Повелитель железа

Русская авантюрная сатира

Абрам Вулис. Воскрешение неумиравшего, или Жанры не горят

Пришло счастливое время, когда история русской советской литературы становится подлинной Историей.

На ее страницах, искромсанных ножницами недоговорок, исхлестанных пулеметной морзянкой цензурных многоточий, мало-помалу проступают, точно симпатические чернила, контуры славных, незаслуженно забытых имен — огромный неоплаченный долг настоящего перед прошлым. Возвращаются — один за другим писатели.

И восполняют самим своим появлением — пробелы в академической концепции: из каких кирпичиков, да на каких фундаментах, основах, опорах возводилась отечественная словесность.

Воскрешая писателей, мы делаем большое дело, но оно — только полдела. Не менее важна для общества реабилитация жанров. Что греха таить, упраздняя писателей, запрещая их произведения, сталинская идеологическая опричнина расправлялась заодно и с целыми литературными направлениями или жанрами. Происходила эта экзекуция по принципу чрезвычайно простому (хотя из-за своей завуалированности неочевидному). Резко критиковали, допустим, сатирика Н., затем не менее резко критиковали сатирика О. Параллельно могли произноситься пламенные речи по поводу: как нам нужны сегодня, в наш бодрый оптимистический период истории, не свободный, правда, от отдельных нетипичных недостатков, Гоголи и Щедрины.

Но, независимо от того, допустил ли кто из помянутых сатириков какой-нибудь художественный — или, боже упаси, идейный — промах, пишущей публике (кому — на уровне сознания, кому — подсознательно) уже было ясно: сатира находится в опале. Персона нон грата плюс персона нон грата дают в сумме неизбежный результат: литература нон грата. Понял намек? Тогда разворачивайся на сто восемьдесят градусов, выбирай подходящий румб и валяй в новую жанровую область от греха подальше.

Среди жанров нуждающихся в реабилитации — и заслуживающих этой «милости», — русская сатирическая повесть двадцатых — тридцатых годов. Явление достаточно сложное, противоречивое, неосвоенное, но, вместе с тем, реальность, которую ладонью, прижатой к глазам, не упразднить.

Она, эта повесть, во времени состоялась и являет незыблемый, неопровержимый, очевидный факт литературной истории.

Очевидное, как правило, не требует доказательств. Но на сей раз перед нами исключительный случай. Сатирическая повесть, активно развивавшаяся в нашей литературе двадцатых-тридцатых годов, не была узаконена декларациями, не была сплочена в единый корпус соответствующими альманахами или сборниками. Так и осталась она рассыпанной, рассредоточенной по индивидуальным «творчествам». И ее наличие надо обосновывать: чтобы усмотреть в разбросанном материале единый, самостоятельный, суверенный организм со своим собственным эстетическим и нравственным статусом, требуются интенсивные и весьма разнородные усилия: от инвентаризации, систематизации, накопительства до абстрактных рассуждений и полуфантастических гипотез.

Важнейшая отличительная черта всей нашей «большой сатиры» пореволюционного периода — высокий интеллектуальный пафос, который без натяжек можно назвать философским. Союз смеха и сосредоточенной мысли вовсе не такой нонсенс, как может показаться на первый взгляд.

Наидревнейший пращур всех жанров комического — притча — впервые являет миру этот синтез: смешная сценка и выкристаллизовывающаяся (или даже выпархивающая) из ее перипетий «резолюция», которую можно назвать основной идеей, моралью, авторским выводом, художественным итогом или еще как-нибудь, но под любым псевдонимом она останется абстрактной мыслью.

Эталонный синтез литературы и понятийного, логического мышления философские повести Вольтера: «Кандид», опровергающий на иллюстративных примерах концепцию «все к лучшему в этом лучшем из миров», «Простодушный», где критерием общества со всеми его несовершенствами избрана «чистая доска» неиспорченного миросозерцания… При кажущемся однообразии философские повести Вольтера сосредоточили в себе неисчерпаемый арсенал сатирического разнообразия. Многие типологические модели, снискавшие себе славу в репертуаре позднейшей сатиры, начались у Вольтера.

Аналогия между сатирической прозой двадцатых годов и философскими повестями Вольтера позволяет ощутить генетическое единство жанра (общность происхождения!).

Что до единства «организационного», то настоящее издание и представляет собой первую попытку наверстать упущенное, представив современному читателю предварительную, прикидочную картину жанра.

В мировой культуре устоялись и закрепились некие национальные типы (и стереотипы) смехового творчества.

Принято говорить об английском юморе, о французской комедии эпохи Просвещения и испанской комедии семнадцатого века, о немецких шванках, о еврейских анекдотах, о каверзных вопросах армянского радио, о русской сатире XIX века и т. д. Русская сатирическая повесть двадцатых — тридцатых годов столь же колоритна и самобытна. Она в такой же мере — явление.

Почему ей так не повезло с признанием? Как и во многих других случаях, свою роковую роль на пути искусства к славе сыграли неумолимые и вездесущие исторические обязательства. В двадцатые годы жанр, подобно актеру-вундеркинду, преуспевал, добиваясь аплодисментов и пожиная лавры на самых разнообразных сценических площадках. Была еще совсем бездумная юность, кружилась голова — от безграничной свободы, от читательских восторгов, и сказочно легко было выйти на печатные страницы, и как-то совсем не думалось о будущем, которое — при надлежащих заботах со стороны доброжелателей-критиков могло бы оказаться у жанра почтенным, солидным, этаким пенсионно-академическим, с многотомными фолиантами плюс реверансы в печати под занавес.

Наступили суровые тридцатые годы. У общества — вернее, у сталинских воевод, узурпировавших право вещать от его имени, появились новые требования к печатным изданиям, а значит, и к художественному творчеству: в том смысле — что следует писать, дабы иметь гарантию опубликоваться. Сатирические и юмористические журналы, исчислявшиеся в двадцатые годы десятками, к тридцатому году — как гром грянул — исчезли мгновенно. Остался один «Крокодил» — да и он помрачнел и перешел на фельетонное обличение мелких конкретных недостатков — тех «отдельных», «нехарактерных для социалистической действительности явлений», которые «достались нам от проклятого прошлого». Не верится сегодня, но ведь господствовала именно такая идея: социализм настолько прекрасен, настолько монолитен, светел и безошибочен, что всякий порок, грех или даже просчет — оттуда, из старорежимного далека (если не с чужого берега…).

Мановение запретительной волшебной палочки (природа, смысл, характер ее волшебства с достаточной очевидностью раскрыты публикациями современной периодики) — и пропал сатирический роман. «Золотой теленок» был последним произведением большой сатирической прозы, коему удалось к началу 30-го года прорваться на публику, на страницы журнала «30 дней», в быстро сужавшуюся щель дозволенного. Да и то с помощью Горького. А потом на целые десятилетия установился негласный запрет на сатирический роман, и нарушен был этот мораторий только после XX съезда КПСС.

Вряд ли моя статья является тем местом, где следует раз и навсегда устанавливать демаркационную линию между романом и повестью, до конца выяснять, в чем состоит их различие. Но попытка найти под многозвездным небом жанра ориентиры неизбежна: иначе в дальнейшем станет неизбежной терминологическая путаница с подтасовками смыслов, понятий, выводов.

Прежде всего, бесспорен чисто количественный признак дифференциации: одно от другого отделяется и обособляется объемом. Роман велик, многостраничен, ассоциируется со словом «том» и на уровне жестикуляции выкраивается из пространства тем же движением пальцев, каким показывают, скажем, толщину кирпича. Легко произвести при помощи суффиксов гиперболический образ романа, получится: «романище». Суффиксы не врут: они подчеркивают именно характерные, перспективные качества предмета, векторы его развития и роста. Вот ведь и поэтика жанра тяготеет к событийной невоздержанности и оптическому максимализму, к поистине детской гигантомании, стремящейся охватить весь мир до предела.

А что повесть? «Повестища» о ней не скажешь — как раз по той причине, что на великие масштабы она не посягает и не претендует: ни сама по себе, что называется, в страничном выражении, ни по «оприходованной» действительности. С такой точки зрения всякий небольшой роман — уже повесть, а всякая большая повесть — как бы отчасти и роман. Сознавая, впрочем, что сия теоретическая хитрость чересчур примитивна, добавлю еще один, очень существенный, по моему мнению, параметр: повесть субъективнее романа, в ней, как отмечается многими исследователями, сильно «я» рассказчика; с другой стороны, роман объективнее повести, в нем ярче выражена связь прозы с эпосом.

Отсюда — своеобразная взаимообратимость «большой» и «средней» прозы. Произведению, задуманному как роман, автор может дать подзаголовок «повесть» — или наоборот.

Многое при окончательной кристаллизации замысла определяется волей творца, даже его капризом. Причем этот каприз задним числом нередко оказывается интуитивным выражением некой исторической закономерности, под которую потом десятками и сотнями лет будут подстраиваться поэтика, эстетика и даже педагогика.

Иногда же каприз остается капризом. Но литературоведение и теперь не считает себя связанным этой ненаучной возможностью, и в результате появляются на свет теории, координатная система коих всем хороша, за исключением одного: она взята с перевернутого вверх тормашками неба.

Словом, существуют пограничные явления: романы, воспринимаемые как повести, повести, квалифицируемые как романы, и в этой ситуации есть где разгуляться писательскому тщеславию — и писательской взыскательности.

В сатире сложности жанрового самоопределения многократно умножаются. Сатира и сама до сих пор не выяснила, что она такое: род литературы или вид, то есть жанр. Многие ее жанры в свою очередь маются с визитными карточками там, где прочая литература обходится одним словом, они предлагают длинные объяснения.

Загляните в библиографические указатели. Ежели за какой-нибудь вещью волочится длиннейший шлейф заглавий с подзаголовками, можете заключать беспроигрышное пари: перед вами сатира. Традиция берет начало издалека, от начала времен. А закрепляется на общепризнанных примерах вроде «Гулливера» (чье полное название я по необходимости сокращаю).

Эксперименты писателей-сатириков, работающих в «большой» и «средней» прозе, с жанровыми обозначениями, с заглавиями и подзаголовками служат, на мой взгляд, косвенным (а то и прямым) доказательством неустойчивости и переменчивости существующих критериев: что есть сатирический жанр? Можно теоретизировать на десятках страниц, а потом вернуться к исходному: «Что по — больше — роман, что поменьше — повесть».

Сатирическая проза в значительной части состоит именно из повестей. На то есть немало причин. Главная из них — субъективность сатиры, которой в высокой степени соответствует субъективность повести. Одна субъективность накладывается на другую, усиливая, умножая наметившуюся перекличку. Избирательное сродство становится изобразительным средством.

Еще одна предпосылка к возвышению повести — ее литературный генезис: из журналистики. Из журналистики вербуются ее авторы, переходящие от скоропалительных юморесок в еженедельниках, от скороспелых рассказов в тоненьких сборниках типа «крокодильских» приложений к первым заявкам на «большую» прозу, на нефельетонную, художественную словесность.

Из журналистики перемещаются в литературу и целые произведения. Характерные примеры — «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска» И. Ильфа и Е. Петрова и «Багровый остров» М. Булгакова. Промежуточный, предроманный характер обоих произведений подтверждается их последующей эволюцией: «Колоколамск» передает некоторые свои черты роману «Золотой теленок», «Багровый остров» становится пьесой, комедией, обладающей чисто романным качеством: многоплановостью (по принципу «зеркало в зеркале»). Но кое-какие черты «Колоколамска» и «Багрового острова» на их первоначальной ступени, пока они еще были повестями, свидетельствуют о мощной конкурентоспособности «среднего» жанра даже на романном фоне. Возьмите обобщающий, почти притчевый потенциал «Колоколамска» — не случайно ведь он напоминает щедринскую «Историю одного города». Такие же выводы подсказывает прозаический вариант «Багрового острова»…

Вообще, сатирическая повесть обладает, помимо своих прирожденных «повествовательских» особенностей, еще и романными качествами, зачастую демонстрируя нам как бы гибридные, промежуточные жанровые формы, обозначение которых может проникать как в подзаголовок, так и в заглавие: все эти «записки», «дневники», «исповеди», «жизнеописания».

По-разному мыслили писатели, начинавшие советскую сатиру, при разных философских, эстетических храмах состояли, разными замыслами вдохновлялись, к разным художественным ориентирам приспосабливались, разными приемами комического оперировали. Но, разумеется, было у них нечто общее в главном иначе не формировали бы они некое цельное представление (будь то логическая категория или театрализованное зрелище).

Все они — так или иначе — отрицали сложившееся мироустройство, в масштабах земного шара или, по меньшей мере, дореволюционной России. Всем им претило духовное убожество личности, доведенной годами и веками бесправия до гнусного выморочного состояния. Все они намеревались помечтать о прекрасном будущем — как правило, на гротесково-фантастическом маршруте, именуемом «доказательство от противного». К утверждению своего идеала (принципиально общего для многих из них) в большинстве своем они шли через отрицание антиидеала. «Не ведаем в точности, чего ищем и желаем, но хорошо знаем, от чего отрекаемся», — такова примерно была их неизреченная программа.

Сатирики, правда, грешили и юмором, и легкой пародией, и шуткой. Не вдаваясь в теорию, примем понятие сатира (и, соответственно, сатирический) за старшее, общее, родовое, включающее в себя все прочие ранги и градации на правах «частного», «видового». Но, однако, сохраним память о том, что такая дифференциация сугубо условна. И будем при чтении этой книги подразумевать следующее: сатира категоричней в приговорах, нежели юмор, чаще прибегает к логическим мотивировкам и гротесковым изобразительным средствам; юмор «добрее» и раздумчивей сатиры, юмористический смех «веселей» сатирического. Соотнося сатиру и юмор, мы говорим о тенденциях направленности, энергии, масштабах смеховой критики. А пародия, ирония, острота относятся к сфере технологии. Таким образом, сатира и юмор, с одной стороны, пародия, острота — с другой, соотносятся как цель и средства.

Радостно ощущая перемену времен, бесславную и подчас естественно-тихую смерть запретов, мы порой замечаем, что многие старые формулы уходят вовсе не так идиллично, как хотелось бы, они сопротивляются, лезут из пожелтевших протоколов в Сегодня.

Вряд ли кто-нибудь сегодня подозревает, что дамоклов меч репрессий нависал над авторами «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка». Появившись в 1936 году, «Одноэтажная Америка» вызвала восторженные положительные отклики, в частности — А. Толстого и А. Фадеева. И вдруг недели, кажется, не прошло после очередной похвалы «Известия», только вчера излучавшие полную доброжелательства улыбку по адресу Ильфа и Петрова, разразились доносом некоего В. Просина (ни раньше, ни потом я этого имени в печати не встречал). Само название статьи точно выражало и ее суть, и ее цель: «Развесистые небоскребы».

Иначе говоря: развесистая клюква, целенаправленная дезинформация, пропаганда буржуазного образа жизни… Петров в своих набросках к неосуществленной мемуарной книге «Мой друг Ильф» процитировал по этому поводу своего соавтора, оценившего рецензию вполне однозначно: «Летит кирпич»! Но зловещий ассоциативный ряд, намеченный статьей, был нарушен событием другого зловещего ряда. В апреле 1937 года умер от туберкулеза Ильф. Машина репрессий не успела сработать. Оставшийся в одиночестве Е. Петров уже, Пo-видимому, не представлял интереса для карателей, театральность спектакля, запланированного таинственным сценаристом, оказалась недостижимой. Группы заговорщиков из Ильфа и Петрова теперь не получалось… А через три года погиб на войне Петров.

Но продолжали жить романы сатириков, их рассказы, фельетоны, сценарии, по-прежнему осмеивая идиотизм во всех его воплощениях. Если бы адепты идиотизма были полными идиотами, они отмахнулись бы от этого факта.

Мол, романы умерших писателей — уже история литературы. Увы, к Ильфу и Петрову их враги возвращались и возвращались во имя очередной проработки безо всякой устали — как к реальным собеседникам, согласным принять критику, готовым «больше так не поступать», «устранить ошибки», «отказаться от написанного». Поскольку, однако, Ильф и Петров не могли внять этим и подобным увещеваниям — ни при жизни, ни после смерти, появилась тенденция говорить как бы от их имени: «будь писатели живы, они, конечно же, отреклись бы от порочных романов, вот правдинские фельетоны — это да, это высота; а романы с их одесским остроумничающим акцентом и комбинатором неопределенной национальной принадлежности — это падение, и растление, и т. д., и т. п., и проч.». Пусть сегодняшнему читателю не покажется, будто автор статьи паясничает, шаржирует, пародирует, утрирует. Так оно и было, и, уходя от академической манеры, от цитат, сносок и других солидных атрибутов, единственно уместных к научном тексте, я просто уклоняюсь от необходимости поставить в неловкое положение вполне уважаемых, вполне приличных людей, ставших рупором своих или чужих заблуждений. (Хотя думаю, что были среди хулителей талантливой, настоящей литературы и наемные убийцы, и прирожденные подлецы, творившие свое дело по наследственной духовной растленности.).

Переизданный «Советским писателем» в 1947 году однотомник Ильфа и Петрова с обоими романами произвел скандал в среде конформистов (которое только-только отпраздновало кампанию надругательства над журналами «Звезда» и «Ленинград», над Зощенко и Ахматовой). Шумели, кричали, уверяли, что-де авторы отреклись бы…

Короче, романы Ильфа и Петрова угодили в перечень книг опальных.

Вряд ли сегодняшний читатель в состоянии ощутить атмосферу, окружавшую Ильфа и Петрова даже после смерти Сталина, в относительно благоприятное для культуры время, пока не была преодолена инерция недавних ждановских погромов. Их произведения читали с оглядкой, как в семидесятые годы «Доктора Живаго» или Гумилева.

Литературные боссы не торопились с переоценкой ценностей, а один из них, далеко не самый худший, процедил тогда свой афоризм, согласно которому «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» — это путешествие двух негодяев по стране дураков. Добавлю, что под двумя негодяями подразумевались отнюдь не Остап Бендер с кем-нибудь из сообщников.

Сдвиг произошел в год XX съезда КПСС. Именно тогда К. Симонов «пробил» издание романов со своим предисловием.

Впрочем, судьба Ильфа и Петрова — наших эталонных сатириков счастлива, безоблачна и лучезарна в сравнении с положением других авторов: те, напечатавшись однажды ничтожным тиражом, который не мог удовлетворить литературного новичка, были наказаны за свою сатиру полным, безоговорочным забвением.

Кто нынче помнит Сергея Заяицкого, автора включенной в этот сборник «Красавицы с острова Люлю»? Вряд ли ошибусь, если скажу: библиофилы, специализирующиеся на отечественном книгоиздании двадцатых годов. Между тем репутация писателя стояла при его жизни достаточно высоко: Горький несколько раз упоминал Заяицкого в своих письмах (к Ромену Роллану и Сергееву-Ценскому) Булгаков дорожил литературными контактами с этим человеком (писатели имели общих друзей, встречались на читке новых произведений). По воспоминаниям Е. С. Булгаковой, Михаил Афанасьевич считал Заяицкого самым опасным своим соперником по части острословия. Исчезновение Заяицкого из литературной памяти общества — один их тех парадоксов, которые объясняются достаточно просто, но обходятся культуре довольно дорого, поскольку превращают достигнутое в недостигнутое, совершенное в несовершенное, сделанное в несделанное, тем самым нарушая преемственность художественной эволюции.

Читатель имеет теперь возможность по достоинству оценить блистательное изящество писательского стиля, незаурядный комедийный дар Заяицкого, развивающий гоголевскую традицию с учетом чеховских уроков. Получат свою оценку эрудиция Заяицкого-пародиста и аналитический талант Заяицкого-психолога.

Хотелось бы только подчеркнуть важность и неповторимость взятой на себя писателем миссии. В «Жизнеописании Степана Александровича Лососинова» он, пожалуй, первым в советской сатирической литературе принял донкихотскую ситуацию за наиболее результативную формулу осмысления противоречий отечественной жизни. По многим признакам, образцом Заяицкому в данном случае послужил ныне забытый роман КМасальского «Дон Кихот XX века» с героем, витийствующим в духе классической немецкой философии — среди русских помещиков в духе «Мертвых душ». Не таков ли жизненный удел прекраснодушного Лососинова — обращать свою проповедь добра к глухой на добро публике, то и дело балансируя на грани между вполне простительной наивностью, беззлобным инфантилизмом и отъявленной глупостью? Конкретные поступки героя экспериментальная проверка действительности, подобная той, кою затеял в свое время рыцарь печального образа. Этот принцип еще немало послужит советской литературе, отозвавшись со временем в таком не похожем на «Лососинова» «Печальном детективе» В. Астафьева.

«Красавица с острова Люлю» хороша прежде всего сама по себе — своей неподдельной веселостью, своим щедрым безыскусственным (и притом весьма квалифицированным, виртуозным, искусным) юмором. Но в рамках этого сборника важно подчеркнуть еще и вторичные, функциональные ее достоинства. Во-первых, историко-литературные. Рассуждая о романе-памфлете двадцатых годов, мы всячески силились намекнуть на то, что с наибольшей откровенностью он проявился в утопическом жанре, в произведениях, живописавших гротесково-фантастическую схватку главных антагонистических классов эпохи: пролетариата и буржуазии. При всей теоретической правильности этого конфликта утопическая проза страдала очевидной плакатностью, даже иллюстративностью, была по большей части непроходимо скучна и нотациями своими могла посоревноваться с учебником. В жанре утопии сложилась не то что серия — целая литература («Катастрофа» Я. Окунева, «Черт в совете непорочных» С. Полоцкого и А. Шмульяна, «Универсальные лучи» И. Келлера и В. Гиршгорна, «Трест Д. Е.» И. Эренбурга, «Город пробуждается» А Луначарского, «Дажды два — пять» Ю. Слезкина, «Иприт» Вс. Иванова и В. Шкловского, «Крушение республики Итль» Б. Лавренева — вот ее краткая, далеко не исчерпывающая библиография, вещественное доказательство того, что эта литературная Атлантида на самом деле существовала, а не примерещилась мне при сосредоточгнном немигающем взгляде на предмет моих раздумий).

Так вот, «Красавица с острова Люлю» и является по своей событийной организации типичным утопическим памфлетом. Здесь происходят грандиозные социальные катаклизмы, сталкиваются мировоззрения, классы и армии.

Здесь присутствует авантюрное начало, олицетворяемое активными героями. Здесь с нажимом расставлены политические акценты — дабы у зрителя не было ни малейших сомнений в преданности автора (и его персонажей) алому стягу революции. И все-таки «Красавица с острова Люлю» далека от назидательного памфлетного канона с его нормативами и примитивами. Потому что действие на страницах повести развертывается под знаком особой смеховой условности. Словно бы описываемые приключения происходят не всерьез, а в шутку. Словно бы их развитие целиком зависит от воли рассказчика и, стало быть, обратимо. Словно бы писателю удалось найти такой срез мира, который позволяет увидеть в самом что ни на есть торжественном и даже святом искры комического, отнюдь не снижающие важность важного или торжественность торжественного, а напротив, возвышающие — до уровня естественного, живого, жизненного и жизнеспособного.

Этот особый знак смеховой условности имеет узаконенное название: пародия. «Красавица с острова Люлю» представляет собой пародию на утопический памфлет — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Она работает, как и всякая пародия, на двухтактном принципе прилива и отлива, узнавания и отстранения. Да, мы видим в пародии повторенные черты исходного объекта. Да, мы воспринимаем пародию как некий знакомый нам подлинник. Мы готовы поставить знак равенства между «Красавицей с острова Люлю» и какой-нибудь «Катастрофой», отождествляя его с тем самым знаком условности. Но почему-то промелькнули вдруг перед нами наплывом приметы традиционного морского романа… Что-то до боли знакомое — Стивенсон или Жюль Берн. И Майн Рид, и Хаггард… Привидения? Миражи? Отнюдь. Обыкновенная явь пародии.

Пародия — кривое зеркало. Дефиниция, звучащая привычно, чуть ли не банально. А ведь в ней сокрыты многозначительные смыслы. Зеркало установка на повторяемость, на узнавание. Кривизна этого зеркала — установка на обновляемость, на искажение, на отстранение. Когда мы усматриваем в «Красавице с острова Люлю» признаки утопии, наше восприятие делает упор на зеркальное сходство. Когда встречаемся с пиратами стивенсовской закваски на искривляющие акценты.

Теперь, возвращаясь к историко-литературной функции «Красавицы с острова Люлю» (вообще — и в нашем двухтомнике), мы вправе констатировать, что произведение С. Заяицкого трудится, как говорят, за двоих: оно представляет сразу два жанра и представительствует сразу за два жанра — за утопический памфлет и за пародийную повесть.

Почему толкования сатирических произведений всегда принимают в нашей критике характер дипломатических меморандумов? Каждое слово произносится как бы с неким схоластическим изыском, сомнительное же слово (то есть ранее не апробированное, не обкатанное в литературных боях и цензурных справочниках) оснащается подпорками-цитатами, аналогиями, оправдательными реверансами, короче говоря — таким громоздким церемониалом который может быть объяснен только одной, поистине священной целью: обелить сатирика, выдать ему индульгенцию (пускай хоть разовую) на грех, а лучше сказать, грешок, немногочисленный, растиражированный в допустимом количестве экземпляров.

Именно сейчас и именно здесь мне хочется оспорить это обыкновение, ибо вряд ли найдется другой реликтовый элемент прошлого, с большей красноречивостью выдающий на фоне всеобщей гласности нашу застарелую безгласность. Уже давно сказана такая правда… Против нее сатирические шуточки с их метафорами, аллегориями, иносказаниями и прочими утехами Эзопа — детский лепет.

А мы все выгораживаем благородных писателей: хотел да намеревался, пытался и почти сумел. Говорим высокие слова, впадаем в непролазную научность, забывая, что ныне всякому непосвященному ясен смысл происходящего.

Высунув от усердия кончик языка, критика выписывает классику свидетельство о благонадежности…

Нет, я не ставлю под сомнение нужность идейно-художественного анализа, не призываю к отказу от комментирования, от разбора того, что написано. Проникновение в святая святых, когда под этой возведенной в квадрат тайной понимается квинтэссенция авторской поэтики, святое дело. А вот адвокатские увертки (каюсь — по привычке к ним неодолимо тянет) — жалкое занятие.

На это полулирическое-полудраматическое отступление меня вынудила конкретная задача, продиктованная составом сборника.

Смешны персонажи авантюрной повести А. Толстого «Необычайные приключения на волжском пароходе» — ладно бы сыщики или журналисты. Нет, крестьяне!

Рефлекторно напрашивается на уста реплика: «Святотатство!» Пресекаешь ее как недемократическую форму полемики — и тотчас в голову приходит мотивировка этого рефлекса. «Да ведь это же, — признаешься себе со стыдом, рецидив старого. Это уже тысячу раз было». Посмеялся Зощенко над каким-нибудь дураком, проживающим на территории города Ленинграда, — поднимается шум: шельмуют, как-никак, советских людей. Изобразил Ильф и Петров бюрократическое учреждение — не иначе, ополчились против.

Нравственно здоровый человек, как правило, относится к себе самокритично, посмеиваясь (в нужных случаях) над собственным несовершенством — что нимало не подрывает ни его достоинства, ни его самолюбия, ни творческих возможностей — ровным счетом ничего от своего юмористического мировосприятия он не теряет. А приобретает — как результат смеховой терапии и сатирической самооценки — трезвое и бодрое самочувствие.

Этот принцип действует и на иных уровнях, скажем, применительно к странам и народам. Куда как горды собою англичане — но вряд ли кто потешался над самодовольным Джоном Булем больше, нежели они сами. Думаю, что дядю Сэма с его козлиной бородой и бесцеремонными манерами придумали американцы — и только американцы, а уж слона и осла в качестве аллегорической фигуры на знамена двух ведущих партий налепить не мог никто, кроме самих избирателей с надлежащим стажем заокеанской «прописки». Посмеиваются над своими наследственными чертами испанцы и французы — откуда бы иначе взялись образы Санчо Пансы и Тартарена. Не сомневаюсь, что гуляющие по белу свету циклы национальных анекдотов также несут на себе печать сугубо национального «производства» с тонким знанием народной психологии, обычаев, имен, традиций.

И только у нас — у русского народа как социологической реальности и исторической общности — не заведено воспринимать национальные реликвии, святыни или даже просто типические особенности в юмористическом плане. Благоговейно — пожалуйста! Трагически — ради бога! Философски — сколько угодно! Но с улыбкой (ага, с улыбочкой — может быть, еще с ухмылочкой, с усмешечкой, с кривой гримасою, с гнусным хихиканьем) — да ни в коем случае! Нет у нас такой привычки. Вернее, не осталось. Когда-то, в двадцатые годы, на страницах юмористических журналов — да хоть того же «Чудака», выходившего под редакцией Михаила Кольцова при участии лучших наших сатириков, включая Ильфа, Петрова, Валентина Катаева, Ардова, Зощенко и многих других, попадались еще шутливые трактовки серьезных общественно-политических ситуаций, актуальных лозунгов, не были неожиданностью карнавальные прочтения исторических фактов.

Утверждать, что наш постоянный крен в сторону серьезности является данью каноническому «так уж повелось» — искажение правды. «История одного города», да и весь Салтыков-Щедрин, «Ревизор», «Мертвые души», да и весь Гоголь — вот прекрасные свидетельства такой мысли: совместимость настоящего, сердечного патриотизма с критической, сатирической, иронической интонацией в подходе к себе, к своему народу продемонстрированы лучшими образцами русской литературы: недаром ведь ее творческий метод называется критическим реализмом.

Другая особенность отечественной сатиры — ее связь с демократической журналистикой, на чьей почве в предреволюционные годы возник аверченковский «Сатирикон». Обсуждать важнейшие проблемы в легкой, непринужденной манере, не чураясь приемов и схем анекдота — это было в обычае у русских юмористических изданий, о чем свидетельствуют подшивки «Искры» и «Стрекозы», сочинения А. К. Толстого и Д. Минаева.

Традиция оборвалась на пороге тридцатых годов, с утверждением авторитарного режима, который склонен был расценивать все нестандартное, неприглаженное нонконформистское как опасный оппозиционный выпад, как бунт против «правил». Каждому, кто работал в печати и для печати, пришлось изучить эти «правила», пользуясь прагматическим способом проб и ошибок.

Впрочем, подобная практика была чревата опасностью для жизни. Спокойней было присматриваться к опыту других. А он наставлял: о серьезном — только серьезно; и особенно серьезно — об историческом. В результате — по сей день юмористы впадают в некий транс при встрече с исторической темой. И вывести их из этого состояния, близкого к параличу, могут лишь дальнейшие пробы, не грозящие наказанием.

Без теории исторической относительности гуманитарные проблемы ныне так же трудно решать, как и технические… Извлекут любители кулуарной болтовни несколько анекдотов из неизвестного А. Толстого и запустят их На орбиту, учредив таким образом новую серию (по типу баек о Василии Ивановиче и Петьке).

И такое вполне терпимо. Пускай люди постигают механизмы мифологии — ее зарождения, развития и комической трансформации…

Самостоятельную группу сатирических произведений составляют сочинения благополучной судьбы — подразумевается, естественно, что и у авторов их судьба была благополучная. В сборнике эта литература представлена уже упомянутыми «Необычайными приключениями на волжском пароходе» А. Толстого и «Повелителем железа» В. Катаева.

При кажущейся калейдоскопичности этого «контингента» (разные по всем «показателям» авторы, разные по тематике и жанровым оттенкам произведения) — у благополучных повестей отыскивается общая и весьма характерная черта. А именно: для писателей, сочинявших эту сатиру, обращение к смеху, к бичу Ювенала, к технологии Вольтера, к волнениям Гоголя и Щедрина, было одноразовым событием. Ну, согрешил однажды, можно сказать, в каникулы — и удалился под покойные и прохладные пальмы серьезности. Сатира несатириков изобличала, разумеется, некоторую мятежность творческих душ. Но, с другой стороны, она была еще и свидетельством в пользу защиты, рекламируя временный, преходящий характер писательского увлечения, нетипичность поступка. Или, если угодно, проступка…

Да, несатирики внесли свой достойный вклад в сатиру: отмену шаблонов, неизменно возникающих там, где функционирует цеховая рецептура, инерция тем и приемов, назойливая память, об исходных генах, эстафетная палочка, которую опасно — под угрозой отлучения от команды не передать дальше и не перехватить у предшественника.

Забытый роман Катаева «Повелитель железа» своим веселым юмористическим неистовством разрушает строгие колонны и каноны утопической сатиры. Как и всякая хорошая мистификация, эта буффонада сперва нас обманывает (и заманивает) серьезностью своих фантазий, но недолго держит под магнетическими чарами — слишком уж откровенны перемигивания повествователя с серьезной классикой, откуда являются на всеобщее обозрение призрак за призраком: смехотворный родственник Шерлока Холмса, слегка замаскированный и тоже достаточно комичный последователь капитан Немо, зачарованные искатели легендарных сокровищ.

«Повелитель железа» — в некотором смысле литературная энциклопедия 20-х годов. Если свести изящную словесность к авантюрно-развлекательным и назидательно-иллюстративным жанрам — так еще и исчерпывающая Тайны подземной Москвы и библиотека Ивана Грозного, мировые катаклизмы и «лучевая» болезнь науки — лишь некоторые типичные сенсации тогдашней беллетристики, собранные в романе для пародийного представительства.

Энциклопедичен «Повелитель железа» и своей юмористической стилистикой. Многие приемы, конфликты и «словечки», разбросанные там и сям по сатире 20-х годов, сведены здесь воедино, предрекая и облегчая последующий синтез всего этого богатства на страницах «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка».

Литературоведы достаточно часто предпосылали дилогии Ильфа и Петрова катаевских «Растратчиков» — и автор этих строк стоял на традиционной позиции. Между тем «Повелитель железа», при всех своих композиционных и изобразительных несовершенствах, выказывает и предсказывает ту свободу сатирического мышления, ту раскованность эпизода и остроты, какие с наибольшей полнотой (для нашей, конечно, сатиры) обнаружились чуть позже у Ильфа и Петрова.

«Повелитель железа» напрашивается на роль главного генеалогического предшественника знаменитых романов.

Возможен вопрос: «А что бы вы говорили о сатире несатириков, если бы они стали сатириками? Небось, отнесли бы к столбовой дороге развития, раскидали бы по устоявшимся направлениям, специально подчеркнув репрезентативность каждой вещи применительно к своей „полочке“?»

Согласен, что разделение сатиры на «профессиональную», (сатиру сатириков) и «непрофессиональную» (сатиру «пришельцев») — условное. И, однако же, статистика показывает, что «цеховая продукция», с исключительной точностью отвечающая жанровым канонам, исходит по большей части от «профессионалов»; зато «непрофессионалы» добавляют к традиционной радуге приемов новые спектральные линии, с которых потом начинаются метаморфозы жанра.

Пародийный роман и повесть были введены в советскую литературу «Повелителем железа», хотя, конечно, вряд ли консолидация нового жанра состоялась бы без участия «Красавицы с острова Люлю» и, конечно, без «Зеленых яблок».

Думается, именно здесь уместно еще раз упомянуть «Зеленые яблоки». Анонимный экспериментатор, спрятавшийся под маской Н. Борисов, с веселой наглостью и вызывающей наглядностью продемонстрировал, что состыкованные в единый сюжет куски разных произведений продуцируют пародийный эффект. Когда начинает разговор один человек, а продолжает, не прислушиваясь к предыдущему оратору, другой, должна получиться абракадабра.

Но — вот чудо! — приключенческая фабула выпрямляет абракадабру, загружает ее неким примысливаемым, таинственным смыслом.

Умолчания, затемнения, недомолвки как; подобие хитроумного литературного приема, который только под конец обозначивается откровенной мистификацией. Виртуозная проделка — весьма озорная и весьма серьезная. Ведь наверняка сыщется читатель, готовый усмотреть в «Зеленых яблоках» полноценный детектив или триллер. Что ж, на то пародия и есть пародия, чтоб с максимальной похожестью воссоздавать оригинал.

Высказывая свои жанросозидаюшие гипотезы, вновь и вновь сознаю их уязвимость — особенно на фоне сослагательного наклонения с его неисчерпаемыми возможностями. Кто знает, например, каким был бы вклад С. Заяицкого в литературу, проживи он еще пятьдесят лет?

Остался бы он сатириком или, быть может, переквалифицировался в исторические романисты? Или полностью перешел к авантюрно-приключенческому жанру, склонность к коему засвидетельствовали его детские повести…

Так что пускай мои предположения о позитивном воздействии иножанровых авторов на развитие жанра остаются простым композиционным приемом.

Перечитывая сатирические повести минувших десятилетий, нынешний читатель испытает, возможно, странное чувство: открывшийся ему мир будет одновременно архаичным — и модернистским, минувшим — и остросегодняшним. Все дело в том, что талант — непреходящ, искания вечны и только тематическая злободневность умеет устаревать, или, вернее, не умеет сохраняться… Ну и бог с ней… Дыхание вечности доносит до читателя в конечном счете жанр.

Валентин Петрович Катаев

Повелитель железа[*]

Авантюрный роман с прологом и эпилогом

Фразы о мире — смешная, глупенькая утопия, пока не экспроприирован клан капиталистов.

Владимир Ленин

Пролог

Летом 1924 года газеты всего земного шара сообщили о потрясающем открытии некоего господина Матьюса, который изобрел так называемые «лучи смерти».

Газеты писали об этом много, но чрезвычайно туманно.

Никто никогда не видел действия этих лучей.

Имя господина Матьюса до сих пор не попадалось в списке известных изобретателей.

По уверениям печати сущность «луча смерти» заключалась в следующем.

Они могли на расстоянии останавливать моторы, взрывать снаряды, убивать людей. От них невозможно было скрыться. Они были невидимы и проникали сквозь любую материю.

Нечего и говорить, что эти сенсационнейшие слухи вызвали в ученом, а особенно в военном мире буквально панику.

Сотни международных шпионов, десятки генеральных штабов, куча министров и президентов — все были вовлечены в бешеную игру за обладание страшным секретом Матьюса.

Целый месяц продолжалась эта лихорадка смерти.

То вдруг распространялись молниеносные слухи о том, что изобретение куплено французским правительством.

Слухи опровергались.

Кричали, что Матьюс получил от японского генерального штаба баснословные деньги.

Опровергали. Шумели. Волновались…

Пока в один прекрасный день не выяснилось, что господин Матьюс бесследно скрылся неизвестно куда.

Ходили слухи, что он вел в Лондоне переговоры с британским правительством о продаже своего патента.

Но вдруг в ночь, накануне совершения сделки, он выехал из отеля возле Чаринг-Кросского вокзала — и больше его никто нигде не видел.

Полагали, что какая-нибудь великая держава успела перехватить у англичан его изобретение.

Но это, конечно, стало бы известным на другой же день. Такие вещи в тайне не держатся.

Многие русские и европейские журналы напечатали сенсационную фотографию господина Матьюса, где о изображался в момент отлета на аэроплане с восточной; лондонского аэродрома. Это, конечно, была чепуха. Фотография изображала отнюдь не господина Матьюса, а заведывающего хроникой центрального лондонского бюро фотографий. Только ему пририсовали усы.

Одним словом, вся эта история была покрыта мраком неизвестности.

О ней поговорили и забыли. История «лучей смерти» начала представляться для многих очередным газетным блефом.

Однако пишущий эти строки имеет в своем распоряжении более подробные сведения, касающиеся этой истории.

Вот точная картина исчезновения господина Матьюса.

Действительно Матьюс вел переговоры с британским правительством.

Действительно он проживал в небольшой гостинице возле Чаринг-Кросского вокзала.

В семь часов вечера, накануне своего исчезновения, господин Матьюс обедал в общем зале ресторана гостиницы. После обеда он развалился в курительной комнате в удобном кожаном кресле и закурил драгоценную черную манилку.

Вдруг к нему подошел изысканно одетый японец и попросил о разрешении переговорить с ним в течение пяти минут.

Господин Матьюс любезно разрешил. Он был уверен, что японец представитель какой-нибудь токийской или иокагамской газеты. Он давно привык к всякого рода интервью и относился к ним довольно хладнокровно.

После пяти минут разговора Матьюс покрылся красными пятнами.

Он поднялся с кресла и последовал за японцем в его номер.

В номере находился еще один человек — высокий, смуглый, с черной бородой.

Бородач приветливо поздоровался с Матьюсом и предложил ему сесть.

После этого бородач достал из-под кровати небольшой желтый чемодан, открыл его и высыпал содержимое на стол.

Радужный сноп огня озарил всю комнату.

На столе лежало более сорока чудовищно крупных бриллиантов изумительной шлифовки.

Бородач сказал на ломаном английском языке:

— Эти драгоценности вы получите за свой патент. Больше вам не в состоянии дать ни одно, даже самое богатое государство в мире.

— Но кто вы такой! — воскликнул Матьюс.

— Вам это должно быть совершенно безразлично, — суховато сказал бородач, — но я думаю, что вам было бы приятно узнать, что я желаю приобрести ваше изобретение в интересах всеобщего мира.

Радужные круги поплыли перед глазами господина Матьюса.

— Позвольте… Это так неожиданно… — пробормотал он.

— Если реализовать эти камни, — спокойно сказал бородач, — это даст около трех миллиардов фунтов стерлингов. Я ничего не могу прибавить к этому больше, господин Матьюс.

Матьюс не владел собой.

Как загипнотизированный, он нащупал в боковом кармане автоматическую ручку и со скрипом развинтил ее.

Японец любезно подвинул ему два листа бумаги.

Через час господин Матьюс с небольшим желтым чемоданом в руке вышел из отеля. Гора упала с плеч. Он был самым богатым человеком в мире. А самым богатым людям в мире не приходится задумываться над тем, как убить время и что с собой сделать.

Через пару дней Матьюс лежал уже в соломенном кресле трансатлантического корабля под роскошной пальмой.

А через десять дней он под фамилией мистера Реддинга потерялся в водовороте головокружительной жизни миллиардерского Нью-Йорка.

Ему было в высокой степени наплевать на всякие войны, генеральные штабы, дипломатию и прочую чепуху.

Тем временем бородач и японец покрывали пространство и время на быстролетном аэроплане, держа курс на южные Гималаи.

Вот вкратце отчет о тех событиях, которые и являются прологом к предлагаемому вниманию читателей роману.

Глава первая

Таинственное радио

Всем, всем, всем. Всем правительствам мира, всем революционным партиям, всему населению земного шара. Последние кровавые события в Индии переполнили чашу моего терпения. Довольно крови. Я требую немедленного и полного разоружения всех, сухопутных, морских, воздушных и химических военных сил мира. Даю сроку ровно месяц; если через месяц, то есть не позже 20-го июля сего года, все оружия истребления, находящиеся в руках правительств или в руках революционных партий, не будут уничтожены, я оставляю за собой право действовать так, как посчитаю необходимым. Остерегайтесь принять мое радио за шутку. Обратите внимание на длину электрических волн. Вы еще услышите обо мне.

«Повелитель железа».

Приведенное выше радио было получено на всех наиболее крупных радиостанциях земного шара в ночь с 19 на 20 июня 1929 г.

Оно вызвало сенсацию.

Тираж вечерних газет поднялся по крайней мере втрое.

В течение нескольких дней во всем мире только и было разговору, что о таинственном «Повелителе железа».

Загадочное радио вызвало в научном мире оживленные споры: одни полагали, что радио «Повелителя железа» это остроумная сенсация, специально созданная руководителями газетного треста; другие утверждали, что дело обстоит значительно серьезнее.

Эти последние ссылались на то место таинственного радио, где было сказано: «Обратите внимание на длину электрических волн».

И действительно, длина электрических волн этого радио была необычайно мала. Это обстоятельство было совершенно необъяснимо. Как известно, чем больше поле действия радиостанции, тем длиннее электрические волны, посылаемые ею. В данном же случае было как раз наоборот. Электрические волны были крайне коротки, и, несмотря на это, они покрыли весь земной шар и были приняты всеми радиостанциями.

Правда, над проблемой коротких волн уже давно работали наиболее выдающиеся радиотехники, но их изыскания до сих пор не давали никаких положительных результатов.

Теперь же таинственное радио «Повелителя железа», переданное короткими волнами, доказывало с полной очевидностью, что эта проблема разрешена. И этот факт говорил о том, что пославший радио был не столько ловким мистификатором, сколько замечательным техником-изобретателем.

Как знать, может быть, в руках «Повелителя железа» действительно находилась сила, дававшая ему право требовать таких чудовищных вещей, как всеобщее разоружение.

Как бы то ни было, мы должны установить тот факт, что радио «Повелителя железа» вызвало большой шум в обоих полушариях.

Совершенно естественно, что немедленно же были выпущены папиросы и брюкодержатели марки «Повелитель железа». Не менее двух тысяч драматургов спешно переделывали свои комедии на предмет введения в число действующих лиц «Повелителя железа». Развязные молодые люди, промышлявшие до сих пор мелкими аферами и чтением лекций о междупланетных сообщениях, начали выпускать в большом количестве повести и романы о «Повелителе железа». Эскадроны престарелых ученых писали на дрожащих ремингтонах комментарии к телеграмме «Повелителя железа».

Все заработали на «Повелителе железа». Все были довольны.

Бесполезно было бы прибавлять, что именно те люди, которыми было заинтересовано радио, обратили на него наименьшее внимание.

Министр колоний великой Британии откинулся на спинку кресла.

Весьма возможно, что читатели найдут этот образ действия почтенного дипломата в высшей степени фельетонным. Но что ж делать, если министр колоний действительно откинулся на спинку кресла.

Мало того. Он ударил кулаком по столу. А это был весьма грозный признак.

Полковник Томас Хейс растерянно погладил свою синюю бритую щеку и хрипло залаял. Этот хриплый лай был тем самым знаменитым собачьим кашлем, которым кашляют все его величества колониальные полковники, приезжающие по делам службы из Индии в Лондон.

— Я желаю знать, — грозно сказал министр, — ваше мнение относительно «Повелителя железа».

Полковник еще немножко полаял и пробормотал: — Что ж… радио как радио. Некоторые полагают, сэр, что оно не лишено некоторого основания. Другие, напротив, утверждают, что радио мистификация, а «Повелитель железа» жулик.

— Гм.

— Но, сэр, я не понимаю, какое отношение может иметь «Повелитель железа» к тем срочным делам, которые привели меня в ваш кабинет.

Министр иронически закурил сигару и сказал:

— Значит вы, любезный полковник, не видите связи между «Повелителем железа» и Индией? Очень хорошо. А вы детально ознакомились с содержанием радио?

— Детально… но, может быть, я что-нибудь пропустил…

— Пропустил! Ха! Вот текст радио. Он уже третьи сутки лежит у меня на столе, и я все время ломаю над ним голову. Первая же строчка этого документа, с вашего позволения, господин полковник, звучит так: «Последние кровавые события в Индии переполнили чашу моего терпения». И так далее. Итак… отправная точка всей радиотелеграммы — Индия. Что вы можете на это сказать?

Колониальный вояка вытер с бронзового лба пот, потрогал седые усы и буркнул:

— Этого… я действительно не учел.

— Очень хорошо, полковник. В таком случае вам, может быть, будет интересно узнать мое мнение по этому поводу. Это, несомненно, проделка индусской коммунистической подпольной организации, о которой вы вот уже в течение пяти лет посылаете мне отчаянные донесения.

— Черт возьми!..

— Об этом не может быть двух мнений. Коммунисты думают этим радио напугать британское правительство, ослабить его мощь и произвести в Индии государственный переворот. Вот что это значит, господин полковник.

Полковник вскочил с кресла и забегал по кабинету.

— Да, господин министр… это верно… вы правы… как это я раньше не догадался! Надо немедленно принять меры.

— Завтра же вы должны выехать в Индию.

— Слушаю-с, сэр.

— Правительство его величества возлагает на вас большие надежды, полковник. Вы должны в корне уничтожить коммунистическое подполье. Денег и патронов не жалеть. Цель оправдывает средства. Что же касается вождя индусских коммунистов Рамашандры, этого гнусного изменника и агента Коминтерна, то вы его должны убрать с нашей дороги…

Министр посмотрел в глаза полковника бесцветными, твердыми, ледяными глазами и еще раз прибавил:

— Убрать.

Полковник вышел из министерства колоний и отправился в гостиницу «Европа», где он всегда останавливался во время своих приездов из Индии. У полковника явился гениальный план религиозного воздействия на индусские массы. Он улыбался.

На черной доске возле бюро портье полковник был записан так: Сэр Томас Хейс — представитель «акционерного общества по распространению рюмок для еды яиц всмятку».

Глава вторая

Вождь индусских коммунистов Рамашандра

В тот же день и час, когда министр колоний совещался с полковником Хейсом, в районе доков и верфей Калькутты происходило необычайное оживление.

Несколько слов о Калькутте.

Калькутта — это главный город Индии и резиденция вице-короля.

На полтора миллиона жителей приходится всего 6000 европейцев.

В Калькутте имеется много протестантских и католических церквей и ни одного индусского храма.

Напрасно читатель будет ожидать увидеть в Калькутте хоть тень восточной экзотики.

Отвратительные бронзовые и мраморные памятники.

Плоские, скучные музеи. Начисто выбритые и умеренно подстриженные европейские парки. Ботанический и зоологический сады, щеголяющие общипанными пальмами и лиловыми обезьянами.

На улицах — полосатые тенты кафе, киоски с прохладительной водой, меняльные столы под зонтиками. Зеркальные стекла банков, школ и правительственных учреждений.

Здесь ничто не напоминает Азию. И только на окраинах, в рабочих кварталах, где решетчатые корпуса доков и стальные хоботы подъемных кранов, полные каменноугольной пыли, шлака и зноя, мелькает пестрая смесь разноцветных рабов.

Здесь желтые китайские кули изнемогают под тяжестью непосильных нош, здесь индусские подростки с провалившимися лихорадочными глазами жуют бетель, сплевывая в пыль красную слюну… Здесь тысячи и тысячи рабочих бьют молотками по листовому железу, клепают, куют, строгают, смазывают маслом горячие суставы машин, умирают у огненных топок…

Итак, в районе доков происходило необычайное волнение.

Уже давно прогудели фабричные гудки. Невыносимо тяжелый трудовой день окончился. Темные тропические сумерки надвигались на землю, зажигая массы земных и небесных огней.

Но окончившие работу рабочие не расходились по домам. Густыми черными толпами они шли по узким и душным переулкам предместий в одном направлении.

Гул голосов стоял над окрестностями. То там, то здесь вспыхивали огоньки трубок и папирос, вырывая из тьмы худые и твердые лица.

Изредка можно было расслышать фразы, сказанные на разных наречиях.

— Наконец-то он приехал.

— Говорят, что он бежал из бомбейской тюрьмы.

— За его поимку была назначена крупная награда.

— О, Рамашандра сумел провести этих тупоголовых шпиков.

— Вчера был митинг в профсоюзе ткачей. Там говорил Рамашандра. Я слышал его. Он говорил, что время избавления близко… Надо еще немножко потерпеть, и мы навсегда сбросим со своей шеи этих кровопийцев англичан. Уже скоро мы захватим в свои руки фабрики и заводы и устроим свою жизнь по-новому.

На громадном пустыре, примыкающем к докам «Акционерного общества Реджинальд Симпль», собралась громадная толпа.

Уже была черная тропическая ночь. Крупные созвездия висели в тяжелом небе, как кисти горящего винограда.

Газовые фонари кое-где мерцали тусклыми могильными светляками.

Толпа ждала.

Вдруг послышался топот, и головы всех повернулись вправо. Там из-за двух фабричных корпусов появились люди с факелами. Багрово-красные их языки бросали причудливые тени на унылые кирпичные стены.

— Он идет. Вон Рамашандра!

— Покажите мне его. Я не вижу.

— Тише, тише.

Тысячи глаз впились в приближающуюся фигуру Рамашандры. Его узкое смуглое лицо, облитое маслянистым заревом факелов, казалось бронзовым. На его голове был тюрбан.

— Да здравствует Рамашандра!..

Рамашандра улыбнулся и быстро вскочил на штабель каменного угля. Теперь он был виден всем. Он сделал жест рукой. Толпа умолкла. Он сказал:

— Товарищи! Я пришел к вам, чтобы предупредить вас. Вам всем, конечно, известно содержание радио «Повелителя железа». Он, этот таинственный «повелитель», требует всеобщего разоружения в целях сохранения мира. Эту песню об общем мире мы слышим, товарищи, уже давно от социал-пацифистов или, вернее, социал-предателей и знаем ей цену. Нам пускают пыль в глаза. Я не сомневаюсь, что пресловутое радио не более не менее как очередная провокационная стряпня господина министра колоний. Еще бы, господину министру колоний было бы весьма выгодно, если бы мы во имя всеобщего мира сложили оружие и отказались от вооруженной борьбы. Но этого не будет. Мы слишком сильны. Близок день, когда пролетариат Индии подымется как один человек на своих угнетателей и сбросит их со своей шеи.

— Долой угнетателей!

— Да здравствует Рамашандра!

— Да здравствуют Советы!

— Долой социал-предателей!

Послышались крики.

Рамашандра улыбнулся. Его лицо сияло. Он водворил тишину и продолжал:

— Товарищи! За последние два месяца я посетил главнейшие города Индии и говорил с рабочими Бомбея, Коломбо, Мадраса, Бенареса, Дели. Наши партийные организации сильны как никогда и готовы в любой момент начать вооруженное восстание. Правда, еще во многих местах Индии в массах царят религиозные предрассудки, и господа англичане, при любезном содействии жрецов, попов, йогов и прочей сволочи, ловко играют на народной темноте. Но я думаю, что в ближайшее время нам удастся с этим покончить.

— Долой жрецов!

— Итак, товарищи, — сказал Рамашандра, водворяя тишину, — призываю вас к выдержке и дисциплине! Еще немного и…

В этот момент раздались свистки полицейских. Факелы заколебались.

Толпа шарахнулась в сторону. Хлопнул выстрел.

— Мы окружены полицией! Рамашандра, спасайся!

Но было уже поздно. Низенький коренастый человек вскочил, потрясая револьвером, на штабель угля и очутился рядом с Рамашандрой.

— Рамашандра, вождь коммунистов, именем короля ты арестован!

— Нас предали! Среди нас переодетые полицейские! — пронеслось над толпой.

Послышался шум полицейских автомобилей.

Тогда Рамашандра отшатнулся назад и нанес страшный удар кулаком снизу вверх в подбородок сыщика. Сыщик раскинул руки и свалился вниз.

— Да здравствует коммунизм!!! — закричал Рамашандра.

Не менее десяти пуль пропело над его тюрбаном. Последний факел погас.

Рамашандра соскочил в толпу и скрылся.

Гремели выстрелы разъяренных полицейских.

Глава третья

В редакции газеты «Вечерний пожар»

Приблизительно в это же самое время редактор московской газеты «Вечерний пожар» нервно постучал мундштуком свежей папиросы по крышке портсигара, кинул папиросу в рот и поднес к ее кончику пламя почти догоревшей спички. Его пенсне тревожно вспыхнуло. Он пустил через ноздри сердитую струю дыма и позвонил.

В дверь просунулась голова секретаря.

— Я не вижу сенсаций. Со времени «Подземного Кремля» ни одной приличной сенсации, — строго сказал редактор, глядя на ручные часы, которые показывали без четверти двенадцать. — Через пятнадцать минут мы обязаны сдать весь материал. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Сенсации будут, — ответила голова секретаря.

Редактор заложил руки за спину и прошелся по кабинету.

Собственно говоря, нужно было обладать чудовищной фантазией, чтобы назвать кабинетом эту стеклянную коробку 4 x 5, устроенную в углу редакционного зала, где три лихих машинистки с замашками призовых пулеметчиков насиловали свои ундервуды, выставив из растрепанных причесок острые уши.

Трое молодых людей, размахивая шляпами и стараясь перекричать стук машинок и голоса друг друга, диктовали статьи. Это был традиционный полуденный финиш трех московских газетных чемпионов, которые со вчерашнего вечера охотились за сенсациями.

Регистраторша меланхолично размечала красным карандашом последний номер газеты. Провинциальный поэт терпеливо сидел в углу, положив на тощие колени полное собрание своих сочинений. Вот уже вторую неделю он с настойчивостью римского трибуна дожидался сладостного мига, когда его наконец примет редактор. Девочка в сером платье несла восемь кружек чаю — по четыре в каждой руке. В соседней комнате кассир кричал кому-то, что без записки редактора денег все равно не даст. Секретарь грузил курьера материалом.

— Точка. Конец, — воскликнул с невероятным торжеством первый из молодых людей.

— Точка. Конец, — сказал другой.

— Точка. Конец, — поспешил подтвердить третий.

Машинистки привычным движением спрятали уши в прически, вырвали из машинок листы и сунули носы в карманные зеркальца.

Молодые люди схватили свои статьи и ринулись к стеклянной полуматовой двери редакторского аквариума.

Часы редактора показывали без пяти минут двенадцать.

— Сенсации? — подозрительно спросил редактор.

— Что касается меня, то сенсация, — гордо сказал первый молодой человек.

Второй быстро положил статью на редакторский стол.

— Можете не читая отправлять в набор. Сенсация.

Третий хлопнул себя шляпой по груди и, захлебываясь, воскликнул:

— Насчет сенсационности моего материала не может быть двух мнений. Рекомендую повысить тираж номера по крайней мере на пять тысяч.

— Не все сразу, — строго сказал редактор, поднимая над головой папиросу, — по очереди. Что у вас, Изумрудов?

— У меня сенсационнейшее интервью по поводу последних событий в Индии с видными представи…

— Хорошо. Довольно. Я вас понял. Из двухсот строк вашей статьи пятнадцать избранных будут использованы в ближайшем номере. У вас, Шик?

Шик победоносно улыбнулся. Он сказал, отчеканивая каждое слово:

— Племянник Шерлока Холмса, сын Майкрофта Холмса — молодой лондонский сыщик Стэнли Холмс, восходящая звезда Скотленд-Ярда и гроза криминального мира Англии: краткая биография с приложением портрета, а также сенсационнейшее интервью по этому поводу с виднейшими представителями уголов…

— Довольно. Беру портрет и биографию. Интервью можете оставить себе. Что у вас, Королев?

— У меня «Повелитель железа», — скромно сказал Королев.

С этими словами он передал редактору сенсационную радиограмму.

Редактор внимательно прочел сообщение и сказал: — Гм…

Потом прочел еще раз и ничего не сказал.

Прочтя же сообщение в третий раз, редактор забегал вокруг письменного стола, размахивая руками и бормоча:

— Или сумасшедший, или дурак, или негодяй… Человек в здравом уме и твердой памяти (если он негодяй и не дурак) никогда не напишет такой наглой и хвастливой галиматьи… Хотя… Хотя… Черт возьми, а вдруг действительно есть такой «Повелитель железа»? А вдруг? А, Королев, вдруг действительно есть такой человек? Что тогда? А, Королев, что тогда?

— Тогда его надо… Его надо… — замялся Королев.

— Проинтервьюировать, — подхватил редактор, — и достать…

— Портрет, — перебил редактора Королев.

Редактор обогнул письменный стол еще раз, потом пробежался по кабинету и, опрокинув четыре стула, в изнеможении опустился в кресло.

— Нет, Королев, — сказал он, — его нельзя проинтервьюировать. И сфотографировать его нельзя, потому что… потому что… Потому что его нет. Он не существует.

Редактор грустно задумался. Потом вскочил с кресла и закричал тонким голосом:

— А если он, черт возьми, существует, то где же его искать?.. Как его найти? А, Королев, как его найти?..

Редактор сложил молитвенно руки на груди и продолжал:

— О, если бы это было возможно. О, если бы его можно было найти и сфотографировать. О, тогда наш тираж поднялся бы в десять раз. Тогда, Королев, наш «Вечерний пожар» покрыл бы себя неувядаемой славой. О, тогда…

Редактор осекся и махнул рукой.

— Впрочем, нет, Королев, никакого «Повелителя железа» нет. Это просто сумасшедший или шутник, захотевший одурачить весь мир.

Редактор закурил новую папиросу и минуту подумал.

Потом потер лоб и сказал:

— Вот что, Королев, «Повелитель железа» — «Повелителем железа», а завтра утром я желал бы иметь хороший, сочный, яркий, талантливый очерк о тайных курильнях опиума Москвы. Это ходкий материал. Экзотика и все такое… Очерк должен быть не больше двухсот строк. Поняли?

— Понял.

— До свидания.

Редактор взял в руки синий карандаш и с энтузиазмом принялся перечеркивать какую-то статью.

Королев вышел из кабинета редактора.

Он был настолько задумчив, что позабыл даже взять аванс.

Королев вышел на улицу.

Глава четвертая

Тайна храма Василия Блаженного

Выйдя из редакции «Вечернего пожара», Королев посмотрел на часы. Было около часу дня.

— В курильню опиума еще рано, — подумал Королев. — Туда нужно являться не ранее девяти часов вечера.

Надо как-нибудь убить время. Никакое занятие в мире не доставляло Королеву столько удовольствия, как убивать время, гуляя по Москве.

Королев был настоящим журналистом до мозга костей: коверкотовое пальто, клетчатая кэпи, американские башмаки, английская трубка, французское легкомыслие и русское безденежье.

Королев прожил бурную и интересную молодость.

Где только не побывал за последние пятнадцать лет этот веселый бездельник! С первых же дней великой русской революции он был подхвачен водоворотом событий, и в течение пяти лет судьба швыряла его, как щепку.

Каких только приключений он не пережил, каких профессий не перепробовал. Он был собственным военным корреспондентом — Украинского радиотелеграфного агентства при штабе Буденного, он заведовал библиотекой в красноармейском клубе, он редактировал не менее десяти стенных газет, он болел сыпным тифом, умирал от голоду, писал агитационные драмы, падал с самолета, был уполномоченным по заготовке дров и даже, как это ни странно, в течение двух недель числился старшей сестрой милосердия при Одесском эвакоприемнике в 1920 году.

Словом, этот человек прошел огонь, воду и медные трубы. Железные дни военного коммунизма наложили на его характер неизгладимый отпечаток мужества и находчивости. Но последнее десятилетие, не дававшее больше пиши для его неукротимого темперамента, порядком-таки ему надоело.

Не такой был человек Королев, чтобы довольствоваться спокойной и беззаботной жизнью (полуавантюрного характера) одного из самых талантливых журналистов «Вечерного пожара».

Ему нужно было кое-что посильнее, чем курильни опиума, полеты на «Юнкерсе» и головокружительные интервью с иностранными дипломатами. Короче: он жаждал настоящих приключений.

Сначала Королев отправился в ГУМ, где с большим вкусом выбрал себе полфунта хорошего английского табаку. Затем он вышел на Красную площадь, не торопясь набил свою трубку, пустил приторную струю густого белого дыма и зажмурился от солнца.

Собор Василия Блаженного, этот чудовищный букет диких красок, стоял перед ним во всем своем восточном великолепии. Тысячи раз рассматривал Королев эту замечательную архитектурную редкость, и неизменно она производила на него одно и то же впечатление чудесной, неразгаданной восточной загадки.

Но на этот раз Королев при виде Василия Блаженного испытал очень сложное и острое ощущение любопытства, напряженности и волнения. Его нервы странно напряглись.

Это ощущение никогда не обманывало Королева. Конечно, это было предчувствие настоящего, захватывающего, долгожданного приключения.

Дикие, полосатые куполы храма, напоминавшие индусские чалмы, газетные телеграммы о событиях, назревающих в Индии, таинственное радио «Повелителя железа», которое начиналось упоминанием о той же Индии, наконец поручение редактора побывать в китайской курильне опиума — все это вместе взятое затягивалось вокруг Королева каким-то неодолимым пестрым индусским узлом.

Почти не отдавая себе отчета в том, что он делает, Королев направился к храму Василия Блаженного и поднялся по его каменным сточенным ступеням.

Сторож, сидевший за столиком у входа, протянул ему входной талон. Королев, как загипнотизированный, кинул на стол, гривенник и вошел внутрь.

После красного зноя и золота площади здесь было сыро и прохладно. Каменная многовековая тишина стояла в темных и узких закоулках и переходах. Высокие стрельчатые окна с трудом пропускали голубоватый дневной свет.

Шаги гулко и плоско раздавались по каменным плитам.

Вся внутренность храма состояла из множества темных и узких каменных алтарей. То там, то здесь поблескивало смуглое золото иконостасов. Разноцветные струпья фресок, светившиеся киноварью, охрой и синькой, бежали причудливыми узорами по стенам.

Королев задумчиво поднимался и опускался по лестницам, переходил из алтаря в алтарь, останавливался возле узких амбразур и никак не мог отделаться от мысли, преследовавшей его с того момента, как он ступил под своды-храма.

— «Повелитель железа», «Повелитель железа», — бормотал Королев, словно отвечая на какие-то свои тайные мысли.

— «Повелитель железа»… Василий Блаженный… Индия… Подземный Кремль… библиотека Ивана Грозного… Да, да. Я чувствую, что между этим существует какая-то связь. Чутье никогда не обманывает меня. Но какая, какая? Королев прислонился спиной к стене и полузакрыл глаза.

В это время двое довольно странных людей бросили на столик сторожа две серебряные монеты, получили талоны и вошли в храм. Один из них был японец с плоским желтоватым лицом и в круглых роговых очках, другой — высокий смуглый человек с черной бородой. Японец был в модном американском пиджаке, щегольских штиблетах и в широком резиновом макинтоше. Европейская одежда чрезвычайно шла к его невысокой коренастой ловкой фигуре. Высокий и смуглый человек был тоже одет по-европейски — в синий шевиотовый костюм и кожаный картуз, но европейская одежда явно не шла к нему; этот человек с наружностью индусского жреца был бы, вероятно, гораздо эффектнее в ярком шелковом халате и белом тюрбане.

Они имели вид праздных туристов, осматривающих достопримечательности Москвы. Не торопясь, переходили они от стены к стене, от фрески к фреске, пока не скрылись из глаз сторожа. Но как только они остались одни и убедились, что их никто не слышит, они быстро и уверенно пошли вперед, оживленно разговаривая на каком-то восточном языке.

Японец вынул из кармана клочок бумаги и, посмотревши на него, ускорил шаги. В этот момент они проходили как раз мимо Королева, который стоял скрестив руки, скрытый в темной нише.

Королев вздрогнул. Последние слова, сказанные японцем, поразили его слух.

В свое время Королев путешествовал на Востоке и недурно владел некоторыми индусскими наречиями.

— «Повелитель железа» будет доволен. Теперь нам надо спуститься на тридцать ступенек вниз, войти в северо-восточный алтарь и отыскать условленную отметку на стене.

Вот какие слова долетели до слуха Королева.

Королев прижался к стене. Его глаза блеснули.

— Предчувствие меня не обмануло, — прошептал он, — кажись, тайна «Повелителя железа» находится от меня не дальше, чем на два метра. Ну, Королев, держись. Тебе солидно повезло. Умей же этим воспользоваться.

С этими словами Королев бесшумно, от ниши к нише, двинулся вниз по следам таинственных незнакомцев.

Глава пятая

Подземная Москва

Незнакомцы стали спускаться по узкокаменной лестнице, ведущей в подвальную часть храма. Королев осторожно последовал за ними.

Очутившись в полутемной церкви, Королев увидел, что незнакомцы вошли в алтарь.

Оставаясь незамеченным, Королев подкрался к боковым дверям, ведущим в алтарь, и заглянул туда.

Вспыхнул желтый свет карманного электрического фонаря. Японец направил свет на заднюю стену алтаря. Желтое круглое пятно скользнуло по золотой резьбе окладов, по коричневым бесстрастным лицам угодников и остановилось на изображении ангела с длинными кудрями и с мечом, в руке.

— Здесь, — услышал Королев голос японца.

Японец подошел к иконе и стал шарить рукой по нижней части рамы.

Послышался легкий скрип, и большая икона сдвинулась со своего места, образовав довольно широкую щель.

Незнакомцы быстро скользнули в это темное отверстие.

Еще две-три секунды Королев видел мелькающий свет карманного фонарика и слышал легкий шум шагов. Не медля больше ни секунды, Королев шмыгнул в щель и сейчас же, вслед за этим, икона плавно и плотно сдвинулась, приняв прежнее положение.

По сырым каменным плитам Королев стал спускаться вниз. Ход, по которому он спускался, делал несколько поворотов. Королев слышал удаляющиеся шаги и видел отблеск фонарика, но видеть незнакомцев не мог из-за выступов хода. При слабом отблеске света Королев мог разглядеть массивные каменные стены. Ход становился все шире и шире. Но вот ступени окончились, и прямо перед Королевым открылся широкий и мрачный коридор.

Впереди он увидел мелькающий свет и удаляющиеся фигуры незнакомцев.

Кое-где среди древних каменных стен была плесень.

Коридор показался бесконечным.

Королев посмотрел на часы. Прошло уже полчаса с тех пор, как он открыл люк и стал спускаться. А ведь от Василия Блаженного до Кремля — два шага. Очевидно, лабиринт был нарочно растянут и запутан.

— Где это я теперь нахожусь? — подумал Королев. — Наверное, под Театральной площадью или, может быть, под «Вечерним пожаром». Черт его знает.

Ну и дела! Внезапно свет впереди исчез. Незнакомцы свернули в боковой коридор.

Через минуту Королев также очутился в этом коридоре.

Второй коридор был немного уже первого, но по бокам его все время мелькали темные ниши.

В одной из них, прислонясь к стене, косо стоял желтый скелет человека, прикованного ржавыми цепями к каменным столбам.

По этому второму коридору незнакомцы шли недолго.

Через пять минут свет, все время маячивший впереди Королева, исчез. Незнакомцы повернули налево. Пройдя некоторое время в полной темноте, Королев дошел до широкого отверстия в стене, откуда виднелся слабый свет фонарика. Напротив этого отверстия темнела ниша. Королев заглянул в отверстие. Он увидел большой зал. Оставаясь в темноте, Королев хорошо видел все, что делается в зале, и слышал голоса.

Японец шел впереди с фонариком. Сзади следовал бородач. Свет упал на противоположную стену. Королев еле-еле удержался от возгласа восхищения.

Прямо перед ним, не далее двадцати метров, в стене был вделан высокий, во всю стену, шкаф, уставленный толстыми книгами. Японец и бородач подошли к шкафу. Свет фонарика осветил кожаные корешки стариннейших фолиантов.

— Это библиотека Ивана Грозного, — внезапно сообразил Королев, — много бы дали сейчас московские ученые, чтобы быть на моем месте. А редактор, редактор!..

Да он бы скончался от восторга на месте при одном упоминании о возможности сфотографировать этот зал. Бородач стал лихорадочно перебирать книги. Японец с напряженным вниманием следил за его работой.

— Ну что, есть? — спросил японец.

— Сейчас, сейчас, — бормотал бородач, — вот, вот… Хотя нет, не эта… Та должна быть с белой закладкой… Вот, наконец-то. Есть. — Бородач вскочил.

— Теперь «Повелитель железа» сможет привести в действие свою машину обратного тока. Ну, Саки, сейчас же идем в гостиницу. — Он посмотрел на часы. — Сейчас четыре часа. Ташкентский экспресс отходит в семь двадцать. Пойдем, Саки. Нам надо спешить.

Королев опять спрятался в нише. И вовремя, потому что японец и бородач направились к выходу из зала. Когда они проходили мимо Королева, он услышал еще несколько слов, сказанных бородачом.

— Да, Саки, теперь наша мечта о всеобщем мире близится к осуществлению. В книге, которую мы достали, имеется подробное указание местонахождения магнитных полей Тибета, без которых машина обратного тока не может действовать более чем на пятнадцать километров в окружности.

Дальнейших слов Королев не мог разобрать, но и этого было достаточно.

— Японец и бородач посланы «Повелителем железа» за книгой, без которой «Повелитель железа» не может начать действовать, — подумал Королев, — это совершенно ясно. Но в чем заключается действие машины обратного тока и что это такое? Тайна мною раскрыта, таким образом, лишь наполовину, и я буду дураком и трусом, если не раскрою ее до конца.

Незнакомцы пошли тем же путем обратно.

Королев по-прежнему осторожно следовал за ними.

Не прошло и сорока минут, как Королев вышел вслед за незнакомцами из храма и очутился на Красной площади.

После затхлого сырого воздуха подземелий Королев жадно глотнул струю свежего теплого воздуха и устремился вслед за незнакомцами, которые, пройдя Красную площадь, пошли вверх по Тверской.

— Я не должен упускать их из виду ни на минуту, — думал Королев, лавируя среди людского потока. — Хоть бы встретить какого-нибудь знакомого или умудриться позвонить по телефону в редакцию.

Редактор «Вечернего пожара» был очень удивлен в шесть с половиной часов вечера, когда, приставив к уху телефонную трубку, он услышал голос Королева:

— Алло! Алло! Черт возьми… Это вы, Николай Иванович… Слушайте…

Голос оборвался, и как редактор ни звонил, но дозвониться не мог.

Через пять минут произошла такая же история. Редактор услышал бешеное «алло», потом вопль досады и полное молчание.

Наконец ровно в семь часов Королев позвонил в третий раз. На этот раз редактор услышал:

— Есть куча сенсаций! Выслеживаю «Повелителя железа». Через двадцать минут еду в Ташкент. Если хотите повысить тираж газеты в десять раз, немедленно выезжайте на Казанский вокзал и захватите как можно больше денег и фотографический аппарат. Буду ждать вас возле телефона-автомата!

Редактор положил трубку. Потом он схватил шапку и как безумный выбежал из кабинета. Пробегая через редакционный зал, он выдрал из рук ошалевшего фотографа аппарат и устремился в кассу.

— Сколько в кассе наличными? — закричал он кассиру.

— Триста пятьдесят восемь, — пролепетал кассир.

— Гоните монету и поживей.

Редактор схватил деньги, выбежал из редакции и бешено вскочил в проезжающее мимо такси.

— На Казанский вокзал, — захрипел он и тяжело вздохнул.

Глава шестая

Челюсть у Допкинса ныла. Весь пустырь, прилегающий к району доков «Реджинальд-Симпль», был окружен полицейскими.

То и дело к пустырю подкатывали все новые и новые KH, из которых выскакивали вооруженные до ног жандармы.

Толпа кидалась то в одну, то в другую сторону, пытаясь прорваться через оцепления. В темноте вспыхивали электрические фонарики и хлопали выстрелы.

Рабочие были накрыты врасплох.

Разумеется, это была хорошо задуманная и точно проведенная в жизнь провокация, конечной целью которой было во что бы то ни стало арестовать Рамашандру.

Но Рамашандра исчез.

Трое полицейских приводили в чувство инспектора Допкинса, который с распухшей челюстью сидел, прислонясь к угольному штабелю, и хрипло произносил самые зверские, самые неприличные ругательства на всех индусских наречиях, какие имелись в его обширном полицейском репертуаре.

— Тысяча чертей, четыре тысячи ведьм и такое же количество священных обезьян Бенареса и его окрестностей, — говорил он, пробуя пальцами зубы, порядком-таки расшатавшиеся после мастерского удара Рамашандры.

— Это ему так не пройдет. Я ему покажу, с кем он имеет дело. Эй, ребята, чтобы ни один человек не ускользнул из оцепления! Я просею весь пустырь через сито, но поймаю Рамашандру.

Однако почтеннейший Допкинс волновался совершенно напрасно. Рамашандра был уже далеко. Рамашандра не привык зевать. Допкинс чересчур поспешил.

Когда он выскочил на штабель для того, чтобы лично арестовать Рамашандру, пустырь еще не был оцеплен со всех сторон.

Рамашандра, который мальчиком работал в доках «Реджинальд-Симпль», знал окрестности как свои пять пальцев, знал каждый закоулок, каждую лазейку. Свалив великолепного Допкинса, как куль трухи, ударом кулака, не теряя ни минуты, Рамашандра бросился в толпу, сорвал со своей головы тюрбан, сбросил халат и, оставшись в одежде простого рабочего, в два прыжка очутился возле кирпичной стены одного из корпусов «Реджинальд-Симпля».

Здесь, скрытая густым диким бурьяном, находилась хорошо цементированная сточная канава. Она шла под стеной и выходила на шоссе, по ту сторону доков, Рамашандра лег на живот и бесшумно пополз на локтях по дну канавы. Через две минуты он был уже в сравнительной безопасности. Приподнявшись из бурьяна и внимательно оглядевшись по сторонам, Рамашандра тонко и нежно свистнул. Он прислушался.

Недалеко от него зашевелилась трава и из нее выглянула голова.

Раздался ответный свист.

— Хаморами, — тихо позвал Рамашандра.

— Я здесь, Рамашандра. Что случилось?

— Проклятые ищейки напали на мой след. Они оцепили митинг. Старик Допкинс подсчитывает зубы. Бедняга слаб по математике. И я боюсь, что, пока он окончит свою двойную итальянскую бухгалтерию, мы уже будем по дороге в Бенарес. У меня до сих пор кулак чешется.

Тот, которого Рамашандра называл Хаморами, вылез из травы. При серебристом мерцании тропических созвездий можно было разглядеть его красивое смуглое лицо, орлиный нос и черную густую бородку. Он казался типичным бродячим заклинателем змей. Даже круглая ивовая плетенка была в его руках.

Его глаза блеснули двумя желтыми огоньками.

— Ты думаешь бежать в Бенарес?

— Да, Хаморами. До сих пор я еще не был с тобой настолько откровенен, чтобы посвящать тебя в свои планы. Но сегодня мне понадобится твоя помощь. Я думаю, что сесть на поезд будет не так-то легко. Вероятно, все вокзалы уже наводнены шпиками. А я во что бы то ни стало должен быть не позже завтрашнего утра в Бенаресе… Ты меня понимаешь?

— О Рамашандра, можешь не сомневаться в моей преданности. Всецело положись на меня.

— Спасибо, Хаморами, однако нам надо торопиться. Я слышу за собой беготню полицейских. Здесь становится не безопасно.

Хаморами и Рамашандра осторожно огляделись по сторонам и пошли по направлению к городу, стараясь не слишком шуршать травой и не попадать в полосы яркого, звездного света, сиявшего на белом, как мел, шоссе.

Пройдя не более двух километров, Хаморами остановился возле маленького полуразрушенного домика. Он трижды постучал в дверь. За дверью послышался хриплый кашель, и дверь отворилась. На пороге стояла черная, худая, как ведьма, столетняя старуха.

— Войди, Рамашандра, — сказал Хаморами, — здесь, в доме моей матери, ты сможешь переодеться, потому что твоя наружность хорошо известна полиции. Этим мы сможем обмануть их бдительность. Нам надо спешить, потому что бенаресский экспресс отходит ровно в два часа ночи, а сейчас уже половина первого.

Как и следовало ожидать, на всех вокзалах Калькутты в эту ночь толклись переодетые шпики, судорожно сжимая в карманах револьверы и карточки Рамашандры.

Они впивались пронзительными глазами в лица всех, входящих в помещение вокзала. Каждого подозрительного немедленно же приглашали в специальную дежурную комнату, где тщательно обыскивали, рассматривали и допрашивали. Увы! Все их старания были напрасны. Среди задержанных не было Рамашандры.

На северном вокзале, откуда уходили поезда на Бенарес и Гозлунда, дежурил сам Допкинс, в сопровождении десятка наиболее отборных калькуттских шпиков.

Челюсть у Допкинса ныла. Допкинс свирепствовал.

Допкинс не мог примириться с мыслью, что проклятый Рамашандра выскользнул из его опытных полицейских лап.

— Внимательно осматривайте всех проходящих, — шипел Допкинс на своих агентов. — Через десять минут бенаресский экспресс отходит. Весьма возможно, что Рамашандра попытается улизнуть именно на этом экспрессе!

В это время на перрон вышел престарелый факир с флейтой и плетеной ивовой корзиной в сопровождении прелестной, смуглой, рослой девушки необычайной красоты.

— Ваши документы? — рявкнул Допкинс, который уже перестал нормально соображать.

Девушка нежно улыбнулась и сказала на мелодичном бенаресском наречии:

— Ах, господин полицейский, этот почтенный старик-заклинатель змей Тхата, а я его дочь Гхирна. Он везет меня в Бенарес — «Варанаси город лучшей воды», где я поступлю служительницей в храм Шивы-Разрушителя.

