесь от него.

Матросы синхронно кивнули и, подхватив труп, вынесли его за дверь.

Капитан поднял с пола сверток и аккуратно распаковав, развернул на столе картину.

– Томсон, Томсон, черт возьми, где тебя черти носят? Иди сюда, полюбуйся на новую жемчужину моей коллекции!

– Босс, звали? – В двери кают-компании появился англичанин с азиатскими чертами лица и в ожидании застыл у порога.

– Варвар, сущий варвар, – капитан с дрожью в голосе провел тонкими изящными пальцами по повреждениям, которые покойный Кларк нанес картине. – «Девушку с жемчужной сережкой» придется реставрировать.

– Это было так необходимо, босс?

– Что необходимо, Томсон?

– Ну, это, – замялся подручный, – убивать Габриеля. Я видел, как два матроса уносили его тело в трюм.

– Да, необходимо, – поморщился капитан, не отрывая восторженного взгляда от работы Вермеера. – Миллиард – слишком фантастическая сумма для такого как он. Ума ему было не занимать, смекалки хоть отбавляй, но он совершил одну-единственную ошибку, стоившую ему жизни.

– Какую, босс?

– Кларк потерял осторожность. Набравшись наглости, он просто пронес картину под мышкой мимо этих ленивых таможенников в порту. Что было бы, если бы они решили узнать, что в свертке, или если бы мой человек на таможне не пустил его по зеленому коридору? Тогда все, фиаско. Шедевр бы никогда не попал ко мне руки. Более того, Кларк вконец потерял нюх, взойдя на борт. Выйдя на финишную черту, нужно держать себя настороже вдвое, нет, втрое больше обычного. Именно так я добился успеха. Именно так я заработал свой первый миллион.

– Ясно, босс, – сухо кивнул Томсон. – Так когда отплываем?

– Планы не изменились, «Принцесса» выходит из порта ровно через сорок пять минут.

– Порт назначения, сэр?

– Домой, Томсон, мы отправляемся домой. В зале для особо ценных экспонатов я уже приготовил замечательную оправу для этого шедевра.

– А что нам делать с Бульдогом?

– Заплатите ему обещанные деньги. О смерти ирландца упоминать не обязательно. Да, подключи-ка наших друзей от электроники. У них на носу выгодный контракт, так что они сделают все, чтобы замять дело и запутать следы, вместо того чтобы портить себе репутацию.

Российская Федерация. Баковский лесопарк. Сколково-2.

12 сентября 20… года.

Экстренное возвращение одного из туристов застало персонал хроноплощадки врасплох. Дежурный оператор, закинув ноги на пульт, жевал бутерброд с колбасой и, периодически бросая взгляды на монитор общего состояния, отхлебывал чай из пластиковой кружки.

Внезапно система оповещения взвыла, столбики диаграмм на мониторах резко рванули вверх, и площадка под куполом покрылась сетью ярких серебристо-белых молний. Миг, и на белоснежном пьедестале под прозрачным куполом, раскинув руки и ноги в неестественной позе, возник один из отправленных вчера туристов.

Секунду оператор завороженно смотрел на изломанное тело, затем, взяв себя в руки, ударил по кнопке тревоги.

– Врача, немедленно врача!

Лаборанты и научные сотрудники, возбужденно гомоня, столпились на обзорной площадке амфитеатра. Наконец кто-то, спустившись по боковой лестнице, решил вытащить пострадавшего наружу.

– Не трогайте его, – взвизгнул оператор, грубо схватив коллегу за руку. – У него может быть травма позвоночника. В данный момент он мертв, но доктора попытаются вернуть его к жизни! Не трогайте, черт вас возьми!

Через несколько минут после появления бесчувственного тела в хронозал, распихивая застывших на месте научных сотрудников, влетели четверо в белых халатах.

– Разойдитесь! – крикнул один из них, трое других, не церемонясь, принялись отгонять яйцеголовых от площадки. – Мне нужно место и воздух. Приготовить пять кубиков адреналина, начинаем массаж сердца.

Люди в белых халатах обступили лежащего.

– Помогите положить его на носилки. Черепно-мозговая травма. Очевидно, разрывы внутренних органов и внутреннее кровоизлияние. Требуется стационарное реанимационное оборудование.

Российская Федерация. Баковский лесопарк. Сколково-2.

12 сентября 20… года, часом позже.

Если бы не общий успех произведенной операции, иначе чем позорным, Петр свое возвращение назвать не мог. Он сидел на корточках, прикованный наручниками к дужке кровати. Одна рука была сжата в кулак, во второй же был артефакт, который он бережно прижимал к груди. Из одежды на разведчике была только просторная больничная рубаха, с завязками на спине. Метнувшийся к нему полицейский попытался сбить с ног не в меру активного подозреваемого, но было уже поздно.

– Три, два, один!

И вот, выдернутый из прошлого, он уже сидит на белом круглом постаменте, с недоумением озираясь по сторонам. Надо отдать должное вышколенному персоналу Сколково, на лицах людей в белых халатах не дрогнул ни один мускул. Выбравшись из узкого люка в свое родное и такое спокойное время, Васнецов тут же попал в заботливые руки медицинского персонала «Хронотуризма», его закутали в теплый колючий плед и фактически силой отвели в медблок. Там он и пребывал в обнимку со свертком последние полчаса.

Появившийся через десять минут слесарь, ловко орудуя тонкими щупами и отмычками, снял с него наручники. Дужку от кровати, вывалившуюся через второй браслет, Петр потерял еще на этапе транспортировки в медпункт, где-то в запутанных коридорах Сколковского комплекса.

Все еще не придя в себя от пережитого шока, он безропотно подчинялся спокойному и уверенному голосу доктора. Врач то щупал у него пульс, то оттягивал веко, то предлагал открыть рот или поднять руки, а затем притронуться к кончику носа. Наконец и эта пытка закончилась, и Васнецов уж надеялся, что его оставили в покое, но тут на пороге появился вездесущий генеральный директор.

– Петр Александрович, с возвращением, – в накинутом на плечи белом халате, Мороз вошел в блок и, довольно улыбаясь, уселся на стул напротив хронотуриста. – Вы со своим конкурентом немного разминулись.

– Как? – насторожился Васнецов, но довольная физиономия собеседника тут же развеяла все сомнения.

– Подделка, – улыбаясь, объяснил Всеволод Олегович. – Тезка притащил в наше время точную копию вашей картины. Вот только, – он нахмурился…

– Что? Ну что? – в нетерпении воскликнул Петр.

– Откачать его не смогли. Как говорят в новомодных боевиках, «мертв по прибытии». О причине говорить пока рано, но наши врачи склонны утверждать, что это результат автомобильной аварии.

– Какая ирония судьбы, – грустно покачал головой Васнецов. – Погибнуть из-за банальной мазни, пусть даже и высококачественной.

– Хуже того, покойный имел дурную привычку каждую смерть фиксировать тонким шрамом на руке. Патологоанатом уже отметил в своем отчете, что свежих отметин прибавилось.

– Он там что… – ахнул разведчик и, приподнявшись на руках, сел. – Бойню устроил? Но зачем?

– Да бог его знает. – Мороз вопросительно кивнул в сторону свертка: – Иван Иванович с утра около периметра ошивается, извелся, бедолага. С ним пара братанов средних лет, вроде как экспертов по живописи. Безумно хотят ознакомиться с привезенным товаром.

– А почему на территорию не пустили? – удивился Васнецов.

– Не положено. Трапезников как своего подопечного увидел, озлобился сильно. Сейчас грозный медведь мечет молнии на ни в чем не повинные головы своих подчиненных. Тут не то, что Иван Ивановича, хозяина без спецдопуска не пропустят.

– Держите, – Петр протянул генеральному сверток с «Девушкой» и скрестил руки на груди. – Если вас не затруднит, извинитесь за меня перед Иван Ивановичем, если вдруг картина повреждена. В каком виде я ее получил у злоумышленников, в таком и передаю.

Приняв работу Яна Вермеера, Мороз несколько секунд стоял в раздумье, а потом весело подмигнул и вышел из палаты.

– Всеволод Олегович, – крикнул Петр в удаляющуюся спину местного покровителя. – Я тут надолго застрял?

– Ровно настолько, чтобы наши врачи убедились, что твоей жизни ничего больше не угрожает, – вернулся в палату главный.

– А потом?

– Потом? – Мороз в задумчивости почесал щетину на подбородке. – Потом домой, почивать на лаврах и тратить законно заработанные денежки. Я бы на твоем месте уехал в какое-нибудь богом забытое место, отдохнул, развеялся.

– Легко сказать, – покачал головой Петр. – Меня в нынешней ситуации дальше Азовского никто не выпустит.

– Кстати, Петр, а ты уверен, что тебе в руки попал подлинник? Этот вон, тезка мой покойный, тоже не сомневался.

– Гарантированно, – с легким сердцем отмахнулся Петр. – Вон как меня истинный исполнитель отделал, пока мы с ним за картину боролись, глаз не видать.

– Да и ты, небось, сложа руки, не стоял, – хохотнул Всеволод Олегович и, уже выходя, бросил через плечо: – А отчетик, Петр, все-таки составь. Хозяин за такие сведения может и приголубить, сам понимаешь. Вы вроде с ним почти из одной конторы.

– Точно, – улыбнулся Петр. – Только пути наши потом разошлись. Я во внешнюю разведку пошел, он в федеральную.

На территории комплекса Васнецов прожил почти неделю, пребывая под неусыпным надзором медиков, скучал, отъедался и лечил расшатанные нервы. Уже на третий день суровый начбез Трапезников смилостивился над удачливым героем и разрешил ему недолгие прогулки по территории. Гулял Петр не один, а в сопровождении двоих бойцов внутренней безопасности «Сколково», спортивных подтянутых ребят в похоронных костюмах, следовавших за ним по пятам неотлучно, подобно теням.

Во время недолгих прогулок он, наконец, смог оценить всю масштабность проекта, всю грандиозность Сколковского комплекса. Народу здесь была масса. Десятки, нет, даже сотни человек персонала и научных сотрудников бесконечной вереницей сновали от одного строения к другому. Каждый из них был занят каким-то важным и одному ему понятным делом, и каждый отчетливо понимал, что является частью единого и хорошо отлаженного механизма индустрии дорогостоящих развлечений.

В одну из таких прогулок мобильный телефон в кармане пижамы Петра задергался, и на табло высветился незнакомый номер.

– Здравствуйте, – сказал столь же незнакомый, как и номер, голос в телефонной трубке. – Петр Александрович, я, собственно, и есть, тот самый человек, с которым вы дистанционно работали последнее время.

– Здравствуйте, – неуверенно произнес Васнецов, перекладывая трубку от одного уха к другому. – Чем обязан?

– Да сущей безделицей. Вот решил лично поблагодарить за проделанную работу. Со мной это бывает редко, так что пользуйтесь моментом. Задание вы выполнили блестяще, без потерь и в срок. Лишний раз показали, что в людях я ошибаюсь редко. В вашем случае стопроцентное попадание.

– Качество картины вас удовлетворило?

– Отчасти, – голос вдруг стал сварливым и недовольным. – Преступник, мерзавец, повредил холст в трех местах. Слава богу, не все так страшно. Современные технологии позволят свести ущерб к минимуму. Своим звонком я подтверждаю, что ваша миссия закончена, и никакие обязательства нас больше не связывают. Условленная сумма переведена на указанный ранее счет. Поправляйтесь.

Петр поморщился и, посмотрев на замолкший аппарат, положил его в карман. Если все было, так как говорил незнакомец, то Васнецов из отставного разведчика вмиг превратился в обеспеченного человека с кругленькой суммой на счету. Требовалось, конечно, проверить цифры в банке, но в данных условиях, в изоляции от компьютеров, пришлось отложить это волнующее мероприятие на потом.

Еще одна телефонная трель раздался буквально через пару минут после первой, и на этот раз голос был узнаваем.

– Петр Алексеевич, здравствуйте!

– И вам не хворать, Иван Иванович. Как ваши дела?

– Замечательно. Просто чудесно! Сначала босс чуть было не впал в депрессию, но когда ситуация прояснилась, воспрянул духом и тут же стал подгонять экспертов. Вермеер нам достался подлинный, в отличие от конкурента, и теперь мы уж точно утрем нос противнику. Блестяще, мой друг, я в вас не ошибся.

– Все во мне не ошиблись. Теперь вот буду думать, куда потратить кровно заработанные денежки.

– А вы не спешите, – затараторил «раб лампы». – Вы тут своим подвигом такой ажиотаж вызвали. Хозяин, вы представляете, сам хозяин отметил вас. Сейчас думаю, как применить его интерес к вам на практике. Хотим предложить вам интересное дело.

– Какое дело?

– Как это какое, разлюбезный мой человек? – воскликнула трубка. – Это же новый шаг в развитии криминалистики и сыскного дела в целом! Что-то такое на базе хронотуризма уже давно планировалось. Строились бизнес-планы, писались сценарии рекламных роликов. Вы проникли в прошлое и раскрыли преступление пятидесятилетней давности. Отчет уже ушел в Нидерланды. Шум стоит такой, будто взорвался вагон с газированной водой. Вы что, телевизор не смотрите?

– Нет, – покачал головой удивленный разведчик. – У меня в палате с гаджетами не богато.

– Ну, ничего, – вновь зачастил Иван Иванович, – я замолвлю за вас словечко, притащат вам телевизор, как миленькие.

– Так что там все-таки по поводу шумихи? – напомнил о странных словах собеседника Петр.

– Голландия бурлит, – взахлеб принялся рассказывать Иван Иванович. – Новая комиссия независимых экспертов вновь вышла на след картины. В данный момент идет череда громких отставок высших полицейских чинов, той, по крайней мере, части, что дожили до этого дня и были замешаны в шельмовстве.

Кого-то из них подкупили, кого-то припугнули, но именно поэтому истинный виновник до сих пор на свободе. Впрочем, один из непосредственных участников давних событий арестован и в данный момент находится за решеткой. Это Эрик ван дер Гус, бывший музейный эксперт. В виду его преклонных лет мерой пресечения, скорее всего, выберут домашний арест, а сам он будет осужден условно. Впрочем, этот Эрик – парень не промах. Сдает всех и вся, поет на допросах как соловей. Что ни час, то сенсация, что ни минута, то изобличение. Дошло до того, что к расследованию подключились американская ФБР и британская МИ-6.

Но самое интересное заключается в том, что глава компании «Маерс Аларм», тот самый инженер Дональд Маерс, что имел честь ставить сигнализацию в музее, тоже замаран в этом деле. Большой трибунал уже слушает его показания, а военные грозятся отозвать все заказы. В общем, мой друг, наделали вы шуму, еще как наделали.

– А я-то думал, что мой отчет дальше рук вашего нанимателя никуда не уйдет, – покачал головой Петр.

– Так и не ушел бы, – гаденько захихикал Иван Иванович, – если бы босс перед Хозяином новой игрушкой не похвастался. Тот его за грудки и к стенке, отвечай, мол, гад, как этого добился. Ну, он и выложил. Вот было крика! Я, конечно, не присутствовал, к Хозяину не приближен, но доверенные люди сообщили. Сначала он гневался, а потом будто второе дыхание появилось. Теперь, вот, его будоражит новый проект, со Сколковским совместный.

– Это какой же?

– Хронополиция!

– Ничего не понимаю.

– Ну не дури, Васнецов, ты же можешь себе представить, сколько громких преступлений не раскрыто до сих пор. Скажем, украл злоумышленник бриллиант, отключил все камеры и стер запись. Думал скрыться, но как бы не так! Взяли его потом по горящим следам, предъявив в качестве доказательства пленку с его мерзкой рожей, в тот момент, когда он камушек к себе в карман кладет.

– Какую же пленку? – улыбнулся Васнецов. – Камеры вроде как отключены были.

– Были, – хохотнула трубка, – да сплыли. Зная время и место преступления, пришел вот такой, вроде тебя, хронополицейский и установил еще одну, внешне ничем от первой не отличающуюся. Вот она-то, не включенная в общую цепь питания, и дала картинку, за которую вор пошел под суд. Ну, ты меня понял? Любое преступление можно будет если и не предотвратить, то раскрыть, любого преступника наказать.

– Сложно все это, – задумался Петр. – Насколько я помню концепцию хронотуризма, прошлому человек навредить не способен, а вот пустить трещину или новое ответвление в материи может достаточно просто. Что будет, если, скажем, установка камеры ничего не даст?

– «Сложно» ему, – добродушно проворчала трубка. – А ты думал, будет легко? Ты давай пока, подумай. Планы на тебя у Хозяина грандиозные, а мужик он цепкий, планирует с масштабом. Престиж государства опять же. «Российская хронополиция стережет ваш покой»! Во какой девиз я придумал, загляденье! Если все-таки решишь быть при деле, дарю!

Баковский лесопарк Петр покидал без сожаления. Если для кого-то посещение комплекса «Сколково. Хронотуризм», было развлечением, то для Васнецова не более чем работой. Сделал дело, гуляй смело.

Пройдя через ворота, он сел в знакомое такси и, приветливо кивнув водителю, попросил отвезти его в аэропорт.

Всю дорогу до аэропорта он пытался разобраться в себе. Серия туманных догадок блистательно подтвердилась, заменив славу неудачливого разведчика репутацией умного и прозорливого человека, способного играть на опережение. Но вот дальнейшие планы хозяина «Сколково» относительно его скромной персоны Васнецову решительно не нравились.

Идея хронополиции, войти в персонал которой ему предложили, была, по меньшей мере, абсурдна. В первую очередь, действия подобной службы, в виду дороговизны самого хронопутешествия, могли распространяться только на какие-то чрезвычайные события, такие, например, как взрыв небоскребов-близнецов в Штатах, или, скажем, захват заложников в Буденновске.

Действия в подобных ситуациях требуют максимальной степени подготовленности, ведь придется иметь дело не просто с криминальными элементами, а входить в контакт с радикально настроенными экстремистами. С другой стороны, создание такого органа, как хронополиция, может принести ощутимый результат. Зная, что тебя почти наверняка поймают, какие бы действия по предотвращению поимки ты ни совершил, преступник трижды подумает, прежде чем решиться на воровство из музея или ограбление банка.

– Приехали, – отвлек Петра от размышлений говорливый таксист. Пока машина пробивалась к воздушным воротам столицы, он без умолку рассказывал местные сплетни. – С вас как обычно.

Расплатившись, Петр покинул кожаный салон «мерседеса» и направился к зданию аэропорта. Войдя в большие стеклянные двери, он двинулся к кассам, но тут его цепкий взгляд вычленил из толпы две фигуры в штатском. Парни явно спешили ему навстречу, помогая себе локтями и оставляя за своими широкими спинами бурю криков и недовольства.

Один из них подошел к Петру и показал красное удостоверение.

– Господин Васнецов, если не ошибаюсь?

– Все верно. Чем могу служить?

– С вами хочет поговорить одно частное лицо.

– Чертова популярность, – улыбнулся Петр, оглядываясь по сторонам. – Неужели оно настолько частное, что ваше ведомство кинулось ему помогать?

– Так что? – прищурился широкоплечий собеседник, не обратив особого внимания на последнюю реплику разведчика.

– То есть визит нельзя отложить на потом? – поинтересовался Васнецов, высматривая в толпе возможных коллег той парочки, что стояла перед ним.

– Можно и отложить, – легко согласился старший, – но я бы вам этого не рекомендовал.

– Ну ладно, – пожал плечами Петр. – Ведите.

– Прошу, – кивнул второй, указывая на гейт для частных вылетов. – И зарубите себе на носу: вас никто никуда не ведет. Вас приглашают.

– Мы куда-то полетим? – наигранно удивился Васнецов, пристраиваясь в хвост к первому, уверенно шагавшему в заданном направлении.

– Да, полети…

Сокрушительным ударом в свежевыбритый затылок Петр вырубил его. Удар пришелся в одно интересное место, которое китайские медики называют «фонтан сосредоточенности». Конвоир вскинул руки и рухнул на холодный пол аэропорта, потеряв сознание.

Второй боец не растерялся и попытался нейтрализовать Васнецова ударом в ключицу. Увернувшись, Петр, в старых добрых традициях защитных единоборства, перехватил руку нападавшего и пустил его вес по прямой. Не встретив сопротивления, боец с удивленным взглядом пролетел мимо и, сбив тележку с чемоданами, врезался в стойку администратора.

Петр сломя голову побежал прочь, оставляя за спиной два распластанных на земле тела. Он ничего не понимал. Всю жизнь он работал на внешнюю разведку и был под постоянным наблюдением начальства. Любое действие стороннего ведомства по отношению к агентам СВР согласовывалось с Литвиновым, главой службы, а уже потом поступало оповещение в поле, и разведчик шел на контакт.

Данное правило распространялось на всех, в том числе и на людей, временно отстраненных от работы, как было в случае с Васнецовым. То, что МВД вдруг решило поиграть с СВР, выглядело, по меньшей мере, странно. Требовалась четкая инструкция шефа. Нештатная проверка документов сотрудниками ППС, конечно, случалась, но чтобы так, в открытую?..

Выскочив из здания аэропорта, Петр прыгнул в давешнее такси и рявкнул удивленному водителю:

– В центр, живо! Три счетчика, – и поспешно достал из кармана мобильный телефон. Умная финская трубка, снабженная массой функций, почему-то отказалась работать. Как Петр ни вертел телефон, значок антенны оставался перечеркнутым мерзким красным крестиком. – Телефон! – сунув бесполезный аппарат в карман, Петр положил руку на плечо водителя: – Мой телефон не работает.

– Для такого пассажира сколько угодно, – расплылся в улыбке водитель и протянул Васнецову мобильный, но и на экране его аппарата была та же картина. Их явно кто-то глушил. Кто-то влиятельный пытался отсечь Петра от внешнего мира, пока что просто блокируя мобильную связь.

– Не работает, – разведчик вернул телефон владельцу и посмотрел в заднее окно. «Мерседес» с шашечками на борту уверенно продвигался вперед, лихо, почти на грани фола лавируя между легковушками и тяжело груженым транспортом. Вычленить в десятках машин, несущихся вслед за ними по автобану, ту, что, возможно, села им на хвост, Васнецову так и не удалось. Наконец водитель перестроился в правый ряд и принялся съезжать с виадука на городские улицы.

– Вам куда? – поинтересовался он у своего пассажира. – Опять в Сколково-2?

– Что ты! – Петр в притворном ужасе замахал руками. – Хватит с меня на сегодня приключений. Мне бы позвонить. Останови у здания почты или таксофона.

– Сделаем! – кивнул веселый таксист и, подрезав несущуюся мимо иномарку, взвизгнул тормозами около телефонной будки.

– Я быстро, – пообещал Петр и, выскочив из салона автомобиля, направился к заветному аппарату.

Трубку сняли почти мгновенно, и суровый голос спросил, с кем имеет дело.

– Альберт Вениаминович, это я, Васнецов, – проговорил Петр, озираясь.

– Где ты был, волчья сыть? – взорвался Литвинов на том конце провода. – Парни с ног сбились, тебя разыскивая. Мобильник отключен, из Сколково ты уехал, так, по крайней мере, этот костолом Трапезников говорит. Ты где находишься?

– В Москве, – быстро начал излагать суть дела разведчик. – Командир, меня хотели взять внутряки, внаглую, прямо в аэропорту. Сигнал мобильных глушат, сейчас говорю с вами по открытому каналу из таксофона на шоссе Энтузиастов. Мой водитель, таксист, дал солидный крюк. Вроде не увязались за мной, или просто потеряли в трафике. Что происходит, командир?

– Пирог делят, – объяснил руководитель внешней разведки. – Ты что, не в курсе последних распоряжений Хозяина? Вся эта хронополиция и прочая галиматья, она же денег великих стоит. Но понять, какое ведомство этим будет заниматься, сказать сложно. Внутряки, судя по всему, хотели хапнуть единственного специалиста в этой области, то есть тебя, а ты не растерялся и надавал им по шее.

Довольного хохота шефа Васнецов не поддержал, а только еще плотнее прижал трубку к уху.

– Ладно, – отсмеявшись, наконец, начал инструктировать опального подчиненного Литвинов. – Слушай сюда. Сейчас садишься в свое такси… номер, кстати, какой?

Петр быстро продиктовал номер и сообщил цвет автомобиля.

– Значит, садишься в такси и кружишь по району. Сейчас к тебе на всех парах летит зеленая волга, государственный номер «АА» ноль тридцать четыре. За рулем будет мужик с седой шевелюрой. Сядешь к нему в машину, и он отвезет тебя на центральную явку. Как понял?

– Все понял, Альберт Вениаминович.

– Исполняй.

Петр повесил трубку и попытался успокоиться. Сердце Васнецова бухало в груди, будто паровой молот, гулким звоном отдаваясь в висках. Телефон в кармане наконец подал признаки жизни и дернулся вибровызовом, говоря о том, что пришло сообщение.

Вытащив его из кармана, Петр с недоумение уставился на оживший аппарат. Сигнал был уверенный, шкала приема показывала полных шесть палочек из шести возможных.

– Господин Васнецов, – знакомый голос водителя заставил обернуться, и в ту же секунду в шею Петру воткнулась тонкая, почти невидимая игла шприца. – Что же вы так долго? Счетчик же капает.

«Как же все по-дурацки вышло», – пронеслось в голове у разведчика, и он медленно осел на асфальт. В глазах у него потемнело, и он провалился в липкие объятия искусственного сна.

Васнецов с трудом раскрыл глаза и уставился в белый потолок больничной палаты. Прежде всего, требовалось установить, гость он или пленник. Ни решеток на окнах, ни наручников на руках не было. На деревянной тумбочке у изголовья стояла ваза с полевыми цветами, рядом – авоська с апельсинами, что никоим образом не могло свидетельствовать, о его заточении.

Вскоре в палате появилась приветливая медсестра. Поздоровавшись и убедившись, что у Петра нет температуры или жалоб на самочувствие, она тут же снабдила его горсткой таблеток и заставила проглотить все до единой.

– Запейте водой, господин Васнецов, – говорила она, наблюдая, как одна за другой таблетки исчезают во рту Петра. – Данные медикаменты позволят в кратчайший срок вывести все токсины и уберечь вас от последствий инъекции.

Петр устало кивнул и, наконец, поинтересовался, где он находится.

– В ведомственной клинике, – сверкнула идеальной улыбкой женщина в белом халате. – Да вы не беспокойтесь. Альберт Вениаминович вам все объяснит.

– Литвинов здесь? – встрепенулся Петр и попытался встать с кровати, но сильные руки внешне хрупкой медсестры пригвоздили его к матрасу.

– Господин Васнецов, вам предписан строгий постельный режим. Вертикальное положение вы сможете принять только по приказу моего непосредственного начальства.

– Но Литвинов…

– Господина Литвинова в клинике нет, – пожала плечами медсестра, – но он просил тут же ему сообщить, когда вы придете в сознание.

– А как же мне в туалет ходить, – огорчился Петр, – если вертикально только из центра…

– В туалет можно, – секунду подумав, разрешила медсестра, – но только туда и обратно, и только в сопровождении персонала. Доктора вывели большую часть препарата из вашей крови, но он явно экспериментальный. Обо всех последствиях можно только догадываться.

– Ладно, – сдался Петр. – Бегать не буду. Сколько я был без сознания?

– Ровно трое суток.

– Ничего себе, – Васнецов даже присвистнул. Ну, ничего, таксистская морда, я тебя запомнил. В следующий раз встретимся, посмотрим, кто кого на три дня в музей мадам Тюссо отправит. – Да, кстати, цветы, апельсины – это от кого?

– Цветы – это так, чтобы было, – улыбнулась медсестра, поправляя выбившуюся из-под белой шапочки кудрявую челку, – а апельсины принес какой-то в сером костюме. Допуск у него имелся, просил передать большой привет от Ивана Ивановича и его сожаления по поводу инцидента.

Вильнув бедрами, медсестра вышла из палаты.

«Жизнь вроде бы налаживается», размышлял Петр. На счету – солидная сумма, он снова в деле, и сам глава службы, Литвинов, интересовался его здоровьем. Апельсины, удобная постель и очаровательная медработница неподалеку, – в таких условиях можно и побюллетенить. Вот только надолго ли?

Откинувшись на подушку, Васнецов заложил руки за голову и, уставившись в потолок, вновь, на этот раз мягко и безболезненно, провалился в объятия Орфея.

– Просыпайся, давай!

Петр с неудовольствием открыл глаза и увидел сидевшего перед ним Ивана Ивановича и стоявшего в углу и изучавшего лампу дневного освещения Литвинова.

– Не притворяйся, – продолжил «раб лампы». – Твой лечащий врач говорит, что ты здоров как бык. Наркотик, гиметропин, который тебе вкололи дружественные спецслужбы, полностью выведен и на тебе можно воду возить.

– Нашли ишака, – поморщился Петр.

– И не простую воду, а государственную, – с хитрой улыбкой подтвердил начальник внешней разведки.

Усевшись на кровати, Петр свесил вниз босые ноги и, схватив с тумбочки бутылку с минералкой, жадно припал к горлышку.

– Значит, пей себе да вникай, – удовлетворенный реакцией подчиненного, начал излагать суть дела Альберт Вениаминович. – Все, что происходило с тобой до сего момента, было не более чем клоунада. Почувствовав вкусное, несколько служб решили сыграть на опережение. Показать, так сказать, оскал и прибрать к рукам одного из немногих полевых агентов, имеющего опыт хроноопераций. Но ты не обольщайся на собственный счет, – резко посуровел он, видя, как лицо Петра расплывается в улыбке. – Лимон, вон, я тебе принес, на, слопай, чтобы эту рожу довольную соскоблить.

– За что, командир? – сделал вид, что обиделся Петр, но лимон из рук шефа принял и даже попытался надкусить. – Я же за службу радея, а вы сразу так круто.

– Круто, не круто, – подал голос Иван Иванович, – но под эгидой президента создается новое подразделение, название которого уже упоминалось. Финансирования на это выделено тьма тьмущая, и господину Литвинову и моему нанимателю хочется, чтобы руководил этой службой не кто иной, как действующий агент СВР.

– Серьезно? – удивился Петр, посасывая лимонную корку. – И этот агент не иначе как я?

– Ну, если иронизируешь, значит, здоров, – уверенно заключил Литвинов и, сев на подоконник, распахнул форточку.

– Теперь о главном, – сказал Иван Иванович. – В основные задачи подразделения войдут такие обязанности, как расследование террористических актов, преступлений на почве расовой ненависти, а также покушений на частную жизнь высокопоставленных персон.

– Ну и давние преступления, типа твоего музейного дела тоже придется поворошить, – улыбнулся Альберт Вениаминович.

– По поводу финансирования даже не сомневайся. На раскрутку и популяризацию нового исполнительного органа отведут отдельную статью в бюджете и целый эфирный канал, который будет день и ночь пиарить отдел. Престиж, друг мой, – это наше все. Если мировая общественность поймет, что банки России самые неприступные, галереи самые безопасные, а убийцы и террористы, чьи действия привели к множеству жертв, неизбежно сядут на скамью подсудимых, кредитный рейтинг страны поднимется, будто на дрожжах. Возрастет авторитет, деньги польются рекой, да и нашему ведомству отколется. Сечешь, о чем я?

– Ну, а какая же мне во всем этом отведена роль? – резонно поинтересовался Васнецов, глядя в глаза главе службы внешней разведки.

– Ведущий специалист подразделения, – кивнул тот, – с возможностью формирования отдела по собственному усмотрению. Уже неплохо, не находишь?

– А как же дороговизна путешествий во времени? Как вспомню их прайс, меня до сих пор колотит.

– С этим тоже решать будем, – заверил Иван Иванович и, встав со стула, скрестил руки на груди. – Ты пока мозгуй, подбирай кандидатуры. Нужные дела Литвинов тебе по первому требованию предоставит. Сиди, в общем, и не отсвечивай. Приказ о твоем назначении Хозяин еще не подписал, а без бумажки ты – пустое место. Вот войдешь в силу, тогда гуляй от рубля и выше.

– Ясно, – Петр, набросив на плечи халат, подошел к окну. – Значит, я снова в деле. Я уж думал, что бывший разведчик…

– Бывших разведчиков не бывает, – возразил начальник внешней разведки. – Вся эта игра была затеяна, чтобы навести Хозяина на эти мысли и, главное, внушить ему, что идея хронополиции – его собственная. Кто, как не один из лучших моих агентов, временно пребывающий в отставке, смог справиться с этой задачей?

– Так, выходит, картина Вермеера?.. – Петр с удивлением уставился на довольного Ивана Ивановича, расхаживающего по комнате.

– Это правда, заказ был, и действительно, два баловня судьбы, два удачливых сукиных сына мерились силами, используя для этого наемников. – Иван Иванович подошел и, наклонившись к Васнецову, прошептал на ухо. – Так уж получилось, мой друг, так уж получилось. Редкий случай, но интересы госструктур и частных лиц вдруг совпали, принеся обоюдную пользу. Ну ладно, нам пора.

Иван Иванович вышел из палаты. Литвинов же тряхнул гривой седых волос и по-молодецки подмигнул Васнецову.

– Послужи отечеству, парень. Все, что было ранее, это лишь средство. Еще немного, и мы снова сможем свысока поглядывать на импортных партнеров, а те в припадке ужаса будут жаться по углам и шипеть от бессилия. Сколково-2 – первый шаг к успеху. Хронополиция – второй. Сколько таких шагов еще будет на нашем пути, мне не известно. Одно я знаю точно: если мы пройдем этот путь вместе, без оглядки на разную мразь, это зачтется нам на небесах.

Петр прикрыл глаза. Было сказано много пафосных слов, обещаны золотые горы, но пока это только обещания. Оставалось уповать на удачу и везение, эту сладкую парочку, которая иногда все же ссорилась, но не покидала разведчика в самый ответственный момент.

Двое санитаров везли на каталке длинный черный мешок с молнией. Каталка, весело попискивая колесиками, ехала по кафельному полу нижнего яруса первого корпуса «Сколково. Хронотуризм». Лампы дневного света освещали коридор мягким, призрачным светом, и поэтому все происходящее тоже казалось чем-то нереальным. Миновав череду стальных дверей с зарешеченными окнами, санитары, наконец, достигли последней, и старший из команды, сняв с пояса связку ключей, отпер тяжелый засов.

– Завози, – кивнул он помощнику, молодому парню лет двадцати, дергавшему головой в такт дикой африканской музыке, доносившейся из наушников.

– Еще один олигарх, свихнувшийся от денег и власти, – усмехнулся молодой, вталкивая каталку в помещение морга. – Чего им спокойно не живется? Вроде бы судьба не обидела, есть и финансы, и девки клевые. Так ведь нет, острых ощущений им подавай. Слышал, неделю назад по телевизору все уши прожужжали про одного «золотого» придурка, который, обожравшись героина, сиганул с крыши Моспромцентра? Приятель его, не иначе.

– Ну, даже не знаю, – покачал головой старший. – А ну-ка помоги. – Взяв мешок за оба конца, санитары синхронно крякнули и перетащили тяжелое одеревеневшее тело на стол. – Этот вроде не из таких. Я, вот, помню, нам первое мясо доставили, так до сих пор икается с трудом.

– И что за мясо? – любитель африканских ритмов потер руки в предвкушении подробностей.

– Так мужик, представляешь, пошел к древним скандинавам прогуляться, а они его возьми да казни по местному обычаю. Вспороли живот, вытащили кишки, вокруг столба обвязали да заставили бегать, так вот в хронозал он и переместился, с кишками наружу.

– А с этим что не так? – Молодой взял в руки пластиковый прямоугольник, привязанный бечевой к краю пакета. – Так, сейчас посмотрим. Европа, вторая половина двадцатого столетия. Предполагаемая причина смерти автомобильная авария. Офигеть, мужику повезло!

Расстегнув пластиковую молнию, он с невозмутимым спокойствием принялся обшаривать карманы трупа.

– Ты что? – зашипел на него старший. – Совсем спятил? Вот Медведь узнает, что ты мертвяков грабишь, будешь вместе с ними в холодильнике лежать.

– А кто меня сдаст? – младший санитар с довольным видом извлек на свет туго свернутую пачку гульденов. – Ты, что ли? Да не бойся, старшой, поделим по-братски. Мертвым деньги без надобности, а нам с тобой еще пригодятся. Вон, парни верно, базарят, в прошлой смене прилетел один такой из Карфагена. Его заживо в масле сварили за какие-то провинности. Это же надо, двенадцать часов всего был, а так умереть. Так что ты думаешь, начали его осматривать и нашли в кармане вот такой алмаз. – Парень поправил дреды и попытался показать напарнику размеры камня. – Погорел, видать, на воровстве храма. Вот это понимаю – повезло, а мы – так, крохи со стола подбираем.

Старший сунул в карман часть выручки и застегнул молнию:

– Зря мы его так положили. Сегодня вскрытия не будет, да и завтра, наверное, тоже. Завоняет еще. А ну, давай его в холодильник.

– Вечно ты, Веня, так, – покачал головой санитар с дредами, но делать было нечего. Подхватив мешок с обеих сторон, они, пыхтя, поволокли труп к нижнему холодильнику и с размаху шлепнули выдвижную полку камеры.

Щелкнула дверца. Старший по памяти списал данные мертвеца в приходную книгу, а затем куском мела вывел порядковый номер.

– Это какой за месяц?

– Да пятый, пожалуй. И главное: такие все крепкие мужики… Их так просто не прожуешь.

– Этот тоже крепкий был, – вспомнил молодой. – Плечи шире моих вдвое и запястья как у меня ноги. Вот теперь лежит себе и охлаждается, будто вырезка.

– Ладно, – отмахнулся старший. – Посмотрел бы я на тебя, коли бы этот амбал сейчас напротив тебя стоял, как бы ты заговорил?

– А я что? Я ничего, – отмахнулся молодой, надевая наушники. – Только вот что я тебе скажу: не затащишь меня в хронокамеру и калачами, если можно вот так, в упаковке очутиться.

– Твоя правда, – старший санитар в последний раз оглядел помещение и, подойдя к выходу, щелкнул выключателем. – Двинули отсюда, смену сдавать пора.

ИСТОРИЯ 3.0

Сталинский сокол

* * *

– Вынужден поздравить вас, Марина Валентиновна, после совещания выбор пал на вашу кандидатуру. Конкурс проводился честно, за его ходом наблюдала независимая комиссия нашего… спонсора, и среди ряда кандидатур выбрали именно вас. Ваши несомненные достоинства как специалиста, методы проведения исследований и постоянное стремление к повышению квалификации помогли нам сделать правильный выбор. Не скрою, что решение принималось коллегиально, численный перевес оказался незначительным, всего в один голос. И этот голос – мой. Поздравляю, – еще раз повторил ректор и умолк.