— Черт возьми, — пробормотал Допкинс, — нельзя ли попросить вас, красавица, чтобы наш всемогущий Шива постарался как-нибудь укрепить мои расшатанные зубы и помочь моим ребятам найти негодяя Рамашандру.

— Если господин страдает зубной болью, — сказала сострадательная девушка, — то ему стоит только произнести краткое заклинание Шиве-Разрушителю и исцелителю, и всякую боль как рукой снимает.

— Вы думаете? — буркнул Допкинс. — Желал бы я знать это заклинание.

Красавица быстро отвернулась и написала несколько слов на клочке бумаги.

— Вот, господин полицейский, бумажка. На ней написано это заклинание. Сегодня же на рассвете вы должны выйти на свободное от деревьев место, стать лицом к восходящему солнцу и громко трижды произнести написанное на этой бумажке.

С этими словами прелестная служительница Шивы-Разрушителя протянула Допкинсу сложенный вчетверо талисман.

Допкинс криво улыбнулся своей распухшей челюстью и галантно раскланялся.

— Только вы не должны читать заклинание, прежде чем не взойдет солнце…

— Отлично. Занимайте, мадемуазель, ваши места. Не смею вас задерживать.

Красавица наградила Допкинса обворожительной, лукавой улыбкой и скрылась в сопровождении своего престарелого отца в купе первого класса.

Поезд тронулся.

Допкинс потер свою распухшую шею и буркнул:

— Собственно, я не очень верю в эти индусские чудеса. Но как знать. Я не отрицаю существования божественных сил в природе… Обязательно произнесу на рассвете таинственное заклинание. Авось моя боль хоть немного пройдет.

В это время к Допкинсу подошел агент.

— Мистер Допкинс, я только что звонил на все вокзалы… Ни на одном из них не удалось задержать Рамашандру.

— Тем лучше. Значит, он в городе, и он будет в наших руках.

Глава седьмая

Яйца всмятку

В тот вечер, когда Рамашандра скрылся от полицейской облавы, на загородной вилле сэра Томаса Хейса происходило очередное заседание «акционерного общества по распространению английских рюмок для еды яиц всмятку».

Но прежде чем ввести читателя в роскошный кабинет сэра Томаса Хейса (с которым мы уже встречались в первой главе романа), прежде чем познакомить читателя с почтенными членами этого безобидного общества, я хочу сказать несколько слов о том, что представляло собой это общество и при каких обстоятельствах оно основалось в Калькутте.

В один прекрасный день в фешенебельном отеле «Жемчужина Индии» появился весьма солидный господин, обладающий очень многими положительными качествами, к которым, несомненно, можно было отнести седеющие виски, колючие усы, бритые синие щеки, проницательный взгляд, чемодан прекрасной крокодильей кожи и туго набитый бумажник. В гостинице господин отрекомендовался сэром Томасом Хейсом из Лондона и немедленно принялся отыскивать подходящую для его почтенного возраста и не менее почтенного бумажника загородную виллу.

Поиски сэра Хейса увенчались успехом, и на третий день по приезде в Калькутту солидный сэр утвердился в превосходной загородной вилле, купленной им у проигравшегося в карты магараджи.

В тот же день на кокетливых бронзовых воротах виллы появилась черная табличка, на которой золотыми буквами доводилось до всеобщего сведения, что сэр Томас Хейс не кто иной, как председатель «акционерного общества по распространению рюмок для яиц всмятку». Это обстоятельство не вызвало никаких толков, если не считать того, что агент по распространению германских рюмок для яиц был очень озадачен и стал со дня на день ожидать появления на рынке английских рюмок.

Однако проходили дни, недели… прошел месяц, а английские рюмки на рынке так и не появились, благодаря чему германский агент совершенно успокоился. Итак, я выложил читателю все, что было известно в Калькутте о появлении сэра Томаса Хейса.

Я прервал свое повествование на том, что на вилле происходило заседание. Продолжаю.

Сэр Томас Хейс оглядел присутствующих и сказал:

— Господа, наше заседание, по счету пятое, должно в окончательной форме выработать наш план. Сегодня утром я прилетел из Лондона, где имел непродолжительное, но весьма важное совещание с господином министром колоний. Вот письменная инструкция, полученная мною в Лондоне. Но прежде чем ее огласить, я хотел бы заслушать доклады почтеннейшего Натеза-Састри и сэра Раунда.

Натеза-Састри — верховный жрец браминов, приехавший не более двух часов тому назад из Бенареса, по справедливости почитался одним из мудрейших священнослужителей Брамы. Конечно, черный сюртук, в котором жрец присутствовал на заседаниях общества, мало импонировал его темной бороде, смуглому лицу и горящим глазам (Натеза-Састри в своем пышном одеянии верховного жреца выглядел куда интереснее), но снежно-белый тюрбан на голове несколько скрашивал неуклюжесть европейского одеяния.

Натеза-Састри закурил любезно предложенную хозяином сигару, развалился в кресле и начал свой доклад оперным басом на прекрасном английском языке.

— Господа, прежде чем остановиться на проведении нашего столь долго подготовляемого плана, я хочу в нескольких словах охарактеризовать положение религии Брамы за последнее время. Под влиянием агитации революционеров — этих подлых безбожников — наша святая религия все менее и менее пользуется расположением масс. Вы, господа, люди без предрассудков, а потому я от вас не скрою ничего. Положение критическое. Необходимы срочные меры для поднятия религиозного энтузиазма, и только тогда я могу ручаться, что революции грозит гибель. В противном же случае можно ожидать самого худшего. Теперь я подойду к самому интересному — к организации нашего плана.

Натеза-Састри поднялся с кресла и в волнении заходил по кабинету.

— Да, господа, наш план — это единственное средство обуздать неверных и возвратить их в лоно святой церкви.

Я не сомневаюсь, что гениальные способности многоуважаемого сэра Раунда, — индус кивнул в сторону инженера, — помогут нам осуществить наш план. Я не знаю, чем порадует нас сегодня сэр Раунд, но говорю наперед, что в случае успеха труды наши принесут прекрасные плоды. Ясно представляю себе огромное стечение народа… Вера в чудо… И вдруг, господа, долгожданное чудо совершается… Уверяю вас, что тогда религиозный энтузиазм волной прокатится по всей Индии и надолго закрепит за нами наши пошатнувшиеся позиции.

Натеза-Састри изящно приложил руки к груди. Он кончил.

— Господа, — холодным голосом сказал сэр Раунд (высокий костлявый блондин с мощными челюстями и водянистыми голубыми глазами), — мои опыты вполне закончены. Результаты — блестящи. Я не сомневаюсь, что план будет выполнен удовлетворительно. Остановка за вами, господин жрец. Потрудитесь указать, в каком месте приступить к подготовительным работам. В течение недели все будет сделано.

Натеза-Састри погладил бороду и сказал:

— Я никогда не сомневался в вас, уважаемый сэр, и теперь вижу подтверждение моего мнения. Что касается места действия, то мой выбор пал на Бенарес — религиозное сердце Индии. Огромный храм Шивы-Разрушителя, пользовавшийся в свое время большой популярностью среди масс, высится над священным городом и будет наиболее подходящим местом для нашего опыта.

Раунд кивнул головой.

Сэр Томас Хейс с удовольствием потер руки.

— Отлично, отлично, — сказал он, — но не нужно забывать, что подготовительные работы должны происходить с сохранением абсолютной тайны.

— О, за это я могу ручаться, — сказал Натеза-Састри. — Постоянно в храме живет только баядерка Шандромуки — в высшей степени религиозная девочка. Совершаю же религиозные церемонии я с пятью жрецами, в верности которых можно не сомневаться, тем более, что все делается для их же пользы. На всякий случай сэр Раунд может переодеться жрецом. Не так ли, сэр?

— Да, — сказал хладнокровный Раунд, — я переоденусь жрецом, мне все равно.

— В таком случае, господа, с завтрашнего же дня я предлагаю приступить к работам. Вы, почтеннейший Натеза-Састри, и вы, сэр Раунд, сегодня же ночным экспрессом выезжайте в Бенарес и действуйте.

Глубокой ночью сэр Томас Хейс отправил в Лондон следующую весьма загадочную радиотелеграмму:

«Операция по распространению рюмок для яиц началась. Рынки найдены. Агенты приступили к работе. Заготовка дала положительные результаты. Распродажу можно ожидать к первому июля. Конкуренция довольно сильна, но не настолько, чтобы помешать удачному развитию операции.

Томас Хейс».

— Посмотрим, посмотрим, — сказал Хейс, — я думаю, что господин министр колоний на этот раз будет доволен.

— Однако пора бы уже получить от Допкинса какие-нибудь сведения относительно Рамашандры. Неужели и на этот раз ему удастся скрыться?

Глава восьмая

Сердечные делишки Допкинса

Сэр Томас Хейс посмотрел на часы.

— Черт возьми. Уже двенадцать часов ночи, а от Допкинса нет никаких вестей.

Сэр Томас Хейс прошелся по кабинету.

— Неужели и на этот раз Рамашандра улизнет?

Полковник был чрезвычайно взволнован. Еще бы. Его карьера была поставлена на карту. Министр колоний и так во время последней встречи в Лондоне проявил большое неудовольствие. Министр был прав. Шутка ли: полковник Хейс был главой тайной политической полиции Индии. Он должен был с достоинством исполнять свои обязанности. А между тем…

Полковник выругался и залаял.

С улицы на его лай откликнулись несколько бездомных бродячих собак.

Хейс сердито захлопнул окно.

— Положение хуже вице-губернаторского. Революционное движение охватывает все большие и большие слои населения. Коммунистическая партия ведет бешеную агитацию. Еще немножко и, пожалуй, произойдут непоправимые вещи. Полиция буквально сбилась с ног. А между тем никакого толка.

Полковник Хейс закурил сигару.

— Одна надежда на религиозное воздействие. Индусские массы еще недостаточно развиты и темны, чтобы не слушать своих жрецов. Вот на этом-то мы и будем играть. Ничего, пусть Коминтерн агитирует. Посмотрим, что запоют коммунисты, когда толпа увидит на небе огненные надписи: «Да здравствует великая Британия», «Долой коммунистов» и т. д. Мы им такие чудеса устроим, что это стадо баранов обалдеет. Пара хороших аккумуляторов, сильный проекционный фонарь, штук шесть эффектных электрических разрядов — и грозное изображение Шивы-Разрушителя в облаках и всякую революцию как рукой снимет. Ха-ха-ха.

Часы пробили половину первого.

— Однако Допкинс молчит. Мне это начинает не нравиться.

В этот момент раздался звонок телефона.

Полковник схватил трубку.

— Алло! У телефона Хейс. А, это вы, Допкинс? Наконец-то. Здравствуйте. Ну что у вас слышно? Говорите разборчивее. Не можете, почему? Челюсть? При чем здесь челюсть? Она распухла? Гм… а Рамашандра? Что? Что такое???

Лицо Хейса раздулось и побагровело, как два кило кровяной колбасы.

Пока Допкинс обстоятельно докладывал Хейсу о ночном митинге в доках «Реджинальд Симпль», о своей распухшей челюсти, о бегстве Рамашандры и о прочих менее важных, но все же весьма неприятных вещах, полковник Хейс переменил на своем лице не менее семи самых ярких и элегантных красок.

Цвет кровяной колбасы сменился золотистым цветом свежих фиников, затем стал синим, как небо над океаном, затем зеленым, как тухлое мясо бизона, и наконец белым, как пятно на лбу священного слона Бенареса.

— Проклятие! — залаял полковник в телефонную трубку. — Как вы смели выпустить его из своих дырявых рук? Что? Вы говорите челюсть? К черту челюсть! Вы мало получили еще. Оцепить все вокзалы. Организовать самую тщательную проверку документов отъезжающих, но чтоб Рамашандра был! Поняли? Я ничего не хочу знать.

Полковник Хейс повесил трубку и в изнеможении опустился в кресло:

— Черт возьми… придется попросить министра колоний прислать из Англии хорошего сыщика. Дурак Допкинс положительно никуда не годится. Да.

Получивши солидный нагоняй от разгневанного полковника, Допкинс немедленно же, придерживая распухшую челюсть, помчался на автомобиле лично организовывать пропускные пункты на вокзалах.

Сам Допкинс решил проверять документы на северном вокзале, откуда в два часа ночи должен был отойти поезд на Бенарес.

Как читатель знает, старания полиции не увенчались успехом.

«По всей вероятности, он решил скрываться в Калькутте» — таково было глубокое убеждение Допкинса.

Итак, роковой бенаресский экспресс ровно в два часа ночи отошел от дебаркадера, игриво постукивая на стрелках и увозя с собой престарелого заклинателя змей Тхату и его прелестную дочь Гхирну.

Перрон опустел. Два красных огня удаляющегося экспресса еще качались во тьме, уменьшаясь с каждой секундой.

Мистер Допкинс стоял, расставив ноги и поглаживая распухшую челюсть, и мечтательно смотрел вдаль.

Четыре агента почтительно застыли в приличном отдалении от своего неукротимого шефа.

Мистер Допкинс испытывал сладостное волнение. Перед его мысленным взором витал образ очаровательной девушки, которая так трогательно заинтересовалась его распухшей челюстью. Среди подчиненных и преступников мистер Допкинс слыл замкнутым и мрачным холостяком, делягой и женоненавистником. Но на самом деле у мистера Допкинса была нежная лирическая душа, не лишенная значительной дозы романтики. И в сердце мистера Допкинса иногда с треском распускались большие тропические розы.

В такие минуты Допкинс переставал быть полицейским и превращался в поэта.

Так было и сейчас. Допкинс мечтал. Прелестное смуглое лицо, озаренное скупым электрическим светом железнодорожных фонарей, смотрело на него из тьмы. О, эти длинные миндальные глаза. Допкинс готов был поклясться, что он уже где-то их видел. О, эта женская рука.

Допкинс готов был поклясться, что он уже когда-то чувствовал ее прикосновение. Но когда и где? Было ли это наяву или в мечтательных снах?

Он не мог этого определить.

Тем не менее челюсть мистера Допкинса ныла и напоминала о том, что на рассвете Допкинс должен был отыскать подходящее открытое место, свободное от деревьев, стать лицом к восходящему солнцу и трижды произнести заклинание, написанное на клочке бумаги, которую он получил от прелестной Гхирны.

Допкинс стал ходить взад и вперед по перрону. Он с нетерпением ожидал рассвета. Полицейские агенты уныло зевали.

Рассвет не заставил себя долго ожидать. Звезды одна за другой начали гаснуть. Тогда Допкинс сел в автомобиль и велел везти себя за город. Когда автомобиль отъехал километров за пятнадцать от города, уже почти совсем рассвело.

— Стойте, — сказал Допкинс. — Подождите меня здесь. Едва только взойдет солнце, я возвращусь. Ждите от меня сигнала.

Агенты многозначительно переглянулись и судорожно сжали в карманах револьверы. Допкинс вылез из автомобиля и пошел в сторону от шоссе. Там он выбрал большую и просторную поляну и сел на пальмовый пень, сжимая в руках записку. Вскоре по всему небу разлился смуглый вишневый румянец и над горизонтом показался ослепительный кусок солнца.

Допкинс вскочил на ноги и развернул записку. Он посмотрел в нее и громко прошептал:

— Мистер Допкинс, вы дурак. Клянусь вашей распухшей челюстью. Продолжайте в том же духе. Привет из Бенареса. Ваш Рамашандра, он же очаровательная индуска Гхирна.

— Постскриптум: «Не забудьте стоять лицом к солнцу и прочитать эту записку громко три раза».

Допкинс дико зарычал и кинулся к автомобилю.

— На телеграф! — закричал он. — Я переверну мир, но поймаю этого негодяя!

Глава девятая

Любовь Рамашандры

Экспресс Калькутта — Бенарес стремительно глотал пространство.

В одном из купе первого класса сидели друг против друга на диванах заклинатель змей и его «дочь» Гхирра.

Читатель, конечно, уже догадался, заклинатель змей был не кто иной, как Хаморами, а прелестная Гхирна Рамашандра, которому как нельзя лучше шло одеяние молодой индуски. Особенно при вечернем освещении.

Рамашандра бешено смеялся.

Хаморами тревожно крутил бородой и хмурился.

— Рамашандра, — сказал Хаморами, — твоя проделка с запиской — это сплошное безумие. Она может погубить нас.

— Дорогой Хаморами, — воскликнул Рамашандра, — я не мог себе отказать в удовольствии разыграть этого осла Допкинса. — Ты затеял опасную игру.

— Ерунда. До восхода солнца Допкинс ничего не будет подозревать. А когда для него все станет ясно, то будет уже поздно. Мы будем в Бенаресе. Не забывай, что наш экспресс делает сто пятьдесят верст в час и в шесть часов утра мы будем на месте.

— Но все-таки, — пробормотал Хаморами, немного успокоившись.

Рамашандра весело сверкнул глазами.

— Успокойся, товарищ. Через час мы будем в Бенаресе. Мне предстоит большая и трудная работа. А перед большой и трудной работой никогда не мешает немного развлечься. Не так ли, Хаморами? А теперь, я думаю, нам надо принять свой прежний вид.

— Как, — воскликнул Хаморами с ужасом, — тогда нас непременно арестуют.

— Именно тогда нас не арестуют. Я не сомневаюсь, что Допкинс в данный момент лихорадочно сочиняет телеграмму о задержании на бенаресском вокзале старика факира и его дочери. Значит, и старик факир и его дочь больше не должны существовать. Верно?

Рамашандра был прав.

Одураченный Допкинс действительно в данный момент стоял у окошечка телеграфа и посылал шефу бенаресской полиции длиннейшую телеграмму о немедленном задержании старика заклинателя змей Тхаты с дочерью Гхирной. В телеграмме подробно описывались приметы беглецов. Что же касается того, что Рамашандра и молодая индуска одно и то же лицо, об этом, разумеется, Допкинс молчал как рыба. Не мог же он в самом деле так свирепо осрамиться в глазах бенаресской полиции.

Ровно в шесть часов утра экспресс пришел в Бенарес.

Все случилось именно так, как предполагал Рамашандра.

Бенаресский вокзал кишел шпиками, которые беспощадно арестовывали всех молоденьких девушек и всех стариков с плетеными корзинами, прибывших с экспрессом.

На этой почве произошло более десяти скандалов, из которых некоторые грозили принять международный характер.

Так, например, одним ретивым сыщиком была арестована вдова покойного генерал-губернатора Бомбея, престарелая миссис Джонс, а другим был схвачен всеми уважаемый браминский жрец Натеза-Састри, ехавший в Бенарес по известному уже читателю поручению, полученному им от Хейса. Трое дюжих полицейских в течение двух часов пытались сорвать с него якобы фальшивую бороду, пока несчастный жрец не впал в обморочное состояние, так как борода была у него самая что ни на есть настоящая. А некоторые ученые утверждают, что если три дюжих полицейских тянут всеми уважаемого старца за бороду в течение двух часов, то старцу делается очень больно. Больно и противно.

Что касается Рамашандры, то он благополучно избег лестного внимания полицейских и в сопровождении Хаморами отправился к храму Шивы-Разрушителя, где его уже давно со страхом и нетерпением ожидала прелестная танцовщица — баядерка Шандромуки.

Храм Шивы-Разрушителя находился в самой возвышенной части Бенареса, в самом его сердце. Окруженный со всех сторон тысячами других храмов, храм Шивы-Разрушителя выделялся среди них необыкновенным великолепием. Его овальные купола, похожие на страусовые яйца, были видны почти со всех пунктов этого пестрого, пышного, шумного, грязного, священного Бенареса — Варанаса — «города чистой воды».

Пестрые чудовищные базары, полные ярких тропических овощей и плодов, поражали своими ослепительными красками в этот знойный утренний час. Толстые священные коровы, слоны и масса других священных животных мелькали в толпе торговцев и паломников.

Священный Ганг тяжело катил свои грязные «священные» волны, полные падали, и шоколадные от нечистот.

Возле храма они остановились.

— Ну прощай, — сказал Рамашандра. — Здесь будет мое убежище. Тебе я могу открыться. Здесь я скрываюсь всегда от полиции.

— Здесь? В храме Шивы-Разрушителя? — удивился Хаморами. Рамашандра лукаво улыбнулся.

— Именно здесь. Кому придет в голову мысль, что страшный социалист и безбожник Рамашандра скрывается в доме гневного Шивы?

— Это интересно, — пробормотал Хаморами. — У кого же ты здесь скрываешься?

— У Шандромуки — баядерки и танцовщицы храма, — сказал Рамашандра.

— Гм.

— Если я понадоблюсь тебе, ты должен будешь шепнуть об этом Шандромуки.

— А меня можно всегда найти в храме лиловых обезьян, где я морочу голову верующим своими священными змеями.

С этими словами друзья попрощались. Рамашандра быстро вошел во двор храма, а Хаморами с минуту постоял в задумчивости, еще раз сказал «гм» и отправился по улице, но отнюдь не к храму лиловых обезьян…

Едва только Рамашандра легко стукнул в дверь домика, где жила Шандромуки, как дверь распахнулась и две тонких, смуглых руки обвили шею Рамашандры.

— Рамашандра! Я так беспокоилась за тебя.

С этими словами Шандромуки нежно поцеловала Рамашандру в лоб.

Они вошли в дом.

— Ну, дорогая девочка, на этот раз ты беспокоилась не без некоторых оснований.

И Рамашандра в коротких словах рассказал своей невесте о всех приключениях, пережитых им за последние два дня.

— Надеюсь, что ты больше не будешь подвергать себя опасности, — воскликнула Шандромуки, когда он кончил свой рассказ.

Лицо Рамашандры стало серьезным. Он взял обеими руками ее голову и нежно заглянул, в ее большие черные глаза.

— Любовь моя. Запомни раз и навсегда, что до тех пор, пока мне не удастся окончательно уничтожить произвол и насилие богатых над бедными, я не прекращу своей работы. Ты ведь это хорошо знаешь. Но сегодня до вечера я даю тебе слово не подвергаться никаким опасностям…

Рамашандра замолчал и с улыбкой прибавил:

— Если, конечно, не считать опасностью целовать твои милые руки и глаза.

Прелестное лицо Шандромуки покрылось смуглым румянцем стыда и счастья. И она спрятала его на груди у Рамашандры. И до вечера Рамашандра рассказывал своей возлюбленной чудесные легенды о белом человеке, который отдал свою жизнь за счастье угнетенных. Имя того человека было — Ленин.

Тем временем «Акционерное общество по распространению рюмок для еды яиц всмятку» не дремало.

Глава десятая

Племянник Шерлока Холмса

Кто из читателей не слыхал имени великого английского сыщика Шерлока Холмса?

Я не сомневаюсь, что его слышали многие.

Это имя известно всем, хоть немного знакомым с английской литературой по увлекательным произведениям Конан-Дойля.

Многие из читателей держатся совершенно лишенного оснований мнения, что Шерлок Холмс на самом деле не существовал и что эта поистине непревзойденная фигура великого криминалиста ни более ни менее как фантазия маститого писателя.

Спешу разуверить.

Шерлок Холмс действительно жил в Лондоне на Бейкер-стрит и действительно совершал чудеса сыска.

Доказательством может служить мой роман, в котором с этой же главы начинает действовать знаменитый сыщик Стэнли Холмс — племянник великого Шерлока.

Но прежде чем ввести в роман эту интересную во всех отношениях фигуру, я хочу познакомить читателя с обстоятельствами, сопровождавшими появление на свет Стэнли Холмса.

Положительный читатель готов мне задать весьма разумный вопрос: как у Шерлока Холмса мог быть племянник, когда его единственный брат Майкрофт Холмс был застарелым, женоненавистником и одним из ревностных членов клуба холостяков? Постараюсь ответить на этот вопрос как можно подробнее.

В один прекрасный вечер, когда Шерлок Холмс сидел в своей холостой квартире на Бейкер-стрит и рылся в архиве, отыскивая интересующую его заметку, раздался пронзительный звонок.

— По резкости звонка можно судить, что у дверей стоит какой-то в высшей степени взволнованный джентльмен, — предположил Холмс, пока экономка, почтенная мисс Гудзон, открывала дверь.

Раздались тяжелые, поспешные шаги, и в комнату ввалился брат Шерлока, Майкрофт Холмс. Он, не здороваясь, повалился в кресло и закрыл лицо руками.

— Что с вами, Майкрофт? Говорите, прошу вас. Я вижу, что с вами случилось какое-то большое несчастье, — спросил Холмс, — я предполагаю, что только какое-то очень важное событие могло привести вас ко мне в столь поздний час.

Майкрофт тихо застонал с такой неподдельной тоской, что даже видавший виды Шерлок Холмс побледнел:

— Говорите же, говорите! — повторил он.

Майкрофт тяжело соскочил с кресла и, задыхаясь, забегал по кабинету.

— Это… это… ужасно… — забормотал он, — я не перенесу этого.

Шерлок не более минуты смотрел на своего брата.

Потом он улыбнулся краем губ и сказал:

— Садитесь, Майкрофт, и постарайтесь успокоиться. Ваше несчастье не так ужасно. Ребенка можно будет отдать в приют или какой-нибудь почтенной женщине на воспитание.

— Откуда вы знаете, что мне подкинули ребенка?! — закричал Майкрофт Холмс, краснея до корней волос. — О Шерлок, вы ведите мои мысли, как у себя на ладони. Как вы это узнали?

— Как я узнал? Да очень просто. Путем логических выводов, которые привели меня к этому, как выяснилось, довольно разумному умозаключению. Я превосходно знаю ваш уравновешенный характер и ваши привычки. Я знаю, что вы не покинете вашей квартиры, даже если бы государству грозила гибель. За всю свою жизнь вы только один раз пожаловали меня своим посещением. Если не ошибаюсь, это посещение было вызвано исчезновением чертежей Брюс-Партингтонз. Несмотря на огромную государственную важность этого дела, вы были внешне совершенно спокойны. Из этого следует вполне естественный вывод, что ваше посещение и ваш расстроенный вид вызваны каким-то личным несчастием. Я великолепно знаю, что если бы вашей жизни угрожала опасность, вы не были бы так расстроены, как сейчас. Следовательно, это предположение естественно отпало. Дальше. Зная ваш характер, я остановился на том, что ваш расстроенный вид вызван только опасением, что какое-то чисто внешнее событие может вывести вас из привычной жизненной колеи. Сопоставляя этот вывод со свежим пятном на ваших полосатых брюках, я пришел к заключению, что вы держали на коленях младенца, который угрожает вашему спокойствию, холостяцкому укладу жизни. Чужой младенец не мог бы вас так сильно расстроить. Следовательно, этот младенец ваш. Теперь расскажите, как вас угораздило довести это дело до такого позорного конца и как эта блондинка, которую по-видимому, зовут Мэри, смогла околдовать такого солидного и положительного джентльмена, как вы?

— О Шерлок, Шерлок! — простонал толстый Майкрофт, — вы видите меня насквозь. Откуда вы знаете, что она блондинка и что зовут ее Мэри?

— Кольцо с инициалом «М», которое я заметил у вас при последнем нашем свидании в клубе, и золотистый женский волос на вашем пиджаке говорят сами за себя, любезнейший Майкрофт.

После этого расстроенный Майкрофт рассказал Шерлоку Холмсу все.

Она была официанткой в клубе и в последнее время угрожала подкинуть ребенка. Он относился к этому скептически и надеялся, что все уладится само собой, пока наконец (о боже мой!) сегодня, выходя из квартиры, он не наткнулся на подкинутого младенца…

Одним словом, после зрелого обсуждения этого происшествия братья решили, что отдавать ребенка в приют безнравственно и что Майкрофт, как честный человек, должен ребенка усыновить.

Так оно и произошло.

Младенец принял славную фамилию Холмса и был наречен в честь дедушки Стэнли.

Описанное выше событие произошло в 1899 году.

Исполнив свой долг перед читателями, я перейду к дальнейшему развитию романа.

Стэнли Холмсу было тридцать лет. Он был высок, сухощав и очень силен. Его большой, выпуклый лоб мыслителя, зачесанные назад волнистые волосы, горбатый нос, вечная трубка во рту и умение играть на скрипке — все это делало его сходство с покойным дядюшкой почти разительным.

Отдав себя с самого детства сыску, Стэнли Холмс пошел по стопам великого дяди, по смерти которого он поселился в знаменитой квартире на Бейкер-стрит.

Сидя в своем уютном кабинете с вечной трубкой в зубах, Стэнли Холмс был погружен в размышление.

— Традиции моего великого дяди, — думал знаменитый сыщик, — исполняются мною в точности. Я никогда не берусь за мелкие неинтересные дела. Я жду большого интересного дела, такого дела, которое дало бы мне возможность прогреметь. Но, как это ни странно, с самого начала моей деятельности я еще не имел ни одного такого дела, которое было бы достойно меня, носящего славную фамилию Холмса. Но я не теряю надежды. Я уверен, что рано или поздно мой час пробьет…

Размышления знаменитого криминалиста были прерваны резким телефонным звонком.

— Алло! У телефона Стэнли Холмс. Кто говорит? Что? Министр колоний? Очень, очень приятно. Ага… Да… да… сейчас еду!

Стэнли Холмс положил трубку и позвонил лакею.

— Пальто и шляпу, — сказал он, — я приеду через час. За это время, Джон, вы приготовьте мой чемодан для продолжительного путешествия.

С этими словами Стэнли Холмс вышел из дому.

Глава одиннадцатая

Рюмки для яиц распространяются

Верховный жрец Натеза-Састри пил послеобеденный кофе на плоской крыше своего великолепного особняка, расположенного недалеко от храма Шивы-Разрушителя.

Он варено разглаживал свою длинную черную бороду, порядком-таки пощипанную ретивыми полицейскими в день его приезда из Калькутты в Бенарес.

Уже прошло шесть дней, а подбородок все еще побаливал у почтенного жреца.

Солнце склонялось к западу.

Варанаси — священный город лучшей воды, — купался в золотых столбах солнца и пыли. Внизу шумела пестрая толпа. Трубили священные слоны. Дико кричали священные обезьяны. Звуки священных флейт, жуликов, заклинателей змей нестерпимо резали уши. Вдалеке на берегу Ганга пылали дымные костры. Это сжигали трупы покойников. Смрад и гул висели над Бенаресом.

На крышу взошел Джемс Раунд. На нем было белоснежное, браминское одеяние и на левой руке перевязь, которой отличаются все брамины от непосвященных. Густая рыжая борода, похожая на хвост коровы, была наскоро привязана к его элегантному английскому подбородку.

Убедившись, что поблизости никого нет, Джемс Раунд интимно подмигнул верховному жрецу и весело сказал:

— Алло, старина Натеза-Састри. А вот и я.

Натеза-Састри посмотрел на англичанина и раскатисто захохотал.

— Добрый вечер, дорогой мистер Раунд. Вы выглядите весьма недурно.

— Если бы не эта привязная борода, от которой на десять миль вокруг пахнет священной коровой, я чувствовал бы себя замечательно.

— Ну, как подвигаются наши работы?

— Великолепно. Сегодня я закончил оборудование электростанции. Если хотите, сегодня ночью можно будет произвести пробную демонстрацию.

— Гром и молния в порядке?

Джемс Раунд самодовольно потер руки.

— Будьте спокойны. С ручательством. Восемнадцать сортов грома, начиная от глухого и зловещего и кончая потрясающим, как выстрелы шестнадцатидюймовой мортиры. Что касается молнии, то имеется три комплекта: ординарная, зигзагообразная и шаровидная.

— Великолепно. Религиозные лозунги в порядке?

— В порядке.

— Изображение Шивы? Имейте в виду, что Шива должен быть разноцветный и страшный. Дураки паломники и сумасшедшие старухи любят пестроту. Не забудьте, что из его рта должны вырываться огненные языки, а из носа идти дым.

— Будьте спокойны.

— Однако меня интересует, как это вы умудритесь спроектировать ваши изображения на безоблачном небе?

— Многолетняя практика, дорогой мистер Натеза-Састри. Международное общество световых реклам, где я имею честь состоять генеральным представителем, снискало себе всемирно известную популярность.

Натеза-Сагтри задумался.

— Так вы полагаете, что уже сегодня ночью сможете продемонстрировать пробную партию чудес?

— Вполне.

Натеза-Састри потер руки.

— В таком случае прошу вас приготовиться к одиннадцати часам вечера. К этому времени я созову во двор храма часть наиболее фанатичных паломников, старух и браминов, и мы продемонстрируем чудеса. Весть о них с быстротой молнии распространится по Бенаресу, и не пройдет двух-трех дней, как мы окончательно подчиним себе массы.

— О да, — заметил Джемс Раунд, — я думаю, что после этого коммунистам не поздоровится. Они потеряют все свое влияние, и мы сможем их раздавить.

Джемс Раунд понизил голос.

— Между прочим, ходят слухи, что Рамашандра в Бенаресе.

Натеза-Састри встревожился.

— Это скверно. Боюсь, как бы он не вмешался в нашу игру и не спутал всех карт. Это отчаянный человек.

— Не беспокойтесь. Наши приготовления держатся в строжайшем секрете. Машины были доставлены в ящиках с ярлыками нашего многоуважаемого «Акционерного общества по распространению рюмок для еды яиц всмятку». Никто ничего не подозревает.

— Где установлены аппараты?

— На главном куполе храма.

— В таком случае они в полной безопасности. Ход туда ведет непосредственно из боковой двери, которая находится рядом с жилищем баядерки Шандромуки, — так что с этой стороны все обстоит благополучно.

— Значит, сегодня к одиннадцати? — спросил Джемс Раунд.

— Да. Сейчас я отдам распоряжение десяти наиболее преданным браминам, чтобы они к назначенному часу собрали верующих на генеральную репетицию, а пока не желаете ли выпить чашечку кофе?

— Если с коньяком, то отчего же…

Так закончилась небольшая дружеская беседа между этими двумя почтенными членами весьма туманного акционерного общества.

Все это время Рамашандра был занят трудной и опасной работой. Он вел агитацию среди фабричного железнодорожного населения Бенареса. Тучи шпиков охотились за ним, но он был неуловим. Никому и в голову не могло прийти, что он скрывается в храме Шивы-Разрушителя у баядерки Шандромуки.

Рамашандра, крадучись, прошел через черный двор храма и проскользнул в дверь Шандромуки. Было около половины одиннадцатого вечера.

— Ну, какие новости, дорогая? — спросил Рамашандра, обнимая свою возлюбленную.

Глаза Шандромуки расширились.

— Есть новости, Рамашандра. Сегодня верховный жрец нашего храма Натеза-Састри велел собраться во дворе храма трем сотням наиболее преданных браминов. Говорят, что сегодня будут совершены необыкновенные чудеса.

— Чудеса, — засмеялся он, — это интересно. Хотел бы я посмотреть на эти чудеса. Мне это было бы крайне полезно.

— Ты их увидишь, Рамашандра. Подожди немного. Посмотри в окно: люди уже начинают собираться.

Рамашандра посмотрел в окно.

Двор храма наполнялся паломниками. В синей тьме тропической ночи белели их живописные одежды и худые лица с лихорадочно горящими глазами.

— Это интересно, — задумчиво проговорил Рамашандра.

Шандромуки сказала:

— Когда весь двор наполнится народом, ты можешь незаметно выйти и смешаться с толпой. Тогда ты увидишь верховного жреца Натеза-Састри и чудеса.

— Спасибо, дорогая. Я обязательно воспользуюсь твоим предложением.

— Только веди себя осторожно и делай все, что будут делать другие, иначе ты можешь навлечь на себя подозрения, а в твоем положении это очень опасно.

Во дворе храма заблистали факелы.

Послышались звуки флейт и барабанов.

Глава двенадцатая

Генеральная репетиция

Рамашандра осторожно приоткрыл дверь и выскользнул во двор.

Двор был полон людей и факелов. Рамашандра незаметно вмешался в толпу.

Издали раздавались тонкие звуки флейт и глухие удары барабана.

В толпе послышались восклицания.

— Тише, тише!

— Братия, сейчас мы увидим великого жреца Натеза-Састри.

— Он будет говорить с нами от имени великого Шивы.

— Он покажет нам небывалые чудеса.

— Мы прогневили Шиву! Мы будем наказаны!

Внезапно настала мертвая тишина. Люди в белых одеждах упали на колени.

Рамашандра не успел подготовиться к этому. Он был в самой середине толпы. Ему ничего не оставалось делать как последовать примеру других. Стиснув зубы, Рамашандра стал на колени.

Звуки флейт и удары барабанов приближались. Главные двери храма растворились, и группа высших браминов, сверкающая золотом и драгоценными камнями, вся облитая дрожащим пламенем факелов, предстала перед коленопреклоненной толпой. Натеза-Састри стоял посередине этой сверкающей толпы, словно изваянный из чистой слоновой кости. Только его борода была иссиня-черной и глаза сверкали, как угли.

— Встаньте, братья, — послышался его голос.

«Однако какой скрипучий голос у этого фокусника, — с отвращением подумал Рамашандра, — словно ломает березу, с которой каплет приторный сок».

Толпа нерешительно поднялась и слабо зашумела.

— Братия, — продолжал Натеза-Састри, — сроки истекают. Чаша терпения великого Шивы переполнилась. Люди забыли бога, перестали уважать жрецов и неохотно кормят священных животных. Дальше так продолжаться не может. Пора изгнать злых духов, овладевших сердцами народа. Бедные перестали подчиняться богатым. Рабочие подымают свои грязные руки на фабрикантов и хозяев. И во всем этом виноваты коммунисты, которые делают свое грязное дело во всех углах Индии.

«Эге, куда гнет эта чернобородая обезьяна», — подумал Рамашандра, еле удерживаясь, чтобы не выскочить из толпы и не броситься на жреца.

— Несчастные, — продолжал верховный жрец, — опомнитесь. Вчера я беседовал с великим Шивой.

При этом маловероятном, но грозном известии толпа снова упала на колени.

— Да, я имел высокое счастье беседовать с Шивой. Великий Шива недоволен вашим поведением. Вы должны бороться всеми силами с падением религиозного чувства в массах. Между тем вы стоите как бараны и палец о палец не ударяете. Вы, вероятно, забыли, что такое гнев Шивы. В таком случае великий Шива напомнит вам это.

Толпа замерла.

Натеза-Састри, этот старый арап, который час тому назад на плоской кровле своего дворца посасывал коньячишко вместе с другим арапом, Джемсом Раундом, в эту минуту был великолепен.

Он поднял к небу правую руку и продекламировал:

— О великий Шива, слышишь ли ты меня? И если слышишь, то покажи справедливый гнев своим рабам, которые жаждут услышать твой голос.

С этими словами верховный жрец незаметно покосился на купол храма.

«Хотел бы я услышать голос гражданина Шивы», — подумал Рамашандра.

— О великий Шива, — тревожно повысил голос Натеза-Састри. — Мы желаем услышать твой голос!

— Мы желаем услышать твой голос!!! — застонала толпа. И вдруг совершенно с безоблачного неба, полного крупных звезд, ударил гром. Он прокатился над толпой, как тяжелый чугунный шар.

— Помилуй нас. Прости нас. — завопила толпа.

— Вы видите, Шива сердится, — сказал Натеза-Састри торжественно.

Гром загремел снова, и снова блеснула молния. И вдруг в совершенно черном звездном небе зажглись огненные буквы: «Покайтесь, неверные!» Рамашандра тихонько свистнул. Конечно, он ни на минуту не поверил этим подозрительным чудесам, но тем не менее он ясно почувствовал, каким страшным оружием владеют его враги в этой борьбе не на жизнь, а на смерть.

— Вы видите, — закричал Натеза-Састри в неистовом восторге, — вы видите! Великий Шива требует, чтобы вы покаялись!

При этих словах Натеза-Састри опять покосился на купол храма и как бы невзначай впихнул факелом. Снова раздался громовой раскат.

Огненные буквы погасли, и на их мечте появилось изображение Шивы. Правда, оно стояло немножко криво и сильно походило на картину волшебного фонаря, но вид его был достаточно великолепен. Шива был пестро размалеван, изо рта его извергалось неподвижное пламя, а из носа валил такой густой дым, точно Шива курил сразу две сигары.

Рамашандра не мог не улыбнуться, но толпа пришедших в экстаз людей безумствовала. Фанатики рвали на себе одежды и бросались на землю, царапая ее руками и грызя зубами. Стон, вопли, плач, крики неслись над толпой. Огни факелов взлетали вверх и корчились, катаясь по земле. Картина была неописуема.

— Довольно, — сказал Натеза-Састри и покосился на купол. Изображение Шивы, висевшее среди звезд, сдвинулось и пропало, точно его закрыли ладонью. Снова над храмом было чистое звездное небо и больше ничего.

— Братья! — торжественно сказал верховный жрец, — встаньте. Больше мне нечего прибавить вам. Ступайте и расскажите о виденном народу. В скором времени великий Шива пожелает показать свое могущество не только вам, избранным, но и всем индусам. Вы своевременно будете извещены об этом. Идите, и да будет с вами мир.

Натеза-Састри радостно сверкнул глазами и скрылся в сопровождении свиты в храме. Тяжелые двери главного входа захлопнулись за ним.

Потрясенная толпа начала медленно расходиться.

Так же незаметно, как и пришел, Рамашандра вышел из толпы и скользнул в дверь Шандромуки.

Он сделал это как раз вовремя. Едва за ним захлопнулась дверь, как из бокового входа вышел Натеза-Састри в сопровождении Джемса Раунда.

— Спасибо, мистер Раунд, ваши световые номера были поставлены блестяще, что же касается грома, то, честное слово, он был настолько натурален, что я едва не послал своего служителя домой за зонтиком.

— О, наша фирма пользуется вполне заслуженной репутацией.

— Ну-с, милейший мистер Раунд, а теперь пойдем сочинять телеграмму нашему добрейшему патрону полковнику Хейсу. Я думаю, он останется доволен нашей работой.

— Кстати, можно намекнуть в телеграмме и о повышении нашего жалования.

— Это верно. Ну-с, имея такое оружие в руках против коммунистов, мы можем теперь быть совершенно спокойны: революции в Индии не будет.

— Разумеется, что может поделать Рамашандра со своей программой коммунистической партии против нашего разноцветного Шивы? Ровно ничего!

— Посмотрим, посмотрим, — пробормотал Рамашандра, который слышал из-за двери от слова до слова весь разговор этих двух симпатичных браминов.

Глава тринадцатая

ГИП… ГИП… УРА!

Итак, генеральная репетиция чудес превзошла самые пылкие ожидания уважаемых членов почтенного общества по распространению рюмок для еды яиц всмятку.

Полковник Хейс, впавший было в уныние ввиду неудач с Рамашандрой, снова воспрянул духом.

Телеграмма, полученная им от Натеза-Састри, в которой верховный жрец хвастливо и живописно обрисовал подробную, исчерпывающую картину знаменательной ночи во дворе храма Шивы, лежала на самом видном месте письменного стола бравого полковника.

В коротко остриженной серебряной голове сэра Хейса бушевали самые разнообразные проекты. Каждые два часа полковник телеграфировал в министерство колоний о подготовке к «дню больших чудес».

План был задуман широко и грандиозно.

Десятого июня вечером к храму Шивы-Разрушителя в Бенаресе должно было собраться несметное количество народа. Предполагалась необыкновенно пышная процессия жрецов и браминов. В представлении предполагалось участие более пяти тысяч самых разнообразных священных животных. С большими политическими речами должны были выступить военный губернатор Бенареса, верховный жрец Натеза-Састри, специально приглашенный для этой цели лучший агитатор второго Интернационала и несколько драматических актеров Лондонского королевского театра.

Все речи должны были быть направлены против коммунистов. После речей толпе будут показаны необыкновенные чудеса: гром и молния с ясного неба, огненные надписи и наконец небесное изображение самого Шивы.

Конечно, эффект этого торжества будет громаден.

Коммунистическая партия Индии потерпит ужасный крах.

Всякое революционное движение будет навсегда вырвано с корнем. Озверевшая толпа выдаст в руки правительства ненавистного Рамашандру.

— И все это придумал я, сэр Томас Хейс, главный уполномоченный британского правительства по борьбе с революционными партиями Индии, председатель «акционерного общества по распространению рюмок для еды яиц всмятку» и кавалер ордена подвязки, — гордо шептал полковник и бил в ладоши, приговаривая: — Гип-ура, гип-ура, гип-ура, ура, ура!

Тем временем Джемс Раунд почти целые дни никем незамеченный проводил в куполе храма, возясь возле своих замечательных машин.

На маленьких пластинках стекла он собственноручно надписывал лозунги, полученные им специально ко дню больших чудес от полковника Хейса. Эти стеклышки были тщательно перенумерованы и хранились в небольшом дубовом ящичке, привинченном к штативу проекционного фонаря.

Машина для производства грома и молнии была тщательно смазана и готова в любой момент произвести ровно такое количество треску и блеску, сколько это понадобится Джемсу Раунду.

Джемс Раунд любовно поглаживал стальные и стеклянные части своих машин и смахивал замшевой тряпочкой малейшие пылинки с их поблескивающей поверхности.

Между тем Рамашандра тоже не терял даром времени.

Правду сказать, он был весьма встревожен всей этой историей с чудесами. Конечно, сам он ни на одну минуту не сомневался в том, что это фокусы британского правительства, но на толпу это должно было произвести потрясающее впечатление.

На заседании бенаресского подпольного комитета партии Рамашандра сказал:

— Дела наши плохи, товарищи. Нужно что-нибудь предпринять. Британское правительство придумало адский план, для того чтобы раз и навсегда подорвать доверие масс к коммунистической партии. По имеющимся у меня сведениям, день «больших чудес» назначен на десятое июля, то есть на послезавтра. Если до этого времени нам не удастся обнаружить местонахождение электрических машин, при помощи которых правительство собирается втирать очки народу, мы неминуемо потерпим серьезнейшее поражение.

Рамашандра помолчал.

— Черт возьми, мы не можем этого допустить. Наши дела до сих пор обстояли блестяще. Все заводы и фабрики, руководимые партийными ячейками, готовы выступить с оружием в руках по первому нашему слову. Остановка за земледельцами, которые под влиянием «чудес» начнут колебаться.

— Да, положение тяжелое.

— Надо что-нибудь предпринять.

— Если бы нам только обнаружить, где эти проклятые английские машины.

Рамашандра тряхнул головой.

— Ничего, ребята, не следует унывать. У меня есть кое-какие соображения насчет машин. Авось мне удастся их вовремя обнаружить. Мне посчастливилось недавно подслушать разговор негодяя Натеза-Састри с неким прохвостом Джемсом Раундом, выдающим себя за жреца. Этот разговор натолкнул меня на некоторые мыслишки, да, да… одним словом, до свиданья, ребята. Завтра мы встретимся здесь, и я надеюсь, что удастся к этому времени кое-что разузнать.

С этими словами Рамашандра вышел через потайной ход дома, где проходили подпольные заседания комитетов бенаресской коммунистической партии.

Рамашандра застал Шандромуки за работой.

Она тщательно чистила большое жемчужное ожерелье маленькой мягкой щеточкой.

Она сказала:

— Сегодня я получила от верховного жреца Натеза-Састри приказание приготовиться к «дню больших чудес». Я должна буду танцевать перед небесным огненным изображением Шивы на глазах у многотысячной толпы. Вот я сижу и чищу свой жемчуг.

— Гмм… послушай, Шандромуки… мне хотелось бы узнать одну вещь…

— А что такое?

— Ты не можешь мне сказать, что это за дверь, которая находится возле бокового входа в храм?

— Эта дверь — на лестницу, ведущую в главный купол.

— Ага. А этой дверью часто пользуются?

— До сих пор она была почти всегда закрыта.

— А теперь?

— А теперь в нее часто входит новый жрец, который не так давно приехал вместе с Натеза-Састри из Калькутты.

Рамашандра улыбнулся.

— А скажи мне, Шандромуки, каков на вид этот новый жрец?

— У него большая рыжая борода.

— Прекрасно. Что же он делает в куполе храма?

— Я не знаю. Очень часто новый жрец носит с собою какие-то ящики и свертки. Он думает, что его никто не видит, но Шандромуки очень любопытна — Шандромуки любит по вечерам смотреть в окно, поджидая своего дорогого Рамашандру.

Рамашандра весело рассмеялся.

— Пусть меня повесят, если именно в куполе храма не помещается вся эта электрическая чертовщина. Сегодня же ночью надо будет во что бы то ни стало проникнуть в купол храма.

Глава четырнадцатая

Приключения Королева

Редактор «Вечернего пожара» расшвырял, как кегли, носильщиков, сбил с ног начальника станции и ворвался в будку телефона-автомата.

Она была пуста.

— Проклятие! — закричал редактор, теряя терпение и пенсне одновременно.

Он бросился к проходившему мимо железнодорожнику.

— Умоляю вас… пожалуйста, скорый на Ташкент.

— Ушел пять минут тому назад.

Редактор «Вечернего пожара» сел на чью-то корзину и вытер вспотевший лоб. Посидев минут пять, он вздохнул и поплелся обратно в редакцию.

— Опоздал… не повезло. Эх, такая потрясающая сенсация!

Экспресс Москва — Ташкент глотал время и пространство так же резво, как и экспресс Калькутта — Бенарес, в котором в свое время ехал, как известно читателю, Рамашандра, скрываясь от преследования Допкинса.

Королев сидел в мотающемся купе, глубоко засунув руки в карманы штанов, и меланхолично потягивал свою трубку.

«Ну что ж, — думал он. — Ташкент так Ташкент. Я могу. Я такой. Даешь Ташкент!» Он вздохнул. «Правда, я истратил на билет половину своих денег. У меня осталось всего сорок рублей пятьдесят две копейки. Это не слишком много. Но если б у меня даже не было ни копейки, и то, клянусь тиражом „Вечернего пожара“, я бы не выпустил из виду этих смуглых иностранцев, которые болтаются в соседнем купе».

Королев сдвинул кэпи на ухо.

— Уж будьте уверены… я обнаружу «Повелителя железа».

Через три дня редактору «Вечернего пожара» подали телеграмму: «Иду горячим следам привет Ташкента Королев».

— Знаменитый парень! — воскликнул редактор в восторге. — Вот это я понимаю! Вот это журналист! Ставлю сто против одного, что этот мальчик поднимет тираж моему «Вечернему пожару» втрое.

На следующий день на первой странице «Вечернего пожара» резко бросался в глаза следующий анонс:

«Тайна „Повелителя железа“ будет открыта.

Известный московский журналист Королев напал на следы „Повелителя железа“.

„О ходе своих поисков Королев будет сообщать специальными радиописьмами“.

Требуйте газету „Вечерний пожар“ в киосках и у разносчиков!»

Еще через два дня получилась новая телеграмма от Королева: «Привет Самарканда тайна открывается подробности заказным».

Редактор «Вечернего пожара» был вне себя.

Дорого бы он дал, чтобы поскорее получить от Королева первую корреспонденцию.

Еще через два дня пришла третья телеграмма: «Привет Афганистана вероятно еду Тибет денег нет пустяки Королев».

После чего от Королева прекратились всякие вести.

Не такой был человек Королев, чтобы отказаться от цели, которую он себе поставил.

Ни отсутствие денег, ни опасности — ничто не могло остановить неутомимого хроникера.

Он ни на минуту не выпускал из виду двух незнакомцев, которые везли таинственную книгу из библиотеки Ивана Грозного.

Королев тысячи раз изменял свою наружность. То он приклеивал себе большую персидскую бороду, то надевал дымчатые тропические консервы, то, наконец, обвязывал себе голову бинтом и ехал под видом больного.

О его путешествии можно было бы написать большой авантюрный роман, но это не входит в наши планы.

Конечно, он бы мог задержать таинственных незнакомцев на любой советской станции.

Но был ли в этом хоть какой-нибудь смысл?

Открыло ли бы это тайну «Повелителя железа»?

Сомнительно. Вмешательство милиции могло бы только испортить все дело, которое было так блестяще начато. И Королев был совершенно прав, приняв решение действовать на свой риск и страх.

После длинного ряда приключений, после езды на верблюдах и мулах, после нескольких сот верст, сделанных через пустыню, преследуемые Королевым люди достигли наконец юго-западной части Тибета, граничащей с северной Индией.

Три дня тому назад незнакомцы бросили в последней деревушке своих верблюдов и дальше шли пешком.

Королев последовал их примеру. Он следовал за ними на почтительном расстоянии, скрываясь за неровностями почвы и за скудной растительностью.

Местность, чем дальше, тем становилась глуше и гористей. На многие десятки миль вокруг не было видно никакого признака человеческого жилья. Выжженные солнцем желтые каменные пики возвышались вокруг. Здесь не было никакой растительности. Даже птицы, и те редко попадались в глубине этого сухого, раскаленного добела неба. Кое-где среди камней белели кости верблюдов. Весь этот дикий и голый ландшафт приводил в уныние. Мучила жажда. Воды в сухой тыкве, заменявшей флягу, которая висела у Королева через плечо, оставалось не более двух стаканов. Пища вышла вся. Вот уже вторые сутки Королев ничего не ел. Только табак, которого еще оставалось немного на дне жестяной коробки, поддерживал его силы.

А тут еще приходилось быть крайне осторожным и не выпускать из виду таинственных незнакомцев.

Но Королев не унывал.

Он справедливо полагал, что люди, которых он преследовал, скоро приведут его к какому-нибудь жилью.

И он не ошибся.

К вечеру четвертого дня, когда солнце громадным шафранным шаром упало за скалистые горы и ночь боролась с желтой агонией зари, японец и бородач подошли к громадной скале. Королев видел издали, как они один за другим пролезли в узкую расселину и скрылись.

«Ну, кажется, я у цели», — подумал Королев и с удвоенной энергией двинулся вперед.

Не прошло и пяти минут, как он достиг скалы. Узкая щель чернела между двумя острыми ее выступами.

Каменные грубые ступеньки вели вниз в темноту…

Королев сел на камень и задумался.

Сомнение на одну минуту закралось в его сердце.

Может быть, вернуться назад? Но нет. Это колебание продолжалось только одну минуту. Королев упруго встал и подошел к расселине.

Глава пятнадцатая

Стэнли Холмс получает задание

Господин министр колоний с нетерпением ожидал прихода Стэнли Холмса, родного племянника покойного Шерлока Холмса, величайшего криминалиста Англии прошлого века.

Господин министр желал как можно скорее переговорить с восходящей звездой.

Положение вещей в Индии требовало быстрых и решительных мер.

Последнее донесение от полковника Хейса, наряду с очень приятными вестями, содержало также много и неприятного.

Рамашандра до сих пор на свободе, революционное брожение растет, не сегодня завтра можно ожидать начала крупных беспорядков в главнейших городах Индии.

Ах, этот Рамашандра! Не будь его…

В этот момент в кабинет вошел лакей и доложил:

— Мистер Стэнли Холмс. Прикажете принять?

— Конечно, конечно. Как можно скорее.

— Слушаюсь, сэр.

Лакей низко изогнулся, широко распахнул дверь и пропустил в кабинет восходящую звезду.

Стэнли Холмс был в глухом черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Под мышкой он держал скрипку.

В его губах дымилась историческая трубка, распространяя пронзительный запах березовых листьев и жженных перьев.

— Господин министр? — начал Стэнли ледяным голосом, — очень приятно познакомиться. Благодарю вас, я уже сижу. Не трудитесь мне ничего говорить. Мне известно все.

— Как, неужели вам известно все? — удивился министр.

— Решительно все.

— Э-тто просто у-ди-ви-тель-но!

Стэнли Холмс скромно улыбнулся уголком рта.

— Вы удивляетесь, господин министр? Но уверяю вас, что здесь нет ничего сверхъестественного. Мой дядя, знаменитый Шерлок Холмс, был почти так же гениален, как я. Он схватывал сущность дела еще тогда, когда его клиент подымался по его исторической лестнице. Я унаследовал от него эти необыкновенные способности полностью. Итак, не будем терять драгоценного времени. Разрешите мне задать вам несколько вопросов?

— О, я весь к вашим услугам.

— Великолепно. Когда же его видели в последний раз?

— Дней десять тому назад.

— Так. Где это было, сэр?

— Здесь, в кабинете.

— Гм. Это значительно меняет дело. Разрешите мне подумать?

— О, пожалуйста.

Стэнли Холмс строго поклонился и извлек из футляра скрипку. Он полузакрыл глаза и с упоением сыграл вальс «На сопках Маньчжурии». Окончив игру, великий сыщик аккуратно спрятал скрипку в футляр и, выпустив большой клуб дыма, пробормотал:

— Некоторые обстоятельства этого дела для меня еще не совсем ясны, но я думаю, что мне все-таки удастся пролить на него свет. Виноват, разрешите вам задать еще один вопрос. Какой он имел вид, когда вы видели его в последний раз? Вы ничего не заметили в нем странного?

— Странного? Гм… Как будто бы нет, хотя если не ошибаюсь, он был несколько как бы не на своем месте. Помню, еще это впечатление дало мне тогда повод подумать о том, что не пора ли его уже сдать в архив, ха-ха!

Стэнли с достоинством поклонился.

— Разрешите, я попрошу сюда вашего слугу. — С этими словами Стэнли позвонил. Вошел лакей. — Вот что, любезный, сходите в переднюю и посмотрите, нет ли там за зеркалом, зонтика господина министра? Если там, принесите его.

Лакей исчез и через минуту появился, торжественно неся в руках зонтик.

Стэнли Холмс выпрямился. Глаза его засверкали.

— Получите ваш зонтик господин министр, — сказал он с торжественной скромностью.

— А что, разве собирается дождь? — поинтересовался министр.

— Дождя, может быть, и не будет — отчеканил гениальный Стэнли, — но факт тот, что я нашел ваш зонтик, который вы считали безвозвратно потерянным. Не правда ли, я недурно справился с этой небольшой проблемой?

— К черту зонтик! — завизжал министр, — я не терял своего зонтика. Я вызывал вас вовсе не из-за этой чепухи. Вы меня не так поняли.

Стэнли Холмс удивленно развел руками.

— В таком случае попрошу вас, господин министр, изложить свое дело более понятно.

— Давно бы так, батенька, — кисло поморщился министр. — Тут, батенька, не зонтик, а вещь посерьезнее. Дело касается Индии.

— Индии? В таком случае я не понимаю, кого же вы видели десять дней тому назад в своем кабинете?

— Ах, боже мой, да кого же как не полковника Хейса, главного уполномоченного по борьбе с антибританскими партиями в Индии.

— Ах, вот оно что! Теперь я все понимаю.

— Да не перебивайте меня. Так вот, я и говорю. Сегодня я получил телеграмму от мистера Хейса, который жалуется на то, что индусская полиция до сих пор не может задержать Рамашандру — вождя коммунистической партии Индии. Вот уже второй месяц местный дурак Допкинс охотится за ним — и до сих пор никаких результатов.

— Это ужасно! — воскликнул Стэнли Холмс. — Мой дядя Шерлок Холмс…

— К черту вашего дядю! Слушайте дальше. Так вот этот самый дурак Допкинс никак не может арестовать Рамашандру. Полковник Хейс просит, чтобы мы прислали для поимки Рамашандры лучшего из лондонских детективов.

Стэнли Холмс нежно порозовел от удовольствия.

— Конечно, — продолжал министр, — если бы был жив ваш дядя Шерлок Холмс, мы дали бы ему это опасное и ответственное поручение, но за неимением дяди мы принуждены удовольствоваться, — кхе-кхе, — его племянником.

— Надеюсь оправдать ваше доверие, — сказал Стэнли.

— Насчет вознаграждения можете быть спокойны.

— О, что вы, что вы? Какие могут быть разговоры о вознаграждении. Хотя тысчонки две в виде аванса на первых порах мне бы не повредили.

Министр потянул к себе чековую книжку и выписал кругленькую сумму на предъявителя.

— Мерси, — грациозно сказал Стэнли, пряча чековый листок в боковой карман.

— Документы и инструкции вы получите в канцелярии.

— Счастливо оставаться.

— Не забудьте же, молодой человек, что взоры всей Британии направлены на вас, Рамашандра должен быть арестован.

— Будьте спокойны. Сегодня же вечером я вылетаю в Индию на ближайшем самолете.

С этими словами Стэнли Холмс взял под мышку свою историческую скрипку и вышел из кабинета министра.

В передней он спешно наклеил большую рыжую бороду, надел синие очки и согнулся в три погибели. Лакей прыснул в кулак, но Стэнли Холмс не обратил на это ни малейшего внимания.

Интересы дела были для него выше личного самолюбия.

Глава шестнадцатая

Под куполом храма

Не теряя ни минуты драгоценного времени разъяренный Допкинс мчался из Калькутты в Бенарес.

Он во что бы то ни стало должен был арестовать Рамашандру.

Его честь и служебное положение стояли на карте.

Допкинс буквально скрежетал зубами от злости. Каждый день он получал сводки о подпольной деятельности Рамашандры. Его бесило, что Рамашандра был неуловим.

Целые дни Допкинс рыскал по Бенаресу, по девять раз в день меняя свою наружность.

Он прислушивался к разговорам, вмешивался в толпу, посещал загородние трактиры, храмы и фабрики.

У всех имя Рамашандры было на языке.

Однажды, когда Допкинс, казалось, потерял последнюю надежду напасть на следы Рамашандры, судьба улыбнулась ему. Как раз в этот миг Допкинс, загримированный погонщиком верблюдов, проходил мимо известного в Бенаресе храма лиловых обезьян. От нечего делать он заглянул во двор храма. Там был большой мраморный бассейн, вокруг которого по деревьям прыгали маленькие тощие обезьянки. Возле бассейна на циновке сидел, поджав под себя ноги, пожилой индус и играл на флейте.

Перед ним извивалась тонкая, пестрая змея с двойной головой, похожей на резиновые шарики пульверизатора.

Заклинателя змей обступила плотным кольцом большая группа паломников. То и дело чья-нибудь худая черная рука кидала мелкую медную монету в деревянную крашеную чашку, стоящую рядом с заклинателем змей.

Что-то в лице этого играющего на флейте индуса показалось мистеру Допкинсу знакомым.

Он остановился и вдруг тихо свистнул. Он вспомнил.

Конечно, это был тот самый престарелый индус, который так ловко провел его вместе с переодетым Рамашандрой на калькуттском вокзале.

— «Ну, голубчик, — подумал Допкинс, — теперь-то ты от меня не скроешься. И я буду не я, если я не нападу на следы Рамашандры».

Допкинс подошел к толпе паломников и сделал вид, что страшно интересуется танцами змеи. Между тем заклинатель змей кончил свои фокусы, положил старую ленивую змею в корзину и, высыпав в карман выручку, вышел из ворот храма и направился по улице. Допкинс быстро догнал его, плотно взяв за плечо и прошептал ему на ухо:

— Именем закона ты арестован. Да смотри не подымай шума. Я этого не люблю.

Заклинатель змей Хаморами (ибо это был, конечно, он) испуганно обернулся и, увидевши ехидное лицо Допкинса, побледнел как мел и чуть не сел от ужаса прямо на землю.

Он понял, что попался. Сопротивляться было бесполезно.

— Следуй за мной, негодяй, — шепнул ему Допкинс, — и веди себя по дороге так, чтобы на нас не обратили внимания. В противном случае тебе будет плохо.

Через четверть часа они очутились в ближайшем полицейском отделении. Голос у Допкинса был грозен. Улики тяжелы. Но еще тяжелее улик были знаменитые кулаки Допкинса, сплошь покрытые рыжими веснушками.

Хаморами запирался недолго. Через пять минут он бросился к ногам Допкинса и заплакал притворными слезами.

— Господин, не погубите меня… Я во всем сознаюсь… Я покажу вам место, где скрывается Рамашандра… Но, господин, пожалуйста, пожалейте меня. Хаморами нищ. Хаморами самый бедный человек в Индии. Десять, пятнадцать фунтов могут вполне поправить мои дела.

Он был хитер, как гиена, этот презренный заклинатель змей.

— Ладно, — сказал Допкинс, — получай пятнадцать фунтов и пиши расписку. Я тебя не стану трогать. Можешь меня не благодарить. А теперь, любезный друг, говори, где живет Рамашандра, и, если твои сведения окажутся правильными, ты получишь еще столько же. Ты, кажется, парень деловой. С тобой приятно иметь дело.

Наступила последняя ночь накануне «дня больших чудес», Рамашандра осторожно открыл при помощи ключа, который ему дала Шандромуки, дверь, ведущую на лестницу главного купола храма Шивы. Он внимательно прислушался. Вокруг было тихо. Рамашандра засветил потайной фонарик и осторожно двинулся вверх по узкой винтовой лестнице. Вскоре он проник в небольшое круглое помещение, находившееся внутри главного купола. Рамашандра внимательно осмотрел помещение, освещая все закоулки электрическим фонарем. Убедившись, что в комнате никого не было, Рамашандра поставил на пол фонарик.

Он увидел аккумуляторы, проекционный фонарь, реостат, распределительную доску с рубильниками и вообще все оборудование этой электрической лаборатории, где изготовлялись знаменитые чудеса.

Рамашандра весело улыбнулся.

— Ага! Я так и думал. Ну, подождите, голубчики, мы еще посмотрим, кому из нас эти чудеса вылезут боком.

Рамашандра быстро нашел ящичек с диапозитивами и открыл крышку. Он по очереди стал вынимать стеклянные пластинки с написанными на них лозунгами:

— «Покайтесь, неверные», — прочитал он на одном из них. — Гм… «Да здравствует великая Британия». «Шива-Разрушитель требует смерти коммунизма» и так далее. Очень приятные лозунги! А это что такое? Ба! Да это сам полосатый Шива собственной персоной! Очень приятно познакомиться. Ну-с, попробуем проделать с вами кое-какие маленькие манипуляции.

С этими словами Рамашандра достал из кармана два флакона и кисточку.

Из отверстия, проделанного в куполе, в комнату падал косой зеленый столб лунного света. Вокруг была полная тишина. Вдруг на лестнице послышались осторожные кошачьи шаги. Но Рамашандра так увлекся работой, что ничего не слышал. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появилась коренастая фигура Допкинса. В каждой руке у него было по револьверу.

— Ни с места!!! — закричал Допкинс. — Рамашандра, вождь коммунистической партии и государственный преступник Британской империи, именем короля ты арестован.

Рамашандра быстро повернулся назад и окаменел.

Он понял, что его игра проиграна.

Допкинс злобно захохотал.

— Поймалась птичка. Ты думал, что так легко справиться с дураком Допкинсом? Шалишь! Теперь ты мне ответишь за все твои подлости.

Рамашандра кинулся на Допкинса.

— Ни с места, подлый коммунист, иначе я продырявлю тебя, как собаку.

Но в этот момент чьи-то тонкие и крепкие руки изо всех сил толкнули Допкинса вперед. Не особенно ловкий Допкинс потерял равновесие и покатился по полу, громыхая своими кольтами. Рамашандра кинулся на него и скрутил ему руки.

В дверях, вся облитая лунным сиянием, стояла Шандромуки.

Через две минуты связанный по рукам и ногам, с тряпкой во рту неукротимый Допкинс корчился в углу за ящиками.

Рамашандра с благодарностью поцеловал Шандромуки.

Теперь ничто не могло помешать ему довести свой план до конца.

Глава семнадцатая

Великие чудеса

Наконец настал день «великих чудес».

Уже с утра Бенарес был похож на гигантскую ярмарку.

Сотни тысяч паломников, пришедших посмотреть на «великие чудеса» Шивы-Разрушителя, пестрыми толпами наполняли кривые улицы, площади и базары этого фантастического города.

Натеза-Састри бил наверняка. Слава о «чудесах», которые видели немногие избранные, распространилась по всей Индии. Подъем религиозного фанатизма был необычаен. Почва была подготовлена для того, чтобы бросить в нее семена, необходимые и полезные британскому правительству. Влияние революционеров на массы значительно понизилось.

На торжества прибыли: полковник Хейс, бомбейский военный губернатор, чиновник для особых поручений при вице-короле Индии, штук десять американских миллионеров, несметное количество раджей, набобов и прочей знати.

В европейских кварталах города мелькали белые, пробковые шлемы туристов, изящные туалеты женщин и мундиры военных.

Всем любопытно было посмотреть на замечательные чудеса, устроенные по всем правилам электротехники знаменитым «Акционерным обществом по распространению рюмок для еды яиц всмятку».

Незадолго перед заходом солнца, когда сотни тысяч паломников запрудили улицы и площади вокруг храма Шивы-Разрушителя, когда зеваки облепили карнизы и трубы прилегающих к храму домов, на плоской кровле особняка Натеза-Састри собралось избранное общество. Здесь были члены «Акционерного общества» в полном составе, бомбейский губернатор, актеры королевского театра и франтоватый оратор, присланный специально желтым Интернационалом для произнесения речи против коммунистов.

Разумеется, центром общественного внимания был мистер Джемс Раунд — главный руководитель «чудесами», специалист по световой рекламе в мировом масштабе.

Он любезно улыбался дамам, поглаживая свою рыжую, привязную бороду и много и охотно говорил о своих замечательных электрических машинах.

Подали шампанское.

Натеза-Састри поднял бокал и сказал:

— Леди и джентльмены, вам предстоит удовольствие присутствовать на последнем акте драмы или, если хотите, трагикомедии, которая называется революцией в Индии. Вы увидите, как порок будет наказан и добродетель восторжествует. Да, господа. Не каждый день, к сожалению, можно наблюдать картину, когда фанатическая толпа, исполняя волю великого Шивы, кидается на революционных вождей и предает их всенародной казни. О господа, вы не знаете, что такое индусский народ! Сегодня они готовы поднять красное знамя восстания, ниспровергнуть существующий строй и организовать советскую власть, а завтра они лежат в пыли перед изображением Шивы, смиренно молят у него пощады и готовы целовать ноги любому английскому полицейскому. Итак, господа, предлагаю выпить за религию, за это великолепное изобретение, которое дает в наши руки власть над миллионами этих жалких рабов.

Речь Натеза-Састри была покрыта бурными аплодисментами.

Однако революционные вожди не слишком унывали.

Очевидно, они без особого страха ожидали грозных чудес, которые должны были уничтожить и их партию.

Рамашандра тонко улыбался.

Наступила темная тропическая ночь.

Нетерпение толпы достигало своей высшей точки.

Паломники в нетерпении раздирали на своей груди одежды. Тысячи голосов кричали:

— Мы хотим видеть чудеса! Мы желаем видеть огненное изображение Шивы!

Вдруг послышались звуки флейт и удары барабана.

Двор храма наполнился багровым светом факелов. Сверкающая процессия браминов, во главе которой шел Натеза-Састри, появилась из главного хода храма. Рядом с жрецом шла, опустив длинные густые ресницы прелестная баядерка Шандромуки. Сотни тысяч глаз смотрели на нее с восхищением. Ее лицо, озаренное пламенем факелов, нежно розовело. В уголках вишневого рта бродила еле скрытая улыбка.

Торжество началось. Ревели священные животные.

Визжали флейты и гремели фанфары. Толпа шумела вокруг белым морем голов.

Первым произнес громовую речь Натеза-Састри. За ним прошамкал нечто непонятное бомбейский губернатор.

Агитатор второго Интернационала пискливым голосом выкрикивал проклятия коммунистам.

Толпа ждала чудес.

Наконец Натеза-Састри поднял факел и громко произнес:

— Братья, мы все слышали, что говорили здесь представитель религии и представители власти. Я не буду повторять этого. Скажу только одно — вы прогневали великого Шиву. Шива сердится. Шива требует, чтобы вы прекратили всякое революционное движение и покорились великому британскому королю и императору Индии, который является единственным вашим другом и защитником.

В толпе послышались недовольные крики.

— Как, вы осмеливаетесь выражать свое неудовольствие?

— Мы хотим видеть чудеса, — послышались голоса. — Пусть великий Шива выразит нам свою волю, и мы охотно подчинимся ей.

— Отлично! — торжественно воскликнул Натеза-Састри, — в таком случае вы увидите гнев Шивы. О великий Шива! Покажи народу свой гнев!!!

Наступила гробовая тишина.

— О великий Шива! Повели, чтобы с этого ясного звездного неба грянул гром и ударила в неверных молния.

Воцарилось неловкое молчание. Прошла минута, другая.

И вдруг в этой страшной тишине послышалось тихое, еле слышное урчание. Это урчание было похоже на урчание живота.

В толпе послышался смех. Натеза-Састри побагровел.

Он закричал:

— Вы смеетесь над Шивой, негодяи? В таком случае Шива вас строго накажет. Сейчас раздастся небывалый удар грома. Слушайте все!

Снова наступило молчание, и послышались слабенькие отрывистые звуки. На этот раз небесные звуки были просто отвратительны и неприличны.

Толпа дико завыла.

— Мы не слышим грома!

— Это черт знает что, а не гром!

— А где же ваша хваленая молния?

Натеза-Састри побледнел.

— Молния будет, — тонко запищал он и яростно замахал факелом.

— Шива! Неверные желают молнию!

— Сейчас, — послышался дрожащий голос откуда-то сверху.

Вслед за тем раздался тихий треск, и под куполом храма вспыхнул жиденький огонек.

Бешеный хохот прокатился по толпе. Наиболее нервные попадали на пол и колотили пятками землю.

— К черту!!! — заорал Натеза-Састри, теряя самообладание, — давай огненные буквы.

— Сию минуту, — раздался отчаянный вопль сверху.

И сейчас же в черном звездном небе появилась большая красивая огненная надпись: «Религия — опиум для народа!», «Долой капитализм, да здравствует Советская власть!» Натеза-Састри лежал без чувств. А в небе появлялись все новые и новые надписи: «Мир хижинам — война дворцам!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «Долой обманщиков жрецов! К черту Шиву!», «Да здравствует революция в Индии!» Рамашандра, очевидно, провел не без пользы целую ночь в куполе храма.

Произошло нечто невероятное.

Разъяренная толпа кинулась на браминов. В толпе зазвучали выстрелы.

Послышались крики:

— Довольно нас дурачить!

— Да здравствует Рамашандра!

— Да здравствует коммунистическая партия!

— Товарищи, к оружию!

Бешенство толпы не поддавалось никакому описанию.

Начинались серьезные события.

Пользуясь всеобщим смятением, полковник Хейс кубарем скатился с плоской крыши особняка Натеза-Састри, откуда он наблюдал за «чудесами» и, наскоро вырывая из своей седой головы последние клочья волос, бросился, ковыляя, на вокзал. Он уже не думал о своей карьере. В этот миг ему мучительно хотелось спасти свою шкуру и больше ничего.

Джемс Раунд глухо рыдал над своими машинами, вытирая слезы своей фальшивой рыжей бородой, которая больше не была ему нужна.

А бедняга Допкинс, которого Рамашандра предусмотрительно упаковал в ящик и перетащил в подземелье, грустно лежал, ничего не подозревая, и уныло думал о таком бесславном конце своей пышной полицейской карьеры.

В общем, каждый из героев нашего романа в эту ночь проводил время, строго согласуясь с обстоятельствами.

Глава восемнадцатая

Стэнли Холмс работает

Провал праздника «больших чудес» был очевиден. Карта полковника Хейса была бита. Религиозный дурман потерял свою страшную силу над трудящимися массами Индии. С большим трудом индусской полиции удалось приостановить вспыхнувшие беспорядки.

Но дело было сделано. Теперь уже ни для кого не было сомнением, что социальная революция в Индии неизбежна.

Полковник Томас Хейс был вне себя.

Он выпустил воззвание, в котором за голову Рамашандры назначалась сумма в 200000 рупий.

«Акционерное общество по распространению рюмок для еды яиц всмятку» находилось в состоянии полнейшего уныния.

Натеза-Састри и Джемс Раунд грустно сидели в кабинете разъяренного полковника. Левый глаз верховного жреца был солидно подбит. Левая рука висела на перевязи.

Джемс Раунд болезненно кряхтел: его тоже весьма потрепали религиозные индусы. Сам же полковник Хейс отделался сравнительно легко. Во время давки на вокзале ему оторвали левый ус.

Полковник сердито залаял и произнес:

— Господа, это из рук вон плохо. Нам страшно не везет, в этом надо признаться. А тут еще дурак Допкинс пропал не известно куда. Ужас!

Натеза-Састри и Джемс Раунд сочувственно закивали головами.

— Нас может спасти только чудо.

И чудо свершилось. Раздался вежливый стук.

— Войдите, — сказал полковник.

Тогда растворилась дверца большого платяного шкафа и оттуда изящно выпрыгнул Стэнли Холмс. Прежде чем потрясенные акционеры успели выговорить хоть одно слово, гениальный сыщик извлек из футляра историческую скрипку и очень недурно сыграл пару популярных вальсов.

Затем он не торопясь закурил свою не менее историческую трубку и сказал:

— Господа, не волнуйтесь. Я — Стэнли Холмс, родник племянник гениального сыщика Шерлока Холмса, восходящая звезда Скотленд-Ярда и гроза криминального мира. Я послан сюда господином министром колоний для ареста Рамашандры. Можете быть спокойны. Пока я жив — вы обеспечены. Не трудитесь мне объяснять положение вещей. Хотя я и прилетел из Лондона в Калькутту всего два часа тому назад, но мне все известно.

— Дорогой мистер Стэнли Холмс, — воскликнул растроганный полковник, — вы прибыли как раз кстати. Наш агент Допкинс пропал бесследно. Рамашандра разгуливает на свободе. Я просто не знаю, что делать. Сегодня я выпустил воззвание, в котором назначил 200 000 рупий за поимку негодяя.

— Двести тысяч рупий? — заинтересовался Стэнли, — эта сумма меня вполне устраивает. Если не ошибаюсь, сейчас у нас ровно девять часов утра. Отлично. Мой патентованный самолет экспресс, любезно представленный в мое распоряжение министерством колоний, делает около четырехсот километров в час. Таким образом, полтора часа туда и полтора часа обратно — три часа. Обед — час. Бритье — четверть часа. Арест Рамашандры — минут десять. Ну, то да се… Одним словом, не позже трех часов я буду иметь удовольствие доставить вам сюда Рамашандру живым или мертвым.

Крик восторга вырвался из глоток акционеров.

Стэнли Холмс скромно улыбнулся.

— Не надо оваций, не надо рукоплесканий. Мне кажется, что мне удастся быстро и ловко обделать это пустяковое дельце. У нас, знаете, у Холмсов это наследственное. Одним словом, до трех часов, господа.

С этими словами великий Стэнли корректно поклонился «Акционерному обществу», сыграл на прощание популярную польку «Великая Британия» и с достоинством удалился.

— Вот это я понимаю! — в восторге воскликнул полковник Хейс, хлопая себя по ляжкам. — Каков гусь? Такой парень даст девять очков вперед любому дураку системы Допкинсов. Теперь мы можем считать Рамашандру у себя в кармане.

— О, несомненно!

— Разумеется! — подтвердили Натеза-Састри и Джемс Раунд.

— Я думаю, господа, — сказал повеселевший полковник, — что можно смело посылать телеграмму в Лондон о поимке Рамашандры.

— Потерпите полковник, до трех часов ждать недолго. А чтобы скрасить ожидание, мы можем сыграть партию в бридж.

— А ну-ка, дорогой жрец, тасуйте карты.

— По маленькой.

— Приятно жить на свете, если существуют такие гениальные ребята, как этот Стэнли Холмс.

Стэнли Холмс стремительно крыл расстояние между Калькуттой и Бенаресом.

Кабину самолета покачивало.

Местность внизу разворачивалась топографической картой. Ветер со свистом резал в плотно закрытые стекла.

Футляр со скрипкой подпрыгивал в голубой сетке над головой Стэнли.

Гениальный сыщик меланхолично курил, весь окутанный слоистыми облаками дыма. Его мысли текли под шум мотора особенно ясно и просто. Две голубые жилки обозначились на его высоком выпуклом лбу мыслителя.

— Так-с, — бормотал он, — прежде всего мне надо будет посетить храм Шивы-Разрушителя, где на днях произошла катастрофа с неудачными «чудесами». Во-первых, это даст мне возможность ознакомиться с индусской архитектурой пятого века, а во-вторых…

Стэнли тонко улыбнулся.

— А во-вторых, я уверен, что подробный осмотр храма даст мне кое-какие ценные сведения о местопребывании Рамашандры. Я не сомневаюсь, что провал «чудес» произошел при его ближайшем участии. А пока мне не мешало бы как следует познакомиться с наружностью этого опасного социалиста.