Он сцепил на круглом, обтянутом коричневым пуловером пузе толстые волосатые пальцы, опустил голову. Его очки в тонкой оправе сползли на нос, Марина перехватила острый, чуть насмешливый начальственный взгляд и встрепенулась. От холода у нее давно окоченели руки и ноги. Пальто осталось в приемной, а вместе с ним – теплый шарф и перчатки в карманах. Знала бы, что разговор затянется так надолго, оделась бы потеплее, так и простудиться недолго. Верный себе, ректор к сути разговора подошел издалека, подбирался к ней минут двадцать, говорил, говорил – монотонно, тихо, так, словно доклад на конференции перед спящими слушателями зачитывал. И вот разродился, наконец, сделал милость.

– В самом деле? Я очень рада, – дежурная фраза вышла неубедительно, голос подвел. Ей пришлось откашляться и повторить еще раз.

– Еще бы, я бы на вашем месте тоже радовался, – ректор откинулся на спинку кресла, застучал пальцами по темным подлокотникам.

«Что я такого сказала?» За одиннадцать лет работы в университете Марина успела изучить привычки и реакции руководства на раздражители, как школьник – таблицу умножения. Ректор недоволен и одновременно раздосадован – это очевидно, знать бы еще, чем именно. А тот уже отвернулся от собеседницы и уставился в окно, на голые ветки тополя. Короткие, покрытые шерстью пальцы продолжали выстукивать «морзянку», но менее интенсивно, чем полминуты назад.

– Голубушка, когда вы научитесь меня слушать. Грант был выделен нам для изучения отечественной истории конкретного – конец тридцатых годов – периода, с обязанностью провести конкурс на лучшего знатока той эпохи. Вашего периода, – с упором на слово «вашего» повторил ректор, глянул мельком на собеседницу и продолжил – недовольно, словно через силу или делая ей одолжение:

– Я вам в который раз говорю – всю сумму, полученную по гранту, решено передать вам. Не в виде наличных, конечно, и не на тряпки или побрякушки. Решено, что деньги пойдут на оплату… не знаю, как это назвать правильно… турпоездки, что ли. В общем, вот их адрес, вот телефон, вот список контактных лиц…

Стук прервался, ректор выпрямился в кресле, обозрел свой гигантский, из прекрасного темного полированного дерева, стол. Потом хлопнул себя ладонью по сморщенному от натуги лбу и полез в лежащую на дальнем краю стола до отказа набитую бумагами пластиковую папку.

– Вот, потрудитесь изучить и связаться с ними. Желательно сегодня.

Марина взяла протянутый ей буклет.

– Сколково. Хронотуризм. Путешествуй по времени. Полный экстрим, – прочитала она надпись на первом листе и перевела взгляд на ректора.

– Ну, да, да. Я сам сначала не понял. С другой стороны – что вы теряете? Да и мы тоже. Эти деньги нам все равно что с неба упали, но об их использовании я отчитаться должен, – быстро и даже горячо заговорил ректор. Если бы Марина не знала его больше десяти лет, то решила бы, что человек в кресле перед ней только что совершил большую глупость и пытается оправдаться в содеянном. И для исповеди выбрал именно ее – старшего научного сотрудника одного из множества отделов.

Марина покрутила буклет в руках и положила его себе на колени:

– Хорошо, я созвонюсь с ними и все выясню….

– Все уже выяснили, вам нужно лишь выбрать время, вернее, дату, год, – перебил ее ректор. – Впрочем, там все написано. Суть вот в чем. Вы, историк, научный специалист, получаете редкий шанс проверить все на месте, так сказать, в поле. Ваша задача – провести сутки в той эпохе, всего двадцать четыре часа. И посвятить эти сутки исследованиям и наблюдениям: собрать материал, сделать видео– и аудиозаписи. Поговорить с людьми, провести, так сказать, скрытый соцопрос, записать, сфотографировать. В этой конторе вас снабдят всем необходимым, покажут, на какую кнопку нажимать, а на какую не надо – техническая сторона вопроса вас волновать не должна. Список вопросов я подготовлю, а вы посмотрите и на месте подкорректируете. Потом, уже здесь, мы все проанализируем, обобщим, а заодно проверим несколько своих гипотез. Моих гипотез, – тут же поправил сам себя ректор и вылез из-за стола.

– Простите, – голос снова подвел, но уже от волнения, – что вы имеете ввиду под «собрать материал»? – Марина тоже вскочила со стула, уронила на пол буклет и присела на корточки. Ректор топтался рядом, переминался подошвами дорогих новых ботинок и гудел над головой, как невовремя разбуженный шмель:

– Мариночка, что тут непонятного? Приехали в Сколково, сделали все, как они скажут, сутки погуляли по старой Москве и назад. Деньги у вас будут, не сомневайтесь, документами вас тоже снабдят. Вас там пальцем никто не тронет, – вещал ректор, – сами же потом спасибо скажете. И задумайтесь – мы пошли вам навстречу, и ждем от вас того же. Вам надо оправдать наше высокое доверие – выполнить все задания, постараться как следует, и тогда диссертация, считайте, вам обеспечена. Только вдумайтесь, – голос ректора зазвенел ораторской медью, – какая у вас появилась перспектива!

Выдержав театральную паузу, следующую фразу произнес уже другим тоном, задушевно-заговорщицким:

– Мы, может, даже возьмем вас на преподавательскую работу и вы переедете из-за МКАДа в Москву…

Марине удалось, наконец, подцепить кончиком ногтя тонкий глянцевый край буклета, она взяла листок в руки, развернула его.

– Тарифы: лайт, эконом, премиум. Время пребывания в прошлом, количество груза… Точность программирования по месту и по времени попадания, сумма… В прошлом? – она подняла голову и уставилась на ректора. Тот вымученно улыбнулся – так добрые, терпеливые доктора улыбаются умственно отсталым детям:

– Да, деточка, именно так. В прошлом. Уникальный, я бы даже сказал исключительный шанс увидеть своими глазами Москву тридцатых годов. И этот шанс предоставлен именно вам. Только представьте себе, какой богатейший фактический материал для диссертации вы сможете собрать, – глаза ректора увлажнились, губы скривились, он шмыгнул носом и полез в карман клетчатых брюк за платком.

– И сколько это стоит? – в кабинете стало жарко, словно включились оба радиатора отопления. Марина почувствовала, как ее лицо краснеет, а руки почему-то дрожат. Она плюхнулась на стул, крепко сжимая в пальцах буклет, потом попыталась расстегнуть «молнию» на сумке, но от волнения не справилась с застежкой.

– Там все написано, – не оборачиваясь, ответил ректор и деликатно высморкался в нежно-зеленый кусок ткани.

Цифры плясали перед глазами, как пьяные, Марина никак не могла сосчитать количество нулей на хвосте у каждой единицы, поэтому переключилась на текст.

– И сколько… сколько времени у меня будет? – наконец, смогла выговорить она.

– Я же говорю – сутки, моя дорогая Мариночка, целых двадцать четыре часа, – откликнулся ректор, и снова рухнул в свое кресло, – да за это время… я бы… Эх, где мои пятьдесят лет!

«За сутки тебя бы в твоем любимом Средневековье пять раз на костре спалили», – восторг сменился злостью и обидой. Конкурс они честно проводили! Решали коллегиально! Независимая комиссия! Правнукам своим будешь сказки сказывать! И правнучкам! Конечно, кого им еще было выбирать, не Серафиму Игнатьевну же! Восьмидесятилетняя грымза сама себя от института до квартиры доставить не может, до сих пор в метро станцию «Дзержинская» ищет, а сама доцент, между прочим! Или облысевшего на научной работе Владлена Игоревича с его прогрессирующим маразмом и склерозом в превосходной степени – тоже недалеко ушел, профессор. Отлично, как звания и премии – так им, а как за весь коллектив, почти поголовно пораженный сенильным синдромом, отдуваться – так ей!

– Мариночка, вы поймите, – проворковал ректор, – это «Сколково. Хронотуризм» – не частная лавочка, у них покровители и учредители знаете где? Вот! – обросший рыжей шерстью указательный палец поднялся над головой ректора и указал на украшавшую высокий потолок лепнину.

«В люстре?» – едва не сорвался с языка следующий вопрос, но тут ректор перешел в наступление:

– Да ничего с вами не случится. Подумаешь, малюсенький кристалл проглотить – делов-то. К тому же у вас и страховка имеется, насколько мне известно, – ректор снова был самим собой.

В кабинете снова стало холодно и промозгло, Марина невольно вздрогнула и спрятала кисти в рукава тонкой серой кофты. «Хотите из меня кролика подопытного сделать? Хорошо, уговорили. Будет вам фактический материал. Сутки! Ой, а кто же мальчика моего накормит? И орхидея – ее сейчас поливать два раза в день надо, она цвести собралась, я этого момента полгода ждала!»

– Все, я вас больше не задерживаю. Соблаговолите связаться с ними сегодня же и сообщите мне. Потом напишете заявление на отпуск за свой счет, отдадите его в канцелярию и можете отправляться. Перед отъездом заберете у Лизоньки задание, и не забудьте про вопросы. Надеюсь, что мне не придется краснеть за вас, и ваши профессиональные действия поднимут престиж нашего учебного заведения. Да, маршрут, вернее, программу своего тура, одежду и прочее обсудите с ними, там сидят хорошие специалисты, они вам подскажут…

– Непременно, Иннокентий Иванович, я буду держать вас в курсе дел. Всего вам доброго, – проговорила Марина, обращаясь к проплешине на темечке ректора, развернулась на каблуках и покинула ледяную пещеру. В приемной и то теплее, секретарша сидит в обнимку с обогревателем, сама в куртке, руки чуть ли не по локоть в карманах. Ничего себе весна, даже снег не тает, совсем как в Арктике.

– Везет тебе, Маринка, – прогнусавила простуженным голосом Лизонька, вечно недовольная жизнью пятидесятилетняя женщина с короткой, намертво завитой в тугие кудри прической и бородавкой под нижней губой, – в отпуск поедешь…

«Ага, в отпуск. Из Москвы в Москву», – Марина кинула сумку на стул и бросилась к шкафу. Старое доброе черное пальто нашлось быстро, из его рукава выпал длинный полосатый шарф. Марина подхватила его, намотала на шею, поежилась зябко, закуталась в пальто и сразу накинула на голову капюшон. Так уже лучше, можно даже не стучать зубами. Она достала из кармана мобильник – пропущенных звонков нет, зато пришли две смс-ки. Одна из банка, извещавшая о снятии денег за обслуживание, вторая – из магазина, приглашавшая на распродажу.

– Когда отчаливаешь? – секретарю ректора не терпелось выяснить все подробности.

– Не знаю пока. Денька через два-три, – Марина рассматривала себя в зеркало, и оно запотело от ее дыхания. «Надо бы мелирование сделать, корни отросли, некрасиво», – она повернула голову набок, пристально посмотрела на виски. Так и есть, седина снова видна, выделяется на фоне обесцвеченных волос. Или наплевать, денег лишних и так нет? «Подумаю», – решила Марина, попрощалась с загрустившей Лизонькой, пообещав зайти завтра…

* * *

На улице поджидал ледяной ветер вперемешку с мокрым снегом – типичный такой конец московского апреля, мерзкий и сырой. А еще два дня назад было почти плюс двадцать, даже бабочки летали. Марина на ходу натянула перчатки и, огибая полные снежной каши лужи, побежала к автобусной остановке. И всю дорогу – сначала до метро, потом до вокзала, и еще почти час в электричке она думала только об одном. Щедрость спонсора перешла все границы приличия и «турпоездка» грозила обойтись в такую сумму, что простому смертному хватило бы до конца жизни. Но выпавший шанс надо использовать на все сто, даже на двести – ректор прав, такая возможность уникальна, отказываться или спорить глупо. «Со специалистами посоветуйся» – всплыли в памяти напутственные слова начальства.

– Ага, сейчас. Я сама специалист и ни в чьих подсказках не нуждаюсь, тем более, по своей эпохе. Уж как-нибудь справлюсь, – заявила Марина вышедшему встретить хозяйку коту – редкой наглости и вальяжности зверю. Тот потерся о ее ноги и резво побежал на кухню, оборачиваясь и мявкая по пути. – Иду, мой хороший, иду, мой мальчик, – Марина закинула одежду в шкаф и первым делом проверила орхидею. Ее тугие бутоны пока не развернулись, лишь увеличились в размерах, а между плотными листьями показались будущие лепестки – нечто нежное, дивного розового цвета.

– Красавица моя, – Марина коснулась кончиком пальца толстого, темно-зеленого с прожилками листа и направилась в кухню. Кот взгромоздился на стол и трогал хозяйку мягкой лапой, пока та открывала баночки и пакеты, смешивала диетическое, идеально сбалансированное питание для кошек, не покидающих пределов квартиры, и выкладывала корм в специальную миску.

– Лопай, – на приглашение кот среагировал немедленно, мягко и тяжело спрыгнул на пол и нахохлился у миски.

– Давай, давай, ешь. Ничего другого не будет, – предупредила животину Марина и ушла в комнату, остановилась перед книжным шкафом.

Так, с чего начать? Она открыла стеклянную дверцу, смотрела на корешки учебников, справочников, пособий и книг. Как он сказал: маршрут, программу тура, одежду и прочее? Вот с маршрута и начнем. Хотя нет, это позже, сначала программа. Марина вытянула из стройного ряда тяжелый толстый справочник, положила его на диван. Рядом оказались учебник и тонкая методичка с потрепанной обложкой. «СССР в предвоенный период: 1935–1940 гг.» – гласила надпись на ней. И фамилия автора, такая же, как и у Марины. Но труд принадлежал перу ее матери, написан был пару десятков лет назад и давно забыт студентами и преподавателями. Но только не дочерью знаменитого некогда профессора, сейчас благополучно вышедшей на пенсию и посвятившей свою жизнь дачным делам. С матерью Марина созванивалась редко, в основном для того, чтобы справиться о здоровье и получить консультацию. Первый вопрос профессор в отставке ненавидела и старательно игнорировала, зато по второму могла ораторствовать часами. Разговоры эти влетали в копеечку, поэтому Марина предпочитала обходиться своими силами.

Она переоделась, принесла с кухни чашку с горячим чаем, устроилась на диване и открыла справочник. За ним последовала методичка, за ней – оба учебника. Через полчаса чай был выпит, сытый кот спал под пледом, а Марина вновь стояла перед шкафом, разглядывая свою научную библиотеку.

– Давай не так, – она вытащила из сумки тетрадный блок в обложке, авторучку и вернулась на диван, – надо по порядку.

Еще полчаса ушло на составление списка значимых событий в хронологическом порядке. Марина сняла очки и теперь перебирала исписанные листы – в ее летописи нашлось место всему. Тут и XVIII съезд ВКП(б), и Всесоюзная перепись населения 1939 года, и Майнильский инцидент, и присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии к СССР, и чемпионат СССР по волейболу среди женщин – выбор оказался огромен. Стать свидетелем любого из перечисленных событий – мечта любого ученого, но времени в обрез, ведь даются всего сутки. И еще надо определиться с точной датой.

Отлично, просто отлично: как выбрать из двух с половиной десятков лет даже не год – сутки, в которые придется втиснуть четверть века? Как не ошибиться и угадать, найти то мгновение, ту географическую точку на карте города, где, как на геологическом срезе, предстанет перед ней эпоха? Марина кинулась к спасительному шкафу, принялась хватать одну за другой книги и тут же ставила их обратно. Толку от них сейчас нет, она и так знает, что найдет на их страницах. Спроси сейчас любую дату любого события тех лет – ответит без запинки. А вот выбрать…

Марина вернулась в коридор. Баланс на счету оператора связи заставил тяжело вздохнуть и в очередной раз прикинуть, сколько осталось до зарплаты. Но деваться некуда, завтра утром надо отчитываться перед руководством, предъявить ему план, обосновать, забрать у Лизоньки индивидуальное задание. И ехать к черту на рога, в этот самый центр хроноперемещений… И не забыть пристроить на эти сутки в добрые руки кота и орхидею! И еще не известно, что важнее…

Она нашла в телефонной книге нужное имя, нажала кнопку вызова. Мать ответила сразу, словно только и делала, что сидела над телефоном и ждала звонка дочери.

– Мариночка, как у тебя дела? Как на работе? Прекрасно, прекрасно. А у нас беда – невовремя распикировали рассаду перцев, и теперь придется все покупать. Представляешь, чеснок уже вылез, а его снегом занесло, даже не знаю, что теперь будет, – мать по привычке не дала Марине произнести ни слова. Эти причитания грозили затянуться, и Марина решилась.

– Мам, подожди, я тебя спросить хотела, – осторожно перебила она мать, и эти слова оказали на пожилого профессора волшебное действие:

– Да? Слушаю, – таким голосом, наверное, мог бы говорить почуявший дичь спаниель.

– Скажи мне, пожалуйста, если бы ты могла… Если бы у тебя был выбор – отправиться в любой год перед войной в любую точку Москвы… – договорить Марине не удалось.

– Что за глупости ты несешь – отправиться в любой год! Ерунда какая! Чем вы только там у себя на кафедре занимаетесь… Это тебя Иннокентий Иванович ко мне с таким вопросом подослал? – подозрительно поинтересовалась мать.

– Нет, нет, не он! – отнекивалась Марина, – это я сама, мне для статьи надо! – зачем-то соврала она.

– Для статьи? – голос матери сразу изменился. О своей старой вражде с нынешним начальником дочери профессор в отставке мигом забыла и сосредоточилась на вопросе.

– В какой год? Интересная мысль, дай подумать… Что тогда представлял из себя город: формально столица, а по сути – провинциальный мегаполис. Там еще перед самой войной коров на берегу Москва-реки пасли, по улицам куры ходили. Карточки опять же, если что приличное купить – так только в Торгсине за валюту, да и то ее законное происхождение сначала надо доказать. Комиссионки, правда, были и рабкредит. Дальше – метро строить начали, весь центр перекопан, кругом развалины, грязь и руины от снесенных зданий, – рассуждала мать.

Марина смотрела на часы, считала уплывшие вместе с минутами деньги, но перебивать родительницу не решалась.

– Какой год, какой год… А с какой целью? Зачем? Что ты хочешь там увидеть? – задала встречный вопрос мать.

– Я? Людей, жителей, – отозвалась Марина, – посмотреть на них, поговорить, вопросы задать – про жизнь, про мысли их, про…

– Понятно, – отрезала мать, – так бы сразу и сказала. Тогда либо на Красную площадь, на праздник какой-нибудь, или на воздушный парад. В Тушино, например. Начиная с восемнадцатого августа тысяча девятьсот тридцать пятого года в Тушино ежегодно проводились воздушные парады, которые привлекали десятки тысяч москвичей и гостей столицы, – текст мать произнесла так, словно прочитала его с листа.

– Аэродром? – Марина даже не пыталась скрыть свое разочарование, – почему аэродром?

– Повторяю, – мать начала терять терпение, и разговор грозил оборваться, – воздушные парады, которые привлекали десятки тысяч москвичей и гостей столицы. Десятки тысяч москвичей и гостей. Чего тебе еще надо? Тебе мало?

– Нет, мне достаточно. Я поняла, спасибо, мамочка, – отозвалась Марина, – как ты себя…

– Прекрасно, – оборвала ее мать, – у меня все в порядке. Что у тебя?

– У меня тоже. Ой, тут аккумулятор садится, а я зарядник на работе забыла! Спасибо, мамочка, я тебе потом позвоню! – Марина нажала «отбой» и посмотрела на свое отражение в зеркальной створке шкафа. Повертела головой, пристально рассматривая волосы: да, красить голову придется, деваться некуда. Надо записаться, завтра же, чтобы в Сколково своим бледным видом народ не распугать.

«У меня все нормально, все по-прежнему, как и все предыдущие тридцать пять лет. Все без изменений, и ждать их неоткуда. Впереди долгожданная диссертация, защита и, как предел мечтаний, должность ведущего научного сотрудника. Может, мать хоть тогда успокоится и отвяжется от меня раз и навсегда». Телефон вернулся в сумку, справочники, учебники и методички в шкаф. Время почти одиннадцать часов, пора спать, вставать завтра рано, чтобы успеть на электричку. И уже в темноте, лежа под одеялом, в полусне, Марина вспомнила, что забыла позвонить в «турфирму».

«Утром, как только проснусь», – поклялась она самой себе и отпихнула пригревшегося рядом кота. Тот не обратил на недовольство хозяйки никакого внимания. Потоптался всеми четырьмя лапищами на одном месте, покрутился и улегся на подушку, прикрыв свой холодный нос хвостом…

* * *

Аккумулятор в телефоне, действительно, разрядился, будильник не сработал, поэтому утро началось почти на час позже обычного. Коту пришлось довольствоваться сухим кормом, Марина второпях наступила в миску, и хрупкие шарики раскатились по всей кухне. Кот с подоконника взирал на это безобразие и легонько постукивал по пластиковой поверхности кончиком белоснежного хвоста.

– Извини, пожалуйста! – Марина вылетела в коридор, кое-как оделась, схватила сумку и открыла дверь. На коврик вывалилась рекламная газетенка – ее постоянно пропихивали в ручку назойливые «почтальоны», легко и непринужденно проникавшие в подъезд мимо домофона. Марина схватила разноцветный листок, скомкала и затолкала в сумку, чтобы донести до ближайшей урны и там выкинуть бесполезную макулатуру. Захлопнула дверь, повернула в замке ключ и помчалась к остановке маршруток. Электричку, к счастью, не отменили, и в дверь приемной ректора Марина ворвалась всего через сорок минут после того, как начался рабочий день. Посвежевшая и порозовевшая Лизонька вскочила, и вместо приветствия замахала на посетительницу руками:

– В бухгалтерию иди, кварталку дают! – и в восторге вытаращила обведенные черной подводкой глаза. Марина кивнула, попятилась от двери и рванула по коридору в его самый дальний и темный угол, в святая святых учебного заведения – к кассе. Постояв минут двадцать в небольшой тихой очереди, Марина расписалась в ведомости, забрала деньги и вернулась в приемную ректора. Лизонька топталась у резервного стола, предназначенного для корреспонденции, и резала огромный, украшенный разнокалиберными цветочками торт.

– Внучке Олечке сегодня пять лет, – пояснила, томно улыбаясь, бабушка, – совсем большая, скоро в школу…

– А, поздравляю. У себя? – Марина показала на дверь кабинета.

– Нет, уехал, на симпозиум, – беззаботно отозвалась Лизонька, – тебе там бумаги какие-то передать велел, но это потом, ладно? Сейчас девочки подойдут, отметим, – на столе появилась бутылка вина, за ней возникла емкость с ликером.

– Я не могу, мне готовиться надо… Документы где?

Лизонька оторвалась от торта и потащилась к своему рабочему столу. Минуты две она нависала над бумагами, телефонными аппаратами и клавиатурой, поворачивая голову вправо-влево. Потом перевернула на столе один листок, за ним другой, поднесла каждый к глазам и, наконец, передала Марине распечатку в прозрачном «файле».

– Вот, держи. И дату поездки скажи, мне Иннокентий Иванович вчера напомнил, чтобы ты…

– А что это? – перебила ее Марина. – Полное академическое собрание сочинений Пушкина. Где я его возьму? Да еще список книг из иллюстрированной серии… Мне что – вместо интервью по магазинам бегать? У меня своя программа, и как я все это потащу?

– Откуда я знаю, – отмахнулась от нее Лизонька, – а программа не тобой оплачена, Иннокентий Иванович так и просил передать. Да и чего там тащить-то? Килограммов пять всего, не надорвешься. Так когда? – она даже потянулась к блокноту, в который записывала поручения руководства и ставила отметки об их выполнении.

– В понедельник скажу, – Марина открыла сумку и попыталась убрать туда бумаги. Но места не хватало, что-то мешало, заполнило собой все свободное от зонтика и кошелька с косметичкой пространство. Марина посмотрела внутрь, вытащила скомканную рекламную газетенку и выбросила ее в мусорную корзинку под столом.

– Как – в понедельник? – не отставала «бабушка». – Мне ему сегодня звонить надо! Эй, стой! А ну вернись!

Но Марина была уже далеко. Она спустилась на первый этаж к платежному терминалу. Деньги на счет пришли быстро, Марина по памяти набрала номер и отошла к высокому, забранному решеткой окну.

– Да? – выкрикнули из трубки. – Да, слушаю!

– Маш, привет. Ты сегодня работаешь? Отлично, я к тебе часикам к пяти подъеду, ладно?

– О, какие люди! – обрадовалась трубка, – сколько лет! Давай, приезжай, буду ждать. Тебе только стрижка?

– Нет, еще и покраситься хочу, – призналась Марина. У мастера в последний раз она была перед Новым годом, и теперь ей было очень стыдно за свою пегую голову.

– Мама дорогая, что я слышу! Все понятно, это часа на три! Представляю, что меня там ждет! Замуж, что ли собралась? – рассмеялась Маша.

– Нет, в командировку, – ответила Марина, и в трубке послышались короткие гудки.

Марина с первой же попытки расправилась со входной дверью, выбежала на крыльцо и остановилась, поправляя шарф. Когда только потеплеет, надоело уже кутаться, как капуста, скорей бы настоящая весна! Марина сбежала по широким мокрым ступеням на асфальт, обернулась мельком и направилась к метро.

Машка не ошиблась, вся процедура стрижки и покраски заняла больше трех часов. Пока закутанная в накидку Марина сидела с фольгой на голове мастер успела выложить ей все сплетни за последние полгода, а заодно вытрясти из клиентки новости ее жизни. Но тут улов получился небогатым, рассказывать Марине было нечего.

– Вот, в командировку еду, материал собрать, потом за диссертацию засяду, – отчитывалась она, пока Маша суетилась рядом.

– Ага, угу, – бормотала она в ответ, – молодец, диссертация – это здорово. Зарплату тебе прибавят?

– Да, наверное, но это… – договорить она не успела, Маша потащила ее мыть голову, и разговор оборвался. Еще через сорок минут все было готово, Марина стряхнула с плеч накидку и рассматривала себя в зеркало. Получилось, как всегда, отлично и очень дорого, но результат того стоил. Каштановые пряди смешались со сливочно-белыми, а добавка к краске придала всей копне волос нежно-розовый оттенок. Машка свое дело знала хорошо и деньги брала не зря.

– Накраситься не забудь и оденься как человек, – на прощанье напутствовала она Марину.

«Одеться! Как хорошо, что она мне напомнила об этом! Не в джинсах же туда тащиться», – Марина расплатилась с мастером, поклялась придти ровно через три месяца и вышла из салона. До стокового магазина рядом с вокзалом она добралась через полчаса езды в переполненном по случаю вечера пятницы метро. В светлом подвальном помещении было просторно и спокойно, покупатели бродили от стоек с вешалками к огромным ящикам с дешевым барахлом и увлеченно рылись в завалах. Марина прошлась мимо стеллажей и полок, взяла одну вещь, потом другую, вернула их назад. Так, для начала надо сосредоточиться. Что могла носить женщина тех времен? Да все, что угодно… «В конце двадцатых – начале тридцатых годов обязательным для всех текстильных фабрик было производство набивных тканей с агитационными узорами, прославляющими труд советского человека – серпами и молотами, звездами, тракторами, сеялками, комбайнами, заводскими трубами с дымом, аэропланами и прочим», – всплыли в памяти строки давным-давно прочитанной статьи. Но это было раньше, к тому же заканчивалась статья так: «На художественных советах и совещаниях все чаще стали говорить о том, что подобные „творческие находки“ слишком громоздки для текстиля, не сочетаются с назначением и фактурой ткани, неудобны в крое, требуют большого расхода и поэтому нерентабельны для швейных предприятий. Фельетон, опубликованный в газете „Правда“ под названием „Спереди – трактор, сзади – комбайн“, подвел черту в спорах о тематических рисунках, с 1933 года их производство было прекращено приказом Совнаркома за вульгаризацию идей социализма и коммунизма». Уже легче, не придется искать платье с сеялкой или дымовой трубой.

Нет, нужно сначала придумать, кем она могла быть там? Рабочей? Нет, типаж явно не ее, несоответствие внешности и «маскировочного» костюма будет слишком явным, и выдаст «туристку». Служащая? Чего, какого учреждения? Конторщица какая-нибудь, бухгалтер. Ведь бухгалтера существовали всегда… Да и какая разница, ведь даются всего сутки, можно прикинуться и счетоводом. Приехала в выходной день поглазеть на самолеты, погуляла в толпе, поела мороженого и – домой, отсыпаться перед новым рабочим днем. Так что нечего тут выдумывать.

Марина закинула сумку за спину и выволокла из тюка две юбки, пару блузок и принялась критически рассматривать их.

– Померить вон там можете, – предложила полная заспанная продавец в полосатом свитере и показала Марине в дальний угол помещения. Марина глянула на стыдливо прикрытую шторками нишу и согласно закивала головой.

– Обязательно. Сейчас еще что-нибудь возьму и померяю. Спасибо. – И неторопливо пошла вдоль стеллажей и стоек с вешалками. Что бы такое выбрать, что? Одежда должна быть удобной и не выделять свою хозяйку из толпы. «В тридцатые годы популярной становится одежда белого цвета. Белый как бы подчеркивал ту атмосферу счастья и радости, в которой теперь жили все советские люди, символизировал всю гамму чувств, которую они непременно должны были испытывать». – Вот эта блузка может подойти, или эта, та тоже сойдет, – Марина выдернула из спрессованной в монолит массы вещей пару вешалок и пошла дальше. «Если бы я была актрисой или женой влиятельного человека, я бы заказала себе у самой дорогой портнихи платье модного тогда удлиненного силуэта, скроенное по косой, с чуть завышенной талией, рукавом-фонариком, маленьким отложным воротничком…» Платье! Марина швырнула отобранные вещи в первый попавшийся ящик и через зал бросилась к продавцу. Та сидела на низенькой табуретке у входа и читала «покет» в яркой потрепанной обложке.

– Где у вас платья? – на бегу выкрикнула Марина. Продавец нехотя повернула голову и ткнула пальцем себе за спину:

– Там, рядом с куртками. В ящике еще посмотрите, должны быть… – Марина кинулась в указанном направлении. Та статья в толстом «переводном» журнале была богато проиллюстрирована, а картинки заимствованы из первого советского журнала мод – вернее, не картинки, а фотографии первых советских манекенщиц. И на фоне из блуз с жабо, с кружевными вставками, воротничками и искусственными цветами, бантами, из узких, слегка расширяющихся книзу юбок длиной до колен, украшенных замысловатыми деталями и вышивками, царствовало олицетворение советской моды тридцатых годов – крепдешиновое платье с цветочным рисунком. С маленькими или средними цветочками, часто на сером, черном, бордовом или темно-синем фоне, такие платья носили с приталенным коротким пиджаком и шляпкой. Лучшего ансамбля просто не придумаешь, он универсален, так могла одеться любая женщина тех лет, независимо от своего социального статуса. Этот «камуфляж» сродни джинсам, их носят все, на их обладателей никто не обращает внимания…

Марина сбросила пальто, затолкала шарф в рукав и принялась перерывать содержимое первого ящика. Здесь поживиться ничем не удалось, она перебрала все тряпки и подошла ко второй корзине. Там тоже ничего подходящего не нашлось, Марина вертела перед глазами нечто широкое, темно-серого цвета с короткими рукавами и ассиметричным подолом. Нет, лучше не рисковать, хотя, если сверху надеть что-нибудь темное…

– Разрешите, – Марина вжалась животом в стенку контейнера, пропуская продавщицу. Та то ли соскучилась от безделья, то ли пожалела бестолковую покупательницу и теперь пришла ей на помощь. Уверенным отработанным движением она раздвинула спрессованные на вешалках вещи и извлекла из темных недр барахолки что-то легкое и пестрое.

– Вот, – не оборачиваясь, подала она Марине вещь, – и еще вот и вот. Другого ничего нет, остались только больших размеров.

Марина по очереди рассматривала платья. Это не подойдет, оно короткое, и вырез слишком велик. Зато рукава как из тех времен – с защипами, и внизу волан. Это слишком яркое: в желтом платье она будет выделяться из толпы, люди будут пялиться на нее, что негативно скажется на ходе эксперимента. Зато вот это – что надо. Черное, с бледно-розовыми крапинками, длинное, почти до щиколоток, рукав три четверти, оборки – просто сказка. Марина схватила вещь в охапку и кинулась к примерочной. Да, лучшего ей не найти, сидит почти идеально, вырез, правда, какой-то дурацкий, но его можно легко прикрыть.

– Вам идет, – не глядя на покупательницу, заявила продавец.

– Спасибо, – Марина вышла из-за темно-зеленой брезентовой шторы и остановилась перед стойкой с легкими куртками и пиджаками. «Вот этот должен подойти», – она сняла с рейки сразу два пиджака, один снежно-белого, другой – темно-серого цвета.

– Это мужские, – предупредила продавец.

– Ничего, – Марина с добычей скрылась в примерочной.

«Для советского городского костюма тех лет очень характерным являлся ансамбль, состоящий из приталенного пиджака, напоминающего мужской силуэт, надетого поверх легкого платья в цветочек». В большом зеркале Марина сейчас видела ожившую иллюстрацию к этим строкам из справочника. Белый пиджак не подошел, на спине у него обнаружилось плохо застиранное пятно, зато серый был безупречен. Отвороты и лацканы надежно скрывали вырез платья, цвет идеально подходил к цвету ниток на отсрочке подола.

Осталось подобрать подходящую обувь на плоской подошве, шляпку и сумку. Впрочем, сумка уже есть, небольшая, молочно-белого цвета, с двумя ручками, ее носят на сгибе локтя. Это будет удобно, когда заработает камера и диктофон. Или диктофон придется убрать в рукав? Но это ей скажут только в фирме «Сколково. Хронотуризм»…

«Кстати, о хроно. Год, месяц… Господи, я еще не думала об этом… Какой год? Тридцать пятый? Там еще была карточная система, можно с голоду помереть. Хотя за сутки еще никто не умер. Тридцать седьмой? Тридцать восьмой? Нет, страшно. А вдруг прямо на улице заберут, во время интервью, или сдадут бдительные граждане… Нет, тоже не то», – мысли путались, цеплялись одна за другую, не давали сосредоточиться. Интервью, интервью… Вопросы так и не просмотрела, да еще и книги эти дурацкие тащить, на кой черт они ему понадобились, у ректора специализация по Средним векам! Хотя те книжищи еще толще были, каждая килограммов по шесть-семь весила, если не больше. Но их, кажется, жгли тогда… Черт, опять не о том…

– Девушка, мы скоро закрываемся! – прокричала из-за шторки продавец. – Вы берете что-нибудь или нет?

– Да, да, беру! Извините, я сейчас переоденусь, – опомнилась Марина, стащила с себя пиджак и платье, натянула водолазку и джинсы, накинула пальто и вышла из примерочной.

– Восемьсот рублей, – огласила сумму продавец, отдала Марине чек, сдачу и легкий пакет с покупками.

– Спасибо, – Марина выбежала из магазина в подземный переход и бросилась к вокзалу. В электричку она успела вскочить в последний момент, прошла по вагонам вперед, уселась на свободное место. «На ноги тапки светлые надену, кожаные, на шнурках, шляпа… Вообще, желательно, конечно, не выделяться, но обойдусь. Расческу еще не забыть, зубную пасту», – Марина достала из сумки блокнот и авторучку. Из электрички она вышла с готовым списком вещей первой необходимости, по дороге домой подкорректировала его и выкинула половину.

– Это же всего на сутки, – убеждала она себя, – и ехать-то никуда не придется. Привет, мой хороший, не кричи так, я уже дома! – Марина захлопнула дверь и первым делом погладила орущего от возмущения кота. Тот бегал за хозяйкой по квартире и громко выражал свое недовольство ее поздним возвращением.

– Тихо, тихо, – приговаривала Марина, – успокойся. И тебе еще кормилицу надо найти, и тебе, моя красавица, – она посмотрела на кашпо с орхидеей. За день с цветком ничего не произошло, бутоны остались в прежнем положении, только листья немного повернулись к свету. Кот в последнее время проявлял к растению нездоровый интерес, поэтому Марине пришлось убрать цветок на полку почти под самым потолком и забаррикадировать подход к нему двумя тяжелыми томами по искусству Древнего Рима. Взгляд упал на сколковский буклет – он лежал под телефонным аппаратом, развернутый на странице с контактной информацией. Марина взяла листовку, повертела ее в руках. Кот терся о ноги и преданно заглядывал в глаза, намекая, что пора бы и поужинать, а заодно и убрать лоток, о котором хозяйка почему-то забыла.

– Сейчас, потерпи, – Марина посмотрела на часы, – одиннадцатый час вечера, самое время для делового разговора. Но все же сняла трубку (просто для очистки совести), набрала номер и вздрогнула, услышав знакомое:

– Фирма «Сколково. Хоронотуризм», добрый вечер. Чем я могу вам помочь?

– Добрый вечер, – механически ответила Марина. Все, отступать некуда, бросать трубку тоже неудобно, придется выкручиваться.

– Ой, извините, я не думала, что вы… – здесь она запнулась.

Ее взгляд упал на пакет с только что купленными вещами, в нем легкое платье и пиджак из льна. Так, со временем года решено, это будет лето, без вариантов. А год, какой год… Да еще чтобы и народу вокруг побольше – опросить человек двадцать и в магазин.

– Слушаю вас, – спокойно, словно обращаясь к неопасной душевнобольной, проговорила вежливая девушка, – наш колл-центр работает круглосуточно. Чем я могу вам помочь?

– А, понятно, – отлегло от сердца, – в общем, у меня тур оплачен…

«Так куда же все-таки я еду? Начиная с восемнадцатого августа тысяча девятьсот тридцать пятого года в Тушино ежегодно проводились воздушные парады, которые привлекали десятки тысяч москвичей и гостей столицы. Десятки тысяч, мать права, мне хватит».

– Фамилию назовите, пожалуйста, – Марина слышала в трубке стук клавиш, потом тихий шорох, чьи-то приглушенные голоса и девушка заговорила снова:

– Да, все верно, тур оплачен. Когда вас ждать?

– Девушка, вы меня слышите? – крикнула Марина в трубку. – Записывайте: восемнадцатое августа тысяча девятьсот тридцать девятого года, Москва, аэродром Тушино. Время – примерно полдень, плюс-минус час.

– Время и место укажете оператору по прибытии в «Сколково. Хронотуризм». Отсчет времени тура пойдет с того момента, когда вы проглотите капсулу. И вернетесь назад ровно через двадцать четыре часа, в этом можете не сомневаться.

– Я не сомневаюсь. Только… капсула. Она очень большая? Из чего она, что у нее внутри? – решилась Марина задать мучивший ее вопрос.

– Обычная пилюля, похожа на гомеопатическую, ничего страшного. Так когда же вас ждать, Марина Валентиновна?

– В понедельник, – не задумываясь, ответила Марина, – в первой половине дня.

– Хорошо, как вам будет удобно. Могу сбросить вам заодно и схему проезда. Вы ведь на своей машине приедете? На территории «Сколково-2» имеется охраняемая парковка…

– Нет, я на автобусе, – ответила Марина, – а схему давайте, пригодится. Там от остановки далеко идти?

– В смысле – идти? Пешком? – уточнила девушка.

– Ну, да. А что тут такого? – удивилась Марина. – Или к вам только олигархи на личных вертолетах прилетают?

– Нет, что вы. Схема простая и вы легко в ней разберетесь. Главное, не опаздывайте, мы будем ждать вас. Надеюсь, что путешествие вам понравится, и вы воспользуетесь услугами фирмы «Сколково. Хоронотуризм» еще не один раз. Всего доброго, до свидания, – из трубки понеслись короткие гудки.

«Об этом я и не подумала», – Марина положила трубку и посмотрела на себя в зеркало. Сколково – это же где-то за МКАДом, но тащиться все равно придется через Москву. А потом назад с книгами.

– Еще чего! Такси возьму, в авансовом отчете сумму проезда укажу, пусть платят. Я ему что – грузчик, такую тяжесть на себе таскать?! – сказала Марина своему отражению и помотала свежепокрашенными волосами. Здорово все получилось: и стрижка, и цвет к лицу, и вопрос решился почти сам собой, осталось только написать заявление, отдать его Лизоньке и вперед, в прошлое, на семьдесят с лишним лет назад.

– Сутки, это всего сутки. Потерпишь тут без меня, – Марина взяла обиженного кота на руки и вместе с ним пошла в кухню. На орхидею оба оглянулись одновременно, кот зажмурился и повернул голову, словно примеривался к прыжку, Марина – оценивающе: полить ее сейчас или подождать до утра?

Кот урчал около миски с консервами и лопал с такой скоростью, словно не ел целую неделю. Марина достала из пакета обновки, повесила их на дверцу книжного шкафа и отошла в сторонку. Потом нашла туфли – помесь кроссовок и мокасин, поставила их рядом с сумкой и критически оглядела весь ансамбль.

– Сойдет, – решила она, – кто меня там рассматривать будет, все на самолеты глазеть приедут. Беретку бы еще найти, их, вроде, до самой войны носили, и позже…

Она не удержалась, скинула домашнюю одежду, надела платье, пиджак и туфли, взяла в руки сумочку и вышла в коридор. Отлично, если не присматриваться к деталям, то догадаться о подвохе невозможно. Правда, сумка к платью и пиджаку по цвету не очень подходит, ну да ладно. Ткань, фасон, обувь на удобной пружинящей подошве – такие мелочи заметит только специалист. А вот волосы придется куда-то девать – в хвост собрать или косу заплести.

– Завтра же куплю себе берет. Белый и самый дешевый. Все дамы того времени стремились носить береты, но если кто-то из них становился счастливой обладательницей белого «бэрэта», это считалось писком совершенства. Потом подарю его кому-нибудь, горничной в отеле, например. Вернее, в гостинице, но до нее еще добраться надо будет. Тушино тогда еще в состав Москвы не входило, обычное предместье. Ничего, возьму такси, доеду до гостиницы, там переночую, отосплюсь, и днем домой. Прямо из номера, – Марина прошлась перед зеркалом в коридоре еще раз и вернулась в комнату, переоделась. Все, надо спать, завтра убрать квартиру, найти коту и орхидее кормилицу, собрать вещи… Дел полно, а заявление можно и задним числом написать, принести его вместе с книгами, ректор сразу растает и все обойдется без лишних вопросов.

– Вот и чудненько, вот и славненько. Иди сюда, мой хороший, – Марина подхватила с пола кота, попыталась уложить его рядом с собой. Но гордое животное вырвалось, спрыгнуло на ковер и удалилось в коридор.

С соседкой встреча была назначена на вечер воскресенья. Бесцветная, как личинка, замученная детьми одинокая тетка выслушала все пожелания Марины относительно кормления породистой скотины, но не произнесла ни слова.

– Вот, я вам все записала, – Марина показала на пришпиленный магнитом к дверце холодильника листок, – три раза в день. Утром, потом часика в два и вечером, в семь или в восемь. И еще раз утром, пожалуйста. А к обеду я уже сама вернусь, тут недалеко.

Соседка, как лошадь в стойле, мотала головой, на отиравшегося поблизости кота она даже не взглянула.

– Сначала вот эти консервы, в них сухого корма можно немного добавить, потом просто консервы, а вечером – как хотите. Я ему кашу варила…

– Ладно, понятно все, – недовольно перебила ее соседка, – не подохнет он без тебя за сутки. Цветок покажи.

Перешли в комнату, тетка задрала голову к потолку и так застыла.

– Вот, я не знаю, как лучше – в тень ее поставить, или под лампу. Она зацветет скоро, – Марина умолкла в ожидании совета.

– Ладно, полью. Только ты ее сними, я туда не полезу, – заявила соседка, и вышла в коридор. Потом проверили, как поворачивается ключ в замке, соседка сунула запаску в карман своих грязных треников, прикрытых на пузе вылинявшей футболкой.

– Спасибо вам большое, – провожала отзывчивую соседку Марина, – вы меня очень выручили.

– Не на чем, – буркнула тетка и вышла на площадку. Из-за соседней, неплотно прикрытой двери несся разноголосый ор и чей-то плач, пахло подгоревшей жареной рыбой.

– До свидания, – Марина поспешила закрыть дверь, но успела услышать, как соседка, обернувшись, бросила сквозь зубы: «чокнутая» и «ненормальная».

– Зато я диссертацию напишу и детей твоих учить буду, – шепотом парировала Марина, – или открытие какое-нибудь совершу, и в Италию поеду. Или во Францию с лекциями.

Марина еще раз проверила «багаж» – спортивную сумку с «маскарадным» костюмом и маленькую белую сумочку. Присела на диван, рассматривая ее содержимое, и, наконец, решилась – выкинула зонт.

– Если что – куплю себе новый, и здесь в антикварный магазин сдам. Главное – до Москвы добраться, а там на метро доеду, за пятачок. Все равно собиралась посмотреть на все действующие станции, а заодно и с людьми поговорить. Прикинусь глупенькой провинциалкой, эскалатора боюсь и все такое, пусть меня, дурочку, уму-разуму поучат, – рассуждала она, глядя на отмытые плафоны старой люстры.

Все, надо спать, уже поздно, такси заказано на восемь утра. Ехать придется далеко: через Москву до Кутузовского проспекта, дальше по Можайскому шоссе, с него – на Сколковское через город Сколково. А уж потом через Баковский лесопарк, к центру хроноперемещений. Схема проезда лежит в кармане плаща, чтобы сразу отдать ее водителю. «Не забудь договориться с ним на вторник – уже в полусне напомнила сама себе Марина, – или пешком через этот лесопарк потащишься».

* * *

– Видеокамера находится вот здесь, – молодой человек, представившийся Марине как Виктор Данилов, консультант, указал на крохотное, с десятикопеечную монетку, отверстие в стенке сумки и продолжил:

– Чтобы изменить ракурс съемки, вам достаточно сделать так, – сумка повернулась в одну сторону, – или вот так. В общем, можете крутить ее, как хотите, «глазок» камеры не бликует, шума она не издает. Чтобы включить или выключить камеру, сумку надо открыть. Вот так.

Консультант продемонстрировал Марине, как закрывается и открывается ее сумка, научил несложным манипуляциям по ведению съемки, затем подвинул распахнутую сумку хозяйке.

– Теперь далее. Диктофон, – на стол легло крохотное устройство в пластиковом корпусе, – упрощенный функционал, простое и надежное управление, что важно в критической ситуации, цифровая подпись сделанной записи. Во время работы не подавляется устройствами для защиты от аудиозаписи, малое токопотребление и, что немаловажно, имеет сверхминиатюрные размеры. Плюс возможность ведения стереозаписи. Прошу, – молодой человек кончиком авторучки подтолкнул диктофон к сидящей напротив Марине. Она взяла устройство, внимательно рассмотрела его и зажала в кулаке.

– А как… куда… – договорить ей не дали.

– Уберите его в карман или просто держите в руке, как вам будет удобно, действуйте по обстановке. Не советую вам тыкать диктофоном в лицо человеку и вообще как-либо демонстрировать наличие у вас странного устройства. Те времена отличались тотальной подозрительностью, все следили друг за другом и только и делали, что целыми днями писали доносы в ФСБ.

– В НКВД, – механически поправила консультанта Марина, – в народный комиссариат внутренних дел. Потом он превратился в КГБ, а теперь в ФСБ.

– Неважно. Вы лучше бы подумали о том, как сольетесь с толпой, чтобы не выделяться. Первый совет – побольше молчите, открывайте рот только в самом крайнем случае, когда уж совсем прижмет. А второй… – Данилов скептически осмотрел Марину, – чтобы не вызвать подозрений вам надо преобразиться внешне. Мы могли бы помочь вам подобрать соответствующую эпохе одежду, сшить платье, костюм или обувь…

– Вряд ли у вас это хорошо получится. Крой платьев, начиная с тридцатых годов и включая начало шестидесятых, был настолько замысловатым, что современные портнихи не могут сшить стилизованные вещи, характерные для тех десятилетий. Многие портнихи старой школы владели уникальными навыками шитья и конструировали одежду прямо на человеке, без выкройки, раскраивая и закалывая материю на теле заказчика. Для этого требуется очень высокий уровень мастерства. Очень, – отрезала Марина.

– Квалификация наших специалистов… – набычился оскорбленный консультант, но Марина не стала его слушать.

– Я сама специалист в своей области и могу проконсультировать ваших специалистов по любому вопросу, который касается эпохи тридцатых годов в СССР. Поэтому ни в чьих советах я не нуждаюсь. Вы закончили? Тогда, может быть, приступим? – Марина попыталась подняться из мягкого и удобного кожаного кресла, но Данилов остановил ее.

– Подождите, еще не все. Раз уж вы отправляетесь в эпоху массовых репрессий, то вам, возможно, пригодится вот это, – консультант достал из папки и подал Марине маленькую книжечку в обложке из обтянутого темно-синей потертой тканью картона.

– «Викторова Марина Валентиновна, корреспондент, газета „Социалистическое земледелие“» – написанные чернилами буквы основательно выцвели, фотография была бледной и размытой, да еще и наполовину закрыта светло-голубым оттиском печати. Но лицо под ней просматривалось неплохо, и себя Марина узнала сразу.

– Обработали фотошопом, состарили вас на семь десятков лет, – ухмыльнулся консультант, – хоть какая-то защита в период разгула сталинского произвола. Если что – предъявите эти корочки, это поможет вам протянуть время. Но даже если вас и заберут, вам нужно лишь продержаться до полудня завтрашнего дня. Газета в то время существовала, я проверял…

– Да, под этим названием она выходила с января тридцатого года и до апреля пятьдесят третьего, пока ее не переименовали. А постоянными читателями и рабкорами газеты были агрономы, инженеры, руководители земорганов, МТС, председатели колхозов, – не глядя на консультанта, проговорила Марина. Тот посидел секунд десять с приоткрытым ртом, потом воззрился на потолок и тщательно пригладил волосы у себя на затылке. Ждать, пока к консультанту вернется дар речи, Марине пришлось минуты полторы.

– И последнее. Здесь, – он снова взялся за сумку, по-хозяйски залез внутрь и вытащил оттуда три толстые пачки банкнот, – сорок тысяч советских рублей. Они подлинные, так что опасаться вам нечего, за фальшивомонетчицу вас не примут, – стянутые резинкой старые купюры улетели обратно. Консультант щелкнул застежкой и вернул белую сумочку на середину стола. Марина схватила ее, поставила себе на колени.

– Вот теперь – пройдемте, – Данилов вышел из-за стола и направился к двери и приоткрыл ее.

Беретка постоянно сползала на лоб и закрывала глаза, пока они шли по длинным коридорам через посты охраны и спускались в лифте. Марина одной рукой вцепилась в сумку, другой то и дело поправляла оказавшийся слишком большим для нее головной убор, поэтому толком ничего рассмотреть не успела. Она заметила только краем глаза стеклянные двери и перегородки, за которыми виднелись диковинные приборы и сверкающие белизной помещения, и слышала несколько раз писк считывающих устройств на дверях. Они остановились перед очередной дверью, Марина в который раз запустила руку в нагрудный карман пиджака, проверяя, на месте ли диктофон, потом подняла голову и увидела перед собой окошко из толстого прозрачного стекла. За ним виднелось что-то светлое и круглое, но что именно – толком рассмотреть она не успела.

– Проходите, – снова запиликал сигнал замка, зашипела пневматика отворяемой двери, Марина шагнула вперед, оказалась в просторном прохладном помещении и замерла на пороге. Перед ней находилась площадка-круг, покрытая белоснежным синтетическим материалом. Круг возвышался над полом сантиметров на двадцать, в диаметре имел метров пять или немного меньше, и был накрыт прозрачным куполом, высотой в высшей точке метра три. В куполе имелась овальная дверца, больше поблизости ничего не было.

– Проходите, проходите, – поторопил Марину Данилов, – не надо стоять в дверях. Итак, мы с вами находимся в центре хроноперемещений, перед вами, – он указал авторучкой на круглую площадку, – контактный круг, или стартовая площадка, как вам больше нравится. Вы глотаете вот это, – ручка указала на низенький столик. На нем Марина увидела металлическое блюдце с крохотным синим шариком-пилюлей и стакан с водой.

– Потом проходите в круг, присаживаетесь на корточки, руками обнимаете колени и ждете, когда начнется перемещение. Обычно это занимает меньше минуты. Все, можете начинать, – Данилов умолк, убрал ручку в папку и отступил к двери. Марина подошла к столику, потянулась к шарику и тут же уронила сумку. Данилов бросился на помощь, поднял ее и подал Марине. А она уже держала кончиками пальцев маленький синий шарик.

– Отлично, теперь глотайте его и в путь, – подбодрил туристку консультант.

– Да-да, я сейчас, – Марина не сводила глаз с шарика, – а что будет потом?

– Потом вы окажетесь в восемнадцатом августа одна тысяча девятьсот тридцать девятого года, – вкрадчивым голосом открыл ей страшную тайну Данилов.

– Я помню. А где именно – сразу в толпе на трибуне или…

– Нет, не в толпе. Сразу материализоваться в скоплении народа чревато – люди могут не понять вас, испугаться или заподозрить в чем-либо нехорошем и отказаться от интервью. Ваша высадка пройдет в лесополосе рядом с аэродромом. Это близко, метров двести, не больше. Приземлитесь, осмотритесь и вперед, а завтра, ровно в полдень вернетесь сюда. Глотайте капсулу.

– Да, я сейчас. А обратно… груз? Сколько я могу привезти с собой? – Марина потянулась было к карману сумочки, где лежала распечатка с «индивидуальным заданием», чтобы освежить в памяти список «покупок».

– Пятнадцать килограммов, – отозвался консультант, – это ваш максимум. Можете, конечно, набрать и больше, но я вам не советую – все лишнее исчезнет на входе. Глотайте капсулу и пойдемте. – Он повернулся, наконец, к Марине и сделал шаг вперед. Она попятилась, налетела на столик, тот качнулся и упал на пол, стакан покатился по полу, расплескивая воду. Из дальнего угла метнулась чья-то белая тень, Марина вздрогнула и шарахнулась в сторону.

– А вещи? – пискнула она, сжимая в пальцах чудо-кристалл, – мои вещи? Где они?

– В камере хранения, опись и ваш экземпляр договора у меня, – не обращая внимания на произведенные Мариной разрушения, отозвался Данилов. – Ровно через сутки вы получите их назад. Все, Марина Валентиновна, ждать больше нельзя, график хроноперемещений должен соблюдаться строго. Вы же не одна у нас на сегодня, за вами очередь, – Данилов подал Марине новый стакан с водой. Она взяла холодную емкость свободной рукой и сделала большой глоток.

– Или вы немедленно глотаете капсулу, или я составлю акт об отказе от путешествия, и вам придется подписать его, причину придумаете сами. Деньги не возвращаются, – глядя сквозь Марину, заявил консультант, – считаю до десяти. Пять, шесть, семь…

«Ничего не будет, это не больно. Зато я соберу уникальный фактический материал и напишу диссертацию», – Марина запрокинула голову, зажмурилась и бросила шарик в рот, сжала губы, прикрыла их ладонью и попыталась проглотить капсулу. Но проклятая пилюля намертво застряла в глотке, не помогли даже два больших глотка воды.

– Ну, что, что? – заметался вокруг нее Данилов, – вы ее проглотили? Что значит – не знаю?! Идите сюда, быстро! – он схватил Марину под руку и повел ее к белоснежному кругу. Беретка снова сползла на глаза, Марина закашлялась и присела на корточки, зажав себе ладонями рот.

– Прекратите немедленно, держите себя в руках! Вы хоть знаете, сколько стоит эта таблетка? – Данилов надрывался где-то далеко, так далеко, словно он, а не Марина сейчас улетал вбок и вверх, подхваченный невесть откуда налетевшим порывом теплого ветра. Он обхватил ее поволок за собой, бросил на что-то жесткое и горячее и…

* * *

…и накрыл ревом и грохотом. Все вокруг было белым и мутным, словно с поверхности контактного круга сорвали ткань, и она теперь летала рядом и над головой и шевелилась под ветром, закрывая обзор. Марина крутила головой во все стороны, но не видела ничего, плотная густая муть перед глазами рассеиваться не желала, и сквозь нее явственно слышался приближающийся гул и низкий рев двигателя.

Он доносился, казалось, сразу со всех сторон, усиливался, и Марина не выдержала. Она задрала голову, встала на колени, вытянула руки вперед и, как слепой котенок, поползла вперед, но почти сразу остановилась от боли в коленках. Тогда она осторожно опустила руки вниз, и ее растопыренные пальцы коснулись шероховатой теплой поверхности. Марина опустила голову, стараясь разглядеть хоть что-то у себя под ногами, но тут же оглохла и ослепла одновременно. Белая муть разом исчезла, под руками была серая и плотная, словно утрамбованная, поверхность, вроде бы грунт, а рядом слева – узкая полоска пожухлой травы. Но она быстро исчезла из виду, вместо нее прямо перед носом пронеслось огромное черное колесо, над головой что-то жутко ухнуло, и рев двигателя немного стих.

– Мамочки! – взвизгнула Марина. – Что это?! Зачем? Эй, вы, в Сколково… – но гул и вой заглушили ее голос. Зато усилился ветер, он снова подхватил ее и потащил куда-то, толкнул, и Марина свалилась на траву.

– Куда ты лезешь, курица! – разобрала она в завываниях и реве. – Жить надоело?! Аэродром в другой стороне, дура!

«В какой?» – Марина уселась на траву и зажмурилась от бьющего ей в глаза солнца, закрылась рукой. Чего-то не хватало, чего-то важного и нужного, она бессмысленно шарила по траве вокруг себя и все не могла сообразить, что именно она ищет.

– Кто тебя сюда пустил?! – надрывался голос, он перекрыл собой звук работающего двигателя. Мимо промчался небольшой винтовой самолет, легко оторвался от взлетной полосы и начал быстро набирать высоту. Марина следила за истребителем, пока тот не скрылся из виду. Она не обращала внимания на крики, ведь они явно относились к кому-то другому. «Странно, мне сказали, что будет лес», – она посмотрела на траву рядом с собой, на свои перепачканные чем-то черным светлые туфли и поджала колени. «Сумка! – стукнуло в голове. – Моя сумка! Где она?»

– Ты что – глухая? – рявкнули над ухом, Марина рывком подняла голову. Человек стоял против солнца, она видела только очертания его фигуры – силуэт в свободной одежде, что-то вроде комбинезона, перетянутого в поясе широким ремнем. На голове, кажется, шлем, на лбу поблескивают стеклами огромные очки. И орал на нее именно он, и за несколько минут успел дважды нелестно отозваться о ее внешности и умственных способностях. И держал в руках ее сумку.

– Отдайте немедленно! – Марина кое-как поднялась на ноги, одернула платье и потянулась к своей сумке. – Я полиц… милицию позову!

– Это я сейчас милицию позову! – уже тише, но все еще грубо и даже резко ответил человек. – Нашлась тут овца, по взлетно-посадочной как у себя дома разгуливает. Здесь тебе не пастбище, голубушка!

– Я вам не овца, а старший научный… корреспондент газеты «Социалистическое земледелие»! В сумке мое удостоверение, верните ее мне сейчас же! – И закрылась от бьющего в глаза полуденного солнца уже обеими руками.

– Да забери свою кошелку! – Человек швырнул сумочку Марине. Она едва успела поймать ее и вцепилась в свое сокровище.

– И вот это забери. Вернее, нет, сначала носить научись, а потом получишь! – Человек скомкал и небрежно затолкал в боковой карман комбинезона ее белый берет.

– Дайте сюда! – кинулась к нему Марина. – Что вы делаете! Отдайте мне его сейчас же! Это мое!

Мимо по полосе промчался еще один самолет, взлетел, и Марина расслышала только последние слова стоящего перед ней человека.

– Тихо, тихо, раскудахталась, – насмешливо отозвался он, отступил назад: – Лови! – вытащил берет, смял его, как снежок, и забросил за деревянный высокий забор за спиной у Марины. Она успела только охнуть, проследить полет вещи и заметить, как беретка скрывается за островерхой деревянной оградой.

– Чтоб видела в следующий раз, куда идешь! Или очки надень, – наставительно заявил человек и отвернулся. Марина прикусила нижнюю губу и молча бросилась на него с кулаками. Но маневр не удался – человек резко развернулся и успел перехватить ее занесенную для удара руку. Запястье сжало как капканом, Марина дернулась, замахнулась второй рукой и мгновенно попала в ловушку.

– Отпусти! – крикнула она. – Отпусти меня сейчас же! – Попыталась вырваться, но только наступила на развязавшийся шнурок своих туфель и едва не упала. Однако незнакомец держал ее крепко, пристально рассматривал добычу и хватку не ослаблял.

– Ишь ты, смелая какая, – как показалось Марине, с издевкой произнес он, – а по виду не скажешь.

– Да, смелая, да! – крикнула она. – Еще какая смелая!

«А что мне остается?» – здесь она прикусила язык и попыталась освободить руки. Солнце закрыло облако, на землю упала тень, Марина подняла голову и посмотрела на человека.

– Да уж вижу! – Под взглядом веселых синих глаз и от широкой улыбки незнакомца Марина стушевалась и отвернулась, ответить ей было нечего.

– Совсем, значит, самолетов не боишься? – насмешливо продолжал тот. – А они большие, страшные, гудят!

– Чего тут бояться? Нашли, чем пугать, – не оборачиваясь, буркнула Марина. – Да я специально сюда пришла, чтобы все рассмотреть хорошенько и репортаж написать!

– Специально? На взлетно-посадочную полосу? Так отсюда ничего толком и не разглядишь. Лучше смотреть сверху. Прошу, – незнакомец разжал пальцы, деликатно взял Марину под руку и повел к стоящему поодаль небольшому самолету. Сопротивляться и отступать было позорно, на ватных, негнущихся ногах Марина шла к ревущему мотором истребителю. «Он, наверное, меня увидел, когда взлетать собирался… Но почему я очутилась здесь, а не в лесополосе?» Марина крутила головой по сторонам: нет ни трибун, ни десятков тысяч москвичей и гостей столицы, пришедших на воздушный парад по случаю праздника Дня авиации. Вокруг поле, ряды ангаров, забор, за которым где-то в бурьяне лежит купленная только вчера на лотке у вокзала белая беретка, а в небе самолеты.

– Знаешь, что это такое? – «кавалер» посмотрел на Марину сверху вниз и указал на самолет, – это…

– Это И-16, одномоторный поршневой истребитель-моноплан, созданный в конструкторском бюро Поликарпова. – Марина посмотрела себе под ноги, на перепачканные туфли, потом открыла сумку и снова закрыла ее. На дрожащий и готовый вот-вот сорваться с места истребитель она старалась не обращать внимания: ну, стоит и стоит себе, вон, рядом, еще один самолет, только другой конструкции, похож на параплан…

– Да, верно, – ехидства и насмешки в голосе незнакомца стало чуть поменьше, но совсем они не исчезли. – Тебе помочь? Или передумала?

– Еще чего! – Марина высвободила руку, обогнала своего провожатого и зашагала вперед. От ветра подол платья завивался вокруг колен, сковывал движения, поэтому побег не удался. На плечо легла тяжелая рука, Марина вздрогнула и обернулась. Летчик улыбался ей, но уже без подвоха, скорее ободряюще и задорно одновременно. Страх отступил на мгновение, но только для того, чтобы сконцентрироваться и вернуться назад с новыми силами.

– Не спеши, иди вот сюда. И кошелку свою давай, – они уже стояли возле самолета.

– Он же одноместный! – вспомнила Марина, – экипаж истребителя состоит из одного человека, я туда не влезу! – Она попятилась назад.

– Это учебная машина, там еще одно сиденье добавили, для инструктора, – с этими словами исчез последний шанс на спасение. Марина стояла в нескольких сантиметрах от дрожащего крыла и едва слышала слова своего пилота. Тот кричал ей что-то, потом махнул рукой, обнял за талию и поставил на крыло.

«Боже мой, что я делаю, зачем, на кой черт мне это нужно, я сошла с ума. О, Господи, да оно же деревянное, как этот игрушечный самолет вообще взлетает», – каждый шаг по вибрирующей оклеенной полотном фанере давался ей нелегко. Марина обеими руками вцепилась в открытый борт кабины, кое-как забралась внутрь, сжалась в обнимку с сумкой на крохотном неудобном сиденье. Хорошо, что вокруг такой грохот – не слышно, как лязгают зубы, и этот, впереди, уже натянул очки на лоб и снова орет что-то. Пусть орет, сколько хочет. А что это у него в руках?

– Это тебе вместо берета! – летчик повернулся к ней и натянул на голову Марине узкий шлем из коричневой кожи. Заколка на затылке немедленно расстегнулась, упала за шиворот пиджака, а тщательно зачесанный «хвост» развалился и волосы закрыли лицо. Марина отшатнулась, замотала головой, и тут ее вдавило в жесткий деревянный щит за спиной: самолет тронулся с места. Он покатился по полосе, подпрыгивая на каждой выбоине, поворачивал вправо-влево и снова ехал вперед. Потом остановился, и Марина осмелела, открыла глаза. «Все, приехали», – она посмотрела на открытые ворота ангара, на людей в синих комбинезонах рядом с ними, на самолеты в глубине темного помещения и на небольшой деревянный павильон с вывеской на крыше: «Центральный аэродром». «Это же не Тушино! А что тогда? Где я? Когда? Нет, не надо!» – страшная догадка пришла одновременно с командой «Взлет».

Истребитель плавно, словно нехотя, покатил вперед, Марина вцепилась руками в сумку, потом обняла колени и пригнула к ним голову. Скорость увеличивалась стремительно, самолет мчался по взлетной полосе, одновременно прыгая на ухабах, вокруг открытой кабины крутились и подвывали встречные воздушные потоки. Фанерная конструкция тряслась и дребезжала, как старый велосипед, вой мотора стал нестерпим, не помогали даже опущенные «уши» шлема, спину впечатало в толстый деревянный щит. Истребитель тряхнуло на одной, самой большой кочке, он подпрыгнул, крыло справа заходило ходуном и все закончилось. Исчез даже рев двигателя, Марина слышала вокруг только шум ветра и легкий треск, он доносился откуда-то снизу. «Пассажир обязан следить при полете за колесами самолета и в случае неполадки докладывать летчику», – чертовски своевременно вспомнилось ей предупреждение, написанное на билете первой линии «Аэрофлота». Колеса. Где-то тут должны быть колеса, или шасси, или как они там правильно называются. Марина открыла глаза, посидела так немножко, глядя прямо перед собой в покрашенную серой краской деревянную переборку, потом очень медленно повернула голову и высунулась из-за «фонаря» кабины и посмотрела вниз. Но колес там не было, и не только колес, но вообще ничего – только крыши домов, верхушки деревьев и дорога между ними. Они уменьшались на глазах и вдруг вообще исчезли, вместо них перед глазами появилось облако. Оно переместилось влево, потом земля и небо ненадолго вернулись на свои места, потом все повторилось.

«„Бочка“ – это когда самолет поворачивается на триста шестьдесят градусов без изменения направления движения. А просто переворот – это когда на сто восемьдесят. Или наоборот. А „мертвая петля“… кажется, сейчас была именно она», – Марина решила, что смотреть вниз и по сторонам она больше не будет, а сосредоточится на том, чтобы не завизжать. Это оказалось непросто, истребитель был как живой, он откликался на приказы летчика всем корпусом, машина дышала и наслаждалась скоростью и свободой. «Боже, сделай так, чтобы у него поскорее закончился бензин, или керосин, или все сразу», – твердила про себя Марина. Она вцепилась зубами в ручку своей белой сумки, зажмурилась и вздрагивала от каждого подозрительного скрипа или треска. Солнце светило то справа, то слева, потом исчезло ненадолго и неожиданно ударило ей в лицо. Марина чуть приоткрыла глаза и сквозь ресницы смотрела, как огромный бело-желтый диск летит ей навстречу. Исчезла окружавшая его синева, пропали облака, и в мире не осталось ничего, кроме раскаленной звезды, сорвавшейся с небосвода. Жар и свет ослепляли, парализовали волю и мысли, Марина не могла отвести взгляд от пылающего в зените солнца, и не чувствовала, как по ее щекам бегут слезы. Истребитель нырнул носом вниз, Марину мотнуло по инерции, и она уткнулась лбом в обтянутые тонкой цветастой тканью колени, а теменем врезалась в деревянную переборку перед собой. Самолет не летел – падал на землю, вой ветра перекрыл рев мотора, перешел почти в ультразвук, корпус истребителя дрожал, как натянутая, готовая вот-вот лопнуть струна.

«Бензин закончился, – сказал кто-то наверху, – все, как ты хотела». Марина замотала головой, ударилась носом о выступ, и в этот момент самолет запрыгал по земле. Каждую кочку, каждую выбоину Марина встречала как родную, она выпрямилась, стащила с головы шлем и осмотрелась по сторонам. Скорость падала, мотор уже не ревел – урчал, а истребитель съехал на рулежную дорожку и катился к ангарам.

– Поздравляю с первым полетом! – обернувшись, прокричал летчик, и Марина увидела его смеющиеся синие глаза, еще скрытые за огромными квадратными очками.

– Со вторым, – дрожащим голосом отозвалась она. Зубы перестали стучать, губы двигались, язык тоже ворочался, но еще с трудом.

Лицо летчика изумленно вытянулось, черные брови поползли вверх, смешинка в глазах исчезла. Он отвернулся, Марина открыла сумку и достала зеркало. Водостойкая тушь не подвела, разводов под глазами не было, только лицо бледновато и в глазах еще виден недавно пережитый страх. И коленки подрагивают, не упасть бы… Истребитель остановился у ворот ангара, из него выскочили двое в одинаковых темно-синих комбинезонах и побежали к машине, но остановились на полпути. Марина попыталась улыбнуться, но получилось, видимо, не очень. Один, толстенький и рыжий, показал на нее пальцем и проорал:

– Это еще кто? Где ты ее нашел?

– Понятия не имею! – крикнул в ответ летчик. – С неба свалилась, у самой земли подобрал! – и выпрыгнул из кабины на крыло.

– Прошу, – его очки и шлем валялись на сиденье перед приборной панелью, летчик тряхнул головой, откинул назад густые светлые волосы, улыбнулся и подал Марине руку. – Добро пожаловать на землю.

Она поднялась на трясущихся ногах, отдала летчику сумку и поставила ногу на открытый борт. Все движения получились как в замедленной съемке – плавные, неторопливые и длинные.

– Да пошевеливайся, а то сейчас сюда вся толпа сбежится, – летчик дернул ее за руку, рванул на себя, Марина потеряла равновесие и с треском рухнула вниз. Но далеко не улетела – ее держали крепко, обнимали бережно, и летчик даже не покачнулся, принимая на грудь все шестьдесят килограммов живого веса пассажирки.

Марина застыла и, не отрываясь, смотрела на него, куда-то исчезли все звуки, те двое, что суетились внизу, тоже пропали, остался только блеск синих глаз под густыми ресницами и ямочка на правой, тщательно выбритой щеке. Он что-то говорил ей, объяснял, она слышала только его голос, но не понимала ни одного слова, ветер рвал их на куски и уносил прочь. «Зачем? – крутилось у нее в голове. – Зачем мне все это? Это не я, так не бывает…»

Крыло вздрогнуло, летчик обернулся и крикнул что-то коротко и неразборчиво, потом повернулся к Марине.

– Смотри, этот прибор показывает скорость, этот – высоту, шкала над ним – расход топлива. А это штурвал лебедки, он убирает опоры шасси, надо сделать сорок четыре оборота… – Он смотрел то на нее, то на приборную панель, его волосы разлетались от ветра, и в этот момент Марина видела тонкий белый шрам, идущий от виска и до уха.

– Поняла? – Летчик снова улыбнулся и поставил ее на крыло. Марина кивнула и покачнулась, плюхнулась на край кабины, и сказала первое, что пришло в голову:

– А где это мы?

– Как – где? – Опешил летчик. – На Ходынке, на Центральном аэродроме имени Фрунзе. Да ты от страха все на свете позабыла! Как же ты теперь свою статью напишешь?

«Статью? Какую статью? Зачем, кому это надо… Статьи, диссертации, звания, степени – какой в них прок?» – пережитый ужас словно выжег в ней все до основания, все, что составляло смысл ее жизни, и освободил место для чего-то нового, другого, действительно нужного, как вода, как воздух.

– А никак, – махнула она рукой, – другой кто-нибудь напишет.

– Тогда пошли, – летчик ловко спрыгнул на землю, остановился под крылом и лихо присвистнул.

– Ух, ты, как же ты по улице пойдешь? – В его глазах Марина снова увидела насмешку, но уже приправленную любопытством.

– А что? – Она посмотрела вниз, себе под ноги и охнула – волан на подоле прекрасного, в точности повторявшего стиль эпохи платья был выдран с корнем. Он держался на двух или трех нитках, шевелился под порывами ветра и открыл всему миру ее ободранные коленки. Жуткий, невозможный стыд и неловкость убрались так же быстро, как и появились. Марина рывком отодрала остатки оборки, отшвырнула их в сторону, присела на корточки и обеими руками ухватилась за широкую, протянутую снизу ладонь.

– Прыгай, я тебя поймаю.

Через мгновение она оказалась на земле. Ноги у нее больше не дрожали, голос звучал уверенно и ясно. А руки так и остались в теплой ладони незнакомца.

– Алексей, – представился он, – меня зовут Алексей. Капитан, командир авиаотряда.

– Марина, – ответила она, – корреспондент газеты «Социалистическое земледелие». Могу показать удостоверение.

– Не надо, я тебе верю, корреспондент. Ты мне вот что скажи: где это ты раньше летала? На чем? Когда? – руки Марины накрыла вторая ладонь, и сжала ее пальцы.

– А зачем тебе? – не пытаясь вырваться, с оттенком ехидства в голосе поинтересовалась она.

– Просто интересно, – руки сжались еще сильнее, – или у тебя в семье есть военные? Муж? Отец?

– Нет, не угадал, – улыбнулась Марина и покачала головой, – давай, у тебя еще две попытки.

– Да не собираюсь я в «угадайку» играть. Скажи, – голос звучал уже требовательно, синие глаза чуть прищурились и потемнели, как небо перед грозой, ямочка на щеке разгладилась.

– Хорошо, скажу. Но при одном условии, – Марина отвернулась и принялась рассматривать толстые черные колеса-шасси. Издалека ветер принес звуки музыки: где-то оркестр вживую играл праздничный бравурный марш.

– Говори твое условие, – голос Алексея заставил Марину повернуть голову. Он выжидающе смотрел на нее, чуть выпятив вперед подбородок и приподняв темные брови.

– Хорошо, вот мое условие. Теперь твоя очередь со мной полетать. Или боишься? – эти слова она произнесла негромко, почти шепотом. И снова отвернулась, словно не хотела слышать ответ, или заранее знала, каким он окажется.

– А ты что, такая страшная? – раздалось над ухом. Марина вздрогнула, отшатнулась, вскинула голову и ответила резко, почти выкрикнула:

– Почему это – страшная? – она попыталась освободить руки, но Алексей не отпустил ее.

– Чтобы я тебя боялся. Тебе надо очень постараться, чтобы напугать меня. Все, пошли скорее. – Он снова взял ее под руку. – В таком виде тебя одну отпускать нельзя.

Они дружно пригнулись, проскочили под крылом и побежали по полю к небольшому деревянному домику рядом с ангаром, зашли внутрь.

* * *

За тонкой стенкой слышались голоса и смех, Марина подошла к двери, прислушалась и вернулась к окну. Но смотреть из него было неинтересно, кроме облезлых от дождей и снега досок да пожухлых травяных зарослей за мутным стеклом не было видно ничего. Она отвернулась и двинулась вдоль стен. «Комсомолец, молодой рабочий, пионер! Вступай в модельные, планерные, авиационные кружки Осавиахима! Будь готов к защите своей Родины, крепи шефство над воздушным флотом!» – эта надпись располагалась внизу наполовину отклеившегося от стены плаката. Марина смогла рассмотреть только три человеческих фигуры в летных комбинезонах и фрагмент колеса со стойкой шасси. Остальную часть плаката скрывал другой агитационный листок. «Слава сталинским соколам, покорителям воздушных стихий!» – эта здравица уместилась под черно-синим изображением земного шара, перечеркнутого красной линией. «Ага, это перелет Чкалова из СССР в США в июне тридцать седьмого!» – Марина рассматривала уже подзабытые очертания границ страны, алый пунктир через океан и Канаду, серые небоскребы – монолиты империализма, венчавшие надпись «США». А над всем этим господствовали два самолета с красными крыльями, башни Кремля и профиль вождя народов на красном знамени.

Она обошла стол, заваленный газетами, вручную карандашом начерченными схемами с указаниями скорости и габаритных размеров непонятных конструкций. Отодвинула тяжелую табуретку и снова остановилась. «Большевистский привет отважным завоевателям Северного полюса!» – дизайнеры этого плаката сразу брали быка за рога. Лаконичный монохромный рисунок: рассекающий небо алый флаг с серпом и молотом, четырехмоторный самолет и под ним – просторы огромной страны, подписанной, чтобы не оставалось никаких сомнений: «С. С. С. Р». «Нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять», – Марина вернулась к столу и снова прислушалась. За стенкой все стихло, домик казался совершенно пустым, через неплотно прикрытую дверь и распахнутую форточку доносился гул моторов и звуки оркестра, где-то далеко играющего марш.