С этими словами Стэнли вынул из бумажника фотографическую карточку Рамашандры и в течение по крайней мере десяти минут глубокомысленно созерцал ее.

Вдруг он громко расхохотался и хлопнул себя по лбу с таким звоном, что механик просунул голову в окошечко и спросил:

— Чего изволите?

— Ничего, ничего, — весело воскликнул Стэнли Холмс, — валяйте дальше. Чем скорее мы прилетим в Бенарес, тем лучше.

— Мы уже пролетаем, мистер Холмс, над городом Памаму. Следовательно, через четверть часа мы спустимся на бенаресском аэродроме.

— Великолепно. За четверть часа можно многое сделать, — загадочно произнес Стэнли.

Окошечко механика захлопнулось.

Стэнли Холмс достал из кармана небольшое вогнутое зеркальце, пачку гримировальных карандашей и несколько накладных носов.

Опустившись на бенаресском аэродроме и предупредительно распахнув дверцу кабины, механик был крайне поражен, что вместо Стэнли Холмса из аппарата вылез красивый смуглый индус. Механик сказал «ах» и сел от изумления в траву.

Но индус жизнерадостно улыбнулся и голосом Стэнли Холмса сказал:

— До свидания. Мне надо побывать в городе. Будьте каждую минуту готовы к обратному отлету. Если до часу дня меня не будет, заявите полиции, что гениальный сыщик Стэнли Холмс попал в руки Рамашандры.

Глава девятнадцатая

Два Рамашандры

Стэнли Холмс бил наверняка.

Он был точнейшим образом загримирован Рамашандрой. Увидев его, сам Рамашандра, вероятно, усомнился бы в своей подлинности.

План у Стэнли Холмса был удивительно прост.

Стэнли решил пройти под видом Рамашандры через весь Бенарес и осмотреть двор храма Шивы-Разрушителя.

Он рассчитывал, что кто-нибудь из сторонников Рамашандры заговорит с ним, как с Рамашандрой, и выдаст местонахождение последнего.

Расчеты не обманули сыщика. Едва он вышел на первую многолюдную улицу, один из прохожих, по-видимому рабочий, с изумлением остановился и подошел к нему.

— Ба, Рамашандра, — сказал он тихо, — как ты рискуешь так открыто появляться среди бела дня на улице?

— Ерунда, — ответил Стэнли. — Я не боюсь шпиков.

Главный из них инспектор Допкинс находится в моих руках, а остальные шпики мне не страшны.

— Да, я слышал о том, что ты поймал Допкинса. Куда ты его девал?

— Допкинс запрятан в надежном месте, — улыбнулся Холмс.

— Ставлю сто против одного, что Допкинс находится в подвале храма Шивы под надзором Шандромуки. Кстати, как она поживает?

— Ничего, спасибо.

— Удивляюсь тебе, Рамашандра, как ты рискуешь скрываться у нее. Гораздо умнее было бы избрать себе какое-нибудь более надежное помещение… в рабочем квартале, что ли.

— Я об этом думал, — небрежно сказал Холмс, — но теперь уже осталось скрываться недолго. На днях комитет нашей партии назначит вооруженное выступление. Ну, прощай, старик. Мне еще надо побывать на одной фабрике.

— Будь осторожен, Рамашандра. Разве ты не слышал, что из Лондона на днях прибывает в Индию новый шпик, племянник Шерлока Холмса? Он имеет специальное поручение арестовать тебя во что бы то ни стало. Впрочем, этот зеленый юнец так же глуп, как и Допкинс, ха-ха-ха.

— Н-не думаю, чтоб он был так же глуп, как Допкинс, — обидчиво сказал мнимый Рамашандра, — а, впрочем, может быть. Ну, прощай! Тороплюсь.

Распрощавшись с рабочим, мнимый Рамашандра деловито потер руки и искренне пожалел, что оставил скрипку в кабине аэроплана. Это был самый подходящий момент, чтобы выразить свое торжество, сыгравши какой-нибудь вальс.

Нельзя было терять ни одной минуты. Стэнли подозвал экипаж и велел как можно скорее везти себя к храму Шивы-Разрушителя.

Через десять минут Стэнли уже входил во двор храма.

Все вокруг еще хранило на себе следы недавнего религиозного скандала. Часть ограды была сломана. Стекла во многих местах выбиты. На земле валялись обгорелые головешки факелов. В главном куполе зияла дыра, еще прикрытая досками.

— Эге, — пробормотал Холмс, — здесь, как видно, была порядочная потасовка. Надо будет детально осмотреть весь храм и постараться как можно скорее найти Шандромуки.

В этот миг позади Холмса раздались легкие женские шаги, и нежный голос воскликнул:

— Рамашандра! Ради бога! Твоя смелость переходит всякие границы. Тебя здесь увидят и сейчас же арестуют.

Стэнли Холмс обернулся. Перед ним стояла прелестная баядерка Шандромуки.

— За твою голову объявлена награда в 200 000 рупий. О Рамашандра, пощади свою жизнь!

Стэнли гордо улыбнулся.

— Не беспокойся, Шандромуки. Пойдем скорее к тебе, я должен рассказать тебе кучу всяких новостей.

— Конечно, милый. Идем скорее, пока тебя еще никто не увидел.

Пройдя два шага, рабочий, с которым только что разговаривал Стэнли Холмс, вдруг остановился как вкопанный.

Он разинул рот и пошатнулся. Навстречу ему шел другой Рамашандра.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Это какое-то дьявольское наваждение. Через каждые две минуты по новому Рамашандре.

Настоящий Рамашандра подошел к своему приятелю.

Тот ему рассказал все. Рамашандра не дослушал до конца.

— Скорей, скорей. Шандромуки в опасности. Не теряя ни минуты — в храм Шивы.

С этими словами он вскочил в проезжавший мимо экипаж.

Рабочий задумчиво почесал себе затылок. Он пробормотал:

— Ну, теперь не хватает, чтобы из-за угла появился еще один Рамашандра. Тогда я спокойно могу идти в заводской комитет и попросить, чтобы меня без шума отвезли в сумасшедший дом.

Однако третий Рамашандра не появился.

Рамашандра выскочил из экипажа и, рискуя каждую минуту быть замеченным, бросился во двор храма. Он осторожно подкрался к окошку Шандромуки и заглянул в него. Картина, которая представилась его глазам, привела его в состояние бешенства с легкой примесью любопытства.

На циновке сидела Шандромуки, поджав под себя ноги.

Рядом с ней, положив голову ей на колени, лежал он сам и курил трубку. Глаза Рамашандры светились нежностью и любовью. Двойник Рамашандры одобрительно улыбался.

— Черт возьми. Если бы я не был коммунистом и не знал достоверно, как делают чудеса, я бы готов был поклясться, что я — не я, а черт знает кто. Однако в воздухе сильно пахнет новым трюком бенаресской полиции. Надо действовать с налету.

Рамашандра вытащил из кармана револьвер, распахнул дверь и в два прыжка очутился возле своего двойника.

Между ними завязалась бешеная борьба.

Часы в кабинете мистера Хейса показывали без одной минуты три.

— Однако, — тревожно сказал полковник, — я не вижу мистера Холмса с обещанным пленником.

— В нашем распоряжении имеется еще одна минута, — нерешительно заметил Джемс Раунд. — А я слышал, что семейство Холмсов отличается необыкновенной пунктуальностью.

Полковник нетерпеливо прошелся по кабинету.

В это время послышался шум автомобиля и хрюканье рожка. Часы пробили три. Дверь широко распахнулась, и на пороге появился Стэнли Холмс. Двое полицейских ввели связанного по рукам и ногам Рамашандру. Его глаза дико вращались. Во рту у него торчал солидный кляп.

— Надеюсь господа, я не опоздал, — сказал Стэнли Холмс, раскланиваясь.

Вопль восторга потряс «Акционерное общество по распространению рюмок для еды яиц всмятку».

— Позвольте вам представить вождя Индусской коммунистической партии — небезызвестного Рамашандру. Прошу убедиться. Ловкость рук и привычка с детства.

Рамашандра глухо зарычал.

— Уведите его, — сказал полковник, показывая на Рамашандру. — Вы отвечаете мне за него головой.

Два дюжих полицейских схватили Рамашандру и поволокли его к выходу.

Рамашандра извивался как угорь. Он крутил головой и толкался плечами. Но ничего не помогало.

— Не забудьте распорядиться, — шепнул Стэнли полковнику Хейсу, — чтобы у пленника до поры до времени не вынимали изо рта кляп. А то вы знаете этих коммунистов. Им только открой рот — они сейчас же начнут агитировать.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться полковник Хейс.

Рамашандру увели.

Стэнли посмотрел на часы.

— Ого, уже четверть четвертого. Я слышал, что, калькуттские банки закрываются в четыре часа. А мне еще надо будет получить по вашему чеку двести тысяч рупий за поимку Рамашандры. Не так ли полковник?

— О, конечно, вы их заслужили. Прошу вас.

Полковник выписал солидный чек и протянул его Стэнли.

— Мерси, — грациозно сказал Стэнли, пряча чек в карман. — Вечером я к вам зайду. Поболтаем об окончательной ликвидации революционного движения в Индии.

Стэнли сыграл на скрипке индусскую мелодию и, весело насвистывая, ушел.

Полковник Хейс подвинул к себе блокнот и, бешено скрипя пером, стал писать пышное, хвастливое донесение об аресте Рамашандры.

Через час телеграмма стремительной змеей уже ползла по кабелю, среди чудовищных рыб и подводных растений Индийского океана.

А еще через два часа дверь кабинета полковника Хейса с треском распахнулась, и арестованный Рамашандра предстал перед разгневанным полковником.

— Выньте из его рта кляп, — сказал полковник.

Конвоиры исполнили приказание. Тогда Рамашандра страшно выругался и закричал:

— Черт вас возьми всех вместе! Олухи! Я Стэнли Холмс. Негодяй Рамашандра сыграл со мной скверную шутку. Принесите скорее губку и миску воды и вы в этом убедитесь.

Полковник Хейс упал в кресло и зарыдал как ребенок.

А в это время Рамашандра, снявши с себя зловещий сюртук Стэнли Холмса и парик, весело летел в Бенарес, похлопывая по карману, в котором лежала скрипучая пачка свеженьких банкнотов.

Глава двадцатая

В западне

После того как с лица Холмса был смыт грим Рамашандры и в подлинности Холмса больше не оставалось никаких сомнений, полковник Хейс вскочил с кресла, и изрыгая ужасные ругательства на всех языках мира, забегал по кабинету. Он рвал на себе жалкие клочки волос, каким-то чудом уцелевшие после краха «чудес».

— М-м-м-м… — мычал он, конкурируя по густоте и силе звука с самой неукротимой священной коровой Индии. — М-м-м-м…

Натеза-Састри и Джемс Раунд оцепенели на своих креслах. Они были бледны, как свежие покойники.

Стэнли Холмс устало взял скрипку и поднял смычок.

— К черту скрипку!!! — завизжал Хейс, топая ногами и содрогаясь от ярости. — К черту! К черту! К черту!.. Вот где сидит у меня ваша скрипка! Вот! Деньги! Где деньги?.. Пропали деньги!.. Нет денег!.. О-о-о! Боже, боже! Все пропало, все погибло! Теперь только одна надежда на Допкинса. Если он каким-нибудь чудом не поможет нам в этот ужасный час, мы окончательно и бесповоротно погибли.

— Да, одна надежда на Допкинса!!! — хором подхватили Натеза-Састри и Джемс Раунд. — Если Допкинс нас не спасет, то тогда…

Они не договорили.

Дверь растворилась, и шесть лакеев внесли большой деревянный ящик.

— Только что прислали с вокзала, — доложил один из лакеев, — прикажете распаковать?

На ящике были две желтые железнодорожные наклейки. На одной было написано — «Бенарес — Калькутта», на другой — «Малой скоростью». Кроме того, на верхней крышке ящика было много маленьких дырочек. Наискось крышки стояла длинная меловая надпись: «Осторожно, может разбиться, здесь верх».

— Однако что же это такое? — произнес Хейс, подходя к ящику, — а ну-ка откройте.

Лакеи стали отбивать крышку.

Холмс, жрец и Раунд подошли поближе. Раздался сухой треск. Крышка была оторвана, и глазам присутствующих представился не кто иной, как неукротимый инспектор политической полиции Арчибальд Допкинс. Он лежал на дне ящика, свернувшись калачиком. Вот рту его была тряпка. Он спал.

Полковник Хейс хотел выругаться, но не смог. Шея его побагровела. На лбу вздулись синие жилы. Правая сторона его тела отнялась. Он грохнулся на пол. Это был великолепный удар. Удар, очень типичный для старого колониального полковника.

Натеза-Састри захохотал смехом безумца, а Джемс Раунд от неожиданности стал косым.

— Этого следовало ожидать, — сказал хладнокровный Холмс, — приведите их всех в чувство и позовите врача.

Холмс вынул изо рта Допкинса тряпку и разбудил его.

— Мы теперь с вами, мистер Допкинс, союзники. Поспешим, — сказал Холмс, — еще не поздно. Я буду не я, если до завтрашнего утра негодяй Рамашандра не будет сидеть в тюрьме.

Еще до наступления сумерек Рамашандра прилетел в Бенарес.

Он тотчас же отправился в рабочую окраину города.

Войдя в узкую и грязную улицу. Рамашандра, оглядываясь по сторонам, пошел по направлению к Гангу.

— Здравствуй, Рамашандра! — послышался знакомый голос.

Рамашандра обернулся.

Перед ним стоял заклинатель змей Хаморами.

— Ах, это ты? Здравствуй, — сказал Рамашандра, дружелюбно улыбаясь.

— Откуда ты, Рамашандра? Я сейчас был у Гонопуры. Там собрались почти все члены комитета. Они очень беспокоятся о тебе.

— Вот как? А я как раз иду туда. Ну, бегу, бегу! Прощай, Хаморами.

Рамашандра повернулся и быстро исчез за поворотом улицы.

Хаморами с минуту постоял на месте. Потом повернулся и пошел своей дорогой.

— Ну, — подумал он, — на этот раз, я, кажется, заработаю хорошие деньги.

Стэнли Холмс и Допкинс, сдав больных на попечение врача, отправились на аэродром.

— В Бенарес, в Бенарес! — шептал Допкинс, сжимая рукоятку револьвера. — Только в Бенарес. Я ни на одну секунду не сомневаюсь, что нахал Рамашандра бежал именно туда. Его проклятая сообщница Шандромуки притягивает его к Бенаресу как магнит…

— Я имел счастье с нею познакомиться, — задумчиво сказал Холмс, — неплохая девчонка. В особенности глаза…

— Что глаза!.. — возразил Допкинс, — руки этой чертовки почище глаз! У меня до сих пор спина ноет от ее мастерского удара!

Гоночный самолет летел как птица. Бенарес приближался.

— Товарищи! — закричал Рамашандра, вбегая в комнату индуса Гонопуры, — нам повезло. Деньги, которых нам сильно не хватало, есть. Вот они. Ровно двести тысяч рупий новенькими кредитками. Ура!!!

С этими словами Рамашандра вывалил на стол, за которым сидели члены комитета, большую и красивую пачку денег.

— Товарищи, — продолжал Рамашандра, — я предлагаю немедленно, не теряя ни минуты отправить эти деньги в распоряжение центрального комитета партии в Бомбей. Согласны ли вы со мной?

— Согласны! Согласны! — раздались голоса. — Да здравствует Рамашандра!

— Итак, товарищи, немедленно же выделите кого-нибудь для этого срочного поручения.

— А теперь мы займемся текущими вопросами. Благодаря приключениям последних дней я здорово отклонился от работы.

Было уже совсем темно, когда Холмс и Допкинс прибыли в Бенарес.

— Сейчас мы пойдем к одному индусу, который уже однажды выдал мне Рамашандру. Он хоть и сволочь, но очень полезный человек и в полицейском деле незаменим, — сказал Допкинс.

В два часа ночи в домик Гонопуры, где все еще продолжалось заседание комитета, вошел Хаморами.

— Рамашандра, — сказал он, еле держась на ногах от усталости, — скорей беги в храм Шивы… Шандромуки умирает от укуса кобры… Она послала меня за тобой…

Рамашандра вскочил со скамьи и схватился за голову.

— Как? Она? Любимая Шандромуки умирает? Нет, этого не может быть! Это ему померещилось!

— Беги! Беги! — торопил его Хаморами. — Ты можешь опоздать. Когда я уходил от нее, она еле дышала.

Не задавая дальнейших вопросов, Рамашандра выбежал как безумный и бросился по улице. Хаморами еле-еле поспевал за ним.

— Скорей! Скорей! — шептал Рамашандра, оставляя за собой несущиеся навстречу дома и улицы. — Скорей! Скорей!

Но вот наконец храм Шивы… Бесконечный двор… И дворик Шандромуки.

Рамашандра рванул дверь и переступил порог. Не успел он сделать и двух шагов, как чьи-то сильные руки охватили его туловище железными тисками. Он напряг мышцы, но освободиться не смог. Он был повален на землю и связан по рукам и ногам. От страшного удара по голове он потерял сознание. Придя в себя, он увидел склонившиеся над ним лица Допкинса и Холмса.

«Ну, на этот раз я пропал», — подумал Рамашандра и снова лишился чувств.

Глава двадцать первая

«Долина мира»

Королев осторожно спускался вниз по каменным ступеням.

Впереди был мрак. Позади чуть светлело отверстие входа.

Вскоре лестница кончилась. Теперь Королев двигался вперед по длинному и узкому коридору, который с каждым шагом все расширялся и расширялся.

Несколько раз Королев брался за коробку спичек, но зажигать огонь было слишком опасно, и он продолжал идти дальше во тьме.

Сколько он времени прошел — было неизвестно. Может быть, пять минут, а может быть, и пять часов. Во всяком случае, дорога показалась Королеву бесконечно длинной. А позади него узкий коридор бесшумно сдвигался, навсегда отрезывая ему путь к отступлению. Сам того не сознавая, Королев очутился в ловушке.

— Ну-с, — думал Королев, — мои приключения приобрели весьма таинственный характер. Я не слишком удивлюсь, если вдруг наткнусь на какую-нибудь фантастическую пещеру, битком набитую драгоценностями, как стальная камера госбанка.

Наконец впереди забрежжил слабый свет. Королев прошел еще шагов четыреста и очутился у выхода из коридора. Он подошел к нему и замер перед очаровательным зрелищем, представлявшимся его глазам.

У ног Королева лежала широкая и глубокая долина, вся залитая лунным светом. Маленькая голубая луна, похожая на круглое зеркальце, стояла в самом зените темно-фиолетового густого и теплого неба. Серебряный свет свергал на зубчатых вершинах далеких скал, окружавших долину.

Нежный ветер, напоенный запахом роз и клевера, веял в утомленное, выжженное зноем лицо Королева. Посередине долины в гуще темно-зеленых деревьев, похожих на облака, радостно сверкали яркие огни электрических фонарей. Там в темноте смутно рисовались очертания большого здания странной архитектуры и контуры проволочной, решетчатой мачты радио…

Откуда-то доносились нежные звуки флейты. Совсем рядом в траве стеклянным звоном звенел ручей.

— Пить, — прошептал Королев. Он сделал несколько шагов и припал воспаленными губами к студеной воде источника. Затем он вытянулся во всю длину в мягкой росистой траве и сладко вздохнул. Золотой сон положил свои прохладные ладони на его воспаленные глаза. Королеву на одно мгновение представилось, что он качается на спине верблюда, бредущего через раскаленную пустыню к оазису. Затем перед ним возникло взволнованное лицо редактора «Вечернего Пожара». Голос кассира закричал: «Денег нет, приходите завтра». Замелькали колеса ротационной машины, и затем все смешалось.

Королев уснул безмятежным глубоким детским сном.

Проснувшись, Королев с удивлением увидел, что он лежит в чистой, мягкой постели в большой светлой комнате. Утреннее солнце яркими снопами било в окно.

— Черт возьми! Что случилось? В чем дело?

Королев стал ожесточенно тереть глаза. Нет, это не сон! Моментально Королев припомнил все, что с ним произошло накануне: темный лабиринт, долина, залитая лунным светом, отдаленные звуки флейты и журчание ручья…

Больше он ничего не помнил.

Королев вскочил с постели. Его вычищенное и выглаженное платье было аккуратно разложено на стуле рядом с постелью. Королев стал одеваться. Бритвенный прибор, мыло и полотенце лежали на умывальнике. Королев быстро совершил свой туалет и подошел к окну. Комната, в которой он проснулся, находилась, как видно, во втором этаже. Прямо против окон росли громадные густые деревья. Яркая зелень, насквозь пронизанная солнечными лучами, стояла сплошной кудрявой стеной и не позволяла видеть окрестности.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Королев.

В комнату вошел высокий индус в белоснежной одежде. Он с достоинством поклонился Королеву и сделал знак следовать за собой.

— Идти так идти, — подумал Королев, — любопытно все-таки узнать, куда я попал.

Пройдя несколько широких белых коридоров и дубовых лестниц, индус ввел Королева в небольшую круглую комнату, всю заставленную книжными шкапами и увешанную коврами. Из глубокого, покойного кресла навстречу Королеву поднялся человек необыкновенной наружности.

Его белые львиные волосы отливали желтоватым алюминием. Глаза были скрыты под темными круглыми консервами. Бритый подбородок был сух и энергичен. Грубый холщовый халат, застегнутый на спине и на рукавах перламутровыми пуговичками, делал его похожим на хирурга.

Он подошел к Королеву. Королев вежливо поклонился.

— Здравствуйте, — сказал старик на великолепном русском языке. — Садитесь, и поболтаем. У меня есть полчаса свободного времени.

Королев нерешительно пожал сухую властную руку и вдруг почувствовал смущение молодого студента, стоящего перед всемирно-известным профессором.

— Разрешите представиться, — сказал он. — Журналист Королев, Павел Иванович. Мне, право, очень неловко… Может быть, я совершил бестактность… В некотором роде… Но обстоятельства нашего знакомства так необычайны…

И совершенно неожиданно для себя Королев пролепетал:

— Ради бога, простите меня, профессор.

Старик добродушно улыбнулся.

— Ах, молодой человек, молодой человек. Скажу вам прямо. Вы действительно совершили ужасную, непоправимую глупость. Я всегда говорил, что любопытство до добра не доведет. Для того, чтобы между нами в дальнейшем не было никаких недоразумений, должен вас предупредить с самого же начала. Вы мой пленник.

— П-позвольте…

Старик нетерпеливо пожал плечами.

— Вы захотели проникнуть в тайну «Повелителя железа». Вы этого достигли. Перед вами «Повелитель железа». Вы преследовали моих помощников от самого подземного Кремля до моих владений. Не перебивайте меня. Из вас вышел бы очень плохой сыщик, так как мои помощники заметили ваше преследование еще на Казанском вокзале. Отделаться от вас не было никакой возможности. (Убивать людей не в наших правилах.) Оставалось одно: дать вам возможность проникнуть в «Долину мира» и оставить вас в ней в качестве пленника до тех пор, пока это будет необходимо в интересах того дела, на осуществление которого мы отдали свою жизнь. Согласитесь, что это был единственный выход из положения.

Королев криво улыбнулся.

— Мне бы очень не хотелось, — продолжал «Повелитель железа», — чтобы вы чувствовали себя плохо на правах пленника. Поэтому давайте условимся, что вы не пленник, а гость. Хорошо? Согласны?

— Согласен, — сказал Королев, которому ничего не оставалось делать, как только соглашаться.

— Вот и отлично. Надеюсь мы с вами быстро сделаемся друзьями. Я очень люблю мужественных и энергичных людей… Я даже готов им простить то, что они… журналисты.

Королев с достоинством поклонился.

— Как знать, быть может, судьба посылает мне хорошего, преданного помощника.

— Но разрешите мне узнать, по крайней мере, — выдавил из себя Королев, — какие цели…

«Повелитель железа» строго поднял кверху указательный палец.

— Не все сразу. Со временем вы узнаете все. А пока позвольте вам пожелать всего хорошего. Меня ждет работа. Мы обедаем в пять часов. До этого времени прошу чувствовать себя как дома. Моя библиотека и мой сад к вашим услугам. Вашим слугой назначен индус Курами, который привел вас ко мне.

«Повелитель железа» поднялся с кресла.

Аудиенция была кончена.

Королеву ничего больше не оставалось, как откланяться.

Он вышел из кабинета. Курами почтительно ждал его у дверей.

«Вся эта история, от которой пахнет старым выдержанным Жюль Верном, начинает мне положительно нравиться, — подумал Королев. — Посмотрим, посмотрим…»

— Куда прикажет господин его сопровождать? — спросил индус на ломаном английском языке.

Королев выдержал небольшую эффектную паузу и ответил, на весьма приличном индусском языке:

— Некоторые русские привыкли утром завтракать. Как у вас тут, старик Курами, на этот счет? А?

Индус от неожиданности так и расплылся в сияющую улыбку.

— Оказывается, господин отлично владеет индусским языком. Это очень приятно…

— То-то.

— Господину приготовлен завтрак в его комнате.

— Это хорошо. Я чертовски проголодался. Веди меня завтракать, а то я тут могу один заблудиться в ваших коридорах.

Индус отвел Королева в его комнату, где на небольшом столике, покрытом белоснежной скатертью, уже был приготовлен изысканный завтрак: омлет, холодный цыпленок, банка варенья, овощи, кофе и полбутылки великолепного французского красного вина.

Наскоро утолив голод, Королев в сопровождении Курами отправился в сад.

Он обошел его со всех сторон. Пышные цветники, фонтаны, вековые деревья, тенистые площадки. И нигде ни души.

Сад был обнесен высокой кирпичной стеной. Что делалось за этой стеной — неизвестно. Ведь Королев все-таки был пленником и его свобода была ограничена этим забором.

Королев закурил трубку и, шагая по скрипучему гравию дорожек, стал моментально в уме сочинять корреспонденцию о первом знакомстве с «Повелителем железа».

Корреспонденция получилась знаменитая.

Но увы!.. Ей, очевидно, не суждено было в ближайшее время появиться на столбцах «Вечернего пожара».

Глава двадцать вторая

Исповедь «Повелителя железа»

На пятый день своего вынужденного пребывания у «Повелителя железа» Королев сидел в библиотеке и просматривал свежие газеты, не известно каким образом попадавшие в эту уединенную и дикую часть Гималаев.

Вообще вокруг Королева было столько таинственного и непонятного, что он со второго дня перестал удивляться чему бы то ни было.

За время своего пребывания «в гостях» у «Повелителя железа» Королев узнал весьма много любопытных вещей. Из разговора со своим слугой индусом Курами и «Повелителем железа», прислушиваясь за обедом к отрывистым фразам японца Саки и бородача Дунг-Нагу, которые оказались ближайшими помощниками «Повелителя железа», Королев составил себе кой-какое довольно цельное представление о том, что делалось вокруг него.

В коротких словах все дело представлялось Королеву так: «Повелитель железа» — известный ученый, который посвятил всю свою жизнь на осуществление некой идеи.

«Повелитель железа» чудовищно богат. По всей вероятности, в его руках находятся сокровища, найденные им во время исследования Гималаев. «Повелитель железа» изобрел какую-то «машину обратного тока», имеющую мировое значение. До последнего времени воспользоваться этим изобретением по каким-то причинам было нельзя.

Сопоставляя эти обстоятельства с известным радио, а также с похищением помощниками «Повелителя железа» какой-то книги из библиотеки Ивана Грозного в подземном Кремле, можно было сказать с уверенностью, что действие «машины обратного тока» находится в прямой зависимости от тех сведений, которые находятся в похищенной книге.

Очевидно, сведения эти оказались именно теми, которые были нужны для того, чтобы пустить в ход «машину». Но где она, эта таинственная машина, и в чем заключается ее действие? Какие цели преследует «Повелитель железа»?

Королев терялся в догадках.

Вероятно, машина помещалась в специально построенном здании, находящемся где-нибудь недалеко от виллы.

Вероятно, в том самом, которое Королев видел в ту ночь, когда он попал в «Долину мира». Очень возможно, что калитка западной части стены вела именно туда. Но дальше этих предположений Королев не шел. «Повелитель железа» и его помощники окружили свою работу непроницаемой тайной.

При всем своем желании Королев не мог проникнуть сквозь высокую кирпичную стену, окружавшую сад.

Королев с жадностью журналиста и заключенного просматривал английские и индусские газеты, полные описаниями интереснейших событий, происходящих в Индии.

По-видимому, в Индии подготовлялась революция.

Телеграммы из Калькутты и Бомбея сообщали о подготовке всеобщей забастовки докеров и рабочих тяжелой индустрии. Везде массовые аресты революционеров. За голову Рамашандры назначена крупная сумма. В Бенаресе разъяренная толпа избила верховного жреца Натеза-Састри и т. д.

Одним словом, газеты кричали о событиях, хорошо известных читателям из предыдущих глав.

У Королева был хороший нюх на политические события. Недаром же он был русским журналистом, прошедшим хорошую школу социальной революции. Для Королева не было сомнений, что переворот в Индии — вопрос нескольких недель. И Королев радовался этому. Радовался и с завистью думал:

— Эх! Улизнуть бы отсюда как-нибудь и двинуть в Бенарес. Революция в Индии. Да ведь это замечательная вещь! Сказка! Давненько я не работал в стенных газетах и не редактировал военные бюллетени «Роста»… Грузовики… Матросы… Пулеметы… Даешь вице-короля! Эх!

Вдруг дверь растворилась, и в библиотеку вошел «Повелитель железа». Он был радостно взволнован.

— Ну, Павел Иванович, — сказал он, — наши дела идут блестяще. Кажется, вашему невольному заключению наступает конец. Человечество окончательно сошло с ума. Я вижу, вы читаете индусские газеты? Я тоже их читаю каждый день. Страсти разгорелись. Еще немного, и люди начнут убивать друг друга.

Лицо «Повелителя железа» стало строгим и грустным.

— Да, да! В воздухе пахнет смертью…

Его лоб вдруг стал белым и твердым, как мрамор.

Глаза под темными очками вспыхнули.

— Но нет! Этого не будет! Я не допущу этого. Я — «Повелитель железа»! Час всеобщего мира настал.

«Повелитель железа» опустился рядом с Королевым в глубокое кресло и вдруг заговорил мягким задушевным голосом:

— Настало время рассказать вам все. Мне больше нет необходимости скрывать от кого бы то ни было свои планы. Слушайте меня внимательно. Я уверен, что вы поймете. Вы первый посторонний человек, которого я посвящаю во все.

«Беседа» с «Повелителем железа» нашего сотрудника, известного журналиста Королева. Пятьсот строк по рублю. «Триумф! Триумф!» — пронеслось в голове Королева.

— Я буду краток, — начал «Повелитель железа». — Прежде всего вы должны знать, кто я такой. Я профессор Московского университета Савельев.

— Как! Тот самый Савельев!

— Да, да, тот самый профессор Савельев, который в 1916 году бесследно исчез во время научной экспедиции в Гималаях. Газеты писали о моей гибели, но это вздор. Как видите, я жив и здоров.

Лицо профессора Савельева омрачилось.

— В 1914 году два моих сына Борис и Глеб были убиты на фронте. Жена не выдержала потрясения и сошла с ума. Вокруг меня тысячи матерей сходили с ума и миллионы сыновей падали замертво в лужи крови. Только мои стальные нервы способны были выдержать это потрясение. Но я проклял войну и решил отдать все свои силы на борьбу с ней. Я еще не знал, какими средствами я буду бороться за идею всеобщего мира, но я был твердо убежден, что для этого нужно обладать чудовищным сверхчеловеческим богатством. Еще тогда мне было известно о существовании библиотеки Ивана Грозного. Я очень часто тайно посещал ее, изучая редчайшие старинные книги и манускрипты. В одной древней тибетской книге неизвестного автора я наткнулся на указание местонахождения сокровищ Далай Ламы. Немедленно я отправился с экспедицией в Тибет, где и открыл сокровища. Они находились в земле, посредине очаровательной долины, на том самом месте, где сейчас стоит этот дом. Я решил навсегда поселиться здесь. Через некоторое время ко мне примкнуло еще двое людей, доктор Саки и тибетский ученый Дунг-Нагу, которые так же, как и я, решили посвятить свою жизнь делу всеобщего мира.

Савельев немного помолчал и продолжал:

— Сначала мы пытались бороться с войной путем агитации. Мы издавали в разных частях света более полутора тысяч газет, пропагандирующих идеи всеобщего мира, но это средство оказалось недейственным. Тогда мы тайно организовали уничтожение взрывчатых веществ, складов оружия и пушечных заводов. Но это нам плохо удавалось тоже. Мы пытались, подкупать военных министров и президентов… Мы объявляли фантастические премии для деятелей мира… Ничего не помогало. Земной шар был населен сумасшедшими, которые жаждали крови и убийств.

Королев с напряженным вниманием слушал исповедь этого странного человека.

— Мы уже совсем было отчаялись, как вдруг в 1924 году в газетах промелькнули заметки об открытии неким Матьюсом каких-то лучей, которые якобы делали войну немыслимой. Мы купили у Матьюса его изобретение, заплативши за него баснословную сумму. Конечно, это изобретение оказалось значительно раздутым, но принцип его был, несомненно, гениален. Дело заключалось в следующем. Если должным образом использовать всю ту электрическую энергию, которая в пассивном состоянии находится в земном шаре, если включить в одну непрерывную цепь все магнитные поля, находящиеся на данном материке или даже на всем земном шаре, то можно достигнуть того, что при повороте рычага в одном пункте все без исключения железо, находящееся вокруг, намагничивается.

Королев впился глазами в профессора.

Савельев спокойно продолжал:

— Я стал работать над усовершенствованием открытия Матьюса и вот, наконец, построил машину обратного тока. До сегодняшнего дня эта машина могла действовать только на десять километров в окружности. Для того чтобы распространить ее влияние на значительно большее пространство, нужно было открыть местонахождение магнитных полей Тибета. Тут я вспомнил, что указания на этот счет имеются в одной из книг, находящихся в библиотеке Ивана Грозного. Дальнейшее вам, вероятно, известно. Скажу только, что сегодня мы соединили наши машины с магнитными полями. Теперь одним движением руки я могу заставить все железо, находящееся на полуострове Индостана, намагнититься. А вы представляете себе, что это такое?

Профессор Савельев вскочил с кресла.

— Это значит, что ружейные затворы не открываются. Военные самолеты не летят. Машины останавливаются. Все железные предметы соединяются друг с другом, и отцепить их не может никакая сила в мире. Война становится не-воз-мож-ной.

Королев был потрясен. Савельев продолжал:

— Итак, двадцатого июля ровно в 12 часов дня машина обратного тока начнет действовать. И пусть все человечество на примере Индии увидит, что значит абсолютный, полный, ненарушаемый мир. А теперь пойдемте. Я покажу вам свою машину.

Королев, еле скрывая нетерпение, поспешил за профессором.

А Савельев шел через сад, бормоча:

— Я заставлю вас перестать воевать! Заставлю! Заставлю! Заставлю! Больше ни один сын не должен умереть от пули и ни одна мать не должна сойти с ума от горя. Я превращу окровавленную Индию в неподвижный рай.

Профессор открыл ключом калитку в западной части стены и пропустил Королева вперед.

Перед ними стоял громадный дом, похожий на обсерваторию, с хрустальной крышей.

Рядом с ним возвышалась легкая и воздушная решетчатая радиостанция.

Глава двадцать третья

Машина обратного тока

Итак, Рамашандра наконец попал в руки британского правительства.

В тот же день под председательством полковника Хейса состоялось заседание военно-полевого суда, на котором Рамашандра был единогласно приговорен к смертной казни.

— Господа, — сказал Хейс, — я предлагаю казнить Рамашандру публично. Мы должны показать мятежникам свою мощь. Пускай рабочие Калькутты собственными глазами увидят, как слетит голова их главаря. Мы устроим из этой казни феерию.

Возражений не последовало. Тут же был разработан подробнейший план предполагаемой публичной казни. Она должна была состояться на центральной площади Калькутты двадцатого июля ровно в двенадцать часов дня по среднеевропейскому времени.

Время казни приближалось со страшной быстротой.

Под усиленным конвоем Рамашандра был перевезен из Бенареса в Калькутту и заключен в смертную камеру центральной калькуттской тюрьмы. Отсюда бегство было почти невозможно. Камеру Рамашандры сторожили четыре самых надежных часовых гарнизона.

Малейшая связь Рамашандры с внешним миром была прервана. Даже крошечное решетчатое окошко его камеры выходило во внутренний двор крепости.

Стэнли Холмс и Допкинс торжествовали.

Шандромуки, которая последовала за своим возлюбленным в Калькутту и поселилась недалеко от тюрьмы, была в отчаянии. Она готова была отдать свою жизнь, чтобы освободить Рамашандру. Но увы — это было невозможно.

Ее прелестное, смуглое личико похудело. Глаза ввалились и казались теперь громадными.

Подпольный комитет партии беспрерывно заседал, обсуждая план спасения своего вождя. Рабочие окраин волновались. Правительство было непреклонно.

Профессор Савельев ввел Королева в свою лабораторию.

Эта громадная, квадратная, стеклянная комната, устроенная в верхнем этаже того самого здания, которое Королев уже видел в день своего прибытия в «Долину Мира», покрытая хрустальным куполом, напоминала не то зимний сад, не то университетскую аудиторию.

Вся «Долина мира» была видна отсюда как на ладони.

Посередине лаборатории на стеклянном пьедестале стояла машина обратного тока.

Несколько фарфоровых дисков, соединенных между собою электрическими проводами, служили ее основанием.

В непонятной путанице штепселей, рычагов и ручек виднелась черно-красная магнитная подкова. Толстая металлическая палка подымалась вверх, проходила сквозь купол потолка и заканчивалась сверкающим на солнце медным шаром.

Возле машины обратного тока возился японец Саки, вытирая желтым куском замши поблескивающие части машины.

Профессор Савельев поздоровался с ним и спросил:

— Все ли готово для опыта?

— Все. Машина в полном порядке. Только что я проверил точность реостатов. Тем временем Дунг-Нагу приготовил в долине железные штанги и аэроплан для полета.

— Очень хорошо.

Савельев взял трубку телефона.

— Алло! Гараж! Это вы, Дунг-Нагу? Все ли готово у вас? Отлично. Благодарю вас. Вылетайте.

Савельев подошел к реостату, рукоятка которого стояла на синем нуле. Он сказал:

— Ну-с, сейчас мы приступим к опыту. Обратите внимание, Королев. Сейчас я переведу ручку реостата на пятнадцатое деление, и все железные предметы, находящиеся на земле, под землей и в воздухе в окружности на пятнадцать километров, намагнитятся и прилипнут друг к другу. Смотрите, вы видите: по всей долине разбросаны куски рельс, железные штанги и различный железный лом. Заметьте это.

Послышалось жужжание аэроплана, и по зеленой траве, подпрыгивая, побежал небольшой двухместный самолет. Он отделился от земли и сделал над долиной два круга, забираясь все выше и выше.

— Дунг-Нагу полетел, — заметил Савельев.

Он неторопливо надел черные резиновые перчатки и передвинул ручку реостата на пятнадцатое деление.

Машина зажжужала, послышался легкий треск, и из медного шара над куполом лаборатории синим горошком посыпались искры.

— Смотрите, смотрите.

Королев бросился к окну и остолбенел. Куски рельс, штанг и железного лома быстро ползли друг к другу, вырывая на своем пути пучки клевера и царапая землю.

Секунда, и они с сухим треском ударились друг в друга и слиплись. В то же время мотор аэпроплана остановился. Аппарат зашатался в воздухе и тяжело клюнул. Маленький человечек выпрыгнул из него и камнем полетел вниз. Королев схватился за виски. Вдруг над падающим раскрылся желтый шелковый зонтик. В то же мгновение тросы падающего аэроплана слиплись, крылья сломались. Раздался взрыв, и бесформенная груда железа, дерева и алюминия, охваченная пламенем, полетела вниз. Через минуту парашют мягко опустился в зеленую траву недалеко от дома.

Савельев неистово захлопал в ладоши. Он перевел реостат обратно к синему нулю. Действие машины обратного тока прекратилось.

— Вы видели, Королев? — воскликнул Савельев. — Теперь стоит мне только перевести ручку реостата на последнее деление — и со всем железом, находящимся на Индостане, произойдет то же самое. Теперь ответьте мне на один вопрос: смогут ли люди при таких условиях воевать?

— Нет, — тихо сказал Королев.

— Вы правы. Итак, двадцатого июля ровно в двенадцать часов дня по среднеевропейскому времени я произведу свою первую мирную демонстрацию.

С этими словами Савельев открыл маленькую дверцу и стал подыматься по винтовой медной лестнице вверх, в камеру радиостанции.

Последнее предупреждение. Кровь продолжает литься. Правительства и революционные партийно сих пор не разоружились. В последний раз требую прекращения войн и казней. В противном случае машина обратного тока будет пущена в действие 20 июля в 12 часов дня по среднеевропейскому времени, причем действие ее распространится на всю Индию, Китай, Тибет и Афганистан.

«Повелитель железа».

Радиостанции земного шара приняли вторую депешу «Повелителя железа».

— Чушь! — сказал Хейс. — Я не сомневаюсь, что новое радио «Повелителя железа» сфабриковано подпольным революционным комитетом, который надеется таким способом запугать нас и предотвратить казнь Рамашандры.

— Чушь! — сказал председатель подпольного ревкома. — Последнее радио «Повелителя железа» сильно похоже на новый трюк Допкинса, который рассчитывает провокационным образом запугать нас и предотвратить вооруженное выступление в день казни Рамашандры.

Глава двадцать четвертая

Наступил день казни.

Накануне ее всю ночь на центральной площади Калькутты шли лихорадочные приготовления. Слышался звук молотков и визг пил.

Триста рабочих под усиленным конвоем, под угрозой штыков и револьверов полицейских строили помост, на котором ровно в двенадцать часов дня должны были отрубить голову их вождю Рамашандре.

Вокруг помоста были выстроены ложи и трибуны, украшенные пестрыми флагами и обитые яркой материей.

Роскошная ложа предназначалась для вице-короля Индии, который должен был в сопровождении блистательной свиты присутствовать на казни, представляя собой английского короля.

Специальная ложа была выстроена также и для группы американских миллиардеров, которые со своими женами приехали из Нью-Йорка посмотреть на небывалое зрелище. Полковник Хейс, главный распорядитель и организатор казни, принял все зависящие от него меры для того, чтобы превратить казнь Рамашандры в блестящий спектакль, заканчивающийся торжеством капиталистической Британии и апофеозом буржуазии.

За большие деньги был выписан из Франции месье Шарль Риво, по профессии мясник и по наружности герцог, который должен был публично отрубить Рамашандре голову.

Стэнли Холмс и мистер Допкинс должны были наблюдать за порядком.

На обязанности Джемса Раунда лежала организация на месте казни всяческих увеселений, как-то: симфонических оркестров, дешевой продажи прохладительных напитков, тиров для стрельбы в цель и т. д.

Натеза-Састри должен был произнести после казни большую религиозную речь.

Всю ночь накануне казни Рамашандра не спал.

Он ходил взад и вперед по своей узкой камере, сжимая кулаки и стиснув клещами зубы.

Он хотел было написать предсмертные письма товарищам и Шандромуки, но этого ему не разрешили.

— Хоть бы клочок бумаги с огрызком карандаша, — думал Рамашандра, — это скрасило бы мне жестокое ожидание смерти.

Увы! Последнее земное желание Рамашандры было невыполнимо.

Несколько крупных тропических звезд горело среди грубых переплетов единственного окна камеры Рамашандры в темной синеве неба. Ночь тянулась бесконечно.

Рамашандра прислушивался: ни один посторонний звук не нарушал железного сна тюрьмы. Только слышались мерные шаги часовых да где-то далеко-далеко на воле пел петух.

Рамашандра не боялся смерти. Он ждал ее без страха.

Но его сердце обливалось кровью при мысли, что он не увидит радостного дня восстания, не будет руководить борьбой пролетариата против буржуазии. Нежный образ Шандромуки возникал в его воображении, и тогда ему казалось, что звезды, глядящие в его окошко, это ее любимые глаза.

Наконец ночь дрогнула. Звезды одна за другой растаяли. За окном просветлело, и небо окрасилось утренней кровью. С самого раннего утра улицы Калькутты стали наполняться несметными толпами людей, которые двигались все в одном направлении по радиусам к центру.

В рабочих окраинах настроение было подавленное.

Казнь Рамашандры! — с этой мыслью было трудно помириться. Лица рабочих были сосредоточены и полны мрачной решимости. Подпольный ревком, почти терявший всякую надежду на спасение Рамашандры, все-таки принимал все возможные меры, чтобы вооружить наибольшее количество рабочих.

В центре и в аристократических кварталах царило веселое, оживление. Одетые по последней моде, европейские джентльмены и леди подкатывали на шикарных автомобилях к месту казни и занимали заранее заказанные по телефону места. На самой площади, вокруг трибун и лож толпа стояла вплотную. Голова к голове. Усиленные наряды полиции и наиболее преданные части гарнизона сдерживали ее напор. В небе летали эскадрильи военных самолетов, наблюдавших сверху за движением на окраинах, для того чтобы в случае опасности просигнализировать центру.

Взоры всех были прикованы к громадному черному помосту, высоко возвышавшемуся над площадью. На помосте совершались последние приготовления: там устанавливали плаху.

В начале двенадцатого в ложе появился вице-король.

Он был в парадном мундире и в шляпе с белыми перьями.

Его сопровождала блистательная свита, среди которой можно было заметить полковника Хейса в белом кителе и с ленточкой ордена Подвязки в петлице.

На трибуне произошло легкое движение. Цилиндры блеснули в воздухе. Закивали дамские зонтики. Вежливое «ура» пронеслось над трибуной.

Толстые американские миллиардеры с длинными черными сигарами в зубах и их рыжие жены, развесившие на себе драгоценности чудовищной цены и чудовищного безвкусья, умирали от нетерпения в ожидании зрелища.

Черт возьми! Ведь не каждый день можно присутствовать на таком необыкновенном спектакле.

Гремела музыка. Из ложи жрецов слышались звуки флейт, звон медных тарелок и гром литавр.

Ровно в одиннадцать часов утра послышались тяжелые шаги, загремели ключи, и дверь камеры отворилась.

Рамашандра встал с койки.

У ворот тюрьмы уже стояла «позорная колесница». Рамашандре связали руки и ввели на колесницу. Громадная толпа рабочих, с трудом сдерживаемая батальоном морской пехоты, при появлении Рамашандры глухо зашумела.

Рамашандра гордо закинул голову. Его лицо было очень бледным и очень спокойным, но глаза кого-то тревожно искали в толпе. Вдруг Рамашандра улыбнулся. «Шандромуки», — тихо сказал он. Он увидел ее. С безумным лицом она пыталась прорваться через цепь солдат к «колеснице», протягивая вперед свои худые детские руки.

— Рамашандра! — крикнула она.

Толпа завыла.

— К оружию! К оружию! Он! — послышались голоса рабочих.

Рамашандра что-то закричал толпе, но его голос за общим шумом был неслышен. С большим трудом солдаты оттеснили толпу от «колесницы». Колесница тронулась, окруженная эскадроном королевских драгун.

Впереди «колесницы» в роскошном легковом автомобиле ехал, стоя лицом к осужденному, палач. Он был в строгом глухом сюртуке, белых перчатках, в цилиндре.

Его черные пышные усы были изящно закручены вверх, и в руках он держал топор.

По запруженным толпой улицам процессия двинулась к центру, к месту казни.

Вместе с другими Шандромуки бежала за «колесницей». Нестерпимое солнце палило ее непокрытую голову.

Ноги были разбиты в кровь булыжниками мостовой. Глаза сверкали, как у безумной.

Без четверти двенадцать колесница подъехала к помосту. Музыка заиграла туш. Палач поднялся на помост и приподнял цилиндр. Десятки кинооператоров бешено завертели ручки своих аппаратов.

Толпа рабочих с глухим ревом напирала на трибуны.

Вице-король тревожно заерзал на месте.

— Мне кажется, этот спектакль пора кончать как можно скорее, — шепнул он полковнику Хейсу.

Хейс поднялся и сделал знак рукой. Музыка прекратилась. Наступила мертвая тишина. Посыпалась черная дробь барабана. На помост взошел генеральный прокурор Индии. Дробь барабана прекратилась. Прокурор, отчеканивая каждое слово, прочитал смертный приговор.

Рамашандра стоял спокойно. В синей рабочей блузе с расстегнутым воротом, с бледным энергичным лицом и твердыми глазами, он казался великолепным воплощением международного пролетариата, окруженного врагами.

Волнение в толпе грозно усиливалось.

Полковник Хейс сделал вторичный знак. Палач подвел Рамашандру к плахе.

— Да здравствует революция!!! — изо всех сил закричал Рамашандра.

Тысячеголосый крик потряс толпу. Грянули барабаны, раздался нечеловеческий женский крик: «Рамашандра! Рамашандра!!!» Профессор Савельев посмотрел на часы. Было без одной минуты двенадцать. Он не торопясь надел резиновые перчатки и подошел к машине обратного тока.

— Они не хотят прекратить кровопролития. Они не подчинились моей воле. В таком случае они подчинятся воле машины обратного тока.

Профессор Савельев подошел к распределительной доске и коснулся ручки реостата.

Машина обратного тока зашумела.

Синие искры брызнули из медного шара над куполом лаборатории.

Стрелка манометра упруго прыгнула вправо и заколебалась.

Глаза профессора Савельева зеленоватыми огоньками вспыхнули под темными консервами. Косая черта лежала поперек лба. Тонкие губы были плотно сжаты.

— Я заставлю тебя подчиниться моей воле, глупое, жалкое человечество.

Рамашандра положил голову на плаху. Палач отстегнул манжеты и занес топор. Толпа оцепенела. Американцы впились в бинокли. Острый луч солнца нестерпимой звездой блестел на лезвии топора.

Глава двадцать пятая

12 часов по среднеевропейскому времени

Толпа оцепенела.

Топор повис над шеей Рамашандры.

Часы на руке полковника Хейса показывали ровно двенадцать. Вдруг произошло нечто совершенно непредвиденное, непонятное и грозное.

Топор вырвался сам собой из рук палача и, описав над толпой молниеносную дугу, со свистом ударился в железный столб электрического трамвая и прилип к нему.

Ружья вырвались из рук солдат, слиплись и попадали пачками на землю. Полковник Хейс хотел выскочить из ложи, но шпоры на его сапогах прилипли друг к другу, и полковник покатился кубарем под ноги вице-короля. В то же мгновение моторы аэропланов остановились, тросы слиплись, и один за другим они полетели вниз, вдребезги разбиваясь об крыши домов, как электрические лампочки. Трамвайные рельсы поползли друг к другу, корчась и выворачивая куски асфальта. Железные пуговицы отрывались от брюк и летели, — как пули, в разные стороны, слипаясь на лету и попадая в кучи слипшегося железа.

Паника охватила толпу. В неописуемой давке нарядная публика бросилась с трибун к автомобилям.

Но автомобили стояли, прилипнув друг к другу с оцепеневшими моторами.

Рамашандра вскочил на ноги. Толпа рабочих, раскидавшая неожиданно обезоруженных солдат, кинулась к помосту.

«„Повелитель железа“… Машина обратного тока… Двадцатое июля в двенадцать часов дня по среднеевропейскому времени…» — вихрем пронеслось в голове у полковника Хейса.

И не один полковник подумал об этом.

— Это «Повелитель железа»! Это действие машины обратного тока! — закричали десятки голосов.

И через минуту уже вся площадь дрожала от криков.

— «Повелитель железа»! Машина обратного тока!

Рамашандра сделал невероятные усилия и разорвал веревки, связывавшие его руки. Толпа ломала помост.

Еще минута, и Рамашандра очутился на поднятых руках толпы.

— Да здравствует революция! — крикнул он. Теперь его услышали все.

— Да здравствует Рамашандра! Да здравствует революция! Смерть капиталу! — послышалось в ответ из толпы.

Столь пышно подготовлявшееся торжество великой Британии превратилось в первый день восстания индусского пролетариата.

Полиция и войска бежали. Их было не более тысячи, а рабочих сотни тысяч. Что могла поделать эта жалкая горсточка с восставшими. Сила правительства была в оружии. Но оружие было парализовано.

Однако выступление рабочих не было достаточно подготовлено и произошло случайно. Рамашандра это видел.

— Товарищи! — закричал он. — Хладнокровие и выдержка! Мы должны организоваться! Именем революции приказываю не расходиться по домам. Нам надо немедленно обсудить положение. Все на митинг в «Реджинальд Симпль»!

Толпа двинулась туда, куда ее звал любимый вождь.

— Рамашандра! — воскликнула Шандромуки, кидаясь на грудь к своему возлюбленному.

Она не могла произнести больше ни слова. Вся дрожа от страшного счастья и напряжения, она положила голову на грудь Рамашандры и смотрела полными слез глазами в его твердые любимые глаза.

Потом Рамашандра нежно поцеловал ее щеку, неловко обнял за спину, и они подошли, окруженные ликующей толпой, к «Реджинальд Симплю».

Это все произошло с поразительной быстротой.

Вероятно, прошло не более пяти минут с того момента, как топор вылетел из рук палача, а уже сам палач висел на ближайшем фонаре, быстро и ловко повешенный толпой, как был — в сюртуке, цилиндре и с отстегнутыми манжетами.

Публика с трибун разбежалась и рассеялась, как дым.

Американцы, тяжело дыша, бежали по улицам, теряя цилиндры и жен.

Стэнли Холмс и Допкинс, на которых предусмотрительно были надеты под пиджаками патентованные стальные кольчуги-панцири, прилипли друг к другу, и никакая сила в мире не могла их отлепить. Они бежали боком, как, сиамские близнецы, спасая свои шкуры от разъяренной толпы.

Полковник Хейс бросил на произвол судьбы вице-короля и, наскоро сняв сапоги со слипшимися шпорами, в красных домашних носках, сломя голову улепетывал подальше от скандала.

Прибежав домой, полковник Хейс нашел у себя в кабинете все «Акционерное общество по распространению рюмок для еды яиц всмятку» уже в сборе. Джемс Раунд и Натеза-Састри сидели друг против друга в креслах и, выпучив глаза, мычали.

Полковник схватил телефонную трубку, но оцепеневший телефон не работал.

Перья и ручки слиплись на письменном столе. Радиостанции не действовали. И бедный полковник даже не мог отвести душу за подробнейшей телеграммой о последних событиях министру колоний.

— Я так и знал, — кричал он фальшивым дискантом. — Я так и знал, что у этих негодяев находится в руках какое-то чудовищное оружие, которое они пустят в ход в критический момент. Мы должны во что бы то ни стало обнаружить машину обратного тока и захватить все в свои руки или уничтожить. В противном случае мы погибнем…

Полковник побегал по кабинету, полаял и продолжал:

— Один палач нам обошелся в пятьдесят тысяч фунтов… И вот полюбуйтесь: висит дурак в своем сюртуке и цилиндре. Плакали наши денежки теперь. С покойника взятки гладки.

Полковник Хейс вдруг стукнул кулаком по столу и выпучил глаза.

— А почему, спрашивается? А потому, что меня не послушались. Обязательно надо было им устраивать пышное торжество. Надо было повесить негодяя Рамашандру без всякого шума, и дело с концом…

— Интересно знать, сколько времени продолжается действие этой проклятой машины? — вздохнул Натеза-Састри. — Еще бы. Заводы стоят. Железные дороги стоят. Ружья не стреляют. Радио не действует. Положение критическое, — вздохнул Джемс Раунд.

В этот миг вошли, боком, слипшиеся Стэнли Холмс и Допкинс. Они уже ненавидели друг друга жгучей-ненавистью двух арестантов, прикованных к одной тачке на каторжных работах в Вальпарайзо. Однако они фальшиво улыбались друг другу. Полковник Хейс посмотрел на них с ненавистью и пролаял:

— Чтобы «Повелитель железа» был обнаружен и машина обратного тока уничтожена. Иначе не показывайтесь мне на глаза. Пошли вон!

Сиамские близнецы боком выползли в дверь.

Профессор Савельев посмотрел на часы. Стрелки показывали час дня.

— Прошел ровно час с тех пор, как я пустил в действие машину обратного тока, — сказал он Королеву. — За это время моя радиостанция не приняла ни одного радио из Индии. Следовательно, все железо Индостана перестало повиноваться обезумевшим людям. Оно оцепенело. Оно повинуется мне. Хотел бы я знать, как теперь мир отнесется к моим требованиям. Я прекращу на сутки действие машины обратного тока и попробую сделать еще одну попытку договориться с правительствами мира и революционными партиями о всеобщем разоружении. Надеюсь, опыт с Индией послужит для них хорошим уроком.

С этими словами Савельев выключил реостат. Машина перестала шуметь. Искры перестали сыпаться. В лаборатории наступила тишина.

Глава двадцать шестая

События назревают

— Товарищи! — сказал Рамашандра, взбираясь на штабель угля на пустыре возле доков «Реджинальда Симпль».

Громадная толпа рабочих затаила дыхание.

— Товарищи! Только что произошло чрезвычайно загадочное и важное событие, которое мы должны обсудить.

— Мы слушаем!

— Говори, Рамашандра!

— Итак, — продолжал Рамашандра, — оказывается, машина обратного тока действительно существует. Было бы ошибкой считать ее действие чудом. Мы все отлично знаем, что такое чудеса. Не так давно я сам собственной персоной сыграл не последнюю роль в истории с небесными надписями в Бенаресе.

Рамашандра улыбнулся.

— Вы, наверное, об этом слышали.

Раздался хохот.

— Так вот… Я уверен, что пресловутая машина обратного тока отнюдь не чудо. Я недостаточно хорошо осведомлен в области техники, но полагаю, что уметь намагничивать на расстоянии железо в конце концов не труднее, чем посылать по воздуху телеграммы. Одним словом, факт налицо. Такое изобретение сделано. Машина обратного тока построена. Теперь для нас весь вопрос в том, в чьих руках она находится. Но то, что она не находится в руках правительства, это ясно. Но у нас ее тоже нет. Кто же такой «Повелитель железа» и какие цели он преследует? Я склонен думать, что это какой-нибудь фанатик-проповедник идей всеобщего мира. Похоже на это. Всеобщий мир! Это звучит недурно! Но, дорогие товарищи, запомните раз и навсегда, что до тех пор, пока существуют господа и рабы, класс угнетателей и угнетенных, буржуазия и пролетариат, — до тех пор идейка о всеобщем мире есть глупая и детская сказочка. Так говорил Ленин, а как мы знаем, Ленин редко ошибался.

— Верно! Правильно! Говори дальше, Рамашандра!

Рамашандра продолжал:

— Итак, машина обратного тока действует. Но какая от этого польза пролетариату? Фабрики и заводы стоят. Производство прекратилось. Оружия больше не повинуются нам. А не владея оружием, нам трудно будет справиться со своими врагами. Я думаю, что машина обратного тока не будет работать вечно. Ее действие, вероятно, скоро прекратится, хотя бы для того, чтобы дать возможность правительствам и революционным партиям ответить на радио «Повелителю железа». Так вот что, товарищи, как только действие машины прекратится, мы должны немедленно взяться за оружие и покончить со своими врагами.

— К оружию! К оружию!

— Дорогие товарищи! Сегодняшний день соединил нас в один крепко спаянный кулак. Наши сердца, как куски намагниченного железа, соединились в одно гигантское сердце. Поклянитесь же победить или умереть!

— Клянемся! Клянемся!

— Как только будет возможность, мы свяжемся с рабочими Бомбея, Мадраса, Коломбо, Дели, Бенареса и Мадура. В свое время я объездил все партийные организации Индии, и наши товарищи поклялись по первому требованию партии выступить с оружием в руках против угнетателей. Да здравствует революция! Да здравствует советская власть!

— Да здравствует! Да здравствует! — закричала толпа.

— Вставай, проклятьем заклейменный. Весь мир голодных и рабов! — запела толпа. И железные звуки «Интернационала» разлились по всем окрестностям, заставляя содрогаться стекла фабричных корпусов и деревья.

Вдруг в толпе произошло движение. Пение смолкло.

Через толпу пробивался рабочий, который кричал:

— Товарищи! Действие машины обратного тока прекратилось. Железо размагнитилось. Только что я видел, как проехал автомобиль.

— Отлично, — сказал Рамашандра. — Тогда не будем терять ни минуты. К арсеналу! Добудем себе оружие и первым долгом захватим радиостанцию и вокзалы!

Толпа двинулась в город.

В кабинете Хейса вдруг зазвонил телефон.

Хейс испустил вопль восторга и схватил трубку.

— Алло! Я слушаю! Действие проклятой машины прекратилось. Слава богу! Кто говорит? Это вы, Допкинс? Что слышно в городе? Беспорядки? Опять Рамашандра? Черт возьми! Действуйте! Я приму меры.

Полковник Хейс с треском повесил трубку.

— Что такое? — испуганно спросил Джемс Раунд.

— Рабочие под предводительством Рамашандры громят арсенал.

Натеза-Састри побледнел.

— Мы погибли!

Полковник Хейс грубо залаял:

— К черту! Никакой паники! Я сам лично поведу свой гарнизон на мятежников. Полковник Хейс покажет вам, как надо драться. Эй! Где мои сапоги?

В кабинет вошел лакей с телеграммой.

— Господин полковник, только что с радио.

— Давайте.

Хейс с треском распечатал пакет и вслух прочел третье радио «Повелителя железа».

На двадцать четыре часа прекращаю действие машины обратного тока. За этот срок вы должны разоружиться. В противном случае машина обратного тока будет включена навсегда.

«Повелитель железа».

Полковник Хейс разодрал телеграмму и кинул ее в корзину.

— Они думают окончательно нас запугать и требуют разоружения. Посмотрим! За двадцать четыре часа я сумею скрутить их в бараний рог и поймать самого таинственного «Повелителя железа». Надеюсь, на этот раз Стэнли Холмс и Допкинс сумеют оправдать жалование, которое платит им британское правительство.

Позвонил телефон.

Хейс приложил к уху трубку и через минуту озабоченно повесил ее.

— Дурные вести. Рамашандра ворвался в арсенал.

В этот момент послышались звуки перестрелки.

Хейс схватил трубку.

— Алло! Артиллерийские казармы? Приказываю обстрелять бунтовщиков, засевших в арсенале, из тяжелых батарей! Через пять минут должен быть открыт огонь.

Полковник Хейс в изнеможении опустился в кресло.

— Ну, заварилась каша. Придется расхлебывать. Если, не дай бог, произойдет переворот, то мне можно смело не показываться на глаза министру колоний.

Шесть тяжелых ударов потрясли дом. Это начала бить артиллерия по арсеналу.

А в это время Рамашандра с ребятами уже занимал центральную радиостанцию. А через десять, минут уже все профессиональные союзы Коломбо, Мадраса, Бомбея и Дели принимали радио за подписью Рамашандры, в котором именем революции им предписывалось начать вооруженное выступление.

Профессор Савельев напрасно ожидал ответ на свое третье радио.

Человечеству было не до него.

Глава двадцать седьмая

Неожиданный союзник

Профессор Савельев был вне себя.

Он бегал по библиотеке, изредка останавливаясь перед Королевым.

— Я не понимаю… Что случилось… В чем дело… Прошло уже три часа со времени отправления моего третьего радио — и никакого ответа.

Савельев приложил кончики пальцев к вискам.

— Вместо ожидаемого ответа от правительств и революционных комитетов о разоружении и о прекращении гражданской войны мое радио принимает каждые пять минут чудовищные депеши о новых, все новых восстаниях, боях и переворотах. Вся Индия охвачена злым гением разрушения.

Королев насторожился, как старая кавалерийская лошадь при звуках военной трубы.

Савельев швырнул на стол кипу телеграмм.

— Полюбуйтесь!.. И это все получено всего за три часа. Прочитайте, и вы получите полное представление о том сумасшествии, которое творится в Индии.

Королев с жадностью схватил телеграммы.

Вот некоторые из них:

№ 1.

«Всем партийным организациям Индии. Вооруженное восстание началось. Революционные рабочие Калькутты захватили центральную радиостанцию, арсенал и северный вокзал. Сообщение с Бенаресом прервано. Идет ожесточенный бой за обладание центром. Полковник Хейс лично руководит правительственными войсками. Именем революции приказываю всем честным рабочим выступить с оружием в руках против угнетателей немедленно же по получении этого радио. Да здравствует революция! Да здравствуют Советы! Да здравствует коммунистическая партия Индии!

Рамашандра».

Королев еле сдержал радостный крик.

№ 2.

«Центральный комитет партии в городе Бомбее получил радио Рамашандры.

Выступаем. Испытываем недостаток в оружии. О ходе восстания сообщим по радио.

ЦК компартии Индии».

№ 3.

«Командирам линейных кораблей великобританского флота, находящимся в Индийском океане и Бенгальском заливе. Предписываю немедленно полным ходом направиться в ближайшие порты: Бомбей, Коломбо, Мадрас и в устье Ганга для подавления революционного восстания профсоюзов. Патронов не жалеть. Цель оправдывает средства.

Вице-король Индии лорд Честертон.

Командующий правительственными войсками полковник Хейс».

Королев тихо свистнул.

№ 4.

«Радио получено. Выступили.

Областной партийный комитет Мадраса».

№ 5.

«Да здравствует революция! Выступили.

Партийный комитет Бенареса».

№ 6.

«Радио вице-короля получено. Полным ходом идем для подавления восстания.

Адмирал Фогдт».

№ 7.

«Радиостанция, арсенал, банки и вокзал, захвачены без боя. Ревком города Коломбо приветствует революционный пролетариат Индии!»

— Что вы скажете по этому поводу, Королёв?

— Великолепно. Всеобщий мир, которого вы так страстно желаете, приближается со скоростью курьерского поезда.

Профессор Савельев гневно взглянул на Королева.

— Как! Вы это называете приближением мира? Вы шутите! Повсюду льется кровь. Я слышу треск пулеметов. Я вижу гигантские столбы пламени взрывающихся фугасов…

— Другого пути нет, — сказал Королев.

— Другого пути! — воскликнул Савельев. — Нет, нет. Есть один путь к всеобщему миру. Этот путь — уничтожение орудий истребления. Для меня это ясно. Вы качаете головой? Вы не согласны со мной?

Королев твердо посмотрел в глаза Савельева и ответил:

— Я не согласен с вами, профессор. Я слишком хорошо знаю жизнь, для того чтобы верить в идею всеобщего мира при тех условиях, которые существуют в настоящий момент на земном шаре. Пока есть класс угнетателей и класс угнетенных, говорить о всеобщем мире смешно. Вы слишком долго пробыли здесь, в уединении, для того чтобы понять это. Ваша идея мира, простите меня, лишёна костей и мускулов. Она — благородный вымысел большого израненного сердца. Вы хотите палками загнать человечество в свою «Долину мира» и заставить его играть на флейте и питаться клевером.

Савельев с недоумением и растерянностью смотрел на взволнованного Королева. Между тем Королев продолжал:

— Ну, хорошо, ну допустим, вы вырвете из рук человечества орудия убийства. Но вместе с тем вы вырвете также из его рук и орудия производства; заводы и фабрики оцепенеют. Наступит всеобщий голод. Люди не смогут пахать землю и производить вещи. Вы об этом подумали, профессор? Хорошо. Теперь к вопросу с другой стороны. Предположим, что человечество будет принуждено пойти на ваши требования. Оно разоружится. Что ж из этого получится? Ведь сила вашей машины не распространяется на золото. А так как миром управляет золото, которое находится в руках у правящего класса, то в мире ничего не изменится. По-прежнему рабочие будут работать на своих хозяев, по-прежнему богатый будет диктовать свою волю бедному, по-прежнему класс угнетателей будет мучить класс угнетенных. Не все ли равно, под каким видом будут гибнуть люди? Под видом ли солдат, разрываемых на клочки снарядами, или под видом рабочих, работающих по двенадцать часов в сутки и умирающих медленной смертью от систематического недоедания, недосыпания и тяжелых социальных болезней?

Королев вскочил с кресла.

— Нет! Революция — это единственный путь к всеобщему миру. Когда не будет классов угнетателей и угнетенных, когда не будет воюющих друг с другом правительств и трестов, когда все народы и все страны объединятся для трудовой, мирной и свободной жизни, когда каждый трудящийся будет всецело и неразрывно пользоваться плодами своего труда, — только тогда наступит всеобщий мир. А это может случиться только вследствие социальной революции.

Савельев тяжело опустился в кресло.

— Да, — продолжал Королев, — я настаиваю на этом. Я радуюсь каждой телеграмме, приносящей весть о победе трудящихся над капиталистами.

— Но ведь каждая такая телеграмма, — прошептал Савельев, — означает тысячи и тысячи смертей.

— Пусть так. Но я знаю, что это последние жертвы. Война против войны. Война за торжество социализма, а следовательно, и за торжество настоящего, прочного и ненарушимого мира. Всем своим сердцем, всей своей плотью и кровью я принимаю такую войну!

Профессор Савельев сидел, согнувшись, в кресле, закрыв лицо сухими нервными руками.

Вдруг он вскочил с кресла.

— Нет! Нет! — закричал он. — Я не верю вам! Я не хочу вам верить! Человечество опомнится. Я уверен, что оно уже опомнилось. Я уверен, что моя радиостанция уже получила ответную телеграмму от правительства и революционной партии.

С этими словами Савельев бросился вон из библиотеки. Королев, шатаясь, прошелся по комнате. Кровь стучала у него в висках. Никогда в жизни ему не приходилось еще так много говорить. Он знал, что он говорил сбивчиво и путанно и не сказал и сотой доли того, что надо было сказать. Но всей своей плотью и кровью он чувствовал свою правоту.

— Ах, если бы быть там!.. В Индии… В Бомбее, в Бенаресе, в Калькутте… Если бы суметь как-нибудь помешать безумным планам Савельева… Уничтожить машину обратного тока, которая каждую минуту может помешать индусским рабочим захватить власть в свои руки. А ведь революция развивается так успешно!.. Я не могу оставаться в бездействии.

Королев подошел к окну.

— Уничтожить машину… Это невозможно. Она слишком хорошо охраняется, фанатики Дунг-Нагу и Саки дежурят возле нее бессменно… Остается одно — бежать и возвратиться назад с отрядом революционеров. Но каким образом выполнить этот план? «Долина мира» со всех сторон замкнута кольцом непроходимых гор, а ущелье, через которое я проник в нее, запирается при помощи неизвестного мне механизма… Остается одна надежда… В этот миг портьера возле двери зашевелилась.

— Кто тут? — воскликнул Королев.

Из-за портьеры появился слуга Королева индус Курами.

Он приложил палец к губам и сказал:

— Тише, господин. Я слышал ваш разговор с «Повелителем железа». Я здесь служу давно и многое знаю. Вы правы, господин, полагая, что только революция может принести индусскому народу избавление от гнета англичан, а следовательно, и мир. Я читаю все газеты, которые получаются здесь. Я часто беседую с радиотелеграфистом Джобахом, и он рассказывает мне о всех событиях, происходящих в мире. Я не буду от вас скрывать ничего. Я брат Шандромуки, возлюбленной вождя Рамашандры, и я хочу всем сердцем помочь восстанию.

Курами протянул Королеву руку, которую тот с жаром пожал.

— Господин. Я узнал, что машина обратного тока немного испортилась. Она будет починена не раньше завтрашнего утра. В сарае есть вполне исправный быстроходный самолет. Я думаю…

Королев потер руки.

— Не говори мне больше ничего. Я понимаю все. В свое время мне приходилось управлять самолетом.

Глава двадцать восьмая

Бегство Королева

Ночь опустилась над «Долиной мира».

Королев, вполне готовый к путешествию, прохаживался по своей комнате.

В дверь тихо постучали, и в комнату вошел Курами.

— Все готово, господин. Я наполнил баки самолета бензином и маслом. Их хватит более чем на двенадцать часов.

— Какова скорость машины?

— Двести километров в час, господин. Это очень хорошая, исправная, но, к сожалению, не слишком быстрая машина.

— Компас и карта?

— Они есть.

— В таком случае все в порядке.

— Вот ключ от калитки. Я выкрал его у «Повелителя железа».

— Хорошо, Курами. Значит, я попытаюсь добраться до Калькутты, разыщу там Рамашандру, и мы постараемся захватить машину обратного тока. Смотри же, Курами, как только над южным крестом взлетит красная ракета, ты приведешь в действие механизм и откроешь нам ущелье.

— Все будет исполнено, господин.

— Ну, кажется, — все.

Королев в последний раз осмотрел комнату, в которой он провел гостем-пленником так много томительных дней.

— Торопитесь, господин, — прошептал Курами, — сегодня на рассвете машина обратного тока будет исправлена. Беда, если вы к началу ее действия будете еще в воздухе.

— Я буду торопиться.

Королев в сопровождении Курами вышел в сад. Вскоре они достигли калитки северной части ограды. Курами открыл ее. Они вышли в «Долину».

Вокруг стояла мертвая тишина. Багровый серп месяца низко стоял над острыми отлогами далеких скал.

В лаборатории виднелся свет. Сырой от росы клевер заглушал шаги.

Королев и Курами прокрались к сараю.

Через минуту они осторожно выкатили оттуда небольшой дюралюминиевый «Юнкерс».

Королев поднялся по лестнице и сел в глубокое и удобное кожаное кресло пилота. Компас и карта в раме были под рукой. Они были освещены небольшой электрической лампочкой с рефлектором.

— Какие новости, Курами? — спросил Королев. — Ты не беседовал с радиотелеграфистом?

— За последние пять часов принято очень много радио. Революционные события разрастаются с каждым часом. Восставшими захвачен Бенарес. Уличные бои в Калькутте продолжаются с переменным успехом. Двадцать военных кораблей обстреливают Коломбо. Но часть британского флота перешла на сторону революционеров. Флоты пяти морских держав высланы к берегам Индии с десантом карательных войск.

— Значит, я застану Рамашандру в Калькутте?

— Надо полагать.

— Ну, до свидания, Курами. Не забудь же красную ракету над южными отрогами гор. Иди, чтобы не навлечь на себя подозрений.

Королев крепко пожал руку своего слуги и товарища.

— Счастливого пути, господин, — сказал Курами, исчезая в темноте.

Через минуту Королев дал контакт. Мотор рвануло.

Подпрыгивая по кочкам, самолет быстро побежал по «Долине», оставляя за собой длинную белую колею. Ветер засвистал в ушах Королева. Королев потянул на себя руль глубины. Профессор Савельев, занятый починкой машины, вдруг услышал шум мотора.

— Что такое? В чем дело?

Он бросился к окну лаборатории.

Изящный белый самолет, только что отделившийся от земли, летел над долиной, распластав крылья, к югу.

В лабораторию вбежал японец Саки.

— Русский пленник бежал! — сказал он, задыхаясь.

Савельев нахмурился.

— Я это предвидел. Последние дни он очень томился. Революция в Индии притягивала его как магнит.

— Тем лучше, — буркнул японец, — он был для нас чужим.

— Я боюсь, как бы, очутившись на свободе, он не наделал глупостей, — взволнованно сказал Савельев. — К сожалению, его невозможно догнать. Если бы машина обратного тока была в исправности, это было бы очень легко. — Надо приложить все силы, чтобы как можно скорее исправить ее.

Аэроплан черной тенью мелькнул по багровому серпу месяца и пропал в темной синеве ночного неба.

Савельев бросился к машине.

— Да, да, мы должны как можно скорее починить машину и остановить Королева, пока он еще не успел долететь до населенной местности. Иначе произойдет непоправимая вещь.

Профессор со своими помощниками лихорадочно принялся за починку машины.

Поминутно поглядывая на компас и на карту, Королев летел с головокружительной быстротой над скалистыми вершинами Гималаев. Он забирался все выше, выше. Ветер бил в рот и не давал дышать. Шум мотора оглушал неустрашимого пилота.

На голове Королева не было обычного пилотского шлема.

Руки зябли.

Нервы были натянуты, как стальные тросы.

Каждая секунда была на счету.

Стрелка на часах показывала половину третьего.

До Калькутты была тысяча километров. Следовательно, при благоприятных обстоятельствах Королев мог добраться до нее не раньше чем через пять часов, т. е. в половине восьмого. И то действие машины обратного тока могло его настигнуть в пути.

Внизу, в тумане, при ярком свете звезд, блестели серебряные зубцы гор. Мутная панорама медленно разворачивалась на глубине четырех тысяч метров.

Ни одного огонька. Никакого признака жилья.

— Если бы сейчас профессор Савельев включил свою машину, — подумал Королев…

От одной этой мысли у него закружилась голова, и он крепче вцепился в руль.

Стало светать. Белый утренний пар застилал далекую землю. Порозовело. Громадное багровое солнце, лишенное лучей, раскаленным шаром повисло в тумане между небом и землей. Мотор работал без перебоев.

Вскоре туман рассеялся, и Королев увидел местность, над которой пролетал: зеленые поля, серебряные нитки рек, пальмы… Он посмотрел на часы — около шести. Из-за горизонта стал выползать чудовищный дымный город, похожий на груду ананасов. «Это Бенарес», — подумал Королев, справившись по карте. Бенарес поплыл вправо и скрылся сзади. Адски хотелось курить. Ветер продолжал свистать в ушах. Теперь местность разворачивалась внизу географической картой.

Часы показали без пяти семь.

Рискуя взорвать мотор, Королев прибавил ходу.

«Вот это жизнь! — думал он. — Вот это я понимаю!»

«Перелет Гималаи — Калькутта нашего специального корреспондента известного журналиста Королева». «Разоблачение „Повелителя железа“. „Социальная революция в Индии“. Полторы тысячи строк. Гром, молния, литавры. Даешь Калькутту! Редактор обалдеет. „Вечерний пожар“ загорится всеми цветами радуги».

Часы показывали семь. Впереди туманной синевой обозначилась вода Бенгальского залива. До Калькутты оставалось не более двадцати минут лету.

Профессор Савельев проработал всю ночь. Машина обратного тока была исправлена. Часы показывали четверть восьмого.

«Повелитель железа» поспешно надел резиновые перчатки и коснулся ручки реостата.

Синие искры брызнули из медного шара.

Королев снизился до двух тысяч метров. Он летел над Калькуттой. Кое-где над домами развевались красные флаги. Изредка вспыхивали малюсенькие огоньки выстрелов.

Из Бенгальского залива вылетали морские шестнадцатидюймовые снаряды и с глухим рокотом рвались в городе.

Уже Королев различал баррикады, на которых копошились люди. Цепи правительственных солдат наступали через площадь на революционеров. На пустыре, возле каких-то красных корпусов, было особенно оживленно. Там алело много флагов. «Это, наверно, штаб Рамашандры», — подумал Королев.

— Подняться-то я сумел, а вот как мне теперь спуститься — вопрос.

В эту минуту мотор стал давать перебои и вдруг оцепенел. Аппарат клюнул.

«Машина обратного тока», — с ужасом подумал Королев. В ту же минуту послышался треск слипающихся тросов. Королев схватился за деревянный круг, висевший над компасом и картой. Мотор взорвался. Королев почувствовал, что камнем летит вниз, инстинктивно сжимая в руках деревянный круг. Он потерял сознание.

Очнувшись через минуту, он никак не мог сообразить, что случилось. Его пальцы продолжали судорожно сжимать круг. Он висел в воздухе. Прямо над ним стоял, покачиваясь, шелковый парашют.

Земля и люди, бегущие по ней, плавно поднимались к его ногам.

— Вот это трюк! — с восторгом подумал Королев, чувствуя, что он спасен.

Глава двадцать девятая

Две экспедиции

Сбежавшиеся со всех сторон рабочие-индусы окружили Королева.

— Мне нужно видеть Рамашандру. Проведите меня к нему как можно скорей, — сказал Королев, с наслаждением вытягивая оцепеневшие пальцы. — Я только что бежал от «Повелителя железа»…

Рабочие заволновались.

— Рамашандра в главном штабе.

— Ведите меня к нему.

Двое рабочих повели Королева в штаб Рамашандры.

Он помещался в конторе главного корпуса доков «Реджинальд Симпль». Рамашандра сидел на ящике с пулеметными лентами и колотил по коробке полевого телефона.

Он кричал:

— Черт возьми! Кажется, это проклятая машина обратного тока опять пущена в ход. Связь прервана. Ружья перестали стрелять. Мы не можем продолжать наступление на правительственные войска Хейса, начатое так удачно.