«Долго как! Или он так пошутить решил?» – чтобы отвлечься, Марина взяла со стола лежащую сверху газету – это оказалась вчерашняя «Правда» – развернула ее на первой попавшейся странице. «Рабочие и служащие Кировского завода с большим подъемом встретили решение Пленума ЦК ВКП(б) о созыве очередного XVIII съезда партии. Во всех цехах завода состоялись многолюдные митинги. В механическом цехе номер один, где присутствовало около тысячи человек, с горячей речью выступил орденоносец тов. Глазков. Он сказал…» – Марина улыбнулась, посмотрела на фотографию оратора-орденоносца и перевернула еще пахнущую типографской краской страницу. «Третий промысел треста „Орджоникидзенефть“ первым в азербайджанской нефтяной промышленности досрочно выполнил январский план. Добыто пять тысяч двести девяносто тонн нефти. Промыслом руководит депутат Верховного Совета Азербайджанской ССР комсомолка…»

– Как на другой планете, – Марина прочитала заметку до конца, потом вторую, третью. «На Украине началась подготовка к XXI годовщине Красной армии и военно-морского флота. Специальным решением определены мероприятия, которые будут проведены в городах и селах республики в связи со славной годовщиной. Широковещательные радиостанции приступают к передаче серии докладов о Красной армии и о значении военной присяги». «К 15-летию Туркмении закончат учебу в школах ликбеза последние сто шестьдесят три неграмотных колхозника и колхозницы Кизыл-Арватского района. На юге и севере, на западе и востоке республики, в горных аулах Копет-Дага, в зеленых оазисах Хорезма и в песках Кара-Кума видны ростки новой, социалистической культуры».

Марина воровато оглянулась, сложила «Правду» и попыталась затолкать ее в сумочку. Но быстро не получилось, мешали толстые пачки потрепанных купюр. Марина выложила их на стол, бросила газету на дно, сверху забросала деньгами, закрыла сумку и отбежала от стола к противоположной стене. Ее украшал всего один плакат, новенький и яркий, краски еще не успели поблекнуть, хоть солнце и било нещадно прямо в центр рисунка. Стандартный набор агиток тех лет: усеянное самолетами голубое небо, портрет Сталина под красным флагом, полные москвичей и гостей столицы трибуны, но все это как-то скомкано, зажато в дальний угол. А вот развернутый ветром флаг военно-воздушных сил занимает почти треть плаката, и под ним – три фигуры летчиков в форме. Они стоят в профиль к зрителю, улыбаются счастливо и смотрят прямо перед собой, туда, где написано: «Да здравствуют советские летчики!»

– Не передумала? – Марина обернулась на голос. Алексей остановился в дверях, он чуть пригнул голову, шагнул через порог и остановился. Марина посмотрела на его гимнастерку защитного цвета с петлицами из голубого сукна с красной окантовкой, перехваченную широким кожаным ремнем с латунной пряжкой, внутри которой помещалась пятиконечная звезда с серпом и молотом в круглом медальоне, потом обернулась на плакат. И снова уставилась на Алексея, осмотрела его с ног до головы: до блеска начищенные хромовые сапоги, явно пошитые на заказ, темно-синие бриджи, гимнастерка с «курицей» на рукаве, кобура из темно-коричневой кожи у пояса и потертая полевая сумка на плечевом ремне. Алексей с довольным видом вытащил из-за спины фуражку с синим околышем и блестящими латунными пуговицами, пригладил волосы и надел ее. Марина вдруг вспомнила, что летчикам в эти годы платили весьма высокое жалованье, к тому же они состояли на полном гособеспечении, которое включало в себя и усиленное питание. И как тут не вспомнишь, что летчики были одними из самых желанных женихов для девушек того времени.

– Эй, корреспондент! Ты что – боишься? – полный насмешки и напускной важности голос заставил очнуться. Марина последний раз покосилась на плакат, подошла к Алексею.

– «Шпала»? – спросила она, указывая на латунный прямоугольник в петлице. Он поблескивал под лучами светившего в окно солнца, и Марина прищурилась, разглядывая знаки различия на гимнастерке Алексея.

– «Шпала», – подтвердил тот, – может, и до ромба когда-нибудь долетаюсь. А то и до двух.

– А это за что? И это? – Марина указала сначала на медаль «За боевые заслуги», а потом на орден Красной звезды рядом с первой наградой.

– Медаль – за Испанию, а орден – за Халхин-Гол. Жалко, не успел я там повоевать как следует, сбили меня через две недели боев, – с гордостью, переходящей в досаду, ответил Алексей, – вот, тренируюсь теперь после госпиталя.

«Успеешь еще, навоюешься, – Марина не сводила взгляд с левой стороны гимнастерки Алексея. – Сколько же ему лет? Тридцать? Тридцать пять, как мне? Больше? Меньше?» Она рассматривала то лицевую часть серебряной медали с рельефным изображением винтовки с примкнутым штыком и отпущенным ремнем, скрещенной с шашкой, то рубинового цвета звезду с изображением фигуры красноармейца в шинели и буденовке с винтовкой в руках. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – близоруко сощурив глаза, прочитала она надпись, идущую по ободу щита внутри пятиконечной звезды.

– Пошли, некогда, такси ждет! – Слегка опешивший от такого внимания к своей персоне Алексей посторонился, пропуская Марину вперед.

Машина ждала у проходной, но к «эмке» они подбежали крадучись, как воры – сначала прошмыгнули вдоль забора, потом Алексей отодвинул одну из досок и в образовавшийся проход пролез первым. Марина пробралась следом и услышала, как от резкого движения треснули нитки в швах рукавов пиджака.

«Ну, все. Осталось только туфли потерять». Она попыталась собрать в хвост разлетевшиеся волосы и вспомнила, что заколка так и осталась в кабине истребителя. Горевать о потере было поздно, Алексей уже добрался до машины и открыл заднюю дверцу.

– Быстро, пока тебя никто не заметил! Ребята-механики меня не выдадут, но за остальных я не ручаюсь, – заговорщицки проговорил он.

– Сейчас, – Марина оббежала вокруг черной блестящей на солнце машины, рассмотрела блестящую решетку радиатора и круглые фары, – это же новый ГАЗ, да? Их в Нижнем собирали…

– Не в Нижнем, а в Горьком, – крикнул в ответ Алексей, – какой еще Нижний… Да поехали быстрее! – он снова злился, Марина заметила, как его глаза изменили цвет, а «черточка» на щеке грозит вот-вот исчезнуть.

– Хорошо, – она подбежала к открытой дверце, вскочила на металлическую широкую подножку и уселась в салон на жесткое заднее сиденье-диван, Алексей захлопнул дверцу и сел рядом.

– Куда едем? – скучным голосом поинтересовался таксист. Он поднял голову в светлой кепке, вытянул шею и в зеркало заднего вида посмотрел сначала на Марину, а потом на ее спутника.

– В магазин, – не дав Алексею раскрыть рта, заявила Марина, – в центральный универсальный магазин, в ЦУМ.

– К «Мюру», что ли? – переспросил таксист, и снова уставился на пассажирку.

– Да, да, поехали, – поторопил водителя Алексей, – и поскорее.

– Поскорее нельзя, есть правила дорожного движения и я должен их соблюдать. В самолете у себя командовать будете, товарищ капитан, – нудным голосом отозвался таксист и завел двигатель. Марина осматривалась по сторонам, в тесном салоне с низкой крышей было темно и почему-то холодно. Машина вздрогнула, под днищем что-то с натугой скрипнуло, и «эмка» покатила вперед.

– Простите, – не выдержала Марина и снова увидела в прикрепленном к потолку машины зеркале настороженный взгляд черных глаз водителя, – ведь это ГАЗ-М-1, созданный на основе «форда»?

– Наверное, – неуверенно отозвался таксист, и повернул руль вправо.

– Да, да, это он и есть, – не унималась Марина, – эта модель более совершенная и долговечная по сравнению с предыдущей. Скажите, здесь положения кресел уже регулируются?

– Ну да. Только передние сиденья. – Водитель уже позабыл о правилах движения, он не сводил взгляд с зеркала, и на дорогу внимания не обращал.

– Правильно. – Марина глянула мельком на Алексея – он сидел рядом, держа в руках фуражку, и смотрел на соседку, вернее, на ее коленки.

«Ну и пусть», – Марина закинула ногу на ногу и снова набросилась на водителя с расспросами:

– А электрический указатель уровня топлива есть? Где он? Ага, спасибо, вижу, противосолнечные козырьки тоже. Здорово, правда? – Она посмотрела на Алексея, и тот в ответ медленно кивнул головой.

– Еще должна быть вентиляция кузова четырьмя поворотными стеклами в боковых окнах. А вот и они, – она повернула рычажок и открыла крохотную «форточку». В салон ворвался теплый ветерок, машина шла через небольшой парк, за окнами мелькали березы и липы, ветер перегонял по проселку первые желтые листья.

– Здесь еще регулируемое по расстоянию от педалей сиденье водителя, ножной переключатель света фар, подфарники, три передачи и пепельница, – подал голос таксист, но Марина его уже не слушала.

«Эмка» остановилась, пропустила грузовик и белый, перекошенный на один бок троллейбус, водитель отпустил тормоз и вырулил на широченный проспект.

– Ух ты, и пробок нет! – На нее посмотрели сразу двое. Таксист – в зеркало, снова забыв о дороге, а Алексей попытался что-то сказать, но лишь кашлянул в кулак и промолчал. Марина сделала вид, что ей что-то понадобилось в сумочке, открыла ее и принялась копаться в пачках купюр. «Рот открывать только в самом крайнем случае» – одно из напутствий сколковского консультанта было забыто уже давно. Осталось второе – слиться с толпой. Короткая юбка мимикрии не способствовала, надо переодеться во что-то скромное и незаметное. Костюм, это будет костюм: короткий удлиненный жакет с накладными карманами и баской плюс узкая юбка с разрезом и складочками. «При центральном универмаге должен быть отдел модельных платьев, там-то я все и куплю».

Марина смотрела в окно. Мимо проносились старые деревянные и кирпичные дома, заборы, деревья, промелькнул новенький павильон станции метро «Аэропорт», и машина остановилась на светофоре рядом с шестиэтажным зданием мрачного грязно-бурого цвета. Из его открытых окон доносилась музыка, Марина знала эту песню, но никак не могла припомнить слова.

«Доходный дом Михельсона, построен в тысяча девятьсот пятом году», – вместо них память услужливо подбросила других ненужных подробностей. Такси покатило дальше, навстречу попалась пара черных «эмок» с «шашечками», несколько троллейбусов, телег и грузовых машин. Проспект был полностью свободен, и в обе стороны вдоль по Питерской гнать можно было с любой скоростью, но таксист попался осторожный. Он плелся в правом ряду и крепко держал руль обеими руками.

– Вот, окружен своей дубравой, Петровский замок. Мрачно он недавнею гордится славой, – продекламировал Алексей, глядя в окно. Марина посмотрела на серые облупленные стены бывшего путевого дворца, на выбитые окна и пустые дверные проемы и взглянула на Алексея. Он поспешно отвернулся и, кажется, покраснел. Марина усмехнулась, поменяла ноги и сумкой прикрыла красное пятно на одной коленке.

– Слушай, ты не знаешь, как вчера в футбол сыграли? – Деловитым тоном обратился Алексей к таксисту. – Я послушать не успел.

– Два один в пользу «Стахановца», – отозвался водитель и снова посмотрел на Марину, – а сегодня «Электрик» с «Локомотивом» играет. В шесть часов вечера, трансляция тоже будет, я в газете читал.

– Да, я помню, – Алексей снова смотрел в окно. Он наклонился, пригнул голову и провожал взглядом проплывавшую мимо чашу стадиона «Динамо». Бывшая подкова уже замкнулась в кольцо, и теперь стадион был главной спортивной ареной страны, вмещавшей более пятидесяти тысяч человек.

– Это же «Яр»! – Марина показала на длинное, грязно-желтого цвета здание в стиле модерн с большими гранеными куполами и арочными окнами. Металлические светильники с фасада пропали, крыша, кажется, провалилась в нескольких местах и заросла травой, вид у сооружения был заброшенный и мрачный.

– Ну, да, он самый. Закрыт, правда, – отозвался Алексей. Он мельком глянул на осыпающееся здание и посмотрел назад, на почти скрывшийся из виду стадион.

– Да, его закрыли в… – На сей раз память подвела, и Марина никак не могла вспомнить дату закрытия знаменитого ресторана. Вроде, во время НЭПа он еще работал, но вот как долго…

– Здесь еще кинотеатр был, спортзал и госпиталь, – авторитетно заявил таксист. – У жены сестра рядом живет, она там работала. А сейчас разбирать вроде хотят, чтобы новый дом построить.

– Жаль, туда столько знаменитостей приезжало. Катрин Денев, Майкл Джексон, Элтон Джон, Арнольд Шварценеггер, Стивен Сигал, Сильвестр Сталлоне, Жерар Депардье, – перечислила Марина имена первых, пришедших на ум «звезд», когда-либо переступавших порог отеля «Советский», благополучно пережившего свое смутное время.

– Ого, неплохо. И ты что – с ними по ресторанам ходила? – чересчур весело, с легкой издевкой спросил ее Алексей. И, уже не скрываясь, осмотрел Марину с ног до головы.

– Нет, не ходила, – она поплотнее запахнула пиджак, поставила обе ноги на пол, на колени водрузила сумку и уставилась в окно. «Сначала университет, потом аспирантура, потом научная работа. И все по ресторанам, каждый день. Вчера со Шварценегером, завтра с Депардье», – Марина улыбнулась своим мыслям. Они уже свернули на Садово-Триумфальную, миновали еще один, по виду – недавно отремонтированный доходный дом, и руины полуразобранной церкви за деревянным забором. Еще один светофор, потом машина остановилась по сигналу регулировщика в белой форме, проехала еще немного вперед и повернула направо, к Каретному ряду.

– Извини, – еле слышно произнес Алексей, – я подумал…

– Мне все равно, что ты подумал, – не оборачиваясь, перебила его Марина, – это актеры, иностранные актеры. Разве ты… – и замолчала.

– Нет, не знаю, ни разу не слышал, – признался Алексей. – Я, правда, в кино редко хожу, некогда. Вот даже «Трактористов» не видел, говорят, хороший фильм, и песня в нем отличная. А давай сегодня сходим? В «Ударник»?

– Давай, – Марина, не отрываясь, смотрела на узкую московскую улицу. Сколько народу! А ей всегда казалось, что город в этот период был полупустым. Так, проскочит два-три человека, скрываясь от «черных воронков», и снова тишина. А тут толпы – мужчины, женщины, дети, кто бежит, кто идет неторопливо, кто дорогу перебегает, не обращая внимания на резкий пронзительный автомобильный сигнал. И все это с улыбкой, Марина, как ни старалась, так и не высмотрела в толпе ни одного хмурого или недовольного лица. Серьезные, сосредоточенные – да, сколько угодно, но злости и в помине нет, словно сегодня всему городу выдали кварталку. И одеты москвичи нарядно: женщины в длинные юбки и светлые кофты, полно модниц в крепдешиновых платьях, а мужчины… Тут вообще все просто: брюки, рубашки под заправку, кто-то в пиджаке, людей в форме мало. Зато обувь почти у всех темная, редко-редко мелькнут чьи-то светлые туфли, а ведь сейчас лето. Слева показались высокие кирпичные стены Высоко-Петровского монастыря, Марина перегнулась через колени Алексея и уставилась в окно.

– Жалко, что его совсем не снесли, – проговорил он, подавшись назад, – на кой черт он тут нужен, в центре города. Я бы эту богадельню по кирпичику разнес, а на этом месте дом новый построил. Или завод.

Таксист негромко чертыхнулся и нажал на клаксон, пугая выбежавшую на дорогу собаку. Дворняга загавкала в ответ и неохотно отошла в сторону.

«Не будет тут ни дома, ни завода. Монастырь снова попам отдали, под университет. Новых инквизиторов учить будут на наши головы. А те и рады стараться, того и гляди, снова книги жечь начнут. Книги… Да пошел он куда подальше, перебьется». Тут Марина вспомнила первое золотое правило хронотуриста и вслух говорить ничего не стала. «Эмка» медленно проехала сквозь толпу до пересечения со Столешниковым, и, не доезжая до Малого театра, остановилась в Камергерском переулке рядом с шестиэтажным зданием серого цвета.

– Все, молодые люди, приехали. «Мюр и Мерилиз», – сообщил таксист и остановил машину.

– Я заплачу, – Марина открыла сумку и потянулась к пачке купюр, лежащей сверху. Здесь вроде мелкие, сейчас-то они и пригодятся. «Интересно, сколько здесь положено давать на чай, или надо платить строго по счетчику…»

Она вздрогнула от внезапного прикосновения. Алексей накрыл ее руки своей ладонью, посмотрел ей в глаза и распорядился, негромко и требовательно:

– Выходи и жди меня там, – он качнул головой влево, показывая на заполненный народом вход в Центральный универсальный магазин, – я сейчас.

И произнес это таким голосом, что спорить с ним или перечить было невозможно. Марина послушно выбралась из машины, перебежала трамвайные рельсы, остановилась у тумбы с театральными афишами и задрала голову, рассматривая фасад магазина.

«Среди товаров ежедневного спроса в ЦУМе продавались: фитили для керосинок и керогазов, слюда, хозяйственные сумки „авоськи“ с деревянными ручками. Всего в магазине ежедневно имелось в продаже до семнадцати тысяч наименований товаров, начиная от иголки за две копейки и кончая дамскими меховыми манто». Что такое слюда и зачем она нужна в хозяйстве – этот вопрос давно не давал ей покоя. Вернее, не сама слюда, а возможности применения ее в домашнем хозяйстве. Да черт с ней, со слюдой, кому она нужна…

Марина обернулась и увидела, как через толпу к магазину идет Алексей и как люди расступаются перед ним и оборачиваются ему вслед. Особенно девушки: две кумушки в одинаковых светлых костюмах и черных туфельках, надетых на белые носочки, дружно повернули головы в его сторону. Одна из них что-то сказала, Алексей мельком глянул на нее и отвернулся. Марина спряталась за тумбу с афишами, обошла ее и выглянула с другой стороны. Летчик перебежал рельсы перед подходившим трамваем и остановился в растерянности. Он озирался по сторонам и даже приподнимался на носки, смотрел поверх толпы. Марина снова шмыгнула за круглый бок тумбы и только собралась вынырнуть с другой стороны, как ее схватили за рукав пиджака.

– В кошки-мышки поиграть решила? – улыбался ей Алексей, довольный тем, что смог перехитрить Марину, и добавил, уже серьезно и деловито:

– Пошли, на тебя люди смотрят. Надо было тебе еще на аэродроме что-нибудь найти, прикрыться.

«Да, надо было. Что ж не нашел?» – Марина посмотрела через плечо Алексея. Да, на нее уже оглядывались, кое-кто даже присвистнул негромко – то ли от восторга, то ли от возмущения. Алексей оглянулся грозно, но шутник уже исчез в толпе.

– Это на тебя смотрят, – Марина взяла Алексея под руку и повела за собой к толкучке у прилавков напротив главного входа в магазин.

Гул и суета окружили их, потянули за собой к витринам с косметикой, Марина вертела головой по сторонам, принюхивалась к запахам духов и прочей парфюмерии. Две попытки сбиться с курса, чтоб рассмотреть помаду и крем в потрясающей изящной баночке не удались, Алексей строго выдерживал направление движения. Остановились они только у лифта, вернее, небольшой очереди перед ним. Но подъемников здесь оказалось два, поэтому уже минут через пять Марина и Алексей вошли в тесную, с низким потолком, кабину. Он закрыл решетчатую дверь и нажал кнопку второго этажа. Пол под ногами вздрогнул, кабина дернулась и поехала вверх. Мимо проползли плиты перекрытий, показался пол следующего уровня, ботинки, туфли и сапоги, потом ноги их владельцев, деловитая очередь на площадке, потом лифт остановился.

– Я тебя здесь подожду, – Алексей указал на окно с широким подоконником в торце коридора, – только ты недолго, ладно? А то билетов не останется.

«Билетов? Каких билетов? А, мы же в кино собирались…» – Марина огляделась по сторонам. Куда ни глянь – везде маленькие и большие отделы: готовая одежда, обувь, ателье индпошива, галантерея, ткани, головные уборы – выбор оказался даже больше, чем она могла предположить.

– Хорошо, жди, – согласилась Марина и неторопливо пошла по светлому просторному коридору, но поймала на себе несколько осуждающих, даже враждебных взглядов покупательниц и свернула в первый попавшийся, до отказа набитый покупательницами отдел. Нельзя привлекать к себе внимание, надо снова слиться с толпой и сделать это как можно скорее. Весь товар был убран за прилавок, развешан по стенам. Продавец – невысокая плотная женщина в черном халате – показывала двум женщинам что-то темно-зеленое и бесформенное. У дальнего края прилавка стрекотала касса, за ней трудилась девушка в пестром платье и белом платочке на голове. Рядом на стене висел плакат, изображавший переполненную вниманием и заботой продавщицу в строгом черно-белом платье. В руках она держала точно такое же, унылое и безликое, но на вещичку жадно уставилась белокурая полная покупательница с прижатой к груди красной тряпкой в белый горошек.

«Будь культурным продавцом, покажи товар лицом. Подбери, чтоб шло к лицу. Честь такому продавцу» – разобрала веселенькую надпись Марина.

«Мне нужен костюм, летний, светлый». Она протолкалась через небольшую оживленную толпу, подошла к прилавку и принялась рассматривать представленный товар. Да, выбор небогат, да и фасончики подкачали, куда ни глянь – везде однотипные мешковатые юбки и пиджаки с квадратными плечами, отличаются только расцветкой. На Марину никто не обращала внимания, она постояла перед прилавком еще минуты две и вышла в коридор. Полный круг она совершила минут за пятнадцать, но у лифтов оказалась с пустыми руками. Все отделы гигантского, передового универмага оказались наполнены однообразным барахлом, фабричной «штамповкой». Видимо, в «Москвошвее» кто-то решил, что в этом сезоне москвички и гости столицы будут носить длинное и широкое, а промышленность с готовностью поддержала этот призыв.

Марина осторожно выглянула из-за угла и увидела Алексея. Он стоял у окна, повернувшись к ней спиной, и курил. Марина прошмыгнула мимо, влетела в небольшой отдел, даже не прочитав, что написано на крохотной табличке у входа. Впрочем, это было неважно, она сразу, с порога увидела то, что хотела – прекрасный костюм из льна светло-песочного цвета. Он висел за прилавком прямо над головой продавщицы, как две капли воды похожей на ту, первую – такую же недовольную и безразличную. Зато покупателей здесь не было, никто не мешал внимательно рассматривать вещи.

– Девушка, – несмело начала Марина, – мне вон тот костюм покажите, пожалуйста.

– Это комиссионный магазин, у нас все очень дорого, – не глядя на Марину, ясным, прекрасно поставленным голосом отозвалась труженица прилавка с внешностью провинциальной примадонны. Хоть и одета она была, как и все продавцы, в жабьего цвета униформу, больше смахивающую на халат, зато взгляд – как у царицы Савской. Глаза обведены черным, «стрелки» уходят куда-то за уши, тонкие губы густо намазаны багровой помадой, на голове – сложное сооружение из крашеных хной волос. Слева и позади раздалось то ли покашливание, то ли смешок. Марина обернулась, и кассирша тут же спряталась за свой утыканный кнопками аппарат.

– Сколько – дорого? – перешла в атаку Марина. – Где цена указана? Покажите, я не вижу.

– Одну минуточку, – «примадонна» сняла костюм со стены, осмотрела его, нашла пришпиленную к юбке квитанцию и заявила:

– Шесть тысяч рублей, – и встала на табуретку, что повесить костюм обратно.

– Дайте сюда, я померяю, – потребовала Марина и еще раз оглянулась. Задрапированные бархатными алыми шторками стойки располагались у окна, за ними виднелось большое, в рост человека, зеркало.

– Пожалуйста, – продавец подала Марине костюм и следила за покупательницей, пока та не скрылась за занавесом.

«Напугали, тоже мне – дорого». Марина стянула с себя пиджак и повесила его на вделанный в стену металлический крючок. Взгляд упал на наручные часы: ого, еще только четвертый час дня, а ей казалось, что прошло не меньше половины суток. Но все равно надо спешить.

Вещь села почти по фигуре, только немного топорщился пояс на юбке, а полы пиджака не желали сходиться. Зато ткань оказалась превосходной, явно импортного производства. Марина вышла из примерочной и посмотрела на себя издалека.

– Великолепно, просто чудесно, – заквохтали истомившиеся от безделья продавец и кассирша. Марина их не слушала, она покрутилась перед зеркалом еще немного и задумалась. Решение созрело быстро.

«Беру этот. Надоело, не могу больше». И уже направилась к кассе, но обернулась и посмотрела сквозь стеклянную перегородку. Рядом с Алексеем у подоконника стояла какая-то девица с зачесанными назад длинными волосами и в шляпке. В одной руке она держала крохотную черную сумочку, в другой – папиросу. Девица затянулась, задрала рывком голову, выдохнула струйку сизого дыма и засмеялась. Костюм на мерзавке был точно такой, какой Марина представляла себе еще в машине – белый, приталенный жакет и узкая длинная юбка с разрезом. Алексей наклонился и что-то сказал девице на ухо, Марина отвернулась. Она внимательно посмотрела на стену с вывешенными там вещами, прошлась неторопливо вдоль прилавка и осмотрелась еще раз.

Окна в этой части здания оказались высокими и очень широкими, панорамными, но свет через них почти не проникал, ему мешали тяжелые темные шторы и манекены. Их расставили вдоль стен как украшение и не забыли при этом нарядить в разнообразную одежду. Марина подошла сначала к одному безголовому туловищу на толстом металлическом стержне, потом к другому, к третьему.

– Сколько стоит это платье? – она сама вздрогнула от звука своего голоса, вернее, от эха, отразившегося от стен.

– Что? – встрепенулась заскучавшая «примадонна». – Что такое? Это? Оно очень дорогое, это платье от Эльзы Скиапарелли, оно с показа мод…

– Снимите, – потребовала Марина, – я хочу его померить.

– Оно стоит пятнадцать тысяч, – отбивалась продавец, – пятнадцать тысяч рублей…

– Снимайте! – рявкнула Марина. – И побыстрее! Или я на вас жалобу подам, в профсоюз советской торговли!

А сама приподнялась на цыпочки и посмотрела через стеклянную стенку. Чертова девица никуда не делась, она уже опиралась пятой точкой о подоконник и весело щебетала, накручивая на палец свой длинный темный локон. Алексей кивнул ей, обернулся и Марина отскочила к примерочной.

– Пожалуйста, – обиженно пропела «примадонна», подавая Марине платье, – только прошу вас, будьте очень аккуратны, это ручная работа.

– Прекрасно, – Марина схватила платье и ринулась в примерочную, – вот это заберите и вот это.

Она стащила с себя и отдала продавцу костюм и занялась платьем. Очень длинное и очень узкое, с открытыми плечами и глубоким вырезом, оно село как влитое. Марина посмотрела свою обувь, сбросила тапки и босиком вышла из примерочной.

– Боже, – встретили ее восхищенные, с придыханием, голоса, – просто богиня, какая красота!

Похоже, они не врали, в этом не было никакого смысла. Прибыль в СССР не считали, и зарплата тружеников прилавка от количества проданных вещей не зависела. Молочно-белого цвета, с вышивкой и струящимся подолом, платье было сшито словно специально для нее в самом дорогом и престижном ателье Москвы. Марина крутанулась перед зеркалом, подхватила разлетевшиеся юбки, да так и остановилась, пытаясь рассмотреть, что делается там, на спине. Вырез здесь доходил до лопаток, частично его закрывали отброшенные назад волосы, но кое-что было явно лишним.

– Беру! – крикнула Марина, и ринулась обратно в примерочную. – Туфли мне еще принесите, и побыстрее!

– Красавица, просто красавица, – трещали тетки, грохоча коробками, – божественно, божественно! Сама Ревекка Ясная лучше бы не сшила, а уж нее опыт и клиентура – не нам чета!

– И помаду приличную! – кричала из примерочной Марина. – У вас есть косметика? Хорошая косметика, не подделка?

– Есть, голубушка, конечно есть, – ответили ей два запыхавшихся голоса, – вам от «ТэЖэ» или «Коти»?

– Все тащите! – Марина снова надела платье и повернулась спиной к зеркалу еще раз – вот теперь другое дело. Сильно укороченное платье в цветочек, серый пиджак и перепачканные светлые тапки грудой валялись в углу примерочной, Марина померила две пары обуви и остановилась на третьей – белые туфли на высоких каблуках, ремешок и перепонки украшены вышивкой из блестящих ниток. То, что надо – не жмут, не сваливаются, каблук, конечно, великоват, но это не беда.

– К платью полагается накидка, – «примадонна» накинула на плечи Марины невесомую пелерину из многослойной прозрачной ткани. – Вот теперь все идеально.

– Не все! – топнула ногой Марина. – Я же просила…

– Вы расплачиваться сейчас будете? – вкрадчиво осведомилась кассир. Она сидела на корточках, убирала отвергнутую покупательницей обувь в коробки и смотрела на Марину снизу вверх круглыми крохотными глазенками.

– Разумеется! – Марина вытащила из-под брошенных в примерочной тряпок свою сумку, открыла ее и показала кассиру сразу две пачки банкнот.

– Лидочка, сходи, пожалуйста… – «примадонна» все поняла с полуслова. Она скрылась за неприметной за манекенами и шторами дверцей, пошуршала там чем-то минуты три и вышла на свет божий с кучей коробочек, флаконов и баночек.

– Вот, если угодно, крем от морщин, это тушь для ресниц, это помада, – она сгрузила все на прилавок и принялась гипнотизировать покупательницу волшебными словами, – вот «Красная Москва». Это все продукция «ТэЖэ» от Главпарфюмерторга. Вам ведь известно, что «ТэЖэ» означает «тело женщины», но некоторые считают, что правильнее будет «тайны женщины»…

– Глупости какие! – перебила продавщицу Марина и оттолкнула от себя красную картонную коробочку с шелковой кисточкой. – Не тело и не тайна, а всего-навсего трест эфирно-жировых эссенций. А где «Коти»?

– Вот, «Лориган де Коти» – в нос произнесла «примадонна», – изумительный аромат, ваш кавалер будет в восторге!

– Давайте! – Марина ринулась назад к зеркалу в примерочной, открыла запечатанный тюбик и накрасила губы красной помадой. Отошла от зеркала, осмотрела себя со стороны и добавила еще пару слоев. Дальше в дело пошли духи, потом расческа. Марина критически осмотрела себя еще раз и направилась к кассе с пачкой банкнот в руке.

– Двадцать пять тысяч, – почтительным приглушенным голосом сообщила итог кассирша. Она с силой нажала на тугие кнопки, аппарат затрещал и выдал чек. Привычным движением Марина запихнула его в карман сумочки и еще раз посмотрела на себя в зеркало.

– Вы прекрасны, – с придыханием в голосе провожала ее до порога «примадонна», – ослепительны и неподражаемы! Какая у вас замечательная сумочка, и так подходит к вашему туалету! Где вы ее купили?

– Мне ее из-за границы привезли.

«Из Китая», – про себя добавила Марина и вышла из комиссионного магазина. Постояла в коридоре, оглядываясь по сторонам. На нее смотрели сразу несколько человек. Женщины в платочках и платьях из дешевой ткани, в грубой обуви перешептывались, одна даже показала на Марину пальцем. Но все замолчали, когда она прошла мимо остолбеневших теток, услышала только чей-то шепот: «На актрису похожа, как с открытки». Эти слова заставили ее улыбнуться и еще выше поднять голову. Нахалка у подоконника в бледном измятом костюме подавилась своим щебетом и разинула накрашенный дешевой помадой рот. Алексей обернулся. Он моргнул пару раз, сломал зажатую в пальцах новую папиросу и уронил ее на пол. Девица что-то произнесла негромко и вытаращила на Марину глаза. Не обращая на нахалку никакого внимания, Марина подошла к Алексею и остановилась напротив, давая ему возможность хорошенько рассмотреть себя. Пауза затягивалась и неподалеку уже начала собираться толпа.

– Что такое? Я снова тебя напугала? – с улыбкой поинтересовалась Марина.

Алексей очнулся от звука ее голоса, вырвал из рук девицы свою фуражку, молча схватил Марину под руку и повел к лифту, но по дороге передумал, свернул к лестнице. Придерживая длинный подол платья, Марина осторожно спускалась по выщербленным ступеням и косилась по сторонам. Все, кто шел навстречу, отходили к стене или перилам, останавливались и смотрели паре вслед, разговоры и смех стихали, чтобы вновь возобновиться за их спинами.

– У тебя духи «Лориган де Коти»? – негромко спросил Марину Алексей. Она взглянула на него, чуть приподняла брови и ответила так же тихо:

– Да, верно. А ты знаток, как я погляжу.

Алексей промолчал, лишь крепче подхватил оступившуюся на коварной ступеньке спутницу и провел ее через толпу на первом этаже универмага. Они вышли из магазина и остановились у афишной тумбы. Алексей неловко нахлобучил на голову фуражку, поправил съехавшую за спину кобуру. Марина наблюдала за ним и улыбалась – теплому солнцу, небу, воробьям на брусчатке между трамвайными рельсами, вытаращившемуся на нее продавцу «боржоми» в картонно-тряпочной палатке. Алексей перехватил взгляд потрясенного бородатого мужика в белом фартуке и отвел Марину в сторону.

– Ну, что – в кино? – спросила она, и поправила сползшую с одного плеча пелерину.

– В другой раз. Пошли, – они пропустили гремящий трамвай, перебежали перед самым носом второго, пересекли площадь с чашей фонтана и оказались на краю проезжей части.

– Жарко как, – Марина осмотрелась по сторонам, – воды хочу, газировки. И мороженого.

– Сейчас, подожди немного, – Алексей сжал ее локоть. – Будет тебе мороженое. – И повел ее через дорогу к «модерновому» зданию со множеством мозаик на стенах под башенками и шпилями. Самая большая и яркая была на фасаде, там, где у центрального входа остановились Алексей и Марина. Она подняла голову и в который раз с восхищением посмотрела на огромное яркое панно.

– Это «Принцесса Греза», майоликовая копия картины Михаила Врубеля, созданной для нижегородской художественно-промышленной выставки. Она сейчас находится в Третьяковке…

– Пошли, принцесса, – перебил ее Алексей и осторожно коснулся ее голой по локоть руки, – будем считать, что я твой принц.

Они шагнули к тяжелым темным створкам деревянной двери, и Алексей уже взялся за потертую, позолоченную когда-то ручку, но важный швейцар в униформе с «золотыми» погонами и галунами преградил им путь.

– Закрыто, молодые люди, сегодня ресторан на спецобслуживании, – процедил он сквозь зубы, не глядя на посетителей. – Стахановцы гуляют. Завтра приходите.

«Я не могу завтра. Я, может, до завтра и не доживу», – Марина едва успела прикусить язык. Она лишь вздохнула грустно и снова посмотрела на врубелевское панно – иллюстрацию к легенде рыцарских времен. Умирающий принц с лирой в руках, рядом его друг и поэт Бертран, справа – пираты, потрясенные силой любви умирающего к Мелисанде, и сама Мелисанда, склонившаяся к изголовью поэта – Марина смотрела на картину с таким чувством, что видит ее впервые в жизни. Ей всегда казалось, что от панно веет безысходностью и тщетой земной жизни, но сейчас в выражении лица склонившейся к своему верному рыцарю принцессе проступили другие черты. Виноваты в том были яркие лучи летнего солнца, от которых мозаика казалась залитой жидким золотом, или само изображение было «свежее» на несколько десятков лет – сейчас было уже неважно.

Марина перевела взгляд на побледневшего от злости Алексея, глянула мельком на равнодушную физиономию надутого швейцара и скользнула в сторонку, за выступ стены. «Не буду я больше ждать, с меня хватит!» – Она открыла сумочку и принялась перебирать деньги. Марина выдернула из самой тонкой пачки несколько крупных купюр, пересчитала. «Этого хватит, чтобы купить весь ресторан на вечер, а уж этого привратника – так вообще со всеми потрохами».

Она осмотрелась по сторонам: прохожие косились на нее, но пробегали мимо, больше внимания привлекал к себе Алексей. Однако с тем же успехом он мог что-либо доказывать памятнику Островскому у стены Малого театра. Швейцар заложил руки за спину и покачивался с носка на пятки, не обращая на взволнованную речь летчика никакого внимания. «Раз, два, три… Да он за год столько не заработает», – Марина скомкала банкноты, закрыла сумочку и ринулась к месту битвы.

– Ты пойми, – тщетно втолковывал Алексей швейцару, – не получится завтра. Сегодня надо, сейчас. Мне, может, и жить-то осталось два понедельника. Да будь же ты человеком, скотина бездушная! – Марина видела, что он едва сдерживается, чтобы не наброситься на швейцара с кулаками. Тот опасливо косился на разъяренного летчика, но сдавать позицию не собирался.

– Не положено, закрыто, сегодня спецобслуживание, банкет по случаю слета стахановцев промышленности и транспорта, – повторял он одно и то же.

– Ой, да ладно вам. Подумаешь – закрыто. Мы сейчас в другое место пойдем, – подлетела к ним Марина и остановилась между оппонентами. Она мельком глянула на Алексея, подмигнула ему и повернулась к летчику спиной.

– Жарко как, – Марина дернула за украшенный «жемчужной» бусиной край витого шелкового шнурка и накидка поползла с ее плеч.

– Подержи, пожалуйста, – потребовала она, повернув голову вполоборота, и Алексей едва успел подхватить невесомую деталь гардероба. Швейцар сначала покосился на Марину краем глаза, потом повернул голову, развернулся сам, да так и застыл в этом положении.

– Я чуть в обморок не упала, – поделилась с ним Марина нюансами своего самочувствия, – надо же, какое пекло. А как вы себя чувствуете?

Швейцар молча кивал, часто моргал белесыми ресницами. Потом отступил на шаг назад. Марина немедленно заняла его место и продолжала наседать на растерявшегося привратника:

– У вас может случиться тепловой удар, а это очень неприятная и даже опасная вещь, хочу я вам сказать, очень неприятная. Вам случайно перерыв в работе не положен? – на все замечания и вопросы швейцар бестолково кивал и пялился на Марину во все глаза. Веснушки на его щеках и носу слились в одно красно-оранжевое пятно, еще немного – и он свалится без чувств. Марина поднесла указательный палец к губам, покосилась в сторону дверей и улыбнулась. Швейцар перестал моргать и следил за каждым ее движением – как она запускает руку за вырез платья, достает оттуда деньги и запихивает скомканные купюры в карман украшенного золотой вышивкой «сюртука» привратника.

– Там пять тысяч рублей, – очень тихо произнесла Марина на ухо вконец обалдевшему швейцару, – просто отвернитесь на минуточку, и все. Я никому не скажу. – И она улыбнулась, чуть прищурив глаза. Швейцар кивнул ей, и, как загипнотизированный, очень медленно повернул голову и уставился вдаль, на колоннаду Большого театра.

– Скорее! – Марина схватила Алексея за руку и потащила за собой к дверям, потянула на себя тяжелую створку, но та не поддавалась. Алексей с силой рванул на себя дверь, стекло дрогнуло и гулко звякнуло под напором, и Марина впервые в жизни переступила порог «Метрополя».

Она пробежала по выложенному мраморными плитами полу и завертела головой по сторонам. Золото, бархат, преимущественно багровых и алых оттенков, картины, хрустальные люстры, расписной потолок, – все ей было в новинку. Марина ринулась к скрытой в полумраке картине на стене, но далеко убежать не успела. Алексей схватил ее за локоть и рывком притянул к себе.