Королев подошел к Рамашандре.

— Товарищ Рамашандра, — сказал он по-индусски, — моя фамилия Королев, я сотрудник московской газеты «Вечерний пожар», слышали? Две минуты тому назад я прилетел от «Повелителя железа», у меня есть к вам важное дело.

Рамашандра вскочил.

— Что? Вы знаете, кто такой «Повелитель железа»? Говорите скорей! Где находится машина обратного тока? Мы немедленно должны ее уничтожить. Иначе нам не удастся расколотить полковника Хейса и все наше выступление кончится ничем.

Королев улыбнулся. Он не торопясь набил трубку и закурил. Вся эта обстановка революционного штаба в разгар гражданской войны: ящики с пулеметными лентами, полевые телефонные аппараты, мясные консервы и маузеры — повеяла на него давно забытой и милой сердцу романтикой девятнадцатого года в России.

Он сел на подоконник и, широко расставив ноги, коротко и точно рассказал Рамашандре все, что он знал относительно «Повелителя железа» и его машины.

Рамашандра выслушал его с необыкновенным вниманием.

— Как видно, сумасбродный профессор собирается взять нас измором, — заметил он, — черт возьми, этот старый осел испортил нам все дело. Ничего не поделаешь. Придется снарядить специальную экспедицию для того, чтобы захватить машину в свои руки.

— Я для этого и прилетел к вам, — сказал Королев.

— Вы оказали большую услугу революции. Спасибо, — просто заметил Рамашандра, крепко пожимая руку Королеву. — Придется вам, товарищ Королев, взять на себя организацию экспедиции в «Долину мира». Я ни на минуту не могу отлучиться от штаба. Все нити восстания сосредоточены в моих руках. Вы согласны?

— Располагайте мною по своему усмотрению. Мне это дельце приходится по вкусу.

— Вот и отлично. Завтра на рассвете вы должны будете с небольшим конным отрядом выступить в путь. Тысячу километров на лошадях — это солидное путешествие. Но ничего не поделаешь. Все железо оцепенело благодаря действию проклятой машины. Железнодорожное сообщение парализовано.

— На лошадях так на лошадях. Мне все равно.

— А теперь, — я думаю, Шандромуки будет очень рада услышать весточку о своем брате, которого она считает погибшим на французском фронте еще в шестнадцатом году. Сейчас я отдам ребятам необходимые распоряжения, и мы отправимся к ней. Все равно пока делать нечего.

Полковник Хейс прислушался и сердито сказал:

— Выстрелы смолкли. Это очень странно.

Он вскочил и хотел позвонить адъютанту, но не мог сделать ни шага.

— Ах, черт возьми, — буркнул он, — опять начинаются эти электромагнитные штучки. «Повелитель железа» продолжает исправно вмешиваться в наши военные дела.

Полковник сердито снял сапоги со слипшимися шпорами и хлопнул ладонью по столу.

— Не понимаю, куда смотрят эти два дурака, Холмс и Допкинс! Я готов заплатить миллион фунтов стерлингов тому, кто обнаружит машину обратного тока.

В кабинет вошел адъютант.

— Господин полковник, честь имею доложить, машина обратного тока опять пущена в действие.

Полковник кисло поморщился.

— Знаю, знаю. Вы всегда лезете со своими устаревшими открытиями. Неужели вы не видите, что я опять как старый дурак сижу в одних носках. Позвать сюда Холмса и Допкинса.

Холмс и Допкинс вышли от полковника Хейса красные как вареные раки. Они сердито косились друг на друга.

Холмс уныло наигрывал на скрипке польку «Великая Британия» в миноре.

Допкинс демонстративно заткнул уши.

— Знаете что, мистер Холмс, — сказал он, — должен вам откровенно признаться, что вы и ваша скрипка мне надоели до последней степени. Более бездарного сыщика, чем вы, я еще никогда в жизни не видел. Тьфу!

— Что вы этим хотите сказать? — обиделся Стэнли.

— А то, что сегодня хорошая погода. Вам направо? До свиданья. Мне налево. Я сам буду искать «Повелителя железа». Черт с вами.

С этими словами Допкинс глубоко засунул руки в карманы штанов и пошёл прочь. Стэнли Холмс с сожалением посмотрел ему вслед. Затем он сыграл «На сопках Маньчжурии», что бывало с ним в моменты высокого творческого напряжения, и, блеснув глазами, пробормотал:

— «Повелитель железа»… Машина обратного тока… Мне кажется, что мне удастся с успехом разрешить эту маленькую проблему. У меня уже есть кое-какие соображения на этот счет. Смею надеяться, что я нахожусь на верном пути. И действительно…

Между тем Допкинс на минуту забежал к себе домой и вышел оттуда неузнаваемым. Смуглое лицо. Синяя рабочая блуза. Рука на перевязи. Можно было подумать, что он только что дрался на баррикадах с правительственными войсками и теперь идет немного отдохнуть на окраину к себе домой.

В его голове созрел блестящий план.

Допкинс не сомневался, что машина обратного тока находится в руках у Рамашандры. Значит, надо проникнуть в его штаб и хорошенько там разнюхать насчет машины.

Пробравшись незамеченным через заставы и сторожевые охранения, до самого вечера Допкинс шлялся в рабочих предместьях, вступая в разговоры с прохожими. Наконец ему удалось узнать, что рано утром в штаб Рамащандры прибыл какой-то человек, якобы от «Повелителя железа». Кроме того, Допкинсу удалось разузнать, где живет Шандромуки. А это было очень важно.

Поздно ночью в хижине. Шандромуки на отдаленной окраине Калькутты горел огонь.

На грубом деревянном столе была разостлана карта.

Вокруг стола, наклонившись над картой, сидели Рамашандра, Шандромуки, Королев и еще несколько человек из революционного комитета, высказывая свои соображения и споря.

Наконец план был выработан.

Во главе отряда стоит Королев. Шандромуки, как сестра Курами и лицо, хорошо знакомое с языком и обычаями местностей южных Гималаев, отправляется также с отрядом. Весь отряд состоит из трехсот лучших всадников.

— Клянусь умереть или уничтожить машину обратного тока, — сказал Королев по окончании заседания.

Рамашандра серьезно посмотрел на Королева и заметил:

— Не забудь, что в твоих руках, быть может, судьба индусского пролетариата.

И, понизив голос, прибавил: — Береги Шандромуки.

До рассвета еще оставалось несколько часов. Можно было выспаться перед утомительной и далекой экспедицией.

Допкинс, который наблюдал за этой сценой через окно и слышал все от слова до слова, бросился в город и велел разбудить полковника Хейса.

— Пятьсот всадников… немедленно… в мое распоряжение, — проговорил он, задыхаясь. — Я напал на след «Повелителя железа».

Полковник Хейс велел позвать адъютанта и отдал соответствующие распоряжения.

С первыми лучами восходящего солнца отряд в триста всадников во главе с Королевым и Шандромуки, переодетой индусом, выехал с северной окраины Калькутты и взял направление на северо-запад.

Рамашандра долго смотрел ему вслед, прикрывая глаза ладонью от косых лучей утреннего солнца.

Получасом позже другой отряд в пятьсот всадников, во главе которого был Допкинс, выехал с западной окраины Калькутты и взял то же направление.

Полковник Хейс долго смотрел ему вслед в бинокль с крыши своей виллы.

Между тем Стэнли Холмс пробирался со скрипкой под мышкой через южную окраину города по направлению Бенгальского залива. Его планы несколько отличались от планов Допкинса. Но, несомненно, они были не лишены некоторого остроумия…

Глава тридцатая

Оцепенение

Прошла неделя.

Полковник Хейс расхаживал, по своему кабинету и нервно тер щеку.

Натеза-Састри и Джемс Раунд сидели в своих обычных позах — друг против друга в креслах.

Все «Акционерное общество по распространению рюмок для еды яиц всмятку» имело весьма удрученный вид.

Вот уже четверть часа в кабинете Хейса висело тягостное молчание.

Первым нарушил молчание полковник.

— Друзья мои, — сказал он, — события повернулись совершенно неожиданным образом. Действие машины обратного тока оказалось значительно серьезнее, чем можно было ожидать.

Натеза-Састри и Джемс Раунд тяжело вздохнули, а полковник продолжал:

— Фабрики и заводы оцепенели. Корабли стоят слипшись на рейдах и не могут сдвинуться с места. Электричества нет. Радио не работает. Воду приходится доставать из колодца деревянными ведрами. В башмаках, подбитых железными гвоздями, невозможно ходить по улицам-то и дело рискуешь прилипнуть к чему-нибудь железному. Голод и нищета надвигаются на нас. Мы отрезаны от всего цивилизованного мира. Дисциплина в гарнизоне падает. Ужас! Ужас!

— Одна надежда на мистера Холмса, — сказал Джемс Раунд.

— А я думаю, что Допкинс и никто другой найдет машину обратного тока и спасет положение, — заметил Натеза-Састри.

Полковник Хейс кисло поморщился.

— Скорее, можно выдоить из старого выдержанного козла две жестянки сгущенного молока, чем от этих дураков какого-нибудь проку. Вот они у меня где сидят, ваши знаменитые детективы!

С этими словами полковник Хейс постучал ребром ладони по своей лиловой жилистой шее. Он прибавил:

— Мне надоело сидеть на вареной картошке и простокваше. Хочу бифштекса. Хочу производства!

Тем временем отряд Королева медленно, но верно по — двигался на северо-запад.

Удручающая картина расстилалась вокруг.

Семь дней действия машины обратного тока наложили страшный отпечаток смерти и оцепенения на шумную, многолюдную и плодородную страну.

Поезда не ходили. Фабрики не работали. Колеса повозок не вертелись. Нечем было возделывать рисовые плантации. Нечем было собирать урожай. Нечем было очинить карандаш. Нечем было выкопать яму.

Темное крестьянское население считало это гневом Шивы-Разрушителя и с дикой покорностью готовилось к смерти, проклиная революцию.

Неподкованные лошади отряда сбивали копыта и падали в пути. Но Королев стремился неуклонно к намеченной цели, отлично сознавая, что чем скорее он захватит в свои руки машину обратного тока, тем скорее этот ужас окончится.

Рамашандра, стиснув зубы и сжав кулаки, метался по канцелярии штаба.

Со всех сторон приходили дурные вести.

Он говорил собравшимся членам ревкома:

— Положение тяжелое. Одна надежда на Королева. Если он не разрушит проклятую машину обратного тока, мы можем считать свою игру проигранной. Оружие больше не повинуется нам. В религиозно настроенных массах идет брожение. Жрецы под руководством Натеза-Састри ведут бешеную пропаганду против нас. Не сегодня завтра голодная толпа, лишенная пищи и воды, растерзает нас голыми руками.

— Но что же делать?

— Что предпринять?

Рамашандра задумался.

— Нам остается одно — ждать. В нашем распоряжении продуктов всего на три дня. Если к этому времени Королев не разрушит проклятую машину, все погибнет.

Рамашандра топнул ногой.

— А ведь победа была так близка. Теперь буржуазия всего мира наделает каких-нибудь убийственных машин из меди, которые не будут подвержены действию машины обратного тока, и раздавит нас. Надо поддержать настроение масс. Да будет проклят профессор Савельев, который под видом всеобщего мира ведет, пролетариат Индии к гибели. Сегодня я объявляю, что мною получены от Королева утешительные сведения. Цель оправдывает средства.

Отряд Допкинса шел по пятам за отрядом Королева, выслав вперед разведчиков и держась от него в стороне на расстоянии пяти километров.

План Допкинса был такой: выследить местонахождение «Долины мира», у входа в нее дать рукопашный бой Королеву, разбить его и овладеть машиной обратного тока.

Солнце всходило и заходило над оцепеневшей местностью.

На рассвете восьмого дня вдали показались скалистые пики Гималаев.

Королев не подозревал о грозящей ему опасности.

Профессор Савельев стоял на открытой вышке своей лаборатории.

Машина обратного тока гудела, заставляя содрогаться стекла и рамы.

Синие искры сыпались с медного шара над хрустальным куполом. Кроваво-красный закат охватил полнеба зловещим заревом, и алое сияние стояло вокруг львиной головы профессора. Глаза его вспыхивали под темными консервами зловещими огоньками.

«Повелитель железа» бормотал:

— Жалкие люди. Я говорил вам о вечном мире. Я просил. Я умолял, я приказывал — вы не послушались меня. Теперь пожинайте плоды своего упрямства. Что? Вам не нравится действие машины обратного тока? Ха-ха-ха. Что ж, вы вполне заслужили его. Затворы ваших пушек и ружей больше не открываются. Штыки, которыми вы убивали друг друга, слиплись. Заводы, на которых вы производили орудия истребления, оцепенели. Посмотрим, будете ли вы слушаться теперь «Повелителя железа»! О, вы еще придете ко мне. Вы окружите мою лабораторию. Вы осыплете меня розами. Лучшие поэты будут складывать песни в честь «Повелителя железа»!

Профессор Савельев был ужасен.

А где-то там, за стеклянным колпаком, содрогалась чудовищная машина обратного тока, похожая на большое израненное сердце сумасшедшего. И капли синей крови брызгали с треском из его порванных сосудов.

Отряд Королева приближался к «Долине мира». Уже вдалеке виднелись скалы, окружавшие ее.

Из трехсот всадников в отряде Королева осталось едва ли семьдесят человек.

Вдруг Шандромуки наклонилась к Королеву и шепнула:

— Господин… может быть, мне померещилось, но я видела позади нас всадников, которые скрылись за скалами.

Королев насторожился.

— Да, мне тоже показалось, что я слышу конский топот.

— За нами погоня.

Королев дал знак отряду остановиться. Он слез с лошади и вскарабкался на ближайшую скалу. Там он лег на живот и некоторое время осматривал окрестности. Затем вернулся к отряду.

— Товарищи, — сказал он, — нас преследует большой конный отряд правительственных войск. Мы почти у цели. За мной.

Отряд из последних сил бросился за Королевым карьером туда, где виднелись отвесные скалы — цель их экспедиции.

Допкинс привстал на деревянных стременах. Он закричал:

— Нас заметили! Не дайте негодяям улизнуть! Вперед!

С этими словами Допкинс кинулся в погоню за Королевым.

Глава тридцать первая

Красная ракета

Отряд Королева во весь карьер приближался к южным скалам «Долины мира».

Допкинс во главе своего отряда скакал наперерез Королеву.

Лошади, ломая ноги, скатывались с острых скал. Всадники, раскинув руки, падали навзничь.

Уже до расселины оставалось не более километра.

Королев задыхался.

Отрад Допкинса почти втрое превышал отряд Королева.

Лошади у правительственных драгунов были значительно лучше. Надо было спасать положение.

Расстояние между отрядами быстро уменьшалось.

Внезапно Королев круто осадил лошадь.

Он отдал порывисто приказание, и половина отряда спешилась.

— Товарищи! — закричал Королев, — десять минут — и мы будем в «Долине мира». Именем революции приказываю вам задержать неприятельский отряд или умереть. Спешившиеся рассыпались в цепь. Они были обречены на верную смерть. Но каждый из них готов был отдать за революцию жизнь. Отряд Допкинса летел прямо на них.

Между тем Королев с остальными всадниками помчался к расселине.

Спешившиеся быстро вскарабкались на скалы, и едва только отряд Допкинса поравнялся с ними, как град камней полетел в него. Революционеры, обдирая в кровь пальцы, выламывали куски песчаника и сбрасывали их на головы атакующих. В рядах всадников Допкинса произошло замешательство. Обезумевшие лошади подымались на дыбы и ржали.

— К черту! Слезай с лошадей! — закричал Допкинс. — Мы передушим мятежников голыми руками.

Отряд Допкинса спешился. Началось единственное, беспримерное в истории сражение при «Долине мира».

Люди хватали друг друга за горло, катались в судорогах под ногами взбесившихся лошадей, разбивали камнями друг другу головы. Каждая минута приносила кому-нибудь гибель, но зато каждая минута приближала торжество индусского пролетариата.

Остатки отряда Королева наконец достигли расселины.

Она была плотно замкнута. Королев вытащил из кармана ракету и с силой потянул ее за шнур.

Огненная змея взвилась высоко в небо и, лопнув там, распустилась огненно-красной громадной розой.

Ни один из спешившихся революционеров не остался в живых. Но зато десять минут были спасены.

— На коней! — вскрикнул Допкинс, когда все было кончено. Драгуны вихрем понеслись на кучу всадников Королева, сбившуюся около замкнутого ущелья.

— Если Курами не заметит моего сигнала — мы погибли.

Уже слышался свист и гиканье мчащейся конницы Допкинса.

— Еще минута…

Но в этот миг трещина в скважине стала увеличиваться.

Скалы расступились перед Королевым.

— За мной! — вскричал Королев, — мы спасены.

Он первый влетел в черный зияющий коридор. За ним последовали и остальные. Лошади хрипели и спотыкались во тьме. Ущелье казалось чудовищно длинным… бесконечным… Наконец всадники увидели впереди свет. Еще минута, и они вылетели в «Долину».

Увидев, что скалы расступились перед Королевым, Допкинс испустил страшное проклятие.

— За мной! — захрипел он, — как можно скорее! В ущелье!

Драгуны, предводительствуемые Допкинсом, влетели в черный зияющий коридор. И вдруг стены его начали медленно сдвигаться.

Крик ужаса раздался в темноте. Допкинс хотел повернуть, но было поздно. Механизм действовал неуклонно и неотвратимо. Раздался хруст костей, слабый стон, и стены бесшумно сомкнулись на том месте, где минуту тому назад был отряд Допкинса. Все было кончено.

Японец Саки взволнованно вбежал в лабораторию. Он был бледен.

— Профессор… В «Долине» люди… Их много… Они на лошадях…

Савельев окаменел.

— Как? Люди? Много? В «Долине»?..

Он не находил слов.

— Это измена! Как они проникли?

— Скорее, профессор… Они мчатся карьером.

В два прыжка «Повелитель железа» очутился на лестнице и взбежал на вышку.

В желтом закатном свете, рассыпавшись лавой, к лаборатории приближались всадники Королева. Их было человек тридцать. Они размахивали руками и что-то кричали. Тихая «Долина мира», до этого времени не знавшая тревоги и шума, теперь содрогалась от конского топота.

Японец Саки растерянно смотрел на профессора. А профессор уперся сухими холодными руками в перила и, вытянув шею, всматривался в скачущих.

Вдруг его лицо исказилось страшной улыбкой.

— Я знаю… Я понимаю… — забормотал он. — Это делегация от человечества… Она прислана просить у меня пощады. Они хотят мира… Я так и знал… Я был уверен, что рано или поздно это случится.

Всадники приблизились к лаборатории и спешились под вышкой.

— «Повелитель железа»! «Повелитель железа»! — кричали они, — машина обратного тока!..

Профессор Савельев поднял руки и сказал громким хрипловатым голосом:

— Братья! Я знал, что вы придете ко мне. Я ждал вас. Я знал, что на земле наступит мир. Я заставил вас перестать. Машина обратного тока…

— Где она! Мы требуем машину обратного тока! Мы уничтожим ее!!! Смерть «Повелителю железа»!!! Душителю рабочего класса!!! Смерть! Смерть!

Профессор Савельев пошатнулся. Его лицо исказилось.

— Аааааа! Что я слышу! Остановитесь, безумцы! Что вы хотите делать?

Крик измученных, утомленных людей, крик торжества и надежды заглушил последние слова профессора. Множество рук поднялось над головами.

— Остановитесь, безумцы! Великие заповеди мира…

Королев пытался что-то объяснить рабочим. Но он потерял над ними власть.

Ломая на своем пути ограду и розы, толпа ринулась в вестибюль дома. Лица людей были безумны в своей ярости. Сыпались куски стекол. Дубовые ступеньки лестницы бил озноб башмаков. Толпа подымалась в лабораторию.

— Ааааа! Вы не слушаете меня… Вы не хотите мира… Хорошо же…

Савельев бросился в лабораторию и схватил молоток.

Королев, первый ворвавшийся в лабораторию, остановился на пороге.

Профессор Савельев бил молотком наотмашь по машине обратного тока. Хрупкие части звенели и ломались под бешеными ударами. Синие искры летели во все стороны. Темные очки профессора упали на пол. Старческие голубоватые глаза, прозрачные глаза сумасшедшего, остекленели. Машина замолкла. Профессор Савельев по-детски сел на пол и вдруг захохотал визглявым, ни с чем не сравнимым смехом идиота.

— Вот вам… Вот… Вот… Я умываю руки. А где же ваши розы?

Хрупкие обломки машины обратного тока устилали пол лаборатории. В углу валялся брошенный молоток.

Глава тридцать вторая

Переворот в Индии

Рамашандра стоял на штабеле угля.

Угрюмая голодная толпа слушала его речи. Глухой ропот недовольства изредка нарушал тишину.

— Товарищи! — хриплым голосом кричал Рамашандра. — Еще немного терпения. Я уверен, что экспедиция Королева увенчается успехом. Не поддавайтесь панике. Смотрите! На нашу сторону ежедневно переходят сотни солдат из лагеря Хейса. Победа близка. Да здравствует революция!

Толпа молчала. Тогда появился новый оратор. Это был Хаморами.

Он влез на штабель угля и стал рядом с Рамашандрой.

— Предатель! — воскликнул Рамашандра, увидев его.

Он схватил Хаморами за горло.

Толпа глухо зашумела.

— Не тронь его, Рамашандра! Мы довольно долго слушали тебя. Мы хотим услышать, что говорят другие. Пусть говорит Хаморами.

Рамашандра понял, что в данный момент благоразумнее всего не противоречить толпе. Глаза Хаморами лукаво прищурились. Он сказал медовым голосом:

— Дорогие товарищи! Я, конечно, ничего не имею против многоуважаемого нашего вождя Рамашандры, но пора посмотреть истине в глаза. Пора великих заблуждений миновала. Я сам еще недавно был революционером. Мы разгневали богов. Мы подняли оружие на наших друзей и покровителей. Вы сами видите прекрасно, что раньше были сыты и одеты. А теперь что?

Раздались одобрительные возгласы.

— Но нам хотелось лучшего… Нам хотелось рая, ха-ха-ха…

Рамашандра сжал кулаки. «Интересно знать, сколько этот негодяй получил от верховного жреца Натеза-Састри рупий за свое новое предательство!» — подумал он. Хаморами продолжал:

— Довольно. Я уверен, что боги будут к нам милостивы, если мы сознаем свои ошибки. Покайтесь, братья, пока не поздно!

— Правильно!

— Верно! Идем к верховному жрецу!

— Долой Рамашандру!

Толпа в нерешительности замялась. Часть требовала немедленного ареста Рамашандры и прекращения мятежа.

Часть готова была еще немного ждать. Часть колебалась.

Тогда Хаморами что было силы крикнул:

— Довольно колебаний! Убейте Рамашандру, и Шива-Разрушитель помилует вас!

Рамашандра почувствовал, что почва уходит из-под его ног. Часть озверевшей толпы ринулась на него с кулаками.

Желтая полоса вечерней зари закачалась в глазах Рамашандры. «Все погибло!» — подумал он.

И вдруг со стороны Бенгальского залива грянул выстрел. Тяжелый морской снаряд просвистал высоко над толпой и ударился в кирпичный корпус «Реджинальд Симпля». Сноп огня, дыма и каменьев повалил из проломленной крыши. Толпа оцепенела.

— Машина обратного тока прекратила свое действие! — закричал Рамашандра. — Предатель Хаморами обманывал вас! Смерть предателю!!! К оружию! На баррикады!!!

Настроение толпы резко переменилось. Малодушие прошло. Хаморами побледнел.

— Да здравствует Рамашандра! К оружию! Смерть предателю!

Рамашандра схватил Хаморами поперек туловища и швырнул его, как щенка, в толпу. Только клочья полетели.

А через пять минут на улицах Калькутты уже кипел ожесточенный бой.

Широкая европейская улица в Калькутте. Свист пуль.

Уличный бой.

И среди общего смятения «Акционерное общество по распространению рюмок для еды яиц всмятку» бежало, прячась за выступы домов, в следующем порядке: впереди полковник Хейс в красных носках. За ним Джемс Раунд, держась за печень. И третьим верховный жрец Натеза-Састри, путаясь в пышном одеянии и развеваясь, как знамя…

Королев бросился по лестнице в камеру радиостанции.

Кроме всего прочего, Королев также не плохо знал и технику радиосвязи.

Он быстро надел слуховые трубки и моментально настроил тон тока, как опытный арфист арфу.

Наконец-то Королев дорвался до способа сообщения с «Вечерним пожаром». Но прежде чем послать привет в Москву, Королев вошел в соприкосновение с Калькуттой.

Там было все в порядке. Правительственные войска разбиты. Полковник Хейс бежал. Рамашандра приветствует Королева и целует Шандромуки.

Несколько часов подряд Королев сидел как зачарованный, слушая упоительную музыку революции, эту симфонию, звучащую на невидимых струнах радиоволн.

Восставшие города переговаривались друг с другом: «Власть в Бомбее перешла в руки пролетариата». «Революционным комитетом Симплы арестован бывший вице-король Индии».

«Южная эскадра примкнула к революционному пролетариату и под красными флагами идет в Коломбо».

«Революционный комитет города Бенареса сообщает, что сего числа власть в Бенаресе перешла к рабочим».

«По дороге из Калькутты в Мадиапур задержаны трое подозрительных лиц, которые назвали себя членами правления „Акционерного о-ва по распространению рюмок для еды яиц всмятку“. Задержанные оказались полковником Хейсом, известным организатором „чудес“ в Бенаресе Джемсом Раундом и верховным жрецом Натеза-Састри. Все трое арестованы».

«Да здравствует революция!»

Наслушавшись вдоволь этой музыки мятежа, Королев связался непосредственно с шаболовской радиостанцией.

И в эту ночь редактор «Вечернего пожара» бегал в одном белье по своей комнате, потрясая головокружительным радио, полученным от Королева: «Жив и здоров. В Индии переворот. „Повелитель железа“ проинтервьюирован. Имею кучу сенсационного материала. Анонсируйте корреспонденции из „Долины мира“. Привет ребятам. На днях вылетаю в Москву. Королев».

— Незаменимый парень! Замечательный парень? Я всегда говорил, что он выкинет какой-нибудь трюк! — со слезами на глазах шептал потрясенный редактор, спешно надевая штаны. Он торопился в типографию, чтобы заказать экстренный выпуск «Вечернего пожара».

— Теперь мы удивим своим тиражом весь мир. Боже, за что я так мучительно счастлив!

Утром Москва имела шумный и праздничный вид.

Газетчики шныряли в толпе, выкрикивая звонкими голосами:

— Переворот в Индии!

— Тайна «Повелителя железа» открыта!

— Экстренный выпуск «Вечернего пожара».

— Сенсационное радио Королева!

Толпа осаждала редакцию «Вечернего пожара». Редактор сиял всеми цветами имеющейся в его репертуаре радуги.

А там, далеко, в «Долине мира» сумасшедший профессор, сидя на обломках своей гениальной машины обратного тока, бормотал:

— Розы… Я не вижу роз…

Эпилог

С минуты на минуту редактор «Вечернего пожара» ожидал прибытия Королева. Надо признаться, что вся Москва вполне разделяла его нетерпение.

Редактор сидел у себя в стеклянном ящике и меланхолично рисовал синим карандашом на промокательной бумаге горбоносых индусов.

— Ай да Королев, — бормотал он, — вот это журналист, вот это я понимаю!

Зажмурившись, как кот, он с упоением представлял себе Страстную площадь и мальчишек-газетчиков, выкрикивающих сенсационные заглавия будущих корреспонденций Королева.

Вдруг он побледнел и широко раскрытыми остекленевшими глазами, полными тоски и ужаса, уставился на дверь.

В жизни редактора, как и во всякой человеческой жизни, оказывается, были не только розы, но и шипы.

В дверь медлительно вдвигалась рыжая шапка, за нею унылый фиолетовый нос, потом острые колени, громадные башмаки и солдатская шинель.

Это был тот самый провинциальный поэт, который сидел, дожидаясь приема, перед кабинетом редактора «Вечернего пожара» в третьей главе нашего романа.

За это время у него выросла порядочная борода. Наконец, после двухмесячного ожидания, он почувствовал, что настал зловещий момент для устройства своих небольших литературных делишек. Осторожно ступая громадными башмаками, он вдвинулся в редакторский кабинет и голосом как из бочки глухо и уныло сказал:

— У меня есть два романа: один бытовой, другой психологический. Но если это вам не подходит, то я могу вам предложить четыре новеллы, восемьсот пятнадцать лирических стихотворений и одну символическую драму… Ради бога, не уходите… Еще одно слово… У меня в папке есть сонеты, триолеты и газэлы. Есть эпиграммы, психологические этюды, эгит гениолы, миниатюры, юморески и фельетоны… Умоляю вас, дайте мне досказать… Несколько статей, библиографических заметок, очерков и памфлетов… Я лично знаком с Максимилианом Волошиным… Кроме того, у меня есть автограф Семена Юшкевича… Честное слово… Я не требую гонорара. Я хочу совершенно бескорыстно сделать свой скромный вклад в литературу… Шестьдесят четыре дня я ждал удобного случая переговорить с вами по этому поводу. Теперь он представился. Во имя всего святого, выслушайте меня…

Провинциальный поэт быстро распахнул рыжую папку и вытащил из неё толстую рукопись, написанную теми пронзительно-лиловыми чернилами, какими пишут графоманы всего земного шара без различия пола и возраста.

Редактор закрыл глаза. Его руки вяло повисли вдоль серого пиджака. Он понял, что никакая сила в мире не может его спасти.

Поэт густо откашлялся.

— Я вас не буду особенно затруднять своими произведениями, но…

Редактор сделал последнюю попытку. Он решил сыграть в наивность. Он воскликнул надтреснутым голосом:

— О что вы! Наоборот, я с удовольствием посвящу ближайшие сутки чтению ваших рукописей, которые, несомненно, должны мне понравиться. Приходите завтра… Или же еще лучше послезавтра, хотя самое лучшее, если бы вы заглянули так недельки через полторы…

Поэт грустно покачал ушастой шапкой…

— Нет, — сказал он, — в моем чтении мои сочинения значительно выигрывают. Таково общее мнение моих родственников. Умоляю вас. Я буду краток: «Возвращение Фауста», — символическая драма (но можно и без сукон). Действующие лица: доктор Фауст — красивый брюнет 35 лет, пудель — собака, Маргарита — девушка 18 лет, Мефистофель без возраста, он же черт, Вертер-ученик Фауста 21 года и Зингер — студент, переодетая девушка. Все. Действие происходит вне времени и пространства (но можно со временем и с пространством, желательно в эпоху Великой французской революции). Слева софит, справа сукна, посередине сцены конструктивная площадка, рампы и суфлерской будки нет (подсказывают из-за кулис). Действие первое, сцена первая, явление первое, Фауст один: «Зачем, зачем я снова здесь один, мне скучно, бес, душа полна сомнений и вся в огне, как…»

В тот миг, когда уже редактор считал себя окончательно погибшим, на улице послышался рожок автомобиля, раздался крик толпы, дверь с треском распахнулась, и в следующее мгновение редактор уже висел на шее у Королева.

Это был вполне исторический момент.

Позади Королева стоял Курами в высоком белом тюрбане.

— Дорогой! — воскликнул редактор, — дорогой Королев! Вы приехали как нельзя более кстати. Вы спасли мне жизнь!

Редактор юмористически кивнул в сторону бородатого молодого человека, который, уныло захлопнув папку, уже покорно сидел на голубом диване, ожидая, когда редактор освободится.

Толпа сотрудников, конторщиков и просто любопытных ломилась в двери редакторского аквариума.

— Здорово, Королев!

— Говори!

— Ну как тебе ездилось?

— Постойте да не шумите, не слышите разве, что у человека еще шумит в ушах от аэроплана!

— Позвольте! Товарищи, не толкайтесь…

— А почем у вас в Индии платят за строчку лирических стихов.

— Какой из себя на вид «Повелитель железа»?

— Это липа или на самом деле?

Королев только улыбался и разводил руками.

— Дорогие друзья, — наконец сказал он. — Я очень устал и хочу есть. Идемте обедать в «Люкс». За обедом я расскажу вам много удивительных вещей. Я расскажу вам о «Долине мира», о «Повелителе железа» и о машине обратного тока. Я расскажу вам об «акционерном обществе по распространению рюмок для еды яиц всмятку». Вы услышите от меня самые точные сведения о перевороте в Индии. Я опишу вам великолепные приключения вождя индусских рабочих Рамашандры и его любовь к прелестной Шандромуки — баядерке храма Шивы-Разрушителя в Бенаресе. Я расскажу вам о том, как измученный отряд всадников проехал в восемь дней тысячу километров. Я сообщу вам ощущения человека, спускающегося на парашюте с горящего аэроплана… Я расскажу вам, одним словом, тысячи интереснейших вещей. А пока позвольте вам представить моего друга и секретаря Курами, родного брата Шандромуки, который последовал за мной в Россию из «Долины мира» и которому я многим обязан.

Глаза всех обратились к Курами, и на всех вдруг повеяло смутным очарованием далекой Индии, страны чудес, героизма и любви…

— А теперь, друзья, обедать, обедать…

И шумной толпой редакция «Вечернего пожара» в полном составе, во главе с Королевым и с Курами, двинулись по Тверской к «Люксу».

Толпа устроила на улице Королеву овацию.

Два слова о Стэнли Холмсе. Стэнли Холмс на сей раз избрал себе довольно правильный путь. Он решил удалиться подальше от греха. Прошатавшись в течение недели к окрестностях Калькутты и, зарабатывая пропитание унылой игрой на скрипке, он при первом случае сел на пароход и уехал в Лондон, совершенно справедливо думая так:

— Ну его к черту с громкими делами. Я и так проживу недурно на проценты со славы моего дяди… Если, конечно, в Англии не произойдет чего-нибудь… Похожего на события в Индии. При этой мысли Стэнли Холмс омрачился.

Чтобы немного рассеяться, он взял скрипку и заиграл бравурную польку «Великая Британия».

Но само собой выходило так уныло, что Стэнли Холмс отшвырнул скрипку и пробормотал: — Ох, чует мое сердце… Лопнет скоро моя великая родина как мыльный пузырь… После переворота в Индии этого уже ожидать недолго.

Стэнли Холмс глубоко задумался.

— Придется себе заблаговременно подыскать какую-нибудь тихую профессию…

Сергей Сергеевич Заяицкий

Красавица с острова Люлю[*]

Посвящается железнодорожным путешественникам

Предисловие

«Посвящая свой роман железнодорожным путешественникам, — пишет Пьер Дюмьель[1] в предисловии к французскому изданию, — я вовсе не хотел унизить свой роман или обидеть самих путешественников. Нет. Напротив! Я считаю, что железные дороги — это единственное место, где современный человек имеет время на чтение беллетристических произведений, и только железнодорожные путешественники сохранили еще редкую способность плакать и смеяться над вымыслом».

Пьер Дюмьель — непримиримый враг буржуазной культуры, и роман его является сатирой на быт и идеологию отжившего класса. Правда, весь роман Дюмьеля немного наивен, и он слишком легко разрешает в нем сложнейшие социальные проблемы, но не нужно забывать, что Пьер Дюмьель прежде всего француз, истинный сын «прекрасной Франции», о которой он так часто вспоминает в своем романе.

Пьер Дюмьель в своем романе никому не подражает.

Он — враг стилизации. В анкете, предпринятой французским обществом «Защиты писателей от жестокого обращения», на вопрос «Ваша любимая книга» Пьер Дюмьель отвечает: «Она еще не написана».

Заметим, что критики, нападавшие на Дюмьеля, в своем ожесточении доходили до того, что отрицали самый факт его существования.

Пьер Дюмьель — явление вполне современное.

Часть первая

Глава I

Инженер Симеон пробует новый трактор

Морис Фуко, вернувшись от нескольких родственников, у которых он тщетно старался занять деньги, нашел у себя на столе запечатанный конверт из такой прекрасной толстой бумаги, что его жалко было разрывать, и вынул маленькую карточку всех цветов радуги. На ней напечатано было:

ШАТО ТЕРЕЗ СПЕШИТЕ! БЕГИТЕ!! ТОРОПИТЕСЬ!!!

только сегодня 25 июня!

только сегодня!!!

Сто развлечений в секунду!

САМОЕ ЛУЧШЕЕ ВИНО! САМЫЕ КРАСИВЫЕ ЖЕНЩИНЫ!

САМЫЕ ЭНЕРГИЧНЫЕ МУЖЧИНЫ!

Начало в 10 час. вечера.

Окончание в день всемирной революции!

Содержатель бара — ПЬЕР ЛАМУЛЬ

Морис Фуко, прочитав объявление, расхохотался.

— Ах, старая дыня! — вскричал он.

25 июня был день рождения Терезы Ламуль, супруги Пьера Ламуля, богатейшего во Франции банкира, женившегося всего год тому назад на Терезе Прекрасной — «королевской кокотке», как ее называли после того, как приехавший в Париж сиамский король подарил ей серебряного слона величиною с крупного сенбернара. Не доверяя своей наружности и не без основания полагая, что ни Парис, ни Феб, ни другие знаменитые красавцы не имели во внешности ничего напоминающего дыню, Пьер Ламуль старался удержать любовь Терезы Прекрасной разными эксцентрическими выходками: нанял негра, который, стоя в углу гостиной, ритмически отсчитывал секунды и минуты, а в полдень и в полночь бил в гонг и плясал воинственные пляски своей родины; поставил в ее будуаре автомат, из которого при нажатии кнопки выскакивали серьги, браслеты, кольца и другие драгоценные безделушки, ежедневно возобновляемые крупнейшими французскими ювелирами; наконец, дабы удовлетворить природные ее склонности, он иногда превращал свой дом в один из тех баров, которые некогда озарялись улыбками Терезы.

Морис Фуко вспомнил, что проект этого вечера пришел в голову банкиру в то время, когда Морис сидел в его золотом блещущей гостиной, вспомнил, как Тереза кинулась, обнимать своего супруга и как, обнимая и тиская его, она протянула Морису свою ножку, из туфельки которой торчала записка. Записка эта и теперь еще лежала перед ним. В ней было всего одно слово, напечатанное на пишущей машинке: «ЛЮБЛЮ».

Он поглядел на себя в зеркало и в то же время припомнил лицо банкира. Сравнение было в его пользу.

Ни одна женщина (кроме близоруких и увлеченных политикой) не проходила мимо Мориса, не смерив его долгим взглядом, а Антуан, его старый лакей, ежемесячно продавал на бумажную фабрику солидный мешок голубеньких и розовеньких бумажек, содержащих объяснения в любви и приглашения на свидания, а иногда даже намек на тысячу, другую франков. Последние письма обычно откладывались отдельно. Но Морис был не только красив, он был еще скромен и к тому же влюблен, как говорится, со всем пылом юной страсти в Прекрасную Терезу. И теперь, целуя это «люблю», нащелканное сотни раз целованными пальчиками, он почувствовал на глазах слезы умиления.

* * *

Перед дачею банкира уже толпились десятки автомобилей, от прожекторов которых было светло, как днем.

Из автомобилей выскакивали мужчины во фраках и дамы в платьях, столь же пестрых, сколь и легкомысленных, при виде коих внезапно в вечерней синеве покраснел над дверью огромный фонарь с надписью «ШАТО ТЕРЕ3» Негритенок помогал гостям вылезать из автомобилей, китайчонок распахивал перед ними двери, а огромный патагонец предлагал им тут же в передней большой бокал крюшона, который черпал из огромного льдом обложенного серебряного чана. Уже на лестнице начинала слегка кружиться голова от улыбок, бриллиантов, голых рук и спин, колючего крюшона и грустно-веселой музыки. А за окнами томилась синяя мудрая звездная ночь, и вдали над Парижем трепетало бело-розовое зарево.

Над лестницей висел огромный плакат с надписью: «ВСЕ ДОЗВОЛЕНО» А под этим: «О даме, отказавшейся поцеловать кавалера по первому требованию и в указанное им самим место, прошу немедленно доносить директору бара Пьеру Ламулю». Под этими плакатами иные пары уже соединяли свои губы. Всем, даже самым добродетельным женщинам захотелось вдруг обратиться в тех, на которых с таким негодованием смотрели они из своих автомобилей, возвращаясь ночью из оперы, и, хватая за рукава незнакомых мужчин, они шептали им признания, при воспоминании о которых, вероятно, предстояло краснеть им до следующего подобного праздника.

Морис Фуко доехал до заставы с поездом метрополитена и пошел пешком, отчасти потому, что у него не было денег на более современный способ передвижения, но главным образом потому, что. хотел получше впитать в себя поэзию этой ночи. Он шел, и мечты о предстоящих поцелуях Терезы волновали его до того, что повстречавшиеся ему два жандарма долго совещались, глядя ему вслед. Поминутно его обгоняли автомобили, но он предпочитал в таких случаях прятаться за деревьями, дабы кто-либо из знакомых не вздумал подвозить его. Он вошел уже в парк, принадлежащий банкиру, и, сорвав розу, погрузил в ее влагу свои уста, воображая себе… в этот миг кто-то тронул его за локоть… В темноте рядом с ним стояла одинокая женская фигура. Она робко сунула ему в руку какую-то бумажку и вдруг побежала прочь, пряча голову в черный платочек. Первою мыслью его было, что Прекрасная Тереза подослала свою горничную с запиской, но она не могла знать, что он придет пешком. При свете зажигалки он развернул бумажку: грубым, словно детским почерком написано было:

«Если вы не презираете любви девушки простого происхождения, то приходите под утро в лебединую беседку. Господь вознаградит вас, ибо вы спасете гибнущее сердце».

Этого не доставало! Он с презрением сунул бумажку в карман. Какая-то судомойка вздумала конкурировать со своей госпожой… Во рту его стало вдруг горько. Он раскусил розан. Выплюнув цветок и еще раз пожав плечами, он вышел на главную аллею и, пройдя между рядами автомобилей, вошел в дом. Какая-то дама схватила его за плечо, другая прижалась к нему полною обнаженною спиною, но он видел там, в конце зала, ярко-красное с белым пятно — Терезу, красное было ее платье, белое ее руки, шея, грудь. Красного было меньше, чем белого. Через секунду он уже обнимал гибкий стан и, глядя в страстные, большие глаза, вел красавицу среди живого потока под звуки таинственного фокстрота. На ораторской кафедре, взятой напрокат у одного из членов бывшего русского Временного правительства и обклеенной карикатурными плакатами, стоял сам Пьер Ламуль и кричал, неистово звеня колокольчиком:

«Первому, кто напьется вдребезги, выдается золотой кубок! Дам, целующих кавалеров, прошу брать с них расписки! Представившая тысячу расписок провозглашается королевой поцелуев. О-ге-ге… У-лю-ли! Бонвиваны всех стран, соединяйтесь!».

— С тебя я не буду брать расписок, — говорила Тереза, пожирая глазами Мориса и грациозно в танце покачивая свой стан.

— А я не буду их тебе давать! Во Франции не хватит бумаги.

И они снова слились с пестрою толпою.

Кончив кричать, Пьер Ламуль подошел к столику, за которым сидел Роберт Валуа — славный потомок свергнутой династии, адвокат Жан Эбьен — племянник Гамбетты — и Сергей Иванович Ящиков, русский эмигрант из военных, человек с красной шеей и сангвиническим цветом лица.

— Дамы, — говорил Эбьен, наливая себе бокал шампанского, — превосходят самих себя!

— В — них проснулись инстинкты, — сказал Валуа, отрезая ломтик сыру: они-таки добились своего, как говорила моя прабабушка Екатерина Медичи, слушая в Варфоломеевскую ночь крики избиваемых гугенотов…

— Кто же сейчас исполняет роль католиков и кто гугенотов? — спросил Эбьен.

— О, католики, разумеется, дамы… Они нападают…

— Ко мне подошла одна и сказала: интересная эспаньолка, угости коньяком.

— Ха-ха-ха! — расхохотался Ящиков. — Это мне нравится… А? Так и сказала?

— Ну и что, — спросил Ламуль, подойдя к ним и ущипнув одну из проплывших мимо красавиц, — защемило это вас или не защемило?

— Я думаю! Клянусь предком моим Франциском! Штука с перцем!

— С красным или с черным? — воскликнул Ящиков.

— Эти русские не могут без политики!

— Vive le roi Henry Quatre!

— Прошу при мне не упоминать о Бурбонах!

Пьер Ламуль взобрался на стол и заорал, размахивая бутылкой.

— О ла, ла! Живее! Веселее! Хохочите так, чтоб в Москве слышно было!

Глядя на него, бешено замахал смычком румын, и вся толпа понеслась мимо, сталкиваясь, визжа и хохоча. Тогда Пьер Ламуль вдруг сделал знак, и зал погрузился во мрак.

Музыка умолкла, хохот и визг усилились. Но мгновенно опять все осветилось, и почти рядом с собою увидал банкир свою Терезу, страстно обнимающуюся с Морисом Фуко.

— Передышка, — крикнул он менее весело, чем кричал до сих пор, и все кинулись занимать столики.

— Идем сюда, — шепнула Тереза, и они сели вдвоем в углу за маленький столик.

— Старая дыня взбеленилась, когда я тебя обнял…

— Я могу выдать тебе расписку.

На белой стене появился вдруг раскланивающийся Чарли Чаплин. Люстры погасли, и под аплодисменты пирующих стал изощряться в ужимках прославленный киногений.

— Уговори его куда-нибудь уехать!

— Как же! Он жить без меня не может!

— Пошли его к черту!

— А черт разве даст мне в год 200 000 франков?

— О эти франки!

— Да! «О», когда они есть, и «ах», когда их нет!

— Неужели ты продажна, Тереза?

— Не для тебя! В тебя я влюблена, как 10 000 мартовских кошек!

— Почему только 10 000?

— Ну, двадцать тысяч. А как ты любишь меня?

Морис хотел страстно ответить ей и на секунду задумался, вспоминая, какое из животных всего влюбчивее.

Внезапно по зале пронесся возглас восхищения. Он взглянул на экран и замер от изумления. По пенистой дороге неведомого леса шла красавица… такая красавица… Но все исчезло, и явилась надпись: «Инженер Симеон пробует новый трактор».

— Снова, снова, — раздались голоса, — повторите картину.

Вспыхнули слова: «Виды острова Люлю. Туземная девушка торопится выйти из леса до захода солнца».

Явился неведомый лес и красавица… такая красавица и вновь…

«Инженер Симеон пробует новый трактор».

— Снова, снова, — кричали мужчины, — к черту инженера!

— Так как же ты любишь меня? — спросила Тереза, нащупывая туфелькой ногу Мориса, которую тот по рассеянности отдернул. — Ну же!.. Как ты меня любишь?

— Я… я… очень люблю, — пробормотал он, глядя на экран.

— Да перестань смотреть на эту дуру! Как же ты меня любишь?

— Люблю… как…

— Ну, как что?

— Как лошадь!

— Осел!

Среди дам слышался ропот.

— Дальше, дальше, — кричали они, а мужчины орали: — снова, снова!

Наконец окончательно и бесповоротно появился на экране лысый инженер Симеон и заковылял на тракторе по американскому полю. Тереза уставила на него лорнет и, больно прищемив локтем палец Мориса, воскликнула:

— Какой красавец… сразу видно, что… изобрел трактор.

И ушла, швырнув в Мориса салфеткой.

Глава II

Привидение XX века

Прекрасная Тереза рассердилась, и все заметили это.

Рассердились вслед за ней многие дамы. Жена Жана Эбьена подошла к нему, взяла его под руку, ущипнула при этом под локтем и, не разжимая щипка, повела по залу.

— Ну-с, — сказала она с лучезарной улыбкой, так что со стороны казалось, что она говорит что-то очень приятное, — мерзавец вы этакий! Не угодно ли вам уехать домой, потаскун проклятый?

И она еще сильней сжала щипок.

— Люсси! — прошептал истязуемый.

— Поедем домой!

— Но!..

— Или я сейчас пойду и отдамся первому встречному!

Роберт Валуа и Ящиков не имели жен.

— Вот женщина, — говорил первый, — клянусь моим предком Генрихом Анжуйским! Эта женщина! Это то, что называется женщиной!

— Да, — багровея, бормотал полковник, — мда!.. Много женщин видал в родной стороне…но одна лишь из них в память — врезалась мне… Эй, дубинушка, ухнем!

Прекрасная Тереза удалилась, говорят, в свою комнату и там билась сама и била все кругом в ужасающей истерике.

Пьер Ламуль беседовал о чем-то с демонстратором картин, Морис Фуко смущенно стоял возле и, видимо, соображал, как и чем может он теперь вернуть столь близкое и возможное недавно счастье. Веселье внезапно исчезло, как шампанское, вылитое на зыбучий песок. Шипя, как змеи, одевались в передней дамы. Смущенно улыбаясь, утешали их кавалеры. На патагонца с крюшоном никто уже не обращал внимания. Его затолкали. Китайчонок распахивал двери. Негритенок усаживал в автомобили. Этот маленький черный сын далекого Конго видел в эту ночь поразительные сцены. Он видел, как одна полная дама, сев в автомобиль, сорвала с шеи ожерелье и им принялась хлестать по щекам важного на вид господина, видел и еще много такого, чего, не могли понять его курчавые мозги. Зал опустел. Ламуль прощался с Робертом Валуа и с Ящиковым.

— У Терезы мигрень, — говорил он.

— Ящиков сокрушенно вздохнул.

— Передайте мой душевный поклон! У меня в мирное время бывали мигрени! И знаете, чем вылечился? Лакрицей!

— Но какова женщина!

— Мда.

— Черт знает, что за женщина… и что за остров такой — Люлю!

Последний автомобиль, шурша по гравию, исчез во мраке.

Одна за другою погрузились во мрак комнаты огромной дачи. Банкир прошел к себе в кабинет и по внутреннему телефону вызвал горничную Прекрасной Терезы.

— Как себя чувствует барыня?

— Им все хуже!

— Гм! А не хочет ли она что-нибудь передать мне?

— Сейчас узнаю! Банкир ждал с некоторою дрожью.

— Барыня просили передать… простите, сударь… Я, право, передаю только слова барыни… что вы…

— Ну… ну…

— Что вы… простите ради бога… гнусная скотина…

— … и урод! — крикнул голос Терезы.

— Да… да… сударь, — простите… и урод!.

Банкир с некоторым облегчением повесил трубку. Он еще дешево отделался. С волнением он стал ходить по своему кабинету, словно прислушиваясь к чему-то. Он снял со шкафа глобус и, сдунув пыль с Великого океана, провел пальцем по тропикам.

Потом он разулся, долго прислушивался и, наконец, стал пробираться по коридору, ведущему в темный зал.

Прислуга, утомленная суетой, спала. Сквозь открытые окна зала доносился глухой гром ночного экспресса и далекий несмолкаемый гул столицы. Воздух был прян, и от садовых цветов и от аромата духов, оставшегося, как воспоминание о плечах и локонах недавно здесь танцевавших красавиц.

Пьер Ламуль, дойдя до середины зала, тихо свистнул. В ответ тоже раздался свист.

— Господин Бисанже? — спросил шепотом Ламуль.

— Я… это вы, господин Ламуль?

— Я… кажется, все спят.

Он прислушался. Ему показалось, что под диваном в куче серпантина прошуршала мышь, но потом снова все смолкло.

— Ну, действуйте… и да хранит нас парижская богоматерь!

Слышно было, как завозился во мраке господин Бисанже.

— Внимание! — сказал он тихо.

Что-то зажужжало, и вдруг на стене явилась «она», та самая, которая торопилась уйти из леса.

— Не вертите, не вертите, — прошептал Пьер Ламуль, — а то опять выскочит это лысое страшилище!

Красавица замерла, словно прислушивалась к чему-то.

Пьер Ламуль подошел к ней совсем близко. Вблизи она была огромна, и, когда он тронул ее, под его рукой закачалось полотно, причем лес и красавица затрепыхались, как простыня на венецианском балконе. Пьер Ламуль отошел. Мыши опять завозились под диваном. Он кинул в них пробкой, попавшейся под ногу, и, пятясь задом, стал отступать от экрана, и чем больше он удалялся, тем прекраснее становилась она.

— Бум!!!

Пьер Ламуль опрокинул в темноте один из столиков.

С громом покатились пустые бутылки. Господин Бисанже в ужасе потушил аппарат, а Ламуль замер в той позе, в какой отступал, и сердце его застучало, как пулемет. Но никто не шевелился во всем доме.

— Не слыхали, — пробормотал Ламуль, — давайте снова!

Г. Бисанже опять завозился, но от волнения он что-то перепутал, ибо внезапно заковылял на тракторе инженер Симеон. Опять воцарилась мгла, и опять появилась красавица.

Да, несомненно! Это была настоящая красавица. Рядом с нею Прекрасная Тереза казалась маленьким, жалким заморышем…

— Нельзя ли сделать так, чтоб она разделась? — прошептал Ламуль.

Господин Бисанже сокрушенно вздохнул.

— Искусство кино, увы, еще не достаточно подвинулось!.. Что вы хотите, сударь? Эдисон стар, как мышь, и ему не нужно этого… Но братья Патэ… Скоро возьмут патент… Таких братьев, — сударь, не было еще со времен Гракхов… Это настоящие французы, сударь!

Поворот рукоятки, и она еще прекраснее, опять и еще, опять еще…

Зал внезапно озарился. Прекрасная Тереза стояла на пороге, держа в руках свои туфельки. Пьер Ламуль от страха грузно сел на пол, и в этот миг ему показалось, что под диваном, где скреблись мыши, явилась человеческая рука. Но он ничего не мог разглядеть определенно, ибо одна из туфелек с силою бомбы и с удивительной ловкостью полетела ему в переносицу, а другая уже летела вслед господину Бисанже, который бежал, унося с собой все еще зажженный аппарат, так что призрак красавицы мчался впереди него по всем стенам, проваливаясь в окна, появляясь то совсем близко, то далеко, то маленьким, как куколка, то величиной с жирафу. Следом за ним змеился длинный провод.

В зале вновь воцарился мрак. Никто не знает, как провели супруги Ламуль остатки этой обильной приключениями ночи. Все тот же негритенок, любивший спать в саду на скамейке рассказывал на другой день, как по кустам во мраке неслась огромная белая женщина, как следом за нею мчался сам черт с чемоданом, извергающим пламя, и с хвостом через весь сад.

Хвост этот вдруг оторвался, и тогда все исчезло, а когда он, негритенок, опомнившись от страху, решился поднять тревогу, то из входной двери внезапно появился господин Морис Фуко, весь в пыли и в клочьях серпантина, и сунул ему такую крупную монету, что у него отнялся язык.

Глава III

Необычайное увлечение географическими науками

Остановившись перед дверью с надписью: «Доктор Жан Сигаль», Морис Фуко почувствовал некоторый трепет.

— Доктор принимает? — спросил он горничную.

— Простите, сударь, — отвечала та, — доктор Жан Сигаль — доктор географии…Если вам нужно ухо, горло и нос, то это этажом выше.

— Мне нужен именно доктор географии, вот моя визитная карточка…

— Пожалуйте, — сказала горничная, вернувшись через минуту.

В кабинете, увешанном картами, уставленном глобусами и чучелами, заваленном книгами и рукописями, за большим столом сидел Жан Сигаль, автор нашумевшей в свое время книги: «О способах приготовления человеческого мяса у бушменов», которую ловкие книгопродавцы обычно сплавляли рассеянным дамам под видом «подарка небогатым хозяйкам».

Морис Фуко поклонился профессору, а профессор поклонился ему в свою очередь.

— К делу! К делу! Дурак!

Услыхав этот гортанный крик, Морис Фуко вспылил:

— Сударь! — вскричал он гневно.

— Молчи, негодяй! — крикнул профессор и тут же прибавил с любезной улыбкой: — Не сердитесь. Это мой попугай. Я к вашим услугам.

Ошеломленный таким началом разговора, Морис Фуко несколько смутился.

— Простите, профессор, что я решаюсь отнять у вас ваши драгоценные часы, — сказал он и еще больше смутился, увидев, как профессор с испугом пощупал свой жилетный карман.

— То есть, я хотел сказать, деньги… то есть, время… ведь время деньги.

— Дурак! — крикнул попугай, и, чувствуя справедливость этих слов, Морис все же подумал: «Ты сама во всем виновата, проклятая птица».

— Видите, в чем дело, — сказал он наконец. — Я боюсь, что вопрос мой покажется вам несколько странным…

— Имейте в виду, — проговорил профессор, — что если дело идет о сборе на устройство бала в пользу пострадавших от революции…

— Никаких балов, уверяю вас… Дело вполне касается вашей науки. Скажите, существует ли в мире, вернее, на земном шаре, остров… простите, если я что-нибудь перепутал… остров Люлю?

Профессор задумчиво встал и подошел к большому глобусу, усыпанному таким количеством больших и маленьких точек, что его хотелось вымыть зеленым мылом.

— Что значит, существует или не существует, — произнес он, покачав головой, — иные острова, вследствие вулканических изменений морского дна, периодически то существуют, то не существуют. Недавно группа островов Си-мо-а исчезла внезапно под поверхностью воды в то время, как жители справляли праздник царя. Ту-ту-ту, повторяющийся один раз в 170 лет! 170 число глаз возлюбленной Ту-ту-ту стоносой Иш-ты. Около 5.000 человек исчезло под водой.

— Какой ужас! — вскричал Морис.

— Да, ужасно, — согласился профессор, — к счастью, — продолжал он, острова через минуту вновь появились в пятидесяти верстах от прежнего места, так что большинство отделалось легкой ванной… — …но одежда была попорчена и дома тоже!

— Там не носят одежды, а живут в огромных раковинах.

— Ну, так это даже забавно.

— Не совсем, ибо акулы успели-таки съесть кое-кого… Главного жреца, например.

— Ах, какая досада! Но может быть, вы все-таки ответите мне на мой вопрос, существует ли, ну хоть иногда, такой остров: Люлю?

— Люлю? Гм!

Профессор снова задумался, пристально глядя в лицо Морису и грызя пальцы. Лицо его постепенно расплылось в добродушную улыбку, а рука протянулась к странному предмету, лежавшему на столе.

— Слушайте внимательно, что я вам скажу, — произнес он, продолжая улыбаться, стараясь не делать лишних движений, сползайте с кресла. Не проявляйте испуга, не кричите и, по возможности, не качайте кресла… скорее…

Морис Фуко, охваченный внезапным ужасом, съехал на пол. В то же мгновение профессор схватил со стола предмет — палку с проволочной петлей и через мгновение поднес к лицу Мориса плоскую шипящую морду огромной кобры.

— Благодарите бога, что она вас не ужалила! От ее укуса огромный боров издох в две секунды… И его нельзя было даже съесть, ибо мясо было отравлено.

Профессор кинул змею в ящик и захлопнул его.

— Интересно, — прибавил он, — что она редко делает попытки ужалить живущих в этой квартире и никогда не бросается на моих коллег по университету.

Морис Фуко чувствовал, как дрожат его колени. Он вытер пот со лба и ощущая ползанье по всему телу, снова сел в кресло.

— Так как же остров, — пробормотал он и, чтоб успокоиться, закурил сигару. Что-то страшно чихнуло в углу.

Морис с испугом оглянулся.

— Огюст не любит дыма, — заметил профессор.

— А кто этот Огюст? — спросил Морис, выдавливая из губ улыбку.

Но прежде чем он ответил, из-за шкафа в углу выглянула длинная морда и, щелкнув чудовищными челюстями, исчезла.

— Ну, иди, подай лапку гостю, — сказал профессор и, подождав, прибавил: он обиделся, что вы курите! Трудно даже представить себе, до чего самолюбивы крокодилы озера Танганьики! Они самолюбивы и мстительны. Я уверен, что он сейчас мечтает не более не менее как о том, чтоб откусить вам нижнюю часть туловища или верхнюю… ему, разумеется, безразлично.

— И он может это сделать? — вскричал Морис.

— Может, но не станет! Эта порода еще более ленива, чем свирепа. Им нужно часа два, чтобы раскачаться! Итак, остров Люлю! Гм! По-моему… Гм! Может быть, вы интересуетесь особенностями климата южной части Тасмании?

— Нет!

— Жаль! Я как раз сейчас над этим работаю.

Подумав с минуту, профессор подошел к полкам, уставленным одинаковыми книгами, числом около сотни, из которых каждая напоминала те огромные библии или лексиконы, которые украшают витрины солидных букинистов и, никем не покупаемые, передаются из поколений в поколения. Раскрыв одну из книг и вставив в глаз лупу цилиндрической формы, наподобие часовщика, профессор самодовольно ударил рукой по странице.

— Все, что есть в мире, есть и здесь. Незаменимая вещь в путешествии, хотя немного громоздко. На одну букву «Л» три тома… Лондон, Лозанна, С.-Луи, Люберцы, Люблино, вот; «Люлю». «Остров вулканического происхождения…(ага! что я вам говорил). Расположенный под таким-то градусом восточной долготы. Открыт в 1762 году испанским мореплавателем Педро де Пудра. Из диких животных встречаются пантера и гну. Климат теплый И приятный. Население ничем не занимается».

Воцарилось молчание. Слышно было, как за окном шумел Париж, да где-то в квартире, должно быть, барышня играла Шопена.

— А что, профессор, — спросил нерешительно Морис, — здесь не сказано ничего о женщинах? Есть на острове Люлю женщины?

Профессор задумался.

— Едва ли, — сказал он наконец, — можно себе представить колонию одних индивидуумов мужского пола! Такая колония перебралась бы на другой остров, а здесь сказано «население».

— Так, а вы не знаете, что, женщины на этих островах очень хорошенькие… то есть красивые?

Профессор раскрыл какую-то страницу и показал Морису рисунок.

— Вот, самый классический тип, — сказал он.

На картинке изображено было толстое черное существо, разрисованное спиралями, в гигантских мочках ушей которого торчали трубки и пузырьки из-под лекарств и разрезательный ножик.

— Нет, нет, — вскричал Морис и в волнении заходил по комнате, — на острове Люлю женщины необычайно красивы! Такие красавицы снились нам во сне, когда мы были безусыми юнцами! В них вся гармония: они изящны, как пантеры, скромны, как гну… Глаза их подобны… Одним словом, таких женщин, профессор, поискать и поискать. Это только ваши ученые способны, вместо небесного видения, изобразить какое-то темное чучело.

— Осторожнее около того угла! Гм! Я никогда не слыхал о подобных женщинах.

— Ну и хладнокровный же вы человек! Да я теперь не могу ни спать, ни есть, ни ходить к парикмахеру. Все из-за этого дьявольского острова.

Профессор Сигаль вдруг побагровел:

— Я люблю полненьких, — пробормотал он.

— Хороши всякие…по настроению… Я недавно познакомился с одной девчонкой, которая была очаровательна именно своей костлявостью.

— Брюнетка!

— Так, что-то среднее!.. А какие ножки у той женщины!

— Речь идет об одной женщине?

— Об одной!

— Ну, так она могла случайно попасть на остров! Тогда понятно!

— Вы мне поверьте! Одно время содержал половину парижских красавиц! В настоящее время другая половина содержит меня… но такой красавицы!

— Гм! Вы меня заинтересовали!

— До свидания, доктор. Сколько я должен вам за совет… Простите, ради бога! Глупая привычка! До свиданья!

Морис, поклонившись профессору, вышел и, к своему удивлению, увидал в гостиной банкира Пьера Ламуля.

Оба отвернулись друг от друга, словно встретились у врача по дурным хворям.

Он быстро выскочил на улицу и кинулся к траму. При этом он едва не попал под таксомотор, остановившийся у тех же дверей. Из него вылезли Роберт Валуа, славный потомок свергнутой династии, и полковник Ящиков.

Садясь в трам, он увидал на углу улицы адвоката Эбьена, племянника Тамбетты, который внимательно разглядывал номера домов.

Глава IV

О том, как Юлий Цезарь левой ногою встал с кровати

Доехав до предместья, Морис пошел по широкой аллее, обсаженной тополями.

— Скажите, пожалуйста, — спросил он у одной девушки, — далеко ли до мастерской братьев Патэ?

— Идите все прямо, — ответила девушка, покраснев и смутившись. Она быстро пошла, наклонив голову, и что-то необыкновенно знакомое было во всей ее фигуре.

— Черт возьми, — вскричал он, — да ведь это вчерашняя судомоечка… Правда, она мало похожа на судомойку и довольно мила….Жаль, что я не обратил внимания на ее лицо… А впрочем…

Морис настолько привык пренебрегать всякими любовными записками, что это уже никак не могло волновать его. Он дошел до большого парка и, внезапно повернув на дорогу, ведущую к большому дому со стеклянной крышей, увидал перед собою две столь странных фигуры, что замер от удивления. Это были два человека в блестящих латах, надетых на ночные рубашки, с голыми икрами и в огромных оперенных шлемах. Оба странных человека курили трубки, а один читал «Humanite».

— Синдикат рабочих постановил не отступать перед трудностями борьбы.

— Гм! — сказал второй, разрубая мечом улитку.

— На кой черт вы уничтожили этого моллюска? — спросил читавший газету.

— А так… от нечего делать…

— Свинство!

— Срастется!

— Простите, — сказал Морис смущенно, — господина Бисанже я могу видеть?

— Он сейчас придет сюда, — сказал тот, который убил улитку, и прибавил со злобой, — шли бы они все скорей, или позволили бы хоть штаны надеть! Продувает!

— Все из-за этой Клеопатры.

— Надоели они мне хуже горькой редьки.

— А где же твоя диктаторская тога?

— А вон она сохнет… промочил во время перехода через Рубикон… — и он кивнул на простыню, висящую на ветке. Морис побледнел. Он вспомнил, что где-то тут же должен был быть сумасшедший дом. Не в его ли парк он забрел по ошибке? Он робко оглядел странных собеседников.

— Если они не придут через минуту, — сказал тот, у которого сушилась тога, — честное слово, я надеваю штаны и требую прибавки!

— В самом деле, платят же Помпею и Марку Антонию по 500 франков.

— Они — русские…

— А я француз, черт меня побери!

— Идут, идут, — крикнул другой.

Они внезапно приняли гордые позы.

Морис спрятался за простыню, увидав толпу подобных же странных воинов и господина Бисанже, который быстро устанавливал свой аппарат в стороне на полянке. Какой-то маленький и толстый человечек, утирая пот со лба, кричал охрипшим голосом:

— Больше суровости в лицах, господа, больше суровости… Чтоб в вас можно было узнать победителей э… э… Гаструбала. Кричите все хором!

— Вы нам мало платите, — загудела толпа, размахивая мечами, — мы ведь не святые, чтоб жить воздухом.

— Больше экспрессии! Больше экспрессии!

— Хотя бы двадцать пять процентов накинули, — орали квириты все громче и громче.

— Цезарь одним жестом успокаивает воинов, — крикнул человек.

Тот, который сушил свою тогу, вдруг поднял руки, и толпа смолкла.

— Я тоже заявляю, — сказал он торжественно, — что больше не стану стараться за эти гроши! Мне американцы предлагают более сносные условия!

— Воины разражаются криками одобрения! — крикнул человечек.

— Да, да, — заорала толпа, — и мы поступим к американцам.

— Цезарь вспоминает походы и победы.

— Помните, товарищи, когда нас нанимали, нам обещали не только жалование, но и обед из двух блюд с бутылкой простого вина и даровые билеты на метрополитен.

— Помним, помним, — гаркнули квириты.

— Русским эмигрантам из буржуазных слоев населения платят по 500 франков, а я — французский пролетарий…

— Цезарь показывает воинам грамоту о даровании им всяческих привилегий… где грамота?

— Здесь написано, — крикнул Цезарь, вынув из-под лат «Humanite» и взмахнув им: — что синдикат рабочих…

— Цезарь показывает свою тогу, побывавшую в десятках боев.

— Клянусь, — крикнул Цезарь, — что, если мне не обещают прибавки, я во время объяснения с Клеопатрой покажу язык публике!

Он величественно сорвал с ветки простыню. Морис Фуко вне себя от ужаса заметался по полянке.

— Гоните его, — кричал яростно толстяк, — бейте его…Он испортил нам всю сцену…перестаньте вертеть…

Стрекот аппарата умолк.

— Что это значит, милостивый государь, — орал толстяк, — вы испортили нам по крайней мере три или четыре метра. Как вы осмелились сделать это.

Морис в страхе побежал к Бисанже, который, узнав его, быстро шепнул: «Ждите меня у ворот», а сам крикнул: «Это сумасшедший из соседней больницы…пустяки! Он никого не тронет!» И, воспользовавшись тем, что все бросились врассыпную, Морис пустился бегом по аллее. У ворот он упал на скамейку и подумал о том, что недаром он всегда ненавидел древнюю историю. Его в детстве не раз били палкой из-за Юлия Цезаря, а теперь опять чуть не побили.

Скоро зашуршал песок аллеи, и господин Бисанже показался у ворот, раскуривая сигару.

— Ха-ха-ха! Ваше канотье очень хорошо на Итальянском бульваре, но у стен Капитолия немного режет глаз… Не так ли!.. Но это пустяки, пока на свете существуют ножницы… Чик — и хронология удовлетворена! Или кто там еще?..

— Великая вещь кино, сударь! Одним взмахом ножниц уничтожается целая армия, целое столетие… Недавно у нас Наполеону вместо треуголки подсунули по ошибке цилиндр… Актеру, разумеется, все равно, он напялил его так, словно великий корсиканец никогда не снимал с головы цилиндра! Но я. заметил вовремя, и неприятность оказалась всего в какие-нибудь полметра… Что значит полметра для братьев Патэ, сударь, когда они владеют капиталом в миллионы метров… О… это удивительные братья, сударь!.. Но сейчас у нас передышка, и я к вашим услугам… Клеопатра не едет… ее вызвали по телефону… Чем могу служить, сударь?

— Видите ли, я хотел вас расспросить об острове Люлю… Скажите, вы производили съемку на этом острове?..

— Все лучшие съемки за последние десять лет, сударь, произведены вот этою самою рукою… Сам Габриэль д'Аннунцио удивился однажды, почему я не отвертел себе руку… Привычка.

— Значит, вы объездили весь мир?..

— А как же! Для чего же мир, как если не для того, чтобы ездить по нем?..

— Так что вы были на острове Люлю и видели эту… эту… туземную девушку?..

— Не только видел, а вот этими самыми пальцами ущипнул ее за подбородок…

— И она в самом деле так хороша?..

— Не женщина, а персик… Так вот бы-ам! и проглотил бы, клянусь богом!

— А очень длительное путешествие на этот остров?

Господин Бисанже покачал головой.

— Целых полгода только море и вода… Акулы еще и киты… Скучища… Два раза подвергались опасности утонуть… Один раз спаслись, а другой… тоже спаслись… Ох, уж эти мне дальние плавания.

— А очень жарко на острове Люлю?

— Ужас… Я раз, скитаясь по безлюдному берегу, вспомнил свою родину прекрасную Францию и прослезился… И можете себе вообразить — слезы мои закипели!..

— И лихорадки?..

— Все так и трясутся… как на плохом фильме!

— Желтые?

— Виноват?

— Лихорадки, говорю, желтые?

— О, как яичница!..

— Гм! А как вы думаете, если бы вы поехали туда еще раз, вы могли бы отыскать эту девушку?

— С тех пор я объездил столько стран и снимал столько девушек… Но чем черт не шутит!..

— А остров не велик?..

— Островишка дрянненький…

— Так что там искать не так уж трудно?

— Что искать, сударь, — блоху у себя иной раз на спине не найдешь!

Морис Фуко поморщился.

— Я разумею — искать эту девушку… Например, я бы мог ее там найти? Как вы думаете?

— Охота вам, сударь! Если вам уж не терпится, так я вам скажу… у меня есть тетушка… почтенная дама, сударь, самого эдакого аристократического уклона…(Бисанже огляделся). Звякните ей по телефону, или еще лучше загляните к ней часиков в 10 вечера и скажите… Госпожа Обери, познакомьте меня и… а там распишите, что вам нужно… Недавно один мой знакомый влюбился в открытку с изображением королевы Виктории в молодости… И что же! Через два часа эта самая королева Виктория пила коньяк из его рюмки и называла его своим «индюшоночком»! Дай бог всякому иметь такую родственницу, сударь…

— Нет, нет… это все-таки не то…

— Ну, так ведь не воскресишь же самое Викторию. Да и неизвестно, если бы она и воскресла, стала бы она валандаться с вами!.. Теперь всюду суррогаты…

— Но не на острове Люлю, однако!..

— Там не додумались, но додумаются через год!..

По парку пронесся пронзительный свисток.

— Ого, — сказал г. Бисанже, — надо бежать… Мне сейчас предстоит чертовская пытка: извольте-ка снимать такую сценку: Клеопатра купается в бассейне, а Марк Антоний, сидя в кустах, наблюдает за ней… После этакой съемки влюбишься в вандомскую колонну, сударь, уверяю вас!

— А разве вы не в Египте производите съемки? В рекламах сказано, что съемки производятся в Египте.

— О, разумеется, в Египте!.. Пока это так… репетиции… Всего хорошего, сударь… Очень советую вам наведаться к моей тетушке…

Морис пошел по широкой дороге.

В облаке пыли перед ним возник вдруг автомобиль, и он едва успел спрятаться за телеграфный столб, как мимо промчались Роберт Валуа и полковник Ящиков, оживленно о чем-то спорившие. Морис, радуясь, что остался незамеченным, быстро пошел по предместью и тут на одном углу опять увидал судомойку… Думая, что она его выслеживает, он молча и сурово направился прямо к ней и сказал ей отрывисто:

— Вы мне писали? Не отпирайтесь!

Дерзкие и веселые глаза сверкнули в ответ.

— Еще и солнце не зашло, а ты уж пьян, как губка, воскликнула она, — а ну отчаливай, а не то мой муж так отдубасит тебя, что ты забудешь, чем пьют, ртом или ушами!..

Морис быстро пошел прочь, сопровождаемый улюлюканьем мальчишек. «Черт бы побрал этих женщин из народа, — подумал он, — они все похожи друг на друга… и все прехорошенькие!»

Он уже подходил к своему дому, когда возле аптеки увидал большое скопление народа. Из фиакра вынимали человека, левый рукав которого был в крови, а цилиндр словно перерезан гигантскими ножницами. В человеке он узнал адвоката Эбьена. Очевидно, Огюст наконец раскачался.

Глава V

Приятные и неприятные неожиданности

Прекрасная Тереза три дня не выходила из своей комнаты. Она ходила из угла в угол, как разъяренная тигрица.

Она уже разбила все бьющиеся предметы и теперь от времени до времени ударяла каменными щипцами по груде зеленого, золотого и малинового стекла. Портрет Пьера Ламуля, вырезанный из рамы и разрезанный серповидными кусками, лежал на блюде, над которым была с помощью шпилек укреплена надпись: «Дыня, кусок — два сантима».

В комнате стоял одуряющий запах всевозможных духов, драгоценные лужи коих чернели на паркете. Две горничных, вооруженные огромными ножницами, резали на мелкие клочки роскошные платья Терезы, а китайчонок собирал куски их в корзинку, которую время от времени уносил и высыпал перед кабинетом банкира. За окном сиял жаркий июльский день. Из гостиной вдруг донеслись звуки гонга: это негр совершал свою полуденную пляску.

Лакей робко постучал в дверь.

— Барин, — сказал он, и с Терезой мгновенно сделался ужасающий припадок. Она покатилась по полу, испуская пронзительные крики, и неизвестно, сколько бы времени продолжалось подробное ее расположение, если бы горничные, покончив с платьями, не принялись за чулки. Тереза вдруг утихла и села на полу.

— Нет, нет, — крикнула она, — чулки нельзя резать.

Чулки для Прекрасной Терезы были окружены, всегда неким таинственным и священным ореолом. Чулками она была впервые заманена на тернистый путь греха, на чулки ее всегда были устремлены взоры всякого мужчины, независимо от возраста и общественного положения, к чулкам, наконец, натянутым, правда, на ее стройные ножки, припадал еще так недавно Морис своими страстными устами. Вспомнив все это, она успокоилась и, прижав к сердцу несколько прозрачных шелковых пар, спросила, всхлипывая:

— Ну, что «барин»?

— Барин хотят проститься.

Тереза вскочила мгновенно.

— Почему проститься?

— Они уезжают!

— Надолго?

— Надолго.

— Пусть войдет!

Пьер Ламуль, очевидно, был тут же неподалеку от двери, ибо он вошел тут же. Прекрасная Тереза решила не приходить сразу в хорошее настроение. Она отпрыгнула, словно увидала привидение, простерла руки и крикнула:

— Прочь!

— Я… я… уезжаю, — пробормотал Ламуль.

— Изверг!

— Я думаю поместить часть свободных денег в кокосовые рощи Соломоновых островов… но мне нужно посмотреть их, чтоб лично убедиться. Я вернусь не раньше как через два месяца.

Тереза решила, что как раз наступил момент для окончательной победы.

— Уезжайте, — крикнула она, — уезжайте! Бегите к своим чернокожим уродинам, влюбляйтесь в разных диких дур! Вы вернетесь через два месяца? Ха-ха-ха. Какое мне до того дело, когда уже через две недели в смиренной монахине — сестре Цецилии — никто не узнает былую Терезу! О… как я буду молить бога, чтоб он хоть разочек метнул молнию в вашу подлую лысину, чтоб он пихнул вас в лужу на самой середине Итальянского бульвара! Не прикасайтесь ко мне, ибо монахини не ведают объятий мужчин. Жалкий кромешник! Мирянин! А когда же ты уезжаешь?

— Сегодня вечером!

— Уже! А почему не днем?

— Поезд идет вечером!

— О эти расписания!

— Вот билет!

Не веря своему счастью, Тереза кинулась банкиру на шею.

— Пьер, Пьер, — кричала она, — я люблю тебя!

— Увы, это невозможно… Как же ты обойдешься без кокосов?

Через пять минут четыре полотера и два лакея уносили из будуара остатки дурного настроения. При мысли о предстоящем блаженстве Тереза забыла все свои горести. Она даже решила не дуться совсем на Мориса, чтобы не упускать ни одного мгновения счастья. Она выбрала чулки, которые лучше всего подходили к ее малиновым губам, десять раз переменила прическу, от нетерпения готова была исколотить негра, считавшего, как ей казалось, невыносимо медленно, Наконец блаженный миг настал. Роскошный автомобиль, шурша по гравию, скрылся за воротами виллы и загудел по шоссе. В последний раз из облака пыли мелькнула знакомая лысина. Тереза кинулась к телефону.

— Господина Мориса Фуко, — крикнула она, изнемогая от страсти.

— Господин Морис Фуко, — ответил голос, — уехал вчера вечером и вернется в Париж через три месяца.

Негритенок, — поливающий в саду розы, рассказывал, что не успел умолкнуть вдали шум автомобиля, как посыпались стекла из окна комнаты барыни и на клумбу со звоном шмякнулся телефон, больно хватив негритенка по носу слуховою трубкою.

Когда на следующее утро горничная принесла в спальню шоколад и кусочки поджаристого хлеба, то она никого не нашла на несмятой даже постели. Все шкафы были открыты и ящики выдвинуты, но кроме самых лучших чулок ничего не пропало.

Впрочем, пропала еще сама Тереза Прекрасная.

Часть вторая

Глава I

На палубе «Геракла»

Несмотря на то что из Гавра два раза в неделю отбывали трансатлантические пароходы, каждый раз отплытие их обставлялось так торжественно и великолепно, словно подобное происшествие случалось в первый и последний раз. Тут были особые поезда, состоявшие из великолепных синих пульмановских вагонов, оркестры музыки, пушечные салюты, аэропланы, кидающие букеты цветов, специальная газета с фамилиями отъезжающих, лотки с бюстиками Вандербильдта и Рокфеллера, из коих один непременно находился среди пассажиров, портреты Лины Кавальери по случаю пятидесятилетия со дня ее первого увлечения, и многое другое. Пароход «Геракл», долженствовавший отойти в описываемый нами день, был первый по величине пароход океанской компании, и взрослый человек должен был затратить около суток, чтобы пройти расстояние от носа до кормы. На пароходе были банки, рестораны, кинематографы, театры, отели, гаражи, спортивные клубы, уголовный и гражданский суды, сыскное отделение, церкви всех вероисповеданий и особое помещение для атеистов. Газеты всех направлений выпускались на пароходе. Об океане никто не думал. Он трепыхался где-то там, под ногами, и лишь иногда во время сильнейшего шторма публика вспоминала о нем по легонькому покачиванию судна, которое, впрочем, начинало чувствоваться обычно уже к концу шторма. Когда наступил миг отплытия, оркестры грянули марш, пушки выпалили дружно и оглушительно, родственники и провожающие заорали «ура», а количество махавших платков было так велико, что поднятый ими ветер выгнал в открытое море большой рыболовный парусник. Букеты цветов завалили палубу и берег и, попав в море, плавали словно медузы. Дамы спорили между собою относительно того, который из пассажиров — Рокфеллер, и покупали списки принадлежащих ему заводов с указанием приблизительного дохода его за последний год.