– Оденься сейчас же, – он набросил ей на плечи пелерину, увидел, что изнанка оказалась сверху, стащил, перевернул и накинул снова. Марина не двигалась, смотрела на сосредоточенное, с прикушенной от злости нижней губой лицо летчика и едва сдерживала смех.

– Я сама, ты меня придушишь. Вот, возьми, – она отдала Алексею свою сумочку и направилась к огромному зеркалу в нише. Летчик не отставал, он шел следом и в темной зеркальной поверхности появились сразу два отражения. Марина старательно поправляла на плечах накидку и крутилась перед зеркалом, но насладиться процессом вновь не удалось.

– Ты ему заплатила? – Алексей схватил ее за руку. – Зачем ты это сделала? – Он с силой сжал ее запястье.

– Да, ну и что? Что такого? Пусти, мне больно! – Марина попыталась вырваться, но только вскрикнула от боли.

– Зачем… – Алексей не успел договорить. В дальнем конце вестибюля за колонной открылась дверь, из нее вырвался гул множества голосов. На его фоне выделялся один – ровный и монотонный, похожий на жужжание прилипшей к «липучке» мухи.

– В чем дело? – раздался резкий, привыкший командовать и распоряжаться голос. – Вы кто? К кому? Кто разрешил?

Алексей обернулся и чуть ослабил хватку. Марина вырвалась, спрятала руку с красным пятном на запястье под пелерину и вышла вперед, навстречу спешащему к ним метрдотелю.

– Уходите немедленно, сегодня не работаем, ресторан занят под праздничный обед слета стахановцев…

– Вы знаете, кто это? – указывая на Алексея, перебила напыщенного и жутко недовольного вторжением метрдотеля Марина. Чем-то отдаленно напоминавший индюка человек в черной пиджачной паре осекся и внимательно посмотрел на оторопевшего летчика.

– Странно, я думала вы его узнали, – добавив голосу каплю снисходительности, произнесла Марина. – Это же актер, известный актер. Он снимался в главной роли в фильме «Валерий Чкалов». Надеюсь, что эта фамилия вам хоть что-нибудь говорит?

Ошарашенный метрдотель, совсем как недавно швейцар, закивал головой с гладко зачесанными назад редкими темными волосами.

– Прекрасно, а вот он, – Марина взяла своего спутника под руку, – играл его в этом фильме. И даже пролетел под Кировским мостом в Ленинграде. Шесть раз, потому, что первые дубли вышли неудачными.

Метрдотель неловко затоптался на месте, вцепился пальцами правой руки в галстук-«бабочку» на своей шее, и промямлил что-то невразумительное. Алексей попытался заговорить, но Марина схватила его за обтянутое манжетой гимнастерки запястье и сжала пальцы.

– Простите, извините, товарищ артист, не узнал вас, совсем замотался, – бормотал поверженный метрдотель, – такое совпадение, так неудобно, мест нет… Но я для вас обязательно что-нибудь придумаю, непременно. Прошу, – он отступил в сторону, вытер платком взмокший от жары и торжественности момента лоб и приглашающе махнул рукой в сторону неплотно прикрытой двери. Марина царственно кивнула и направилась к залу, Алексей шел рядом.

– Что ты говоришь, какое кино, какой мост… Ты хоть знаешь, что ему за это тогда было… – договорить Алексею не удалось.

– Знаю, – ответила Марина. – И за это, и за все остальное Чкалов часто получал дисциплинарные взыскания и неоднократно отстранялся от полетов. А в ноябре двадцать пятого года за драку в пьяном виде он был осужден военным трибуналом на один год лишения свободы, но впоследствии срок был снижен до шести месяцев.

– А фильм? Я о нем даже не слышал, – шепотом продолжал допытываться Алексей.

«Еще бы. Он вышел на экраны в сорок первом году, до начала съемок еще год», – первое правило хронотуриста было соблюдено, рот Марина предпочла держать на замке.

– Потом скажу, – отозвалась она, – потерпи немного. – «Меньше суток осталось». – Она потянулась к дверной ручке, но Алексей опередил, толкнул дверь, и следом за Мариной оказался в переполненном зале. Они огляделись по сторонам и посмотрели друг на друга. Во всем огромном зале под куполом из цветного стекла оставался свободным только один угол, да и то его большую часть занимал роскошный белый рояль. На вошедших никто не обратил внимания, все сидели за столиками тихо, как примерные дети, и слушали речь. Марина приподнялась на цыпочки и вытянула шею, чтобы разглядеть оратора. Тот стоял у столика рядом с окном и, почти скрытый от слушателей ветками развесистого фикуса, говорил громко, с выражением, держа перед собой шпаргалку:

– Отличие сегодняшней обстановки заключается в том, что теперь уже и самые отсталые люди нашей страны убедились в правоте и правильности генеральной линии Коммунистической партии, – человек в темном костюме и белой рубашке старательно выговаривал каждое слово, но было заметно, что он уже порядком устал. «Кто это?» – Марина едва сдерживалась, чтобы не подобраться к оратору и хорошенько рассмотреть его вблизи. Но ее сдерживало присутствие четырех крепких молодых людей в светлых костюмах за соседним столиком и Алексей. Он крепко держал Марину под руку и не отпускал от себя ни на шаг. Она только и успела заметить, что другой столик у окна охраняется так же тщательно: судя по напряженным позам неприметно одетых молодых людей, где-то поблизости находилось еще одно ответственное лицо.

– Второй час уже сидят, даже выпить толком не успели, – шепотом сообщил метрдотель, – все говорят и говорят. Уже и товарищ Каганович выступил, и товарищ Стаханов, теперь вот слово товарищу наркому внешней торговли предоставили. Проходите, проходите, вот сюда. – Он поспешно отступил и указал рукой вперед и влево. Но Марина смотрела только на наркома – товарищ Микоян собственной персоной перевернул в блокноте или в записной книжке лист, глубоко вдохнул и продолжил свою речь.

– Надо иметь целую систему рычагов и приводных ремней к массам, чтобы линия партии стала линией масс… – здесь нарком сбился, взял поданный ему стакан, сделал глоток и продолжил: —…масс. Чтобы вся масса под руководством партии боролась за победу этой линии… – дальнейших слов Микояна Марина не разобрала, пришлось отвлечься. Алексей вел ее по мягкому красно-зеленому ковру к центру зала. Там, скрытый за мощной мраморной колонной, оказался еще один столик, и рядом с ним стояли два свободных стула.

– Сюда, пожалуйста, вот сюда. Присаживайтесь, – шелестел еле слышно метрдотель, – сейчас к вам подойдет официант. Товарищи опоздали, – пояснил метрдотель гостям, уже уставившимся на новичков. Марина только собралась произнести приличествующие моменту слова, как ее перебил товарищ нарком:

– Гению вождя и организатора нашей партии и масс, нашего учителя товарища Сталина мы обязаны тем, что многие труднейшие вопросы революции уже перестали быть вопросами, многие проблемы перестали быть проблемами!

Больше Марина расслышать ничего не успела. Все, кто был в зале, в едином порыве вскочили со своих мест, захлопали в ладони и заорали «ура». Марина завертела головой по сторонам, от восторженных криков у нее заложило уши, и она не знала, что делать дальше. Соседи по столику остервенело били в ладоши и дружно повернулись в сторону окна. Марина приподнялась на носки, вглядываясь в толпу, но рассмотреть все хорошенько мешал фонтан – небольшая чаша с нимфой и кувшином в ее руке. Фея легко держала емкость над головой и лила воду себе на спину. А силуэт человека на фоне светлых штор у окна исчез, остался только фикус, его широкие тяжелые листья шевелились еле заметно, словно и растение аплодировало замолкшему наконец оратору.

Овация по случаю окончания речей длилась минуты три, наконец все успокоились. Послышался шорох, грохот стульев по полу и где-то в районе рояля раздался звон первой разбитой тарелки.

– Садись, – негромко произнес Алексей, и Марина уселась на удобный мягкий стул с высокой спинкой. Позади ее прикрывала колонна, от мрамора приятно тянуло холодком, впереди, над головами соседей, возвышался наполненный водой кувшин. Марина положила руки на белоснежную скатерть, потом сложила их, как школьница за партой, потом убрала под стол. Очень неудобно сидеть, как статуя, под прицелом сразу четырех пар глаз.

«Давай, скажи что-нибудь», – Марина покосилась на сидящего рядом Алексея, но тот молча осматривался по сторонам. Пришлось выкручиваться самой.

– Будем знакомы, меня зовут Марина. – Она улыбнулась и подала руку соседу слева, насупленному мужику с лохматыми бровями. На вид лет ему было под пятьдесят, он уставился на соседку маленькими прищуренными глазками и, кажется, не понимал, о чем она говорит. Потом сообразил, вскочил с места и попытался застегнуть пуговицы своего нового, в темную полоску пиджака, из-под которого виднелась косоворотка.

– Зезюлин Иван Степанович, канавщик Шатурского торфяного треста, участок Долгуша Петрово-кобелевского торфопредприятия, – длинно и путано представился он и осторожно пожал протянутую ему для пожатия руку.

– Очень приятно, – отозвалась Марина, – а это Алексей, он…

– Капитан, командир отряда, – перебил ее летчик и тоже обменялся с канавщиком рукопожатием.

Дальше процесс знакомства пошел сам собой. Притулившийся на противоположном краю стола, одетый в военную форму, коротко стриженый черноволосый человек с широким азиатским лицом и узенькими глазками оказался Тимирбеком Сатыбаевым, грузчиком со станции Алма-Ата, что на Турксибе.

– Раньше бригада разгружала семь тонн за смену, сейчас девять-десять тонн, – старательно подбирая русские слова, отчитался он и двумя руками пожал Марине ладонь.

– Раньше сто рублей в месяц получал, сейчас пятьсот, – улыбаясь во всю свою загорелую физиономию, похвастался он, перехватил пристальный взгляд Алексея и плюхнулся на свое место, почти полностью скрывшись за украшавшим стол букетом из астр в тяжелой белой вазе.

В усилившемся гуле и выкриках Марина не расслышала имя третьего соседа по столику и лишь покачала головой в ответ на его слова. Широкоплечий мужик лет сорока с небольшим, со светлыми пышными усами, одетый в серый летний костюм поморщился досадливо и повторил, уже в два раза громче:

– Тарас, я говорю, Сороковой Тарас, сталевар завода имени Коминтерна, из Днепропетровска. Раньше давал одну плавку в сто семьдесят две тонны стали за одиннадцать-двенадцать часов, а теперь за восемь.

Позвольте, – он поднялся со стула, бесцеремонно схватил Марину за руку и громко чмокнул ее в костяшки пальцев. Марина засмеялась и успела заметить краем глаза, что Алексей внимательно рассматривает сталевара. Она вырвала руку и поспешно уселась на место.

– Агриппина Пичугина, – ожила молчавшая до сих пор соседка напротив – крепкая, скуластая женщина в белой беретке и застиранной светло-желтой блузке с большим галстуком-бантом. – Я фанговщица Ивантеевской трикотажной фабрики имени Дзержинского, – низким, хрипловатым голосом заявила она Марине, рассматривая накидку на ее плечах. – Сперва я работала на одной ручной вязальной машине, потом окончила ликбез, освоила техминимум и стала работать на трех. Сейчас работаю на двенадцати. И это, товарищи, не предел! – Она горделиво выпрямилась и чуть свысока посмотрела на Марину.

– А вы где работаете? – теперь Груня Пичугина рассматривала сумочку, которую Марина прижимала локтем к своему боку.

– Я? Я…

– Марина – корреспондент газеты «Социалистическое земледелие», – вмешался Алексей и со страдальческим видом осмотрелся по сторонам: – Где же официант, сколько можно ждать!

– А зачем нам ждать? – искренне удивился Сороковой и потянулся к графину со стеклянной пробкой. – Не будем мы никого ждать… – проворковал он, привстал из-за стола и прицелился к высокой конусообразной стопке, стоящей перед Мариной.

«Я не могу вот так, без закуски», – она смотрела на стол перед собой. Большая тарелка, на ней поменьше, сверху лежит белоснежная, свернутая кульком салфетка, рядом еще одна тарелка, кажется, пирожковая. Или нет… «Не помню», – сдалась Марина, зачем-то взяла тяжелый, мрачно блеснувший в свете огромной люстры столовый нож и тут же положила его обратно.

Все как на тех картинках, книга не врала и съемки велись с натуры. «Улучшение народного питания составляет одну из главных задач Коммунистической партии и Советского правительства», – мигом пришли в голову запомнившиеся еще с детства слова, а следом явились и образы. Роскошные сочные описания и яркие фотографии блюд, кухонной утвари, умирающая на разделочной доске рыба, заживо расчлененная корова на лугу – Марина словно видела перед собой иллюстрации к «Книге о вкусной и здоровой пище», огромному сборнику кулинарных рецептов с золотым тиснением на крышке переплета. Куратором этого проекта выступало министерство пищевой промышленности СССР и лично нарком Анастас Микоян, сидящий сейчас где-то под фикусом в этом зале.

А рецепты, какие были там рецепты! «Осетрина заливная», «Почки телячьи в мадере», «Крабы, запеченные в молочном соусе», – это все было очень кстати, особенно в девяносто первом, перестроечном, году, когда в магазине за курами надо было записываться в четыре утра. А потом караулить очередь и биться у прилавка за свое право еще несколько дней не умереть от голода. Но это было потом, через много лет после тех времен, когда за просмотром этих страниц и суп казался вкуснее, и даже овсяная каша не застревала в горле.

– Погоди, – остановил Сорокового Алексей, – успеем еще, торопиться некуда. Официант! – окрикнул он громко и требовательно пробегавшего мимо человека в черно-белой униформе. Тот глянул мельком на нетерпеливого посетителя, увидел синие петлицы со «шпалой», награды, решительное выражение лица и изменил направление бега.

– Прошу вас, – на стол перед Алексеем легло меню. – Салаты быстро приготовят, а вот горячее подождать придется. Видите, сколько народу? – широким жестом обвел он зал.

– Вижу, – Алексей подал меню Марине. – Выбирай. Что ты будешь пить?

– Шампанское, – не раздумывая, ответила Марина.

– Отлично. А есть?

«Не знаю, – крутилось у нее в голове, – понятия не имею». А есть хочется зверски, прошло – Марина посмотрела на «Тиссо» – больше четырех часов с того момента, когда они покинули аэродром. Аппетит разыгрался нешуточный, желудок немедленно отреагировал на слово «есть», заурчал и Марина ткнула пальцем в первые попавшиеся строки меню.

– Салат из крабов, бутерброды с икрой, суфле из шпината с ветчиной и лимонное желе, – Алексей согласно кивнул в ответ, забрал у нее меню и принялся изучать его.

– Часики какие у вас, – прищурившись, еле шевеля криво накрашенными губами, проговорила Пичугина, – заграничные, наверное?

– Да, швейцарские, – небрежно махнула рукой Марина. Она давно перестала замечать купленный на распродаже по случаю закрытия магазина кварцевый «Тиссо» и сначала даже не поняла, о чем идет речь.

– Понятно, – отозвалась Груня, – очень, очень красивые.

«Батарейку два года не меняла», – мелькнула мысль и тут же исчезла: справа раздался взрыв не хохота – ржания, энергичного и мощного, его раскаты долго не умолкали. За первым порывом последовал второй, но это уже веселились за другим столиком. Официант вздрогнул, как укушенный осой, но голову не повернул.

– Ишь, гогочут, – прогудел канавщик Зезюлин, – как кони в поле.

Марина вытянула шею и посмотрела в сторону рояля. Там веселье уже шло вовсю, слышался звон бокалов, что-то со стуком падало на пол, ржание перекрывали несвязные выкрики, а между столиков сновали официанты. Внимание обслуживающего персонала почему-то сосредоточилось на той части зала, вторая половина обслуживалась по остаточному принципу.

– Кто это? – спросила Марина у Зезюлина. Тот набычился, пошевелил бровями и открыл уже рот, но сказать ничего не успел.

– Стахановцы, – между вазой с фруктами и букетом показались усы Сорокового, – а вон и сам, за тем столиком. В белом костюме, – сталевар завода имени Коминтерна большим пальцем указал куда-то себе за спину и весело оскалился желтыми прокуренными зубами. Марина выглянула из-за колонны, но толком разобрать ничего не смогла, увидела только спины и разномастные головы в сизом чаду – там уже начали курить.

– А вы тогда кто? – Марина посмотрела сначала на канавщика, потом на Сорокового. – Разве не стахановцы?

– И мы тоже, – с достоинством отозвался Зезюлин и пояснил: – Только они шахтеры, с них, вроде как, все и началось. А мы, производственники, так, мимо проходили и примазались. Второй сорт.

«Ничего не понимаю, – крутилось в голове у Марины, пока она осматривала то зал, то соседей по столику. – Какой еще второй сорт… Стахановец второго сорта, это надо запомнить, может пригодиться для диссертации». По времени возникновения мысль была также уместна, как крабы в мадере во время войны.

– Так о чем вы? – Алексей отдал меню официанту и взял Марину за руку. Сороковой уселся на стул и разгладил свои роскошные усы.

– Да вот – сидим тут уже третий час, – задумчиво прогудел Зезюлин, – и все никак не выпьем. Словами-то сыт не будешь.

Канавщик исподлобья взглянул в спину официанта, застегнул пиджак и нахохлился. Пичугина открыла свой ободранный ридикюль и принялась копаться в его недрах, грузчик с Турксиба изучал многоцветный купол потолка у себя над головой. И прозевал возвращение официанта, встрепенулся так резко, что чуть не врезался макушкой в уставленный тарелками поднос.

– Прошу вас, – перед Мариной оказался вожделенный салат, ваза с фруктами переехала на край стола, и на ее месте появилось набитое колотым льдом ведерко из светлого металла с бутылкой шампанского внутри. Алексей вытащил ее, сорвал фольгу и взялся за пробку.

– Осторожно, – Марина отъехала вместе со стулом к колонне и зажмурилась, но ничего страшного не произошло. Тихий хлопок, негромкое шипение и фужер перед ней наполнился игристым вином. Сороковой завладел графином и щедро разливал по стопкам соседей водку, а Груне налили красного вина из оплетенной сеткой бутыли. Тарас взял двумя пальцами свою емкость за края, поднял и произнес с придыханием:

– Ну, давайте.

– А за что пьем? – встряла Пичугина. Свой бокал она держала крепко, зажала его тонкую ножку в кулак и прикрыла ладонью.

– Да, за что? – согласился с многостаночницей канавщик, и за столиком снова стало тихо. Все растерянно смотрели друг на друга, и никто не решался ни выпить, ни заговорить.

Пичугина Груня обвела всех презрительным взглядом блеклых голубоватого цвета глазок под слипшимися от густой туши ресницами и с чувством произнесла, глядя на колонну за спиной у Марины:

– Давайте выпьем за то, что под мудрым руководством товарища Сталина наша страна свободного труда идет вперед исполинскими шагами, превращаясь в страну…

– Ура! – перебила Пичугину Марина, вскочила на ноги и, как воду, залпом выпила шампанское. – Ура, товарищи! Ура стране свободного труда!

Все вскочили следом за ней, от столкнувшихся посудин раздался дружный звон, и только Пичугина поерзала с недовольным видом на своем стуле, но тоже соизволила приподняться и пригубить из своего бокала.

На них оглянулись из-за соседнего столика, и Марина едва удержалась, чтобы не показать соседям-производственникам язык. Но на них скоро перестали обращать внимание, тем более что все уже расселись по местам и принялись за еду. Минут пять было очень тихо, слышался только стук приборов по тарелкам. Марина отправила в рот первую порцию салата и зажмурилась. Похоже, что это действительно настоящие крабы, а не фрагменты насильственно умерщвленных варварским способом мутантов из крохотной баночки. «Вкусно-то как», – Марина не заметила, как прикончила всю немаленькую порцию закуски и потянулась к следующей тарелке. Бутерброды с икрой тоже не подвели, но закончились очень быстро, а до суфле из шпината с ветчиной было еще далеко. Официанты носились мимо и теряли слух, как только кто-либо пытался привлечь их внимание.

– Ну что, может, по второй? – дожевав салат, предложил Сороковой.

– Конечно, – с энтузиазмом отозвалась Марина. Алексей кашлянул негромко, Марина глянула на него и отвернулась. Опустевшая наполовину бутылка «Советского» вернулась в ведерко, Пичугина уже вцепилась в свой бокал, остальные подняли полные стопки.

– За скорейшее уничтожение явных и скрытых врагов стахановского движения! – провозгласил сталевар и первым опустошил свою емкость. Канавщик, грузчик и многостаночница тоже ждать себя не заставили, и на белую скатерть вернулась пустая посуда. Мрамор холодил прикрытую лишь тонкой тканью спину, Марина прислонилась к колонне и оглядывала зал. За соседним столиком уже прикончили всю водку и теперь тщетно пытаются отловить официанта, чтобы потребовать добавки. За фонтаном с нимфой началось движение, стахановцы обоих сортов бродят по залу, высматривая в толпе приятелей и знакомых, слышны приветственные возгласы и крики.

– Ну, как? Тебе нравится? – Алексей снова взял ее за руку и чуть крепче, чем требуется, чтобы привлечь внимание, сжал ее пальцы. «Что я натворила?» – Марина тряхнула головой, забросила волосы за спину и улыбнулась.

– Да, очень нравится. Очень. Налей мне еще, пожалуйста.

«От этих глаз невозможно оторваться, они зачаровывают, сковывают движение, лишают рассудка, опьяняют не хуже вина…»

– Еще? – Алексей так и застыл с приподнятыми от удивления бровями. – Может, не надо? Ты и так половину выпила…

– Ну и что? Тебе что – жалко, что ли? Я заплачу, не переживай.

Эти слова подействовали, как удар хлыстом. Глаза Алексея потемнели, он разжал пальцы и отвернулся. Марина приподнялась на стуле и потянулась к ведерку, но Сороковой опередил ее.

– Прошу вас, – он доверху наполнил фужер Марины, посмотрел бутылку на просвет и запихнул ее в лед. Потом схватил полупустой графин и ловко разлил остатки водки.

– Я не буду, – Алексей накрыл свою стопку ладонью.

– Ты как не русский человек, – возмутился сталевар, – вон, даже он, – толстый, с желтым ногтем палец указал на притихшего за букетом грузчика Сатыбаева, – и то не отказывается.

Алексей убрал руку и достал портсигар. «Курить вредно, а пить полезно», – Марина подняла свой фужер и посмотрела сначала на канавщика, потом на порозовевшую Пичугину. Направо можно не смотреть, и так понятно, что Алексей не сводит с нее взгляд. И злится при этом, очень злится, но молчит.

– В этом году моя бригада повысила производительность торфоразработок на триста одиннадцать процентов, – Зезюлин выпрямился под взглядом Марины и вытянул руку с зажатой в ней стопкой.

– Поздравляю вас! – Марина с силой грохнула хрустальным боком фужера о граненую емкость. – Пожелаем товарищу трудовых успехов и в дальнейшем! – И, сделав вид, что не замечает побагровевшей физиономии Пичугиной, залпом выпила шампанское. Рядом на стол со стуком опустилась пустая стопка, послышался и отрывистый, глуховатый голос Алексея:

– Давай, сталевар, покурим.

– Давай, – согласился Сороковой, – спички у тебя есть?

– Есть… – больше Алексей сказать ничего не успел. Официант появился как из-под земли и замахал на обоих руками:

– Здесь нельзя курить, выйдите, пожалуйста, в вестибюль, там на площадке окна открыты…

– С какой стати, – осведомился Алексей, – я куда-то пойду? Почему они не выходят? – Можно даже не поворачивать голову, и так понятно, о ком он говорит. Марина по примеру грузчика принялась рассматривать потолок. Красиво, даже очень – через разноцветные стеклышки внутрь проникают лучи солнца… Или это не солнце, а искусственное освещение? Сколько сейчас времени? Да какая разница, сколько… Она нехотя посмотрела направо – Алексей стоял напротив официанта и зачем-то убрал руки за спину. Он покосился на Марину и тут же перешел в атаку:

– Пусть выведут всех, или я тоже буду курить здесь! Где ваше руководство, я хочу поговорить с ним! – Летчик старался не сорваться в крик, побледнел и, кажется, протрезвел. Сороковой кое-как поднялся из-за стола, отодвинул официанта и подошел к Алексею.

– Ладно, черт с ними, не обращай внимания, капитан. Пошли, заодно и подышим, – он осторожно взял Алексея за рукав гимнастерки и потянул за собой, официант тоже собрался ретироваться.

– Подождите, – Марине показалось, что ее голос на миг перекрыл общий гул. Обернулись все – и Алексей, и Сороковой и официант. Уставились на нее и ждали, что будет дальше. Даже задремавший над своей тарелкой грузчик Сатыбаев вскинулся и Марина увидела, как за разноцветными астрами в вазе блеснули его черные глаза.

– Официант, – произнесла Марина негромко, – принесите нам еще шампанского, пожалуйста. И где мой шпинат?

– Сию минуту. – Официант исчез в сизом дыму и шуме, угол рта Алексея дернулся, брови Сорокового поползли вверх. Марина повернулась к канавщику и потребовала:

– Налейте мне, – и показала на ведерко с бутылкой из темнозеленого стекла.

Зезюлин послушно выполнил ее распоряжение и запихнул пустую бутылку под стол. Пичугина схватила свой бокал и грохнула его днищем по столу. Канавщик посмотрел на многостаночницу, отобрал у нее посуду и повернулся к Марине.

– Вы в Москве живете, барышня? – начал он светскую беседу.

– Да, – Марина кивнула в ответ, сделала большой глоток шампанского и обернулась. Позади только колонна, из-за нее слышатся крики, за соседним столиком пьянка в полном разгаре. А справа – она прищурилась и попыталась разглядеть хоть что-то сквозь сизую завесу, но пришлось отвернуться. Не видно даже рояля, в том углу темно и безлюдно.

– А где – в Москве? – не отставал Зезюлин. Он вместе со стулом подвинулся к Марине, расстегнул пиджак и подбоченился.

– А что? Вы хотите зайти ко мне в гости? – спросила Марина, рассматривая замечательные брови канавщика вблизи. «И как они ему не мешают?» – крутилась в голове глупая мысль, Марина опустила голову и прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Позади раздался звук еще одного отодвигаемого стула, Марина обернулась и отшатнулась к колонне. Сатыбаев выспался и теперь желал принять участие в беседе. Марина взяла из вазы красное яблоко и принялась грызть его.

– Нет, что вы, – замотал головой канавщик, – какие гости, когда работы по горло. Лучше вы к нам приезжайте, на торфоразработки. И ты приезжай, – кивнул он грузчику, – и ты.

Это уже относилось к Пичугиной. До этого она уныло ковыряла вилкой в своей тарелке, подперев голову свободной рукой. Услышав приглашение, Груня встряхнулась, отложила вилку и уставилась на осоловевшего Зезюлина. Тот промямлил что-то и вылез из-за стола.

– В Шатуру? Приеду, обязательно приеду, недельки через две только, раньше не получится! И Дуську с собой возьму, ну, Дуську Битюгову, подругу мою! – кричала она вслед канавщику. Тот мигом пропал в дымной толпе, Марина поставила пустой фужер на стол и прикрыла глаза. Что-то долго они там курят, странно. Перед глазами появилась картинка: сцена у окна в универмаге, длинноволосая нахалка с папиросой в пальцах, ее смех и манерная поза. «Пойду пройдусь», – решила Марина и бросила яблочный огрызок на тарелку.

– Платье у вас какое красивое. Дорогое, наверное. Из комиссионки? – таким голосом могла говорить получившая дар речи гадюка. Вернее, не говорить – шипеть. На большее Пичугина сейчас была неспособна, даже эти слова дались ей с большим трудом.

– Что? А, да, из комиссионки. И туфли тоже, – Марина развернулась на стуле и продемонстрировала Груне свои открытые «лодочки». – В ЦУМе, здесь недалеко, через дорогу.

Пичугина оказалась крепкой женщиной, удар перенесла стойко, только поставила на пол свою кошелку, перегнулась через стол и проговорила, в упор глядя на Марину:

– Конечно, куда нам, простым рабочим до вас, корреспондентов… – последовавший спазм не позволил ей продолжить речь.

«Каких еще корреспондентов?» – Марина еле успела прикусить язык. Где оно, это удостоверение, интересно? Вдруг тоже в самолете осталось, надо посмотреть. Она потянулась к карману сумочки, когда над головой прозвучало:

– Ваш заказ.

Пустые тарелки исчезли, перед Мариной стояло блюдо с суфле, а официант уже расставил на столе горячее и тянулся за пустым ведерком из-подо льда.

– Подождите, – остановила его Марина, – не надо шампанского. Принесите лучше водки и поросенка.

– Какого поросенка? – не понял официант. Он уставился на Марину и вытянул голову на тощей, едва прикрытой воротником белой куртки шее.

– Обычного жареного поросенка. У вас есть в меню, я видела, – заявила Марина.

– Да, имеется. Но вам придется ждать…

– А мы и не торопимся, – отрезала она и обернулась на голоса: к столику возвращались Алексей со сталеваром, следом тащился канавщик. Он что-то говорил им, сталевар обернулся и на него налетел один из гостей – молодой человек в расстегнутой белой рубашке брел куда-то, держа по стакану в каждой руке. Перепалка затихла так же быстро, как и началась, нетрезвого юношу утащили за ближайший столик, а Сорокового Алексей довел до места под руку. Канавщик плюхнулся на свой стул и потянулся к тарелке, Пичугина выпрямилась и принялась за котлету с картошкой.

– Ну, и где твое шампанское? – Алексей с деланным вниманием осмотрел стол и повернулся к Марине.

– Я передумала, – созналась она, – не хочу больше шампанского. И не дожидаясь следующего вопроса, сказала тихо, так тихо, что Алексею пришлось наклониться к ней. Его волосы были очень близко, они упали на лоб, и Марина снова увидела тонкий белый шрам на виске летчика. А рядом еще один, едва заметный. – Я передумала, чтобы не пить одной. Ты же пьешь водку?

– Да, – растерянно кивнул он, – пью. Иногда. Но если тебе так хочется… – Договорить он не успел: из дальнего темного угла зала раздались звуки трубы, грохнули ударные. Марина вздрогнула, Алексей выпрямился рывком и обернулся. Темный закуток осветился разноцветными огнями, и Марина увидела, как из скрытой за выступом стены дверцы на импровизированную сцену к роялю выходят музыканты. Джаз построился перед белым инструментом, сыграл короткое знакомое вступление, мигом потонувшее в восторженных криках и воплях. Затем строй разошелся в стороны, и оказалось, что за клавишами рояля сидит человек в голубом костюме. Понять, что происходит, Марина не успела – ей пришлось вскочить вместе со всеми, но это не помогло. Зато ясность внесла Груня – она скакала, опираясь ладонями на спинку стула и визжала не своим голосом:

– Утесов, это же Утесов! Ой, мамочки, Дуська не поверит, что я живого Утесова видела! – Пичугина обернулась на мгновение, и Марина увидела, что лицо многостаночницы мокрое от слез. Грузчик с Турксиба топтался рядом с Алексеем и искренне старался понять, что происходит.

– Ваш заказ, – официант материализовался прямо из колонны, поставил на стол графин с водкой, схватил две пустые тарелки и сразу исчез. «Интересно, увижу ли я сегодня поросенка?» – подумала Марина, но тут же забыла о нем. К черту все, когда сейчас будет петь живой Утесов! А тот уже раскланивался на все стороны, причем самый глубокий поклон достался товарищам у окна под фикусом. Но большая часть зала на эту мелочь внимания не обратила, Марина слышала, как стахановцы выражают свое восхищение, выкрикивают комплименты в адрес маэстро, названия его песен и даже признания в любви. Утесов прижал обе руки к груди, поклонился еще раз и подошел к инструменту.

– Сердце, тебе не хочется покоя… – раздалось со «сцены», и толпа умолкла, все расселись по местам. Груня помаячила еще немного в проходе, но на нее зашикали, и многостаночница вернулась за столик.

– Как хорошо на свете жить! – голос с противоположной стороны зала легко перекрывал общий гул и достигал самых дальних его уголков.

«Я пел на любых площадках, и никто никогда не жаловался, что меня не слышно. Даже на фоне оркестра. А ведь до сорок первого года мы не знали, что это такое микрофон, он был нам не нужен», – это Утесов напишет в своих мемуарах, когда уже покинет эстраду, лет через тридцать или сорок после сегодняшнего дня.

А сейчас, пока он пел под звон бокалов в чаду и табачном дыме стахановского загула, Марина рассматривала своих соседей. Груня выкопала из ридикюля платок и терла глаза, развозя под ними черные кляксы. Сороковой смотрел в тарелку перед собой и вздыхал, канавщик вытянулся, как легавая в стойке, и даже забыл про остывший бифштекс. Сатыбаев блаженствовал, он откинулся на спинку стула и подпевал маэстро, не забывая общипывать виноградную кисть из фруктовой вазы, поглядывая на Марину блестящими, как пуговицы на его гимнастерке, глазками.

– Спасибо, сердце… – Марина вышла из-за стола и оперлась рукой о колонну. Алексей повернулся к ней и тоже попытался подняться на ноги.

– Пойду покурю, – Марина оторвалась от колонны, постояла на одном месте и сделала несколько неуверенных шагов по красно-зеленому ковру. Летчик усмехнулся понимающе и протянул ей портсигар.

– Что там? – Марина поправила сползающую накидку и поудобней перехватила норовившую выпасть из рук сумочку.

– «Герцеговина Флор», – горделиво заявил Алексей, – такие папиросы сам Сталин курит.

– Не папиросы, а трубку с табаком из этих папирос, причем исключительно производства табачной фабрики «Дукат». Я скоро вернусь, веди себя хорошо, – Марина оглядела притихшее общество, неторопливо обошла колонну и направилась к выходу из зала. До вестибюля она добралась без приключений, нашла заветную дверь, вошла в пустое тесное помещение и первым делом посмотрела на себя в зеркало. Ничего, могло быть и хуже.

«Зря я пудру не купила, – Марина отошла к стене, повернулась и осмотрела себя со всех сторон, – подумаешь, лишние сто рублей. Потом бы матери подарила, она ни за что не поверит, как и Дуська Битюгова своей пьяной подруге…

– На себя посмотри, – Марина вернулась к зеркалу, причесалась, накрасила губы и еще раз критически оглядела себя с головы до ног. Да, выпила, да, лишнего – ну и что? Зато хоть румянец на щеках появился, и глаза блестят, на человека похожа стала.

Дверь туалета распахнулась со скрипом и в помещение ввалилась основательная, крепкая стахановка в цветастом, обтянувшем ее, как барабан, платье. Сильно нетрезвая ударница осмотрела Марину с головы до ног, громко икнула и скрылась в кабинке. Дверь снова распахнулась, и в тесную комнатенку ворвались сразу несколько человек.

„Вовремя я“, – Марина пробралась через толпу и вышла в вестибюль. Народу полно, накурено так, что даже в полумраке виден сизый дым. Она чихнула, закашлялась и как могла быстро, пошла в зал, к своему столику, ориентируясь на подпиравшую цветной купол колонну. Шум, гул, крики и громкая музыка – Марину оглушали слишком резкие звуки, она морщилась и хваталась руками за виски. Колонна качнулась, на ее боках появились подозрительные выпуклости, потолок плавно прогнулся вниз, но уже через мгновение все вернулось на свои места.

– Эх, катались мы с тобою, мчались вдаль стрелой, искры сыпались с булыжной мостовой, – донеслось справа. Марина оглянулась, прищурилась и увидела невысокого человека у рояля. Одной рукой он опирался на крышку инструмента, вторую красиво отвел в сторону.

– А теперь плетемся тихо по асфальтовой, ты да я поникли оба головой, – рука маэстро бессильно упала на пуговицы двубортного пиджака, а светловолосая взлохмаченная голова действительно поникла в такт музыке.

Самого голоса Утесова Марина почти не слышала, ему подпевали сразу несколько десятков человек, стахановцы и примкнувшие к ним ударники второго сорта дружно драли глотки. Марину сильно толкнули в спину, она едва удержалась на высоких неудобных каблуках. В такой обуви следует идти рядом с надежным спутником, готовым в любой момент поддержать тебя, не дать свалиться…

Марина отвернулась и побрела к своему столику, ориентируясь уже на голову мокрой феи в фонтане, колонна вела себя подозрительно и доверия больше не внушала.

За время ее отсутствия ничего не изменилось, если не считать того, что графин с водкой уже опустел наполовину, пустая тарелка превратилась в пепельницу, а посреди стола образовалось багровое пятно от пролитого вина. Алексей и Сороковой курили и слушали взволнованного Зезюлина. Он повесил пиджак на спинку стула и остался в косоворотке. Сатыбаев жмурился на свет яркой люстры и дощипывал с ветки из вазы последние зеленые виноградины.

– Я им говорю – патефонов у нас нет, и пластинок не хватает, – горячился канавщик, – и пианино в клубе нет! Культурный досуг у нас не организован…

– А у нас с Дуськой в комнате есть патефон, – встряла окосевшая в конец Груня, – и пластинки есть. Три штуки, – она уставилась на Зезюлина, но тот на откровения многостаночницы внимания не обратил.

– Я им говорю: новая ступень развития, люди водку пить перестали, радио слушают… – продолжал втолковывать он свою мысль Алексею. Тот кивнул в ответ, отвернулся, выдохнул в сторону тонкую струйку дыма и увидел Марину. Все умолкли, Сороковой зашевелил усами и попытался что-то сказать, грузчик поспешно бросил в вазу предпоследнюю виноградину. Марина подошла к столику, остановилась за стулом Алексея и посмотрела на стол.

– А где поросенок? – стол тоже вел себя подозрительно, покачивался, залитая вином и покрытая пятнами скатерть топорщилась, тарелки переползали с места на место.

– Поросенок? Какой поросенок? – Алексей вертел головой во все стороны, чтобы разглядеть Марину, но она не двигалась с места.

– Обыкновенный, жареный, – капризно заявила она, – я есть хочу.

– Я сейчас узнаю, – Алексей привстал, но Марина положила руки ему на плечи и произнесла негромко:

– Не надо, я подожду. Мы же не торопимся?

– Нет, – он снова попытался оглянуться, – как хочешь.

– Тогда давайте выпьем, – резюмировал Сороковой. Он потянулся к графину с водкой, ухватился за него и наполнил все рюмки, оказавшиеся в поле его зрения. Алексей взял одну, обернулся через плечо и подал ее Марине.

– Не надо, – отказалась она, – не сейчас, попозже.

– Хорошо, – летчик вернул рюмку на стол.

Сталевар, Зезюлин и грузчик уже держали свои стопки на весу и только ждали команды. Груня боролась с пробкой, намертво застрявшей в горлышке бутылки. Сороковой вздохнул, поставил свою стопку на стол, отобрал у Пичугиной бутылку и ударом ладони по донышку вышиб из нее пробку.

– Выпьем, – обрадовалась Груня, она схватила свой наполненный бокал, – выпьем за…

– Сегодня праздник, День авиации, – перегнувшись через плечо Алексея, сообщила Марина, – день сталинских соколов. Надо выпить за их здоровье, а также за всю Рабоче-крестьянскую красную армию!

– Точно! За авиацию! – Сороковой первым потянулся к Алексею, следом шел сообразительный Зезюлин, грузчик и Пичугина среагировали с небольшим опозданием. Звон бокалов, небольшая пауза и пустые рюмки вернулись на стол.

– А ты? – Алексей накрыл руку Марины своей ладонью. – Ты почему не пьешь?

– Потом, – отозвалась она, – я хочу сделать тебе подарок.

Она бросила сумочку на свой стул, прислонилась спиной к прохладному мрамору и посмотрела через зал. Там, в гуще табачного дыма, у дальней стены зала маэстро в голубом костюме пел про город у моря.

– Подарок? – удивился Алексей. – Подарок это хорошо. Я люблю подарки, – он расстегнул крючки на вороте гимнастерки и оперся локтем о стол.

– Сейчас, – Марина улыбнулась, не глядя на него, зажмурилась, сосчитала до пяти, оторвалась от колонны и решительно прошла мимо стола и через весь зал зашагала к роялю. Алексей и Сороковой одновременно окликнули ее, но Марина не обернулась. Она обогнула один столик с „настоящими“ стахановцами, потом второй, третий, обошла пальму в кадке и остановилась перед „сценой“. На Марину зашикали, кто-то дернул ее за край накидки.

Марина поправила пелерину, подняла голову и шагнула вперед, к роялю. Все музыканты, как один, дружно уставились на нее, не прекращая при этом играть. Старательно надувавший щеки тромбонист вытаращил глаза и покачал головой, его примеру последовал сосед с саксофоном. Марина неторопливо прошлась мимо оркестра и остановилась неподалеку от рояля. Ее уже заметили, певец глянул мельком в ее сторону и тут же отвернулся.

Ждать оставалось еще полкуплета и припев, Марина отошла в тень у стены, чтобы никого не смущать своим присутствием. Отсюда открывался прекрасный вид на привилегированную половину зала, особенно на столики у окна. Оба все еще были заняты, Марина прищурилась и рассматривала тех, кто сидит за ними. Один – плотный, усатый мужчина с обозначившейся проплешиной на темени – неторопливо жевал и, склонив голову, слушал своего соседа. Тот, достаточно упитанный и тоже с усами, но в темном френче и с залысинами надо лбом, шептал что-то на ухо своему собеседнику. Первый перестал жевать, повернул голову и засмеялся, деликатно прикрыв рот ладонью. Второй усмехнулся, налил себе водки и лихо выпил ее, даже не поморщившись.

„Кажется, это Каганович, – перед глазами в очередной раз ожила картинка из учебника, – и тоже нарком. Чего? Путей сообщения, кажется… Или промышленности… А кто тогда Микоян?“

Ее мысли оборвали аплодисменты. Утесов раскланивался на все три стороны и посылал публике воздушные поцелуи. Потом развернулся, схватился за сердце, потряс головой и нарочито удивленно протер кулаками глаза. Кто-то в зале засмеялся, глядя на выходку маэстро, следом раздался еще один смешок.

– Что же вы спрятались там, голубушка? Выходите, не бойтесь, мы вас не укусим, – Марина не успела сообразить, в чем дело, а певец уже схватил ее за руку неожиданно сильными для представителя творческой профессии пальцами и вытащил на освещенное пространство перед роялем. Утесов оказался ниже Марины на целую голову, но артиста это не смущало. Он заложил руки за спину, обошел вокруг гостьи, остановился перед ней и молитвенно сложил перед собой руки:

– И как же вас зовут, милочка? Скажите, не томите, – неподдельно ядовитым голосом поинтересовался он.

Марина перехватила острый колкий взгляд его черных глаз, брошенный из-под светлых бровей, и назвала свое имя. Утесов схватился за сердце и обернулся к залу. В ответ раздался уже знакомый гогот – стахановцы в первых рядах столиков не оставляли без внимания ни один жест артиста. Марина посмотрела поверх голов людей, и ей показалось, что рядом с пальмой она видит Алексея, а рядом с ним топчутся сталевар и Груня.

– Я хочу с вами спеть, – пугаясь собственной смелости, проговорила Марина.

– Ого, вот как! Скажите нам, Мариночка, а вы умеете петь? – Утесов ловко расправлялся с очередной назойливой поклонницей, похоже, что схема по выдворению со сцены экзальтированных девиц у него была отработана давно.

– Да, умею, – ответила Марина и улыбнулась.

Утесов повернулся к залу.

– Что вы говорите? – деланно изумился он. – Какой сюрприз! И вы готовы спеть нам? Сейчас, здесь?

„Спой, светик, не стыдись! Шейка, глазки и прочие перышки у тебя так себе, зато голосок имеется, чего уж тут скрывать“, – диагноз, поставленный Марине доцентом Серафимой Игнатьевной в прошлом году, никто пока не отменил. Действительно, что тут скрывать: слух есть, голос тоже, но мать всегда считала, что отвлекаться на развитие этих способностей будущему профессору непозволительно. Поэтому способности развивались сами по себе, иногда проявляли себя и с их присутствием приходилось считаться.

– Готова, – уверенно заявила Марина, – любую песню, на ваш выбор.

Выпитое бурлило в крови, шальная храбрость захлестывала, и океан был бы ей сейчас по колено. Она расправила плечи и тряхнула волосами. Певец медленно обернулся, осмотрел выскочку с головы до ног и подошел к роялю. Марина обошла инструмент и остановилась с другой стороны. Она слышала, как за ее спиной перешептываются музыканты, но не оборачивалась, а смотрела только на Утесова.

– Пой! – заорали из зала. – Пой, раз пришла!

Кто-то захлопал в ладоши, кто-то пронзительно свистнул. Стахановцы обоих сортов требовали зрелища, а маэстро чувствовал настроение публики и понимал, что надо поторапливаться.

– Внимание! – объявил он. – Прошу внимания! Сейчас мы с Мариночкой исполним для вас замечательную песню. Какую? Выбирайте, мне все равно, – прошептал он, вполоборота повернувшись к Марине.

– Какую хотите! – выкрикнула она. – Мне тоже все равно! Начинайте!

В зале заметили замешательство на сцене и наперебой предлагали свои варианты. Утесов вытянул шею и приложил растопыренную ладонь к уху, делая вид, что внимательно прислушивается к пожеланиям. Потом выпрямился и отступил назад, к роялю, хлопнул ладонью по его белому боку и скомандовал:

– „У самовара“! Поехали! Притворитесь, что вы музыканты, а не просто ударные! – крикнул он оркестру и взмахнул свободной рукой. Марина положила руку на крышку инструмента, принялась постукивать пальцами по гладкому дереву. „Раз, два, три“, – считала она про себя, пока звучал проигрыш: сначала одинокой трубы, потом усиленный еще парочкой духовых. Затем вступил саксофон, следом за ним – скрипка. Марина продолжала барабанить пальцами по крышке рояля, но, перехватив укоризненный взгляд певца, отдернула руку и вышла к краю сцены, набрала в грудь воздуха и посмотрела на потолок из цветного стекла. Мозаику было почти не различить среди клубов дыма, Марина засмотрелась на геометрический узор и едва не пропустила вступление. Но собралась, подхватила куплет со второй фразы и довела его до конца.

– Маша чай мне наливает, – вывела она и обернулась к роялю.

– И взор ее так много обещает, – Утесов подмигнул ей и шагнул вперед. Куплет закончили вместе, только певец обращался к публике, а Марина – к пальме за спинами подпевавших им стахановцев.

Вступили ударные, Утесов снова взял Марину за руку и заставил отойти к роялю. Она подобрала длинный подол платья и едва не упала, оступившись на высоких каблуках.

Проигрыш закончился, и на этот раз она успела первой, сама вцепилась в руку маэстро и, покачиваясь, как березка под ветром, в одиночку пропела второй куплет, в точности повторявший первый. Но аудитории на это было наплевать, она пела вместе с дуэтом, и Марине показалось, что в толпе она видит Алексея. Но толком рассмотреть ничего не успела, Утесов рывком развернул ее к себе, обнял за талию и закружил по сцене. Марина едва успела свободной рукой подхватить юбку, еще немного, и ее бы постигла судьба брошенного в примерочной ЦУМа платья в мелкий цветочек. Неловкое движение вызвало у зрителей бурю эмоций, кто-то орал, кто-то хлопал, кто-то свистел. А ответственные товарищи за отдельным столиком перестали жевать и уставились на сцену. Накидка летала над плечами в такт движениям, волосы давно растрепались, и Марина не видела ничего, кроме мелькания огней люстры и светильников на стенах. Пол словно сам кружился под ногами, и, к счастью, оказался ровным, а партнер – внимательным и бдительным. Он остановился, дождался, когда Марина упадет ему в объятия, и, глядя на нее, запел последний куплет.

– У самовара я и моя Маша, вприкуску чай пить будем до утра! – пропели они, глядя друг на друга.

Наконец музыка оборвалась, пианист последний раз ударил по клавишам, взмахнул руками и отшатнулся назад. Впрочем, заключительных аккордов все равно никто не слышал, к сцене со всех концов зала бежали стахановцы, а спокойные ребятки в одинаковых светлых костюмах повскакали с мест. Но жизнь товарищей наркомов была в полной безопасности, они никого не интересовали, поклонники и поклонницы маэстро пробегали мимо. Утесов, крепко держа Марину за руку, подвел ее к краю сцены. И они долго раскланивались перед восторженной аудиторией. Уйти было невозможно, ее бы просто не отпустили. Марина приподнималась на цыпочки и пыталась высмотреть в толпе Алексея. Но видела только пьяные радостные лица и качавшую ветками пальму, а рядом с ней было пусто.

– Надо спеть еще что-нибудь, – перекрывая шум, прокричал Марине на ухо Утесов, – хотя бы одну песню! Или нам будет плохо!

Последние слова, ясное дело, были шуткой. Марина обернулась – весь джаз в полном составе выстроился позади нее и, казалось, только и ждал команды.

– Ну? Что же вы стоите? – торопил ее Утесов. – Теперь ваша очередь выбирать.

Он рывком уронил голову себе на грудь, демонстрируя свою полную покорность. Музыканты тоже притихли и молча смотрели на Марину, зато публика вновь проявляла нетерпение. Ударники обоих сортов кричали и топали ногами, еле различимая отсюда водяная нимфа, кажется, тоже требовательно смотрела на сцену.

„И это я? – неожиданно пронеслось в голове. – Та, которая на днях рождениях и корпоративах всегда отнекивалась на всякие „Ну спой“, боялась опозориться. И ведь тоже бывало выпивала…“ И вот та же самая она стоит рядом с самим Утесовым – Утесовым! – перед ней огромный, набитый народом зал, на нее смотрят все, даже официанты. Перед такой аудиторией Марине выступать еще не доводилось ни разу в жизни. А ей все нипочем! Она готова даже не просто петь на публику – о нет! – она готова зажигать, заводить эту чертову публику.

„Хотите песен? – с веселой злостью подумала она. – Будут вам песни. Как говорили в одном фильме, пошумим за пролетарский андеграунд“.

Марина взглянула на великого певца:

– Есть одна подходящая песня, маэстро, только вы ее не знаете.

– Ничего страшного, – прогудел за спиной Марины плотный краснолицый саксофонист, – вы только пойте, а за нас не беспокойтесь. Не бросим. Подхватим.

– Не переживайте, барышня, – поддержал его дружный хор музыкантов во главе со своим руководителем, – главное, не молчите.

– Хорошо, – сказала Марина. – Вы главное ритм держите.

Она прошла через расступившуюся перед ней небольшую толпу и остановилась у рояля. Пианист опередил ее и уже положил руки на клавиши, остальные тоже заняли свои места.

– Мариночка, – шепотом произнес оказавшийся рядом Утесов. – Пойте, что хотите. Хоть гимн, хоть псалом, хоть воровскую песню, им уже все равно. Смилуйтесь, голубушка, ведь нас дома дети ждут.

„А меня кот… Сейчас, сейчас…“ – в голове кружились строки песен, обрывки музыки, Марина снова уставилась на потолок и зажмурилась от ярких искр, переливавшихся на гранях хрустальных подвесок люстры. „Кот, конечно же, кот…“

Марина сама для себя щелкнула пальцами три раза, вдохнула глубоко, затаила дыхание и… начала:

Жил да был черный кот за углом,

И кота ненавидел весь дом…

Она оглянулась на Утесова, но тот на солистку внимания не обращал, а вместе с пианистом сосредоточился на инструменте.

Только песня совсем не о том,

Как не ладили люди с котом…

Обещанной поддержки не последовало. Сейчас кто-нибудь из зала догадается освистать ее, тогда все закончится и можно будет уйти отсюда. Куда? Какая разница, можно до утра просто побродить по Москве, только бы не было дождя, а зонт остался дома…

Говорят, не повезет,

Если черный кот дорогу перейдет.

А пока наоборот —

Только черному коту и не везет.

Но свистеть никто не собирался, зрители – сначала один, потом второй, третий – принялись громко хлопать в такт словам песни.

Целый день во дворе суета —

Прогоняют с дороги кота,

Только песня совсем не о том,

Как охотился двор за котом.

Марина вздрогнула – за спиной дружно и оглушительно грянул джаз.

Говоря-ят не повезет…

Припев ей допеть не пришлось, маэстро исполнил его сам, улыбнулся Марине и поспешно отступил назад. Огни в глазах перестали дробиться на мелкие части, саксофоны и скрипка заглушили выкрики, а после того, как в дело вступили духовые, Марина перестала слышать даже саму себя.

Зато она отлично видела людей, как они на лету запоминают и повторяют слова новой, доселе незнакомой им песни и поют ее, кто как может, но дружно, вместе, хоть и немного не в такт. И только сейчас она, наконец, увидела Алексея. За ее столиком все повскакали на ноги и дружно хлопали вместе со всеми. А Груня и Зезюлин стояли в обнимку, дружно раскачивались из стороны в сторону, как трава под ветром, и подпевали ей.

Даже с кошкой своей за версту

Приходилось встречаться коту.

Только песня совсем не о том,

Как мурлыкала кошка с котом.

Говоря-ят…

Музыканты и примкнувшие к ним пролетарии грянули припев. Пока он гремел, Марине в голову пробралась и вовсе озорная мысль. И как только на смену припеву пришел проигрыш, Марина стащила с себя накидку, бросила ее на рояль, вырвала из зубов пианиста папиросу, швырнула ее на пол:

– Это вам не лезгинка, товарищи, это новый пролетарский танец! Танцуют его так! Левой ногой растирают один окурок! Правой ногой – второй окурок! – за вторым Марина охотиться не стала, ограничилась окурком воображаемым. – А затем двумя ногами одновременно!

Она обеими руками подобрала юбку и выдала твист по полной. С таким задором стирая каблуки о пол, будто ей самой восемнадцать лет и нет ничего важнее на свете, чем этот танец.

Черный кот от усов до хвоста

Был черней, чем сама чернота.

Да и песенка в общем о том,

Как обидно быть черным котом.

Перед тем, как утесовцы и стахановцы грянули куплет, она успела звонко выкрикнуть:

– Товарищи! Танцуют все! Вперед, товарищи!

И это стало спусковым крючком. Искрой для напалма.

Джаз-банд вжарил проигрыш. И стахановцы ринулись в твист, как в омут с головой.

Товарищ Пичугина пританцовывала на одном месте и крутила не столько ногами, сколько иной, более весомой, частью тела. Товарищ Зезюлин исполнял что-то замысловатое с прихлопами, а ногами он скорее не растирал окурки, а вкручивал болты по стахановскому методу. Товарищ Сороковой заложил руки за ремень и, высоко подбрасывая ноги, крутился по часовой стрелке. Передовой грузчик Сатыбаев исполнял что-то сугубо восточное, выделывая руками над головой замысловатые пассы. У самой сцены наяривал вприсядку бритый наголо ударник в начищенных до блеска сапогах. Две стахановки в косынках, стоя напротив друг друга, отчебучивали твист настолько умело, будто этот танец известен им с пеленок, будто они танцуют его в каждый обеденный перерыв.

Гремел бесконечный проигрыш. В руках контрабасиста инструмент крутился, как юла. Саксофонист скакал по сцене кузнечиком. Скрипач взобрался на стул и самозабвенно пилил на скрипке… казалось, еще немного и он распилит ее пополам. Сидеть остался только пианист, да и то держался из последних сил. Он молотил по клавишам, крутил головой во все стороны, подпевая Утесову вместе с залом и то и дело подскакивал на стуле.

А стахановский твист набирал нешуточные обороты. Ударники веселились на всю катушку, на весь пролетарский размах. Завтра снова в забой, а сегодня – дрожи земля, стахановцы гуляют! Стоило только удивляться, как еще не опрокинули ни один из столиков. Даже товарищ Каганович аккуратно покачивал в такт головой, а товарищ Микоян Анастас Иванович барабанил по столу вилкой и ножом.

Веселье грозило перейти за дозволенный градус. Вот какой-то ударник уже рванул на груди рубаху…

И тогда Утесов скрестил над головой руки.

Джаз, покорный своему предводителю, как экипаж английского фрегата – капитану, мгновенно смолк.

На миг показалось, что остановила свое вращение планета Земля…

Пауза длилась секунду, не больше, а потом благодарные зрители заорали так, что в общем реве сгинули бы и звуки пароходной сирены.

– Прошу вас, – рядом с ней раздался голос маэстро.

– А? Что? – Марина обернулась. Утесов подал ей накидку, помог набросить на плечи.

– Всегда к вашим услугам, Мариночка, всегда, – прошептал маэстро ей на ухо и взял за руку.

Они вдвоем долго кланялись и выслушивали комплименты и слова благодарности вспотевших, как после перевыполнения плана, стахановцев. Марина то всматривалась в толпу, то косилась в сторону окон. Ответственные товарищи не сводили с нее взгляд, переговаривались друг с другом, а плотный лысеющий нарком внешней торговли даже аккуратно похлопал в ладоши. В общем гуле и криках Марине удалось расслышать обрывок их разговора, до нее донеслось что-то вроде: „Странно, я раньше эту песню ни разу не слышал“.

„Еще бы, ты и не доживешь до того, когда она будет написана“. Она разглядывала их обоих по очереди, задержала взгляд на Микояне. „А вот сосед твой по столику еще услышит ее, и не раз. Товарищ нарком путей сообщения и тяжелой промышленности переживет тебя надолго, он умрет вместе со страной, почти столетним старцем“. Соблазн немедленно открыть ответственным товарищам их будущее сгинул также быстро, как и пришел в уставшую, переполненную впечатлениями голову. Утесов поцеловал Марине руку и подвел ее к краю сцены.

– Как много девушек хороших, – донеслось ей вслед, когда она шла к своему столику. Умный Утесов понял, что сейчас публике нужна именно тихая, умиротворяющая лирика. Дабы успокоились.

Ей что-то говорили, спрашивали, но Марина только улыбалась в ответ и все смотрела перед собой, как на маяк, на голову мокрой нимфы в фонтане. Музыка и крики слились воедино, пол покачнулся, а колонна отъехала в сторону.

– Постойте, барышня, не спешите, – кто-то бесцеремонно обнял ее за талию, – посидите с нами.

Марина сначала не поняла, что происходит, и не стала оборачиваться, а просто попыталась вырваться, но от резкого движения едва не потеряла равновесие.

– Отпустите, – пискнула она и повернула голову. Ее держал молодой человек с короткими рыжеватыми волосами над высоким лбом и наглыми пьяными глазами.

„Где-то я его видела“, – Марина попыталась сосредоточиться, но тут же бросила эту затею. Время летело со скоростью не изобретенных еще сверхзвуковых самолетов и ждать она не могла.

– Мне надо идти, – прокричала она, пытаясь перекрыть звуки джаза.

– Подожди, красавица, не торопись. Давай с тобой выпьем, – улыбка у стахановца была очень неприятная, даже угрожающая. Назойливый „кавалер“ в белом костюме продолжал обнимать Марину одной рукой, а второй держал доверху наполненный бокал с красным вином.

– Прекратите сейчас же! – во весь голос закричала Марина. – Мне нужно идти, я не одна…

– Ну и что? – искренне удивился стахановец. – И что, теперь тебе выпить нельзя? Бери! – трясущейся рукой он сунул ей бокал с вином чуть ли не в лицо.

– Да пошел ты! – взвизгнула Марина. – Сам пей!

Она размахнулась и с силой врезала ударнику по щеке. Голова его мотнулась вбок, бокал наклонился, и Марина завизжала во весь голос. Накидка была безнадежно испорчена, по плечам и груди расползалось огромное бордовое пятно, холодные струйки потекли по спине за вырез платья. Музыка оборвалась, рядом кто-то охнул, вскрикнул и захохотал во все горло. Марина дернулась еще раз, потом еще. Но ее держали крепко, отвергнутый поклонник уже пришел в себя, он неторопливо повернулся к ней, и, кажется, что-то говорил, правда, за возобновившимся грохотом оркестра Марина не могла разобрать ни одного слова. Она завертела головой, пытаясь высмотреть в толпе хоть одно знакомое лицо и позвать на помощь, однако видела только чужие физиономии ударников и ударниц.

Тут кто-то с силой рванул ее за руку. Марина отлетела назад и приземлилась на колени к пожилому смирному стахановцу с бородкой, одетому в клетчатый костюм.

– Простите, – пробормотала Марина, – извините, я сейчас…

И попыталась подняться на ноги. Вцепилась в край стола, скатерть поползла ей навстречу и на пол свалилась ваза с цветами.

– Ничего, ничего, сидите дальше, деточка, – проворковал старенький ударник, обнимая Марину за талию, – мне не тяжело.

Музыка грохнула с новой силой, а дедок разжал свои не по годам сильные объятия и воскликнул:

– Так его, так, так! И этому теперь врежь! И еще разок! Ай молодца!

– Ты чего тут расселась! – услышала она знакомый голос, открыла глаза и едва не разревелась. Алексей обнял ее, прижал к себе и заставил поднять голову.

– Ты чего ревешь? Тебе больно? Что… – Он не успел договорить. Марина увидела, как из-за перевернутого стола выбирается непонятно как оказавшийся там человек в белой разорванной на груди рубашке и ему протягивает руку второй, белобрысый и кучерявый, с разбитой нижней губой. Из-за соседнего столика выбирались еще трое ударников, один из них обернулся и зычным голосом пригласил остальных присоединиться к ним. Марина поймала на себе взгляд прищуренных глаз взбешенного стахановца в белом костюме и отвернулась.

– Там, – пробормотала она, – они там…

Алексей обернулся, оценил обстановку и крикнул Марине:

– Иди за стол, жди меня там, поняла? Быстро! – И, не дождавшись ответа, повернулся навстречу врагам.

Марина кинулась к фонтану, обогнула его, подлетела к столу, затормозила в последний момент и крикнула, глядя на галантно привставшего при ее появлении Сорокового:

– Скорее! Он… они… – Слова и мысли смешались в кашу, опережали друг друга, и на выходе получалось нечто бессвязное.

– Кто – он? Куда – они? – Сталевар выбрался из-за стола, приставил козырьком ко лбу ладонь и посмотрел вдаль над головой нимфы. – Ага, понятно.

Потом выругался шепотом и стащил с себя пиджак.

– Товарищи! – Сороковой повернулся к коллегам за соседними столиками. – Товарищи! Шахтеры наших бьют! За мной!

Марина едва успела убраться с его пути, следом пронесся Зезюлин, на ходу засучивая рукава косоворотки. Сатыбаев прокричал явно что-то грозное на своем языке, возможно, боевой клич кочевников, опрокинул в рот рюмку водки и рванул следом. Марина кинулась к колонне, спряталась за нее, чтобы не оказаться на пути толпы.

И тут по залу пронесся, как ураган по степи, эхом отразившись от стен и колонн и взлетев под потолочную люстру, чей-то пронзительный крик:

– Товарищи, многостаночников бьют!!!

Стулья и посуда полетели на пол, топот и крики заглушили музыку, вместо нее Марина услышала грохот, а еще визг оказавшихся в гуще драки стахановок.

Она осторожно выглянула из-за укрытия, и успела заметить, как группа товарищей в светлых костюмах очень быстро и постоянно оглядываясь бежит к дверям на кухню. Среди спортивного вида молодых людей Марина разглядела наркома во френче, второго, Микояна, вели под руки сразу два охранника, еще двое рысили следом, прикрывая отход. Группа скрылась в кухне, дверь за ними захлопнулась, а Марина схватила свою сумку, подобрала подол платья и кинулась обратно, к сцене.

Но далеко убежать не успела, ее схватили за край накидки и дернули с такой силой, что Марина еле удержалась на ногах. Тонкая ткань затрещала и поползла по шву.

Марина обернулась и увидела перед собой бледную от злости Груню. Ударница Пичугина по примеру Зезюлина неторопливо засучила рукава блузки и даже поплевала на ладони. Марина попятилась, врезалась спиной в колонну, схватила сумку обеими руками и выставила ее перед собой, как щит.

А рядом набирало силу побоище. Под соседним столом катались, сцепившись, как нанайские мальчики, два стахановца, один из которых был форме, а другой – с оторванным воротником рубашки. Кто-то кого-то лупил подносом. Запущенный натруженной пролетарской рукой пролетел торт – наверняка, на встречу с заранее выбранной целью.

– Иди сюда, курва крашеная, – предложила Груня, обходя стол, – лучше сама иди, – и отшвырнула попавшийся на пути стул.

– Да, крашеная, да! А тебе что – завидно? Зато у тебя патефон есть, а у меня нет, – Марина обежала стол и остановилась спиной к фонтану. Краем глаза она успела заметить товарища Сорокового, широко, по-богатырски, размахивающегося, и вскочившую на стол ударницу в пиджаке с острыми плечиками, которая с яростью волчицы вцепилась кому-то в волосы.

– Груня, что с тобой?! – Марина еще не теряла надежды разрешить все недоразумения мирно, но у Пичугиной было свое мнение на этот счет.

– Туфли она в комиссионке покупает, – многостаночница кралась вдоль стола, загоняя Марину в ловушку между колонной и перевернутым соседним столиком. – Песни поет, корреспондент…

Взгляд у Пичугиной был нехороший, пустой и тяжелый, как у того мерзавца в белом. Марина смотрела на стол в поисках подходящего оружия и одновременно наблюдала за Груней. Беретку ударница где-то потеряла, и теперь короткие жесткие волосы клоками шевелились у нее на голове.

Марина огляделась по сторонам в поисках спасительного выхода. Выхода не было. Зато всего остального хватало. Вот какого-то производственника, с ног до головы измазанного в салатах и подливах, с торчащим из-за уха пучком петрушки, бросили в фонтан. Вот о крепкую шахтерскую макушку с размаху раскололи арбуз, и от сочной кроваво-красной мякоти голова стахановца вмиг сделалась похожей на голову демона преисподней. Вот две стахановки, что недавно рядом дружно отплясывали твист, теперь таскали друг друга за волосы.

– Груня, товарищ Пичугина! Прекратите немедленно! – последняя попытка воззвать к рассудку многостаночницы провалилась. Пичугина кинулась на стол, попыталась перевернуть его, и Марина шарахнулась назад от полетевшей на пол посуды и приборов. „Два – ноль“, – Марина бросилась к вернувшемуся на место столу и сумочкой огрела Груню по голове. Та замахала руками, пытаясь вырвать у Марины ее оружие, оступилась и грохнулась на пол. „Все?“ – Марина перегнулась через стол, и еле успела отшатнуться. Пичугина резво, практически по-джекичановски, вскочила на ноги, выхватила из вазы букет и швырнула его в Марину. Та успела перехватить его на лету, прижала к залитой вином пелерине и прокричала, отбежав к фонтану:

– Тебе тоже понравилось, как я пела? Вернее, как мы пели? Дуэтом? Спасибо! – она издевательски поклонилась и швырнула букет обратно. Такого удара Груня не выдержала, разрыдалась и стала еще опаснее. „Мамочки, что же мне делать?“ – Марина снова бежала вокруг стола от разъяренной многостаночницы. Последняя выкрикивала что-то – отрывисто и несвязно, лишь по отдельным обрывкам слов Марина смогла разобрать, чего именно желает ей, „буржуйке проклятой“ и почему-то „кулацкой подстилке“, Пичугина. Под ногами хрустнули стебли растоптанных цветов – карусель заходила на второй круг.

– Иди сюда! – остановилась и повторила свое приглашение Груня, дыша уже тяжело, словно только что закончила смену на ста пятнадцати станках.

– Зачем? – Марина оглянулась еще раз, чтобы увидеть, как бьется против проклятых шахтеров на их стороне храбрый барабанщик из Утесовского оркестра. Он вел войну барабанными палочками, орудуя ими как нунчаками. Ах ты! Подлой подсечкой подкравшегося сзади пожилого шахтера с оскаленным ртом, полным железных зубов, храбрый барабанщик был свален на пол. И несдобровать бы ему, налетели бы враз на него, беспомощного, злые шахтеры, да учинили бы расправу лютую, но вовремя подоспела помощь. Товарища по музыке отбил скрипач – он, заведя одну руку за спину, в другой держал, как шпагу, смычок и наносил им точные колющие удары, что твой д'Артаньян. Под прикрытием смычка увел товарища к своим, к роялю.

– Поговорить надо, – внесла немного ясности в свои намерения Пичугина и оскалила мелкие щенячьи зубки.

– О чем? – вокруг стола пришлось сделать еще один круг, и Марина снова оказалась прижатой к колонне. Позиция очень невыгодная, надо смываться и побыстрее…

– Груня! Груня, смотри на меня! Хочешь, я тебе часы подарю? Швейцарские! – Марина расстегнула браслет на запястье и подняла часы на уровень глаз. Зрачки Пичугиной задвигались вправо-влево в такт движениям маятника, она на мгновение потеряла бдительность. Марина осторожно, мелкими шагами пробиралась вдоль колонны. Если обойти ее, то можно свернуть налево, там всего один столик, а дальше…

– Ваш заказ, – прозвучало над плечом. Марина выронила часы, схватилась за спинку уцелевшего стула, развернулась и выставила его перед собой. Официант осторожно обошел ее и поставил на середину стола блюдо с жареным поросенком. Очнувшаяся было Груня теперь уставилась на жаркое и не сводила с него взгляд.

– Спасибо, – Марина оттолкнула официанта, схватила со стола ведерко из-под шампанского, заглянула внутрь. Отлично, этого должно хватить. Она перегнулась через стол и выплеснула ледяную воду в лицо потерявшей бдительность многостаночницы.

Груня замычала, замахала руками и попятилась назад. Она врезалась спиной в чашу фонтана, нимфа покачнулась, но устояла. Груня заголосила так, словно по ее лицу стекала не вода, а кислота. Она терла глаза и размазывала по скулам тушь, мокрые волосы липкими космами обвисли вокруг головы. Но Пичугина не сдавалась, она вытянула руки вперед, и, чуя добычу, как потревоженный зомби, двинулась навстречу Марине. Все, бежать некуда: позади стол, слева тоже, но перевернутый, а справа… Туда лучше вообще не смотреть. Ей показалось, что среди спин, голов и рук мелькнули усы Сорокового. Марина отвернулась, схватила со стола блюдо с поросенком и едва не уронила его. Тяжелая обжаренная тушка поползла к краю, ломтики картошки и огурцов упали на ковер.

– Держи, – Марина ловко сгрузила поросенка в вытянутые руки многостаночницы, – Дуське Битюговой от меня привет передай. И вместо гуталина тушь приличную купи, от „Коти“, например, она не размажется.

Груня подавилась собственным визгом, всхрюкнула и приоткрыла глаза. Следующий ее вопль Марина расслышала плохо, она была уже у фонтана. Остановилась, быстро сполоснула руки в ледяной воде, вытерла ладони краем сохранившей первозданную белизну скатерти с опустевшего столика и со всех ног рванула к пальме. Вернее, к тому месту, где она росла до сегодняшнего дня. Кадка вместе с растением валялась на полу, листья перемешались с землей и белыми осколками. Марина перешагнула через перевернутый стул и закрутила головой, высматривая в толпе Алексея.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – дела производственников плохи. Их оттенили от сцены, ряды второсортных ударников значительно поредели. Кто-то отползал на четвереньках, вытирая кровь с разбитых носов и голов, кто-то шел сам, кого-то выводили под руки официанты. Рядом что-то рухнуло с тяжким грохотом, Марина обернулась и отскочила в сторону, но тут же бросилась обратно. Это оказался Сатыбаев, он жестом остановил Марину, сам поднялся на ноги и рукавом гимнастерки вытер кровь у себя под носом.

– Собака! Шакал! – почти по-женски завизжал он, ринулся обратно и ударил головой в живот откормленного, совершенно лысого стахановца. Тот покачнулся, согнулся пополам, толстовка на его спине с треском разошлась по шву. Враг неторопливо осел на пол, грузчик с довольным видом повернулся к Марине, оскалился и поднял над головой кулак с оттопыренным большим пальцем.

– Где Алексей? Летчик? Ты его видел? – прокричала Марина и закашлялась от перехватившего горло спазма.

Сатыбаев закивал стриженой головой, проскрежетал что-то невнятно и махнул рукой себе за спину. Марина кивнула и бросилась к сцене.

Оркестр никуда не делся, музыканты выглядывали из-за рояля, но смотрели не в зал, а в самый темный угол. Там, еле видимые в полумраке, возились двое, они чем-то стучали в стену, но в общем грохоте этот звук казался не громче комариного писка.

Марина вовремя успела заметить мелькнувшую у себя над головой тень, пригнуться… в центре сцены разбилась ваза. Одного музыканта, видимо, зацепило осколками: он схватился за щеку и рыбкой нырнул за барабаны.

– Товарищ артист! Товарищ артист! – окрикнула его Марина, но с тем же успехом она могла пытаться перекричать рев взлетающего истребителя. Ее не слышали и не видели. Тем временем основная свалка перемещалась к окну, один карниз уже оборвали, он висел криво и грозил рухнуть в любой момент, шторы подметали пол.

Она осмотрелась еще раз, но Алексея среди дерущихся не обнаружила. Нет, так не пойдет, сначала нужна разведка… Марина устремилась к роялю, самой высокой точке в зале.

– Кого я вижу! Вы снова к нам! Приветствую! – Она едва не столкнулась нос к носу с выглянувшим из-за баррикады маэстро. Он лихо мотнул головой, послал Марине воздушный поцелуй и тут же исчез из виду.

Марина повернула голову и увидела одного из тех молодцев, еще недавно преграждавших ей путь. Только сейчас выглядел стахановец неважно, брел, пошатываясь, натыкался на перевернутую мебель и громко чертыхался.

– Скорее! – из-под рояля к ней тянулись сразу несколько рук. – Скорее сюда, в укрытие! Вас здесь не найдут, а милицию уже вызвали!

– Я не могу! – закричала Марина, новость о скором приезде милиции заставила соображать и действовать быстрее. – Мне человека нужно найти, летчика! Вы его не видели?

– Летчика? Приятного и воспитанного молодого человека в форме? Который так лихо вмазал основоположнику стахановского движения?..

– Кому? Какому основоположнику? – перебила артиста Марина.

– Как – кому? Вы что газет не читаете? – искренне и неподдельно изумился из-под рояля Утесов. – Стаханов, ну, тот человек, что предлагал вам выпить. Правда, он делал это в свойственной ему манере, заранее зная, что ему все простят, да еще и на банкете по случаю слета стахановцев промышленности и транспорта…

„Надо же, не узнала. Он не очень-то похож на свои фотографии, зато здорово напоминает сам себя на обложке,Time“ тридцать пятого года. Кто бы мог подумать…» – уточнить что-либо Марина не успела.

– Это и есть ваш кавалер? Летчик?

Марина кивнула в ответ.

– Голубушка, ну что же вы молчали! – Утесов выскочил из-за рояля, следом ринулись музыканты. Трубы, саксофоны, скрипки и гитары они сжимали в руках, как изготовленное к бою стрелковое.

– Я думаю, что он там! – смычок скрипки указал в сторону окна, карниза над которым уже не было.

– За мной! – крикнул Утесов и первым ринулся со сцены. – На прорыв! Не отставать! Учтите, товарищи, это не симфонический оркестр, поэтому придется играть чисто!

Марину подхватили под руки с двух сторон и, как под конвоем повели, через разгромленный зал. Под ногами хрустели осколки, навстречу попадалось все больше раненых, в одном из них Марина узнала Зезюлина. Канавщик вытирал оторванным рукавом косоворотки разбитое лицо и сплевывал на покрытый пятнами ковер. Марина рванулась к нему, но тут рядом с грохотом разбился сорванный со стены светильник, и ее потащили в другую сторону. Марина схватила с ближайшего стола яблоко, запустила им в чью-то спину и попала… в рыжий затылок. Стахановец обернулся, но никого не увидел – Марина была уже далеко.

Петляя и пригибаясь под обстрелом, ее тащили вдоль стены дальше, к столикам, где еще недавно пили водку товарищи наркомы.

– Вон он! – заорала Марина во весь голос. – Вон он, скорее! – и уже сама поволокла провожатых за собой. На мгновение все остановились от жуткого звона и грохота, Марине сначала показалось, что с потолка упала роскошная хрустальная люстра, но это всего-навсего кто-то разбил стулом окно. Или не стулом, Марина этот момент пропустила, она смотрела только на Алексея. Их со сталеваром зажали в угол сразу трое расхристанных стахановцев с разбитыми физиономиями. Один, правда, тут же оказался на столе и свалился вместе с ним на пол, но на смену поверженному бойцу пришли двое других. Численный перевес нарастал, производственники сдавали одну позицию за другой, их разрозненные группы бились с противником уже из последних сил. Марина рванулась бежать к окну, но ее снова держали, да еще и попытались оттеснить назад, в темный, но безопасный угол зала.

– Спокойно, барышня, – остановил ее Утесов, – не торопитесь. – И, обернувшись к оркестру, прокричал:

– Товарищи артисты! Здесь и сейчас вступает в силу момент вашей одаренности! Вперед! – и первым вломился в гущу драки.

Марина пропустила ринувшийся на противника с боевым кличем оркестр и бросилась следом за бежавшим последним тучным трубачом. Свой инструмент он не бросил и немедленно пустил его в дело, как остальные, оказавшиеся такими же запасливыми. Гитара, банджо и скрипка мелькали и разили, как мечи. Те, кто не догадался прихватить с собой подручные средства, прекрасно обходились кулаками или били врага его же оружием – ножками столов и стульев. Засадный полк подошел вовремя, уже готовившиеся провозгласить победу шахтеры удара в спину не ждали и перегруппироваться не успели. Марина металась за спинами дерущихся, на нее никто не обращал внимания. Зато длинную трель милицейского свистка услышали все. Побоище на мгновение прекратилось, чтобы тут же вспыхнуть с новой силой: производственники, почуяв запах близкой победы, рвались добить врага в его логове.