— Велика штука — миллиард, — говорил Ящиков, плюя в голубую бездну и смотря, как окутывает дымка берега Франции, — да у нас в России — мне сестра писала — одно время нищему миллиард подать считалось неприлично.

— Да ведь тут твердая валюта, — возражал Валуа.

— Вот разве что твердая… Нет, что ни толкуйте, не поражает меня его богатство!.. Видите — сидит один и пьет шампанское! Не имей сто рублей, а имей сто друзей!..

— О, Франция, — говорил Валуа, глядя на исчезающий берег, — так некогда смотрел на тебя мой предок Генрих II, отправляясь в гости к английскому королю. Взойду ли когда-нибудь, одетый в порфиру, я на твой украшенный лилиями трон, или вечно буду слоняться по кафе в жалком пиджачишке, подходящем ко мне, как корове седло. О, Франция! Прекрасная изменница! О, Франция!..

— Человеку свойственно любить свою родину, — сказал Ящиков, нацелившись окурком сигары в чайку, — наш писатель Карамзин отлично эту мысль выразил. Самоеды, говорит, и те любят, а у них вся родина, можно сказать, одна сплошная льдина!.. А кольми паче счастливые швейцары, которые перед одним господом преклоняют гордую свою выю!.. Да-с!

В это самое мгновение на палубу из ресторана вышел человек, при виде которого оба собеседника ахнули от изумления.

— Эбьен! — вскричал Роберт Валуа.

Адвокат несколько смутился.

— Да, это я, друзья мои, — сказал он, — я еду улаживать тяжбу двух соседних островов, оспаривающих друг у друга морскую рыбу…

— Ну, мы — люди холостые, — сказал Ящиков, — мы можем прямо сознаться: мы едем на остров Люлю! Чем я рискую! У меня еще в 1917 году отняли отчизну!

— А у меня, — сказал Валуа, — отняли трон еще в XVI веке!

Эбьен помолчал и заметно покраснел.

— А как вы доберетесь до острова Люлю? — спросил он.

— Мы доедем на этом чудище до Буэнос-Айреса, а там, говорят, рукой подать до острова Люлю! Любой извозчик, то есть, тьфу, любой пароход доставит!..

— Вы убеждены в этом?

— Как дважды два — четыре!..

Внезапно на палубе раздался дикий крик. Трое собеседников с испугом оглянулись и увидели человека с большою рыжею бородою в синих очках, который бежал, охваченный необычайным ужасом, а за ним следом, извиваясь и подпрыгивая, мчалась громадная кобра, при виде которой дамы испустили пронзительный визг и попадали в обморок, а все присутствовавшие мужчины выхватили револьверы.

Трах!

Раздался залп, подобного которому не слыхал еще никто из присутствующих. Клочки кобры разлетелись по палубе, а место смерти оказалось рябым от пуль. Рыжий господин упал в кресло, и ему была немедленно оказана медицинская помощь, оказавшаяся тем более удачною, что никаких повреждений ему змеею причинено не было. В то же время из каюты первого класса выскочил лысый, ученого вида джентльмен и с видом глубокого огорчения стал тыкать подзорною трубою в куски кобры.

— Доктор Жан Сигаль! — вскричали Валуа и Ящиков.

Эбьен в ужасе заметался по палубе.

— Бегите! — кричал он, — Огюст сейчас выскочит!

Но д-р Жан Сигаль покачал годовою.

— Огюст остался дома, — сказал он, — но дозвольте спросить: кто осмелился убить Аделаиду?

— Если речь идет об этой проклятой змее, — вскричал помощник капитана, убирая свой браунинг, — то вас самих нужно убить. Какое вы имеете право везти змею?

— Я взял для нее билет… Посмотрите список пассажиров, там сказано: доктор Жан Сигаль 50 лет и Аделаида 4 лет. Я только забыл упомянуть, что речь идет о змее…

— Вас бы следовало линчевать! — вскричал помощник капитана.

— Не мог же я оставить Аделаиду без себя в Париже! Она бы искусала половину квартала!

Рыжий человек между тем пришел в себя и отправился в ближайшее кафе выпить рюмку ликера.

— Удивительно знакома мне его походка, — заметил Валуа.

— Вы не знаете, кто это? — спросил Ящиков Эбьена.

— Я уже давно обратил на него внимание. Он значится под именем Альфреда де Мюссе, но это, несомненно, выдуманное имя и выдуманное, кстати сказать, весьма неудачно.

— Но я совершенно не предполагал, что доктор Сигаль едет на этом пароходе. Куда он едет?

Адвокат Эбьен молчал с Минуту.

— Господа, — сказал он, — мы теперь находимся средь безбрежного простора, вдали от родины, и я полагаю, что нам нет надобности играть друг перед другом комедию. Ясно, все мы, и доктор Сигаль тоже (мы убедимся в этом после того, как он заплатит штраф и его отпустят из корабельной конторы), все мы едем в одно и то же место, а именно — … на остров Люлю! — раздался позади них голос.

Рыжий человек стоял, запустив руки в карман, и поглядывал на них, улыбаясь.

— Ламуль! — вскричали три приятеля.

— Тсс… Друзья мои. Не произносите моего имени. Я очень боялся, чтоб Тереза не вздумала следовать за мною… Тем более, что я получил телеграмму, что она исчезла из дома! Детка так меня любит! Это, конечно, очень тяжело… Но что делать!

— Какого же черта вы выбрали такой нелепый псевдоним?

— Я уже раскаиваюсь в этом. Вот извольте радоваться.

К нему подошла молодая американка с длинными зубами, по цвету напоминающими ее рыжие волосы.

— О, мистер Мюссэ, — сказала она, — напишите мне что-нибудь в альбом. Поверьте, что я с детства зачитываюсь полным собранием ваших сочинений.

— Сударыня, к сожалению, я дал обет ничего не писать, покуда я нахожусь в море… Цыганка предсказала мне смерть на воде в момент сочинительства!.. Я бы не хотел навлечь собою гибель на весь этот плавучий город.

Американка отошла, щелкнув кодаком.

— И так с утра до вечера, — пробормотал Ламуль, — надоели ужасно! Да… Все мы едем на остров Люлю и всем нам, по-моему, надо объединиться. Неизвестно, какие опасности ждут нас на этом тернистом пути, и держаться сообща было бы, по моему мнению, крайне желательно. Что же касается до владения девушкой…

— Жребий! — сказал Валуа.

— Ее личный выбор, — воскликнул Эбьен.

— Очередь, — предложил Ящиков.

— Ну, это там видно будет! Не будем делить шкуру медведя. Итак, я предлагаю привлечь еще к нам доктора Жана Сигаля, без географа нам не обойтись, а там действовать по строго выработанному плану. У вас есть знакомые в Буэнос-Айресе?

— Нет!

— И у меня нет!

— У меня была знакомая где-то вообще в Америке…

— Ну, вот видите? Одни мы просто погибнем! Поэтому, если нет возражений, я предлагаю немедленно разыскать доктора и наметить строго план действий… Итак…

В это время внимание всех четверых было привлечено странным зрелищем: на фоне заката, на верхней палубе, появился вдруг человек худой, но в очень просторном белом костюме, огромная черная борода ложилась на его грудь почти до живота, густые черные брови нависали над глазами, смуглое лицо было обклеено пластырями, словно конверт дальнего назначения — марками. Человек этот смотрел вдаль, кидая иногда взгляд в сторону беседовавших. Вдруг к нему подошел лакей из ресторана, тронул его за плечо и сделал какой-то знак рукой. Черный бородач ответил тоже жестом, и оба скрылись в недрах «Геракла».

— Кто это? — спросил Эбьен.

— Это глухонемой бразилец… Он уж давно заинтересовал меня, но, кроме того, что он глух и нем, никто о нем ничего не знает. Так пойдемте искать доктора Сигаля. Кстати, на палубе становится немного сыро!

Они пошли по палубе и внезапно на другом мостике опять увидели черного бразильца, который на этот раз озирал горизонт в большой черный бинокль. Когда друзья проходили мимо него, он снова кинул на них беглый взгляд, но тотчас опять занялся рассматриванием темнеющего океана. Ламуль, отстав несколько от своих приятелей, внимательно оглядел его и пробормотал, покачав головою:

— Этот глухонемой Вельзевул мне решительно не нравится.

Глава II

Синьор с одной ногой и с пятнадцатью языками

— Мне бы не хотелось, — сказал Ламуль, когда они вышли на пристань Буэнос-Айреса, — останавливаться в слишком модной и открытой гостинице. Мы обратим на себя внимание… Доктор Эбьен, друзья мои, не растеряйтесь в этой толпе! В жизни не видал я подобной давки. Они словно все взбесились, эти носильщики… Надо попытаться найти где-нибудь на окраине две-три комнатки.

В это время Ламулю показалось, что на плече его лежит чей-то подбородок. Он быстро оглянулся и столкнулся нос носом с худым, почти чернокожим человеком в пестром клетчатом костюме, у которого из одной подогнутой штанины вместо ноги торчала деревяшка, словно кость из отбивной котлеты…

— Сеньор, — сказал незнакомец, — возблагодарите всевышнего!.. Первый человек, которого вы увидали в Буэнос-Айресе, это — Рибелло Галавотти! А иными словами это значит, что все, что вам понадобится, будет появляться во мгновение ока!.. Три комнаты на окраине?.. Есть!..

Он вынул из кармана ключ и принялся свистеть на все лады, выводя странную мелодию, вроде некоего дикого фокстрота. Мгновенно появились два черномазых верзилы, которые схватили на плечи сразу чемоданы всех приехавших, так что напомнили собою многолиственные деревья на тонком стволе. Они побежали сквозь толпу, крича что-то на непонятном языке.

— Сеньоры, — сказал человек на деревяшке, — будьте добры придерживать брюки этих молодцов. Руки у них заняты, а помочи я у них отобрал на всякий случай… Падающие брюки не дают им возможности удрать с багажом!.. Опла!..

Он махнул в воздухе парою помочей, схватил за талию одного из парней, а другого тоже схватил Ламуль, после чего все они с необыкновенной быстротой, сопровождаемые руганью, прорвали цепь полисменов и ринулись по каким-то шатким мосткам, обливаясь потом, палимые тропическим солнцем и рискуя ежесекундно слететь в пенящуюся под ними влагу.

— Главное, не падайте в воду, — кричал их новый спутник, — здесь водится особая порода акул… Моя деревянная нога, сеньоры, плод неосторожного купанья… Зато мой патрон святой Рибелло теперь покровительствует мне… Скорее, сеньоры, скорее… Я недавно свалился в воду… моментально акула тут как тут… крак… откусила деревяшку и подавилась, как старуха косточкою от цыпленка… Пришлось стругать новую… Скорее, скорее…

— Куда же так бежать? — с нетерпением вскричал Эбьен.

— Madonna mia! Да ведь за ними же гонится целый отряд полиции!.. Ведь мы идем там, где ходить не полагается… Но помните, сеньор, что Рибелло Галавотти всегда ходит там, где не полагается! Живо! Живо!..

Оглянувшись, они в самом деле увидали бегущих и грозящих им полисменов. Они все выскочили на берег, где стояла уже огромная телега, запряженная четырьмя мулами… Человек в ярко-зеленой шляпе, у которого была только верхняя половина лица, вскочил на край телеги и, размахивая бичом, выражал свой восторг. Чемоданы, как горох, посыпались на дно телеги, все вновь приехавшие полетели следом за ними, и телега с невероятным грохотом понеслась по камням, причем Рибелло Галавотти снова засвистел в ключ.

— Подразнить фараонов, — сказал он. — Как ты думаешь, Диего, — обратился он к вознице, — будут они стрелять?

Полудикий человек покрутил носом отрицательно, и так погнал лошадей, что путешественники запрыгали, как шарик на рулетке.

— А что бы было, если бы нас поймали? — спросил Ламуль.

— Нас бы отдули резиновыми палками и вдобавок бы оштрафовали.

— А разве нельзя было пройти иначе?

— О; сколько угодно… но разве это интересно?.. В другой раз я проведу вас по такому местечку, за хождение по которому полагается вечное тюремное заключение… Пороховые склады Буэнос-Айреса… Взрыв и пол-Америки к черту… А мы пройдем и еще закурим сигары… За курение там просто пристреливают!.. Просто пристреливают… Вот вам доказательство (он кивнул на кучера) — подбородок и рот срезало как бритвой… Выстрел из маузеровской винтовки на расстоянии пяти шагов… Не заметил часового… Челюсть так и вцепилась зубами в надпись «Курить воспрещается»… Теперь он один не может обедать… Нужно, чтоб кто-нибудь жевал ему пищу… Ну да и сомневаюсь, чтобы поцелуи его кому-нибудь доставили удовольствие… Ловко бегают мерзавцы!..

Последнее восклицание относилось к двум верзилам носильщикам, которые бежали за телегой, поддерживая брюки и высунув языки…

— Им нужно заплатить, — заметил Валуа по-английски.

— О, рано еще, — тоже по-английски ответил Галавотти, — разве джентльмены и сеньоры не хотят за свои деньги поиздеваться над этими рожами?..

И с этими словами он начал подхлестывать их помочами.

— Не надо, — крикнул Эбьен, — это незаконно!

— О, мы сами выдумываем себе законы… Смотрите, они начинают отставать и злятся… Они предполагают, что мы им не заплатим… Ну, сеньоры, давайте дразнить их кукишами…

A сеньоры, сталкиваясь лбами, как игральные кости в стакане, уже ни на что не были способны. Доктор Жан Сигаль, заваленный чемоданами, делал слабые попытки вылезти из-под груды. Ламуль и Валуа сидели, прижавшись друг к другу, чтобы меньше трястись. Эбьен и Ящиков поминутно прикусывали языки и плевали кровью…

— Пусть бегут до самого дома, — кричал Галавотти, — они помогут нам выгружаться… Осталось, какие-нибудь две версты… Вот это все старая часть города, сеньоры, здесь темно и сыро, но если нужно спастись от полиции, то лучшего места не найти даже в лондонском Уайтчапле!.. Ого!..

Это было сказано, когда оба бегуна, обменявшись непонятными криками, вдруг выхватили откуда-то ножи и прыгнули к самой телеге. Мгновенно Галавотти вынул из обоих карманов огромные револьверы системы Кольта и направил дула на бегущих. Те моментально отстали и, ругаясь, исчезли в облаке пыли.

— Теперь, — объявил Галовотти, убирая револьверы, мы имеем полное и законное право не платить… Они покушались на убийство… Но берегитесь… Они попытаются зарезать одного из вас!

— Так заплатить им! — вскричал Ламуль в ужасе.

— Лучше дайте эти деньги мне, и я выпью за ваше здоровье стакан джину! Приехали!

Телега с громом вкатилась в какой-то каменный двор, возница мгновенно осадил мулов и вдруг каким-то незаметным движением опрокинул телегу. Люди и чемоданы посыпались на землю. Из дверей дома выскочили двое мальчишек. С необычайной скоростью привязали они чемоданы к веревке, выброшенной кем-то из второго этажа, и чемоданы, как чудовищная гроздь, закрутились в воздухе.

— За мной, сеньоры, — крикнул Галавотти и, схватив под руки Ламуля и Валуа, понесся вверх по темной каменной лестнице. Мальчишки поволокли также Яшикова, Эбьена и Сигаля. Через пять минут они не то валялись, не то сидели в полутемной комнате с окнами на улицу.

Галавотти куда-то исчез, а Ламуль, встав с плетеного дивана и потирая поясницу, подошел к окну. То, что он увидел, заставило его вздрогнуть, и он едва удержался, чтоб не вскрикнуть от неожиданности: из окна противоположного дома глядело темное бородатое лицо глухонемого бразильца. Ламуль поманил своих спутников, но, когда они подошли к окну, видение исчезло. А в дверях стоял добродушный толстяк в колпаке и в грязном фартуке — хозяин отеля — и говорил, улыбаясь:

— Ну, канальи, рассказывайте, что вы натворили? Убийство или просто кражу со взломом?

Глава III

Новое приятное знакомство

Наступила томная южная ночь. Отсветы реклам перебегали по небу, город трепетал томительной ночной жизнью, долетавшей сюда вместе с волнами какого-то терпкого аромата цветов, так что казалось, кокетка опрокинула туалет с десятком душистых флаконов. Ламуль вспомнил свою Прекрасную Терезу, пощупал свою фальшивую бороду и пробормотал:

— А ведь чего доброго — нас и в самом деле принимают за убийц…

— Забавно это слышать тому, чьи предки некогда на троне, украшенном лилиями…

— К черту предков… Доктор… что вы обо всем этом думаете?..

— Много интересного, поглядите, что мне удалось поймать у вас под кроватью, господин Эбьен…

Он положил на стол сверток бумаги, который слегка шевелился, и наклонил свечу…

— Что это такое?

— Редчайшей породы сколопендра, — сказал доктор, такой экземпляр попадается один на 10.000; и вам повезло настолько, что как раз под вашею кроватью мне удалось найти его!..

— фу! какая гадость… Чем же он знаменит, этот ваш урод?

— От его укуса, — сказал доктор, любовно рассматривая маленькое чудовище, — умирают почти мгновенно…

Все вскочил в страхе.

— А вы уверены, что их еще там нет?

— Таких нет… а обычных довольно много…

— А от обычных что бывает?..

— О, — сказал профессор презрительно, — от них умирают дня в два, в три… Есть среди них настолько вялые и слабые типы, что от их укусов отделываются местною гангреною…

Пьер Ламуль заходил из угла в угол.

— Положительно, — сказал он, — здесь нельзя задерживаться!.. Переночуем как-нибудь ночь, а завтра же переедем в лучшую гостиницу, или…

— О сеньоры, — раздался знакомый голос, — уверяю вас, что лучше «или»…

— Послушайте, сеньор Галавотти, — произнес Ламуль, — вы, очевидно, все знаете…

— Я знаю три четверти всего, — отвечал тот скромно, — но я знаю человека, который знает все…

— Ну, так слушайте… Вы не думайте в самом деле, что мы какие-нибудь воры… мы путешественники… Вот это знаменитый профессор географии, вот это лучший в Париже адвокат, это русский эмигрант, это нечто вроде французского короля, а сам я писатель… Мы едем с научною целью на один остров… остров Люлю… Вы знаете такой?..

— Если я не знаю, то это еще ничего не значит, ибо я. знаю человека, который все знает…

— Вы можете достать нам этого человека?

— Хоть сию же минуту… Позвольте…. минуту тишины, сеньоры.

Все прислушались. Снизу из-под пола донеслись странные звуки; казалось, что кто-то катает пустую бочку по железному листу и от времени до времени пускает в ход автомобильную сирену.

— Что это? — спросил Эбьен с некоторым страхом.

— Это, — отвечал Галавотти таинственно и восхищенно, — кривоглазый Пэдж поет вечерние псалмы…

В это время страшные звуки смолкли и прогремел выстрел.

— Он кончил петь, — воскликнул Галавотти, — пропев псалмы, он всегда палит из револьвера в пустую бутылку. Я сейчас приведу его, сеньоры…

— Зачем? Зачем? — в страхе закричали Валуа и Ламуль.

— Потому что, сеньоры, — отвечал Галавотти, — Пэдж и есть тот самый человек, который все знает!..

Все сидевшие в комнате почувствовали некоторый трепет, когда, ведомый Галавотти, появился на пороге человек казавшийся квадратным, столь широки были его плечи.

На огромном красном лице сверкал один глаз, другой был, по-видимому, давно выколот и заменен скорлупою грецкого ореха. Нос был приплюснут к правой щеке, а в огромной пасти, придерживаемая тремя темными зубами, торчала трубка. Удивительный человек этот, войдя в комнату, молча сел верхом на стул, Спиною ко всем присутствующим, и, казалось, задремал.

— Он не станет разговаривать, — шепнул Галавотти, — пока ему не дадут настоящий доллар.

— Что значит настоящий?

— Не фальшивый.

Пьер Ламуль дрожащими руками вынул доллар и дал его Галавотти, который, в. свою очередь, почтительно протянул его Пэджу. Тот взял бумажку, сунул ее в рот и жевал с минуту. Затем, вынув изо рта, расправил на ладони своим черным пальцем и посмотрел на свет. После этого он внезапно вырвал из-под себя стул, швырнул его в угол комнаты и, сжав кулаки и переваливаясь, подошел к Ламулю.

— В чем дело? — крикнул он таким густым басом, что казалось, в комнате кто-то заиграл на тромбоне.

Рибелло Галавотти, видя, что Ламуль от страха не в состоянии сказать ни слова, решил выступить сам:

— Сеньоры, — сказал он почтительно, — научные деятели и едут с высокою целью на остров Люлю… Они хотели бы знать, где находится этот остров и как до него добраться…

Пэдж поправил скорлупу в своем глазу и с необычайной ловкостью плюнул в окно так, что плевок его только слегка задел за ухо Роберта Валуа. Он долго молчал.

— А они, — наконец произнес он, — не шаромыжники…

— О, мистер Пэдж, это же все ученые люди… Это Колумб, это Архимед, это Шекспир, а это Эйнштейн…

Пэдж кивнул головою глубокомысленно:

— Я сам окончил воскресную школу, — прохрипел он. — Остров Люлю… Гм!..

— Расположен под 46-м градусом… — начал доктор Сигаль.

Мгновенно лицо Пэджа исказилось. Глаз его засверкал, голова втянулась в плечи, и не успели друзья опомниться, как доктор уже лежал на полу у противоположной стены, а Пэдж потирал ушибленный кулак.

— Будешь ты молчать, долговязая минога, — крикнул он, — когда говорит кривоносый Пэдж?… Или ты привык, чтоб тебе щекотали ребра вот этою игрушкою?

И он вынул из кармана огромный кольт.

— Ради бога, простите, мистер Пэдж, — забормотал Галавотти, — сеньоры не знали… они не нарочно…

— Пусть дадут мне еще один настоящий доллар.

Пожевав снова бумажку и поглядев ее на свет, он хватил кулаком по столу.

— Завтра, — крикнул он, — на закате! Едем! На остров Люлю. 100 долларов до, 100 во время и 100 по окончании… Никаких женщин с собою не брать… Повешу на рее вниз головой!.. Молчать!.. Не возражать! Шхуна «Агнесса»! Кто пошевельнет пальцем, тому прострелю кокос! Честное слово!

— Кокос — это голова, — шепнул Галавотти.

Сказав все это, Пэдж повернулся и, переваливаясь, удалился. После его ухода минуты две царило молчание.

Профессор тихо стонал, потирая ушибленную диафрагму.

Сам Галавотти был, казалось, немного подавлен.

— А если мы решим не ехать на остров Люлю? — спросил, наконец, Пьер Ламуль.

— Невозможно, — сказал Галавотти, покачав головою, — Пэдж больше всего ценит данное слово… Он перестреляет всех нас как куропаток.

— Ну, ехать так ехать, — сказал Ящиков, — по крайней мере, не зря через океан переехали.

В это время Пьеру Ламулю опять показалось, что в окне противоположного дома, на фоне лампы, мелькнула черная борода.

— Послушайте, — сказал он тихо Галавотти, отозвав его в сторону, — меня смущает один черномазый глухонемой бразилец, который, по-моему, следит за нами вот из того окна…

Галавотти задумался.

— Что же! Долларов сорок, — сказал он.

— Что?

— Сорок долларов возьму за то, чтобы прирезать его, и пятьдесят — чтоб пристрелить… Стрелять опаснее… слышнее…

— Да я вовсе не хочу убивать его… я только хотел бы справиться. Что это за фигура?..

— Это можно… маленький разговорчик с ножом, приставленным к горлу, или с дулом револьвера, уткнувшимся в глаз… Я это сделаю… Через час все будет известно… Все легли спать… Они легли, тщательно осмотрев тюфяки и простыни.

— Я думаю, что со стороны мы производим впечатление идиотов! — заметил Валуа.

— Да и не только со стороны, — проворчал Эбьен.

Скоро они задремали… Не спалось одному Ламулю.

Он думал об этом черном бразильце, и странная мысль пришла вдруг ему в голову. Галавотти тихо вошел в комнату.

— Ну? — спросил его Ламуль.

Тот смущенно промолчал.

— Ничего не вышло, сеньор, — сказал он наконец, — я испытал все способы, только под конец вспомнил, что он нем как рыба…

— Так он мог бы написать…

— У нас не было под рукой чернил… Покойной ночи, сеньор, если на вас нападет змея, хватайте ее около самой головы, но никак не за хвост…

Он вышел. Ламуль долго ворочался с боку на бок…

— По-моему, — пробормотал он наконец, — сеньор Галавотти мог бы говорить более искренним тоном… Нет… Это черномазый дьявол мне решительно не нравится.

Наконец усталость взяла свое. Он уснул.

Глава IV

Шхуна «Агнесса»

На фоне желтого заката черным силуэтом вырисовывалась шхуна «Агнесса». Бирюзовые воды быстро темнели, и когда лодка отчалила от пустынного берега, то вспыхнули звезды, и всех охватило какое-то торжественное настроение.

— А где же Большая Медведица? — спросил Ящиков.

— Она осталась по ту сторону экватора… Зато вон… видите… над самым морем такие яркие звезды, это Южный Крест…

— Философы утверждают, что все это плод нашего воображения. Что светятся только видимости, а на самом деле небо усеяно некими вещами в себе, недоступными нашему уму.

— Бросьте философию, — сказал Галавотти, — я, сеньоры, сам люблю пофилософствовать на полный желудок, только не в такие ночи… У нас тут был один философ, так он доказывал, что все дело в привычке… Что, мол, привыкнув, можно жить и под водой… Вот он и начал привыкать, а мы ходили смотреть… Ну, что ж, на десятый день его сожрала акула! Ерунда эта ваша философия…

Все умолкли и задумались.

Вдруг Ламуль, вглядевшись в темноту, произнес с удивлением:

— Навстречу нам едет лодка…

— Лодка? — спросил. Галавотти, — что же тут удивительного? На то и море, чтобы по нем плавали лодки… Вот если бы навстречу нам ехала телега…

— Но разве на «Агнессе» есть другие пассажиры?

— О, разумеется, нет! А вот мы сейчас узнаем, в чем дело…

Встречная лодка приблизилась, и Галавотти издал пронзительный свист. Гребец, ведший пустую лодку, в ответ щелкнул языком с такой силой, словно выстрелил из пистолета.

— Контрабанда, — прошептал Галавотти с удовлетворением, — свой!

Племянник Гамбетты сделал вид, что не слышал.

С черного тела шхуны прозвучал оклик — О-э!

— Э-о! — ответил Галавотти.

В лодку — упал конец вонючей веревки.

— Лезьте, — сказал Галавотти.

Путешественники переглянулись с некоторым смущением. Бок шхуны казался снизу черной стеной неизмеримой высоты, а темная, как чернила, вода была малогостеприимна.

— Полезайте, Валуа, — сказал Гамбетта, — вы представитель древнейшего рода.

— Да, но Ламуль — глава экспедиции.

— Неправда! Мы все поручили руководство нами доктору Жану Сигалю.

— Но я в жизни своей не держал в руках ни одной веревки.

— Ну же, сеньоры полезайте, не то старый Пэдж разозлится. А вы знаете, что тогда будет…

Как бы в подтверждение этих слов сверху донеслось громоподобное ругательство.

— Мы не умеем лазить по веревке, — крикнул Роберт Валуа.

Впоследствии он часто жалел, что не родился немым.

На секунду воцарилась тишина, причем Галавотти схватился за голову и замер от ужаса. В следующий миг разразилась буря. Казалось, в легкие старого Пэджа залез целый оркестр из ударных инструментов.

— Чтоб святая Варвара отгрызла вам ваши корявые носы, кашалоты с сердцами мосек. Эй, Джон, мой племянник! Прыгай в лодку, мальчуган! Проруби дно! Пусти ко дну весь этот выводок поганых угрей, чтоб из них на том свете сварили окрошку в день ангела самого Вельзевула, да поможет мне святой Климент уничтожить эту сволочь!..

Полуголый мальчик с топором в руках как кошка шлепнулся на дно шхуны и одним ударом выбил кусок из гнилого днища. Черная вода разлилась по дну. Мальчик как обезьяна вскарабкался по веревке, которая тотчас же взвилась и исчезла.

— Караул! — закричал Ящиков.

— Мы тонем!.. Спасите…

— Не двигайтесь, двигаться хуже! ааа…

— Аи! Вода доходит мне до щиколоток… Мы промочим ноги!..

— Капитан Пэдж! Капитан Пэдж! — кричал Галавотти. — Сеньоры одумались, они согласны лезть по веревке, они шутили… Они ужасно любят лазать по веревке…

— Аи! — крикнул Ящиков, — я поймал рыбу!

— Может быть, предложить ему денег?..

— Боже избави! Старый Пэдж на море абсолютно бескорыстен… Капитан Пэдж… Подумайте, среди этих господ находится Колумб… Неужели вы допустите, чтоб он утонул у берегов Америки?.. Согласитесь, что ради этого не стоило открывать ее.

— Ой! Вода доходит мне до колен!.. Спасите!

Очевидно, упоминание о Колумбе произвело впечатление, ибо веревка медленно опустилась.

— Сеньоры! Нельзя терять ни минуты… Мы потонем, как медные пуговицы!

Ламуль подпрыгнул и закачался в воздухе. Тяжкое его тело медленно поползло вверх, а За ним нa конце каната повис Роберт Валуа.

— Скорее, — кричали оставшиеся в лодке, борта которой почти уже сравнялись с водой.

Последним остался Галавотти, стоя по пояс в воде, он щипал за ноги племянника Гамбетты, который слишком медленно подымался вверх, и схватился за конец веревки в тот самый миг, когда лодка исчезла под водой, хлюпнув и оставив после себя в море черную воронку.

Путешественники сидели на грязных канатах, сложенных на палубе; волосы их прилипли ко лбу, все они тяжело дышали, выпучив глаза как пойманные караси. Из мрака подошел человек с фонарем.

— Который из вас Колумб? — прохрипел он.

— Это помощник капитана, — шепнул Галавотти.

— Я, — сказал Валуа.

— Ступай к капитану распить с ним бутылочку! А вы, шелуха, айда в храпильню. Да смотрите у меня, песен по ночам не орать, не то залью вам дегтем подлые глотки.

Помещение, названное «храпильней», представляло из себя большую каюту с двумя этажами нар, на которых можно было только лежать, так мало было между ними пространство. В комнате пахло, как пахло бы во всякой небольшой комнате, если бы в ней прожил месяц безвыездно слон, и дышать можно было чем угодно, кроме воздуха. Человек с фонарем уже ушел, оставив всех в полной темноте, и путешественникам пришлось ощупью добраться до нар и лежать на них.

— По-моему, это называется сыграть в ящик, — заметил Ящиков.

— Здесь темно и тесно.

— И какой дурак первый решил ехать на этот остров…

— Только не я!

— И не я!

— И не я!

Над головами послышался крик и топот, словно по палубе метались взбесившиеся лошади…

— Начинается! — пробормотал Ящиков.

— Что?

— Вообще — начинается.

— Мы, вероятно, отходим.

— Как отходим?

— А что за грохот?

— Это Пэдж отдает приказания.

И действительно, шхуна накренилась, сначала на один бок, потом на другой, потом опять на один, потом опять на другой.

— Меня сейчас вытошнит, — заметил Эбьен.

Дверь отворилась, и толпа матросов ввалилась в каюту.

В темноте какой-то дюжий парень подошел к Эбьену и сбросил его на пол как подушку.

— Ты чего на моей полке разложил свою посуду, — гаркнул он, — хочешь знать, умеет ли Биль греть спину?

И в самом деле, Эбьен почувствовал, как здоровая ладонь обожгла его промеж лопаток.

— Слушайте! — крикнул он, — ведь это же незаконно! Я подам на вас в суд.

В ответ раздался такой хохот, что, казалось, началась перестрелка между двумя тяжелыми батареями.

Кто-то зажег спичку и поднес ее к лицу Эбьена.

— Вот так мурло! — заорал он, и хохот удвоился.

— Куда мы попали?

— А где Галавотти?

— Черт его знает, куда он провалился!

Помощник капитана приотворил дверь и махнул фонарем.

— Заткнуть иллюминаторы, — крикнул он, — больно расквакались лягушки адовы, святой Бенедикт да переломит вам ребра грязной шваброй!

Наступила тишина, и все расползлись по нарам, хотя кое-где долго еще раздавалось фырканье.

Ламуль не мог уснуть. Ему удалось втиснуться в нары, но дышать он уже не мог. Как ни старался он направлять свой живот то вправо, то влево, он неизменно упирался в твердые доски, да вдобавок то, что попадало в его нос и рот, так мало напоминало воздух, что он начал не на шутку задыхаться.

Ему вспомнилась его прекрасная трехспальная парижская постель, огромная спальня, в которой воздух был свеж, как на вершине Гауризанкара. Ему вспомнились объятия Прекрасной Терезы. Не безумие ли было променять ее на какую-то призрачную красавицу, существование которой более чем сомнительно! Правда, Тереза, вероятно, часто изменяла ему, но что это по сравнению с этой адской дырой, в которой его живот сдавлен как пружинный паяц в своей коробке. Банкир осторожно, стараясь никого не разбудить, вылез из нар и попытался во тьме найти дверь. Неожиданный наклон шхуны, и он ткнул пальцем в чей-то усатый рот. Спящий не проснулся, но помянул черта. Ламуль тогда встал на четвереньки, изменил несколько направление и скоро случайно, ударившись лбом в дверь, приотворил ее. Он вышел на палубу и с наслаждением вздохнул всей грудью. Берег уже исчез, море было спокойно, а звезд на небе было так много, что оно казалось серебряным сводом с черными точками просветами между звездами. Южный Крест был уже довольно высоко над горизонтом и сверкал ярче самых крупных алмазов Терезы. За шхуной по морю тянулся огненный фосфорический след. Пьер Ламуль сел на бочонок, прислонился к мачте и задремал. Проснулся он от звуков голоса, приснившегося ему. и заставившего вздрогнуть с головы до ног. Рядом за парусом Галавотти говорил кому-то:

— Главное, не беспокойтесь?

На этом, видимо, кончилась беседа. Проклиная свой сон, Ламуль тихонько встал и, выйдя из-за паруса, взглянул на другой борт шхуны. На фоне звездного неба стоял задумчиво, глядя в даль, тот самый глухонемой бразилец, которого он видел только что в Буэнос-Айресе. Ламуль оглянулся, ища Галавотти. Тот подходил к нему, стуча деревяшкой.

— Как он попал сюда? — спросил его Ламуль.

— Кто?

— Глухонемой бразилец!

— Сеньор изволит бредить?

Ламуль обернулся. Никакого бразильца уже не было.

— Да он только что стоял вон там.

— Там стоял матрос Джим и никого больше…

Ламуль не стал спорить.

— Почему нас запихали вместе с матросами?

Галавотти слегка смутился.

— Оказалось, что на «Агнессе» нельзя возить пассажиров… Приходится выдавать нас за матросов… Только для Колумба капитан Пэдж решил сделать исключение!

— Да ведь он такой же Колумб, как я Шекспир…

— А что ж, сеньор. Чем вы не Шекспир! Я сам однажды сошел за Шекспира. Пришлось! В Сантафе-де-Боота давали Отелло… Какой-то разиня заорал автора, и все подхватили; Ну, директор уговорил меня выйти и раскланяться… Еще вдобавок объявил, что Отелло в припадке ревности отгрыз мне ногу… Публика от восторга едва не разнесла театр… Меня закидали золотыми монетами…

— Так; значит, с нами… — прервал его Ламуль.

— …не будут очень церемониться, сеньор… Но если будет ветер, мы доедем в какой-нибудь месяц.

— А если ветра не будет?

— Ну, тогда, сеньор… У капитана Пэджа вместо легких кузнечные меха, но и он не раздует парусов!

— Покойной ночи!

Галавотти исчез, стуча деревяшкой.

А из капитанской каюты раздавался громоподобный бас капитана Пэджа и сладкий тенор Роберта Валуа:

Чики чок, чики чок — Ну-ка еще стаканчик!

Жил на свете старичок — Ну-ка еще стаканчик.

Глава V

Шхуна «Агнесса» (Продолжение)

На следующее утро путешественники проснулись от сильного толчка в бок. Помощник капитана стоял посреди каюты, освещенной солнцем, проникавшим в нее сквозь две дыры в потолке, и держал в руках швабры. Этими швабрами он и тыкал в бок путешественников.

— Вставай, крокодилово племя! Эй ты, кобра (это относилось к профессору), иди помогать коку. А вы, прочие, палубу мыть, да живо, а не то, клянусь) пресвятой девой, выбью я вам зубы… Ну, отдирайся!

Прочие члены команды уже проснулись и развлекались тем, что старались сморкнуться через всю комнату, целя друг дружке в физиономию. Один добродушный малый проделал то же с племянником Гамбетты и был очень удивлен, не получив ответного приветствия.

Через пять минут путешественники, под колючими лучами тропического солнца, мыли швабрами палубу, причем Ламуль нашел даже, что это недурной моцион. Однако, когда его заставили еще вынести помои, вымыть лестницу, перетащить зачем-то с кормы на нос десять тяжелых канатов, он решил, что это уже слишком хорошим моцион.

Эбьен обливался потом и мечтал о том, как он впоследствии закатает на галеры и капитана Пэджа и всю его свиту. Ящиков стонал и охал:

— Стоило удирать из России, чтоб подвергаться тут трудовым процессам. Это возмутительно!

Озлобление достигло апогея, когда из капитанской каюты вышел Роберт Валуа. Он еще пошатывался после вчерашнего, под глазом у него был здоровый синяк, но смотрел он довольно независимо.

— Здорово, ребята! — сказал он.

— Чтоб тебе этой шваброй подавиться, — пробормотал Ламуль.

Эбьен и Ящиков демонстративно промолчали и постарались обрызгать его грязной водой.

— Согласитесь, друзья мои, — продолжал Валуа, — что потомку французских королей не особенно прилично мыть какую-то палубу…

— Да, королей, которых еще четыреста лет тому назад выгнали за неспособность.

— Что?.. Ах, чтоб тебя святая Варвара!

Но Ламуль был охвачен негодованием.

— Я французский банкир, — орал он.

— А я адвокат! Мой дядя на воздушном шаре улетел из Парижа!

— А я русский офицер!

В это время профессор пробегал мимо с пучком моркови в одной руке и с кочаном капусты в другой.

— А я доктор географии, — промолвил он, кладя овощи на пол. — Мы не станем мыть палубу!

— То есть, как это не станете? — с негодованием воскликнул Валуа.

— Да не станем, вот тебе… — и Ламуль замахнулся, шваброй.

По палубе быстро застучала деревяшка.

— Сеньоры, — кричал Галавотти, — Пэдж идет! Сеньоры, мойте палубу, ради бога мойте палубу.

Но было уже поздно.

Старый Пэдж вышел из каюты с бокалом грога в руках.

Все матросы, оставив свои дела, облепили реи, чтобы лучше видеть, как будет расправляться с бунтовщиками капитан Пэдж. Воцарилась мертвая тишина.

Капитан вдруг одним взмахом кулака ударил по зубам всех непокорных, причем профессор покатился по направлению к кухне, а Эбьен, Ящиков и Ламуль полетели прямо в люк, ведущий в помещение матросов. Скатившись туда, они долго и с ужасом ожидали продолжения, но продолжения не последовало, очевидно, старик поленился тратить силы в такую жару.

— По-видимому, благоразумнее временно покориться своей участи, заметил Эбьен дрожащим от гнева голосом, — но не унывайте: капитан Пэдж должен быть гильотинирован уже по двум статьям и по шести статьям отправлен на пожизненную каторгу, не говоря уже о мелких наказаниях вроде одиночного заключения, сроком на один год, и общественного порицания.

— Да… Попробуйте-ка посудиться посреди океана…

Подвиг есть и в сраженья…

— запел Ящиков.

Подвиг есть и в борьбе…

Высший подвиг в смиреньи…

И, не помню, еще в чем-то в этом роде…

— Но проклятый Валуа… Мерзкий аристократишка…

— Недаром мы в России не выдержали и расправились с привилегированными классами.

Вдруг дверь каюты растворилась, и Роберт Валуа влетел вниз головой, причем его хлестнул и скрылся конец здоровенного узловатого каната. Из носу у него текла кровь, а один глаз заплыл окончательно.

— В чем дело? — воскликнули все.

— Отрывной календарь… — прохрипел Валуа, выплевывая передние зубы, капитан прочел, что сегодня четырехсотлетие со дня смерти Колумба… Хватил меня сначала сапогом, потом кулаком, потом канатом. Ох, ох, ох… Простите меня, друзья мои, если я слишком надменно повел себя… во мне иногда просыпается королевская кровь… Дайте мне возможность лечь навзничь… Кровь тогда остановится.

Он лег навзничь, а спутники по очереди мизинцами затыкали ему ноздри.

А в отворенную дверь уже орал помощник капитана:

— Все наверх! Отдай концы!

И через минуту путешественники в одних штанах, без рубашек, носились по палубе, прожигаемые насквозь солнцем, обливаемые соленой водой, стегаемые узлами здоровенных канатов.

— Я сейчас свалюсь в море, — кричал Ящиков, обняв рею, — я не могу, у меня кружится голова.

— Падайте духом, но ради бога не телом, — кричал снизу Галавотти, — под нами сейчас самая большая глубина… Тут можно утопить десяток Монбланов, взгромоздив их друг на дружку, и все-таки ничего не будет видно.

А из кухни доносилась беспрерывная барабанная дробь.

Это профессор Жан Сигаль рубил котлеты.

Однажды вечером путешественники расположились на носу корабля. Адвокат Эбьен, недавно пожалованный в прачки, закончил развешивание белья, и теперь все они отдыхали, созерцая бесконечные океанские просторы.

— Клянусь Летучим голландцем, — заметил Ящиков, — я бы не отказался очутиться сейчас в Париже.

— Ах ты, дельфин с желудком каракатицы… И я бы не прочь был попасть туда…

— И подумать, — воскликнул Эбьен, — что проклятый Морис Фуко теперь наслаждается жизнью, фланирует по бульварам, содержит половину французских красавиц на те деньги, которые уплачивает ему вторая половина…

Пьер Ламуль загадочно улыбнулся.

— А вы так уверены, что Морис Фуко находится в Париже…

— Ну, конечно…

Пьер Ламуль покачал головою.

— Я ставлю сто тысяч франков за то, что он сейчас в Париже, воскликнул Эбьен.

— А я, — произнес Пьер Ламуль все с тою же загадочной улыбкой, — ставлю миллион франков за то, что Морис Фуко в настоящее время находится на «Агнессе»!

Глава VI

Шхуна «Агнесса» (Окончание)

Если бы какой-нибудь завсегдатай лонгшанских скачек попал случайно на борт «Агнессы» и поглядел на верхушку одной из мачт, опутанной целой паутиной канатов, он увидел бы бронзового человека, бесстрашно висящего на головокружительной высоте и хладнокровно раскуривающего свою трубку. Вот бронзовый человек с ловкостью обезьяны скользнул по канату, перебросился с одной реи на другую и великолепным прыжком упал на палубу, где как ни в чем не бывало принялся зашивать парус кривой ржавою иглою.

— Ламуль, — воскликнул бы завсегдатай лонгшанских скачек, если бы удивление не отняло у него язык.

Между тем с носа шхуны эластичной походкой приближались Эбьен и Ящиков, тоже бронзовые как индейцы.

— Профессор, — крикнул один из них в кухонный рупор, — не жалейте картошки, жрать хочется, как святому Павлу Фивейскому на сороковую годовщину его голодовки!

Скоро к ним присоединился и славный потомок свергнутой династии.

— Ну что, сеньоры, — говорил Галавотти, стругая себе перочинным ножом запасную праздничную ногу, — не говорил ли я, что быть матросом не так уж скверно. Надо все испытать в жизни… Я вот, сеньоры, был матросом, шофером, рыболовом, врачом, актером, картежником, президентом республики, епископом и чем хотите! И скажу прямо, что ни одна их этих профессий не осталась для меня бесполезной. Случится, умрет христианин в пустынном месте, я сумею его исповедать и похоронить так, что никакие черти на пистолетный выстрел не посмеют приблизиться к его душе. Государство остается без обожаемого правителя — извольте. Беру бразды и становлюсь у кормила. Когда я управлял республикой, сеньоры, у меня все были счастливы. Кто делал кислое лицо, тому я вышибал зубы, вот этой самой деревяшкой. Когда дела запутались окончательно, я для поднятия настроения приказал вылить в водопроводные резервуары весь государственный запас спирту. Что тут было, сеньоры! Все граждане натыкались друг на друга, орали, плясали… грудные младенцы щелкали себя по галстуку, как заправские пьяницы. Куда ни ткнись, всюду сорокаградусная водка. Председатель общества трезвости пришел на четвереньках в вегетарианскую столовую… На третий день из Буэнос-Айреса прислали пожарную команду. Тут я удрал и вынырнул по ту сторону Кордильер в качестве воскресного проповедника… Да… Все надо испытать в жизни…

— А что, Ламуль, — заметил Эбьен, выплюнув в море табачную жвачку, ведь вы, пожалуй, проиграли пари… Вот уже три месяца плывем мы на этом деревянном башмаке, а никаких признаков Мориса Фуко пока что незаметно…

— Вообще, — заметил Ящиков, — кроме нас на шхуне нет, по-видимому, никого постороннего.

— Да и мы, — вздохнул Валуа, — теперь уже не посторонние!

— О ком идет речь? — спросил Галавотти, слегка насторожившись.

Ламуль встал, похлопал себя по голой груди и, повернув Галавотти лицом к солнцу, сказал, пристально глядя на него:

— Речь идет о глухонемом бразильце.

Галавотти изобразил на своем лице крайнее недоумение.

— Что вы там болтаете, Ламуль? — спросил Валуа.

Но Ламуль, очевидно, счел, что он сказал достаточно.

Бывший банкир отошел от сеньора Галавотти и растянулся во всю длину на палубе.

Сеньор Галавотти тоже отошел в сторону. Он прошел между двумя рядами больших ящиков с маисом, огляделся по сторонам и три раза стукнул в один из ящиков своей деревяшкой. Стенка огромного ящика приотворилась, как дверь, и сеньор Галавотти исчез в темных недрах. Через пять минут он вышел обратно, лег лицом вниз на большой парус, сложенный на палубе, и начал хохотать так, что слезы ручьями потекли у него из глаз и блестящими змейками побежали по палубе.

Однажды капитан Пэдж подошел к Ламулю, стоявшему на вахте, и, проведя согнутым большим пальцем по его позвоночнику, промолвил:

— Остров Люлю!

Через минуту все путешественники стояли на палубе и вырывали друг у друга подзорную трубу.

Вдали из поверхности океана вырисовывалась какая-то невысокая гора, окаймленная целым лесом пальм и белой, как снег, линией прибоя.

— Коралловые рифы, — заметил капитан, расслоив эти слова двумя десятками богохульств и ругательств.

Заскрипела якорная цепь, и шхуна «Агнесса» остановилась. Вода была так прозрачна, что океан представлялся гигантским аквариумом, столь густо населенным, что было удивительно, как это рыбы не сталкивались между собой.

Спустили шлюпку. Было решено, что кроме чемоданов путешественники захватят два ящика маиса. Капитан Пэдж объявил, что через месяц он снова прибудет обратно за «живым инвентарем», как он выразился. На прощанье он решил угостить своих полуматросов-полупассажиров и приказал откупорить бочонок королевского рому. Вскоре на шхуне началось настоящее веселье: люди плясали, пели, дрались, клялись в вечной дружбе и кровавой ненависти.

Один Ламуль оставался трезв, он всякий раз незаметно выливал в море свой ром и не выпускал из вида Галавотти.

Тот, по-видимому, был совершенно пьян. Забравшись на ящик с маисом, он произносил речь, в которой предлагал избрать его в римские папы; однако, кончив речь, он так ловко соскочил с ящика, что подозрение, как говорится, шевельнулось в душе Ламуля. Однако ничего подозрительного не произошло… С пением и хохотом чемоданы были брошены на дно шлюпки, туда же спустили два ящика с маисом и туда же, наконец, опустили на канатах смертельно пьяных путешественников. Только Ламуль сам спустился по канату и, вспомнив, как несколько месяцев тому назад ему трудно было подыматься, удивился своей ловкости.

Когда лодка отчалила, на борту шхуны послышалась револьверная стрельба. Это капитан Пэдж и его помощник-швейцарец играли в Вильгельма Телля: встав задом друг к другу и наклонившись так, чтобы видеть один другого между ногами, они сшибали из револьвера пробки, положенные у каждого из них на пояснице, причем матросы для смеха в момент выстрела пихали их под руку длинными баграми. Сшибивший пробку получал право хватить другого изо всех сил по зубам или по шее.

Огромная волна перенесла лодку через ряд мелких рифов, причем днище, задев за один из камней, издало такой звук, который производят иные скрипачи, когда играют пиччикато.

Пьер Ламуль вылез на пустынный берег и вместе с матросами (которые протрезвели, как только взялись за весла) перетащил на берег своих спутников и багаж.

Галавотти мирно спал. Ламуль решил ни за что не засыпать, и, когда лодка отчалила; он вставил себе между веками маленькие палочки, ибо глаза его начинали-таки слипаться, взял в руки ружье и огляделся. Сзади был лес, темный и молчаливый, впереди — море, а над головой все то же небо, серебряное от звезд, с черными точками просветами. Он не верил своим глазам. Шхуна подымала паруса и медленно отплывала. Вот она уже начинает сливаться с ночною мглой. Галавотти спит как убитый. «Неужели, — подумал Ламуль, глухонемой бразилец мне в самом деле только почудился на „Агнессе“».

И тут, не в силах бороться со сном, сознавая, что поступает неблагоразумно, он все же вынул из глаз палочки и, повалившись на песок, заснул как мертвый.

Глава VII

Смертельная опасность и прекрасная принцесса

Ящикову снился сон. Едет он сонный и пьяный в тарантасе по тамбовскому проселку, кругом ночные доля, над рекой кричат в сырой траве коростели, в голове приятный дурман; откинуться головой на мягкую пружинную спинку и спать, спать, и только иногда, приоткрыв глаз, смотреть, на месте ли добрая старая Большая Медведица.

И вот как нарочно нет Большой Медведицы, а по самой середине неба яркий, как пасхальные свечи, Южный Крест. Ящиков хочет двинуть рукой, и не может, и чувствует, что, должно быть, кучер привязал его ремнем к сиденью. И тут вспоминает Ящиков, что случилась в Рос — сии революция и что кучер теперь не прежний кучер Иван, а, небось, какой-нибудь Иван Краснофлагов, и уж теперь не крикнешь ему: «А ну-ка, Иван, покажи-ка, как деды по Руси-то езжали!». И вдруг оборачивается кучер Иван и говорит ругательство — истинное русское ругательство, — какое только ушами слышать можно, а главами в напечатанном виде никто еще нигде не видал, ибо, увидав, нельзя вынести. И, услыхав знакомые слова, сразу проснулся Ящиков.

Перед ним синел все тот же безбрежный Великий океан, тропическое солнце палило нещадно с безнадежно синего неба. Полковник Ящиков удивился, увидав себя в вертикальном положении. Он попытался двинуться: увы, он был крепко привязан к пальме, а рядом к другим пальмам были привязаны его спутники. Тамбовские проселки улетели из проснувшейся памяти. А между морем и собою полковник Ящиков увидал целую толпу дикарей, разрисованных наподобие беспредметной живописи, с перьями в волосах, курчавых, как передняя часть порядочного пуделя, и с явным недоброжелательством во взорах. Среди дикарей выделялся один старец в ожерелье из детских черепов и в переднике из хвоста акулы. Старец этот тихо дудел в какую-то дудочку и от времени до времени делал рукой такое движение, словно играл на биллиарде. Несмотря на все. виденное. Ящиков никак не мог отделаться от впечатления, что он только что слышал родное ругательство, хотя это, разумеется, совершенно очевидно было лишь плодом его воображения. Галавотти стоял тоже привязанный к дереву и имел весьма недовольный вид.

— Спросите его, — сказал Ламуль, — на какой черт они нас привязали к деревьям?

— П-и-у? — прощебетал Галавотти.

— Фью, — отвечал старец и опять задудел в дудочку.

— Он говорит, — сказал Галавотти, — это они привязали нас для того, чтоб мы не убежали: они хотят нас изжарить и съесть.

— И все это он выразил в одном этом междометии! — с восхищением вскричал профессор, — я всегда утверждал, что язык этих островов…

— Да, но я вовсе не хочу быть съеденным, — воскликнул Валуа. Передайте это тому старому крокодилу.

— Т-и-э, — прощебетал Галавотти.

— Брысь! — возразил старик.

— Он говорит, — перевел Галавотти, — что ни одна дичь не радуется, когда охотник ест ее!

— Да, но мы-то не дичь, черт его побери. Предложите ему денег.

— Население этих островов не знает денег, — возразил профессор, — да они ему не нужны. Оно ничем не занимается у нас? Чего же этот проклятый Пэдж не предупредил

— У старика иногда захлестывает, сеньоры… Может быть, теперь он вспомнил об этом и раскаивается…

Все с тревожною надеждою оглядели океан. Но нигде не било видно белого паруса.

— И нужно же нам было вчера нализаться!..

Между тем старик вытащил откуда-то здоровенную пилу — нос небезызвестной рыбы — и кончиком носа проверил остроту зубьев. Дикари издали одобрительное кудахтанье и вытащили подобные же пилы.

Вдруг старик хлопнул себя по лбу, словно профессор математики, вдруг догадавшийся, что задача не выходила из-за неправильно сделанного деления, и крикнул:

— Какао! Какао!

— Старику захотелось какао? — спросил Валуа, — у меня есть в чемодане непочатая банка. Может быть, они нас за нее выпустят?

Но все дикари вскочили и, потрясая копьями, закричали, казалось, на весь Великий океан:

— Какао! Какао!

— Ну, на всех у меня не хватит! — заметил Валуа.

— Скажите им, — проговорил Эбьен, — что по французским законам людоедство карается смертной казнью.

— Л-и-а! — крикнул Галавотти.

— Кг-ы! — крикнули хором дикари.

— Что они говорят?

— Говорят: «Молчите в тряпочку». Ничего, сеньоры, главное — не надо падать духом. Меня три раза приговаривали к смертной казни и три раза приводили приговор в исполнение! Однако жив! Два раза меня собирались съесть и однажды уже положили на сковородку… однако, как вы видите, прыгаю…

И он крикнул дикарям какое-то очень дерзкое слово, в ответ на которое все дикари, по крайней мере в течение получаса, плясали от ярости. Между тем подали огромную телегу, на которую нагрузили багаж путешественников и их самих. Под звуки тамтама процессия двинулась в глубь острова.

— Спросите, где здесь женщины, — заметил Ламуль, не забывший и при данных тяжелых обстоятельствах основную цель экспедиции.

— Лучше воздержаться от подобных вопросов, сеньоры! Женщины не доводят до добра… Эти дикари ревнивы, как кролики… уж из ревности они наверняка слопают нас, — можете в этом не сомневаться.

— Кстати, этот лес, — заметил грустно Валуа, — совсем не похож на тот лес, из которого торопилась выйти туземная девушка.

И при этих словах перед глазами всех возникла вдруг роскошная зала, таинственные звуки фокстрота, июльская ночь за окном и красавица, такая красавица… и вдруг: «Инженер Симеон пробует новый трактор».

Все, как один, испустили глубокий вздох.

Дикари между тем шли вокруг телеги и от времени до времени кричали: Какао!

— Не хотят ли они съесть нас, запивая какао? — заметил Валуа.

— А вот увидим, сеньор, как сказала мышь, когда кошка тащила ее за хвост из-под дивана.

Проехав в гору часа два, сделали привал, чтобы дать отдохнуть ослам.

Ламуль, вскрикнув от удивления, кивнул на скалу, на которой, по-видимому, углем было написано число, месяц, год.

— Кто-то был тут месяц тому назад! — воскликнул Эбьен.

— Очевидно, белый, ибо у этих черномазых нет календарей!

— Беднягу, вероятно, уже съели!

Процессия продолжала двигаться по тропическим зарослям.

Профессор Сигаль ежеминутно испускал радостное восклицание, сопровождая его каким-либо латинским названием, а один раз не шутя начал упрашивать Галавотти, чтоб тот попросил дикаря сорвать ему какой-то цветок, формой своей напоминающий человеческое ухо, висящее на ниточке. Еще на одном дереве путешественники увидали крест, сделанный, по-видимому, тем же путешественником, и ужас невольно охватил их. Наконец лес кончился, и телега выехала на большую поляну, среди которой стояла дюжина тростниковых хижин.

— Какао! — воскликнули они вторично и упали ниц.

— Какао! — воскликнули они в третий раз и начали есть землю.

Старец заиграл на дудочке, и все умолкли.

Тогда почтенный дикарь с трудом влез на пустую бочку, стоявшую среди поляны, и, стараясь не опрокинуться, произнес речь, которую Галавотти мгновенно переводил на французский язык.

— Принцесса наша потеряла мужа и скучает, ах, как скучает. Муж ее был черный, как ночь, с волосами пышными, как туча, с глазами цвета великой воды в полночь. Уши его были больше капустного листа, а нос его имел восемь горбов и был острее стрелы Якугуры. Ноги его были длинные, как пальмы, и худы, как усы кита. Когда Кио (так звали мужа) прыгал, то казалось, сам небесный дух поднимает его за волосы и ставит на землю там, где он хочет. Кио плавал быстрее акулы, а зубы его были так крепки, что мог он пополам перегрызть самую большую черепаху. Ласки Кио были жгучи, как костер, и тяжелы, как большая гора. Он мог целовать столько раз, сколько звезд на небе, и еще один раз. Но приехали белые люди и увезли Кио, обещав подарить ему ожерелье из пузырьков. И вот теперь принцесса мстит белым людям и берет их себе в мужья, и, если они целуются хуже Кио, она приказывает съесть их. У нее есть сейчас белый муж, но он стал ленив и нерезв в ласках, и его должны скоро съесть. Теперь принцесса по очереди выйдет за вас замуж и если останется недовольна, то скушает вас за милую душу.

— Но причем тут какао! — воскликнул Ящиков.

В это время из одной хижины вышло странное существо. Квадратное и толстое, оно было разрисовано, как географическая карта с обозначением морских течений, короткие ноги, казалось, были сделаны из резины, перетянуты нитками и затем раздуты до последний возможности. Таковы же были и руки. Таков был и бюст. На шее у чудовища висело ожерелье из крокодиловых зубов, в одном ухе болтались золотые мужские часы, а в другом — дорожная чернильница. Рот был, с помощью рыболовных крючков, связанных на затылке, растянут до самых ушей. Кожа принцессу, густо смазанная пометом пингвина, издавала удушливый запах.

— Что это? — в страхе спросили путешественники.

— Принцесса Какао! — хладнокровно сказал Галавотти.

Глава VIII

Как Пьер Ламуль проиграл миллион франков

Его высочество критическим взором окинуло путешественников.

— Ююю! — сказала она, указав на Галавотти, и его немедленно увели в сторону.

— В чем дело? — спросил Валуа.

— Дура! — отвечал тот, пожав плечами, — ей не нравится, что у меня только одна нога. Я предпочитаю иметь одну такую ногу, чем десяток таких, как у нее.

Остальные с завистью посмотрели на него.

— Но вас тогда, по крайне мере, должны съесть, — заметил Валуа с некоторым раздражением.

— Чтоб подавиться деревяшкой?

— А что ж! В иные кушанья нарочно втыкают спичку и украшают ее папильоткой.

Оглушительные звуки тамтама прервали эту дискуссию. Путешественников окружили дикари, приставили копья к их бокам и поясницам и повели так в зловещего вида землянку, вход в которую заваливался огромным камнем.

Очутившись во мраке, путешественники некоторое время, за неимением других ценностей, хранили молчание.

Галавотти среди них не было. Он остался на свободе и объявил, что будет сторожить чемоданы. Туземцы, по-видимому, с одной стороны, уважали его за умение объясняться на их языке, с другой стороны, презирали за отсутствие нижней конечности, и поэтому в результате просто перестали обращать на него внимание.

— Черт знает, что такое, — вскричал Ящиков, — я бежал от ЧК и от продовольственного кризиса только для того, чтобы попасть в эту дыру и быть самому съеденным. Господа, войдите в мое положение!

— Вы еще можете понравиться принцессе, — заметил со злобою Валуа, изложите ей наши монархические убеждения.

— Я не посмею конкурировать с вами! Вы как раз подходящий ей муж. Вы сами — принц.

— Я бы попросил!..

— Не ссорьтесь, друзья мои, не ссорьтесь!..

— Что бы сказал мой дядя, великий Гамбетта, если бы знал, что его племянник, подававший такие надежды… Друзья мои, ведь я сумел доказать невинность Скабриоли, того бандита, который убил зверски всю свою семью и потом в течение недели бил по щекам и дергал за нос трупы! Какой это был блестящий процесс. Трогательно было видеть, как дамы засыпали цветами эту гнусную скотину и как он подмигивал им своим зеленым глазом. А я… о… моя жена едва не разрешилась преждевременно на почве ревности. Телефон звонил не переставая, дррр. «Завтра в 9 часов вечера на таком-то углу»… Уф!.. Я и не подозревал, что в Париже столько углов…Но как я говорил!.. Я встал в позу и крикнул: «Да… Он виновен, и все-таки он невинен…» Никто ничего не понял, но прокурор плакал. Я сам видел, как слеза размазала зебру, которую он от нечего делать нарисовал на деле. Такие миги не забываются, друзья мои…

— Когда я защищал диссертацию, — вдруг заговорил профессор, — то мне возражал сам Элингтон… Мы в течение двух часов обливали друг друга грязью… В конце концов он заявил, что если мне дадут доктора, то он не остановится перед раскрытием некоторых интимных сторон моей жизни (он разумел мое предполагаемое сожительство с женою университетского сторожа). Я тогда намекнул ему, что мне известно, почему его жена так часто бывает в мастерской Сезана. Он взбеленился так, что я уже не мечтал о докторате, как вдруг у него от злобы сделался припадок гастрита. Ему пришлось уйти, а я получил искомую степень… Моя фотография появилась во всех газетах…

— А вы думаете, плохо было иметь три миллиона годовых доходов, обладать Терезой и великолепным пищеварением?

— А когда однажды поднимался вопрос о восстановлении во Франции монархии, то естественно, что все взоры обратились на меня… Ну, что такое Бурбоны? Какой-то гасконец взял Париж, воспользовавшись растерянностью моих предков… Подумаешь, какая важность… Когда я однажды появился в монархическом клубе, то один старик встал и уже не мог сесть… У него от почтения сделалась какая-то судорога.

— Так какого же черта, спрашивается, мы поехали в эту дикую страну?

— Я никого не обвиняю, — вдруг заговорил Эбьен, обвинять дело прокурора, а я адвокат. Но я хочу напомнить, да, да, да… Я хочу напомнить, что соблазн был нам предложен в вашем доме, Ламуль.

— Конечно, идиотская затея с баром…

— Я бы никогда сам по себе не пошел в кинематограф!

— Тем более я! Я не для того удирал от большевиков, чтоб таскаться по кинематографам.

— Ей-богу, Ламуль, у меня чешутся руки…

— Вы бесились с жиру от нечего делать, а мы страдаем!

— Друзья мои!..

Неизвестно, чем бы кончилось это неприятное для банкира направление мыслей, если бы глухой голос во мраке не произнес бы вдруг:

— Неужели я слышу голоса европейцев?

Узники замолкли, и мороз пробежал у них по коже.

— Да, мы европейцы, — произнес Ламуль и прибавил тихо: — это, вероятно, тот, который написал число на скале.

— И я европеец, — продолжал голос, — я нахожусь рядом с вами за земляною стеною, в которой провертел дыру подзорною трубою, вынув предварительно из нее стекла. Что вам сказали дикари?

— Они сказали, что нас или съедят, или женят на Какао! Вы тоже узник?

— Нет, я пока еще в гареме! Но, увы… я уже надоел принцессе и теперь осужден на съедение.

— И скоро вас съедят?

— В том-то и дело, что так как жителям этого проклятого острова абсолютно нечего делать, то всякая церемония растягивается у них на необыкновенно большие сроки. Мне рассказывали, что главного вождя хоронили так долго, что под конец нечего уже было хоронить.

— А скажите, как вы добрались до этого проклятого острова?

— На пароходе.

— Как? Разве сюда ходят пассажирские пароходы?

— Ходят раз в десять лет, чтоб узнать, на месте ли остров. Мне и посчастливилось…

— Да, но зачем вас принесло сюда?

— О, это долгая история! Прежде я жил легко и беззаботно, хоть у меня частенько не хватало денег. Зато я утешался иначе… Когда я уехал, как дурак, из Парижа, у меня только что начался роман с прелестной женщиной…

— Замужней? — спросил Валуа.

— Да, но ее муж так глуп, что не стоит говорить о нем, ни судить, ни порицать его… И, однако, я уехал, уехал в эту проклятую страну… И вот уже два месяца подвергаюсь всевозможным неприятностям. Вам еще предстоит все это! Вы думаете, что быть съеденным так просто? Увы! Это очень сложно…

— Но кто же вы такой? — спросил Эбьен.

— Увы, имя мое не славно ни добрыми делами, ни научными подвигами. О, как глупо затратил я свои лучшие годы. Вместо того чтобы обогащать свой умственный чемодан, то есть багаж, я фланировал по бульварам и соблазнял женщин… Одно время я содержал половину французских красавиц…

— Что! — вскричал Ламуль.

— Увы! А другая половина содержала меня…

— Стало быть вы…

— … Морис Фуко, если только это имя что-нибудь говорит вам.

Тяжелая рука адвоката легла на плечо бедного банкира.

— Мориса Фуко не было на «Агнессе», — проговорил он, — банкир Ламуль, вы проиграли миллион франков.

Ламуль не верил своим ушам.

— Он врет, притворяется; — пробормотал он.

— Да, я Морис Фуко, — продолжал голос, — я вижу, что мое имя не абсолютно незнакомо вам. Скажите, не знаете ли вы, что стало с прелестною женою Пьера Ламуля… Помните Ламуля? Такой толстый дуралей, он больше известен под кличкою «дыня».

— Ты сам дыня! — крикнул Ламуль и так стремительно ринулся на голос, что сшиб в темноте профессора.

Упав, тот, по-видимому, завалил отверстие, ибо голос перестал быть слышен.

— Мерзавец! — воскликнул Ламуль, — какое ему дело до моей жены!

— Но как хотите, это чудесное совпадение!

— Интересно, зачем он сюда притащился…

— Я думаю, что причина у него именно вполне совпадает с нашей…

— В самом деле? — проговорил Ламуль с оттенком надежды в голосе, — но почему же он спрашивал о моей жене?

— Не забудьте, что вместо желанной красавицы он попал в объятия Какао: естественно, что его потянуло… то есть я не так выразился. Естественно, что он вспомнил о Прекрасной Терезе.

После этих слов все погрузились в печальные размышления, и скоро храп доказал, что благотворный Морфей не отказал несчастным в своем испытанном утешении.

Один Ламуль не спал. Томимый тяжкими думами, он вдруг увидел во мраке маленький светящийся кружок. Это был луч луны, пробравшийся сквозь дырку в стене. Ламуль подошел к стене и приложил глаз к дырке. На залитой лунным светом поляне там и сям дремали туземцы. Возле ящика с маисом спал, уронив голову на грудь, Галавотти.

И вдруг Ламуль вздрогнул от удивления, и суеверный страх холодными тисками сжал ему сердце. Озаренный луной, на фоне голубого тропического леса, неподвижный, как изваяние; стоял глухонемой бразилец. Луна скрылась за облаком, а когда она вновь осветила поляну, то никакого бразильца уже не было. Странный вой звучал в тишине ночи. Это черная Какао пела песню о вечной любви к неверному Кио.

Глава IX

Карьера полковника Ящикова

Рано утром к узникам пришел туземец и поставил на пол миску, содержимое которой шевелилось.

— Что это он притащил? — спросил Ламуль.

Роберт Валуа чиркнул зажигалкой.

— Это дождевые черви! — крикнул он с ужасом.

Полковник Ящиков не сдержался и выругался так, как ругался когда-то, когда пьяный кучер выворачивал тарантас и полковник оказывался на четвереньках в грязной луже.

И тут произошло нечто необычайное и уж никак не предвиденное. Дикарь взмахнул руками, пал ниц и остался недвижим.

— Что с ним такое? — удивился Эбьен.

— Что вы сказали, полковник?

— Просто выругался.

— Гм! Однако он не шевелится.

В темницу заглянул другой дикарь.

— А ну-ка, ругнитесь еще разочек.

Полковник, откашлянувшись, выругался, и мгновенно второй дикарь пал ниц так же, как и первый, и остался недвижим.

— Профессор, вы не знаете, в чем тут дело?

— Дикари в известных широтах очень подвержены обморокам.

— Да, но почему же они падают в обморок, когда полковник ругается?

— Я затрудняюсь ответить на этот вопрос, возможно, что это просто совпадение…

— Знаете что? — предложил Валуа, — все равно дверь отперта! Выйдемте из тюрьмы, а полковник, я думаю, не откажет в любезности продолжать ругаться.

Они осторожно вышли из темницы, и мгновенно в них направилась по крайней мере дюжина копий.

Полковник поднял руки и зычно выругался.

Все дикари пали ниц, побросав копья.

Галавотти ковылял на своей деревяшке.

— В чем дело? — кричал он, — чего они все повалились, как кегли?

— Черт их знает…

Верховный жрец, тот, который играл на дудочке, появился на поляне.

— А ну-ка его, — предложил Валуа.

Полковник выругался.

Жрец замер. Колени его задрожали, глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит.

— Еще разочек! — скомандовал Валуа, — без промаха! Пли!

Полковник выругался.

Жрец упал на колени и вдруг начал изо всех сил подметать землю бородою.

— Завели! — пробормотал Галавотти. — Крепко же вы, сеньор, ругаетесь! У старика того гляди отскочит кокос!..

Еще многие дикари повыскочили из хижин, и все они попадали, как карточные домики, подкошенные магическою бранью полковника, Галавотти, рыча от восхищения, несколько раз повторил это ругательство и, наконец, довольно хорошо начал произносить его.

— Я рожден лингвистом, — воскликнул он, ну, черномазая тумба, попадись ты мне только!

И как раз в этот миг Какао вышла из своего тростникового замка. Для вящей обаятельности она на этот раз украсилась поясом из живых лягушек и ящериц. Галавотти подскочил к ней.

— Вот тебе, — крикнул он, ругнувшись при этом по-полковничьи.

Какао мгновенно упала на землю.

— Ага! Жаба ты татуированная! Вот тебе еще. Мало! Получай еще! Слон проклятый! А, у Галавотти только одна нога! Ладно! Вот тебе! Вот тебе!

И Галавотти продолжал ругаться, причем Какао корчилась на траве и постепенно затихала.

— Довольно, — крикнул Ламуль, — она не выдержит!

— Да знаешь ли ты, — продолжал Галавотти, — что самые красивые женщины в Аргентине считали за честь обняться со мною… Две ноги есть у всякого… Великая штука две ноги… А, ты вздумала воротить свой дурацкий хобот? Вот тебе! Вот тебе!

Верховный жрец подползал между тем и продолжал мести землю бородой. Приблизившись к полковнику Ящикову, он знаками попросил его следовать за собою.

— Как вы думаете? — спросил тот, — не рискованно мне идти за ним?

— Пойдемте все, — предложил Валуа.

— Вы только на всякий случай ругайтесь от времени до времени.

Они пошли к скале, прикрытой огромными листьями какого-то неизвестного дерева. В скале оказалась пещера, вход в которую был украшен человеческой головой с рыжими бакенбардами. Свет в пещеру проникал сквозь выдолбленное в сводах отверстие, и при этом тусклом свете путешественники различили венский стул, водруженный на груде человеческих и звериных черепов. Верховный жрец знаками предложил полковнику сесть на этот удивительный трон.

— Садиться или нет? — спросил полковник.

— Я бы на вашем месте отказался! — произнес Валуа, которому плохо удавалось скрыть свою зависть.

— А по-моему, садитесь, сеньор! — вскричал Галавотти, — если вы не сядете, я сяду и клянусь — так обругаю старого эфиопа, что он издохнет, как сорок тысяч братьев!.. Честное слово! Во мне пробуждаются инстинкты государственного человека…

Полковник подошел к черепам и потрогал их.

— Спросите его, крепок ли стул…

— Ну да ладно! — воскликнул Галавотти. — Или опять звать старого Пэджа?

Полковник взлез на груду мертвых голов и сел на стул.

— Ну, как? — спросил его Ламуль.

— Очень удобно!

Жрец между тем говорил что-то дрожащим голосом, и Галавотти вдруг засвистел от восторга.

— Ну, сеньор полковник, поздравляю вас!.. Отныне вы царь! Они ждут ваших приказаний. Мой совет: прикажите им всем утопиться в море или съесть друг дружку.

— Но как все это случилось?.. Расспросите его!

— А по-моему, лучше не спрашивать… Мне однажды один джентльмен дал на вокзале сто долларов. Я сдуру спросил, за что… Оказывается, он по близорукости принял меня за своего кредитора… Никогда не надо вдаваться в подробности… Ну, царь и царь! И слава богу!

Однако все начали настаивать, и жрец рассказал следующее:

— До сих пор царем был отец Какао, одноухий Кобо, который в дни молодости был увезен на корабле в белую страну снегов и льдов, где его возили по ярмаркам и заставляли бить в барабан на потеху детворе. Язык этой страны, по его словам, состоял всего из трех слов, которые повторялись на бесконечные лады, и Кобо заметил, что эти три слова оказывали магическое действие. Их говорили лошадям, и лошади шли, их говорили дереву, когда рубили его, и дерево падало, их говорили разъяренному быку, и бык превращался в ягненка, их говорили торговцу, и торговец уступал цену. Других слов, по-видимому, в той стране вовсе не было. И вот Кобо выучил эти три слова, и, когда вернулся на родину, он объяснил их великое значение и объявил себя царем. Умирая, он завещал престол тому, кто первый произнесет их сам, никем не наученный. Но никто не умел произнести их: много белых путешественников посещали остров, немало их побывало в желудках горбоносых детей Якугуры, но никто не умел произнести магических слов. И вот теперь они услыхали эти слова из уст коротконогого белого Салы, и они просят его быть царем и управлять ими, как он хочет.

Полковник Ящиков принял вид важный и торжественный.

— Что ж, — сказал он, — я не прочь.

— Но неужели, сеньор, — вскричал с восхищением Галавотти, — на вашем языке и в самом деле нет других слов?

— Есть другие слова, — отвечал полковник, — но ими можно не пользоваться.

Глава X

О том, как полковнику Ящикову не удалось вволю поцарствовать

— Прежде всего, — начал полковник, — надо выяснить наши отношения с принцессой.

— Всего вероятнее, — заметил Валуа, — что вы, став царем, тем самым механически стали и ее мужем…

— Благодарю вас за подобную механику!

— Эй, как вас там, скажите Какао, чтоб сидела до поры до времени в своем логовище… Скажите, что ее вызовут…

— Ти-тю-тик! — восторженно перевел Галавотти, — сеньор, разрешите добавить, что она стерва.

— Подождите…

— Гм!.. Что же дальше?..

— Не приступить ли к составлению уголовного и гражданского кодекса? предложил Эбьен.

— Обычно всякое счастливое царствование начинается с амнистии, заметил Ламуль.

— И великолепно, — воскликнул Галавотти, — освободите этого француза от брачных уз, и никаких испанцев!

— Почему? — запротестовал Ламуль, — по-моему, он превосходно себя чувствует…

— Я бы предложил со своей стороны, — сказал Ящиков с какой-то поистине царственной мудростью, — приказать дикарям привести, помните, ту красавицу!

— Это бесполезно! Они нагонят два десятка вроде Какао!

— Да и нет тут никаких красавиц!

— Да и вообще нет нигде никаких красавиц!

— Паршивый остров.

— Вот уж, действительно, Люлю!

— По-моему, — снова сказал Галавотти, — как хотите, сеньоры, а француз нуждается в нашей помощи.

— Почему же он сам не идет сюда?

— Он не может… он ходит по кольцу, надетому на проволоку. Я удивляюсь, как он до вашей тюрьмы дотянулся.

Вдруг дикари как-то странно понюхали воздух.

— Чего это они нюхают? — спросил Ящиков, — не идет ли Какао?

— Чу-че? — спросил Галавотти.

— Му-ру-ну! — отвечал один из туземцев, и в глазах Галавотти изобразился ужас.

— Что еще стряслось? — с беспокойством осведомился Ящиков.

— Боюсь, сеньоры, — сказал Галавотти дрожащим голосом, — что сеньору полковнику не удастся даже короноваться.

— А что?

— Му-ру-ну!

— Да, но что это значит?

— А вот посмотрите.

Путешественники подошли к выходу из пещеры.

Зрелище, представившееся им, заставило их закричать частью от удивления, частью от страха. Все, что они видели перед собой, приняло какой-то странно наклонный вид. Пальмы, до того стоявшие прямо, теперь согнулись, собрав листья наподобие метелки для рояля.

Трава прильнула к земле, как волосы в проборе британского дипломата, большие бочки медленно катились с глухим гулом, а по небу… а по небу неслись облака, но это не был обычный бег облаков. Облака мчались с быстротой молнии, вытянутые на манер экспрессов, меняя ежесекундно форму, но вытягиваясь все более и более. Они напоминали какие-то длинные пучки пакли, летящие неизвестно куда, и довольно было посмотреть на небо секунду, чтоб в глазах зарябило.

— Да что же случилось? — вскричал полковник, недовольный вмешательством стихии в его благополучное царствование, — что это за чепуха такая?

— А вот выйдете, сеньоры.

Сеньоры вышли и мгновенно попадали, как карточные домики. Страшный, фантастический ветер мчался с океана и огромной ладонью прижимал к земле все, что попадалось ему навстречу. Дикари ползли, втыкая в землю кинжалы и притягиваясь за них.

— Му-ру-ну! — кричали они.

А ураган дул, все сильнее и сильнее прокатываясь по острову, как гигантский валик; уже с громом рушились неустойчивые прибрежные скалы, вырванные с корнем деревья летели, как пылинки, тростниковые хижины вдруг попадали и укатились в море, причем на месте одной из них обнаружилась и тотчас улетела принцесса, протыкавшая себе огромною иглою левую щеку.

Какой-то человек, совершенно голый и совершенно пестрый, ползал с отчаяньем взад-вперед, удерживаемый проволокой. Ламуль вгляделся в него великий боже! — в этом человеке, растатуированном наподобие гобелена, он узнал того, которому некогда дарила свои улыбки она — неверная, но прекрасная, за один поцелуй которой банкир сейчас был бы рад отдать десятую часть своего состояния. И невольно злая радость охватила его сердце… О, если бы Тереза могла видеть это жалкое пестрое существо, беспомощно, как сторожевой пес, ползающее на одном и том же месте!

А ветер все крепчал и крепчал. Уже нельзя было дышать, нельзя было поднять руку, ногу, голову. И вдруг Галавотти испустил душераздирающий крик.

— Ящик! — кричал он. — Ящик!

Два огромных ящика, все быстрее переваливаясь с боку на бок, катились к морю.