Марина проталкивалась через толпу, врезала кому-то локтем по ребрам и от души два или три раза наступила острым каблуком на ногу попавшемуся на пути оборванному кучерявому дружку основоположника. Сам предводитель куда-то подевался, то ли выбыл из драки на начальной стадии, то ли дезертировал с поля боя. Марину толкнули в плечо, она вскрикнула и вылетела из толпы под чудом уцелевший фикус, едва не выронив при этом сумку. Дерево покачнулось, но устояло, а Марину снова схватили под руки.

– Вот, доставили вам гражданочку в лучшем виде. Получите и распишитесь, – выдохнул Утесов и попытался пристроить на место оторванный рукав пиджака.

– Ты почему… зачем… Я что тебе сказал? – крикнул Марине Алексей, поправил выбившуюся из-под ремня гимнастерку, вскочил на подоконник и потащил Марину за собой. За полуоборванной шторой сейчас было самое безопасное место в зале, тяжелая плотная ткань скрывала их от сцепившихся не на жизнь, а на смерть ударников обоих сортов и от милиционеров. Из окна тянуло холодком, под подошвами туфель хрустело битое стекло. Марина выглянула из окна и сразу спряталась: к входу в ресторан подкатила еще одна «эмка», из нее на ходу выскочили пять или шесть человек в форме и бросились к дверям.

– Я бы на вашем месте не стал их дожидаться, – подмигнул Алексею артист. – Зачем вам ночь в отделении? – вкрадчиво прошептал он на ухо Марине. Она улыбнулась и выглянула из-за шторы.

Стахановцев нещадно вязали подоспевшие стражи порядка и выводили из зала. Кто-то передвигался самостоятельно, кого-то тащили под руки. Марина в последний раз взглянула на колонну, столика рядом с ней она не увидела, зато в глаза сразу бросилась нимфа, вернее ее кувшин. Фея держала его твердой рукой и лила воду себе на спину, минуя голову – ее не было.

– Пошли отсюда, – Алексей вышиб ногой остатки деревянного переплета рамы, спрыгнул с подоконника на тротуар и протянул Марине обе руки, – иди сюда, не бойся!

– Мариночка, я ваш навеки! – раскланивался Утесов, прижимал ладони к сердцу. Марина улыбалась ему, обещала писать, звонить, а также посетить все выступления его оркестра в этом и следующем году.

– Быстрее! – крикнул снизу из темноты Алексей. – Прыгай!

– Ах, не ревнуйте, товарищ военный! – страдальчески выкрикнул Утесов и поплотнее прикрыл штору у себя за спиной. – Я сам ревную!

Марина пометалась по краю подоконника и, наконец, решилась: присела на корточки, выставила руки вперед и ухнула вниз, в темноту. Алексей подхватил ее еще в полете. Марина обняла его за плечи, прижалась щекой к его виску и едва не разревелась.

– Что с тобой? – Алексей поставил Марину на асфальт и пристально посмотрел ей в лицо. – Ты не ушиблась?

– Нет, нет, все в порядке, – ей даже удалось улыбнуться, – не переживай за меня. Пошли отсюда. Куда-нибудь.

Над головой зашуршало, раздался чей-то вскрик, потом Марина услышала, как кто-то взял пару аккордов на рояле, но звуки тут же оборвались. Она взглянула вверх, но на подоконнике уже никого не было, штора тоже пропала, а в окно выглядывал милиционер. Он осмотрелся по сторонам, поправил фуражку и исчез, ярко освещенный проем был пуст.

– Пошли, только скорее, – Алексей подхватил ее под руку и потащил за собой. В спину им ударил яркий свет фар, Марина обернулась на бегу: к подъезду ресторана подкатили сразу две «эмки», машины одновременно остановились, и Марина услышала, как захлопали дверцы. «Даже если вас и заберут, вам нужно лишь продержаться до полудня завтрашнего дня», – пришли ей на память слова сколковского консультанта. До полудня завтрашнего дня… Знать бы еще, сколько до него осталось… Хмель из головы еще не выветрился, огни уличных фонарей расплывались перед глазами и покачивались из стороны в сторону. Марина вдохнула свежий теплый воздух и побежала за Алексеем. Он шел очень быстро и постоянно оглядывался на шум и крики за спиной. Справа на фоне освещенного фасада показались колонны Большого театра, слева – огромный темный камень на месте будущего памятника основоположнику марксизма. Но все это скоро осталось позади, они миновали поворот на Большую Дмитровку и Алексей сбавил шаг.

– Спасибо, – негромко сказал он, – мне очень понравилось.

– За что? – удивилась Марина и подняла голову. В темноте не разобрать, но по голосу она догадалась, что Алексей улыбается.

– За подарок. Мне очень понравилось, как ты пела.

Они шли мимо нового многоэтажного здания, на тротуаре перед ним и внутри было пусто, темно и тихо. Пройдет еще семьдесят с лишним лет и здесь днем и ночью будет не продохнуть от народных избранников и их машин ценой с небольшой космический корабль, но когда еще это будет… За углом здания показался вход на станцию метро, а слева – Исторический музей и угловая башня Кремля. По ярко освещенной Тверской («По Горького, – поправила себя Марина. – Сейчас это улица Горького».) неторопливо проезжали автомобили, прошел одинокий пустой троллейбус и скрылся за поворотом Моховой.

– А ты только про кошек петь умеешь? – Алексей наклонился к Марине, взял ее за плечи и повернул к себе.

– Нет, не только. Пойдем погуляем, – предложила она.

– Пойдем, если ты не торопишься, – легко согласился он.

«Не тороплюсь. До завтрашнего дня я совершенно свободна», – Марина взяла своего спутника под руку. Они пересекли Манежную площадь, обогнули здание музея, миновали проход на месте снесенных Иверских ворот и оказались на Красной площади. Позади мигнул яркий свет фар, Алексей поспешно отступил в сторону и потянул за собой Марину. Мимо проехал грузовик, водитель выкрикнул что-то зазевавшимся пешеходам из кабины и покатил дальше, грохоча по брусчатке. Впереди на фоне темного неба показались купола собора, справа тянулась стена из красного кирпича. Они дошли до угла большого темного здания и остановились у фасада бывших торговых рядов. Огромный магазин пустовал, окна и двери первого этажа оказались заколочены, длинное приземистое сооружение напоминало гигантский склеп.

– Сносить будут, – негромко произнес Алексей, – чтобы наркомат построить.

«Не снесут, а отреставрируют и сделают государственным универсальным магазином», – Марине надоело стоять в темноте и она потянула Алексея дальше, вниз по площади к собору. Их обогнали еще две машины – то ли «эмки», то ли «ЗИСы», Марина толком рассмотреть не успела. Оба автомобиля свернули к Спасской башне и исчезли в воротах. Идти по брусчатке было неудобно, Марина смотрела под ноги, но в полумраке и скудном свете фонарей почти ничего не видела. Поэтому постоянно оступалась, хваталась за Алексея обеими руками, но мужественно брела вперед. Громада храма Покрова-на-Рву проплыла слева и осталась позади, брусчатка закончилась и перешла в асфальт проезжей части. В лицо пахнуло сырой свежестью: впереди была река. Марина высвободила руку, первой выбежала на мост и остановилась. Внизу – набережная у кремлевской стены, а сразу за ней слышится плеск воды, бьющейся в каменные берега. Марина перегнулась через гранитные «перила» и посмотрела вниз.

– Как ты думаешь, здесь очень высоко? – спросила она у догнавшего ее Алексея. Он посмотрел на воду, потом на Марину:

– Не знаю. Метров пятнадцать, не меньше. А что? Искупаться хочешь?

– Ничего. Дай руку, – потребовала она, подобрала подол и по выступам взобралась на парапет. Ветер сразу задул сильнее, разметал волосы и поднял над плечами залитую вином накидку. Марина почти ничего не видела перед собой, но по гранитным мосткам шла уверенно, ощущая рукой надежную опору.

– А тебе только песня понравилась? – Она посмотрела на отблески воды далеко под ногами, потом на яркие алые точки – звезды над кремлевскими башнями.

– Не только, – Алексей сжал ее пальцы и потянул на себя, – хватит, слезай. Тут высоко.

– Не хочу, мне здесь хорошо, – Марина вырвала руку и, не оглядываясь, зашагала по парапету вперед. По мосту проехала машина, яркий свет фар ударил по глазам, Марина отвернулась и покачнулась под ветром, но равновесие не потеряла.

– Иди сюда, – крикнул ей Алексей, – хватит, пошли назад.

– Не пойду, – Марина вытянул руки в стороны, и пошла дальше. – Я кошка, хожу где вздумается и гуляю сама по себе… – вниз она больше не смотрела, от высоты захватывало дух.

– Марина, хватит, – просил ее Алексей, – это глупо… Вернись сейчас же!

– А ты поймай меня, – Марина больше не слышала за спиной звуки его шагов, она была уже на середине моста. Башни и звезды остались позади, впереди темнела громада многоэтажного дома, в нем светились несколько окон. Марина остановилась и прислушалась к звукам: вокруг никого, нет ни машин, ни людей, только плещется внизу вода и на ней играют мутные отблески фонарей с набережной. Вернее не фонарей – луны, она выходила из-за крыш. Откушенный с одного бока диск повис над рекой, его свет отражался в волнах реки, и Марина засмотрелась на блики. Они дробились, переливались и снова сливались в неяркие лужицы расплавленного серебра и разбивались принесенной ветром рябью. «Красиво как», – Марина повернула голову и замерла на месте, не в силах отвести взгляд от воды. С реки поднялся порыв ветра, взлетел снизу, подтолкнул ее, Марина покачнулась и поняла, что падает. Только не вниз, а назад…

Алексей сгреб ее в охапку и отбежал от парапета почти на середину моста. На его лицо упал свет дальнего фонаря, Марина видела, как сошлись к переносице его брови, а губы дрогнули, но слова потонули в низком звоне и громе. Под бой часов Спасской башни Алексей нес ее обратно по мосту, он почти бежал вниз под горку, и за медным звоном и гулом Марина смогла разобрать лишь несколько его слов: «Тебе что, жить надоело… куда тебя несет, по земле сначала ходить научись».

– Я умею, – попыталась высвободиться она, – отпусти.

– Я тебя поймал и больше не отпущу. Ты опять под колеса кинешься или топиться побежишь, – ответил он и крепче прижал ее к себе.

– Не побегу, – на ухо ему прошептала Марина, – отпусти, пожалуйста.

– Я тебе не верю, – Алексей уже шел мимо кремлевской стены. Он пересек улицу и остановился у стены собора. Над головой шуршала ветками огромная старая липа, на брусчатку площади с нее тихо падали первые желтые листья.

– Ты что, испугался? – Марина смотрела на переплетение черных шевелящихся теней на фоне неба.

– Да, очень. Я же знаю, что ты летать не умеешь, – отозвался Алексей.

– Зато ты умеешь. Отпусти меня, я не убегу, – Марина прижалась лбом к его виску и закрыла глаза. Не упасть бы, голова все еще кружится… нет, совсем не от шампанского, но гораздо сильнее.

– Ну, смотри. Ты обещала.

Каблуки негромко стукнули по камню, Марина выпрямилась и закрыла ладонями лицо. Еще не хватало разреветься прямо здесь, чтобы испортить своими слезами вечер.

– Посмотри на меня, – Алексей заставил ее опустить руки, – царевна-лягушка.

– Почему это лягушка? – Марина улыбнулась сквозь слезы.

– Потому что мокрая, как из болота, и сейчас заквакаешь, – Алексей едва успел отстраниться, перехватил занесенную для удара женскую руку, притянул Марину к себе и поцеловал ее в губы…

Время остановилось, свернулось и легло у ног большим пушистым котом. Исчезли звуки и образы, пропала липа и древний собор, ночь заволокло искрящимся туманом. И в нем Марина слышала лишь стук сердца – звонкий и гулкий. Этот звук и вернул ее в реальность, он оказался звоном часов со Спасской башни, они как раз отбивали четверть.

– Где ты живешь? – Алексей все еще продолжал обнимать ее. – Я тебя провожу. Уже поздно.

– Далеко, – голос был чужим, словно за Марину сейчас говорил кто-то другой, – очень далеко.

«В другой стране».

– Подумаешь, далеко. Говори, – но ответить она не успела, Алексей поцеловал ее еще раз, и ответа ему пришлось ждать несколько минут.

– Нет, это очень далеко, не в Москве. Я собиралась переночевать в гостинице, – призналась она, – а завтра я уезжаю.

– Отлично. Пошли, тут есть одна неподалеку, – Алексей взял ее за руку, и повел за собой, как непослушного ребенка. – Только разговаривать буду я, а ты молчи и улыбайся.

– Хорошо, – согласилась Марина, – хорошо. Как скажешь.

И отвернулась, чтобы не расплакаться.

Они шли мимо Спасской башни, Марина всмотрелась в темный силуэт, прищурилась, но разглядела только круглый циферблат, стрелки скрывала ночь. «Сколько времени – десять, одиннадцать часов вечера, полночь? Я не успела сосчитать удары… Да какая разница…» Здание заброшенных Верхних торговых рядов осталось позади, в глаза ударил луч света, раздался резкий отрывистый сигнал. Мимо них по брусчатке промчалась черная с блестящими боками «эмка» и свернула к воротам Спасской башни. Марина обернулась вслед машине и едва удержалась на ногах: каблук застрял между камнями и подозрительно хрустнул. Но не сломался. Алексей терпеливо ждал, пока Марина разберется со своей обувью. Они выбежали на Манежную и остановились у освещенного фасада новой гостиницы. Ее подсвеченный силуэт выделялся на фоне ночи и казался нарисованным, точь-в-точь как на этикетке водки «Столичная».

– Помнишь, что надо делать? – Алексей сжал ее ладонь.

– Да, молчать, – незамедлительно ответила Марина, и они направились к огромной двери между стилизованными колоннами из светлого камня. На крыльце собралась небольшая толпа, кто-то курил, кто-то смеялся, вернее, гоготал, да таким знакомым голосом, что Алексей и Марина переглянулись, дружно отступили назад и вышли на середину площади. Стахановское ржание немного утихло, но его раскаты долетали до тихой Моховой.

– Ничего страшного, – мигом сориентировался Алексей, – пошли.

Они перебежали улицу и остановились на тротуаре у подъезда старого здания, выходящего полукруглым выступом на угол Тверской и Моховой. Марина подняла голову, чтобы рассмотреть наружное убранство «Первого дома Советов»: лепнину, кованые решетки балконов и наборную картину над фасадом.

– Прошу вас, молодые люди, – пожилой швейцар открыл перед ними дверь. Алексей отошел в сторону, пропуская Марину вперед. Она перешагнула порог и ступила на роскошный мозаичный пол «Националя».

– Стой здесь, – прошептал ей вошедший следом Алексей, – молчи и улыбайся.

Марина кивнула ему, улыбнулась двум белоснежным статуям, поддерживающим потолок в вестибюле, потом сделала несколько шагов вперед и осмотрелась. Мрамор, позолота, белый и желтый камень, цветы – на всем еще нет отпечатка глянца, от которого веет безразличием и пустотой. Сейчас это просто очень старая, очень респектабельная и очень дорогая гостиница. Неудивительно, что стахановцев разместили в новом и дешевом здании по соседству, где удобства на этаже. А здесь, похоже, есть свободные номера, Марина поспешила к стойке портье. Он улыбнулся ей и подал ключ, который сразу перехватил Алексей.

– Я провожу, – летчик подхватил Марину под руку и повел к лифту. Портье что-то крикнул им вслед, Марина повернула голову и как могла широко и беззаботно улыбнулась важному, похожему на британского кота служащему в униформе. Он так и остался стоять с открытым ртом и следил за парочкой, пока Алексей не закрыл дверь в кабину лифта и подъемник не уехал вверх.

На третьем этаж было пусто и тихо, Марине сначала показалось, что они идут по коридорам музея. Звуки шагов гасили ковровые дорожки на паркетном полу, со стен сонно пялились пухлые купидоны, державшие над головой светильники. Алексей остановился перед белой с золотом дверью, повернул в замке ключ и распахнул ее.

– Прошу, принцесса, – он приложил руку к груди и поклонился, – ваши апартаменты.

– Благодарю вас, – Марина вошла в номер и сразу заметила, что комнат здесь две. За приоткрытыми шторами одного окна виднелись силуэты кремлевских башен и изящная кованая решетка балкона. В другой комнате было темно, как в подземелье.

– Это что – люкс? – шепотом спросила Марина. – Зачем? Это же очень дорого. Сколько это стоит? – Быстро сосчитать остаток наличных в сумочке она не смогла – не успела.

– Какая разница – сколько?! Тебе не нравится? Тогда пошли отсюда! – Алексей потянулся к ручке неплотно прикрытой двери, через щель между створкой и косяком в номер падала полоска света из коридора.

– Нравится, очень нравится, – Марина схватила его за рукав гимнастерки, – закрой дверь.

Негромкий хлопок, скрип паркетной доски и тишина – Алексей остановился рядом с Мариной, оперся руками о стену возле ее головы и молчал.

– Что ты им сказал? – тихо спросила она и принялась развязывать шнурок на пелерине. Алексей с ответом не торопился, он наклонился и поцеловал ее.

– Что ты иностранка, что ты не понимаешь и не говоришь по-русски, и что ты опоздала на самолет, – он снова замолчал, на это раз надолго. Накидка свалилась на пол, Марина скинула туфли и стала еще ниже ростом.

– Ты наврал им, – с восторгом выдохнула она, – а еще капитан…

– Да, наврал. И сказал, что тебе негде переночевать, а утром ты улетишь, – он сжал ее плечи и поцеловал в шею.

«А вот это чистая правда», – Марина почувствовала, как из глаз вот-вот потекут слезы.

– Подожди, – она оттолкнула Алексея, подобрала накидку и вошла в темную комнату. Глаза привыкли к темноте, она разглядела в углу силуэт кресла и швырнула туда сумку, следом полетела накидка.

– Ты что – боишься? – раздался из-за спины насмешливый голос, но в нем читалась еще и смешанная со страстью обида. Марина подошла к окну, приоткрыла шторы и посмотрела вниз. Под окнами оказалась никогда не спящая Тверская: по улице проносились машины, проезжую часть перебегали пешеходы. Марина задернула плотную тяжелую ткань и повернулась к двери.

– А ты что такой страшный, чтобы я тебя боялась? – в тон летчику ответила она и сделала шаг вперед. – Иди сюда…

* * *

Лицо в зеркале выглядело вполне прилично. Марина пристально разглядывала свое отражение, едва не касаясь носом холодной гладкой поверхности. Нет, ничего ужасного не обнаруживалось. Теплая вода из крана и ароматное мыло помогли закрепить результат и даже несколько его улучшить. Марина направилась в комнату, остановилась на пороге.

В утренних сумерках ничего толком не разобрать, видно только разбросанную одежду и скомканное покрывало в кресле. Марина подобрала все с пола, сложила на небольшой диван у стены, улеглась под одеяло рядом со спящим летчиком. Алексей в полусне вытянул руку, обнял ее и снова заснул. Марина осторожно провела кончиком пальца по его плечу, с ненавистью посмотрела на светлые серые шторы на окне и закрыла глаза. «Это все, уже все, – крутилось в голове, – это сейчас закончится…»

Мысль имеет свойство воплощаться в жизнь – в этом Марина убедилась уже очень скоро. Она лежала под одеялом и смотрела, как Алексей поднимается с кровати, идет в ванну, потом одевается и садится рядом.

– А ты чего лежишь? – он легонько щелкнул ее по носу, и Марина зажмурилась.

– Я сейчас, – она взяла Алексея за руку, – подожди, пожалуйста.

– Хорошо, – согласился он, – мне все равно по шее получать, а за сутки или за двое – уже без разницы. Так что я в твоем распоряжении. У тебя во сколько поезд?

Он снова улегся на кровать и прижал Марину к себе.

«Поезд? А, ну, да – поезд. Я же уезжаю», – вспомнила она и ответила:

– В полдень.

– Тогда времени полно. – Алексей посмотрел на свои наручные часы. – У тебя еще шесть часов, вернее, у нас. Я тебя на вокзал отвезу и сдаваться поеду, – добавил он, поднялся и отошел к окну.

«Всего? – едва не выкрикнула Марина, но осеклась и уставилась в потолок, на тяжелую чугунно-хрустальную люстру. – Этого мало, так мало за все, что было и за все, что ждет впереди… Это несправедливо!» Она уткнулась лицом в подушку.

Алексей уселся на диван, достал портсигар, покрутил его в руках и убрал обратно. Потом снова поднялся и принялся шагать по комнате.

– Помнишь, ты про кино рассказывала, ну, где летчик Чкалова играл и шесть раз под мостом пролетел?

– Помню, – ответила Марина, – а что? Посмотреть хочешь? Ты же в кино не ходишь.

– Да нет, не в этом дело. А на чем он летал, не знаешь? На И-16?

Марина закуталась в одеяло, уселась поудобнее, прислонилась к спинке кровати и поджала колени.

– Знаю, – буркнула она, не глядя на Алексея, – на Ш-2, а не на «ишаке».

– На амфибии? – удивленно воскликнул Алексей. – На «шаврушке»? Его же с производства сняли, кому оно нужно, это корыто! А «ястребок» – хорошая машина, верная и безотказная!

– Никакое не корыто, – огрызнулась Марина, – это «ишак» твой корыто и есть, с крылышками. К твоему сведению, немецкий инженер Отто Томсен считает, что оборудование самолета и устройство кабины пилота чрезвычайно примитивны, а открытая кабина является архаизмом. И я с ним полностью согласна, меня саму тогда чуть не сдуло, – она мельком глянула на Алексея и принялась рассматривать свой маникюр.

Но сосредоточиться ей не удалось: Алексей одним прыжком пересек комнату и оказался рядом. Марина вжалась в спинку кровати и зажмурилась – ей показалось, что еще немного и летчик ударит ее. Но нет – он то ли оскалился, то ли улыбнулся, посмотрел на нее с презрением, даже брезгливо, как на приблудную собачонку и отошел к дверям.

– Корыто, говоришь. Да еще и примитивное, – он вытащил из-под покрывала портупею с кобурой, перебросил ремень через плечо. – А «шаврушка», по-твоему, чем хороша?

– Лешенька, – Марина вскочила с кровати и, путаясь в одеяле, подбежала к нему, – да какая разница! Черт с ними со всеми, пусть летают, на чем хотят… – и осеклась. Алексей отвернулся и вышел из комнаты, Марина выскочила следом.

– Подожди, ты не так меня понял, – она схватила летчика за рукав гимнастерки, но он вырвал руку и открыл дверь в коридор.

– Корыто, – задумчиво глядя на Марину проговорил он, – корыто с крылышками. Примитивное. Хорошо. – И с силой, от души грохнул дверью, так, что с потолка посыпалась побелка. Марина отшатнулась назад, потом кинулась к двери и выглянула в коридор. Но там уже не было никого кроме горничной. Та смотрела куда-то вдаль, в сторону лифта, потом медленно повернула голову и заметила Марину. Глаза женщины округлились, рот приоткрылся, и Марине пришлось бежать назад. Она захлопнула дверь, повернула в замке ключ и разревелась, уткнувшись лбом в холодную деревянную створку.

– Дура, это ты дура примитивная, – она добрела до кровати и свалилась на нее. – Идиотка, старший научный сотрудник, а ума так и нет.

Под тяжестью потери мысли путались, тонули в слезах. Но одна, самая подлая и едкая, грызла душу, да еще и посмеивалась нагло, вызывая новые приступы отчаяния и слез: «У тебя было еще шесть часов, целых шесть часов…»

В зеркало Марина старалась лишний раз не смотреть. Причесалась, оглядела себя издалека, посмотрела на бесформенные багровые пятна, украшавшие пелерину, и вышла из ванной. Потом открыла дверь номера и осторожно выглянула в коридор. Никого, пусто и тихо, словно и постояльцев, кроме них, тут больше нет. Вернее, кроме нее. Марина закрыла дверь и побрела к лестнице. Стук каблуков по мрамору вызывал отвращение, и она ступала так, чтобы производить поменьше шума. Портье за стойкой внизу был тот же, он открыл рот для приветствия, но вместо слов лишь заулыбался и принялся раскланиваться.

«Я же не говорю и не понимаю по-русски», – Марина положила на стойку ключ, скривила губы в подобие улыбки и направилась к дверям.

– Прошу вас, барышня, – добродушно встретил ее швейцар.

Марина кивнула ему, вышла на Тверскую и осмотрелась. Идти отсюда можно на все четыре стороны: назад к Кремлю, вверх по улице к Центральному телеграфу, к театрам или на Моховую. Или ко входу на станцию метро – вот он, совсем рядом, надо только перейти дорогу. «Прикинусь глупенькой провинциалкой, эскалатора боюсь и все такое, пусть меня дурочку уму-разуму поучат», – вспомнила она свои намерения, когда готовилась к поездке, и снова едва не разревелась. Но сейчас за провинциалку ей вряд ли удастся сойти, скорее, за экзальтированную иностранку, невесть как угодившую в московскую подземку. А что, это мысль: собрать вокруг себя толпу и посмотреть, как люди будут на нее реагировать. Включить камеру, записать все… А если кто-нибудь позвонит в милицию? Или в НКВД? Тогда что? «Страшно», – от одной мысли о таких перспективах Марина даже поежилась. Хотя чего ей тут осталось – часов пять, не больше. Пусть забирают, школьный и институтский курс английского позволит ей поморочить голову стражам порядка и госбезопасности до полудня, а там… Марина выпрямилась, подняла голову и, не глядя по сторонам, вышла на проезжую часть. Визг тормозов, возмущенные крики и некоторые нелестные эпитеты остались за спиной, она перешагнула через трамвайные рельсы, пропустила автобус и оказалась у входа в метро. На нее смотрели, оборачивались и едва не показывали пальцем – повторялась вчерашняя сцена в ЦУМе. «Плевать», – Марина прикусила нижнюю губу, задрала вверх подбородок, подобрала подол платья и медленно пошла по узким ступенькам вниз.

– Вырядилась, – буркнула за спиной недовольная тетка, – иди отсюда, не мешайся под ногами.

И толкнула Марину между лопаток. Нога в «лодочке» сорвалась, поехала вниз, каблук подвернулся, и Марина грохнулась на грязные ступени. Лодыжку пронзила острая боль, Марина еще сильнее прикусила губу и потянулась за свалившейся «лодочкой».

– Чего расселась, – не унималась бабища, – тут люди ходят, рабочие люди. Иди отсюда.

Марина посмотрела на ее обветренное лицо с маленькими глазками и зажатом щеками носом-картошкой и опустила голову. «Сейчас, сейчас все пройдет, и я уйду отсюда». Она вдохнула глубоко, отодвинулась к стене, чтобы не мешать прохожим, и посмотрела вверх, на ясное голубое небо.

– Да это иностранка, наверное, – вступился за Марину интеллигентного вида пожилой дядечка в светлой курточке и потрепанных брюках, – она по-нашему не понимает.

«Сработало», – Марина кое-как поднялась на ноги, вцепилась обеими руками в перила и ждала, когда утихнет боль в лодыжке.

– Не понимает, – бухтела баба, – а чего в метро прется тогда? Пусть к себе домой валит и там катается.

– Так любопытно же человеку, – ворковал старичок, – вот посмотрит и расскажет буржуям, как тут люди живут. Расскажете? – Он посмотрел на Марину и улыбнулся ей тонкими бесцветными губами.

«Обязательно», – Марина надела туфлю и попробовала наступить на больную ногу. Ничего, идти можно, только осторожно. Она сделала шаг вперед, потом еще один, потом еще и остановилась. К обычному уличному шуму и гулу добавился еще один звук – низкий, ровный, он усиливался и перекрывал собой остальные. Марина обернулась, посмотрела на спускавшихся за ней следом людей – все они вели себя как обычно, бежали по ступеням вниз, только косились на странно одетую женщину. А звук усиливался, приближался. Марина посмотрела вверх, на краешек неба, зажатого между крышами здания и павильона метро. Но там ничего не происходило, зато на самой верхней ступени остановился мальчишка с красным галстуком на шее, поднес ко лбу руку козырьком и уставился в небо. И остальные – они тоже остановились и задрали головы. Звук нарастал, он уже перекрыл рокотом и ревом все остальные… Опа, по ступеням мелькнула стремительная черная тень и сразу пропала.

– Ух ты! – послышалось со всех сторон. – Истребитель! Низко как, чуть провода не оборвал!

– Истребитель?! – От ее крика люди шарахнулись в стороны. – Какой истребитель? Где он? – И побежала по лестнице вверх.

– Вон там, туда полетел!

Марина вырвалась на поверхность и крутила головой во все стороны. И успела заметить над башенками здания Исторического музея силуэт «ястребка». Самолет качнул крыльями и взял немного левее, прошел над крышей торговых рядов и исчез из виду.

– Спасибо! – Марина оттолкнула с дороги вежливого пионера, обогнула онемевшего интеллигентного старичка и рванула вперед, не разбирая дороги. Она выскочила на проезжую часть, промчалась перед носом троллейбуса, «подрезала» такси и вылетела к Манежной. В спину ей неслись крики и угрозы, но Марина их не слышала. Задрав подол платья выше колен, она пробежала мимо новой гостиницы, здания музея и едва не растянулась на брусчатке. В неудобной обуви передвигаться самостоятельно здесь было невозможно. Марина зло выругалась, стащила с себя туфли и босиком помчалась через площадь к собору. Гул двигателя раздался вверху и слева, Марина остановилась и закрутила головой во все стороны, но ничего не увидела – мешала крыша будущего ГУМа. Но самолет был где-то очень близко, Марина отдышалась и ринулась вперед, уворачиваясь от идущего в обе стороны транспорта. Справа били часы на Спасской башне, но Марина даже не взглянула на них – впереди, между куполов собора она снова заметила стремительную черную тень. Она снижалась очень резко, почти пикировала носом вниз, пока совсем не исчезла из виду. «Что там… что он делает… зачем…» Ей уже не хватало воздуха, горло раздирал кашель, сердце колотилось, как у пойманного воробья. Марина обогнула собор и помчалась к мосту, к собравшейся на нем толпе. Вернее, не только толпе – на мосту остановились грузовики, автобусы и две «эмки», между машинами стояли люди и все смотрели в одну сторону. Но над мостом и над рекой было пусто, только яркое чистое небо и слабое еще утреннее солнце.

– Что там? – на бегу выкрикнула Марина. – Что случилось? – И остановилась без сил, согнулась пополам, прижавшись спиной к гранитной стенке. Оказавшийся рядом пожилой степенный мужик в старой военной форме без знаков различия посмотрел на нее, но тут же отвернулся. Над рекой Марина вновь услышала знакомый нарастающий гул и подняла голову.

Самолет приближался со стороны Софийской набережной. Марине показалось, что «ястребок» летит очень медленно, словно нехотя. Он клюнул носом, снизился, потом еще и еще…

– Нет! – Заорала она, и тут же закашлялась. – Нет, не надо! – И бросилась к парапету. «Здесь всего пятнадцать метров над водой, высота самолета – три с половиной. Для него пролететь под этим мостом – все равно, что пройти сквозь игольное ушко…»

Марина оступилась и еле удержалась на ногах. Она на миг потеряла самолет из виду, а когда снова подняла голову, было уже поздно. Истребитель нырнул под мост, гранитная махина отозвалась дрожью и идущим словно из-под земли гулом, и Марине показалось, что сейчас она, машины, люди и самолет все вместе рухнут в реку. Самолет вырвался из-под моста и под восторженные вопли, свист и аплодисменты полетел в сторону Солянки.

– Молодец, – восхитился рядом мужчина в светлой матерчатой кепке и толстовке, – второй раз уже! Орел! – и уставился в голубую даль.

– Как – второй? – шепотом переспросила его Марина. – Почему второй?

– Откуда же мне знать? – недовольно ответил тот, и покосился на назойливую растрепанную «иностранку». – Может, у них учения? Вон, смотрите, снова! – мужик вместе со всей толпой бросился на противоположную сторону моста, не обращая внимания на автомобильные гудки. Марина повернулась, подняла голову и всмотрелась вдаль – истребитель уже успел развернуться, крутанулся через крыло и возвращался к мосту для следующего маневра.

– А ну стой! Я кому говорю! – Марина надела туфли и ринулась в толпу. Локтями и каблуками она проложила себе путь к парапету, попутно объяснив парочке особо непонятливых, куда им пойти и чем там заняться.

– Уйди отсюда, уйди, быстро! – орала она, размахивая сумкой, и готова была кинуться с кулаками на любого, кто посмеет оказаться у нее на пути. Скоро вокруг нее образовалось пустое пространство, но на чокнутую тетку никто не смотрел, все взгляды приковал к себе приближавшийся самолет. Истребитель снизился, Марина подпрыгнула над гранитной стенкой так высоко, как только смогла и замахала сумкой, не забывая орать при этом во все горло:

– Прекрати, прекрати немедленно! Не надо, не надо, пожалуйста! – вопила она, а из глаз ручьями лились слезы. Нос самолета опустился еще ниже, Марина не отрываясь, смотрела на красную звезду в центре винта, на «фонарь» кабины и, как казалось ей, продолжала орать. Но из горла вырывался только шепот и сдавленный хрип, перекричать рев двигателя самолета – глупая затея.

– Не надо! – прошептала она еще раз. – Не надо, я боюсь! – и отвернулась. Истребитель был уже очень близко, волосы на голове разлетелись под резким порывом ветра, а гул мотора заглушил собой все звуки. «Ястребок» рывком поднялся вверх, пролетел над мостом, едва не зацепив брюхом провода между мачтами городского освещения, и так же резко повернул влево, покачав при этом крыльями.

– Ну, вот, – разочарованно протянул кто-то за спиной Марины, – передумал.

Толпа начала понемногу расходиться, создавшуюся пробку объехала черная блестящая «эмка», пассажиры вернулись в автобус, загудел, требуя дорогу, грузовик. На Марину снова оглядывались прохожие, кто-то покрутил пальцем у виска, но ей было все равно. Она смотрела вслед истребителю и краем накидки вытирала глаза. Марина повернулась к гранитной стенке и смотрела на воду, на идущие внизу баржи и катера. «Вот сейчас меня точно заберут», – подумала она и улыбнулась сквозь слезы. И это будет даже хорошо: не надо никуда идти, ничего говорить, ничего придумывать. Подойдет машина, из нее выберутся люди в форме и отвезут ненормальную иностранку куда следует. Там можно будет отдохнуть и подготовиться к возвращению. До него осталось… Марина обернулась и попыталась рассмотреть стрелки на циферблате Спасской башни. Часы только что пробили один раз, значит уже половина…

– Смотрите! – взвизгнула шедшая по мосту черноволосая женщина в белом костюме. – Смотрите! – И ткнула пальцем куда-то вверх и вперед. Марина обернулась рывком, посмотрела на крыши домов за мостом. Истребитель летел над ними, он снова снижался, но уже плавно, и Марина видела, что у самолета выпущены шасси. «Не может быть». Она оперлась рукой на гранитную стенку. «Что он делает? Да то же, что и Руст через полвека после сегодняшнего дня, только он прилетит с другой стороны».

Марина почувствовала, как под ногами дрогнули и заходили плиты перекрытия. «Ястребок» приземлился точно по центру проезжей части и теперь катился к противоположному краю моста. Машины и люди шарахались с его пути, Марина услышала звук удара металла о гранит, звон стекла, вопли, ругань, но даже не посмотрела туда. Самолет был уже совсем близко, он остановился, а Марина не могла пошевелиться. Ей казалось, что стоит ей сделать хоть один шаг, то она сразу свалится на мостовую, и каблуки тут будут ни при чем. Поэтому она просто смотрела, как подъезжает к ней и останавливается самолет, как на крыло из кабины выбирается Алексей, машет рукой, кричит что-то и, наконец, спрыгивает на землю и бежит ей навстречу. А она стоит на трясущихся ногах и боится отойти от стенки, только улыбается глупо и все трет глаза.

– Что, испугалась? – В глазах, в улыбке, во всем облике Алексея было столько торжества и куража, что Марина быстро-быстро закивала в ответ и прошептала еле слышно:

– Да, испугалась. Очень испугалась. За тебя. Прости меня, – и рискнула, сделала шаг вперед, чтобы тут же оказаться в объятиях летчика.

– За меня? Глупости, – легкомысленно отозвался он, наклонился и поцеловал Марину. – Это ты меня прости, я виноват. Ты же не разбираешься в самолетах.

– Я в них ничего не понимаю, ничего, совершенно ничего, – твердила Марина. Обеими руками она вцепилась в гимнастерку Алексея, в тонкий жесткий ремень портупеи на его спине.

Над головой послышался знакомый гул. Марина и Алексей одновременно подняли головы и увидели, как над мостом, высоко в небе кружат два истребителя.

– Это за мной. Пошли, – Алексей взял Марину за руку. – Или боишься? – он пристально посмотрел ей в глаза.

– Уже нет, – ответила она и попыталась улыбнуться.

– Тогда бегом, – повторять дважды Алексею не пришлось, Марина оказалась у самолета едва ли не раньше его. Она почти самостоятельно взобралась на крыло и устроилась на знакомом неудобном сиденье.

– Надень! – Алексей бросил ей шлем и надвинул на глаза огромные квадратные очки. Марина натянула шлем на голову и, сама не понимая, зачем это делает, послала окружившей самолет толпе воздушный поцелуй. Крики почти перекрыли шум взревевшего двигателя, машина качнулась и «ястребок» покатился по мосту все быстрее и быстрее. Марина видела все: как они мчатся по мосту, как уходит вниз земля, как появляются и исчезают справа и слева провода, верхушки деревьев, потом верхние этажи зданий, и остаются только крыши, но скоро пропали и они. Слева показалось изогнутое русло реки, потом исчезло, самолет поднялся еще выше и полетел над Москвой. Дома, улицы, дороги, машины на них – все было далеко внизу и казалось игрушечным, ненастоящим. В оконных стеклах отражались лучи солнца, отблески били в глаза, Марина жмурилась, закрывалась руками и снова смотрела то вниз, на землю, то на стену плотных высоких облаков на горизонте. Гигантские воздушные башни приближались, об их белоснежные бока разбивались потоки ветра, подошвы «гор» темнели на глазах. Марина снова перевела взгляд вниз: землю уже затянуло легкой дымкой облачности, атмосферный фронт подходил к Москве очень быстро, чистое небо и солнце остались позади.

Марина обернулась и вскрикнула – следом за истребителем, немного выше, шел еще один самолет, а еще один промчался над головой и понесся к тучам. «Ястребок» мотнуло вправо, Марина вцепилась обеими руками в края кабины и снова обернулась. Истребитель-преследователь не отставал, он немного снизился и Марина увидела за стеклом «фонаря» силуэт пилота в шлеме и огромных очках. Но хорошенько рассмотреть человека не успела – их «ястребок» ринулся вниз носом к земле, и Марине пришлось упереться обеими руками в переборку перед собой, чтобы не врезаться в нее носом. Самолет быстро выровнялся и сейчас летел над верхушками деревьев.

Самолет качнулся вправо, и снова с одной стороны Марина видела землю, а с другой – небо, уже серое, в тучах, а на их фоне маячил силуэт перехватчика. Но он почти сразу пропал из виду, как и небо, вокруг остались лишь стволы деревьев, потом истребитель тряхнуло, и он запрыгал по кочкам и выбоинам проселочной дороги рядом с заросшим овсом полем. «Ястребок» катился все медленнее, машина быстро сбрасывала скорость, пока не остановилась на краю поля и леса. Марина стянула с головы шлем, выбралась из кабины на крыло. Алексей помог ей спрыгнуть вниз, поднял голову и посмотрел на небо: над полем, очень низко, один за другим пронеслись два истребителя и скрылись за верхушками сосен.

– Что, взяли?! – прокричал им вслед Алексей. – Ваше счастье, что у меня топливо закончилось!

– Тебя теперь арестуют? – спросила она. – И… – произнести следующее слово ей не удалось. Мысль о вероятном финале их похождений пришла ей в голову только сейчас. Она-то вернется в Сколково, а он…

– Обязательно арестуют, – весело подтвердил Алексей, – и посадят. Суток на десять, не больше. В первый раз что ли! – он обошел вокруг самолета, хлопнул ладонью по законцовке крыла и вернулся к Марине. Она не двигалась, стояла, прижимая к груди свою сумку и, не отрываясь, смотрела на Алексея.

– На десять суток? – она не верила своим ушам. – А мы думали, что тут людей прямо на улицах хватают и сразу на Лубянку.

– Кто тебе это сказал? – Он сделал шаг вперед, потом еще один, и Марина невольно попятилась назад, а летчик не отступал, и в его взгляде от куража и веселья не осталось и следа.

– Ты сама хоть одного энкавэдэшника видела? Или хоть один арест? И кто это – мы? – запястье Марины снова сжали сильные пальцы, Алексей заставил ее поднять голову и заглянул ей в глаза.

– Кто – мы? – негромко повторил он свой вопрос.

– Ну, мы, те, кто не в Москве живет, – попыталась выкрутиться Марина. И отвела взгляд, но это ей не помогло.

– Не ври мне, – его голос стал требовательным и жестким, – ты уже один раз обманула меня, и тогда я сделал вид, что поверил. – Алексей не шутил, Марина видела по изменившемуся цвету его глаз.

– Я тебя обманула? – возмущенно выкрикнула она. – Когда? Как?

– Вчера, на аэродроме. Ты сказала, что тебе приходилось летать раньше, а я поверил, – так же тихо, продолжая смотреть ей в лицо, проговорил Алексей.

– А, – выдохнула Марина и остановилась у края пыльного проселка, – так это правда. Я уже летала на самолете, два года назад в Турцию с подругой. У нее мужа с работы не отпустили и, чтобы тур не пропал, она мне предложила, а я согласилась. Отель хороший оказался и море теплое…

– В Турцию? – перебил ее Алексей. – Ты летала в Турцию? Зачем, с какой целью? И что ты вынюхивала вчера на аэродроме? Тебе был нужен самолет с новым типом вооружения, брони или мотора? Отвечай! – Он толкнул ее, Марина отшатнулась и врезалась спиной в ствол огромной сосны у проселка. От неловкого движения лодыжку пронзила боль, Марина вскрикнула и зажмурилась, чтобы не заплакать. Алексей шагнул к ней, схватил за плечи и встряхнул, как щенка. Марина отвернулась и прикусила губу, чтобы не закричать от боли в ноге. Над головой раздался знакомый низкий нарастающий гул. Алексей отпустил ее, вышел на дорогу и посмотрел вслед двум пролетевшим над лесом истребителям. Марина отбежала от дерева, но тут же споткнулась, упала на траву и прижала к груди сумку. «Сколько сейчас времени? – крутилось в голове. – Сколько мне еще осталось? Он же убьет меня, и никакой НКВД не поможет. Лучше бы меня забрали на мосту или вчера в ресторане». Марина не двигалась с места, как завороженная она смотрела на возвращавшегося к ней Алексея. И заговорила первой, затараторила, закричала, не обращая внимания на изменившееся выражение его лица:

– Подожди, я тебе все объясню! Понимаешь, там, где я живу, так принято – летать в отпуск за границу. Кто в Турцию, кто в Египет. Кто побогаче – на Мальдивы, хотя там я ни разу не была. В этом нет ничего удивительного или страшного – приезжаешь в аэропорт, садишься в самолет и летишь, – она говорила первое, что приходило ей в голову, а сама щурилась, вытягивала шею, чтобы рассмотреть положение стрелок на циферблате наручных часов летчика.

– И на каком же самолете ты летала? – Алексей остановился в двух шагах от нее и смотрел сверху вниз, его взгляд напомнил Марине сегодняшнее утро.

– На «боинге», – тут же ответила она, – на двухэтажном. Внизу экономкласс, вверху – бизнес…

– Хватит врать! – рявкнул Алексей и потянулся к кобуре на портупее. – Нет таких самолетов, их в природе не существует!

«Конечно, не существует. Пока». Марина следила за каждым его движением, слышала, как поскрипывает новая кожа и край показавшейся из кобуры рукояти нагана.

– Дай сюда, – Алексей вырвал у нее из рук сумку, от резкого движения застежка расстегнулась и на траву вылетело все содержимое: деньги, флакон духов, сложенный в три раза позавчерашний номер «Правды», помада и бесформенный яркий бумажный комок. Он выпал с самого дна и упал под ноги летчика. Он отпихнул его, шагнул к Марине, она закрыла руками лицо и отвернулась. Рядом хрустнула под подошвой сапога ветка, зашелестела трава, Алексей обнял ее за плечи и прошептал на ухо:

– Испугалась? Да я пошутил, а ты что подумала? Тоже мне, враг народа нашлась. Ну, вот, опять, – усмехнулся он и поцеловал Марину в мокрые от слез губы. Она вырвалась, отшатнулась и кое-как поднялась на ноги. Алексей попытался взять ее за руку, но Марина отдернула ее.

– Ладно, ладно, извини, – примирительно проговорил он, – прости дурака. Сейчас, – он поднял с земли сумку Марины и принялся собирать и складывать обратно разбросанные по траве вещи.

– А это что? – В руках у него Марина увидела смятую рекламную газетенку.

– Отдай! – Попытка отнять не удалась. Алексей кинул Марине сумку, а сам поднял газету повыше, расправил ее и прочел с выражением первое, что попалось ему на глаза:

– «Стальные двери: от простых до элитных. Решетки, ставни, ворота, заборы. Защити свой дом. Продажа машиномест в подземном паркинге. Сауна для состоятельных господ. Продается шуба норковая длинная с капюшоном. Бабушка Агафья, потомственная гадалка. Сниму порчу, проклятье, венец безбрачия, гадаю на картах. Горящие туры Египет, Таиланд, Доминикана». Что это? – его голос дрогнул, он перевернул еще один лист, другой и поднял голову.

– Что это? – повторил он, но Марина не отвечала. Она осторожно села на тонкий ствол переломленной пополам березки, поджала колени и уткнулась подбородком в ладони.

– Это наша жизнь, – ответила она, глядя на траву у себя под ногами, – мы так живем.

– Ерунда. Опять ты… – Алексей не договорил, Марина слышала, как шуршат листы идиотской газетенки.

– Какая бабушка, какая шуба, – бормотал он себе под нос. – «Все операции с недвижимостью, кредит двадцать четыре часа без документов». Марина, что это? – он уже сидел рядом с ней и умоляюще, почти по-детски просил ответа.

– На дату посмотри, – Марина подняла с травы тонкий прутик и принялась рассматривать его так внимательно, словно видела подобное впервые в жизни.

– Апрель две тысячи… Какого года? – газета полетела на траву, Алексей вскочил на ноги и остановился перед Мариной.

– Так не бывает, – очень тихо произнес он, – я тебе не верю.

– Не верь, – Марина ногтем чертила на тонкой белой коре березового ствола длинные полоски. – Не верь, тебя никто не заставляет. А я там живу. В апреле того самого года.

– Апрель давно прошел, мы тогда на Дальний Восток собирались, – Алексей прикусил язык, но Марина продолжила:

– Правильно. Вооруженный конфликт между СССР и Японией у реки Халхин-Гол на территории Монголии продолжался с весны по осень тридцать девятого года. Перемирие будет подписано пятнадцатого сентября, а первого сентября начнется Вторая мировая война. Осталось меньше двух недель.

Полоски на стволе превратились в клеточки, теперь надо было заштриховать их.

– Какая война, ты что? – у Алексея перехватило горло, поэтому вместо крика получился сдавленный хрип.

– Вторая мировая, Лешенька, а еще через два года, летом сорок первого Германия нападет на СССР. Утром, двадцать второго июня, ровно в четыре часа… – ей пришлось замолчать. Алексей рывком поднял ее на ноги, сжал локти и заглянул ей в лицо.

– Ты что говоришь? – едва смог выговорить он. – Ты шпионка? Кто подослал тебя? Этого не может быть, ведь ведутся переговоры… договор о ненападении…

– Его подпишут, – кивнула Марина, она смотрела на самолет, брошенный на проселке рядом с полем, – Молотов и Риббентроп. Но война все равно будет, я не обманываю тебя. И я не шпионка, я из будущего.

– Война, – срывающимся голосом произнес Алексей, – все же война.

Он умолк. Марина обняла его и уткнулась лбом в его плечо. Слезы лились из глаз сами по себе, она не вытирала их, а говорила, говорила без остановки:

– Да, сперва финская, потом Великая отечественная, немцы дойдут до Москвы, но не возьмут ее. Война продлится четыре года, потом… – она всхлипнула, сглотнула подкативший к горлу ком и продолжила:

– Потом будут другие самолеты, другие скорости, люди полетят в космос. А потом развалится СССР, страны не будет, останется только….

– Как – развалится? Значит, Гитлер все же победит? – перебил ее Алексей.

– Нет, вы разобьете его армии, а он покончит жизнь самоубийством, застрелится в своем бункере в Берлине в мае сорок пятого, – гнусавым от слез голосом ответила Марина.

– Так почему тогда? Так почему распалась страна? Значит, враг своего добился? – требовал ответа Алексей.

– Причин было слишком много. Наверное, требования к людям были слишком высоки и мы не выдержали. Есть было нечего, в магазинах пусто, потом на улицах стрелять начали. Променяли страну на колбасу. А милиция снова стала полицией, как при царском режиме, – пробормотала она из последних сил.

«Сначала Белый дом защищали, потом его из танков расстреляли, потом алкаш-президент, Чечня… Генку, с которым мы в одном классе десять лет проучились, оттуда в закрытом гробу привезли, потом кризис, потом еще один…» – Марина от изнеможения не могла даже плакать, все ее лицо было мокрым, но уже от дождя.

Покрытая пятнами накидка на плечах вмиг пропиталось холодной водой, Марина поежилась и вздрогнула. Алексей поднял ее на руки и понес под ветви огромной сосны у края поля. Марина всхлипнула тихонько и прошептала:

– Не будет в будущем города-сада, он был, вернее, он сейчас есть, вы в нем живете.

Алексей поставил ее на землю у дерева и оперся руками о ствол возле ее головы. Было очень тихо, Марина слышала только шум ветра в ветвях деревьев и стук капель дождя по крыльям и корпусу «ястребка».

– Но как? Как тебе удалось попасть сюда? Через столько лет… – заговорил Алексей, и Марина снова почувствовала, как его волосы коснулись ее лица.

– Ученые нашли способ, как попасть в прошлое. Придумали микросхему, кристалл – я точно не знаю. Платишь кучу денег, глотаешь таблетку – и, пожалуйста, ты в прошлом, – ответила она и посмотрела на Алексея. Но он отвернулся, скривился и выкрикнул, глядя куда-то вбок:

– Ученые, говоришь? А это тогда что? – Алексей брезгливо, как на дохлую крысу, показал на рекламную газетенку. Ее листы были мокрыми от дождя, как и волосы и гимнастерка Алексея.

– Двери? Решетки? Колбаса? Потомственная аферистка? Зачем вам это, когда нет самого главного? – кричал он, и Марина утвердительно кивала в ответ на каждое его слово.

– Это наша жизнь, – еле слышно проговорила она, – мы так живем. Не завидуйте нам.

– Я не доживу, я точно не доживу, – Алексей вышел под дождь и поднял лицо к небу, под теплые струи августовского дождя, – какое счастье.

И улыбнулся. Марина кинулась к нему, но нога снова подвернулась, и Марина упала на траву. Алексей повернулся к ней, шагнул навстречу, а земля вдруг вспыхнула перед глазами, по ней пробежали белые ослепительные искры, трава покрылась инеем и стала скользкой, руки и ноги разъезжались и скользили по ней, как по льду. «Скорее, скорее, здесь нельзя оставаться», – шептал кто-то и тянул прочь. Марина повернула голову, но в густом бледном мороке не видела вокруг себя ничего. Перед глазами появилось яркое белоснежное пятно, оно стремительно уменьшалось, и Марина обнаружила у себя под ногами покрытие контактного круга сколковской «стартовой площадки». Под руки ее держали сразу двое – один весь в белом, похожем на скафандр, а второй – сосредоточенный молодой человек в очках, деловом костюме и кроссовках.

– Скорее, скорее, – повторял Данилов, – надо идти. Пойдемте, Марина Валентиновна, – твердил он и тащил ее к двери с окошком из толстого прозрачного стекла.

– Подождите, – Марина оглядывалась и пыталась идти назад, – я не могу… мне нужно… Да отпустите меня! – крикнула она, вырвалась из рук консультанта и шагнула обратно к площадке. Лодыжку обожгла острая боль, ноги подкосились, но Данилов успел перехватить Марину, и крепко взял ее под руку.

– Пойдемте со мной, вам нужен врач, – консультант вывел ее в коридор, дверь за спиной с шипением закрылась. Перед глазами мелькали стеклянные двери, перегородки, пищали считывающие устройства, но все звуки и образы сейчас покрывала похожая на дым от сигареты вуаль. В ней пропадало все, что находилось дальше расстояния вытянутой руки, и, если бы не Данилов, Марина давно бы растянулась на полу. Но не от боли в отекшей ноге и не от слез, а от ужаса потери и мыслей, да таких, что если осмелишься произнести это вслух, то немедленно остановится сердце.

– Ничего страшного, сейчас все пройдет, – успокаивающе бормотал над ухом консультант, – потерпите, здесь недалеко. Хорошо, что такая неприятность случилась с вами на обратном пути, надеюсь, что вчерашнее прибытие на место прошло благополучно?

– Да, все прошло просто отлично, – сквозь зубы тихо ответила Марина, – я оказалась на взлетно-посадочной полосе аэродрома на Ходынском поле и едва не угодила под самолет.

Стены коридора качнулись, контуры двери расползлись по сторонам, а уши словно набили ватой, и Марина расслышала только последние слова консультанта.

– Как – на взлетно-посадочной полосе? И почему на Ходынке? Ведь конечной точкой маршрута была лесополоса в районе аэродрома Тушино, или я что-то путаю… – Данилов одной рукой поддерживал Марину, а второй попытался открыть папку, уронил ее и остановился в растерянности.

Марина прислонилась к стенке коридора и, пока консультант подбирал бумаги, просматривал их и что-то бормотал себе под нос, стащила с ног туфли. Левая лодыжка отекла довольно сильно, но почти не болит, что странно. Или горе, тоска и боль утраты сейчас действуют как анестезия, выбивая клин клином?

* * *

– Трещина, это просто трещина в кости. Вам не понадобятся ни лекарства, ни иные средства. Только покой и отдых. Я бы рекомендовал вам еще принимать содержащие кальций витамины для укрепления костей и более быстрого их сращивания. Вы слышите меня? – переспросил ее врач второй или третий раз. Марина кивнула, еще раз посмотрела на свою лодыжку в тугом «корсете» и опустила вниз закатанную почти до колена штанину джинсов.

– Вот снимок, вот справочка, возьмете больничный, месяца на восстановление вам хватит, – врач подал ей листок со штампом, печатью и сразу двумя подписями. Марина убрала все в карман спортивной сумки и самостоятельно поднялась с кушетки. Нога не болела, и, если бы не повязка, можно было бы идти не прихрамывая. В сопровождении Данилова Марина брела по бесконечным коридорам центра хроноперемещений к выходу. Уже второй час дня и если такси не приехало, то ей конец, самой до дома не добраться. Искать машину здесь? Да, видимо, именно так и придется поступить…

– Подождите! – послышалось за спиной. – Одну минуточку!

Марина обернулась на странный, шелестящий, как трава под ветром голос. Из-за поворота коридора к ней приближалась высокая, тощая девица в длинном многослойном одеянии и с распущенными по плечам реденькими мышиного цвета космами. Она вытянула перед собой костлявые лапки и тянулась ими к сумке на плече Марины.

– Прошу вас, – выдохнула девица, оказавшись поблизости, – это платье, в котором вы вернулись… – Ее неподвижные, как у опасного насекомого глаза, казалось, сейчас прожгут в сумке дыру.

– Понимаете, – повторила девица, не глядя на Марину, – осталось очень мало винтажной одежды первой половины двадцатого века. Тогда в каждом доме имелась швейная машинка и все, что невозможно было купить, делали своими руками. Починить, перелицевать – одежду перешивали столько раз и донашивали до такого состояния, что она превращалась в тряпку. А ваше платье от Эльзы Скиапарелли, пелерина и туфли, – это все подлинное и в отличном состоянии. Это уникальная вещь с первого в СССР показа мод тридцать седьмого года. Продайте, вам хорошо заплатят, очень хорошо, – от горящего, как у фанатички или у одержимой взгляда Марина попятилась назад, вцепилась в сумку обеими руками и замотала головой:

– Нет, не могу. Оно не продается, – она отвернулась, и, не слушая шелеста и стонов за спиной, захромала следом за Даниловым к выходу.

Кто-то из персонала центра сообразил предупредить таксиста, и «шкода» ждала Марину на парковке. Водитель дождался, пока она усядется в машину, и завел двигатель. Марина назвала адрес и отвернулась к окну.

– Да помню я, – пробурчал водитель себе под нос, – вчера же только вас привез.

«Вчера? – Марина прижалась лбом к стеклу. – Разве вчера? Да, все верно, прошли сутки, всего сутки, двадцать четыре часа. Как я могла забыть…»

Дорога домой через московские пробки по переполненным улицам и проспектам в потоке машин прошла для нее как в бреду. Марина, не отрываясь, смотрела в окно на залитые солнцем фасады, на перечеркнувшие голубое небо рекламные растяжки под крышами домов и с трудом понимала, где находится. Из динамиков неслась идиотская песенка, Марина повернула голову, посмотрела на панель магнитолы, потом на водителя и попросила негромко:

– Выключите, пожалуйста. У меня голова болит.

Водитель покосился на пассажирку, посигналил «подрезавшей» их тонированной «десятке», выругался от души и, наконец, заглушил музыку.

– Спасибо, – Марина отвернулась к окну и закрыла глаза. Слез нет, как нет сил и желания возвращаться назад одной, в пустую квартиру. Да и по большому счету незачем, ведь все уже позади.

Дома было подозрительно тихо, кот не показывался и не подавал голос. Марина сняла обувь, скинула плащ и прошла в комнату. Орхидея валялась на полу, перемешанные с сухой землей осколки от разбитого кашпо разлетелись по полу, стебель цветка сломался, лепестки внутри нераскрывшегося бутона успели потемнеть. Марина принесла веник и совок, убрала последствия разгрома и поставила на место двухтомник по искусству Древнего Рима. Из коридора донеслось слабое мявканье: кот пытался выяснить для себя настроение хозяйки и вышел из ванной. Он терся о косяк двери и преданно заглядывал в глаза Марине, словно пытался объяснить: «Я здесь ни при чем, она сама мне на голову свалилась». Марина закрыла перед его носом дверь, задернула шторы и легла на диван. «Только покой и отдых» – да, это именно то, что ей сейчас нужно. Она закрыла глаза и то ли заснула, то ли провалилась в забытье под вопли орущего под дверью голодного кота…

* * *

На ветках тополя за окном кабинета весело шуршали большие зеленые листья и закрывали собой яркий солнечный диск. Марина вместе со стулом отодвинулась в падавшую на пол тень оконного переплета и снова уставилась в потолок. Ректор молчал уже минут пять, не меньше, и то шуршал чем-то негромко, то постукивал, то скрипел.

– Я же просил вас, Марина Валентиновна, предоставить мне отчет и фактический материал, который вы должны были собрать во время вашей поездки. Я с пониманием отнесся к вашему продолжительному периоду временной нетрудоспособности, но ожидал от вас… – речь ректора снова оборвалась. Он начинал ее уже в третий или четвертый раз и постоянно сбивался на одном и том же месте. Марине надоело слушать его мычание, она посмотрела на загоревшее и отдохнувшее начальство и заговорила:

– Я привезла все, что мне удалось достать. Все перед вами. – И перевела взгляд на окно. Листья весело махали ей широкими лапами, словно звали прогуляться. Середина июня – жара, солнце печет во всю, в Москву пришло настоящее лето, а она сидит в душном кабинете и слушает несвязную речь своего руководителя.

– Вот про это? – ректор еще раз оглядел разложенный перед ним на столе «фактический материал»: газету «Правда» от семнадцатого августа тридцать девятого года, почти полный флакон духов «Лориган де Коти», помаду той же фирмы и чек на двадцать пять тысяч рублей, пробитый кассовым аппаратом ЦУМа.

– Да, – подтвердила Марина, не сводя взгляд с окна, – это все. Все, что мне удалось собрать.

– Подождите, – ректор неожиданно резво выскочил из-за стола и пробежался до двери и обратно. Из приемной донесся звонок телефона и голос секретаря, приглушенный плотно закрытой дверью.

– Подождите, – ректор уставился на Марину, – а где съемки, записи? Ведь у вас были диктофон и видеокамера?

– Были, – согласилась Марина, – но диктофон я потеряла, а видео случайно стерла.

Листья за окном успокоились и повисли на ветках, как неживые, ярко-желтое пятно света на полу исчезло, а воздух в кабинете стал еще плотнее и суше. Марина потянулась, взяла со стола ректора «Правду» и принялась обмахиваться ею, словно веером.

– Где вы его потеряли, как? Как можно… То есть вы хотите сказать, что на все это мы потратили один миллион долларов? – озарило, наконец, ректора. От этой страшной догадки он побледнел, загар на его рыхлом покрытом морщинами лице поблек, и ректору пришлось вернуться в кресло.

– Да, – спокойным, даже безразличным голосом ответила Марина и открыла свою сумку. Очень жарко и хочется пить, в бутылке осталось еще немного воды…

– Что вы себе позволяете! – Гаркнул ректор и хлопнул ладонью по столу. – Вы в своем уме? Потратить на это, – он одним движением смел на пол весь «фактический материал» и оперся ладонями о стол, – всю сумму выделенного нам гранта!

Марина поднялась со стула, подобрала духи и помаду, убрала все в сумку и снова посмотрела на окно. Листья за стеклом покачивались вместе с рамой и подоконником, пол странно вздрогнул под ногами. Нет, надо присесть, так будет лучше. А ректор, не обращая внимания на застывшую столбом посреди кабинета подчиненную, продолжал бушевать, его гнев только набирал обороты.

– Надо же было додуматься – притащить с собой газету! Да их в любом архиве навалом, – бесновался ректор, – а чек? Я что – чеков не видел? А про мою просьбу я вообще не говорю. Потрудитесь объяснить, голубушка, как вы собираетесь компенсировать нанесенный нашему учебному заведению ущерб? Напомню – речь идет о сумме в один миллион долларов. Один миллион… – слова ректора улетали к потолку и пропадали среди вычурной лепнины вокруг старой бронзовой люстры. Марина поставила сумку на колени, обняла их руками и закрыла глаза. Так лучше, это сейчас пройдет, здесь просто душно, очень душно… – ножки стула мягко качнулись, разъехались в стороны, и в кабинете сразу стало темно, тихо и спокойно – то, что доктор прописал.

– Марина! Марина, ты жива? – ее несильно хлопнули по щекам, в лицо ударил едкий резкий запах. Марина отшатнулась, открыла глаза и поняла, что сидит на полу в обнимку со своей сумкой.

– Жива, – Марина отвела руку Лизоньки с зажатым в ней пропитанным нашатырем клочком ваты и сама поднялась на ноги. Ректор исподлобья глянул на подчиненную и уставился в бумаги перед собой. Секретарь хлопотала рядом, она подала начальнику полный стакан с водой. Ректор с укором посмотрел на Марину, словно он, а не она только что лежал без сознания, и осушил емкость сразу наполовину.

– Держи, – наконец, дошла очередь и до нее. Марина взяла чашку, отпила глоток, посмотрела в окно, потом на потолок. Вроде все в порядке, голова не кружится, ноги не дрожат.

– К врачу иди, пусть он тебе укольчики назначит или таблетки какие, чтобы давление не прыгало, – проворчала секретарь и отобрала у Марины чашку. – А то выдумала – людей пугать. Я сама чуть рядом с тобой не упала, когда увидела.

– Иди, конечно, иди, – проскрипел ректор, устраиваясь в кресле, – с больничного на больничный. Не думаю, что вы справитесь с преподавательской работой, уважаемая Марина Валентиновна. С вашим слабым здоровьем вы нам весь учебный процесс сорвете.

– Я ходила, – ответила Марина, – позавчера, и еще неделю назад.

– И что? Что он тебе сказал? – без любопытства, просто для порядка поинтересовалась Лизонька.

– Шесть недель, – Марина подошла к окну, потянула на себя за ручку створку и вдохнула свежий влажный воздух – на улице только что прошел небольшой дождик.

– Чего? – проблеял ректор. – Чего шесть?

– Недель, – Марина коснулась кончиком пальца тополиного листа, закинула ремень сумки за спину и вышла из кабинета. Врач сказал, что теперь ей нужно много гулять, есть фрукты и овощи, а рядом с метро есть палатка и там можно купить яблок, красных и зеленых…

* * *

Картинка на экране прыгала и дрожала, в кадре появилось что-то пестрое на черном фоне, пропало. Мелькнул край «фонаря» кабины, за ним край голубого неба, облако, потом стало темно. Но ненадолго, ровно на шесть с половиной секунд, можно даже не смотреть на часы. Тьму разорвал ослепительный луч, он летел с высоты, бил в глаза и застывал в одной точке и пропадал так же резко, как появлялся. С этого момента шел большой фрагмент раскрашенной белыми пятнами синевы, потом справа в кадре появлялись верхушки деревьев, мелькала крыша деревянного павильона с вывеской под ней. Если включить «паузу», то можно легко разобрать надпись: «Центральный аэро…». Дальше картинка получилась смазанной. Звук был не лучше, он постоянно обрывался, обрывки фраз словно сносило ветром, и никто не смог бы разобрать ни единого слова. Никто, кроме Марины. Она сидела перед монитором компьютера, зажав себе ладонями рот, и вслушивалась в шорохи и трески, летящие из динамиков. «Этот прибор показывает скорость, этот – высоту, шкала над ним – расход топлива. А это штурвал лебедки, он убирает опоры шасси, надо сделать сорок четыре оборота», – здесь в кадре появляется край перехваченного широким ремнем комбинезона, но лишь на несколько секунд. Камера отворачивается и снимает взлетно-посадочную полосу с мчащимся по ней «ястребком».

– Сорок четыре оборота, – шепотом произнесла Марина, – расход топлива, высота… – Дальше спазм сдавил горло, она опустила голову и закрыла руками лицо. За спиной послышался тихий шорох, Марина обернулась и вскочила со стула. Мальчик одной рукой держался за спинку кроватки, кулачком второй тер заспанные глаза. Марина подбежала к нему, взяла на руки и прошлась с ним по комнате. Ребенок крепко обнимал ее за шею и тихонько сопел спросонья.

– Спи, завтра к бабушке на дачу поедем, будешь ягоды собирать, с котом играть, – прошептала Марина и попыталась уложить сына, но он упрямо замотал головой и уставился сосредоточенным взглядом серьезных голубых глаз на экран монитора.

– Самолет, – отчетливо произнес мальчик и протянул ручонки к монитору, – там самолет.

– Да, самолет. Правильно, молодец, – Марина поцеловала Лешку в светлую макушку и отвернулась, чтобы сын не видел ее слез.

ИСТОРИЯ 4.0

П. и П.

Любой может попариться в этой баньке, что находится в тихом лесном уголке Подмосковья и снаружи выглядит как маленький шедевр деревянного зодчества. Правда, «любому» сперва надо стать Президентом России. Или хотя бы Премьер-министром.

– Уф! Хорошо! – Премьер плюхнулся на деревянную лавку, стащил с головы войлочную банную шапку, напоминающую головной убор кочевников. Налил себе из граненого графина холодного светлого пива.

– Согласен. Неплохо. – Президент потянулся к другому графину, он-то после сауны предпочитал ядреный русский квасок.

Два главных человека России сидели, закутанные в простыни, за столом напротив друг друга. Как простые мужики сидели. Да и стол в украшенном подлинниками Васнецова предбаннике был накрыт с демократической скромностью: пиво, квас, раки нечищенные (для Премьера, он любил сам шелушить раков) и чищенные (для Президента). Да еще любимые главой России соленые сухарики (высушенные в русской печи, только так). И все. Это же не ужин, а всего лишь легкий перекус! А ужин будет позже. Обстоятельный ужин, основательный.

Президент с Премьером сегодня уже переговорили обо всем насущном. О неугомонном американском президенте и ирано-израильском конфликте – в машине по дороге сюда. О новых польских выкрутасах – на бадминтонной площадке. О проделках внутренней оппозиции – в сауне. О Грузии они обстоятельно побеседуют чуть позже, за ужином – под хванчакару и шашлык. А сейчас, за пивом и раками, можно позволить себе разговор на вольную тему.

– Ага, – Премьер бросил взгляд на настенные часы, – у нас сейчас время новостей. Дима, включи, будь добр.

Пульт лежал на столе рядом с Президентом. Тот взял его, вдавил кнопочку «Вкл.» Ожившая плазменная панель выдала «Первый канал».

– Найди что-нибудь другое, – поморщился Премьер, потроша первого рака.

Президент понимающе хмыкнул и, пролистав каналы, остановился на канале «Свободный голос». «Голос», конечно, был не вполне свободным, но все же, все же…

Отмелькала, отзвучала заставка выпуска новостей, на экране появилась миленькая ведущая, принялась зачитывать первую новость.

– Прав был Булгаков, рукописи не горят. Как стало известно нашему каналу, сегодня в компании «Сколково. Хронотуризм» один из хронотуристов, пожелавший остаться неизвестным, по возвращении из хронотура сдал на государственное хранение рукопись второго тома «Мертвых душ» писателя Николая Гоголя. Напоминаем, эта рукопись была в свое время сожжена Гоголем. По словам пресс-атташе компании «Сколково. Хронотуризм», считавшийся навсегда утраченным второй том «Мертвых душ» вскоре будет опубликован одним из ведущих российских издательств. Сейчас ведутся переговоры с тремя лидерами отечественного книгоиздания: «Главкнигой», «Эхом» и издательством «Крылов». На кого падет выбор, мы узнаем в ближайшее время.

– Твое Сколково, как обычно, в топе новостей.

Президенту в голосе Премьера почудилась нотка ревности.

– Я вот что думаю, – Премьер смахнул рачью шелуху со скатерти в блюдечко, вытер руки салфеткой, дотянулся до пульта и приглушил звук. – Гоголь-моголь – это, конечно, здорово. Престиж, духовность, все такое. А вот поездки ближе, чем на пять лет, надо бы запретить. Не официально, конечно, а то опять поднимется этот вой, что мы, мол, все запрещаем, закручиваем гайки. А просто… Ну в общем, если кто захочет туда прокатиться, пусть твои умники объяснят на научном языке, что это, де, технически никак невозможно. Потому-то и потому-то. К Гоголю, мол, пожалуйста, хоть сейчас, или там к Пушкину с Дантесами, а на два года назад никак нельзя.

– А почему нельзя? – спросил Президент.

– А потому что возможны неприятные сюрпризы, – Премьер запил съеденного рака холодным пивом. – Вот, скажем, цээрушник или агент МИ-6 под видом богатого буратины отправится на два-три года назад, когда еще только велись работы над кристаллами и Сколково охранялось из рук вон плохо. Он проберется на объект, выкрадет бумаги академика Гладышева, опытные образцы, привезет все это сюда и – привет. Конец нашей монополии на хронопутешествия. Вот так-то. Словом, я уже отдал распоряжение Трапезникову. Говорю тебе, чтоб ты был в курсе.

И, показывая, что по этой теме все, Премьер нажатием кнопки на пульте вернул телевизору звук. В предбаннике вновь зазвучал голос миленькой ведущей:

– Вчера состоялся первый тираж государственной лотереи «Хроноскок». Напоминаем, главный приз лотереи – путевка от фирмы «Сколково. Хронотуризм». Путевка с открытой датой, тариф и продолжительность поездки выбирает сам победитель. И вчера определился победитель первого тиража.

На экране появился украшенный лентами и шарами зал: небольшая трибуна с публикой, стол наблюдательной комиссии, энергичный не по возрасту шоумен, лототрон. Из лототрона выкатывались шары с номерами. И вот на табло высветился номер джек-потового билета. Грянул канкан, завизжали и пустились в пляс полуголые девицы.

На экран вернулась миловидная дикторша. Сияющая, будто это именно она отхватила главный приз.

– Сегодня выяснилось, кто стал счастливым обладателем путевки. Кузнецов Николай Иванович. Житель города Дно Псковской области, слесарь шестого разряда, работник железнодорожного депо.

Новая картинка на экране: на фоне кирпичной стены с отваливающейся штукатуркой за столом с разбросанным по нему костяшками домино сидят четверо мужиков в робах и женщина в оранжевом жилете. Один из мужиков с сигаретой в зубах говорит на камеру:

– Иваныч – мировой мужик. Так и запиши, писатель. Он завсегда за нас. В первых рядах и вообще. Слышь, парень, запомни: он еще там в вашем хренотуризьме наведет порядок. По-нашему, по-дновски. Понял?

Другая картинка немедленно пришла на смену предыдущей. Вход в бизнес-центр на Тверской, где находится офис компании «Сколково. Хронотуризм». В кадре появляется коренастый мужичок лет пятидесяти, в потертой кожаной куртке, черных джинсах и тупоносых ботинках. Хмурое лицо похмельного человека. Как-то сразу становится понятно, что это и есть победитель лотереи «Хроноскок». Кузнецов Николай Иванович. К нему наперерез бросаются журналисты с микрофонами.

– Куда вы собираетесь отправиться?

– Что вы испытали, когда вам сообщили?..

– Как отнеслась к этому ваша жена?

Кузнецов, до того молча, по-ледокольному прокладывающий себе путь через корреспондентов, на последний вопрос таки среагировал. Обернулся, выцелил взглядом задавшего вопрос журналиста, шагнул к нему и рявкнул:

– Пошли вы все в ж…

Окончание слова было, разумеется, запиликано. Смачно плюнув на асфальт, таранными ударами плеч Кузнецов пробил брешь в журналистской осаде и скрылся в бизнес-центре…

Завладев пультом, Премьер вновь вырубил звук.

– Дима, что это?

– Демократия, – хрустя сухариками, произнес Президент, – в действии. Нас обвиняли в недоступности сколковской услуги для простого народа. Ну вот, пожалуйста, мы пошли навстречу электорату. Как говорится, по просьбам трудящихся.

– Неужели нельзя было подобрать кого-то… – подыскивая подходящее слово, Премьер хлебнул пива, – попрезентабельнее. Имидж проекта может пострадать.

– Все было честно, – сказал Президент. И остался недоволен своими словами – вроде бы он оправдывается.

– Честность, как и демократия, должна быть управляемой, – назидательно проговорил Премьер. – М-да, но теперь уже ничего не поделаешь. Пусть этот… съездит. А кстати, ты не в курсе куда собрался деятель шестого разряда?

– Сейчас выясню.

Президентский айфон лежал на краю стола – только дотянись. Президент дотянулся, связался с кем следует, переговорил. И все, как обещал, выяснил.

– Поздно, «Шестой разряд» уже отчалил, аккурат сейчас находится в прошлом, – отключив связь, сообщил Президент. – Экий он прыткий оказался. И нетерпеливый.

– Так куда же он поехал?

– Ты не поверишь – куда, Владимир. Никогда не угадаешь…

(Продолжение следует)

Тарифы на путешествия в прошлое

Примечания

1

В январе восемнадцатого года финские социалисты предприняли попытку захватить власть и создать республику рабочих и крестьян по примеру России. Гарнизоны русских солдат, находившиеся на территории Финляндии, встали на их сторону. Вспыхнула скоротечная, но кровопролитная гражданская война, в которой финско-русские «красные» потерпели поражение. Во время этой войны русские в Финляндии подвергались геноциду, который, впрочем, тут же прекратился, едва война закончилась.

2

Хорошо – финск.

3

Пьексы – финские национальные лыжные сапоги с крючком на носке, чтобы нога не вылетала из крепления.

4

Нарукавный знак Шюцкора (оборонный союз, добровольное ополчение в Финляндии). «Шюцкоровцев» отличал повышенный антикоммунистический настрой и гораздо большая жестокость, чем у солдат регулярных частей финской армии. Иностранные добровольцы (в основном, это были шведы и норвежцы) зачислялись именно в Шюцкор.

5

Мотти – так финны называли окруженные группировки Красной Армии.

6

Под Суомуссалми была окружена и разгромлена 163-я дивизия. Одна из крупнейших побед финнов в Зимней войне. Правда, финские трофеи были несколько скромнее, чем сказали Ярви: 11 танков, 25 орудий, 150 автомашин.

7

Прапорщик егерского батальона.

8

Пууко – финский нож.

9

О предыдущих похождениях этого героя читайте: «Сколково. Хронотуризм. Книга вторая». Истории 1.0 и 1.1.

10

Нападение на полицию. У нас потери, находимся на тридцатом километре маршрута – голл.

11

Центральная, прошу поддержки – голл.

12

Оставайтесь на месте и не геройствуйте, скоро прибудет специальная группа. Доложите о потерях, офицер – голл.

13

Трое убитых, один тяжело ранен. Нахожусь в зоне обстрела, прошу поддержки – голл.

14

Осталось пятнадцать минут до визуального контакта – голл.

15

Держитесь парни, мы уже близко – голл.

16

Добрый день уважаемый. Вот отойти от праздников не можем – голл.

17

Вы говорите по-английски? – голл.

Content

Александр Логачев, Владислав Жеребьёв, Татьяна Михайлова
Сколково. Хронотуризм. Сталинский сокол

ИСТОРИЯ 1.0 Однажды в Суоми

ИСТОРИЯ 2.0 Тавтология

ИСТОРИЯ 3.0 Сталинский сокол

ИСТОРИЯ 4.0 П. и П.

Тарифы на путешествия в прошлое

Примечания