— Помогите мне, сеньоры, — кричал Галавотти, — я должен доползти до этого ящика…

Но никто не мог ему помочь. Все быстро катились к морю, тщетно старались зацепиться за землю, на которой ветер, как рубанок, сгладил все неровности. Вдруг один из ящиков с треском разлетелся, и голова глухонемого бразильца… впрочем, это была лишь на миг голова глухонемого бразильца… В следующий миг черная борода и черные кудри понеслись как галки, в синюю мглу, а из груди Ламуля исторгся и унесся вслед за ними дикий вопль!

Дзинь!..

Лопнула проволока, у которой бегал Фуко, и, сбитый мгновенно с ног, он шлепнулся прямо в объятия — ибо то была она — Прекрасной Терезы.

А в следующий миг огромная водяная стена, на пятьдесят процентов состоявшая из крупной и мелкой рыбы, взвилась над островом и слизнула его с лица земли, как ребенок слизывает со сливок пенку. На месте, где был остров Люлю, теперь было бурление и клокотание, и над всем этим, как в иллюстрациях Дорэ, витал страшный призрак, на безглазом челе которого было только одно написано с большой буквы — слово: Смерть!

Часть третья

Глава I

Негостеприимная яхта

Молодой лорд Артур Фаунтлерой, сын того лорда, с которым произошла в детстве знаменитая история, вышел утром из каюты под руку с очаровательной белокурой Маргерет, вчера ставшей его законной, любящей и стыдливой супругой. Вид голубого океана, прорезанного ослепительной солнечной дорогой, был так прекрасен, что молодые люди невольно привели свои головы в соприкосновение и одновременно воскликнули:

— О!

Молодой доктор богословия, находившийся тут же, счел это мгновение удобным, чтобы, подойдя к ним, произнести небольшую проповедь, указав на всемогущество божие и напомнив вкратце историю Авраама и Сарры, а также и некоторых других счастливых ветхозаветных новобрачных. Молодые люди выслушали его, почтительно наклонив головы, и, отвечая на поклоны моряков, перешли к борту яхты.

— Ах, Артур! — вскричала Маргерет голосом, напоминающим пение канарейки, — как прекрасно поступил ваш отец, подарив нам для свадебного путешествия «Королеву Анну»!

— Мой отец, — отвечал молодой лорд, почтительно целуя кончики ее пальчиков, — всегда поступает прекрасно.

— Так же, как и моя мать, — прошептала прелестная Маргерет, голубые глаза которой наполнились слезами.

— Поклянитесь, дети мои, — произнес молодой проповедник взволнованным голосом, — что вы всегда будете любить своих родителей и таким образом свято исполните заповедь господню.

И, воспользовавшись случаем, он напомнил им и все остальные заповеди, пропустив только седьмую, содержание которой считал неприличным.

Не успел благочестивый юноша закончить последнюю заповедь, как подошел капитан яхты, старый, верный Билль Брасс, чтобы пожелать новобрачным доброго утра и пригласить их проследовать в его каюту.

Там их ожидал вкусный и обильный завтрак, состоявший из меда, шоколада, бифштекса, шотландской овсяной каши с кайенским перцем, барбарисового варенья и жареной семги. Для юного доктора богословия были отдельно приготовлены различные овощи, так как он уже целый год состоял секретарем и корреспондентом британского королевского вегетарианского общества.

— Какую же тему для беседы изберем мы сегодня? — спросил доктор после того, как была прочитана молитва и все заняли свои места, — я бы, со своей стороны, принимая во внимание обстановку, предложил остановиться на теме о всемирном потопе или на пребывании Ионы во чреве китовом.

— Я думаю, — сказал капитан, — что выбор мы должны предоставить сделать миледи.

Молодая женщина слегка смутилась.

— Я бы предпочла побеседовать о всемирном потопе, — сказала она после маленького колебания и, уловив одобрительный взгляд лорда Артура, покраснела от удовольствия.

Молодой проповедник начал говорить спокойно, но постепенно разгорячась все больше и больше. Несмотря на то что слушатели наизусть знали всю эту историю, она не преминула произвести на них должное впечатление, и все они несколько раз взволнованно прерывали рассказ восклицаниями вроде: «Неужели? Что за ужас! Бедный Ной!», а капитан, забывшись, однажды даже вскричал: «Ах, черти полосатые!», после чего едва не умер от смущения.

Внезапно раздался крик вахтенного:

— Плот на юго-западе.

Слышно было, как наверху забегали матросы.

Молодой доктор, чтобы не томить любопытства, естественно пробудившегося в слушателях, принужден был, так сказать, скомкать свое повествование и немедленно укрепить ковчег на Арарате, после чего все завтракавшие устремились наверх, вооружившись подзорными трубами.

Что-то похожее на плот в самом деле чернело в лазурном тумане.

— Там развевается что-то белое, — воскликнул лорд Артур.

— Это, очевидно, потерпевшие кораблекрушение, — сказал доктор.

— Или, может быть, разбойники, — заметила Маргерет.

— Я думаю, — произнес капитан, — как мне бы ни хотелось согласиться с очаровательной леди, что предположение доктора вернее. Это, очевидно, потерпевшие кораблекрушение.

— Да, но там плывут деревья, откуда же у потерпевших кораблекрушение могут быть деревья?

— Цветники бывают на больших пароходах, но лесов пока еще не разводили.

— Я уже ясно вижу людей. Людей, — крикнула леди, — и еще что-то… Черное.

— Опустите сейчас же трубу, Маргерет, — сказал лорд Артур, — эти люди нагие.

— В таком случае, — ледяным голосом отвечала Маргерет, — опустите и вы трубу, ибо среди этих людей есть нагая женщина.

— Вы ошибаетесь, Маргерет.

— Нет, я не ошибаюсь.

— Гм. По-моему, вы ошибаетесь… Что вы скажите, доктор?

Молодой доктор глядел на приближающийся плот.

— Разве там есть женщина? — пробормотал он, причем жилы у него на лбу вдруг надулись.

— Да, там есть женщина, — продолжала Маргерет тем же тоном, — и мне бы очень хотелось, лорд Артур, чтобы вы проводили меня в мою каюту.

— Но…

— Вам незачем присутствовать при спасении этих людей… Капитан Билль Брасс справится без вас.

— Однако…

— Вы почитаете мне вслух Свинберна…

Раздались слова команды, и «Королева Анна» плавно двинулась навстречу плоту, метнув в небо целое облако белого, как гигроскопическая вата, дыму. Лорд и леди удалились в каюту.

— Ну, конечно, там есть женщина, — сказал капитан, — ее теперь можно видеть даже невооруженным глазом.

— В самом деле, — произнес юный доктор, опуская трубу. — Капитан, я бы хотел присутствовать при спасении несчастных. Может быть, кто-нибудь из них пожелает немедленно выслушать проповедь.

* * *

Читатель, вероятно, уже догадался, ибо читатели обычно бывают догадливее, чем этого хотелось бы авторам, что плывшие на плоту путники были наши старые знакомые, сметенные с острова Люлю небывалым ураганом.

Среди них находилась и прекрасная принцесса, не утонувшая вследствие толщины и подобранная путешественниками, из которых двое состояли, между прочим, членами соревнователями французского общества спасения на водах. Им удалось кое-как связать одеждой плававшие в море деревья, и вот на том плоту плыли они уже много дней, питаясь корою одного из деревьев, за безвредность и питательность которого поручился профессор.

Ламуль, как натура малодушная и мстительная, все время не упускал случая побольнее уколоть бедного Мориса.

— Скажите, пожалуйста, — говорил он с глупо умильным выражением лица, что это за прелестная собачка выгравирована у вас над левой бровью?

— Это квагги, — мрачно отвечал последний, стараясь спрятать куда-нибудь свое лицо.

— Нет! Какие искусники эти дикари! — продолжал Ламуль, — а эта бабочка. Взгляни, Тереза… Ну, точь-в-точь живая. Ей-богу, если бы был сачок, я не удержался бы и попробовал бы поймать.

Морис с надеждой и мольбой взглядывал на Терезу, но — о, женщины, ничтожество вам имя — она сразу охладела к нему, как только увидала его в том новом облике, не свойственном европейским понятиям о красоте.

— Господин Фуко, — насмешливо говорила она, ваша супруга что-то хочет сказать вам.

И она отворачивалась, обняв за шею удовлетворенного банкира, а черная Какао принималась ласково разглаживать волосы своего мужа, а потом, поймав рыбу, откусывала половину, а другую половину передавала ему, очистив ее предварительно от шелухи жестким, как наждачная бумага, языком.

Гораздо хуже обстояло дело с водою: муки жажды среди бесконечного водного простора, по свидетельству Майн Рида, еще мучительнее, чем среди песков Сахары, и путешественники уже начинали терять сознание, и галлюцинации посещали их высыхающий постепенно мозг.

То чудилось им, что они сидят в черно-розовой ванной комнате, где кругом золотые краны источают холодную и чистую воду, то представлялся им стол, уставленный бутылками холодного, как лед, «Виши», то страшный ливень, при котором довольно запрокинуть голову и разинуть рот, чтобы раздуться от воды наподобие резинового баллона.

Особенно страдала от жажды Прекрасная Тереза, она осыпала бедного банкира ужасающими обвинениями, на которые тот мог ответить лишь стонами.

На четвертый день все впали в забытье. Морис Фуко напоминал свернутый лицевою стороною персидский ковер, Ламуль бредил каким-то графином, Валуа и Эбьен лежали как трупы на огромных ветвях, профессор сложился наподобие собирающегося прыгнуть кузнечика, а полковник Ящиков пыхтел и вертелся с боку на бок. Ему снилось, что он только что сытно пообедал у себя в «Пригорском» и вот теперь лег отдохнуть на широкую деревянную дедовскую кровать, но не может уснуть от жажды.

«Эй, — пробормотал он, — Федор. Отчего тут рыбой воняет? Квасу! черт…» — и, приподнимаясь на локте, бессмысленно смотрел в бесконечную голубую даль океана. Один Галавотти сохранил настолько сознания, что, когда на горизонте показался дымок «Королевы Анны», он со страшным усилием воли оторвал кусок рубашки, связывавший деревья, привязал его к своей деревяшке и, встав на руки, начал размахивать ею в воздухе. Через некоторое время он заметил, что судно приближается, и тогда силы оставили его, и он тоже позволил себе упасть в обморок.

Проснулся он от приятного запаха поджариваемого ростбифа.

— Алло! — сказал он и сел на койке.

Вокруг него стояло несколько матросов.

— Ну, что? — спросил Галавотти, — или вы никогда не видали порядочного человека, что так вылупили свои микроскопы. Живо, ростбиф с приличным гарниром и стаканом холодного белого вина. Раз, два, два с половинкой! Катись!

Закусив, он спросил об участи остальных путешественников и, узнав, что они почти все уже очнулись и одеваются, пожелал выйти на палубу. На палубе он нашел молодую чету в обществе капитана и проповедника.

— Вы уже помолились, сын мой? — спросил молодой доктор.

Галавотти глотнул воздух:

— Я только позавтракал и выпил вина, — сказал он, — что касается до молитв, то они мне приходят в голову обычно уже тогда, когда пища начнет перевариваться.

— На каком корабле потерпели вы крушение? — спросил, слегка нахмурившись, капитан.

— Ни на каком. Мы едем прямехонько из одной симпатичной страны, где все пошло вверх дном и где съесть своего ближнего почитается только признаком здорового аппетита.

— А кто вы такой? — спросил лорд, отступая.

— То есть как кто?

— Англичанин или американец?

— Я интернационалист, черт меня побери, — отвечал Галавотти, — а из моих товарищей один русский, а остальные французы.

То, что произошло вслед за тем, Галавотти долго считал дурным сном.

В одно мгновение он был подхвачен на воздух и посажен в шлюпку, куда через секунду посыпались и все его спутники, еще не успевшие как следует опомниться, но уже одетые — мужчины в пижамы, а Тереза и Какао в изящные утренние костюмы. Шлюпка быстро опустилась, скрипя блоками, в нее упали две бочки с сухарями, и через минуту «Королева Анна», на всех парах уже уходила прочь, пеня воду могучим винтом и гордо размахивая на корме британским флагом.

— Стойте! — кричал, гребя что есть силы, Галавотти, — стойте!

Но весла его беспомощно били воду, и скоро пароход превратился в точку, едва заметную на горизонте, и только дым, протянувшись через все небо, насмешливо клубился над лодкою белым облаком.

— Что это значит? — вскричали все вне себя от удивления.

— Я не знаю, что это значит, — отвечал Галавотти, — но я знаю, из чего я приготовлю ростбиф, если мне еще раз попадется на глаза эта компания.

Глава II

Шутки тумана

Прошло еще два дня. Лодка мирно качалась на голубой океанской зыби, совсем затихавшей к вечеру и лишь слегка оживавшей после полудня. От времени до времени кто-нибудь из мужчин садился за весла и греб, пока не надоедало, продвигая лодку в направлении на север.

На третий день стало необычайно жарко и парко, и путешественники заметили рано утром на горизонте какую-то полосу, которую они сначала приняли за берег.

Но, подъехав ближе, они увидали, что это была та же океанская вода, но только над нею клубился пар, как над закипающей кастрюлей.

Когда лодка въехала в эту воду, ее подхватило и понесло течением. Пот градом пошел с мореплавателей. Профессор быстро окунул в океан руку и тотчас выдернул с жалобным криком.

— Это Гольфштром! — вскричал он.

Пьер Ламуль, совсем не знавший географии, удивился.

— У нас был акционер с такой фамилией или что-то в этом роде, — сказал он, но остальные все ликовали.

— Он куда-нибудь, наверное, притащит нас, — заметил Валуа, — ну-ка, Эбьен, беритесь за весла…

— Но тут жарко, как в аду.

— Ничего. В теплоте, — да не в обиде, — сострил Ящиков, — мне это очень напоминает русскую баню и даже не мыльную, а горячую.

Вдруг на горизонте показались тучи, и скоро они заволокли все небо; пошел холодный дождь, сначала мелкий, потом все крупнее и крупнее.

— Ну, уж это совсем неприятно, — заметил банкир.

— Чудесно помогает против нервов.

— Тереза, слышишь, друг мой!

Но скоро обнаружилась новая забота. Приходилось все время вычерпывать из лодки воду. Бури, однако, не было, и настроение путешественников было не так уж плохо, тем более что стоило только открыть рот, чтоб утолить жажду, которая уже начинала их снова мучить.

На следующий день океан был окутан густым туманом, который все сгущался, так что к шести часам вечера сидевшие на носу лодки уже не могли различить сидевших на корме. Мужчины гребли наугад, Прекрасная Тереза дергала руль, в зависимости от настроения, то вправо, то влево, а Галавотти, тронув рукою воду, объявил вдруг, что вода совершенно холодна и что, очевидно, они потеряли Гольфштром.

— И черт с ним! — заметил Ламуль, не любивший жары.

— Да, но куда мы плывем?

— Гребите и не разговаривайте! Разговаривать хуже.

Наступила ночь, причем туман в темноте так сгустился, что, казалось, его можно было откусывать, класть за щеку и, пожевав, выплевывать снова. Абсолютно ничего не было видно. Даже голоса замирали во мраке и казались какими-то чужими и замогильными. Эбьен и Валуа продолжали грести наугад.

— Если этот туман продолжится еще один день, я сойду с ума, — сказал Эбьен.

— По крайней мере, это докажет, что у вас был ум, — ответил Валуа, почему-то находившийся в раздраженном состоянии.

— Милостивый государь!

— Друг мой, — воскликнул Ламуль, — помните, что вы находитесь не за карточным столом, а среди безбрежной водной стихии. Гребите лучше. Может быть, нам посчастливится утром встретить корабль.

Скоро туман начал розоветь и как будто стал прозрачнее и легче.

— Солнце восходит, — произнес кто-то.

— Да, — отвечал Валуа и, оглядевшись, увидал, что все его спутники, не исключая и Эбьена, мирно спали.

— Эбьен, это вы сказали, что солнце восходит? — спросил он, охваченный вдруг суеверным страхом.

Но Эбьен ничего не ответил, а где-то в тумане тот же старческий голос, сказавший, что солнце восходит, запел вдруг лениво и сонно:

О il a des bottes, il a des bottes, bottes, bottes,

II a des bottes, bottes,

II a des bottes Bastien!

O, il a des plumes, il a des plumes, plumes, plumes,

II a des plumes, plumes, plumes,

II a des plumes de paon!

И — странное дело — с противоположной стороны другой невидимый звонкий голос вдруг затянул:

C'est la lutte finale!

Groupons nous, et demain L'internationale

Sera le genre humain!

Туман вдруг взвился, как большой оперный занавес.

Валуа ахнул и сел на дно лодки.

Кругом расстилалось угрюмое болотистое поле, вдали рисовались силуэты леса, из-за которого торчал призрак готической колокольни. Среди поля на высоких ходулях стоял пастух с морщинистым лицом, давно небритым и покрытым, словно мехом, серо-зеленой растительностью.

Шея старика была повязана грязным шарфом, а в руках он держал чулок, который, по-видимому, намеревался вязать. На другом берегу речонки пастух-мальчишка стоял на таких же ходулях и длинным бичом сгонял сытых овец, продолжая напевать ту же песню.

Лодка стояла в глубоких камышах.

От крика Валуа проснулись все путешественники.

— Где же океан? — воскликнул Ламуль.

— В самом деле, — пробормотал Галавотти, — мне случалось терять пуговицы и любовные записки… Но потерять океан так, как мы его потеряли… Нет, сеньоры, честное слово, этого со мной никогда не случалось.

Глава III

Удивительное обстоятельство

— На какой берег вылезать? — спросил Валуа.

— Конечно, на тот, где молодой, — сказал Ламуль. — Эта старая грымза ни черта не сумеет объяснить нам. Это ландейцы — они говорят по-французски, как испанские коровы.

Уткнуться веслом в дно реки, укрепить лодку, вылезти на берег, осмотреться и помассировать отекшие икры — было для путешественников делом одной минуты. Вероятно, полосатые пижамы и белые матинэ, в особенности на Какао, производили здесь, среди ландской равнины, весьма своеобразное впечатление, ибо пастух выпучил глаза и начал щекотать себе нос былинкой.

— Эй, приятель! — крикнул Ламуль, — где тут ближайшее почтово-телеграфное отделение? Мне надо послать телеграмму в Париж, в мой банк, чтобы мне перевели деньги.

Молодой пастух посмотрел на них вне себя от удивления.

— Унылая страна, — говорил между тем Галавотти, озираясь, — неужели это и есть Франция? А где же хваленые кафе? Где Эйфелева башня?

— Ну, приятель, слышишь? Я банкир, и мне нужно послать телеграмму в мой банк.

Пастух вдруг, взявшись за бока, разразился таким хохотом, что потерял, наконец, равновесие и шлепнулся на баранов.

— Он сошел с ума, — заметил Ящиков.

— Или пьян.

— Черт с ним. Пойдем по направлению колокольни.

— Да вот тут болото.

— Ерунда! Здешние пастухи ходят на ходулях исключительно из упрямства. Идем, Какао.

Поле, по которому они шли, было в самом деле весьма сухо и прочно. Оглянувшись, путешественники заметили, что пастух продолжает хохотать, держась за живот.

— Эк его корчит, — заметил с раздражением Ламуль.

— Я уверена, — сказала Тереза, — что твое лицо напомнило ему что-то.

Ламуль раздраженно пожал плечами и ничего не ответил.

Скоро они вышли на дорогу и увидали совсем близко городские строения.

Какая-то женщина, счастливая и краснощекая, шла им навстречу, неся на руках и кормя грудью здорового ребенка.

— Вы не знаете, моя милая, — спросил Ламуль, есть в этом городе отделение Лионского кредита?

Глаза женщины изобразили удивление. Даже младенец, и тот, перестав сосать, с изумлением покосился на Ламуля.

— Бросьте вы свои банки, — сказал Валуа, — скажите, красавица, нет ли здесь в городе порядочного человека, у которого другой порядочный человек мог бы занять деньги под словесное обеспечение.

При слове деньги женщина вдруг начала хохотать и, хохоча, пошла прочь, покачивая головой, как бы говоря: «Ну и шутники, уж эти рассмешат».

— Да что они с ума, что ли, все посходили?

Галавотти недовольно покачал головой.

— Веселый народ, — пробормотал он, — только, к сожалению, веселость их не изжаришь и не запечешь, а то бы сытно позавтракали.

При самом входе в город стояла гостиница. Это была древняя гостиница с узкими окнами, и над ее дверью на ржавой цепочке качалась облезлая фигура капуцина верхом на белой лошади.

Около таких гостиниц в былые времена стояли запыленные кони, привязанные к чугунным кольцам, пока их седоки — бесшабашные д'Артаньяны уписывали жареных пулярок, запивая их старым бордоским, и щипали за подбородок пухленьких гасконок.

— Зайдемте, — предложил Валуа, — может быть, нам тут дадут хотя бы сидру и бутербродов.

Они вошли в просторную комнату, пахнущую всеми четырьмя Генрихами. Какой-то человек в очках поднял на них взор, исполненный вопросительного изумления.

— Я банкир Ламуль, — сказал носитель этого имени, — вот это моя жена, это Роберт Валуа — потомок французских королей, это полковник Ящиков, русский эмигрант и убежденный белогвардеец, это племянник Гамбетты, адвокат Эбьен, это принцесса Какао, это ее муж, некий Фуко, вот это еще профессор… может быть, вы найдете возможным…

Человек в очках, не отвечая, похлопал в ладоши. Вошли трое солдат, вооруженных винтовками, и встали у дверей, как бы загораживая выход.

Человек в очках пометил что-то в толстой книге.

— Хорошо, — сказал он, — ваше дело будет слушаться в трибунале в ближайшую среду… Но, принимая во внимание ваше чистосердечное раскаяние, я не думаю, чтобы вас присудили к особенно тяжелому наказанию.

Солдаты стукнули прикладами об пол и окружили путешественников, которые, потрясенные, молча пошли по коридору.

— Но скажите на милость, — вскричал наконец Эбьен, — что за учреждение помещается здесь, в гостинице.

— Комиссия по борьбе с контрреволюцией, — отвечал солдат с наибольшим количеством нашивок.

Глава IV

Карьера Мориса Фуко

После того как щелкнул замок и часовой мирно зашагал у двери, путешественники, по крайней мере еще час, не могли произнести ни слова.

— Спасибо вам, Ламуль, — заговорил наконец Валуа голосом, дрожащим от бешенства, — вы проявили необычайное остроумие. Нет. Надо же быть патентованным остолопом, чтобы ввалиться чуть ли не в самый трибунал и расписать все наши титулы… Потомок королей, банкир, племянник Гамбеты…

— Я думал, что это хозяин гостиницы и что так он вернее нам отпустит сидру и закусок.

— А вы пробовали когда-нибудь совсем не думать? Получились бы блестящие результаты.

— Надо было бы нам на другой берег вылезти, — пробормотал полковник.

— Да ведь это он же присоветовал.

— И главное, все это совершенно неверно, — вскричал вдруг Эбьен и заходил по комнате, — то есть что неверно? (перервал он сам себя по адвокатской привычке) — неверно то, что вы изобразили нас какими-то контрреволюционерами… Я противник советской власти? Ха, ха, ха! Я, который ненавидел войну и который все вечера проводил в том самом кафе, где убили Жореса… Да ведь пока не будут уничтожены границы между двумя государствами, война не может прекратиться… Грудной ребенок поймет это… а вы не понимаете… вы, доживший до седых волос… вы, отец семейства! (ведь если у вас нет детей, то это только благодаря случайности) — вы, претендующий на звание культурного — больше того — цивилизованного человека (все с упреком посмотрели на Ламуля), нет, — продолжал Эбьен, — если цивилизация означает смерть, нищету и разрушение, если цивилизация, вместо того чтобы создавать вечные ценности и удобные предметы домашнего обихода, изобретает пушки и ядовитые газы, если все это, говорю я, есть дело рук цивилизации, то я не цивилизованный человек… Вы, да, именно вы — ах, не ссылайтесь, пожалуйста, на стихийные бедствия, — да, вы, банкир Ламуль, первого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года простерли над миром тружеников свою косматую лапу и, брызжа кровавой слюной, прорычали: война!

— А теперь и угодили в чекушку, — ввернул полковник Ящиков.

— Посмотрите на него, — вскричал Эбьен, — указывая на полковника. Посмотрите, как он на вас смотрит, о… или вы не человек, или ваше сердце должно растаять от того палящего упрека, которым горят прекрасные мужественные глаза убеленного в боях воина, этого Цинцинната наших дней. А ведь и он когда-то в припадке ослепления кричал: да здравствует война! и, потрясая булатом, мчался на белом скакуне впереди одурманенного войска. Нет, нет, банкир Ламуль, не пытайтесь спрятаться от негодующих взоров миллионов искалеченных вами людей, не старайтесь скрыть свое мохнатое сердце под белым плащом невинности… Банкир Ламуль, я говорю вам — запомните это, даже лучше, зарубите себе на носу — пройдут века, а ваше имя не устанут проклинать наши далекие потомки, когда сами вы давно сгниете в недрах окровавленной вами земли, и при имени вашем будут ночью плакать испуганные младенцы.

— Но что же мне теперь делать? — пробормотал Пьер Ламуль, обливаясь слезами.

— Стыдитесь! Больше вам нечего делать!

— Да-с! — наставительно сказал полковник, — не хорошо-с! Стыдно-с!

— Товарищи! — продолжай Эбьен взволнованным голосом, — кто из вас за войну, прошу поднять руки.

Ни одна рука не поднялась.

— Теперь товарищи, прошу поднять руки тех, кто против войны.

Все, кроме Какао, подняли руки.

— Абсолютное большинство голосов при одном воздержавшемся за непониманием, в чем дело, — прекрасно!

— Теперь товарищи…

Стук засова не дал ему докончить предложения.

Вошел симпатичный парень с честным и открытым лицом и, поставив посреди комнаты две миски, удалился.

— Почему-то в комнате запахло морем, — заметил Валуа.

Полковник Ящиков вдруг вскочил с места.

— Вобла, вобла! — кричал он, от радости приплясывая, — матушка ты моя, рыбешечка ненаглядная. Соскучилась-таки по мне, старику, приплыла-таки.

— Превосходный суп, — заметил Ламуль заискивающим тоном.

— Еще бы, после океанских хлебов.

— А что в другой миске?

— Какая-то каша — желтая.

— Ужели пшено? — вскричал полковник и тут же прибавил разочарованно, нет, маис какой-то… да и в рыбе я, кажется, ошибся… Нет, не наша это рыба… чужая рыба… тюрбо.

В течение нескольких минут все с жадностью ели.

Даже прекрасная Тереза, ничего раньше никогда не кушавшая, теперь с восторгом обсасывала вкусные, пахнущие синим простором, хвостики.

И вдруг в углу раздались странные писки, напоминающие те звуки, которые изрыгает из скрипки слепой скрипач, которому мальчишка вместо смычка подсунул одну ручную пилу. Это всхлипывала черная принцесса.

— Ах, черт возьми! — вскричал Галавотти, — бедняга не ест здешней пищи. Вы бы, сеньор, распорядились, а то еще, неровен час, похудеет наша красавица.

И он постучал по двери деревянной ногой.

— В чем дело? — раздался голос.

— Товарищ, — сказал Эбьен, — среди нас есть одна девушка, которая не ест этой пищи.

— Что же делать. Здесь как-никак темница, а не отделение дювалевского ресторана.

— Пищу, которую ей хотелось иметь, очень легко добыть. Я думаю, что миска дождевых червей вполне бы удовлетворила девушку.

Очевидно, часовой был очень удивлен столь необычным вкусом заключенных, ибо он немедленно загремел засовом.

Прекрасная Тереза заметила при этом, что Галавотти что-то тихо говорил на ухо Морису Фуко, а тот качал головой, указывая себе на желудок.

— Дождевых червей? — переспросил часовой.

— Ну да, вы знаете, что после дождя выползают черви. Ну, если нет дождевых, можно навозных. Ужа, наконец.

— И товарищ все это съест?

— Съест.

Часовой долго качал головой и наконец вышел, забрав миски.

— Ну, Морис, — пошутил Ламуль, — сейчас мы угостим вашу супругу.

— Пьюк! — сказал Морис, садясь рядом с Какао.

— В чем дело?

— Клюмс.

— Что за ерунда.

— Плюмс.

— Что вы ломаетесь!

— Пьюк, — возразил Морис, отодвигаясь от Какао, которая вдруг возымела намерение приласкать его.

В это время дверь отворилась, и часовой внес блюдо, полное червей. Другие часовые и человек в очках стояли, с любопытством заглядывая в камеру. Какао с жадностью взяла горсть червей, отжала их в своем темном кулаке и поднесла копошащийся пучок этих темных макарон к устам Мориса.

Заключенные, кроме Галавотти, ахнули от удивления.

Морис Фуко откусил кусочек червяка и проглотил его, сделав при этом такую гримасу, что все бабочки у него на лице, казалось, вот-вот улетят, захлопав крыльями.

— Как, и этот тоже ест червей? — изумился человек в очках.

— Ну, конечно, сеньор, ест! — вскричал Галавотти, — да еще как уплетает. Фиго, — обратился он к Морису.

— Фиго, — отвечал тот, — Вот видите… Я спросил его, что он больше всего любит на свете. Он ответил — жену, а после жены дождевых червей.

— Но ведь вы оба сказали всего одно слово.

— Мы понимаем друг с друга с полуслова… Он понял первую половину, а я вторую.

— Кто-нибудь состоит при них? — спросил человек в очках.

— Я состою, сеньоры, я состою. Я этим зарабатываю на хлеб. Они едят червей, а я зарабатываю хлеб. Очень интересное зрелище, поучительное и имеющее даже общественное значение. Вообразите, все начнут питаться червями; вот царь-голод остался без престола.

— Но почему же вы попали к нам в тюрьму?

— А это уж я вас должен спросить, а не вы меня.

— Но ведь вы же пришли вместе с этими белогвардейцами.

— Ничего подобного. Это было чистое совпадение… Просто я показывал моим дикарям здешние достопримечательности… Я — белогвардеец?.. Хорошенькая история. Видите ногу… Потерял на мировой бойне…

Человек в очках смутился.

— Чего же вы молчали?

— А у меня бывает… Последствия контузии. В двух шагах от меня лопнул чемодан, то есть не с бельем чемодан, а настоящий чемодан — из немецкой мортиры. Меня тогда скрутило, как штопор, и язык мой за что-то зацепился, кажется, за щитовидную железу… Ну, с тех пор он иногда и зацепляется… Вот и тут как раз зацепился, а эти ребята, пожалуй, легче бы объяснились с галками, чем с вами.

— У вас есть удостоверение личности и мандат на право демонстрации этих товарищей?

— Был мандат, даже два было, — сказал Галавотти, роясь в карманах, один мандат на него, другой на нее… Гм… А… я его потерял. Я так размахивал руками, что у меня все повылетело из карманов. Я сделаю публикацию… номера случайно помню. До свидания, товарищ, простите за беспокойство.

И, вытолкнув из темницы Мориса и Какао, Галавотти удалился, стуча деревяшкой.

* * *

В этот же вечер в камеру, где сидели путешественники, было брошено в окно кем-то объявление:

Театр улицы 9 Мая

КРАСАВИЦА С ОСТРОВА «ЛЮЛЮ» (с мужем)

Подробности в афишах

Для заведующих общественными столовыми вход свободный

Глава V

Самопропаганда

После того как трое узников очутились на свободе при столь удивительных обстоятельствах, пребывание в тюрьме показалось остальным невыносимо скучным.

Прекрасная Тереза наконец не выдержала.

— Послушай, дыня, — сказала она, щелкнув банкира по затылку, — мне надоело тут сидеть.

— А я что же поделаю?

— Ну, я не знаю… Ну, откажитесь от своих привилегий.

— Ха, ха, ха, — расхохотался Эбьен, — да разве у него есть привилегии? Отказаться от привилегий!.. Да их у него давно уже отняли. Нет, пусть он лучше возвратит к жизни те сотни тысяч ни в чем не повинных людей, которых он утопил в крови.

— А ну вас с вашей кровью… И так не радостно на душе, а вы все кровь, да смерть…

— Ага, не нравится? Купоны-то резать не то, что головы…

— По-моему, — заговорил вдруг Валуа быстро и убежденно, — сидеть в этой тюрьме просто глупо… вообще в тюрьме сидеть глупо… Чего от нас хотят? Чтобы мы признали советскую власть? Да ведь я, ей-богу, в душе всегда стоял за советскую власть… Ну, посадите меня сейчас на французский престол… да… я имею на это все права, ибо мои предки правили Францией подольше, чем Бурбоны… ну, вот посадите меня…

— Да вы не тяните… Ну, посадили вас… дальше?

— А дальше… Ну какой я король? Ну, что я буду делать на троне?

— Ну, мало ли что… послов принимать.

— Великое, подумаешь, счастье… В кафе ходить нельзя, артисток… простите, я забыл, что тут дамы, нет, препакостная жизнь… полнейший вздор… И потом, ведь это только в начале революции плохо. Если прислугу прогонят, так и то сколько времени хозяйства наладить не могут, а тут правительство прогнали… А почитайте, как теперь хорошо в России. Спросите полковника, он человек опытный, разве можно сразу наладить?

— Никак нельзя, — подтвердил полковник, — ведь у них еще небось и Деникин не наступал, небось еще с чехословаками возятся.

— Ну, вот видите… Нет, я даже чувствую какой-то подъем (Валуа заходил по комнате). История — не английский роман, где всегда бывает счастливая развязка и все получают титулы баронетов… Нет… презирайте меня, браните, бейте, если хотите… Но я, Роберт Валуа, здесь, перед вами, восклицаю: да здравствует Советская власть!

Эбьен молча подошел к Валуа и взволнованно пожал ему руку.

— Спасибо, — произнес он, — спасибо, товарищ!

— Что же, — сказал полковник, — по-моему, резонно! Ваше мнение, профессор? Вы все-таки, так сказать, человек науки.

— Откровенно говоря, — сказал профессор, — я не вполне ясно представляю себе, что такое советская власть, но если она вам так нравится, то я, конечно, охотно признаю ее, если только это ей может быть интересно.

— Он, конечно, не присоединится к нам, — воскликнул Эбьен, указывая на Ламуля, — посмотрите, как смотрит он на нас… о, гиена в овечьей шкуре!

— Ничего подобного, — возразила Тереза, — отлично присоединится. Ну, индюк (она ласково ткнула его в бок), присоединяйся.

Ламуль встал и глубоко вздохнул.

— А мои три миллиона франков? — пробормотал он…

— Один миллион вы все равно проиграли, но я вам его дарю обратно.

— Благодарю вас…

Эбьен подошел к двери и постучал.

— Ну? — спросил часовой.

— Передайте товарищу в очках, — сказал Эбьен, — что заключенные хотели бы разучить Интернационал, но не знают слов. Не найдет ли товарищ возможным прислать текст и, по возможности, ноты.

— Хорошо, — сказал часовой и удалился, стуча винтовкой.

Эпилог

Вслед за французской революцией произошли революции и во всех других странах, ибо рабочие были уже достаточно сознательны, чтобы не строить себе иллюзий и не попадаться на удочки мистеров Фордов.

Они знали, что только коммунизм приведет рабочих к прочному и полному благополучию, и переход власти в их руки произошел просто и деловито. В особенности прост был переворот в Америке: все заводы и все банки и вообще все предприятия в конце концов сосредоточились там в руках одного из потомков Моргана. Рабочие организации в один прекрасный (для них, а не для него) день арестовали Моргана и предложили ему поселиться на любом из необитаемых островов Тихого океана, на что тот и согласился, сознавшись, что ему давно уже скучно в мире, так как не с кем было даже перекинуться в картишки. Во Франции жизнь наладилась очень быстро, и приятно было видеть крепких и здоровых детей, которым уже не предстояло, наподобие их отцов, нести на себе ярмо нищеты и безрадостного труда. Восьмичасовой рабочий день дал возможность развиться многосторонним талантам, которые раньше погибли бы, засыпанные железными опилками.

Гениальные писатели, художники и музыканты насчитывались тысячами. В сущности говоря, творцом стал всякий и всякий познал радости творчества, прежде доступные лишь так называемым избранным натурам, то есть, вернее, материально обеспеченным.

Полковник Ящиков после того, как война была отменена навсегда, оказался не у дел и занялся преподаванием физкультуры.

Адвокат Эбьен после того, как преступники сами собою вывелись, занялся пчеловодством.

Роберт Валуа поступил экспонатом в музей сословных предрассудков.

Морис Фуко и принцесса Какао продолжали свою артистическую карьеру. Сам он, впрочем, давно уже не ел ни червей, ни улиток и жил всецело на ее иждивении.

Галавотти давно исчез куда-то.

Профессор умер от естественных причин.

Но лучше всего жилось Пьеру Ламулю. Прекрасная Тереза проявила вдруг необычайно сильные материнские инстинкты, и почти в каждом детском доме можно было видеть краснощеких малюток, забавно марширующих под звуки барабанчика и, вероятно, никогда не предполагавших, что их добродушный толстый отец когда-то имел три миллиона годового дохода, два дома в Париже, дачу под Парижем и еще дачу в Ницце.

Сам Ламуль проявил способности скульптора. Он ловко вырезал из дерева общественных деятелей, которых Тереза одевала в живописные одежды, и с кульком этих общественных деятелей на спине он исколесил всю Францию и был дружески встречаем во всех клубах, школах и других просветительных учреждениях.

Однажды, распродав все свои фигурки и получив определенное количество карточек на продукты и на мануфактуру, Ламуль за кофе сказал Терезе:

— Между прочим, я давно хотел спросить тебя, но все забывал. Почему Галавотти обманул нас тогда в Буэнос-Айресе и почему он предпочел служить тебе, а не нам?.. Ведь у тебя не было и не могло быть денег… Я вообще не понимаю, как ты покупала билеты, как ты питалась.

Прекрасная Тереза слегка смутилась.

— Право, не помню, — сказала она, — впрочем, что-то было, чем я расплачивалась… Ах, посмотри, какое облако, совсем как бутылка, поставленная на горлышко.

Ламуль поглядел на облако, вздохнул и принялся стругать новую партию.

Морису страстно захотелось посетить тот дом, где когда-то говорила ему слова любви Прекрасная Тереза, и, удрав в уличной сутолоке от Какао, он сел в метро и поехал за город. В доме Ламуля теперь помещался дом отдыха инвалидов мировой войны.

Вот те ворота, из которых он вышел однажды ночью безумец, — чтобы уже не возвратиться более. Вот окно, из которого, бывало, улыбалась ему Прекрасная Тереза.

У ворот сидел какой-то, видимо, инвалид, и общий контур его фигуры показался знаком Морису. Инвалид раскрашивал что-то, напевая сквозь зубы. Морис подошел к нему. Инвалид поднял голову, и из двух грудей вырвался одновременно крик:

— Галавотти!

— Сеньор Морис!

Через секунду оба уже сидели на скамейке, и Галавотти говорил, размахивая руками:

— Раскрашиваю себе ногу, сеньор, хочу сделать ее немного повеселее. Ведь я теперь, можно сказать, новобрачный… Вот служу сторожем… Принят, как инвалид мировой бойни… Вы сеньор, тут не говорите, что ногу мне откусила акула… Прекрасная жизнь… Честное слово… И чего раньше не догадались свергнуть правительство?., будь я правительством, я бы сам свергся… хотите перекусить, сеньор, — идемте в мою сторожку… жена приготовит нам ужин… О, быть женатым очень мило, сеньор, гораздо милее, чем болтаться на разных «Агнессах».

Они пошли по тенистому парку, под деревьями которого, на удобных гамаках, дремали безногие и безрукие старики.

Морис вздохнул.

— Как раньше не ценили люди того, чем они так безраздельно владели! Вероятно, банкир Ламуль никогда не гулял по этим пустынным дорожкам; как прекрасен был этот зеленый, стрекотом полный, огромный парк!

И вдруг задрожав, он остановился.

— Что это? — прошептал он.

Перед ним вилась дорожка, словно уходившая в темную глубь неведомого леса. И вдруг перед ним ярко, как северное сияние среди вечной ночи, явился и яркий зал, и цветы, и прекрасные женские взоры.

— Да ведь это же остров «Люлю», — вскричал он.

И в то же время из темно-зеленой чаши вышла и, улыбаясь пошла им навстречу красавица… такая красавица…

— Моя жена, — сказал Галавотти, — она вас помнит, сеньор, — но не узнает, да оно и лучше… Ну, моя пантерочка, покажи нам, как ты умеешь готовить суп из черепахи.

Вечером Морис вышел из ворот своего потерянного рая, слегка одурманенный вкусным вином, которым его угостил Галавотти.

— Всего хорошего, сеньор, — сказал тот, с чувством пожимая руку Мориса, — она не узнала вас, как я и дэдиал. А ведь, между нами говоря, была влюблена в вас, когда служила здесь в садовницах. Исполосовали вас эти черномазые дьяволы… А говорят, сеньор, остров Люлю опять где-то появился, только уж теперь никто не знает к нему дороги… Старый Пэдж умер, подавившись пулей. Ведь вот судьба. Стреляли в него, и ничего, а тут захотел проглотить и — каюк… Прощайте, сеньор.

И еще раз, пожав ему руку, он заковылял в темную глубь парка.

Морис долго слышал, как Галавотти, идя, напевал себе под нос:

О il des bottes, il des bottes, bottes…

Скоро его голос затих во мраке.

Морис, пошатываясь, шел по дороге.

А вокруг под ласками теплого звездного неба на темно-зеленом ложе полей и виноградников нежилась, томилась и благоухала его самая милая, самая ласковая, самая преданная возлюбленная, прекрасная Франция.

1926

Николай Андреевич Борисов

Зеленые яблоки[*]

Коллективный роман

Перевод с американского

Посвящается Иосифу Григорьевичу КУПЕРМАНУ

Часть первая

Дневник Джона Бертона

Главы:

I. Посетительница Джеральда Марча (М. Арлен).

II. Красные слоны задвигались!.. (М. Арлен).

III. Знакомство под фонарем (В. Бридже).

IV. Пью за здоровье потерявших себя…(В. Бридже).

V. Будьте моей женой, Айрис! (В. Бридже, К. Крок и Ф. Келлер).

VI. Неожиданный гонорар (Марк Твен).

Глава I

Посетительница Джеральда Марча

Я глянул вниз и там у. самых дверей увидел зеленую шляпу. Свет единственного фонаря на Шип-стрит как раз падал на нее, и я мог рассмотреть, что это была ярко-зеленая шляпа, — фетровая и задорно изогнутая: из числа тех, какие у женщин, имеющих много шляп, предназначаются якобы pour le sport.

— Вы не знаете, м-р Марч дома? — спросила зеленая шляпа. Но тень, отбрасываемая полями, мешала мне видеть лицо. Это были пиратские поля, которые могли бросить вызов палящему солнцу Эльдорадо.

Я сказал, что наверное, не знаю. Я был крайне удивлен.

— Если посмотреть наверх, то можно легко увидеть, дома ли он, по свету в его окнах, Я вышел на середину переулка, и зеленая шляпа вместе со мной уставилась на верхние окна невзрачного домика.

— Там нет света. Свет ниже. Это, вероятно, в ваших комнатах.

— Свет есть, но очень слабый, — ответил я. — Он, несомненно, дома.

Она продолжала задумчиво смотреть вверх. Она была высокого роста, не слишком высокого, но настолько, насколько это идет женщине. Волосы в тени широкополой шляпы могли быть любого цвета, но я готов был поклясться что в них есть легкий оттенок золота. Они выбивались из-под шляпы и танцевали удивительно чинный танец на ее щеках. Чувствовалось, что в ее присутствии нужно соблюдать приличие и что она только что сыграла шесть сетов в теннис.

— Мой изумленный вид объясняется тем, — сказал я, — что за все время вы первый гость, явившийся к Джеральду Марчу.

Мне показалось, что она улыбается, едва заметно, как это делают иногда из любезности; вообще же она, по-видимому, редко улыбалась.

— Я его сестра, — сказала она, как бы объясняя этим свое появление в поздний час и все остальное. — С вашей стороны очень мило, что вы открыли мне дверь…

— Да, Джеральд не отворил бы вам дверей! — сказал я. — Он никогда не отворяет дверей.

Она рассеянно смотрела вдоль переулка. В этот миг я гордился нашим переулком, так как он удивительно оттенял цвет ее шляпы. Наконец ее взгляд упал на автомобиль с летящим аистом.

— Я думаю, этот автомобиль… его можно оставить тут?

Мне показалось, что она недостаточно гордится своим автомобилем. Я ответил, что, по-моему, его смело можно оставить, с таким видом, будто «Испано-Суиза» был самым обычным явлением у дверей моего дома; затем я предложил проводить ее до квартиры брата, так как он живет на самом верху, а лестница у нас никогда не освещается. Но она, видимо, не спешила. Она все время казалась погруженной в свои мысли. Она вяло промолвила:

— Вы очень любезны…

По ее голосу каким-то образом можно было догадаться, что у нее миленькое лицо.

— У меня часто являлось желание, — тихо произнесла она, — поселиться здесь. Вы понимаете, какое-то непонятное желание…

— Конечно, непонятное, — ответил я.

Она взглянула на меня, словно впервые заметив мое присутствие, как бы пораженная тем, что стоит и разговаривает со мной. Я тоже был поражен. Она стояла непринужденно, как женщины из журнала Джорджа Барбье «Falbalas et Fanfreliolies», умеющие стоять непринужденно; руки она держала в карманах светло-коричневого жакета le sport, ярко блестевшего при свете фонаря; жакет был сильно открыт у шеи, и на нем красовался высокий воротник из меха выдры. Я знал это потому, что когда-то у Меня был приятель, занимавшийся набивкой чучел. Маленький красный слон шествовал по тому кусочку платья, который я мог видеть; платье было темного цвета и не pour le sport.

— Может быть, вы правы, — неуверенно сказала она.

Должен сознаться, у меня не было ни малейшего представления, о чем она говорит.

Я пошел впереди нее по темной узкой лестнице, держась одной стороны, зажигая и бросая спички, как я привык делать за последние шесть лет. В нашем доме было три этажа, но в первом никто не жил, если не считать мышей.

Вероятно, она только что Возвратилась из чужих краев; вокруг нее совершенно явственно веяла атмосфера многочисленных приключений. Но я смотрел на нее братскими глазами, интересуясь ею только потому, что она была сестрой Джеральда Марча. Ибо во всех других отношениях он был человек, исполненный недостатков. Кто бы мог это подумать; Она сказала:

— Однако и темно же здесь!

— Да, — сказал я, зажигая о стену еще одну спичку.

Я знал, что, у Джеральда есть сестра, но почему-то думал, что она еще учится в школе..

— Мне кажется, — сказала она любезно — она слегка споткнулись, и я поддержал ее, — что никто не может знать всего. Что это, мыши в нижнем этаже? Крысы? Неужели?.. Когда-то мы с Джеральдом обнаружили сильную тенденцию быть близнецами, хотя говорят, между нами был промежуток целый час. Я пришла к концу этого часа, — c трудом, медленно поднимаясь по мрачной, узкой и затхлой лестнице, она сообщала эти ненужные сведения бесстрастным и слегка хриплым голосом. Когда мы достигли моей площадки, я спросил, видела ли она Джеральда за последнее время?

— Нет, — шепотом ответила она, — не видела уже много-много лет. Вероятно, около десяти. Не думаете ли вы, что это объясняется тем, что когда-то мы чуть было не стали близнецами?

Я ничего не сказал, так как в это время напряженно думал.

Мы продолжали стоять на моей площадке, размером четыре фута на три; она — одной ногой на ступеньке, ведущей вниз, опершись одним плечом о стену. И опять я почувствовал необходимость в ее присутствии соблюдать приличие.

— Вы о чем-то думаете, — упрекнула она меня. — Интересно бы знать, о чем…

Свет, вырывавшийся из полуоткрытых дверей моей гостиной, вступил в длительную борьбу с тенью, которую отбрасывала ее шляпа, и осветил ее лицо таинственным светом. Она была красива. И она была серьезна, страшно серьезна. Грустная леди, подумал я, красивая и грустная… была ли она вместе с тем умна? Кроме того, она была бледная, очень бледная, и ее накрашенные губы в тусклом свете выглядели ярко-красными. А глаза ее, казавшиеся широко расставленными, были бесстрастные, разумные и пламенно-синие. Даже при этом освещении они были пламенно-синие, как две огромные капли, взятые из Средиземного моря ранним утром в яркий солнечный день. Сирены, должно быть, имели такие глаза, когда пели о лучших мирах. Но она не была Сиреной. Это была серьезная леди и очень грустная. И ее золотистые волосы все время продолжали танцевать свой чинный танец на бледных маленьких щеках.

Заметив, что я смотрю на нее, она улыбнулась:

— Я знаю, о чем вы думаете.

— Любопытно?

— Да. Вы… ведь любите Джеральда, не правда ли? — Она немного помедлила. — Ну вот, вы и думаете о том, хорошо ли будет по отношению к Джеральду, если вы проведете меня к нему, в то время когда он… быть может, пьян…

— Если бы я мог думать, что только «быть может», ответил я. — Понимаете?

— Бедный Джеральд! — прошептала она. — Какой позор!

— Боюсь, что тут ничего нельзя поделать.

— О, я знаю.

Она как будто сердцем постигала это. Я не мог понять, почему они не виделись десять лет. Нельзя было допустить, чтобы она не любила Джеральда ребячливого, неистового Джеральда. Наверное, следовало винить его, и я спрашивал себя, есть ли вообще в жизни Джеральда что-либо, за что его нельзя было бы винить. Бедный Джеральд!

— Видите ли, — продолжала она своим слегка хриплым голосом, — я приехала сегодня, следуя внезапному порыву…

Ее голос замер. Мы помолчали, и она вознаградила меня за терпение очаровательной улыбкой.

— Мне вдруг захотелось сегодня ночью увидеть его. Пожалуйста, — она так серьезно умоляла меня. — Позвольте мне! Я хочу только взглянуть на него!.. Но если вы думаете…

— Ах нет, — ответил я. — Пойдемте…

Она рассмеялась несколько нервно, отрывисто. Комната Джеральда была этажом выше и, по обыкновению, дверь стояла раскрытой настежь. Она сделала несколько шагов вперед и вошла в комнату, устремив в потолок глаза, неподвижные, как лампы. Да, у нее действительно были разумные глаза. Она не глядела на Джеральда.

— Что это такое? — неопределенно спросила она.

— Виски, — сказал я. Это было так очевидно.

— Но помимо того? Виски само собой, но…

— «Мокрые ботинки».

— Слишком уж буквально! О конечно!

Было нетрудно видеть, что она говорит, желая обмануть свои глаза Теперь, когда она была здесь, ей больше не хотелось видеть Джеральда. Она старалась отсрочить момент, когда ее глазам придется остановиться на Джеральде. Все же она продолжала осматривать мрачную комнату, стараясь смотреть на все, кроме Джеральда.

— Сколько книг!.. — сказала она.

Я сделал движение к двери, но она еле заметно вздрогнула, и это удержало меня. Ее движения были едва уловимы. Удивительно спокойная леди. Она не старалась использовать свое женское преимущество. Женщины часто делают это бессознательно. Она бессознательно не делала этого. Она противостояла мужчине как равная. В этой женщине было много благородства.

— О! — сказала она. — О, о!

— Можно смело уйти отсюда, — пробормотал я.

Я привык к Джеральду, но в этот миг ее тихое восклицание пробудило во мне желание убить его. В течение шестнадцати месяцев ни единая душа не приходила сюда навестить его, и вот теперь, перед своей сестрой, которая к тому же была его близнецом, он предстал в таком отвратительном обличье. Но она настаивала на том, чтобы увидеть его. Что я мог сделать? Я обещал себе на завтра прочитать Джеральду хорошую нотацию. На завтра он должен был принять более или менее человеческий образ, так как обладал феноменальной восстановительной способностью, столь характерной для тощих пьяниц.

— Болезненный период у него продолжается три дня, — объяснил я. — В первый день он меланхоличен, на второй — беззаботен, на третий — лишается языка.

Я не мог видеть ее лица, она стояла ко мне спиной.

Я видел лишь кожаный жакет, славную зеленую шляпу и задумчивую позу. Но я слышал, как она прошептала имя бесчувственного предмета, распростертого частью на стуле с высокой спинкой и частью поперек заваленного бумагами стола. В ее шепоте мне послышалась улыбка, и я подумал, что эти двое близнецов когда-то в детстве, вероятно, были большими друзьями.

— Джеральд! — прошептала она. — Джеральд! Джеральд!

— Убирайтесь вы к черту! — пробормотал он, не открывая глаз и не просыпаясь, и при этом, порывисто склонив голову набок, опрокинул чашку, наполовину наполненную виски.

— Он думает, что это я, — объяснил я и вдруг заметил, что она задумчиво смотрит на меня через плечо. Как сейчас вижу этот взгляд, внезапно устремившийся на меня поверх кожаного плеча; она думала о чем то, — о чем, не знаю, — держа правую руку на рукаве брата. На третьем пальце ее правой руки искрился чудесный изумруд, сиявший на темном фоне одежды Джеральда Марча.

— Нам только двадцать девять лет, — с важностью сказала она. — Джеральду и мне.

— А., а, вот как! — сказал я. — Что еще можно было сказать?

— Да, нехорошо, — пробормотала она. — Странно, большое сходство.

Интересно было бы знать, к кому она обращалась. Во всяком случае, не ко мне.

— Он славный парень, — сказал я.

Она погрузилась в такое неподвижное молчание, что мне стало неуютно. О чем она думала? Она пристально смотрела на распростертое тело, которое было ее братом, и изумруд продолжал ярко блестеть на фоне его рукава.

Ах, эти погруженные в себя, пламенные синие глаза!

В них светилось море и слышался шепот безграничного простора; волшебство моря было в ее глазах, обвеянных солью и ветром.

— Никаких друзей? — неясно спросила она. — Никаких женщин? Никого?

Я сообщил ей, что Джеральд был самым одиноким человеком из всех, кого я знал. Я полагал, что у него есть небольшая рента, так как он ухитрялся каким-то образом жить. Он был застенчив, бессмысленно застенчив, мучительно застенчив.

Она задумчиво кивнула головой, и я продолжал объяснять, что застенчивость Джеральд — серьезная, мучительная болезнь; застенчивость, не имеющая очарования для посторонних, так как он никогда не обнаруживал ее.

Благодаря своей застенчивости он не мог ужиться с людьми и в конце концов стал к этому равнодушен, стал равнодушен ко всему, кроме спиртных напитков.

— Пожалуйста.

Я сообразил, что держу в руках пустой портсигар и что она предлагает мне свой. Это была продолговатая вещица из нефрита, и к ней была прикреплена на двойной золотой цепочке восьмиугольная черная ониксовая коробочка, которая могла быть, а могла и не быть пудреницей.

В одном углу восьмиугольного оникса были инициалы из крошечных бриллиантиков: А. С.

— Айрис, — сказала она. — Айрис Стром. — Она улыбнулась по-детски принужденно и продолжала: — Вы были так милы, что я забыла, что мы с вами незнакомы.

Я назвал себя с тем чувством неловкости, которое всегда испытываешь, когда представляешься; затем мы некоторое время молча курили. Вдруг со стороны взлохмаченной темной головы на столе раздалась сумбурная, нечленораздельная речь. Она напряженно прислушивалась.

Джеральд вздрогнул, но лицо его оставалось скрытым между руками.

— Ему снится что-то, — сказал я.

Она посмотрела на меня, и мне показалось, что в глазах у нее стояли слезы, но так как они не скатились, то я в этом не уверен.

— Почему бог допускает такие вещи? — спросила она неожиданно ясным и сильным голосом, который чрезвычайно поразил меня; но я ничего не ответил, так как ничего не мог сказать о боге.

— Пойдемте, — сказала она.

— Рассказать ему, что вы были здесь?

Она смотрела на меня и некоторое время размышляла.

— Да, пожалуйста. Скажите только, что я была. Видите ли, Джеральд меня… — где-то в глубине ее глаз пробежала улыбка, — ну одним словом, он настроен против меня…

Мы стояли на пороге неряшливой комнаты пьяницы.

Я собирался потушить свет.

— Джеральд, — вдруг сказала она тем же ясным голосом, который напоминал мне голос надзирателя в коридоре школьного пансиона. — Прощай, Джеральд.

— Вы понимаете, — обратилась она ко мне, — мы с Джеральдом последние Марчи, так что нам надо поддерживать друг друга; не правда ли?

— Да, конечно, надо, — серьезно ответил я.

Одна ее рука с большим изумрудом висела вдоль кожаного жакета.

— Конечно, надо, — повторил я и поднес ее руку к губам. Рука слегка пахла бензином и табаком и еще каким-то ароматом, название которого я теперь никогда уже не узнаю.

— Как она мила, эта дерзкая нежность, — сказала она задумчиво. — Я всегда полагала…

Глава II

Красные слоны задвигались!

Мы медленно спускались вниз, она впереди, а я сзади, по узкой лестнице к моей площадке! Зажженная спичка неожиданно осветила маленький кружок тела на ее левой ноге, как раз над каблуком, и я имел случай упрекнуть Себя в свойственной человеку испорченности.

Мы снова очутились на моей площадке, освещенные светом, проникавшим из полуоткрытой двери моей гостиной: она стояла одной ногой на ступеньке, ведущей вниз.

— До свидания, — сказала она. — Вы, право, были очень любезны.

Я подумал: какая она славная и нежная. Именно славная. И в ее нежности чувствовался скрытый огонь. Она шествовала так спокойно, освещенная собственным пламенем. Я был как будто на другой планете.

— Прощайте…

Я смотрел не на нее, а через полуоткрытую дверь в свою комнату. Передо мной был весь беспорядок моей жизни, ее безалаберность, отсутствие целей, вся пустота и неудачливость моего существования.

Здесь я подхожу к самому трудному месту в моем повествовании. Среди его многочисленных пробелов этот представляется мне самым серьезным и самым непростительным. Следует всегда излагать события если не изящно, то, по крайней мере, ясно. Но в данном случае я не могу писать ясно, так как сам не знаю, как это произошло. Я имею в виду, что не знаю, как она очутилась у меня в комнате и уселась на стул. Я не приглашал ее. Пришло ли это в голову ей самой? М-с Стром была дамой, в присутствии которой всякий почувствовал бы необходимость соблюдать приличие. М-с Стром была… и все же., я ничего не знал о ней.

Наши глаза сошлись на изумрудном кольце, лежавшем на полу, как эхо нашего поцелуя. Она слегка вздрогнула, выпрямилась и приняла гордый вид. Теперь она казалась далекой, как вечерняя звезда и очень гордой. Глаза ее были темны, как склеп, глаза ее глядели растерянно, как будто она заблудилась в лабиринте. Я закурил папиросу и почувствовал, что в горле у меня пересохло.

Ей было трудно говорить. Я недоумевал.

— Нет, — сказала она и покачала головой. — Конечно же, нет. Дайте мне, пожалуйста, кольцо.

Ее палец повелительно указывал на пол, но глаза были жалкие, как у монахини, случайно забредшей в ад. И для того чтобы я мог последовать за ней туда, я снова прикоснулся к ее руке иудиным поцелуем; она задрожала всем телом, как в пытке, и казалось, что она изнутри кусает, губы.

— Это ничего не означает, — холодно сказала она.

— Я знаю, — ответил я.

Она дышала глубоко, прижимая рукой одну грудь, как если бы она у нее болела. Она покачала головой, как зверь в клетке, затем стала неподвижной, как срезанный цветок. Поля ее шляпы отделяли от меня ее лицо, мы оба были страшно одиноки. Ее голая правая рука, как мертвая, свисала со спинки кресла, и я нагнулся, чтобы поднять изумруд и водворить его обратно на средний палец. В это время внизу раздался осторожный стук.

Стучали уже во второй или в третий раз, и с каждым разом стук становился все смелее. Я знал, что это постовой полисмен, пришедший сказать, что улица — не надлежащее место для стоянки желтого автомобиля, и потребовать, — чтобы его убрали. Интересно, слышала ли она; но я не мог видеть ее лица. Выходя, я потушил огонь, и рассвет через окно прыгнул на зеленую шляпу. Но ее обладательница продолжала свою борьбу, неподвижная как статуя. Она что-то сказала, что именно — я не разобрал, и я спустился вниз и переговорил с полисменом. Это был любезный, средних лет человек, с которым я был знаком.

— У меня сидит брат, — сказал я, — но он скоро уйдет.

Шеперд-Маркет медленно вползал в полутьму начинающегося утра, все еще окутанный таинственным покровом ночи. Тут и там в окнах виднелись огоньки. Громадный автомобиль выделялся темным пятном, преграждая путь к вечности; рассвет стремился овладеть им, ночь окутывала его своей тенью, и летящего серебряного аиста не было видно. Маленькие шорохи рассвета остро прорезывали тишину ночи, и у фонарей были усталые бледные лица.

— Настоящее лето, — произнес полисмен.

Я вернулся в гостиную и сказал безразличным тоном:

— Я думаю, вам надо итти, потому что…

Комната была пуста. Каменная статуя растаяла в воздухе, беспорядок комнаты глумился надо мной в полумраке рассвета.

Я был охвачен безграничным негодованием по отношению к этой женщине. Через все разочарования юности, несмотря на соприкосновение с грязью действительности, вопреки всем преступлениям против любви, которые мы называем любовью, я сохранил романтизм постоянным спутником своей жизни. Романтизм — это нечто большее, чем маленькая стройная богиня, сошедшая с мраморного пьедестала. Романтизм — это нечто большее, чем свобода предаваться разврату, закрыв глаза. Романтизм не проникает в сердце через врата плоти, не дрожит от иудина поцелуя. Романтизм объемлет собой все это, но он настолько же больше этого, насколько религия больше церкви. Для романтизма, являющегося высшим достижением здравого смысла, пол как таковой представляется ужасным балластом, мешающим человеку достигнуть своего истинного назначения. И вот она хочет обманным образом навязать мне частицу этого балласта. Она хочет заставить меня покинуть моего призрачного спутника ради упавшего на пол изумруда, она хочет заполнить мои мысли, быть может всю мою жизнь, в обмен на ничтожное наслаждение, нуждающееся в любви, для того чтобы возвысить его над неподражаемой бессмысленностью, которое цивилизованный мир с его непомерным пристрастием к точной классификации именует половым актом.

Я поднял с пола изумруд, и он сверкнул веселым смехом у меня на ладони.

В полутьме моей спальни она, свернувшись, лежала у меня на кровати. Шум ее дыхания был лишь трепетным рабом окружающей тишины. Затем она слегка кашлянула кашлем курильщика. Это был самый обыкновенный кашель, и он вернул мне самообладание.

— Айрис Стром, — сказал я.

Но я не уверен, что действительно сказал это, так как хрупкая тишина оставалась ненарушенной. Она спала.

Может быть, именно тогда я понял, что она прекрасна.

Она спала. Только воплощенная красота может позволить себе такую смелость. Она лежала на боку, как легла, зеленая шляпа исчезла.

— Айрис, — сказал я.

Волосы ее были густые и золотистые, они струились как музыка, и сама ночь вплелась в волны ее волос.

Я решил, что не знаю, как поступить. И я подумал, что это не беда. «Буду ждать, что из этого выйдет», — подумал я и закурил папиросу. Ночь, как обещание, вплелась в ее золотистые волосы, и аромат их был как благоухание травы в царстве фей. Ее рот поник как цветок, и в ложбинке между щекой и носом появилась маленькая блестящая полоска. Я приложил немного пудры «Quelques Fleurs» на носовом платке, для того чтобы, проснувшись, она не подумала о себе так дурно, как думал о ней я. У нее был небольшой прямой нос с едва заметной кривизной, вполне допустимой для прямой линии, и кончик его едва колебался при дыхании. Кожаный жакет «pour le sporf» c высоким воротником из меха выдры был распахнут, и поперек груди по ее темному платью пять маленьких красных слонов двигались к неизвестной цели. У ее ног, рядом с моей шляпой, лежала ее шляпа.

Нежно-нежно, как мой собственный призрак, — ибо разве не был я в тот момент лучше самого себя? — я хотел возвратить изумруд среднему пальцу ее правой руки.

Я хотел… Но в это время волосы, которые не были моими волосами, коснулись моего уха, и пальцы, которые не были моими пальцами, вынули у меня изо рта папиросу, и зубы, которые не были моими зубами, впились в мои губы, и там где красные слоны двигались к неведомой цели, шевельнулась полная таинственная грудь, и голос ясный и властный как солнце произнес:

— Не хочу больше этого ада!

Глава III

Знакомство под фонарем

Стоя под фонарем, прислонившись к парапету набережной, я следил за огнями маленького пароходика, который, старательно пыхтя, бежал вниз по Темзе. С непреодолимой силой охватило меня желание вырваться из этой отвратительной атмосферы. Я уже чувствовал вкус морской соли на губах и запах нежного, теплого воздуха широких пампас.

Я жаждал моря, солнца, простора, а больше всего — жизни с ее смехом и борьбой. Я закинул руки назад и глубоко вздохнул.

— Слава богу, с этим покончено раз и навсегда…

— С чем вас и поздравляю! — послышалось в ответ.

Я хорошо справляюсь со своими нервами, но все же невольно вздрогнул. Обернувшись, я очутился лицом к лицу с широкоплечим высоким человеком во фраке, полузакрытом длинным бурым пальто. В первую минуту черты его лица показались мне страшно знакомыми. Я внимательно всматривался в него, стараясь припомнить, где я его в последний раз видел. И вдруг меня осенило.

— Что это? — сказал я, — разве вы зеркало?

Если бы не одежда, этот человек был бы моей точной копией. Он улыбнулся странной улыбкой, игравшей только на губах и совершенно не соответствовавшей его холодным, стальным, голубым глазам, которые тщательно изучали мою внешность.

— Весьма примечательное сходство, — заметил он спокойно. — Никогда не думал, что я так красив.

Я поклонился.

— А я никогда не видал себя так хорошо одетым.

— И даже наши голоса… — пробормотал он. — Кто тот безумец, который сказал, что на свете чудес не бывает?

— Наше сходство, — сказал я, — распространяется весьма далеко: мы оба одинаковые невежи.

Наступило короткое молчание, в течение которого мы все еще оглядывали друг друга с головы до ног. Затем он сунул руку в карман и вынул маленький золотой футляр с визитными карточками.

— Меня зовут Стром. Может быть, вам знакомо это имя?

Он протянул мне визитную карточку.

Я, конечно, слышал о Строме. И трудно было бы не слыхать о нем, когда газеты только и трубили, что о его делах и богатстве. Он таинственно появился неизвестно откуда в начале сезона и снял дом лорда Ламмерсфильда в Парк-Лэйне[2].

Но я принял карточку без дальнейших объяснений, как будто встреча с двойником-миллионером самое повседневное явление в моей жизни.

— Меня зовут Джон Бертон. Но, признаюсь, футляр для карточек не входит в программу моей жизни.

Он поклонился и сказал очень развязно:

— Ну, мистер Бертон, если судьба столкнула нас таким странным образом, то было бы обидно не воспользоваться этим случаем чтобы познакомиться поближе… Если вы никуда не спешите, может быть, вы доставите мне удовольствие поужинать со мной?

Мне почудилось, что ему страстно хочется, чтоб я принял его предложение. Я решил испытать его и сказал с улыбкой:

— Это очень любезно с вашей стороны, но я только что обедал.

Он отстранил это возражение.

— Хорошо, хорошо! Ну, в таком случае, хоть бутылку вина? Ведь не каждый день встречаем мы своих двойников!

Как раз мимо нас по набережной медленно проезжал кэб. Не дожидаясь ответа, м-р Стром поднял руку и подозвал кучера.

Когда экипаж остановился, какая-то фигура в лохмотьях, до сих пор сидевшая в ожидании чего-то на одной из ближайших скамеек, поспешно прошмыгнула вперед, как бы желая открыть дверцы экипажа. Случайно взглянув на своего нового знакомого, я был поражен неожиданной переменой, исказившей его лицо. Он похож был на человека, которому грозит неминуемая опасность. Мгновенно его правая рука опустилась в карман с совершенно недвусмысленным намерением.

— Назад! — крикнул он резко.

Бродяга, пораженный этим тоном, тотчас же остановился в полосе света от фонаря.

— Простите, ваша милость, — взвизгнул он, — я хотел только открыть вам дверцу, ваша милость!

Голубые глаза м-ра Строма смело пронзили его.

— Ладно, ладно, старик! — сказал он другим тоном. — Вот получите!..

Он швырнул на панель серебряную монету, — кажется полкроны, и бродяга, совершенно ошеломленный, бросился ее поднимать.

Стром все время следил за ним, затем подошел к экипажу и широко раскрыл дверцу.

— Угодно вам войти, м-р Бертон? — сказал он, и, когда я поднялся в кэб, он обернулся к кучеру и крикнул ему: — В ресторан «Милан»!

Когда мы отъезжали, я заметил бледное лицо бродяги, по-видимому, нашедшего свою монету: стоя в тени, он не спускал с нас глаз.

Стром понял, что его волнение было мной замечено, и натянуто засмеялся.

— Не люблю таких субъектов, — сказал он, — это, конечно, глупо, их следует только жалеть. Но я не выношу, когда они подходят ко мне.

Его слова были просты и естественны, но нисколько меня не убедили. Мне доводилось видеть людей, застигнутых большой опасностью, и я не мог ошибиться в симптомах.

Впрочем, я воздержался от всяких объяснений, решив, что будет тактичнее переменить тему разговора.

— Боюсь, что мой туалет не подходит для «Милана», — сказал я. — Не знаю, удобно ли это?

Он пожал плечами.

— Мы возьмем отдельный кабинет — так будет гораздо приятнее.

Экипаж повернул на Стрэнд. Выглянув из окна, Стром дал кучеру некоторые указания. Свернув вправо и не доезжая до ярко освещенного подъезда известного ресторана, кучер остановился перед боковым незаметным входом.

Уплатив кучеру, он провел меня в большую залу, где вежливый, очень почтительный метрдотель вышел нам навстречу.

— Пожалуйста, отдельный кабинет и что-нибудь легкое к ужину, — сказал Стром.

— Слушаю, сэр, слушаю, — ответил тот. — Не угодно ли пожаловать сюда?

Он провел нас через длинный, блестяще освещенный коридор и, остановившись перед последней дверью налево, открыл ее.

Мы очутились в маленькой, но роскошно меблированной комнате, в которой стоял стол, накрытый для ужина, дивно убранный цветами.

Стром просмотрел меню и заказал пару блюд, название которых мне было неизвестно, а затем прибавил:

— Принесите бутылку «Гейдсика 98 года» и немного старого бренди.

Человек поклонился и, выдвинув стулья, бесшумно покинул комнату. Я не мог понять, заметил ли он наше поразительное сходство или нет. Во всяком случае, он не показал вида.

— Я всегда думал, что хороший лакей — самое замечательное произведение природы!

— Да, — сказал Стром, садясь за стол, — …а следовательно, и самое презренное.

— Это определение кажется мне несправедливым.

Стром посмотрел мне прямо в глаза.

— Можете ли вы не презирать человека, который ради легкого заработка превращает себя в машину для рабского исполнения чужих прихотей? Вора я гораздо больше уважаю, чем хорошего лакея.

Я засмеялся.

— Вы, пожалуй, правы! Во всяком случае, если бы мне предстоял выбор, я бы скорее согласился стать вором.

— Кто вы? — спросил неожиданно Стром и прибавил: — Я ставлю вам этот вопрос не из пустого любопытства.

— Я был далек от этой мысли, — возразил я любезно. — Потому-то я и не решаюсь ответить вам сразу.

Он улыбнулся, устремив на меня любопытный, смущающий взгляд.

— Будем откровенны, — сказал он вдруг. — Кажется, вы имеете возможность оказать мне значительную услугу, м-р Бертон.

— В самом деле? — отозвался я, закуривая папироску.

— С другой стороны, — продолжал он, — весьма вероятно, что и я вам мог бы пригодиться.

— Это вполне возможно.

Он облокотился на стол. Я заметил, что руки у него мускулистые и загорелые, руки человека, привыкшего к тяжелому физическому труду.

— Но я должен о вас знать несколько больше, — сказал он. — Кто вы? Откуда вы? Чего вы добиваетесь в жизни?

В этот момент открылась дверь, и вошел лакей. Он принес ужин. Пока он расставлял блюда и наливал вино, восхитительное вино, кстати сказать, Стром легко и остроумно говорил о разных незначительных предметах. Я отвечал наугад, в том же небрежном тоне. Мой ум был целиком занят тем таинственным намеком, который он мне бросил. Мне хотелось знать, какого рода услугу могу я ему оказать. Что она связана с нашим поразительным сходством, в этом я был убежден. Но дальше этого я не мог идти в своих догадках. Наша встреча на набережной, его приглашение к ужину и смущающая мысль о том, что он преследует какую-то, мне неизвестную, цель, — все это было так внезапно и странно, что мне казалось, будто я попал в арабскую сказку на современный лад.

Однако не было никакой беды в том, чтобы ознакомить его с моим невинным прошлым и затруднительным настоящим. Инстинктивно я чувствовал, что предложения мистера Строма окажутся весьма занятными. А потому, как только вышел лакей, я снова наполнил свой стакан и, глядя с улыбкой на собеседника, начал рассказывать ему о себе.

— Начну с того, что мне тридцать четыре года.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Вы кажетесь лет на пять старше.

— Да, — заметил я, — если бы вы пятнадцать лет пошатались по Южной Америке, вы тоже не показались бы моложе.

Некоторое удивление промелькнуло у него на лице.

Он сухо засмеялся.

Последовало краткое молчание. Стром встал со стула, пересек комнату и запер дверь на ключ. Я следил за ним с любопытством. Он снова сел к столу и закурил.

— Мистер Бертон, — сказал он, — во сколько вы оцениваете вашу жизнь? Я хочу сказать, за какую сумму согласны вы рискнуть ею.

Он сказал это таким деловитым и спокойным тоном, что я не мог удержаться от улыбки.

— Не знаю. Если бы я знал, что она имеет некоторую ценность, я пустил бы ее с публичного торга.

Он перегнулся через стол и в упор посмотрел на меня.

— Если вы сделаете то, чего я хочу, я вам заплачу десять тысяч фунтов.

Глава IV

«…Пью за потерявших самих себя!..»

Я достаточно привык к неожиданностям, но это предложение было похоже на чудо. У меня на минуту захватило дыхание. Я откинулся На спинку стула и смотрел на своего двойника с подлинным восхищением.

— Вы ставите дело на широкую ногу, мистер Стром! А платите вы наличными?

Вместо ответа он сунул руку во внутренний карман и вытащил оттуда кожаный портфель. Вынув из него несколько банковых билетов, он положил их на стол.

— Здесь две тысячи фунтов, — сказал он спокойно. — Если вы принимаете мое предложение, я выпишу вам чек на остальные деньги.

Я посмотрел на билеты с тем почтительным интересом, с которым обычно смотрят на знатных чужестранцев. Я не сомневался в том, что они подлинные. Затем, после некоторого размышления, я закурил папироску.

— Это должно быть весьма неприятное дело, — сказал я с некоторым сожалением.

При этих словах мой собеседник впервые засмеялся.

Это был ужасный, безрадостный смех.

— Да, — сказал он сухо, — если бы я объявил конкурс, то запись была бы невелика. Раньше чем говорить о дальнейшем, — прибавил он, — я хочу взять с вас честное слово, что все, что я вам скажу, останется между нами, — примете вы мое предложение или нет.

— Безусловно, — ответил я без малейшего колебания.

— Великолепно!..

— Весьма возможно, что через несколько дней, если мне не удастся принять некоторые меры, меня больше не будет в живых…

Я вспомнил о маленьком инциденте на набережной и понял, что он говорит правду.

— Короче говоря, — сказал он, — я должен исчезнуть. Если я буду жить в Лондоне под своим именем, я непременно буду убит. Это дело дней, недель и даже месяцев, — это зависит от меня, но исход верный и совершенно неизбежный.

Я налил себе сам стакан бренди и поднял его на свет.

— Ситуация хороша, по крайней мере, тем, что она весьма проста.

Та же холодная усмешка заиграла у него на губах.

— Это не так просто, как вы думаете. Господа, которые хотят ускорить мой переход на небеса, делают мне честь своим тонким и скрытным вниманием. Я, быть может, могу их избегнуть. Сегодня вечером, например, мне это удалось.

Он кивнул головой, словно отвечая на мой невысказанный вопрос.

— Да, меня осенила эта мысль, когда я заметил вас под фонарем. Если бы я верил в сверхъестественное, то сказал бы, что вы мне посланы самим дьяволом. Я не думаю, чтоб какая-нибудь другая сила могла принимать во мне участие.

— Ну что ж, — сказал я шутливо, — если меня послал к вам дьявол, то я, по крайней мере, обязан ему хорошим ужином. Чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы заняли мое место в мире. Я хочу, чтобы вы сегодня же вечером переоделись в мое платье и вышли из этого ресторана как Стром.

Я глубоко вздохнул и перегнулся над столом, ухватившись за его края обеими руками.

— Хорошо, — сказал я, — а потом?..

— Я хочу, чтобы вы вернулись в мой дом в Парк-Лэйне и три недели жили бы там вместо меня. А затем, если вы после этого срока останетесь в живых, что мало вероятно, — вы можете делать все, что вам угодно.

Мне вдруг показалось, что вся эта история только шутка, результат какого-нибудь дурацкого пари или мимолетная причуда сумасбродного миллионера. Но блеск его стальных голубых глаз, испытующе смотрящих на меня, внезапно прогнал эту мысль.

— Это невозможно. Если даже прислуга не заметит разницы — меня моментально уличит любой из ваших друзей.

— Почему? — спросил он. — Они могут подумать, что я стал забывчив или эксцентричен. Что же другое может прийти им в голову?

— Но подумайте, сколько незнакомого встретится мне: имена людей, ваши дела и даже ваш дом. Ведь я сам себя выдам!..

— Обо всем этом я уже подумал, — ответил он коротко. — Если бы я не мог предупредить все обстоятельства, я бы вам не сделал такого предложения.

Я взглянул на него с любопытством.

— А кто может мне помешать взять ваши деньги и думать только о себе.

— Никто, кроме вашего честного слова, — сказал он.

На минуту наступило молчание.

— Ладно, — сказал я с коротким смехом. — Гарантии не равны для обеих сторон: Но если вас это удовлетворяет… — я пожал плечами. — Теперь посмотрим, правильно ли я понял ваше интересное предложение. За десять тысяч фунтов стерлингов, из коих две тысячи наличными, остальное чеком, — я должен стать на три недели мистером Стромом. Весьма вероятно, что за это время меня убьют. Если этого не случится, я буду свободен и могу снова стать самим собой…

Стром поклонился — полунасмешливо, как показалось мне.

— Вы прекрасно выразили мою мысль.

Я налил себе второй стакан бренди и выпил его небольшими глотками. Передо мной стояла перспектива стать миллионером, хотя бы на три недели. Но кроме того, это дело привлекало меня своей фантастичностью. Всего несколько часов назад я жаловался на тоскливую однообразную жизнь, и вдруг судьба посылает мне необъятную возможность всяких приключений и волнений. От одной этой мысли мое сердце забилось сильнее.

— Если это не слишком Нескромный вопрос, — сказал я спокойно, — мне хотелось бы знать, почему так интересует кого-то ваш переход в лучший мир?

Стром сощурил глаза, губы его сложились в неприятную усмешку, и он холодно ответил:

— Это мое личное дело, таким оно и должно остаться. Могу вас все же уверить, что, став на мое место, вы рискуете только быть убитым. Никакого преступления я не совершил, — он засмеялся, — по крайней мере, в прекрасных глазах английского закона…

— Это весьма утешительно, — заметил я, — но все же я охотнее принял бы ваше предложение, если бы знал, кто именно так старается всадить в вас нож.

— К сожалению, мне это самому неизвестно. Если бы я знал… — его лицо стало на минуту похоже на жесткую маску. — Впрочем, есть какая-то пословица относительно двоих, исполняющих одну и ту же роль. Могу вам только сказать, что опасность реальна и очень близка. У меня достаточно оснований думать, что моя собственная прислуга вполне верна мне, но, помимо ее, я не стал бы доверять никому.

— Видимо, мне придется сидеть все время дома, сказал горько я.

Стром сунул руку в карман и вынул маленькую записную книжку из красной кожи.

— После первых десяти дней вы можете поступать как вам угодно. Но вначале вам придется выполнить некоторые обстоятельства. Они записаны в этой книжке.

— И вам кажется, что я могу все это успешно выполнить?

Стром кивнул головой.

— Ваши нервы в прекрасном состоянии, и вы обладаете большой долей здравого смысла. Но если вы даете слово, что употребите все ваше старание, то я могу вам довериться. Если же вам не удастся, — он пожал плечами, — то ведь меня, во всяком случае, тут не будет.

Чувство злорадства вдруг наполнило меня при одной мысли о всех предстоящих мне волнениях. Я протянул ему через стол руку.

— Хорошо, обещаю вам приложить все свои старания.

Он схватил мою руку, и минуту мы так сидели по обе стороны стола, не проронив ни слова.

Стром первый прервал молчание.

— Я завидую вашим нервам, мистер Бертон, — заметил он спокойно.

— Прежде они были куда лучше, — сказал я с сожалением.

Стром оторвал листок из записной книжки и, положив его на стол, стал чертить карандашом какой-то план. Я придвинул стул, чтобы следить за его работой.

— Я вам даю грубую схему внутреннего расположения моего дома, — сказал он, — это нижний этаж; здесь столовая и биллиардная. Кабинет и спальня как раз над ними, в первом этаже. Они сообщаются вот так. — Он ловко и ясно очертил различные комнаты и надписал их названия посредине каждого квадратика.

— Это очень понятно, — сказал я, взяв бумагу. — Что вы скажете относительно прислуги?

— Слуг у меня всего трое: две женщины и Мильфорд, лакей. Я избавился от всех остальных за последние две недели. Эти же были со мною с тех пор, как я нанял дом, и мне кажется, им можно доверять. Мильфорду — уж наверное. Я к нему всегда относился хорошо, и он мне как будто благодарен.

— Так вот, — сказал я, — если он меня примет за Строма, то я надеюсь довести дело до конца.

— Да, — заметил Стром, — единственное лицо еще, которое вас может беспокоить, это моя жена. Она, кажется, обещала поехать на несколько дней в Суффольк. Во всяком случае, следите за тем, чтобы не сделать ни одного промаха в ее присутствии.

— Что она за человек? — спросил я.

Стром сдвинул брови.

— Не знаю. Иногда мне кажется… Если бы я знал… Его брови еще больше сдвинулись и руки нервно сжались так, что кожа на суставах побелела.

— Полнота ваших сведений изумительна, Стром, — заметил я.

— Если бы я останавливался на пустяках, — сказал угрюмо Стром, — меня бы не было здесь.

Он вынул чековую книжку и выписал чек на восемь тысяч фунтов.

— Вот деньги и чек, — сказал он. — Я вложу их в конверт. Кроме того, вам необходимо научиться подделывать мою подпись, — как вы думаете, вы сумеете это сделать? — сказал Стром, вкладывая чек и деньги в конверт.

— У меня, правду сказать, опыт в этом направлении небольшой. Но, надеюсь, при некоторой практике я с этим справлюсь. А как у вас у самих обстоит дело с деньгами?

— Я уже заранее принял все меры и только ждал случая, чтобы применить их на деле.

Вдруг постучали в дверь. Стром сунул чековую книжку и деньги обратно в карман, встал, прошел через комнату и отвернул ключ.

Вошел лакей и с виноватым видом остановился на пороге.

— Я пришел узнать, не требуется ли вам чего-нибудь, сэр?

— Кажется, ничего, — спокойно сказал Стром. — Впрочем, подайте мне счет. Думаю, что с вашей стороны нет препятствий к тому, чтоб мы еще на некоторое время задержали эту комнату. Мы говорим о делах.

Лакей поклонился.

Стром вынул пятифунтовый билет, протянул его лакею и движением руки отказался от сдачи. Лакей оставил нас, бормоча слова благодарности. Стром закрыл за ним дверь на ключ и подошел опять к столу.

— Я готов, — сказал он учтиво.

В одно мгновение я снял свой костюм и положил на стул.

Наше полное переодевание длилось приблизительно четверть часа. Вся одежда Строма вполне подошла для моей фигуры, только его лакированные ботинки были на пол-номера меньше, чем нужно. Кончив одеваться, я с чувством некоторого удовлетворения посмотрел в зеркало.

Иллюзия была полная.

В моем старом синем костюме Стром превратился в совершенно другого человека. Он казался в точности тем изображением, которое я ежедневно видел в зеркале моей меблированной комнаты. Приблизившись к столу, я наполнил оба стакана остатком превосходного бренди.

— Пью за нас, потерявших самих себя, — сказал я.

Стром поддержал тост, а затем, поставив стакан на стол, вынул конверт и ключ от дверей и передал их мне.

Я положил их к себе в карман вместе с записной книжкой.

Внезапно мне пришли на ум последние слова Вольтера: «А теперь вперед, в мир приключений».

— Нам лучше не выходить вместе, — сказал Стром. Прощайте. Не думаю, чтобы нам пришлось еще раз встретиться, разве только в аду, если таковой существует.

— Вероятно, я первый выясню этот вопрос… — ответил я.

Я взял коричневое пальто, лежавшее на диване, и, пройдя через комнату, открыл дверь, закрытую на ключ.

Стром стоял на месте, сложив руки, и следил за мной все с той же странной улыбкой.

— Прощайте, — сказал я, — желаю вам счастья!..

Затем я вышел и захлопнул за собой дверь.

Пройдя через длинный коридор гостиницы, я дошел до бокового входа, в который мы вошли. Дежурный лакей в ливрее быстро подошел ко мне.

— Угодно автомобиль, сэр.

— Да, — сказал я, — позовите.

Мне было холодно, хотя мое сердце билось несколько чаще обыкновенного. Когда автомобиль подкатил, я дал шиллинг любезному джентльмену в ливрее, крикнул шоферу адрес Строма в Парк-Лэйне, затем вошел в автомобиль и с приятным чувством удовлетворения опустился на удобное сиденье.

Дело пущено в ход, — теперь в этом не было ни малейшего сомнения. Если я не изменю слову, мне предстоит целая вереница таких интересных переживаний, о которых не мог бы мечтать самый смелый ум.

Кроме приятной перспективы почувствовать нож между ребрами в любой час дня или ночи, мне еще предстояла громадная задача — разыгрывать чужую роль в течение трех недель. Я снова усомнился, не сумасброд ли этот Стром, желающий поиздеваться за мой счет. Я старался возобновить в памяти весь наш разговор с момента нашей встречи, но не нашел в нем никаких признаков безумия. Но если это просто шутка, она дорого обойдется автору. Я вынул бумагу, которую мне дал он, зажег восковую спичку и стал изучать план его дома. План был в достаточной степени ясен. Мне стоило только подняться по лестнице, чтобы оказаться перед дверьми спальни, окна которой, по-видимому, выходили в Гайд-парк. Этих сведений, во всяком случае, было достаточно для нынешней ночи.

Остальное можно изучить на следующий день.

Я вздрогнул от неожиданности, когда мы внезапно остановились перед величественным домом, недалеко от Эпсли.

— Черт возьми, — пробормотал я, — надеюсь, что тут нет ошибки.

Взяв себя в руки, я вышел на тротуар и дал шоферу пол-кроны.

Глава V

«Будьте моей женой, Айрис…»

С полминуты я колебался, а затем, поднявшись по широкой каменной лестнице, всунул ключ в дверь. Она открылась довольно легко, и, глубоко вздохнув, я переступил через порог.

Я очутился в большом круглом вестибюле с колоннадой вокруг, освещенном электрическим канделябром. Множество пальм в горшках и висячие корзины с тепличными цветами придавали этой комнате роскошный и комфортабельный вид. По углам были расставлены глубокие вольтеровские кресла из красной кожи. Пока у меня не было оснований быть недовольным новым жилищем.

Не успел я захлопнуть входную дверь и вступить на мягкий турецкий ковер, как послышался звук сдержанных шагов, и из-за драпировки в конце вестибюля появился человек. Это был спокойный приятный малый лет сорока пяти, с живым, чисто выбритым лицом и начинающейся сединой.

Одет он был, как полагается английскому лакею.

«Это Мильфорд», — подумал я.

Я снял шляпу, так, что свет упал на мое лицо.

— Есть письма? — спросил я свободно.

Я хорошо следил за ним, пока говорил, стараясь уловить малейший признак удивления или иной знак, указывающий на то, что он заметил нечто необычайное в моей наружности. Но он совершенно просто подошел ко мне и снял с меня пальто и шляпу.

— Были письма с последней почтой, сэр, — я их отнес в кабинет.

— Спасибо, — и я направился к лестнице.

— Вам угодно сейчас бренди и содовую, сэр? — спросил он.

У меня не было никакого желания пить бренди, так как я слишком много выпил в «Милане», но, по-видимому, Стром имел обыкновение каждый вечер пить этот напиток, и я счел необходимым не изменять этой привычке.

— Хорошо, подайте наверх…

Я поднялся по широкой лестнице, покрытой таким же роскошным ковром, как в вестибюле, прошел площадку и открыл дверь в комнату, отмеченную Стромом как мой кабинет. Выключатель находился внутри комнаты, и, повернув его, я залил ее мягким, обильным светом ламп, скрытых где-то за карнизом. Это была большая, богато меблированная комната. Каковы бы ни были недостатки Строма, нельзя сказать, что пренебрежение своим комфортом относилось к их числу. Начиная с резных, дубовых книжных полок и больших вольтеровских кресел и кончая двумя-тремя маленькими кабинетными лампами, стоящими на разных столах, — здесь было все, чего может требовать роскошь и придумать находчивый ум человека.

Послышался стук в дверь, и вошел Мильфорд с подносом, на котором стояли графин, сифон и стакан. Он поставил поднос на столик у камина и удалился так же бесшумно, как вошел.

В другом конце комнаты стояло красивое дубовое бюро, за которым Стром, вероятно, вел свою деловую и личную корреспонденцию. Я подошел к нему и сел.

До сих пор все шло поразительно гладко. Чувство дикой радости, вызванное новизной положения, наполнило все мое существо. Мне хотелось разразиться громким смехом. Но мысль о том, что сейчас может войти Мильфорд, помешала мне осуществить мое желание. Вынув записную книжку Строма и открыв ее на той странице, где были записаны неотложные дела, я стал ее просматривать. В то же время моя левая рука бессознательно играла серебряным зеркальцем, стоявшим на краю стола.

Едва слышный звук привлек мое внимание. Звук был такой слабый, что только мой чрезвычайно острый слух мог его уловить. Я взглянул в зеркало, не делая ни одного движения.

Длинная портьера, скрывающая нишу около камина, слегка отодвигалась в сторону. Все мускулы мои напряглись, пока я следил за происходящим, и сердце билось сильно и быстро.

Вдруг, к моему великому удивлению, в комнату бесшумно вошла молодая женщина. Она была бледна. Спущенные поля шляпы наполовину скрывали ее лицо, но даже в зеркале я мог заметить, что она поразительно хороша. Она на миг остановилась, а затем очень осторожно вынула из-под длинного плаща маленький револьвер и прицелилась мне прямо в затылок.

Я, очевидно, упал в тот самый момент, когда она выстрелила. Звука не последовало, но я почувствовал колебание воздуха от сильного взрыва. Пуля вошла в доску бюро, как раз на той линии, где секунду назад находилась моя голова.

Это было проделано весьма ловко, но я совсем не жаждал повторения. Вмиг я перебежал комнату и схватил ее за руку. Она и не пыталась сопротивляться. Она выронила револьвер, как только я до нее дотронулся, и стояла передо мной с широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Свободной рукой я поднял оружие: это был воздушный пистолет, которым можно на расстоянии двадцати ярдов убить человека. Пистолет я положил в карман и, выпустив ее руку, отошел на несколько шагов.

— Не угодно ли присесть? — сказал я любезно.

На мое предложение она реагировала совершенно неожиданно: с тихим стоном закрыла руками лицо и, покачнувшись, мягко упала на пол.

«Вот это уж скверная история», — подумал я.

Все же я не мог ее так оставить, нагнулся, поднял и на руках отнес на диван.

До сих пор действие разыгрывалось так быстро, что у меня не было времени на размышления. Но тут вдруг мне пришло в голову, что лучше запереть дверь, на тот случай если Мильфорд или кто другой из прислуги услышали выстрел. Я подошел к двери, повернул ключ в замочной скважине и вернулся к тому месту, где лежала моя неожиданная гостья. Это была Айрис…

Мой жизненный опыт был достаточно разнообразен, но данное положение казалось из ряда вон выходящим.

Я решил, что прежде всего нужно привести ее в сознание.

Налив немного бренди в стакан, я приподнял ее и влил несколько капель сквозь ее сжатые зубы. Крепкий напиток оказал почти мгновенное действие. Легкая краска появилась у нее на лице, и, глубоко вздохнув, она открыла глаза.

Когда она увидела, что я ее поддерживаю, она сильно вздрогнула и откинулась назад на диван.

Нельзя сказать, чтобы это было особенно лестно для меня, но я решил не обращать внимания.

— Надеюсь, вам теперь лучше? — спросил я с ободряющей улыбкой.

В ответ она взглянула на меня с такой ненавистью и презрением, что я инстинктивно встал с дивана.

— Ну, — сказала она, — что же вы не звоните и не передаете меня полиции.

Она говорила низким и страстным голосом.

Я посмотрел в упор в ее возмущенные глаза.

— Я принципиально против полиции. Кроме того, я не знаю, что ей тут делать. В конце концов, вы только испортили бюро.

Не успела она ответить, как послышались шаги на площадке, а затем кто-то тихо постучал в дверь.

— Кто там? — вскрикнул я.

Айрис схватила меня за руку.

Из-за дверей раздался извиняющийся голос Мильфорда.

— Это я, сэр. Мне послышалось, что в вашей комнате что-то упало. Я пришел посмотреть, не могу ли быть полезен.

Сперва я колебался, затем подошел к двери вместе с Айрис, которая все еще не выпускала моей руки, и открыл ее так, чтобы он не мог видеть происходящего в комнате.

Айрис прижалась ко мне.

— Спасибо, Мильфорд, это пустяки. Я чинил воздушный пистолет, курок неожиданно спустился, и попорчена доска бюро. Вы посмотрите ее завтра утром. Кстати, был здесь кто-нибудь в мое отсутствие?

— Никак нет, сэр.

— Возможно, что я выйду опустить письмо, — так что если вы услышите шаги, не подумайте, что это грабитель. Спокойной ночи!..

С легким вздохом облегчения выпустила она мою руку и нервно осмотрелась.

— Спокойной ночи, — сказал я, протянув руку.

Последовало мгновенное молчание. Затем она торопливо нагнулась и вложила свою руку в мою.

— Спокойной ночи, — сказала она кротко.

Я почувствовал легкое пожатие ее пальчиков, тех самых нежных пальчиков, которые были так близки к тому, чтобы оборвать мою многообещающую карьеру, и странное чувство удовлетворения наполнило меня.

— Будьте моей женой, Айрис… — прошептал я.

Она с удивлением взглянула на мое умоляющее лицо…

— Вашей…?

— Женой, Айрис…

— Да вы?..

— Да, я… Я помню нашу встречу, когда вы заблудились в моей комнате… Да… Да… Не протестуйте… когда вы посетили вашего брата Марча…

— Как… Так это вы… вы, — и она схватила меня за руку и в упор разглядывала меня… — Какое ужасное сходство… А вдруг это не вы. Вы притворяетесь другим… Я знаю, вы Стром… знаю… — и, вырвав руку, выскочила из комнаты…

Я все понял… Да, так вот почему мне была так знакома фамилия Строма. Айрис его жена…

Подойдя к своему столу, я первым делом приготовил себе крепкую смесь бренди с содовой. Я чувствовал в ней сильную потребность.

«Если так будет продолжаться все три недели, — подумал я, — кончится тем, что я стану настоящим алкоголиком».

Но свойственное мне хорошее расположение духа мало-помалу возвращалось. В конце концов я все еще был жив, и обстоятельства складывались, вне всякого ожидания, самым благоприятным для меня образом.

Стром был честен, когда говорил, что найдется мало охотников принять его предложение. Все мои приключения за этот вечер были только началом всего того, что мне предстояло пережить, — а при этих условиях мои шансы на жизнь стояли не очень-то высоко.

Размышляя таким образом, я вдруг почувствовал, что меня сильно клонит ко сну.

Я встал, смеясь и сладко зевая, выключил свет и вошел в спальню.

Это была огромная комната, даже больше гостиной.

Роскошная кровать с четырьмя колоннами вполне соответствовала ее размерам.

Я прошелся по комнате, чтобы убедиться, что в ней нет больше ни прекрасных молодых женщин, ни другого рода посетителей, ожидающих меня.

Затем тщательно запер дверь на ключ, разделся и влез в шелковую пижаму мистера Строма, приготовленную преданным Мильфордом.

Перед тем как лечь спать, я, словно по вдохновению, подошел к окну и осторожно посмотрел сквозь отверстие венецианской шторы.

Как раз в этот момент из тени деревьев вышла темная мужская фигура и быстро пошла по улице.

Я лег в кровать и потушил свет.

Но сон все же не овладел мною. Лег на спину и закурил папиросу. Докурив ее, я подумал о том, что не мешает заснуть.

Повернулся на бок и увидел, что занавеска отодвинулась в сторону и прямоугольник окна закрыла фигура человека.

Прежде чем я успел что-нибудь предпринять, человек одним скачком очутился возле кровати и погрузил свои пальцы в мое горло.

— Не кричите, а то…

Он сделал иллюстрирующий жест.

Поворачивая голову, он подставил под лунный луч свое лицо, и я с изумлением узнал странного посетителя.

— Джеральд, это ты, Джеральд?!

— Да, я Марч, я рад, что ты узнал меня, негодяй!

— Но Джеральд! — с ужасом закричал я, видя, как мой друг, которого я считал наиболее близким и верным, с большой охотой вынимал из кармана револьвер. — Джеральд! — и мой голос приобрел ласкающие ноты, — ты меня путаешь, ведь я твой друг с улицы Шип-стрит!..

— Что?!

— Ну, Джеральд, ты вспомни тот вечер, когда ты был пьян и я заходил к тебе в комнату с сестрой, твоей сестрой Айрис…

Джеральд глубокомысленно посмотрел на меня. Он, правду сказать, не отличался большой сообразительностью и очень медленно соображал. Наконец его лицо прояснилось, и он недоверчиво произнес:

— Неужели это ты, Джон?

— Я, я твой Джон! Джон Бертон!

— Ну хорошо, если ты Джон, то идем к нам, я там на месте выясню тебя сразу. Идем!

Рассказывать ему ничего не пришлось, и я, подгоняемый жаром Джеральда, а также зловещим блеском револьвера, который все же был направлен на меня, был одет в одну минуту.

— Ну, хорошо, лезь в окно. Я за тобой.

Это было смелое предприятие, но нас никто не заметил.

Всю дорогу Джеральд мрачно молчал и совсем недвусмысленно иногда толкал меня в бок револьвером.

Его подозрения рассеялись, когда он увидел, как я с полным знанием расположения дома вошел к себе в комнату.

Но Джеральд все еще недоверчиво рассматривал меня и только тогда, когда я привычным жестом достал из шкафчика бутылку виски, хлопнул меня по плечу.

— Ну, теперь я верю, дружище, это ты!..

Ловко набросив на плечи мое элегантное пальто и забрав виски, он ни слова не говоря вышел из комнаты.

Первым моим желанием было броситься за ним и отобрать пальто. Оно так прекрасно гармонировало с моим лицом. Но, вспомнив, что Джеральд был не особенно обходительным малым, я остановился.

— Черт… Он унес с собой записную книжку и ключ, вскрикнул я, вспомнив, что положил их в пальто, унесенное Джеральдом. — Как же я теперь смогу вернуться туда?

Но, вспомнив двойное покушение, почувствовал усталость, а привычная кровать мило приглашала, меня прилечь…

Ощутив в кармане конверт, врученный мне Стромом, я успокоился. Со вздохом облегчения, ложась в свою постель, я положил его под подушку.

Я заснул легким сном…

Глава VI

Неожиданный гонорар

Утром, проснувшись, я долго не мог решить, снились ли мне приключения вчерашней ночи или нет, и только конверт, вынутый из-под подушки, уверил меня в том, что все пережитое мной было действительностью.

С утра всякий человек бывает холоднее и критичнее и поэтому свой вчерашний договор с мистером Стромом я подверг беспощадной статистике: во-первых, два покушения в ночь составляют четырнадцать в неделю, а в три будет сорок два. Итого, покушение расценивается приблизительно в двести сорок фунтов, а если предположить, что покушения могут быть и в течение дня, то гонорар за каждое падает до ста двадцати фунтов, из коих верными к получению — только двадцать процентов, а остальные — чеком!..

Подобное рассуждение плюс отсутствие книжки и ключа значительно охладили мое желание вернуться в особняк Строма.

Я почти с облегчением вздохнул, решив воздержаться от выполнения договора. Одевшись в один из своих стареньких костюмов, я шикарный костюм Строма повесил в гардероб в ожидании лучших времен.

Покончив с этим, я почувствовал сильный голод. Переживания прошедшей ночи отразились в первую очередь на моем желудке. Я не стал терять ни минуты, вынул из конверта новенький банковый билет, сунул его, не рассматривая, в карман жилетки, а конверт — в другой и устремился в ближайшую дешевую столовую.

Господи, и как же я ел! Когда наконец кусок уже не шел мне в горло, я достал деньги, развернул билет, взглянул на него и чуть не лишился чувств. Один миллион фунтов стерлингов!.. У меня закружилась голова. Я не знал, что подумать об этом эксцентричном миллионере, бросающемся такими бумажками. Конечно, за такой гонорар я готов играть свою роль даже в течение года!

Но трезвый ум вовремя остановил мой восторг. Я вспомнил замешательство Строма, когда вошедший в наш кабинет лакей помешал ему передать мне конверт с чеком и деньгами. Я вспомнил, как Стром быстро спрятал конверт в карман…

— Значит, он дал мне другой конверт. Он ошибся!..

Первой моей мыслью было бежать и отдать обратно не принадлежавший мне банковый билет, но я не мог пошевелиться.

Должно быть, я сидел и смотрел на этот билет не меньше минуты, прежде чем как следует пришел в себя.

И первое, что я тогда увидел, был хозяин. Глаза его были устремлены на билет, и он окаменел. Все тело и душа его были преисполнены благоговения, но, по-видимому, он не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой. В одно мгновение я взвесил положение и сделал единственную разумную вещь, какую можно было сделать. Я протянул ему билет и небрежно сказал:

— Пожалуйста, дайте мне сдачи.

Тогда он пришел в нормальное состояние и рассыпался в извинениях, что не может разменять билет.

Он не отрывал глаз от билета, и я не мог заставить его к нему прикоснуться. Он не мог достаточно насмотреться на него, чтобы утолить жажду своих глаз, но не решался дотронуться до него, как будто это был слишком священный предмет для руки бедного простого смертного.

— Мне очень жаль, если это вас затруднит, — сказал я. — Но я принужден настаивать на своей просьбе. Пожалуйста, разменяйте этот билет, у меня нет никаких других денег.

Но он ответил, что это неважно: он готов оставить эту безделицу до следующего раза.

Я возразил, что, может быть, не попаду в эти места в течение довольно долгого времени; но он сказал, что это все равно, он может подождать, и даже более того, я могу требовать в любое время все, что мне угодно и отложить уплату на срок, который мне будет удобен. Он добавил, что не боится оказать доверие такому богатому джентльмену, как я, только потому, что у меня веселый нрав и мне нравится дурачить людей своим костюмом. Между тем в зал вошел другой посетитель.

Хозяин подмигнул мне, чтобы я прибрал свой диковинный билет. Затем он с поклонами проводил меня до самой двери, и я поспешил прямо к дому Строма, чтобы исправить ошибку, прежде чем мне в этом поможет полиция. Я был очень взволнован и даже довольно-таки напутан, хотя, конечно, ни в чем не был виноват. Но я достаточно хорошо знал людей и понимал, что когда они дают нищему билет в миллион фунтов, думая, что они дали всего один фунт, то они приходят в неистовую ярость против этого нищего, вместо того чтобы бранить самих себя за собственную близорукость, как бы по справедливости следовало. Когда я подходил к дому, волнение мое начало утихать, потому что все было спокойно, и это внушило мне уверенность, что ошибка еще не замечена. Я позвонил. Появился Мильфорд. Я спросил, надвинув глубже шляпу, о Строме.

— Он уехал. — Это было сказано надменным, холодным тоном, свойственным этой породе людей. Видимо, он меня не узнал.

— Уехал? Куда?

— В путешествие.

— Но куда же именно?

— Кажется, на континент.

— На континент?

— Да, сэр.

— А каким путем — по какому маршруту?

— Не могу сказать, сэр.

— Когда же он вернется?

— Сказал, что через месяц.

— Через месяц?! О, это ужасно. Укажите мне, каким образом войти с ним в сношения, куда написать ему. Это крайне важно.

— Не могу, не имею понятия, куда он поехал, сэр.

— Тогда я должен видеть кого-нибудь из членов семьи.

— Это невозможно, жена вчера уехала…

Мне осталось сдаться и уйти. Что это за загадка? Я чуть не лишился рассудка. И ко всему я не могу сделаться опять Стромом, противный Джеральд пропил костюм. Ах, да, может быть, в конверте есть письмо. Оно объяснит все.

Я достал конверт, но сколько ни исследовал его, в нем письма не оказалось.

Да, тут было над чем поломать голову. Я не имел ни малейшего представления, в чем заключалась игра Строма.

Я отправился в парк, сел и стал пытаться разрешить, в чем же тут суть и что мне делать.

Через час размышления мои вылились в следующее решение.

Он затеял игру, план или какой-то опыт; я не могу этого разрешить оставим и это. За меня держали пари: угадать, в чем оно заключается, невозможно — оставим и это. На этом неопределенные величины кончаются, остальная часть дела осязаема, конкретна и может быть определена с совершенной точностью. Если я попрошу Английский Банк принять этот билет на счет человека, которому он принадлежит, то банк это сделает, потому что знает его, хотя мне он и неизвестен. Но меня спросят, каким образом билет попал ко мне; если я скажу правду, меня посадят в сумасшедший дом, если я солгу — в тюрьму. То же самое последует, если я попробую где-нибудь разменять этот билет или занять под него денег. Я должен нести эту огромную тяжесть вплоть до того времени, когда он вернется, хочу я этого или нет. Для меня этот билет бесполезен, как горсть золы, но я должен заботиться о нем, хранить его. Я не могу отдать его, если б даже и захотел, потому что ни один честный гражданин, ни один разбойник с большой дороги не возьмет его и не пожелает с ним возиться.

Я продолжал обдумывать положение. Надежды мои стали расти. В это время я уже шел по улицам. Вид магазина готового платья внушил мне страстное желание сбросить мой потертый костюм и снова одеться прилично. Мог ли я это сделать? Нет. У меня не было ни гроша, кроме этого билета в миллион фунтов стерлингов. Я сделал над собой усилие и прошел мимо. Но вскоре повернул назад. Искушение было чересчур сильно. Должно быть, я прошел мимо этого магазина раз пять или шесть, мужественно борясь с собой. Наконец я сдался не мог не сдаться. Я спросил, нет ли у них какого-нибудь забракованного платья, оставшегося у них на руках. Приказчик, к которому я обратился, ничего не ответив, кивком головы направил меня к другому. Я подошел к указанному приказчику, и тот отправил меня к третьему, тоже — головой, без слов. Я добрался до него, и он сказал:

— Сейчас буду к вашим услугам.

Я подождал, покуда он покончил с своим делом, потом он повел меня в заднюю комнату, перерыл кучу забракованного платья и выбрал для меня самое дешевое. Я надел его. Оно было не впору и отнюдь не соблазнительно, но оно было ново, и я очень желал приобрести его. Поэтому я не нашел в нем никаких недостатков и сказал с некоторой застенчивостью: — Я был бы вам очень благодарен, если бы вы подождали деньги несколько дней. У меня нет при себе мелочи.

Приказчик изобразил на своем лице самое саркастическое выражение и сказал:

— Ах, у вас нет мелочи? Конечно, я этого и ожидал.

Я знаю, что джентльмены, подобные вам, носят при себе только крупные купюры…

Я был уязвлен и ответил:

— Друг мой, не всегда следует судить о незнакомом человеке по одежде. Я вполне могу заплатить за это платье: я просто не хотел утруждать вас разменом крупного билета.

Он несколько изменил выражение лица, но тон его остался почти таким же высокомерным.

— Я не хотел вас обидеть, но уж если на то пошло-должен сказать, что вы напрасно беретесь решать, можем ли мы разменять ваш билет. Разумеется можем.

Я передал ему билет и сказал:

— А, в таком случае, отлично. Прошу извинить меня.

Он взял билет с улыбкой, с одной из тех широких улыбок, которые расплываются по всему лицу, собирают его в складки, морщины, спирали и делают его похожим на поверхность пруда, когда в него брошен камень. Когда же, беря билет, он бросил на него взгляд, лицо его как-то сразу пожелтело, улыбка застыла и стала похожа на волнистые, червеобразные потоки лавы, которые встречаются в затверделом виде на небольшой высоте по склонам Везувия. Я никогда до сих пор не видел, чтобы улыбка была так закреплена, так сказать, увековечена. Но человек этот стоял именно с таким видом, держа в руке билет, так что хозяин подбежал узнать, в чем дело, и с живостью спросил:

— Ну что тут такое? В чем недоразумение? Что нужно?

— Никакого недоразумения нет, — ответил я, — жду сдачи.

— Ну, так скорее давайте же ему сдачу, Тод. Дайте сдачу.

— Дать сдачи, — возразил Тод, — это легко сказать, сэр. Посмотрите сами.

Хозяин взял билет, тихонько, но выразительно свистнул, потом бросился к куче бракованного платья и стал торопливо раскидывать его, взволнованно бормоча:

— Продать эксцентричному миллионеру такой невозможный костюм. Тод дурак, набитый дурак. Постоянно выкинет что-нибудь в этом роде. Отпугивает от нас всех миллионеров, потому что не умеет отличить миллионера от бродяги. Ага, вот то, что я ищу. Пожалуйста, сэр, снимите это тряпье и бросьте его в печку. Сделайте мне одолжение, наденьте эту сорочку и этот костюм. Это как раз то, что вам нужно, — просто, богато, скромно и прямо герцогски благородно. Сделано по заказу для одного иностранного принца — может быть, вы с ним знакомы, сэр, — господарь Галифакса. Ему пришлось оставить этот костюм у нас и взять траурный, потому что его мать была при смерти — но, впрочем, не умерла. Но это все равно: мы не можем держать вещи до бесконечности… Вот. Брюки сидят превосходно, они божественно сидят на вас, сэр. Теперь жилет. Ага, тоже превосходно. Теперь — пиджак. Господи. Взгляните сами. Чудесно, весь ансамбль бесподобен. За всю свою жизнь мне не случалось делать лучшего костюма.

Я выразил полное удовольствие.

— Прекрасно, сэр, прекрасно. Это вполне годится на время, должен сказать. Но вы увидите, что я сделаю для вас по вашей собственной мерке. Скорее, Тод, перо и бумагу, записывайте. Длина — 32… — И так далее.

Не успел я вымолвить слова, как он уже обмерил меня со всех сторон и отдавал распоряжение о всяких фраках, утренних костюмах, сорочках и тому подобных вещах.

Улучив минуту, я сказал:

— Но, дорогой сэр, я не могу сделать вам этого заказа, если вы не согласитесь ждать неопределенно или не раз — меняете мне этого билета.

— Неопределенно? Это слабое слово, сэр, слабое. Вечно — вот настоящее выражение, сэр. Тод, присмотрите, чтоб эти вещи приготовили поскорее, и отошлите их не теряя времени по адресу этого джентльмена. Пусть менее важные клиенты подождут. Запишите адрес этого джентльмена, я…

— Я переезжаю со старой квартиры. Я зайду и оставлю адрес.

— Очень хорошо, сэр, как вам угодно. Одну минуту, разрешите мне проводить вас, сэр. Пожалуйте, до свиданья, сэр, до свиданья…

На этом записки Джона Бертона обрываются, но это и понятно. Он попал в колесо приключений. Все завертелось в неожиданном калейдоскопе встреч, похождений, приключений, и ему безусловно не хватало времени на ведение дневника.

Как-то, собравшись в небольшой кружок, авторы известных романов решили записать все его похождения, придав им стройность и цельность.

Как им это удалось, будет судить читатель.

На последней странице дневника Джона Бертона стояли подписи известных писателей: Майкла Арлена, В. Бриджса, Франка Хеллера, Марка Твена, Георга Германа, Роберта Стивенсона, Жюля Ромэна, Норберта Жака, Р. Кауфмана, Виктора Маргерита, Эдгара Уоллеса, Роберта Сервиса, Мориса Магра, Стефана Цвейга, Герберта Уэльса, Джека Лондона, Якоба Вассермана.

Часть вторая

Шестнадцатый автомобиль

Главы:

I. Письмо от Айрис (Г. Герман).

II. Прежде чем покончить с собой (Р. Стивенсон и Ж. Ромэн).

III. Айрис у профессора Мигеля Рюфиска (Жюль Ромэн).

IV. Три газетных строчки (Норберт Жак).

V. Шестнадцатый автомобиль (Корнелиус Крок и Р. Кауфман).

VI. (Корнелиус Крок, В. Маргерит и Франк Хеллер).

VII. Пробуждение (Р. Кауфман).

VIII. Утро мистера Строма (Эдгар Уоллес).

IX. Желтая лихорадка (Ф. Хеллер и Р. Сервис).

X. Римский вечер (Морис Магр).

XI. Марч отдает визит Строму (Эдгар Уоллес и Ф. Хеллер).

Глава I

Письмо от Айрис

Когда Джон Бертон приковылял домой, он не хотел зажигать свет, хотя уже наступали сумерки и был пасмурный октябрьский день. Он встал у окна и нашел письмо.

«Милый икс, — читал он при меркнувшем свете, — милый икс, ты, может быть, с трудом поймешь эти строки и все-таки ты должен будешь им поверить… Я сама едва понимаю, как я пишу это, но я слышу слова эти над ухом, и мне кажется, что сзади меня стоит темная фигура, на которую я не смею оглянуться. Мы все умираем, сомкнув уста; но я хочу говорить, пока ее рука еще не схватит меня за горло. Я знаю, что, может быть, через час я не смогу говорить. Люди часто говорили мне, что я красива, так часто говорили, что я сама этому верила. Но никогда ни один человек не назвал меня счастливой, и, может быть, действительно, красота и счастье не уживаются вместе.

И вот тогда, сидя на постели, я сразу поняла, что никогда не буду твоею, хотя уже была твоею.

Прости меня, что я делаю тебе больно, но для каждого из нас наступает такой час, когда нельзя спрашивать…

Ты не должен думать, что я пишу эти строки в большом волнении. Я никогда не была спокойнее, чем теперь, потому что я знаю, что нужно делать. Но раньше, давно уже, все время я сильно страдала; никогда не думала я, что человек может так страдать. Я всегда хотела идти иными дорогами, чем все другие, и вот заблудилась. Когда я еще ребенком пускала, бывало, мыльные пузыри, я всегда плакала, видя, как самые пестрые из них раньше всех лопаются, в то время как бесцветные поднимаются высоко, под самую крышу. И теперь я начинаю плакать, потому что самые красивые из моих пузырей раньше всех должны лопнуть.

„Будьте моей женой, Айрис“, — шептал ты. И я эти слова унесу с собой… Я запуталась, я не знаю, кто ты, милый икс с Шип-стрит, не знаю, но, кажется, что я могла бы полюбить тебя… Могла… Но… Ты сам знаешь это но…

Не забывай, я очень хотела бы теперь, чтобы хоть один вспомнил, как я ему только раз дала радость…

Не показывай этого письма никому и не говори о нем Марчу — обещай мне это. Потому что он очень любил меня при жизни. Прощай, икс! Начинает уже светать, прощай!

Айрис».

Когда Джон Бертон с трудом дочитывал эти слова, за окном погас последний отблеск света.

Джон Бертон стоял один в глубокой тьме.

Глава II

Прежде чем покончить с собою

Таверна была полна посетителями и посетительницами, из которых многие заговаривали с Айрис, но, не находя ее интересной, отставали.

Написав письмо Бертону, смутившему ее жизнь, нарушившему накопившуюся ненависть к тому, кого хотела убить, Айрис машинально наблюдала апашей, сутенеров, кокоток и не могла себе дать отчет, где, как и каким образом покончить с собой…

Вдруг дверь сильно распахнулась, и в таверну вошел молодой человек в сопровождении двух посыльных. В руках посыльных было по блюду сливочных пирожных, прикрытых крышками, которые они тотчас же сняли. Молодой же человек обходил всех присутствующих и с преувеличенно любезностью угощал пирожными. Иногда угощение его со смехом принималось, а иногда от него решительно и даже грубо отказывались. В последнем случае молодой человек с более или менее смешным замечанием съедал пирожное сам.

Наконец он подошел к Айрис.

— Мисс, — сказал он, низко кланяясь и взяв в руку пирожное, — не окажете ли вы честь совершенно незнакомому вам человеку? За достоинство этого печенья я могу отвечать, так как съел его две дюжины и три штуки с пяти часов.

— Я имею обыкновение, — ответила Айрис, — не столько обращать внимание на предлагаемое, сколько на цель, с которой угощают.

— Цель, мисс, — снова кланяясь, отвечал молодой человек, — насмешка.

— Насмешка?! Над кем же вы хотите насмехаться?

— Я пришел сюда не для того, чтобы объяснять философию, — отвечал молодой человек, — а для того, чтобы раздать пирожные. Если я скажу, что искренно включаю себя в предметы насмешки, то, надеюсь, что вы сочтете себя удовлетворенной и успокоенной. Если же нет, то вы принудите меня съесть двадцать восьмое пирожное, а они, право, мне уж надоели.

— Вы трогаете меня, — сказала Айрис, — и мне очень хочется избавить вас от неприятности, но я сделаю это только при одном условии. Если я съем ваше пирожное, к которому я не чувствую ни малейшей склонности, то в виде вознаграждения прошу вас отужинать со мной.

Молодой человек точно соображал что-то.

— У меня еще. на руках несколько дюжин пирожных, — сказал он наконец. — И вследствие этого мне необходимо обойти еще несколько таверн, чтобы окончить свою великую задачу. На это уйдет немало времени, и если вы голодны…

Айрис вежливым движением прервала его.

— Я пойду с вами, — сказала она, — так я сильно заинтересована вашим приятным способом препровождения времени. И теперь, раз предварительные условия мира заключены, позвольте мне подписать их за нас обоих.

И Айрис с самым довольным видом съела пирожное.

— Превосходное! — сказала она.

— Я вижу, что вы знаток, — отвечал молодой человек.

И так как в таверне все или приняли, или отказались от угощения, молодой человек со сливочными пирожными, под руку с Айрис, пошел в другую такую же таверну.

Оба посыльных, по-видимому, привыкших к такому глупейшему занятию, последовали за ним. Общество в таком порядке посетило еще две таверны, где ничто не отличалось от того, что было в первой таверне: кто отказывался, а кто принимал предлагаемое странное бродячее угощение, и молодой человек сам съедал то, от чего другие отказывались.

Выйдя из третьей таверны, молодой человек пересчитал свои оставшиеся запасы. Осталось девять пирожных: три на одном блюде и шесть на другом.

— Мисс, — сказал он, обращаясь к своей новой знакомой, — мне не хотелось бы задерживать наш ужин. Я уверен, что вы голодны, и я считаю себя обязанным быть к вам внимательным. В нынешний великий для меня день, когда я заканчиваю безобразную жизнь самой безобразнейшей глупостью, я желаю быть особенно любезным с людьми, почтившими меня своим вниманием. Вам, мисс, более ждать не придется. Хотя организм мой расшатан прежними излишествами, но я, рискуя своей жизнью, устраняю дальнейшие препятствия.

С этими словами он препроводил в рот оставшиеся девять пирожных, глотая их сразу по одному. Затем, обратившись к посыльным, он дал каждому по соверену.

— Мне следует поблагодарить вас, — сказал он, — за ваше необыкновенное терпение.

И, поклонившись каждому, он отпустил их. Затем он в продолжение нескольких секунд смотрел на кошелек, из которого только что расплатился с посыльными, и потом, швырнув его на середину улицы, выразил готовность идти ужинать.

В маленьком французском ресторанчике в Сохо, пользовавшемся когда-то незаслуженной репутацией, но затем скоро забытом, в небольшом отдельном кабинете, во втором этаже, они сидели за отличным ужином, разговаривая о всяких пустяках. Молодой человек был разговорчив и весел, но смеялся слишком громко для благовоспитанного человека, руки его сильно дрожали и голос внезапно принимал резкие оттенки, ясно показывавшие, что он ему не повинуется. Когда десерт был убран со стола и он закурил сигару, Айрис обратилась к нему с такими словами:

— Вы, я уверена, извините меня за мое любопытство. Все в вас мне нравится, но еще более того удивляет меня, и я, рискуя даже показаться вам неделикатной, все-таки скажу вам, что я стою вашего доверия. У меня самой много тайн, которые я постоянно доверяю недостойным лицам. И если, как я предполагаю, тайна ваша не из умных, то вам нечего стесняться меня, так как глупее меня нет людей в Англии. Я провожу жизнь, отыскивая приключения, и нет такой глупости, которой бы я не сочувствовала.

— Вы мне нравитесь, мисс, — отвечал молодой человек, — вы внушаете мне доверие, и я ничего не имею против вас… — Молодой человек продолжал, все более и более воодушевляясь: — По-настоящему я не должен был бы рассказывать вам свою историю, но вследствие этого я именно и желаю рассказать вам ее. По-видимому, вы совсем приготовились услышать какую-нибудь дурацкую историю, и у меня не достает духа разочаровать вас. Годы мои не играют никакой роли в рассказе. Я самым обыкновенным образом происхожу от своих предков и от них я наследовал триста фунтов годового дохода и очень порядочный дом, который я и теперь еще занимаю. Я полагаю, что они же передали мне легкомысленный характер, которому я с наслаждением предавался. Воспитание я получил хорошее. Я играю на скрипке так, что мог бы играть в плохоньком оркестре, впрочем, и в этом я не совсем уверен. То же самое я могу сказать и о своей игре на флейте и на валторне… Относительно виста могу сказать, что в эту ученую игру проиграл сто восемь фунтов в год. Французский язык я знаю настолько, что мог мотать деньги в Париже так же легко, как и в Лондоне. Одним словом, я обладаю всеми мужскими совершенствами. Я пережил всевозможные приключения, не исключая и дуэли из-за пустяков. Только два месяца тому назад я встретил девушку и по наружности и по. душе совершенно в моем вкусе, сердце у меня совершенно растаяло: я почувствовал, что судьба моя решена и что я готов влюбиться. Но когда я принялся пересчитывать свои деньги, то увидал, что капитала у меня осталось немного менее четырехсот фунтов. Спрашиваю вас, может ли порядочный человек влюбиться, имея за душой только четыреста фунтов. Я решил, что не может, удалился от очаровательной девушки, сделавшись расточительнее прежнего, к сегодняшнему утру остался с восьмьюдесятью фунтами стерлингов. Эти деньги я разделил на две равные части. Сорок фунтов я оставил на одно особенное дело, а другие сорок фунтов я решил истратить сегодня же до вечера. Я провел день прекрасно, выкинул несколько штук, в том числе и последняя глупость с пирожными доставила мне удовольствие вашего знакомства; я, как говорил вам, решился привести свою бестолковую жизнь к еще более бестолковому концу: и когда я вышвырнул кошелек свой на улицу, мои сорок фунтов были истрачены. Теперь вы знаете меня так же хорошо, как я сам себя знаю: я сумасшедший, сознательный сумасшедший, но при этом я прошу вас верить, что никогда не был нюней и трусом.

По тону и манерам молодого человека было ясно видно, что он с презрением и с горечью думал о себе. Айрис пришла к заключению, что любовь его была глубже, чем он сознавался, и что он намеревался посягнуть на свою жизнь. Фарс с пирожными начинал принимать трагический оттенок.

— Не странно ли, — воскликнула Айрис, — что мы встретились совершенно случайно в таком громадном омуте как Лондон и находимся почти в одинаковом положении.

— Как? — вскричал молодой человек, — разве и вы тоже разорены? Неужели этот ужин такое же сумасбродство, как и мои пирожные? Неужели дьявол свел своих сторонников для последней попойки?

— Да, — прошептала Айрис, — это моя последняя ночь…

— Нет… Нет… Вы еще не пробовали последнего средства, — и молодой человек стал искать что-то по своим карманам.

Достав солидный бумажник, долго в нем рылся, наконец извлек оттуда карточку и махнул ею перед носом Айрис

ПРОФЕССОР МИГЕЛЬ РЮФИСК

Кавалер португальского ордена Христа

ДИРЕКТОР Института биометрической психотерапии

Понедельник, среда, пятница с 2 до 6 час.

Лондонская ул., 117.

Из другого кармана он вытащил другой, не менее туго набитый бумажник, а из бумажника сложенное вдвое объявление.

На первой странице было написано:

ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПОКОНЧИТЬ С СОБОЮ…

не откажите перевернуть эту страницу, и дальше, на следующей странице:

ПРОФЕССОР МИГЕЛЬ РЮФИСК 117, Лондонская ул., 117

СПЕЦИАЛИСТ ПО САМОУБИЙСТВУ в течение одной недели внушает вам страстную любовь к жизни.

— Кто же вы?.. Кто? — удивленно спросила Айрис.

— Агент профессора, — с поклоном произнес молодой человек. — Он меня вылечил и вылечит вас, мисс… Ваше здоровье! — и он залпом выпил стакан вина…

Глава III

Айрис у профессора Мигеля Рюфиска

Стоя на тротуаре улицы, Айрис разглядывает фасад Института биометрической психотерапии, на который указывает большая вывеска.

Это дом пышной архитектуры, с оттенком вычурности.

Экипажи дожидаются, вытянувшись в ряд.

Айрис появляется в вестибюле. Ее встречает разряженный портье, осведомляется, что ей угодно, и ведет ее к лифту.

Лифт кубической формы, весь из граненых стекол, кажется огромным ящиком для драгоценностей.

Подъем во второй этаж. Другой вестибюль. Лакей в белых чулках. Айрис обращается к нему. Лакей принимает важный вид. Очень трудно увидеть профессора лично. У профессора чересчур много клиентов, а принимает он только по одному. Чтобы подтвердить свои слова, лакей открывает дверь в обширную приемную. Видна целая перспектива клиентов: они дожидаются сидя, стоя, присев на корточки, прислонившись к стене, спиною друг к другу, словом, в самых разнообразных положениях, но своей позой, выражением лица и манерой одеваться показывая неуравновешенность своих умственных способностей.

Айрис подходит к двери, во взгляде ее какая-то пристальность, а походка не очень свободна.

Вот она на пороге, она прислоняется к косяку двери; она нагибает голову в сторону приемной.

На экране появляется все то, что она схватила своим взглядом: огромный зал, круглый столик и несколько стульев.

Бессмысленность, испаряемая таким множеством мозгов, становится видимой. Можно различить нечто вроде очень тонкого пара, который исходит от человеческих тел и постепенно насыщает воздух. Особенно одна женщина, сидящая на пуфе посреди комнаты и одетая как старая картежница в Монте-Карло, похожа на огромную вулканическую трещину.

От этого даже предметы меняют форму. Ножки круглого стола выворачиваются, и поверхность его выгибается.

Стены отступают, и кажется, что они вот-вот закружатся.

Теперь на экране появляется лицо Айрис.

Сначала оно выражает глубокое и явное изумление; потом неловкость и подавленность; потом какое-то улыбающееся ошеломление; потом загадочное удовлетворение, смягчающее ее рот и довольно глупо сияющее в ее зрачках; потом слепое опьянение.

Но лакей трогает ее за плечо.

Айрис поворачивается всем телом, приходит в себя, ощупывает карманы и наконец вынимает карточку.

Г. П. БЕНЭН совершенно особенно рекомендует своего дорогого старого друга Айрис мудрому вниманию Проф. Кав. Мигеля Рюфиска.

Улица Ив, д. 4

Лакей рассматривает карточку, качает головой, затем скрывается за маленькой дверью. Айрис возвращается к созерцанию приемной.

Лакей возвращается и украдкой делает знак. Айрис вдет за ним. Узкий коридор; потом кабинет профессора.

Это большая высокая комната, заставленная странными предметами: приборы с градуированными шкалами; измерительные цилиндры разной величины; батареи пробирок, соединенных проволокой; большие стеклянные диски с одним серебряным и одним золотым сектором; какие-то весы; индукционные катушки.

Отдельно — широкое кресло на подставке, с медным обручем для головы, медными ручками и педалями из того же металла.

От сиденья, спинки, ручек, подножки и обруча идет проволока или гибкие трубочки, которые соединяются с различными измерительными приборами.

Недалеко от кресла на подставке помещается большая черная доска. Маленький грум-негр, одетый в красное, стоит слева от доски, держа в руке влажную губку и чашку, наполненную кусочками мела.

Направо у стены что-то вроде огромного шкафа, составленного из сотен нумерованных ящиков.

Профессор Мигель Рюфиск, во фраке, с орденской лентой и крестом переливчатого блеска на шее, любезно встречает Айрис и задает ей несколько вопросов.

Затем он приглашает ее сесть в кресло. Айрис повинуется, но обнаруживает некоторое беспокойство. Осматривая, все ли в порядке, профессор произносит пять-шесть фраз насчет своих принципов и метода.

Он поправляет положение рук и ног пациентки, укрепляет обруч на голове.

— Закройте глаза. Напряженно думайте и не обращайте на меня внимания.

Айрис закрывает глаза, делает сосредоточенное лицо.

Видно, как понемногу стрелки различных шкал начинают вздрагивать, двигаться. Они сверкают, колеблются и довольно долго не останавливаются. Профессор наблюдает за ними, потом, не теряя их из виду, принимается делать на доске головокружительные вычисления над уравнениями. Он пишет так быстро, что доска в одно мгновение покрывается цифрами; но грум тут как тут и не менее быстро стирает их; а когда в руках профессора ломается кусочек мела, то он поспешно сует ему другой. Время от времени Айрис тяжело вздыхает. Стрелки тотчас же вздрагивают и опускаются к той части шкалы, которая в барометре называется «Сильный дождь. Буря». Наконец профессор переводит дух и посредине доски пишет крупными буквами: Ро = 337 с остатком Он предлагает Айрис открыть глаза и показывает ей результат, на который Айрис взирает с довольно-таки глупым видом; потом направляется к подобию шкафа, из ящика 337 вынимает запечатанный конверт и подает его посетительнице.

Они обмениваются приветствиями. Айрис покидает кабинет, держа конверт.

Предписание профессора Кавалера Мигеля Рюфиска.

На тротуаре Айрис распечатывает конверт и вынимает оттуда предписание.

ИНСТИТУТ БИОМЕТРИЧЕСКОЙ ПСИХОТЕРАПИИ

КАБИНЕТ проф. Мигеля Рюфиска

ПРЕДПИСЫВАЮ: Будьте сегодня же на перекрестке Бюси в 17 ч. 15 м.

С этой минуты внимательно наблюдайте за всеми экипажами, которые появляются на перекрестке со стороны улицы Болингбрака.

Отсчитайте пятнадцать экипажей с седоками (пустые — не в счет).

Как только покажется шестнадцатый — бросайтесь к нему; каким бы то ни было способом усядьтесь в него; но по возможности вежливо и не употребляя насилия.

Объясните седоку или главному из седоков, что протесты бесполезны, что вы будете сопровождать его против его желания; но что, во всяком случае, ему нечего опасаться.

Когда он успокоится, дайте ему понять, что вы отдаете себя всецело в его руки, что вы умоляете его, что вы прямо-таки приказываете ему распоряжаться вами и вашей жизнью, все равно до каких пределов и вполне как ему заблагорассудится.

Дайте ему понять, что самое простое для него — это согласиться.

Настаивайте с возрастающею решимостью до полного удовлетворения.

Проф. Кав. Мигель Рюфиск.

Текст предписания появляется на экране, фраза за фразой, и мы можем судить по лицу Айрис о произведенном им впечатлении.

Глава IV

Три газетных строчки

Долго блуждал по улицам Бертон, никак не могший осознать письма Айрис… Он не хотел верить в ее смерть, он не мог этого допустить.

Какая-то боковая улица, на которую он свернул, привела его к Темзе.

Он услышал глухой шум и плеск воды.

Ему стало жутко… Быть может, по этим мутным волнам плывет труп его Айрис. Кружилась голова, и он с трудом оторвал взгляд от воды.

В темноте перед ним вырисовывались силуэты судов. По набережной проходили какие-то тени…

Но чем дальше он шел, тем безлюднее становилась улица, и ему пришло в голову, что он идет совсем не по той дороге, по которой надо идти к Шип-стрит. Его все сильней и сильней охватывало жгучее нетерпение как можно скорей слиться с людьми.

Он быстро пошел вверх по набережной, торопясь достигнуть более людных улиц. Несколько человек прошли мимо него. Он внимательно смотрел на них. Почти безотчетно он свернул в первый попавшийся переулок. Навстречу ему шли два парня. Один из них остановился и сказал:

— Вы совсем одни?!

Бертон давно уже привык обмениваться с людьми лишь самыми необходимыми словами, и это случайное, необыкновенное обращение к нему не по делу, а просто так, заставило его вздрогнуть от удовольствия.

— Я совсем один, — ответил он, улыбаясь. — Я люблю ходить один по улицам.

— Я мог бы предложить вам кое-что получше, — сказал парень, а другой добавил: — Еще бы?! Для такого шикарного кавалера найдется много получше темных улиц.

— Видно по всему, что вы лорд, — продолжал парень. — Фрак, лакированные ботинки. Такого господина мы можем свести кое-куда.

— Ведите, — ответил Бертон, смеясь.

— Да мы уже почти пришли… Пожалуйста. Мы покажем вам Марту, сэр… За мной милорд, за мной…

Один из парней, поддерживая Бертона под локоть, ввел его во двор и оттуда через арку во второй. Запах помойной ямы ударил в нос.

Парень зажег спичку и осветил вход в длинную узкую лестницу. Его товарищ тихо позвал:

— Марта, Марта!..

Дверь одной из площадок приоткрылась, и в пролет упала полоса света.

Бертон пошел вперед на свет. Почти сейчас же его руку схватила чья-то твердая рука и увлекла за собой сперва в переднюю, затем в комнату. Оба парня остались на площадке и тщательно заложили дверь засовом.

Девушка, схватившая его за руку, придвинула ему стул.

Большая комната слабо освещалась одной лампочкой. Стол, пара стульев, неприбранная кровать, красный платок, повешенный вместо шторы на окно, все было неряшливо и небрежно, вплоть до грязного потолка и рваных обоев.

Углы комнаты тонули в тени.

Марта была одета как будто для выхода: длинный жакет и тюлевая шляпа.

Она была блондинкой и казалась еще молодой, но уже с изношенным лицом. Лишь глаза ее остались светлыми и детскими. Бертон удивленно посмотрел на них и сказал:

— Какие у вас глаза?!

— Ну что там глаза? Ты пришел сюда ради глаз, что ли, — грубо крикнула девушка.

— Кажется, да, — строго ответил он.

— Не разводи антимоний. Как бы не так. Иди лучше сюда… Что ты мне подаришь?

Она прижалась к нему. Бертон мягко отстранил ее и спросил:

— Почему вы так грубы?

— Каждый таков, каков он есть, — ответила девушка, — или ты хочешь, чтобы я сперва сказала тебе что-нибудь сладенькое… Может быть, о любви? О сахарных пастилках? Ну, ладно. Ты кто такой? Лорд?

— Я тот, кто я есть.

Девушка расхохоталась.

— Он тот, кто он есть!.. Да ведь ты носишь какое-нибудь имя. Или ты такой необыкновенный, что тебе при крещении даже не дали имени?

— Меня зовут Джон.

— Вот так штука. Map… та, Джон — Марта… Джон. Ты и он. Это похоже на припев. Что ты подаришь мне?

— А что я должен подарить вам?

— Не притворяйся. Нечего корчить из себя невинного. Иди сюда. Ближе.

Она снова подошла к нему, стараясь пробудить в нем страсть. Бертон крепко схватил ее за руки и несколько секунд не отпускал. Это прикосновение как будто отрезвило девушку. Она сразу притихла.

— Ну, теперь поговорим, — сказал он, — расскажите мне что-нибудь о себе.

— Нет, — воскликнула Марта.

Бертон, удивленный испугом, прозвучавшим в этом возгласе, отпустил ее руки и осмотрелся вокруг. Глаза девушки были прикованы к двери, и она как будто старалась силою своего взгляда повернуть ключ в замке.

А за дверью, в темной дыре вонючей лестницы, стояли два парня.

— Это карась, — пробормотал один.

— И жирный, — подтвердил второй.

— Но если ты промажешь и на этот раз, то я выпущу кишки тебе самому.

— Будь спокоен.

Они вытащили оружие. У одного был кинжал, у другого топор, который он только что вынул из деревянного шкафчика, вделанного в стену.

— Готово.

— Подожди. Покажи мне еще раз, как ты будешь орудовать этой штукой.

— Смотри, давай сюда свою лапу, ну. — Он схватил руку, державшую кинжал, взмахнул ее в воздухе и остановился так, чтобы лезвие кинжала приходилось против груди.

— Видишь, а я нападу сзади. В тот самый момент, когда ты пырнешь его в грудь. Сзади, спереди одновременно — это не выдержит даже такой мускулистый кавалер. Он пикнет у нас не громче, чем муха под пальцем.

Бертон в это время подошел к девушке и опять взял ее за руки.

— Почему вы так несчастны? — спросил он. — У вас нет денег, я могу дать вам.

Девушка отвела глаза от двери. Но теперь она изо всех сил напрягала свой слух, чтобы уловить какой-нибудь шорох извне.

Невыносимый страх потряс все ее существо, как будто кто-то волшебным пальцем нажал кнопку электрического звонка.

Кто этот человек? Этот человек с руками горячими, как печь, затопленная в зимнюю стужу, и нежными, как первая любовь шестнадцатилетней девушки.

Ей. хотелось вырваться от него, чтобы повернуть ключ в замке и крикнуть:

— Они хотят вас убить! Убить! Простите меня. Спасайтесь!..

Ее слух не улавливал ни звука, но чутьем зато она улавливала то, что происходило там, за дверью.

— Вам не место здесь, — сказал Бертон. — У вас молодые светлые глаза и больное лицо. Вам надо на воздух. Я помогу вам. Ваше лицо должно стать таким же, как ваши глаза.

Марта упала перед ним на колени, плача и умоляя:

— Так помогите же мне!..

В этот миг Бертон ощутил гнет какого-то странного беспокойства.

Сперва он не обратил на это внимания, но новая тревожная волна пробежала по нем и отдалась тихой дрожью.

«Что это такое?», — спрашивал он себя. Ему захотелось обратиться к девушке с вопросом: «Тут происходит что-нибудь?» — но голос отказывался служить ему, как в кошмаре.

Он выпустил руки девушки, еще раз осмотрел комнату и подошел к одному из углов.

— Постойте! — тихо вскрикнула девушка. Она услыхала легкий шум снаружи, в страхе метнулась к дверям и только что хотела взяться за ручку двери, как почувствовала, что рука убийцы уже опередила ее, и дверь сейчас откроется, чтобы пропустить тех, двоих…

Но она не успела повернуть ключ в замке. Бертон отодвинул ее в сторону и, совершенно ясно сознавая, для чего завлекли его встретившиеся парни в эту ловушку, спокойно отворил дверь и вышел навстречу убийцам.

— Бросьте это! — сказал он повелительно. Рука, державшая кинжал, опустилась и разжалась, тихонько уронив кинжал на пол. Но рука с топором продолжала держать оружие.

— Бросьте это, — еще раз приказал он, угрожающе касаясь этой руки.

Топор взвился. Но в этот же миг Бертон с размаху ударил нападавшего между глаз. Парень упал без сознания. Топор покатился по полу, а человек, выронивший кинжал, рванул дверь на лестницу и скрылся впотьмах.

Бертон увел девушку из дома. Они вместе прошли квартал, пересеченный узкими улицами. Они шли рядом, и никто из них не говорил ни слова. Девушка робко и неуверенно ступала по тротуару. Бертон шел с пылающим сердцем, поглощенный новой вспышкой тоски по Айрис.

Они дошли до стоянки авто. Бертон остановил девушку и сказал:

— Марта, вы спасены. Вот вам деньги. Спокойной ночи!..

Он тепло пожал ей руку. Марта не хотела брать денег, но он засунул их ей за перчатку. Он подозвал мотор, стоявший поблизости.

Девушка побежала следом за ним.

— Я… я не знаю вашего имени… Как мне благодарить вас…

— Вспомните Айрис, и только…

Мимо промчался газетчик, крича во все горло:

УБИЙСТВО МИЛЛИОНЕРА СТРОМА!..

Разыскивают того, который ужинал с миллионером в последнюю ночь в «Милане». Убийцей похищена колоссальная сумма денег…

— Но это имя женщины, — продолжала девушка. — Я хочу отблагодарить вас!..

Бертон улыбнулся и сказал:

— Пусть вашей благодарностью будет ваша будущая жизнь. Это достаточно.

Он обратился к шоферу:

— Казино.

Чары демонов, карауливших его, были сломлены.

Глава V

Шестнадцатый автомобиль

Айрис, стоя на перекрестке, считала экипажи и автомобили, слепившие ее глаза своими круглыми прожекторами. Она считала по пальцам.

— Пятый… шестой… восьмой… десятый…

«Скоро ее судьба, и, быть может, она полюбит жизнь», — проносилось у нее в уме.

— Тринадцатый, а в нем довольно симпатичный, с портфелем… Четырнадцатый… Господи, только бы не дама… Пятнадцатый… — Айрис рванулась вперед и вскочила в шестнадцатый автомобиль.

Молодой человек галантно приподнял шляпу и помог ей опуститься на сиденье.

— Меня зовут Макс… только Макс… А вас?

— Айрис… — прошептала она.

Макс вздрогнул и с удовольствием уставился на нее…

— Вот как… А я давно мечтал познакомиться с вами…

— Познакомила судьба… — прошептала Айрис. — Судьба — шестнадцатый автомобиль…

— All right.

Затор кончился, и автомобиль помчался.

Оглядев ее с ног до головы, молодой человек наклонился к шоферу и дал адрес, которого она не расслышала.

Проехав некоторое время под грохочущим воздушным трамваем, они свернули на более темную спокойную улицу. Он выскочил, сунул шоферу банкнот и быстро проговорил:

— Сдачи не надо.

Айрис едва успела сойти, как автомобиль, пыхтя, исчез во тьме ночи.

Она ничего не могла разглядеть. Она лишь заметила как бы погруженные в сон темные ряды домов. Более того, усталые глаза Айрис ничего не успели разглядеть, а он, крепко держа ее под руку, быстро вел ее наверх по ступеням, ведущим ко входу одного из глухих домов.

Он нажал скрытую где-то в стене кнопку, и дверь немедленно открылась перед ними.

Из уличной тьмы они вошли в розовые сумерки. В бледно-розовом освещении лестницы еле видны были очертания чьей-то полной фигуры.

— Халло! Рози! — крикнул он, быстро захлопнув за собой дверь, и, обойдя свою спутницу, схватил почти не — видимую руку. — Вы ждали нас и сами вышли к дверям. Как это мило с вашей стороны!..

Несмотря на французское имя мисс Роза ответила на чисто американском наречии:

— Понятно, ждала вас, но не говорите так громко, а то разбудите всю семью. А, это и есть новенькая барышня, Макс?!

Преодолевая легкое сопротивление Айрис, Макс тихонько втолкнул ее, и тотчас она потонула в чьих-то объемистых, странно надушенных объятиях, и горячие губы коснулись ее свежей молодой щеки.

— Пойдемте в заднюю гостиную, — сказала Роза, легонько взяв девушку за руку. — Я хочу хорошенько разглядеть вас.

Пройдя мимо закрытых двустворчатых дверей передней, они вошли в комнату, освещенную если не очень ярко, то, во всяком случае, лучше прихожей.

Такой комнаты Айрис никогда еще не видала: она отливала всеми цветами радуги. На красных обоях висели картины в блестящих золотых рамах. На столе, накрытом голубой скатертью, стояла высокая лампа с красным абажуром. Ковер сверкал пестрыми цветами, глубокие кресла были бледно-коричневого цвета, а широкий диван, на который мисс Роза уселась со своей гостьей, исчезал под мягкими подушками изумительных цветов. Да и хозяйка была по обстановке, как показалось Айрис, когда она наконец, решилась взглянуть на нее. На ней было длинное развевающееся бледно-голубое кимоно, расшитое белыми драконами, из-под широких рукавов видны были обнаженные жирные белые руки с толстыми пальцами и миндалевидными ногтями, напоминавшими острия кинжалов. По полу, шурша кружевами, волочился длинный шлейф.

Все это прежде всего бросилось Айрис в глаза.

Затем, переведя взгляд к верху фигуры, подавлявшей девушку своими размерами, она увидела большое круглое, довольно добродушное лицо, с двойным, очень белым подбородком. Волосы, цвета колосьев, причудливо нагромождались на голове. Лоб низкий, а фиолетовые глаза, блестевшие неестественным блеском, с морщинками в углах и чуть заметными при свете лампы мешками под ними. Черные брови и ресницы резко отличались от волос; кожа была частью бела, как снег, частью румяна, как роза; а полный добродушный рот — красен, как рана.

— Рада видеть вас, — вкрадчиво сказала миссис Роза.

Она сняла с гостьи накидку и шляпу, живо унесла их в прихожую и, усевшись рядом с девушкой, ласково взяла ее руку в свои большие холеные ладони.

Макс уселся напротив на оранжевой оттоманке.

— Он, видно, без ума от вас, — сказала миссис Роза и добавила: — я не виню его за это. Но слушайте, — она довернула к себе покрасневшее лицо Айрис. — Смотрите, как она бедняжка устала. Макс, вы так рассеяны, что, наверно, забыли дать ей винца после всех ваших скитаний.

— Я не пью, — заявила Айрис.

— Конечно, нет, но выпить рюмку, другую после путешествия не называется пить, — пояснила миссис Роза. А теперь вы нуждаетесь в нем, вы совершенно изнурены. Вы ведь знаете, до завтра вы здесь как у себя дома. Выпейте немного со мной, я по своим летам могла бы быть вашей матерью.

Она говорила так быстро, что девушка слова произнести не могла. С той же быстротой она крикнула приказание через дверь в коридор и снова заняла прежнее место на диване.

— Это вино лучше всего для вас. Мне оно предписано доктором, и потому я всегда держу его наготове на льду.

Дверь отворилась, и, держа поднос с бутылкой шампанского и двумя бокалами, в комнату вошла высокая, угрюмая девушка.

— Поставьте туда, Кэсси, — сказала миссис Роза, указывая на стол.

Макс откупорил бутылку, и миссис Роза взяла два полных стакана, сунула один в не сопротивляющуюся руку Айрис, которая поднесла его к губам, но все еще не решалась отведать содержимого.

— Что это такое? — спросила она.

— Вино.

— Но какое вино.

— Шампанское — и стоит восемь долларов бутылка, внушительным тоном ответил; Макс.

Айрис сделала глоток и поперхнулась. Но шампанское вызвало в ее усталом теле приятное ощущение тепла, и она от удовольствия подняла глаза, слегка раскрыв алые губы.

— Ну, разве я не права? Разве вы не чувствуете себя лучше?

— Да… да… кажется, — ответила Айрис.

Глава VI

Faites vos jeux

Автомобиль плавно подкатил к подъезду казино. Эта улица была сплошь усеяна огнями всевозможных шикарных ресторанов, отелей. И по ней всегда катилась толпа разношерстная, пестрая, веселая.

У подъездов увеселительных ресторанов, где швейцары в зеленых с золотыми галунами ливреях подзывают извозчиков и подбегают к их дверям приветствовать прибывшую повеселиться пару, высокие блестящие цилиндры, шуршание белоснежных юбок…

Глядя на этих ночных бабочек, возбуждавших себя танцами при свете электрических ламп, Бертон не возмущался. Бессознательные узы роднили его с этой толпою убогих и нарядных. Не были ли они все в известной степени жертвами? И кто знает, в каком положении могут очутиться завтра самые удачливые из них.

Единственными существами, которых он ненавидел так же, как и полицейских, были отвратительные создания, бессовестная конкуренция которых захватила даже улицу, эти циничные, бледные оборванцы, в коротких куртках и обтянутых панталонах, кишевшие на бульварах, около ресторанов, на набережных, вечно торчавшие в известных кафе и притонах… Безработные подмастерья, мелкие телеграфные чиновники, лакеи из ресторанов и кабаков в рваных передниках, жирные уличные торговцы, дети, испорченные школой, целое полчище вырождающихся и развращенных людей, порочность которых нельзя было даже оправдать необходимостью и которые каждому прохожему двусмысленно улыбались бритой физиономией, делая выразительные жесты и подергивали бедрами, презрительно поджав губы. Джон вошел в подъезд.

«Последняя ночь! — думал он, — Чем хуже, тем лучше. Ах, Айрис, зачем ты…» И не кончив, вошел в залу. Казино помещалось выше, а здесь внизу устраивались балы, пьянки, ужины.

Любители, похабных зрелищ в весенних нарядах смешивались с мелкими коммерсантами соседнего участка, проходившими в обыкновенных пиджаках, чтобы выпить кружку пива и угостить девушку. Содержательницы богатых притонов держались начеку, пронюхивали, нельзя ли заполучить какого-то пресыщенного клиента. Царицы бала в пастушеских костюмах или римских тюниках, открывавших их бюсты и ноги, с гордостью расхаживали в густой толпе, наполнявшей громадный зал. В первом и в бельэтаже образовалось два течения в противоположные стороны, стремившиеся по боковым галереям и между столами, где сидели мужчины, которые тянули вино, пиво, ликеры, отравлялись спиртом со смехом и криками. Вокруг электрических фонарей плавали облака густой пыли.

Директор подошел к нему под охраной нескольких человек.

— Сэр…

— Я хочу получить входную карточку, — сказал Джон Бертон.

— Вы хотите получить входную карточку? Простите, но мы пускаем только состоятельных людей.

— Мое имя, маркиз, лорд дьявол, и я хочу получить входную карточку!.. Скорее, я хочу играть.

— У вас, вероятно, есть бумаги, которыми вы можете доказать ваши слова.

Ни слова не говоря, Джон вынул и протянул директору свой билет в 1.000.000 фунтов стерлингов.

У директора боролись два чувства. Он раздумывал, но билет, шуршавший в руках Бертона, был очень реальным.

Директор превзошел себя в любезности.

— О сэр, ваша карточка будет готова через две секунды (пусть он проиграет свои деньги, прежде чем полиция упрячет его в лечебницу). Подождите минутку, господин маркиз.

Все низко кланялись ему. Карточку выписали, и Джон прошел в зал игры. В глубине царил зеленый стол с рулеткой, которая почти все время вертелась.

Жадная толпа нервно, лихорадочно сгрудилась вокруг стола.

Подошел к буфету. На эстраде играл цыганский оркестр в красных фраках, а рядом расположились танцовщицы, ожидая добычу.

Джон сел за пустой стол и потребовал шампанского и сигар.

Слуга почтительно налил бокал, поставил бутылку в лед и ушел.

Немного погодя Джон начал объясняться знаками с полуголой танцовщицей; она была довольно интересная, с остриженной по-мальчишески головой. Джон издали выпил за ее здоровье, и вскоре они уж сидели вместе и пили на брудершафт.

Принесли еще бутылку, которую они тоже выпили.

Маленькая танцовщица проголодалась и просила устриц и ужин, к большому удовольствию слуги.

Принесли третью бутылку.

Маленькая танцовщица начала танцевать, шевеля бедрами испанский танец. Джон вдруг почувствовал легкое отвращение к ней. Танец окончился, и она подошла к нему.

— Faut me donner quelque Shose[3], — сказала она.

Джон вынул фунт и положил ей в сумочку.

— C'est pas assez, — сказала она, — apres m'avoir engagee pour toute la nuit[4].

Джон бросил ей еще и подозвал лакея.

— Счет!..

— Вот, сэр, восемьдесят три шиллинга, сэр.

— Получите.

И Джон ушел, бросив лакею пять фунтов.

Подошел к столу. К нему наклонился один из тех марафонов, паразитов жизни, живущих подачками и кражей со стола.

— Сэр, вот видите, там слева у третьей дюжины…

— Ну… — машинально ответил Джон, невольно всматриваясь в продолговатое, тонкое, неврастеническое лицо.

— В шесть дней он проиграл свои деньги и дал телеграфный приказ заложить за высшую цену два из своих имений. В тот же самый день, когда получились эти деньги, он выиграл в полтора миллиона, купил своим любовницам три совершенно одинаковых собаки и нанял им в качестве метрдотелей трех изголодавшихся арабов из Алжира, которые продавали разный хлам. По прошествии двух месяцев он проиграл в рулетку как весь свой выигрыш, так и те деньги, которые получил за имения. Он заложил по телеграфу свое третье имение. К концу третьего месяца, когда он потребовал заклада своего четвертого и последнего имения, он получил известие, что его собираются взять под опеку и что в несколько дней это будет сделано.

У него самого осталась только тысяча франков. После этого он пошел в игорный зал к столу № 4, где всегда играл в рулетку, поставил сто восемьдесят франков и остальное на черное и выиграл. Он поставил 180 на № 13 — это, как вам известно, максимальная ставка на номер, а остальной выигрыш поставил: половину на черное (цвет номер 13) и половину нечет — и выиграл.

Джон отошел от собеседника и стал напротив лорда…

Он играл как в трансе.

Он выиграл, помимо имевшейся у него тысячи, восемнадцать тысяч пятьсот двадцать франков. Поставил на черное и нечет максимум — по шесть тысяч франков, столько же на manque, сто восемьдесят франков на № 13 — и тринадцать вышло еще раз. Он оставил сто восемьдесят франков на этом номере и поставил максимумы на все возможные шансы: a cheval, transversale, pleine et aimple, carre, колонну, дюжину, черное, нечет и passe.

Вышел ноль. Все, кроме ставок на черное, нечет, было проиграно, а эти ставки остались в плену.

После ноля вышло 36 — красное, четное и passe.

Лорд проиграл все.

Тогда он спокойно вынул револьвер и сказал ясным голосом:

— Пусть тому, кто в своей жизни был так же глуп, как я здесь, так же повезет, как мне не везло.

После этого он приставил дуло револьвера к своему виску и, прежде чем сторожа могли ему помешать, застрелился.

Мозг его обрызгал стол № 4, и какая-то американка громко выругала людей, которые стреляются и портят новые туалеты, — a hooting themselves all over ladies, dresses!

Джон вздрогнул.

— Скоро и я последую… Скоро… — и, воспользовавшись тем, что от стола отскочил один из игроков, спокойно сел на освободившееся место.

В две секунды труп игрока был убран, и снова бесстрастный голос крупье раздался уверенно и громко: Faites vos joux.

Было ли то действие шампанского, усталости или нервов, но на Джона точно что-то нашло. Ему вдруг показалось, что он борется с рулеткой, как с хищным животным.

Когда шарик катился по матовому кругу, шум его казался шипением маленькой бледной гремучей змеи, которую он должен был победить. «Шт…внутренне шептал он, — я убью тебя». Его пальцы ставили на стол золото и бумажки точно во сне, не зная куда.

Одиннадцать, черное, нечет и manque, на все поставил он максимум. Вышел одиннадцать, и вдруг точно какой-то голос прокричал в его мозгу: двадцать четыре. Двадцать четыре было завалено деньгами, пока не осталось ни одного незакрытого места, и голос крупье объявил, — конечно, он так и знал, — vingt quatre, noire, pair et passe.

Прошло несколько времени, — сколько, он не мог бы сказать, так как был точно в лихорадке, — в течение которого он, по-видимому, выиграл неслыханно много, так как толстые пачки денег вздымались перед ним и золотые стояли колонками, как вдруг его мозг точно остановился, и в голове у него огненными буквами зажглась цифра 13.

Он горячей рукой, ни минуты не сомневавшись, поставил по максимуму на все шансы 13, огромные пачки золота и бумажек и смотрел на рулетку с одной мыслью в голове: должно выйти 13, должно выйти, должно выйти, выйдет на этот раз.

Вышло 13. Снова максимум повсюду, снова и еще много, много раз, без сомнения 13.

Снова вышло 13. Снова он взял выигрыш и оставил всюду максимум. Его мозг горел. 13 выйдет! Это было единственное, что он чувствовал и знал.

Третий раз вышло 13. Конечно, он это знал и не обращал ни на что внимания. Он только говорил: «Оставьте ставки».

Снова шарик пустился в путь, и четвертый раз вышел 13, которого застрелившийся игрок тщетно ожидал.

Внезапно ему показалось, что в его голове раздался револьверный выстрел. Джон встал, шатаясь, точно после долгой болезни, и отошел от стола с одной отчетливой мыслью в мозгу: виски.

Крупье и сторожа провожали его изумленными взглядами.

Ежедневная касса каждого стола была 200.000 фунтов стерлингов. Если они проигрывались, то банк считался сорванным, и игра на тот день прекращалась.

И когда Джон, спотыкаясь, отходил от стола № 4, он услышал, почти не соображая, в чем дело, как chef the table сообщал спокойным голосом:

— Messieurs, банк сорван, на сегодня игра прекращается.

После трех или четырех больших стаканов виски мозг Джона Бертона начал соображать. Он почувствовал себя прозрачным и свежим, как весеннее утро. У стойки он подсчитал свою кассу и увидел, что выиграл от 200 до 300.000 фунтов стерлингов. Что ему теперь делать?

— Вот он…

Как сквозь сон услышал Джон голоса. Поднял голову и увидел перед собой двух констеблей…

— Вы арестованы, сэр…

— За что?..

— За убийство Строма!..

Джон пожал плечами и последовал за ними… Ему было все равно… Он победил рулетку… Увы, он не победил жизни и не мог задушить воспоминания о красных слонах мисс Айрис…

Глава VII

Пробуждение

Из черной бездны беспамятства, как бы цепляясь за гигантский маятник, Айрис вихрем понеслась вверх и очутилась на грани сознания. Несмотря на занавесы и шторы, луч полуденного солнца падал ей прямо в глаза. Дрожащей рукой она натянула что-то между собой и лучами.

Сначала она не была в состоянии ни думать, ни вспоминать. Ей казалось, что голова у нее раскалывается на части. В горле пересохло. Она задыхалась, чувствовала тошноту и какое-то движение в желудке. Беспрерывная нервная дрожь потрясала ее с головы до ног. Все мышцы были напряжены и болели.

Сознание настоящего приходило медленно, но предшествовало восстановлению в памяти прошлого. Она увидела что-то, чем она защитила глаза от света — простыня, и что она находится на большой медной кровати с несколькими матрацами. Ничего нельзя было разглядеть, так как кровать в ногах была высока и на ней висело розовое с зеленым стеганое одеяло, но между обоими окнами она увидела письменный стол, а налево — умывальник.

Это была не та комната, в которой она заснула.

Она вдруг села в постели, и, как предвестник несчастья, промелькнула у нее в голове мысль: комната, все окружающие ее предметы раскачивались из стороны в сторону.

Ей сделалось тошно, и она упала навзничь на сильно надушенные подушки.

Грудь вздымалась, в горле клокотало, но слез не было.

С болью, медленно, хотя и решительно, она опять заставила себя сесть в постели. Напротив висело зеркало. Из него смотрело на нее незнакомое чужое лицо.

Одно желание охватило ее: найти свои вещи, одеться и бежать, вернуться по мере возможности к прежнему.

Несмотря на головную боль и трясущиеся руки, она завернулась в простыню и с бесконечной осторожностью встала с постели.

Она искала комод или шкап, но ни того, ни другого не оказалось. Других дверей, кроме входных, не было. На ближайшем стуле ее вещей не оказалось. На другом лежало длинное малиновое кимоно.

Приподняв его, она нашла аккуратно сложенное белье, черные шелковые чулки, вышитые малиновым, и башмаки на высоких каблуках с медными пряжками. По непонятной причине один вид этих вещей был ей противен. Ее вещи, очевидно, унесли.

В порыве стыда она ощупью нашла дверь. Надо было позвать миссис Розу. Взявшись за ручку, она нажала ее.

Дверь была заперта.

Забывая тошноту и боль, обезумев от страха, не задумываясь, она кинулась к окнам: закрытые ставни-жалюзи пропускали свет, но не открывались. Выглянув в узкую щель между ними, она увидела улицу.

Айрис старалась убедить себя, что ключ случайно упал на пол, но тщетно искала его и не находила. Она начала дергать ручку и колотить кулаками в дверь, а тихий зов ее мало-помалу перешел в громкий, истерический, безумный крик о помощи.

Затем внезапно остановилась, ударилась о дверь и, обессилев, упала на пол.

Айрис казалось, что она утратила всякую возможность двигаться, но когда она услышала приближавшиеся тяжелые шаги и в двери скрипнул ключ, она, как нагальванизированная, вскочила и бросилась на кровать.

Дверь открылась и закрылась за Розой Лежер, быстро повернувшей ключ, который она спрятала в свой пышный корсаж.

— Черт возьми, что случилось с вами? — спросила она.

Хотя при дневном свете она казалась старше, и еще более отчетливо выступали румяна и пудра, все же она была пышна и красива, как плакат пивоваренного завода.

Но теперь лоб ее был покрыт сердитыми морщинами, а в глазах играла злобная усмешка.

Айрис запряталась еще глубже в подушки.

— Чего орете? — настаивала Роза. — Что с вами, я ведь спрашиваю вас!..

Толстой рукой она схватила Айрис за голое плечо и начала трясти ее так, что у той зубы застучали.

— Не потерплю в своем доме такого скандала, и, если вы не научитесь прежде всего молчать, я прибью вас, так и знайте!..

Отбросив Айрис, как если бы ее жертва был пучком соломы, она подбоченилась и дышала спокойно, как всегда.

— Ступайте к ним, а я устрою так, что вас схватят и засадят за то, что вы есть.

Айрис попятилась от разразившейся бури, но мощный кулак Розы угодил ей под подбородок и повалил навзничь на постель.

— С такими шутками ко мне не приходите, — продолжал кричать тюремщик. Перед вами выбор: либо оставайтесь здесь и живите спокойно, либо убирайтесь и попадете в кутузку. Что представляет собой этот дом — вы знаете так же хорошо, как и я. Оставайтесь здесь и отрабатывайте свое содержание. Только пикните, и я позову полицию. Не хотите есть? Что? Не будете есть! Лежите здесь и умирайте с голоду. А постучите в дверь и получите прекраснейший завтрак. Как знаете. Но пикните только разок — до смерти прибью!..

Роза повернулась и вышла, шумно захлопнув за собой дверь. Айрис в полусне показалось, будто все как в вихре закружилось вокруг нее. Но она расслышала, что та заперла дверь на ключ.

Глава VIII

Утро мистера Строма

Обменявшись с Бертоном костюмом и бумагами, Стром скрылся в одной из третьесортных гостиниц, носившей громкое название «Астория».

Он с нетерпением ждал известий от Мильфорда. Необычайное сходство с ним Бертона сразу натолкнуло его на мысль обменяться ролями и точнее выяснить отношение к нему Айрис.

Ее поведение в последнее время вызвало подозрение, а ее визит к брату эти подозрения укрепил. Конечно, он имел основание бояться своей жены, тем более, что он разорил ее отца, засадил его в сумасшедший дом, пустил брата нищим и запрещал жене вести и поддерживать с ними связь.

Учитывая каждый шаг, он не учел только того, что Бертон был связан узами дружбы с Джеральдом Марчем, а также любил его жену Айрис.

Часы бежали медленно. Мистер Стром скучал и иногда звонил по телефону Мидьфорду.

— Что нового?

— Сегодня ночью, сэр, ваша жена стреляла в вас, но вы были очень корректны, чем совершенно поразили ее, она думает, сэр, что вы начали изменять свой характер.

— Молодец Мильфорд, следи дальше.

А сам думал и радовался, что благодаря своевременной замене он избежал смерти.

— Кто знает, — думал он вслух, — в меня, может быть, она не промазала бы. Я, признаться, не пошел бы на этот риск за такую малую сумму.

Сообщение Мильфорда о том, что Бертон сбежал и не явился более в дом, вызвало у него подозрение, раздражение и горечь. Он подумал о том, что «профессиональная часть» становится фикцией даже в их жульнической корпорации.

Просматривая свои капиталы, он убедился в том, что перепутал конверты и дал Бертону билет в один миллион фунтов стерлингов. Это его разозлило, и он сделал распоряжение Мильфорду известить полицию и Скотленд-Ярд о своем ограблении.

На другой день он получил известие о том, что его жена Айрис скрылась.

По телефону были даны все распоряжения о поимке ее, а также были сделаны приготовления к ее полной изоляции от общества, тем более, что она сама развязывала ему руки, так как оставила записку с просьбой в ее смерти никого не винить.

Это освобождало мистера Строма от многого, и у него на пути оставался только один враг — сын старика Марча, Джеральд.

— Ну, с этим пьяницей я всегда справлюсь, — думал он. Но тучи набегали на его лицо, когда он вспоминал старика Марча.

— Не старик — железо, — скрежетал он зубами, — даже бедлам не сломил его здоровья.

В это утро мистер Стром вышел из ванной комнаты в пижаме и шелковой сорочке, рельефно облегавшей мускулатуру его сильного тела. В этом виде он походил не на миллионера, а на авантюриста, добившегося в конце концов удачи и приобретшего роскошный особняк в Парк-Лэйне.

Он подошел к окну и уставился на площадь. Ночной туман к утру сменился, как водится, утренним туманом, и он с тоской вспоминал о залитом солнцем Мойзенбурге, широкой бухте и голубых озерах, о своем винограднике на склонах холма.

В дверь мягко постучали.

— Войдите.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел бочком с хитрой усмешкой его слуга Мильфорд.

— Почта получена, вас разыскивают, — сказал он запросто и положил пачку писем на письменный столик.

— Добавляй «сэр», — проворчал Стром. — Опять разучился говорить как полагается.

Мильфорд косо осклабился.

— Ладно, так и быть, уж подучусь снова.

— Я бы тебе настоятельно рекомендовал. Я могу иметь сто слуг за четверть того, что ты получаешь, и моложе тебя, и в десять раз работоспособнее.

— Возможно, только они не согласятся для вас делать то, что делаю я, и доверять им вы тоже не могли бы. «Преданность за деньги купить нельзя», я на днях вычитал эту фразу.

Стром выбрал одно письмо в простом синем конверте и распечатал его. В письме значилось: «Все в порядке. Он арестован, она заперта у Розы Лежер». Подписи не было. Стром пробормотал что-то и передал письмо слуге.

Мильфорд пробежал глазами клочок бумаги без малейшего изумления.

— Арестован… — процедил он сквозь зубы. — Заперта, хм… а остался еще брат…

Стром резко обернулся.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил он. — Само собой разумеется, остался, — продолжал Стром, — надолго ли. В чем дело?

— Так себе, ничего.

Стром взглянул на него в упор.

— Мне кажется, что временами на тебя находит дурь.

— Может быть, — заметил Мильфорд.

— Одеваться, Мильфорд, ну!..

— Вы собираетесь воскреснуть. Не рано ли, ведь газеты вас уже убили?..

— Да, да, воскресну. Все в порядке, все. А брат безопасен и пьяница.

Говоря это, Стром одевался. Тон его голоса возбудил внимание Мильфорда.

— Знаете, что я вам скажу, мистер Стром, страх порождает ненависть…

Стром уставился на него.

— Потрудись объяснить.

— Я хочу сказать, что невозможно ненавидеть человека, не боясь его. Страх превращает боязнь в ненависть. Отнимите страх и останется… презрение, все что хотите, только не ненависть.

— Это ты тоже из книжки вычитал? — спросил Стром, стоя перед зеркалом.

— Нет, это мой собственный котелок сварил, — ответил Мильфорд, взяв платяную щетку и принимаясь чистить жилет хозяина.

— Ну, поскорей.

— Сейчас кончу. А вы не знаете, сэр, что это за личность живет по соседству с вами на Шип-стрит? кажется, это Марч.

— Что, Марч рядом!

— Я говорил на днях с одним полисменом, он его считает свихнувшимся. Живет он, как говорят, в одиночестве. Пьет, и здорово пьет…

— Ты хорошо осведомлен, ты знаешь сам, что делать, проворчал Стром через плечо.

Мильфорд задумчиво тер лицо.

— А вдруг он все знает, — сказал он, помолчав.

Стром обернулся.

— А не потрудишься ли ты отсюда убраться, старый болтун?!

Мильфорд ничуть не смутился и спокойно повесил жилет на спинку стула. Потом подошел к двери и выглянул в нее.

— Вас дожидается Макс, — сказал он. — Он сидит в коридоре.

— Что? Макс ждет, позови его!..

Мильфорд привел Макса, который подобострастно поклонился Строму.

— Можешь идти, Мильфорд, — сказал Стром.

Мильфорд неторопливо удалился.

— Докладывайте! — сказал Стром.

— Я выследил ее, она заперта у Розы Лежер, — заявил Макс, извлекая из своей записной книжки моментальный снимок и протянув его миллионеру.

— Это она, — подтвердил Стром. — Наверно, отыскать ее было не трудно.

— Сама вскочила в авто.

— Good!

— Лежер ее вышколит.

— Я уверен в этом, — процедил Стром, стоя у окна в своей любимой позе, уставив взор куда-то в пространство без малейшего выражения на лице.

«Страх порождает ненависть», — прозвучали в его ушах слова Мильфорда. Передернув широкими плечами, он отогнал воспоминания.

— Она хорошенькая, Макс, верно?

— По-моему, очаровательна, — сказал Макс. — Я не знаток по этой части, но мне кажется, что такие не часто попадают туда.

— Правильно, — пробормотал Стром. — Такие не часто попадают. Я у ней сегодня буду как гость.

— Это чрезвычайно оригинально, — засмеялся Макс. — У вас большая фантазия.

— Ну, довольно, надо покончить с Марчем.

— Он остался последний.

— Да.

— Вы здорово округлили состояние, присвоив кассу его отца.

— Довольно! — резко сказал Стром, — я не люблю лишних слов.

Он извлек из бумажника полдюжины билетов и сунул Максу в протянутую руку.

Макс оживился.

— Шесть сотенных. Ну ладно, хватит.

Элегантно поклонившись, Макс, насвистывая шансонетку, вышел.

Оставшись один, Стром повернулся к окну и уставился на площадь, над которой висела пелена тумана.

Он гордился своим бесстрашием. Безжалостно, без угрызений совести шагал он по людям к поставленной цели и не испытывал страха.

В трех частях света женщины проклинали его имя и память о нем. Враги его день и ночь лелеяли планы отмщения, но он не знал страха.

Вспомнив Марча, он успокоил себя, но в глубине души угнездилась тревога.

Он боялся старика Марча, запрятанного в бедлам.

Глава IX

Желтая лихорадка Джеральд

Марч стал очень беспокоиться, когда он заметил отсутствие Бертона. Не доверяя себе, он обошел все комнаты, но нигде не было видно ни его, ни записки, адресованной к нему.

Подставив голову под кран, немного освежив себя, он решил первым долгом броситься к особняку Строма, но остановился. Его поразила мысль:

— Бертона никогда не было. Есть только один Строи, только один, живущий двойной жизнью.

Но эта мысль никак не укладывалась в рамки реальности. Никак. Веря и не веря себе, он выскочил на улицу.

Улица тонула в тумане, и огни автомобилей, прохожие, казалось, плыли навстречу.

Остановившись у витрины, он купил вечерний выпуск.

Тайна разъясняется.

Убийца миллионера Строма арестован. При нем найден билет в 1.000.000 фунтов стерлингов. Убийца отрицает все и старается запутать следы правосудия. На следствии удалось выяснить, что его зовут Джон Бертон.

Газета выпала из рук.

— Значит, все-таки Бертон существует самостоятельно…

И Марч устремился по улице в толпу, шум, грохот, чтобы найти себя, чтобы, слившись с толпой, облегчить свое настроение и, успокоившись, в динамике движения обдумать все.

Кажется, он, — прошептал Макс Мильфорду.

— Да, это он. Голову на отсечение — он, — подтвердил Мильфорд.

И оба бросились за ним.

Догнали Джеральда Марча при повороте на Стрэнд.

— Сэр, — приподнял шляпу Мильфорд, — разрешите представить вам одинокого лорда.

— Лерд Пью.

— Джеральд Марч.

— Сэр, я оставлю вас одних и желаю хорошей ночи, — и, нахлобучив быстро шляпу, Мильфорд растаял в тумане.

— Нас познакомили вовремя, — любезно сказал Макс, — и если вы ничего не имеете против, то прошу поужинать со мной.

— Спасибо, лорд, — угрюмо ответил Джеральд, — ужинать не буду, а выпью с удовольствием.

— Идет, тем лучше.

Шли долго, зигзагами. Из улицы в переулок, из переулка в улицу.

— Уф, — прошептал Марч, — я никогда так долго не ходил за стаканом виски.

— Подождите немножко, подождите, — успокаивающе сказал Макс и повел его мимо дворцового фасада, через маленькие ворота. Он остановился у старинного дома, в одном из самых узких переулков, вошел в дверь, которая была не заперта, и показал путь вниз в погреб.

— Вот здесь, если не ошибаюсь.

— Разве вы никогда не бывали тут раньше?

— Нет, мне только говорили об этом месте.

— А что тут такое?

— Сейчас увидите.

— Есть у него какое-нибудь название?

— Даже очень замечательное — «Желтая лихорадка».

Он открыл дверь и потянул его за собой. Марч вскрикнул.

Он очутился в подвале со сводами, подпираемыми толстыми столбами. На стенах, естественно сочившихся сыростью, были намалеваны в стиле самого крайнего экспрессионизма целые полчища слизистых водяных животных — угри, стенные клещи, водяные пауки, бациллы.

Здесь же было изображено, чем питалась вся эта тварь.

Столбы разделяли все помещение на своего рода пещеры.

В одну из таких пещер, у входа в которую извивался пучок огромных щупальцев каракатицы, Макс ввел своего спутника, предварительно бросив осторожный взгляд в другие пещеры.

— Да что же это за место? — спросил Марч.

— В сущности говоря, в высшей степени банальное учреждение. Несколько неудовлетворительных последователей Ван-Гога пожелали иметь такое пристанище, где они чувствовали бы себя как дома, и вот они сляпали это в стиле лучших парижских образцов. Посмотрите-ка на здешних официантов. Дайте-ка нам бутылочку белого бургундского.

Кельнер в одежде, похожей на костюм водолаза, принял заказ.

Некоторое время Марч осматривал ресторан, но затем постепенно начал нервничать.

— Для чего мы, собственно, здесь? — нетерпеливо спросил он.

В пещере рядом с ним вдруг послышались шумные голоса. По всей вероятности, это были гости, пришедшие сюда каким-либо задним ходом, но не подлежало сомнению, что это были постоянные посетители.

Они. говорили наперебой, но один голос, голос человека по имени Макару, покрывал все остальные.

— Хорошо, черт побери, я согласен. Я его уничтожу за сто фунтов.

— Плачу, получи аванс!

— Это здорово, черт побери, давай!

Джеральд встал.

— Не вмешивайтесь в их дела, — прошептал Макс, — не надо, если вам дорога жизнь.

— Я проучу этих гадин! — крикнул Джеральд и, оттолкнув Макса, лицемерно старавшегося его удержать, вскочил в соседнюю пещеру.

При его входе группа лиц поднялась из-за стола, закрывая своими спинами Мильфорда.

— Кого это собираетесь убить? — вскричал Джеральд.

— Тебя, — свирепо, подходя к нему, сказал огромный, обросший волосами человек. — Я тебя раздавлю как муху.

— Правильно, — подхватил один из этой группы.

— Оглуши его по коробке, Макару, — крикнул другой.

В следующий же момент, казалось, подошедшего к Марчу поразил удар грома. Он стремглав полетел и, опрокинув по пути стул, упал наземь.

Кругом все засуетились и бросились Макару на помощь.

Мильфорд, прячась за спины, кричал: — В круг, драться!..

Один только Марч безучастно и спокойно сказал:

— Драться? Ладно, станьте в круг!

— Как будете драться? — спросил Макс.

— Как угодно, — ответил Марч.

— Я проучу этого щенка! — закричал вставший Макару.

Все повернулись к задыхавшемуся от злобы Макару, который сорвал с себя рубашку и приготовился к бою.

— Как угодно! — заорал он, — и пусть не жалеет побежденный.

Схватка началась.

Марч с невозмутимым спокойствием вошел в круг. В его глазах светился радостный огонек. Для него было вполне ясно, что как бы Макару не был силен, он никакого понятия не имел о боксе.

С ревом, как взбесившийся зверь, Макару ринулся на своего противника и направил на его голову два оглушительных удара. Но как-то вышло так, что головы не оказалось там, куда он метил, и его огромные кулаки рассекли лишь воздух. Несколько раз он проделывал то же, но все безуспешно, а потому раз, сделав движение, как будто намеревался нанести те же удары, он вдруг остановился, нанес бешеный удар в живот и подставил ногу Марчу.

Тот пошатнулся.

— Прибей его!

— Лупи!

Марч был мертвенно бледен. От тяжело перевел дыхание, застонал и затем медленно сделал шаг вперед. Он совершенно оправился, как будто с ним ничего не случилось.

Макару еще раз замахнулся, но теперь ударил Марч.

Несмотря на легкость удара в правый глаз, последний через минуту превратился в распухшую массу.

После этого Макару стал осторожнее и попытался ногой ударить незнакомца в живот. Но Марч схватил его ногу, и тот, повернувшись и упав на голову, едва поднялся.

Противники еще несколько раз сцепились, и в результате у Макару губа оказалась рассеченной, щеки были окровавлены, а нос совершенно разбит.

Но он не сдавался. Несмотря на сыпавшиеся на него удары, он ухитрился обхватить Марча и думал, что победа за ним. Но Марч сумел как-то освободить свои руки и стал наносить Макару в ребра такие удары, что каждый из них мог вышибить из него дух. Он не выдержал этого и, подавшись назад, вытянул ногу вперед, чтобы нанести ужасный удар.

Удар не миновал Марча. Нога не попала в живот и задела лишь голень, содрав с нее кожу.

Марч нагнулся, потирая голень и корчась от боли.

Затем он взглянул туда, где стоял его противник, оглушенный, весь измазанный кровью, жадно вдыхая воздух.

— Ну, ладно, — сказал он, — надо кончать эту забаву.

Он слегка прищурил глаза, и в них засветился холодный злой огонек.

— А теперь… — произнес он медлительно, — я хочу угостить тебя моим любимым ударом. Он затуманит тебе голову на некоторое время. Гляди — вот он!..

Марч размахнулся и правой рукой ударил Макару по лицу. Послышался треск. Макару свалился как мертвый.

— Итак, — воскликнул Марч, — мое представление окончено. Разумеется, при условии, что никто из вас не захочет быть следующим.

Все сумрачно глядели на него. Мильфорд, прячась за спинами, выбрался из пещеры, уронив на пороге свою шляпу.

— Ступай прочь! — крикнул вдруг Марч.

Он заметил, что один подкрался к нему сзади и собирался железной палкой размозжить ему голову, но остановился, ибо увидел перед собой дуло револьвера.

— Не старайся хитрить, — с насмешкой продолжал Марч, — я всегда ношу с собой заряженный револьвер и стреляю без промаха. Смотрите!..

Он выстрелил. Ножка бокала разлетелась вдребезги, а бокал беспомощно упал на стол, жалобно звякнув.

— Помните, — проговорил Марч внушительно, — что я пристрелю каждого так же просто, как отстрелил ножку бокала. На место, собаки!..

Эти отчаянные люди не были трусами, револьвер не был им страшен, однако сейчас они смутились и украдкой глядели друг на друга. Броситься ли им на него, он может убить одного-двух, но зато остальные восторжествуют.

И вот они приготовились.

Но вдруг удар гонга прервал безмолвие. Бродяги обернулись и бросились вон из пещеры.

— Констебли, — закричал Макс и сразу же бросился вслед за побежавшими.

Но Марч, бросив на распростертого Макару презрительный взгляд, спокойно вышел из пещеры.

На этот раз он не заболел желтой лихорадкой. При выходе под ноги попалась измятая шляпа. Подняв и вывернув ее подкладку, Марч прочел: «Мильфорд». Он наморщил лоб, стараясь вспомнить фамилию, и чуть не вскрикнул.

— Мильфорд, да это лакей Строма. — И ярость овладела им. — Ах так? Ему мало отца, мало сестры, купленной по сходной цене, мало Бертона… — и он бросился из кабачка, пылая ненавистью.

Глава X

Римский вечер

Сообщение по телефону Строма к Лежер вызвало панику среди всего женского населения «Девятки треф».

Это было событие.

— Сам Строи посетит нас… — благоговейно шептались по углам.

Вытаскивали спешно дорогие ковры, устраивались уютные уголки. Лежер сбилась с ног, наводя всюду лоск и красоту.

Новый звонок по телефону… Короткий разговор.

— Ему нужен римский вечер! — вскрикнула Лежер.

— Римский вечер?!

— И он сам, подумайте, барышни, будет одет преторианцем.

— Нет, нет, римским папой!..

— Что вы говорите? Папа святой!..

— Вы ничего не понимаете, ничего…

И снова суета. Целый вечер швейцар отказывал посетителям по случаю учета.

Все женщины должны были надеть свои лучшие туники, цветные котурны и выстроиться вокруг столов в нижнем зале как на параде.

Избитую Айрис, одетую в легкую тунику, поставили в ряду других.

Мысль о самоубийстве у нее совершенно прошла, и было только одно желание — убежать из этого парадиза.

— Я не позволю ему подняться к ней, если на новенькую упадет выбор, сказала Дебора, указывая окружающим ее женщинам на Айрис.

И она с ненавистью оскалила зубы.

Рука Айрис опиралась о стол. Быстро, прежде чем кто-либо смог ее удержать, Дебора, вытащив свой нож, нанесла сильный удар, желая пригвоздить к столу белую руку Айрис.

Клинок попал между пальцев Айрис, которая почувствовала холодное прикосновение, и вонзился, задрожав, в дерево.

Лежер сорвалась с места.

Женщины подбежали и окружили Айрис, лицо которой побелело.

В эту минуту сторожившая у входа крикнула, что прибыл Стром.

Он с шумом ворвался в зал в сопровождении трех друзей по кутежам. Он был уже пьян.

— Приготовлены ли венки из роз? — спросил он.

Лежер даже и в голову не пришло об этом подумать.

Стром пришел в негодование, после чего расхохотался.

— Обнажить всех женщин! — приказал он.

Большинство женщин приготовилось повиноваться, но украдкой они наблюдали за Айрис.

У Айрис зуб на зуб не попадал, и она вся тряслась от бешенства.

Стром, раскачиваясь вправо и влево, наклонился вперед. Его маленькие глазки мигали, он разглядывал Айрис с безграничным вниманием.

А Айрис, оцепенев от ужаса, узнала Строма.

— Как зовут эту женщину? — спросил он, заикаясь.

— Айрис, — ответила Лежер.

Стром повторил несколько раз это имя.

Казалось, на него нашло затмение.

Вдруг он поднялся. Он готов был танцевать от радости, видя, что Айрис силится узнать, кто перед ней, он или Бертон. Он упал на грудь одного из своих товарищей, которого обнял и поцеловал, повторяя:

— Она похожа на нее! Как она похожа на нее!

Айрис рассчитала, сколько времени ей понадобится, чтобы прыгнуть к двери и выбежать на улицу. Она рванулась с места, но не успела привести свой план в исполнение.

Широкие влажные ладони Строма схватили ее за подмышки, он стиснул ее, приподняв с пола, и понес к лестнице.

— Сию же минуту! — кричал он. — Я хочу ее сию же минуту!

Стром втолкнул ее в комнату, перевернул дощечку, запер дверь. Он хрюкал от удовольствия как свинья и повторял про себя:

— Как она похожа на нее. Как она похожа на нее!..

Новый приступ ужасной радости охватил его. Он сел, смеясь, в кресло.

Айрис воспользовалась этим, чтобы броситься к двери.

Она успела уже ее открыть, когда он схватил ее за шею и грубо отбросил в глубь комнаты.

Он задыхался от гнева.

— Я как будто тебе не нравлюсь? — сказал он.

И он с силой встряхнул ее.

Айрис почувствовала, что ее энергия исчезает и уступает место страху, ужасному страху существа, отданного во власть дикого зверя, страху, который заставляет кричать и призывать на помощь.

— Раздевайся! — крикнул Стром.

Она продолжала стоять неподвижно, дрожа от рыданий, и тогда он разорвал надвое ее длинную полотняную сорочку.

— Негодяй!

— Браво, Айрис, браво…

— Кто вы? — шептала она.

— Не все ли равно, кто. Стром ли будет тебя ласкать или я…

Айрис побледнела, она не могла узнать ни мужа, ни Бертона в этом мечущемся звере.

Стром снова начал смеяться оглушительным смехом и упал на кровать, не выпуская, однако, из рук ее волос, в которые он вцепился изо всей силы. Он говорил, потому что нуждался в том, чтобы излить в словах свое удовольствие, и, продолжая говорить, все время склонялся головой к голове Айрис, дыша ей в лицо винным перегаром.

— Ты мне нравишься. Почему ты хотела уйти? Я дам тебе столько денег, сколько ты захочешь. Ты девка по имени Айрис, не так ли? Откуда ты?

Одной рукой он все время держал ее за волосы, а другой ласкал ее тело, оставляя на нем влажные следы своей липкой ладони, и говорил, погружаясь в воспоминания:

— Ты хочешь меня обмануть? Тебя зовут не Айрис… Айрис жена Строма, а ты другая, та которая была у меня. Помнишь… Как нельзя ничего знать заранее? Я не знал, что в конце концов буду тебя иметь. И я сейчас возьму тебя. Ляг со мной рядом.

Айрис снова рванулась, но он со смехом опрокинул ее на кровать и ударил.

За одну секунду Айрис поняла, что этот человек Стром, настоящий Стром, которого она ненавидела, которого она собиралась убить, но не Бертон, этот ласковый культурный человек…

Стром, сжавши руками ее бедра, прижал ее к себе и раздавил. Он овладел ею, осыпая бранью, и она претерпела его, как претерпевала не раз. Но это было уже слишком.

Это превышало меру ужаса, какую душа может вместить.

В то время как его ласки распинали ее, душа ее кричала.

Получив наслаждение, Стром уснул или притворился спящим.

Айрис медленно отстранилась от него, чтобы не чувствовать больше прикосновение его кожи. Она лежала у стены и не могла думать о том, чтобы встать с постели, не разбудив его. Но это ей даже не пришло в голову.

Она была совершенно обессилена и погрузилась в дремоту.

Красные слоны топтали ее тело, и их вереница шла бесконечной лентой…

Красные слоны…

И на нее сыпалось золото…

Она очнулась от своего полусна, и ей показалось, что комната, которую освещала только чадящая лампа, привешенная к стене, наполнилась красным светом. Она ясно видела, как перед нею развертываются все события ее жизни, и перед ней предстало все ничтожество, вся бессмыслица ее существования.

Она приподнялась на локте. Но нет. Не надо торопиться. У нее есть достаточно времени. Она знала по опыту продолжительность подобного тяжелого сна у Строма. Надо было обдумать. Надо было щадить свою жизнь.

Она чувствовала себя сильной, деятельной, полной хитрости. Она представила себе в воображении все, что должно было произойти. Все ей удастся. Она была непобедима.

С предосторожностью она засунула обнаженную руку под матрац. Она схватила нож, который был там спрятан, и вытащила его из кожаных ножен. Он был удивительно острый.

О, как бы ей хотелось заставить Строма страдать!

Она не спрашивала себя, не выколоть ли ему глаза, или, может быть, лучше его оскопить. Но он станет кричать, сбегутся люди. Ей не удастся убежать. А она решила сберечь обязательно жизнь. Ведь где-то там, там Бертон шептал ей:

— Будьте моей женой, Айрис…

Она искала место его сердца. Складки приподнявшейся далматики закрывали его.

Тогда она нанесла ему страшный удар в шею, ибо считала его тело более крепким, чем оно казалось на самом деле. Железо вошло по рукоятку в подушку, и клинок оцарапал шею Строма, который в этот момент отвернулся…

— Вы делаете успехи, Айрис…

Он быстро соскочил с кровати… Но с удесятеренной силой Айрис, схватив его за. шею, опрокинула на кровать.

Стром сильно ударился затылком о спинку кровати и потерял сознание; тогда Айрис схватила край позолоченной далматики и всунула ее в рот Строма.

Затем спрыгнула с кровати поразительно спокойная, с ясной головой.

Никто не видел, как она проскользнула по коридору и открыла дверь, выходящую на улицу. Снаружи на бульваре было пустынно. В кабаках погасли огни. Только окна квадратных домов среди громад крепостных стен бросали отсветы на далекое расстояние. Это был тот неопределенный час, когда ночь уже кончилась, но солнце еще не встало.

Эта картина показалась Айрис новой, таинственной, полной многообразного богатства жизни. Никогда она не смотрела на мир, в котором жила. Дома впервые предстали пред ней как выражение силы и воинственности. Бродяга, поспешно удалившийся направо, похож был на преступника, а силуэт другого человека, бродившего в противоположном направлении, выражал отчаяние. Дома, земля и небо были полны значения. Со всех сторон ее окружала опасность, ненависть и любовь. Но она ничего не боялась.

Не была ли она ангелом-мстителем?..

Сзади упали две точки света, и она, успев скрыться в подъезд дома, видела, как промчался автомобиль Строма.

Она пустилась бежать по направлению порта.

Глава XI

Марч отдает визит Строму

Город был окутан серой дымкой, дело было к утру, и уличные фонари горели мутными пятнами, когда Марч, пошатываясь, вышел на Парк-Лэйн. У дома мистера Строма он остановился, окинул взором темные окна, и горестную складку его губ скривила злобная усмешка.

В хмелю основные черты характера выступают особенно резко. Добродушный начинает еще более любить своих близких, нелюдимый еще более ожесточается. Человек же в трезвом состоянии, питающий к кому-нибудь неприязнь, напившись, приходит в неистовство, которое толкает его на убийство. Марч питал такую неприязнь и был к тому же в изрядном опьянении.

Он решил проучить мистера Строма, показать ему, что нельзя безнаказанно грабить и убивать людей.

У дверей он на мгновение замялся. Затем поднялся по ступенькам и тихо постучал. Тотчас же изнутри донесся голос, спрашивавший:

— Кто там?..

Марч на мгновение задумался, но, вспомнив бой в «Желтой лихорадке», сказал громко:

— Макару здесь, — вот кто…

Короткая пауза, затем дверь бесшумно отворилась, и он прошел внутрь. Его никто не встречал, да он и не ожидал встретить слугу. Пройдя пустой вестибюль, он поднялся по лестнице и через небольшой коридор, дверь которого была открыта, шагнул в комнату, погруженную во мрак. В глубине ее за письменным столом, слабо освещенным лампой с зеленым абажуром, сидел Стром с повязкой на шее. Марч остановился, переступив порог, и услыхал, как дверь позади него закрылась.

— Садитесь, — сказал Стром.

Посетитель не нуждался в позволении и, не говоря ни слова, занял свое место. Злобная гримаса вновь исказила его физиономию, но Стром не мог видеть выражения лица Марча.

— Зачем вы пришли сюда?

— Мне нужны деньги, Стром, и в срочном порядке, на ремонт после дела с Марчем.

— Потрудитесь помолчать, — оборвал его Стром, — и уходите. Через полчаса можете вернуться — деньги будут приготовлены.

— Как бы не так! Гоните монету немедленно, — заявил Марч упрямо.

Физиономия Строма на мгновение вынырнула из мрака, и он произнес раздельно скрипучим голосом:

— В этом доме действительны только мои распоряжения. Не соглашаетесь не надо. Я вижу — вы пьяны, Макару, а в пьяном виде вы всегда дурака ломаете.

— Согласен, что звезд с неба я не хватаю, но не такой я дурак, чтобы вновь рисковать ради вас. Заметьте себе, Стром, вы тоже рискуете. — Последнее он сказал, вспомнив обрывок разговора, случайно, подслушанного в этот день.

Стром запахнул плотно свой ватный халат и пожал плечами.

— Разрешите указать вам, что это дело касается только меня, — вежливо ответил Стром. — Оставьте этот вопрос. Я вас не задерживаю.

— Ошибаетесь, теперь мы этого вопроса не оставим, — вскричал Марч, грозно подымаясь. — И я отсюда не уйду, пока не выведу вас на чистую воду. Теперь я доберусь до вашей гнусной физиономии. Советую вам сидеть смирненько. Может быть, вы и не видите револьвера в моей руке, но я его держу наготове, смею вас уверить.

Марч сделал два шага вперед, но что-то задержало его и отбросило назад. Он напоролся на проволоку, протянутую от стены к стене на высоте груди и невидимую в темноте. Не успел он прийти в себя от неожиданности, как свет погас.

Неистовое бешенство охватило Марча. Он с ревом бросился вперед, вытянув руки навстречу проволоке. На этот раз он запутался в ней руками и ногами и свалился.

— Клянусь «Смит и Вессоном», я убью тебя, Стром!

— Это уже третья по счету угроза, — сказал голос позади него. Марч в бешенстве обернулся и выстрелил.

Толстая драпировка стен ослабила выстрел, но мгновенная вспышка позволила Марчу различить человеческую фигуру, уползавшую к дверям. Окончательно потеряв самообладание, Марч выстрелил вновь. За стеной послышались шаги и крик Мильфорда.

— Зажги свет! Дай свет!

Дверь в коридор приоткрылась, и Марч успел заметить, как темная фигура выскользнула из комнаты. В мгновение ока он последовал за ней, но Стром бесшумно исчез. В коридор выходила еще одна дверь. Марч навалился на нее всем телом.

— Выходи, — заревел он. — Выходи, Иуда!..

За его спиной щелкнул замок, это закрылась дверь, через которую он выбежал в коридор. С площадки коридора начиналась лестница во второй этаж. Марч занес было ногу, но остановился, услышав хорошо знакомый смех. Марч принялся колотить руками в дверь, за которой, по его мнению, скрывался Стром.

— Эй вы, Стром, выходите! Я погорячился. Пожалуй, я действительно хватил лишнего…

Ответа не было.

— Стром, — сказал он, — вылазьте немедленно.

— Мы еще встретимся, Марч, — раздалось сверху,

— Стром! — закричал Марч, и эхо ответило ему из вестибюля. Бормоча ругательства, Марч стал подниматься вверх. На полпути к первой площадке он услыхал над головой смех. Взглянув наверх, Марч увидел над собой ненавистное лицо и успел заметить падение тяжелой гири… Он поспешил посторониться, — но было поздно. Через секунду он уже полумёртвым катился по лестнице.

— Готово, Мильфорд, выбрось падаль…

— Есть, сэр…

Взвалив на спину полумертвого Марча, Мильфорд потонул в тумане. Он нес его к Темзе, чтобы сбросить труп в холодные воды. Не доходя до моста, он услышал шум и, бросив Марча на подъезд ближайшего дома, бросился бежать.

Пробежав квартал, Мильфорд остановился, выстрелил и побежал снова.

Спасшись из «Девятки треф», Айрис большими глотками жадно впивала в себя воздух, но мертвящая тишина спящего города ее давила.

И как раз в то мгновение, когда она это подумала, кристально-чистая тишина внезапно нарушилась. Где то совсем близко, в каких-нибудь ста метрах, прогремел выстрел. Бум!.. — повторило эхо среди спящих домов, — бум… бум… пронеслось невидимыми кругами над дремлющими водами Темзы и унеслось дальше с ветерком, ласкающим своды нежной листвы. Выстрел. Револьверный выстрел.

Еще несколько мгновений царила тишина, затем раздались какие-то непонятные звуки: дверь, что ли, затворилась, были ли это убегающие шаги. Айрис, стоявшая на мосту, пришла в себя.

— Кто мог стрелять этой ночью?.. Надо посмотреть, надо действовать.

Она оставила перила моста, за которые держалась, и поспешила в тот переулок, из которого, как ей показалось, раздался выстрел.

Но как она ни искала, она ничего не могла найти.

Переулки, извивающиеся по направлению к центру, мирно спали, и выстрел, разбудивший эхо, не разбудил больше никого. Айрис прошла один переулок за другим, но все они были пустынны. Неужели ей приснилось. Она бросила поиски и из лабиринта переулков вышла к мосту.

Прямо на ступеньках лестницы одного из домов перед ней лежал человек. Он лежал и судя по всему был мертв.

Айрис провела рукой по лбу.

Дом был как раз против того места, на котором она за несколько минут до того стояла. Дом спал тогда, он спал и теперь. Откуда бы выстрел ни раздался, но только не из этого дома, — в этом Айрис готова была поклясться.

Но кем мог быть неизвестный, лежавший перед ней? И жив он или умер?

Он был жив.

Когда она положила руку ему на сердце, она ясно почувствовала, что оно бьется. Кроме того, из горла у него вырывался тяжелый хрип. Но почему он лежал?

Достаточно было поверхностного осмотра, чтобы выяснить причину. На виске зияла длинная рана, точно борозда в кроваво-красной земле. Волосы слиплись от крови, и кровь залила весь правый глаз, так что он производил впечатление кровоточащей раны.

— Джеральд! — вскрикнула Айрис. — Джеральд!..

Она только хотела подняться, чтобы позвать на помощь, как на плечо легла тяжелая рука:

— Вам следовало бы действовать попроворнее, если вы принялись грабить. Вы арестованы!..

Очень кстати явился полисмен. Не слушая объяснений Айрис, он поднес к губам свисток и засвистел.

— Не тратьте зря ваших слов. Они вам очень скоро пригодятся. Это вы, Керкинк? Скорей вызовите карету «скорой помощи», а я тем временем присмотрю за ней. Но только скорей!..

Айрис не успела опомниться, как очутилась в тюремном автомобиле, который умчал ее в тюремный замок…

Часть третья

Happy end!

Главы:

I. Полуночная свадьба (Стефан Цвейг).

II. Бегство старого Марча (Герберт Уэльс).

III. Эффект, который производит бомба (Джек Лондон).

IV. Very good! (К. Крок, Р. Стивенс, Я. Вассерман).

Глава I

Полуночная свадьба

Шестьдесят четыре человека осужденных, мужчин и женщин, сидели, забитые в беспорядке, под низкими сводами погреба, в темноте, с запахом винных бочек и гнили.

Жалкий огонь в камине скорее тускло освещал, чем согревал.

Большинство в оцепенении лежало на соломенных матрацах.

Некоторые писали на единственно разрешенном деревянном столе, при колеблющемся свете восковой свечи, прощальные письма.

Они знали, что жизнь их прекратится, раньше чем угаснет в этом холодном месте синеватый, дрожащий огонек свечи.

Неподвижно и безмолвно уставились они в темноту, как в преддверии могилы, ничего больше не ожидая и ни с чем не обращаясь больше к живущим.

Вдруг послышались тяжелые твердые шаги, загремели ружейные приклады и заскрипел ржавый засов.

Все вздрогнули.

— Неужели за нами?

От притока холодного воздуха через открытую дверь всколыхнулось синее пламя свечи.

Но скоро улеглась внезапно вспыхнувшая тревога.

Тюремщик только что доставил дополнительную партию человек в двадцать осужденных и безмолвно, не указывая места в переполненном помещении, свел их вниз по лестнице.

И снова застонала тяжелая железная дверь.

Только что доставленные почувствовали враждебность своих предшественников.

И раньше под сводами царила ужасная тишина, теперь она стала еще мрачней.

И звонкий, ясный, как будто из другого мира попавший, внезапно прорезал эту тишину крик, светлый, сверкающий крик, который непреодолимо разрушал безучастность, подавленность этого покоя.

Айрис, прибывшая вместе с другими, вдруг встрепенулась вся, протянула руки и с восторженным криком:

— Джон, Джон, — бросилась к молодому человеку, который в стороне от других стоял, прислонившись к решетке окна и, в свою очередь, рванулся навстречу к ней.

И как два пламени одного огня горели они телом к телу, губами к губам, так тесно сжимая друг друга, что, когда внезапно слезы восторга полились по их щекам, рыдание, казалось, рвалось из одного горла.

На одно мгновение отделились, не веря, что в действительности чувствуют друг друга, и, испуганные избытком невероятности, снова сжали один другого в еще более пламенном объятии.

Они плакали, говорили, рыдали, кричали, одним общим дыханием потонув в бесконечности своего чувства, совершенно не обращая внимания на присутствовавших изумленных, и изумление это вернуло их к жизни и заставило приблизиться к действительности.

— Ты, это ты, Айрис, не умерла, ты жива!..

— Я измучилась, Джон, от двойственности вас… измучилась. Один ненавистный, нелюбимый, враг семьи, другой любимый. Помнишь, Джон, когда я пришла в первый раз?..

— Ты была тогда в платье с красными слонами…

— Милый!..

И снова слились в объятии.

— За что арестовали тебя, Айрис, за что?

— Это все он. Он измучил меня, издевался, как над кокоткой, я его ударила, Джон, кинжалом, жаль, не убила, но мне казалось, Джон, что, быть может, это ты. Я терялась, я бежала. На улице натолкнулась на труп. Это был мой брат Джеральд.

— Убит?!

— Нет, он дышал, но я не знаю, ничего не знаю. Меня арестовали сейчас же, обвинили в братоубийстве и теперь…

— Нас ждет казнь, Айрис.

— Джон, мы вдвоем сейчас, вместе живем в этот час, не будем думать о казни. Расскажи, Джон, как ты попал сюда?!

— Я бежал из дома, Айрис, а на другой день твоя записка, твоя записка, Айрис, свела меня с ума. Я бродил по городу, играл в казино, выиграл бездну денег, и тут меня арестовали за убийство Строма, за грабеж, и меня то же, как и всех здесь находящихся, ждет казнь.

— Так это вы, Бертон, — подошел к нему старик с глубокой белой бородой, трясущийся от старости.

— Да, это я, Джон Бертон.

— Прошу вас, мистер Бертон, только на пару слов.

И они отошли вдвоем в угол и о чем-то тихо разговаривали.

Айрис видела, как изумление поразило Джона, она видела, что старик сунул ему в руку какие-то бумаги.

Она вся в напряжении ждала, ждала, когда Джон, ее Джон, подойдет к ней.

Джон подошел, еще полный впечатления от разговора со стариком. Айрис пристально глядела на него, как бы еще не веря в его присутствие, и снова прижималась к нему, не покидая его объятия. И этот трогательный вид молодой искренности странным образом потрясал их товарищей по несчастью.

Недавно еще все оцепенелые, усталые, равнодушные, недоступные никакому ощущению, обступили они так странно со страстным пылом соединившуюся пару.

При этих чрезвычайных обстоятельствах каждый забыл про свою собственную семью, каждый чувствовал потребность выразить им свое сочувствие или сострадание.

С гордым видом пылкая Айрис не допустила никаких соболезнований.

— Нет, что вы, я счастлива. Бесконечно счастлива только от одного сознания, что умру в один и тот же час вместе с ним. Не надо печалиться, не надо, только жаль, что я не жена его.

Айрис сказала это простодушно, без всякого намерения и, почти уже забыв сказанное, снова отдалась объятию любимого, но высказанное желание глубоко растрогало ее. Между тем старик, говоривший с Джоном, скользнул к какому-то пожилому человеку и тихо начал шептаться с ним. Того сказанные шепотом слова очень смутили, он быстро поднялся и направился к Айрис и Джону.

— Леди и джентльмены, мое крестьянское платье скрывает патера, и если у меня отсутствует одежда, то я чувствую, что пастырское достоинство и сила не изменились. Я готов совершить обряд.

— Но я замужем.

Старик, посмотрев ласковыми глазами на Джона, сказал:

— Мисс, вы не правда ли замужем за человеком, похожим на нашего товарища? Это верно, Вы юридически жена Строма, но, как мне кажется, церковного брака у вас не было.

— Да, церковного обряда не было. Но, мистер, я замужем за Стромом.

— Стром — это я, — сказал Джон.

— Значит, мисс, церковь осветит ваш брак с мистером Стромом и только.

— Айрис, помнишь, я сказал: «Будьте моей женой, Айрис». Я жду твоего решения, жду.

Айрис беспомощно оглянулась вокруг.

— Вы не бойтесь, Айрис, вы правы. И церковь должна осветить вашу любовь к этому человеку, — сказал Старик.

Айрис с любовью и тоской взглянула на Джона.

— Я согласна! — сказала она.

Она преклонила колени на твердых плитах и поцеловала руку патера.

— Прошу вас в этом недостойном месте совершить венчание.

Остальные, глубоко потрясенные, что это глухое место смерти в одно мгновение будет обращено в храм, невольно были растроганы возбуждением невесты и с трудом скрывали это разнообразной торопливой деятельностью.

Мужчины поставили в ряд немногочисленные стулья, зажгли восковые свечи вокруг железного распятия и таким образом обратили стол в алтарь.

Женщины быстро сплели жалкий венок из тех немногих цветов, что были у них.

Между тем патер с нареченным супругом Айрис вошел в соседнее помещение и сначала исповедовал его, а затем ее. После этого они подошли к импровизированному алтарю, и на несколько минут воцарилась необыкновенная тишина, как вдруг караульный солдат, охваченный каким-то подозрением, открыл дверь и вошел.

Когда он заметил странные приготовления, невольно его темное лицо сделалось серьезным и благоговейным.

Он остался стоять у. дверей, никого не беспокоя, и сделался сам молчаливым свидетелем необыкновенного венчания.

Настала такая тишина, что, казалось, слабое пламя свечей не колебалось.

И этим церемония закончилась.

Айрис поцеловала руку патера, а каждый из осужденных старался сказать им особенно сердечные слова. В это мгновение никто не думал о смерти и те, кто боялись ее, не ощущали больше страха. Когда поздравления окончились, Джон с любовью взглянул на Айрис.

— На жизнь…

— И смерть! — прибавила Айрис, целуя его и прошептала: — Красные слоны принесли мне счастье.

Джон еще крепче прижал ее к себе.

Между тем старик стал шептаться с некоторыми другими, и скоро можно было заметить, как началась какая-то особенная деятельность.

Мужчины выносили соломенные матрацы из соседнего маленького помещения. Старик подошел к ним, и, улыбаясь, сказал:

— Я и все товарищи по заключению охотно по случаю бракосочетания преподнесли бы вам подарок, но какой земной дар может иметь значение для тех, кто не в силах удержать собственную жизнь! Так вот, мы все предлагаем вам то, что имеет для вас ценность и радость — тишину отдельного помещения в последнюю брачную ночь.

Айрис не выдержала, крепко и звонко расцеловала старика.

Глава II

Бегство старого Марча

Ночью перед самым рассветом старый Марч проснулся.

Как тихо кругом…

Странная необычайная тишина! Такое отсутствие шума было редкостью для этого места. Было темно, но не совсем.

Палата была тускло освещена лампой с синим абажуром…

Три ближайших кровати были не заняты, а за ними человек, метавшийся и бормотавший почти беспрерывно, затих на время.

Человек, который бредил, умер три дня тому назад.

Человека, который внезапно ужасно вскрикивал, перевели в другую палату.

Через открытую дверь можно было видеть площадку и маленькую, слабо освещенную комнатку за ней, где надзиратель Бранд сидел, скрестив руки и уткнув подбородок в грудь, и спал перед разложенным пасьянсом. У ног валялась газета. Он, по-видимому, был один, он мог так спать.

В незавешенные окна заглядывала ночь: во мраке были видны полоска очень черной тучи и пять бледных звезд.

Под ними можно было неясно разглядеть очертания ветвей и большую верхушку молодого дуба, еще сохранившего свои листья, и деревья вдоль, первой изгороди.

Эти очертания становились отчетливее по мере того, как он вглядывался. Это было похоже на медленное проявление фотографической пластинки в темной камере.

Звезды расплывались. Их было пять. Теперь их осталось только три; две другие растворились в бледном разливающемся свете.

Не рискнуть ли выйти на площадку? Если Бранд проснется, он сошлется на какую-нибудь естественную надобность. Он был с Брандом в хороших отношениях. «Действуй не медля — мудрейшее из правил».

Марч быстро выскользнул из постели и набросил халат и туфли. Тише! Что это? Это просто кто-то храпит. Больше ничего. Он вышел и постоял на площадке. Бранд спал как бревно. Поднял газету.

Каменная лестница была освещена и пуста, а из открытой двери налево, внизу, доносилось громкое дыхание спящего. Казалось, весь мир спал, кроме Марча.

Где-то вдали неистово кто-то кричал, но эти звуки ослаблялись расстоянием и дверьми. Они делали тишину вокруг еще более ощутимой.

Что-то зашевелилось, раздался легкий треск, от которого сердце Марча бешено забилось. Затем звучный удар…

Ничего, это часы внизу били шесть.

Очень спокойно, но очень решительно он спустился вниз. Какая-то интуиция, какой-то инстинкт влек его. Он нащупал дверь, взглянул, она была приоткрыта. Не заперта.

Ни на ключ, ни на засов. Коллега Бранда отправился куда-то по своим личным делам. В лицо Марчу пахнул холодный воздух свободы.

Дверь тихо открылась и закрылась, и Марч очутился на крыльце левого флигеля дома умалишенных, созерцая тусклый мир, освещенный ноябрьской зарей.

Было темно, но ясно — мир черных очертаний и бесцветных форм. Все выглядело так, как будто только что вытерто мокрой тряпкой. Было хотя и холодно, но без резкого пронизывающего ветра.

Он пересек усыпанную песком аллею, остановился и прислушался. Нигде ни звука… Что ему надо было вспомнить?..

— Ах, да, газета… прочту потом…

Он перешел на траву потому, что его шаги гулко отдавались на песке. Трава зашуршала. Она была покрыта инеем, и его ноги оставляли черные пятна на влажной серебристо-серой поверхности.

Он торопился уйти от тяжелой черной массы зданий дома умалишенных на открытое место, в холодный воздух свободы. Он откинул щеколду и прошел через маленькую железную калитку в железной ограде, отделявшей нарядную лужайку фасада от капустного поля. Калитка слегка завизжала на петлях, и он открыл и закрыл ее очень осторожно. Он двинулся через поле. Тропинка скрывалась перед ним в тумане. Она как будто проходила мимо него, между тем как он отбивал такт. Он не мог вспомнить, куда шла это тропинка, ни ее направления по отношению к месту, которое он искал. Но с каждой минутой становилось светлее.

С каждой минутой становилась светлее. В небе было что-то темное и неподвижное, нависшее над ним, казалось, наблюдавшее за ним. Он изо всех сил старался игнорировать это смутное нечто, потому что боялся своего собственного воображения. Но вдруг он ясно увидел, что это были только верхушки деревьев, выступавшие над мглой.

Очевидно, это был ряд деревьев вдоль ограды, параллельной фасаду дома умалишенных. Он должен был пройти между ними, если хотел спуститься вниз по откосу.

Он оставил тропинку и медленно двинулся по замершему краю канавы. Он шел вдоль длинных рядов стеблей капусты, черных, съежившихся в растрепанных, похожих на спешившихся казаков, стоящих на часах. Все они склонялись к нему и точно прислушивались к звуку его шагов.

Ему было довольно трудно перебраться через плетень, и терновник расцарапал ему щиколотку. За изгородью участок шел вниз по откосу, и туман стал белее и гуще. Он совершенно окутывал ручей. Марч шел медленно. Он не боялся преследования.

Бранд войдет в палату не раньше чем через час; они еще не скоро хватятся его.

Он глубже и глубже уходил в мягкую мглу. Теперь он шел по высокой влажной съежившейся траве. Он обернулся посмотреть на дом умалишенных, но его уже не было видно.

Что это, кто-то разговаривает или это бьется сердце какого-то неугомонного, волшебного механизма?..

Это был ручей. Теперь все было просто и легко.

Он пошел вдоль ручья. Сухая трава была здесь гуще.

А что это такое, точно более густой и плотный туман внутри тумана? Это была стена.

Марч долго. стоял неподвижно у ручья под стеной.

Наконец он встряхнулся и с большим трудом, цепляясь за плющ, вскарабкался на верхушку стены.

Наступил уже день, и туман рассеялся. Над холмом теперь виднелись крыши строений Кэммердоун-Хилла, лишенные всякого очарования, мрачные, банальные. Откуда-то с той стороны доносился собачий лай.

Развернул газету и стал быстро проглядывать ее… Как давно он не читал этих строк, этих столбцов с объявлениями, среди которых когда-то постоянно было на одном и том же месте его объявление…

И тут сердце Марча забилось… Он вспомнил Строма…

Вспомнил его, и его кулаки злобно сжались.

— Наконец-то я рассчитаюсь с ним…

Но вот его взгляд остановился:

«Казнь братоубийцы… Айрис, урожденная Марч, пойманная на месте преступления, приговорена к казни. На этих днях приговор будет приведен в исполнение…»

Старик побледнел, сжавши газету. Что делать… Что…

Теперь холод пробирал его насквозь, и он так устал, что вся его энергия исчезла. Вдруг он вздрогнул: на холме, с которого открывался вид на парк, стоял какой-то человек.

Кровь снова бурно заструилась в его жилах. Этот человек стоял совершенно неподвижно, глядя вниз на дом умалишенных. Может быть, кто-нибудь из служащих, ищущих его, Марч не был так спокоен и апатичен, как предполагал.

Он дрожал с головы до ног. Он дрожал не от холода, а от волнения. Он чувствовал, что должен так или иначе положить конец этому сомнению. Не сможет ли он обратить на себя внимание этого человека. Он помахал рукой. Затем вынул из кармана халата маленький грязный платок и стал махать им. Вот-вот, человек смотрит прямо на Марча. Он соскочил со стены и медленно, точно не веря, он двинулся по направлению к нему. Затем пустился бегом, делая знаки.

— Вы пришли за мной? Спасите, спасите!!

— Дайте подумать, что же нам теперь делать. Это великолепно… Моя мотоциклетка в гостинице. Досадно. Ну идемте. Я должен спрятать вас где-нибудь и пойти за ней. Тогда мы удерем. Жаль, что вы не одеты, ну, ничего, никто этого не заметит. Холодно. Да, возможно. Я достану одеяло. В прицепной коляске есть одеяло.

Он снова поднялся на холм, время от времени оглядываясь на дом умалишенных. Марч бежал мелкой рысцой вслед за ним, спокойно, с безграничной покорностью человека, доверяющего своему слуге.

Взять Марча в гостиницу и напоить его там кофе было невозможно. Как только отсутствие его будет замечено, его наверно начнут искать в деревне.

Всякий обратит внимание на эту странную фигуру в халате, туфлях и с исцарапанными щиколотками. Он должен спрятать маленького человечка где-нибудь поблизости.

В этой буковой рощице за ближайшим холмом. (Какая жалость; что он так плохо одет.).

Затем надо как можно скорее пойти и вернуться с мотоциклеткой.

Марч был полон доверия и беспрекословно послушен.

— Вы только поскорей возвращайтесь, — сказал Марч.

— Не уходите отсюда ни на шаг! — сказал незнакомец.

Это было не, самое совершенное убежище в мире — канава и группа остролистника на опушке редкой буковой рода, — но это было лучшее, что можно было найти.

И незнакомец пустился почти бегом к гостинице за мотоциклеткой. Он пришел туда раскрасневшийся и растрепанный. Когда он объявил, что желает немедленно получить счет, отказался от завтрака, кроме чашки чая и ломтика хлеба с маслом, и сейчас же стал укладывать свои мешок, к нему отнеслись с подозрением и делали все нехотя. Откуда-то взялось бесконечное множество дел, отнявших бесконечно много времени. В довершение всех досадных задержек в гостинице не оказалось сдачи, и пришлось послать в деревенскую лавку. Мотоциклетка, всегда капризная, задала много хлопот, прежде чем сдвинулась с места.

Было почти восемь часов, когда он завидел маленькую буковую рощу, и сердце его всколыхнулось, когда он заметил двух приближавшихся к нему тяжеловесных людей.

Он сейчас же узнал в них надзирателей из дома умалишенных; от них веяло той угодливостью и вместе с тем авторитетностью, которая отличает тюремных надзирателей, бывших полицейских и сторожей из дома умалишенных. Когда он, подпрыгивая, проносился мимо них, они вышли на середину дороги и сделали ему знак остановиться.

— Черт! — сказал он и остановился.

Они подошли без видимой враждебности.

— Извините меня, сэр… — сказал один, и он почувствовал себя лучше.

— Этот большой дом, что вы видите там, сэр, дом умалишенных. Может быть, вы это знаете, сэр?

— Нет, Который из них дом умалишенных? Все вместе? — он почувствовал, что в самом деле умен, и его настроение поднялось.

— Да, сэр.

— Чертовски большое помещение, — сказал незнакомец.

— Один из наших жильцов сегодня утром исчез. Безобидный человечек, сэр, и мы взяли на себя смелость остановить вас и спросить, не видели ли вы его…

На незнакомца снизошло вдохновение.

— Как будто видел. Он в коричневом халате и в туфлях, с непокрытой головой.

— Это он, сэр. Где, вы его видели?

Незнакомец повернулся в сторону, откуда приехал.

— Он бежал вдоль края поля, — сказал, — Я видел его меньше… меньше, пяти минут тому назад. С милю или чуть побольше отсюда. Он бежал. Вдоль плетня направо… я хочу сказать — налево… недалеко от каштановой рощи.

— Это он, Джим. Где, вы сказали, сэр?

Находчивость его возрастала.

— Если один из вас сядет сзади меня, а другой в это сооружение немножко тяжело, но мы справимся, — я отвезу вас на то самое местом Сейчас же. — И не долго думая, он повернул мотоциклетку.

— Это большая подмога для нас, сэр, — сказал Джим.

— Не стоит об этом говорить.

Незнакомец был теперь на высоте положения. Он помог им втиснуться, подбадривая их любезными словами даже тот, что потоньше, только-только уместился в прицепной коляске, а другой сидел, точно мешок, на месте для багажа, и отвез их обратно за полторы мили, пока не нашел подходящего плетня у каштанового дерева. Он заботливо высадил их, великодушно отмахнулся от их сердечной, но торопливой благодарности и подождал, пока они быстрым шагом двинулись по полю.

— Он не мог пройти больше мили. И он шел не особенно быстро. Немножко как будто прихрамывая.

— Это он, — сказал один из служителей.

Незнакомец послал их удалявшимся спинам воздушный поцелуй.

Он помчался обратно к тому месту, где оставил Марча, опять повернул свою машину и посмотрел по направлению уголка леса у группы остролистника, где должен был ждать маленький человечек. Но там не было и следа выглядывающей головы. «Странно», — сказал он и побежал к тому месту, где оставил Марча притаившимся в канаве. Там не было и признаков его.

— Эй, вы, где вы…

Ни звука, ни шороха в ответ.

— Он спрятался или, может быть, он уполз подальше и потерял сознание. Что ж, это возможно он так истощен.

Он пошел вдоль канавы до угла леса и за углом в канаве, направо, вдруг увидел маленькую старушку — маленькую старушку, сидевшую согнувшись на подстилке из сухой соломы и крепко спавшую. На ней была погнувшаяся черная соломенная шляпа, украшенная сломанным черным пером, и коротенький черный жакет; на ее ноги был натянут мешок, и другой мешок наброшен в виде шали на плечи. Она так съежилась, что лицо было спрятано целиком, за исключением одного ярко-красного уха, а за ее спиной, на краю канавы, лежали две широкие жерди, связанные в форме креста. Она показалась ему самым удивительным из явлений.

С минуту он стоял в нерешительности. Разбудить ему старушку и расспросить ее о Марче или убраться потихоньку? Расспросы, решил он, ничему не мешают.

Он подошел к ней вплотную и кашлянул.

— Простите, сударыня, — сказал он.

Спящая не просыпалась.

Он зашелестел листьями, кашлянул сильней и еще раз извинился. Спящая всхрапнула, вздрогнула и проснулась; она подняла глаза и обнаружила лицо Марча.

Он на мгновение уставился на незнакомца, не узнавая его, а затем зевнул во весь рот. Пока он зевал, к голубым глазам возвращалось соображение и понимание.

— Мне было так холодно, — сказал он. — Я снял эти вещи с пугала. А на соломе было сухо и удобно сидеть. Положим все это на место.

— О, великолепная идея! — воскликнул незнакомец, к которому вернулось его хорошее настроение. — Это де — лает из вас почтенную женщину. Вы сможете идти в этом мешке. Нет, нам некогда класть его на место. Стряхните мешок с ног и берите его с собой. Мотоциклетка меньше чем в двухстах ярдах отсюда. Вы сможете там опять надеть его. Это великолепно. Чудесно. Мы, конечно, не положим всего этого на место, и, когда между нами и этим местом будет добрых десять миль, мы остановимся и поедим чего-нибудь, и напьемся горячего кофе.

Незнакомец подсадил Марча, поднял верх, поставил ширмы от ветра и таким образом укупорил его. Он превратился в очень сносно-смутную видимую тетушку. А еще через минуту он нетерпеливо завел мотор и вскочил в седло.

Маленькая старая мотоциклетка шла великолепно.

Глава III

Эффект, который производит бомба

Джеральд Марч оглянулся и долгое время не мог понять, где он находится. Он никак не мог сопоставить вместе чистую постель и себя.

— Это слишком, — подумал он вслух и ущипнул себя, но, к сожалению, все оставалось по-прежнему на месте.

Голова немного болела, когда он приподнялся, но тем не менее, накинув на себя халат, он встал с постели.

В этот момент вошла сестра милосердия.

— Что вы, ложитесь… ложитесь.

— Черт возьми, я здоров совершенно, и, кроме того, я хотел бы знать, кого это угораздило догадаться положить меня в постель.

— Вы были больны, мистер. И находитесь в больнице имени ордена святой Урсулы.

— Ну… Что вы говорите… Так вот… прошу, выдайте мне мою одежду и возьмите ваши халаты…

— Но, мистер…

— Никаких но… Я сейчас ухожу.

Сестра вышла опрометью из комнаты, а Марч принялся приводить в порядок мысли, и к моменту, когда ему принесли одежду, он уже все вспомнил.

Быстро одевшись, не сказав даже «до свиданья», он вышел из лечебницы. Ему было нельзя медлить. О, еще бы, он знает, что правосудие не медлит.

Было далеко за полдень, и Джон, обняв Айрис, смотрел из своего решетчатого окошка на улицу. Улица перед его глазами была пыльной и грязной — потому что с тех пор, как столетия тому назад был основан этот город, питающиеся падалью собаки и сарычи были единственными его ассенизаторами.

Джон отошел бы от окна, если бы несколько оборванцев, дремавших в воротах напротив, не вскочили внезапно и не начали с интересом глазеть вверх по улице. Айрис, поцеловав Джона, отошла в глубь камеры, которая любезно была предоставлена им товарищами по заключению.

Джон ничего не видел, но он слышал грохотание какого-то экипажа, быстро приближавшегося к тюрьме. Затем в поле его зрения ворвалась повозка, увлекаемая вперед закусившей удила лошадью. Седовласый, седобородый субъект, сидевший в повозке, тщетно пытался сдержать животное.

Джон улыбался, удивляясь, как старая повозка еще не рассыпалась — до такой степени подбрасывало ее на выбоинах дороги. Каждое из колес, которые едва держались на осях, подпрыгивало и вращалось в полном разногласии с остальными. Но если экипаж еще кое-как держался, рассуждал Джон, — то уж совершенно загадочно, почему не разлетелась в клочья нелепая сбруя. Как раз в тот момент, когда экипаж поравнялся с тюремным мостом, старик сделал последнюю попытку сдержать лошадь, приподнявшись со своего сиденья и натягивая вожжи. Одна из них была изношена до такой степени, что тут же порвалась. В то время как старик грохнулся обратно на сиденье, он невольно натянул уцелевшую вожжу, и от этого лошадь резко бросилась вправо: Что случилось затем, сломалось ли колесо или только слетело, — Джон не мог определить. Ясно было только одно, что на этот раз экипаж потерпел окончательное крушение. Старик, волочась по пыльной земле, но упрямо не выпуская из рук уцелевшей вожжи, заставил лошадь описать круг и стать перед ним, брыкаясь и фыркая.

В этот момент, когда злосчастный старик вскочил на ноги, толпа оборванцев уже окружила его. Но их грубо отогнали жандармы, выскочившие из тюрьмы. Джон продолжал стоять у окна, и по тому любопытству, с которым он смотрел и прислушивался к происходившей на улице сценке, трудно было сказать, что ему оставалось всего несколько часов жизни.

Передав повод лошади одному из жандармов, даже не очищая приставшей к его одежде грязи, старик поспешно заковылял к повозке и принялся осматривать большие и маленькие ящики, составлявшие ее груз. Об одном из ящиков он особенно беспокоился: даже попытался его приподнять и стал прислушиваться к тому, не разбилось ли что внутри.

Когда один из жандармов обратился к нему, он выпрямился и заговорил поспешно и многословно:

— Я, увы, джентльмены, я старый человек, и мой дом далеко. Меня зовут Леопольде Нарваец. Что правда, то правда, моя мать была немка, да сохранят покой ее души все святые, но отец мой был Балтазар де-Иезус-и-Серваллос-э-Нарваец, сын доблестной памяти генерала Нарваеца, который сражался под начальством самого великого Боливара. А теперь я почти разорен и далеко от дома.

Поощряемый вопросами, ободренный выражениями сочувствия, в которых не бывает недостатка даже у самых презренных оборванцев, он был преисполнен благодарности и охотно продолжал свой рассказ:

— Я еду со своей фермы. Это отняло у меня пять дней, а дела теперь очень плохие. Но даже благородный Нарваец может стать торгашом, и даже торгаш должен жить, разве это не так, джентльмены? Скажите мне, нет ли здесь Томаса Ленча, в этом прекрасном городе?

— У нас Томасы Ленчи так же многочисленны, как песок морской, расхохотался помощник смотрителя тюрьмы, — опишите его подробнее.

— Он двоюродный брат моей жены по второму браку, — с надеждой ответил старикашка и был изумлен тем, что толпа ответила на это громовым хохотом.

— В самом городе и его окрестностях живет добрая дюжина Томасов, продолжал помощник смотрителя. — Любой из них может быть двоюродным братом вашей второй жены, мистер. У нас есть Томас — пьяница, у нас есть Томас вор. У нас есть Томас — впрочем, нет, его повесили месяц тому назад за грабеж и убийство. Еще есть богатей Томас, собственник двух домов. Еще есть…

При каждом из называемых Томасов Леопольде Нарваец отрицательно качал головой. Но когда был упомянут домовладелец, надежда ожила в сердце старика, и он перебил:

— Извините меня, сэр, но это, вероятно, он. Я разыщу его. Если бы мой драгоценный груз мог быть где-нибудь сложен в безопасности, я отправился бы на поиски сию же минуту. Я, конечно, смогу доверить его вам, ибо вы, это можно видеть и с закрытыми глазами, — человек честности и чести.

Говоря так, он вынул из кармана две серебряных монеты и передал их тюремщику.

— Вот, я хотел бы, чтобы вы и ваши люди получили немного удовольствия за то, что поможете мне.

Джон ухмыльнулся про себя, когда заметил, что интерес и уважение к старикашке заметно увеличились в жандармах после денежного подарка. Они отогнали наиболее любопытных из толпы от разбитой повозки и начали переносить ящики в помещение тюрьмы.

— Осторожно, осторожно, — умолял старикашка, страшно забеспокоившись, когда они взялись за большой ящик. — Несите его бережнее. Он очень ценен и хрупок, чрезвычайно хрупок.

В то время как содержимое повозки переносилось в тюрьму, старик снял с лошади всю сбрую, оставив только уздечку, и перенес ее в экипаж. Но смотритель приказал внести внутрь и сбрую, объяснив, указывая на толпу оборванцев:

— Здесь не останется ни одного ремешка через минуту после того, как мы повернемся спиной к повозке.

Взобравшись на развалины экипажа и поддерживаемый тюремщиком и его людьми, старый торгаш кое-как влез на спину своей лошади.

— Так, хорошо, — сказал он, добавив с признательностью, — бесконечно благодарен вам. Мне посчастливилось встретиться с хорошими людьми, в чьих руках мои товары останутся целы. Это ничтожные товары, товары, вы понимаете, которыми торгуют вразнос, но для меня это все. Я чрезвычайно рад, что встретил вас. Завтра я вернусь с моим родичем, которого я, конечно, найду, и сниму с вас тяжесть оберегания моего ничтожного имущества.

Он приподнял свою шляпу.

Он начал удаляться, давая животному идти только шагом, опасаясь его как виновника только что происшедшей катастрофы.

Вдруг смотритель окликнул его. Старик остановился и повернул голову.

— Поищите на кладбище, мистер Наваец, — посоветовал тюремщик. — Добрая сотня Томасов лежит там.

— Особенно будьте осторожны, прошу вас, мистер, с большим ящиком, — отозвался торгаш.

Джон увидел-затем, как улица снова опустела, потому что и жандармы и оборванцы поспешили скрыться. «Удивительно», — думал Джон, — какие-то интонации в голосе старого торгаша смутно показались ему знакомыми.

Сделав это заключение, Джон перестал думать дальше об инциденте, отошел от окна и подсел к Айрис.

В комнате сторожа, в каких-нибудь пятидесяти футах от камеры Джона, происходила сцена ограбления Леопольда Нарваеца.

Началось это с того, что смотритель произвел внимательный и всесторонний осмотр большого ящика. Он приподнял один конец, чтобы судить о содержимом по весу, и понюхал, как нюхает след ищейка в тщетной попытке разрешить загадку обонянием.

— Оставь его в покое, — засмеялся один из жандармов, — тебе заплатили два шиллинга за то, чтобы ты был честен.

Помощник смотрителя вздохнул, отошел, сел, продолжая оглядываться на ящик, и снова вздохнул. Разговор пресекся, но глаза жандармов неизбежно обращались в сторону ящика. Засаленная колода карт оказалась бессильной отвлечь от него их внимание. Игра была скоро брошена. Жандарм, который надсмехался над смотрителем, сам подошел к ящику и понюхал.

— Ничем не пахнет, — объявил он. — В ящике абсолютно нет ничего такого, что имело бы запах. Кто может там быть?..

— Вот идет Вильсон, — указал смотритель на входящего в эту минуту привратника, чьи заспанные глаза говорили о только что прерванной сиесте. Ему не платили за то, чтоб он был честен. Эй, Вильсон, удовлетвори наше любопытство и скажи нам, что в этом ящике.

— Откуда я могу знать, — сказал Вильсон, глядя мигающими глазами на интересующий их предмет. — Я только сейчас проснулся.

— Но ведь тебе не было заплачено за то, чтобы ты был честен? — спросил смотритель.

— Но ведь, матерь божия, где есть такой человек, который мог бы мне заплатить за то, чтобы я был честен? — воскликнул привратник.

— В таком случае возьми вон там топор и вскрой ящик, — округлил свою мысль смотритель. — Мы не имеем права. Вскрой ящик, Вильсон, или мы помрем от любопытства.

— Мы поглядим, мы только поглядим, — нервозно пробормотал жандарм, пока привратник отрывал доску с помощью лезвия топора. — Затем мы снова забьем ящик и… сунь туда руку, Вильсон, что там такое? А, на что оно похоже? Ах!..

Рука Вильсона нырнула в ящик, зацепила что-то и появилась вновь, вытянув какой-то предмет цилиндрической формы, обернутый картоном.

— Сними покрышку осторожно, ее нужно будет снова поставить на место, — предупредил его тюремщик.

И, когда сначала картонная, а потом бумажная оболочки были сняты, глазам всех присутствующих представилась большая бутыль виски.

— Как изумительно она упакована, — пробормотал смотритель тоном священного ужаса. — Напиток, очевидно, очень высокого качества, если его так бережно пакуют:

— Это виски-американо, — вздохнул один из жандармов. — Лишь один раз в своей жизни пил я виски-американо!..

Жандарм взял бутылку и приготовился, отбить ей горлышко.

— Стой! — закричал смотритель. — Тебе заплатили за честность!

— Мне заплатил человек, который сам был бесчестен, — был ответ. — Эта штука — контрабанда. Пошлина за нее никогда не была заплачена. Старикашка торгует запрещенными товарами. Мы можем не только с признательностью, но и с чистой совестью завладеть ими. Мы их конфискуем, мы примем меры к их уничтожению.

Не ожидая продолжения, Вильсон и жандарм распаковали две новых бутылки и отбили им горлышки.

— Три звездочки — высший сорт, — возгласил Вильсон, при всеобщем молчании указывая на марку. — Видите ли, все сорта виски, вырабатываемые янки, хороши. Одна звездочка показывает, что сорт очень хорош. Две звездочки, что он превосходен. Три звездочки — что он великолепен, божествен, лучше всего лучшего и даже еще лучше. Ах, я знаю это, янки очень крепки на крепкие напитки.

— А четыре звездочки? — спросил смотритель, у которого результаты пробы уже сказывались в блестящей влажности его глаз.

— Четыре звездочки, друг? Четыре звездочки означают или же немедленную смерть, или же вознесение живьем на небо…

Уже через четверть часа смотритель, обняв другого жандарма, называл его братом и заявил, что очень мало нужно для того, чтобы люди на этом свете были счастливы.

— Старикашка круглый дурак, трижды круглый дурак и еще трижды, — выпалил вдруг угрюмый жандарм, который во все время до того не произнес ни слова.

— Старикашка просто бродяга, — сказал смотритель. И когда он вернется завтра за своими тремя звездочками, я арестую его как контрабандиста. Это только даст нам повышение.

— Но ведь мы уничтожаем вещественные доказательства — вот так, — спросил Вильсон, отбивая горлышко у новой бутылки.

— Мы сохраняем вещественные доказательства — вот так, — ответил смотритель, бросая пустую бутылку на каменный пол и разбивая ее на тысячу кусочков. — Слушайте, товарищи, ящик был очень тяжел — это все подтвердят, Он упал. Бутылки сломались. Жидкость вылилась, и таким образом мы узнали о контрабанде. Ящик и разбитые бутылки будут достаточным вещественным доказательством.

По мере того как уменьшались запасы виски, увеличивались шум и гам. Один жандарм поссорился с Вильсоном, вспомнив давно забытый долг в десять долларов.

Двое других, сидя на полу и обнимая друг друга за шеи, горько оплакивали свою несчастную семейную жизнь.

А смотритель сентиментально рыдал о том, что все люди братья.

— Даже мои арестанты! — вопил он плаксиво. — Я люблю их как братьев. Жизнь так печальна…

Поток слез заставил его сделать паузу, и ему пришлось глотнуть немного виски, чтобы осушить слезы.

— Мои арестанты все равно что мои дети. Мое сердце обливается кровью из-за них. Видите, я плачу. Давайте поделимся с ними. Дадим им хоть минуту счастья. Вильсон, брат моего сердца, окажи мне услугу. Видишь, я рыдаю у тебя на плече. Снеси бутылку этого эликсира, новобрачным. Скажи им, что горюю о том, что их должны завтра казнить. Передай им мой привет, и пусть они пьют и будут счастливы хоть сегодня.

Внимание Джона было вдруг привлечено насвистыванием за окном знакомого мотива. Он вскочил и быстро бросился к окну. Но в дверях раздался звук вставляемого в замочную скважину ключа, и это заставило его опуститься на пол и притвориться спящим.

В камеру вошел нетвердым шагом Вильсон и протянул Айрис с самым серьезным и торжественным видом бутылку.

— Привет от нашего доброго смотрителя, — прошептал он. — Он хочет, чтобы вы выпили и постарались забыть, что завтра вам придется умереть.

— Мой почтительнейший привет смотрителю, и передайте ему от меня, чтобы он убирался к черту вместе со своим виски, — отвечал Джон, резко становясь между Айрис и Вильсоном. Привратник выпрямился и перестал шататься, словно внезапно отрезвившись.

— Очень хорошо, сэр, — сказал он, оставил камеру и замкнул за собою дверь.

Одним прыжком Джон достиг окна и нос к носу столкнулся с Марчем, просовывавшим ему револьвер через решетку.

— Привет, — сказал Марч. — Я вытащу вас отсюда, как дважды два — четыре.

Он показал два динамитных патрона с прикрепленными к ним фитилями.

— Я захватил с собой эту милую игрушку. Стань с Айрис в самом дальнем конце камеры, потому что через момент в этой стене будет дыра таких размеров, что через нее сможет проплыть сам «Титаник». Теперь отходи. Я зажигаю. Фитиль очень короток.

Едва Джон прижался с Айрис к самому дальнему углу камеры, как чьи-то нетрезвые руки с трудом отомкнули дверь и в нее ворвался гул криков и проклятий.

— Бей проклятых!..

В руках у них были ружья, а сзади напирала на них пьяная толпа, вооруженная чем попало — от кортиков и карабинов до пустых бутылок включительно. При виде револьвера в руках Джона они остановились.

Но Вильсон не стал ждать. Он выстрелил наобум из шатающегося в пьяных руках ружья, промахнулся на добрые пять ярдов и в ту же секунду свалился под пулей Джона.

Остальные быстро улетучились в тюремный коридор, откуда, оставаясь невидимыми, открыли ожесточенный обстрел камеры.

Благодаря свою счастливую звезду за толщину тюремных стен и надеясь, что они не станут жертвой случайного рикошета, Джон оставался в указанном ему углу и с минуты на минуту ждал взрыва, пряча за своей спиной Айрис.

И он пришел. Окно и примыкающая к нему стена обратились в одно громадное отверстие. Осколок ударил Джона в голову, и он упал почти без чувств. Когда осела поднятая взрывом пыль и рассеялся пороховой дым, его затуманенный взгляд заметил фигуру Марча, входившую через образовавшуюся дыру в камеру. Как сквозь сон он видел, как тот вывел испуганную Айрис. Но лишь только его выволокли на воздух, Джон быстро пришел в себя.

— Где Айрис? — прошептал он.

— Айрис, да я ее вывел… — Марч обернулся, но не увидел никого. Айрис! — крикнул он, — Айрис…

Джон вскочил.

— Айрис…

— Вот она… Ее несут…

Джон увидел, как мистер Строи с Мильфордом укладывали в автомобиль Айрис… Бросились к ним… Но мистер Строи, вскочив в авто, насмешливо раскланялся с ними, исчезая за поворотом улицы… Оба бросились бежать, спотыкаясь об обломки обрушившейся стены… На углу, увидев автомобиль, они вскочили в него и совсем затолкали шофера, объясняя ему, кого надо преследовать.

Навстречу им к тюрьме скакали конные жандармы.

Глава IV

«Very good!»

Джону пришлось скрыться в одном из бесчисленных домов на окраине, так как он не мог поместиться с Марчем, чтобы не подвести его под ответ. Скотленд-Ярд сбился с ног, разыскивая неуловимого преступника.

Джон скитался как дикий волк по улицам, тщетно желая увидеть хоть мельком Айрис или где-нибудь встретиться с Джеральдом.

Но увы! Он не мог нигде с ними встретиться. Он не знал того, что целые дни Джеральд Марч хлопотал около своего отца, ухаживая за ним и приводя его в человеческий вид.

Он не знал того, что Айрис была заперта Стромом в его особняке и целые дни томилась в одиночестве.

— Айрис… Айрис… — шептал он при виде какой-нибудь женщины, похожей на нее.

Его сердце начинало трепетно биться, и он принужден был останавливаться, чтобы прийти в себя.

Но с каждым днем образ Айрис постепенно тускнел, и другой занял его место — голод. Терпя неудачи за неудачами, в поисках работы и денег Джон переживал душевную драму, уныние перешло в отчаяние, досада в возмущение.

При долгом истощении организма рассудок обычно возбуждается до крайней степени. Так было и с Джоном. В его мозгу зарождались разнообразные мысли.

Пробовал даже писать книгу, но не мог. Мечты об Айрис мешали работать, и он наконец решил идти напролом, прямо, чтобы занять свое место рядом с ней, ведь они обвенчались в тюрьме.

Так думал измученный Джон, когда узнал, что мистер Стром снова занял свое место в фешенебельных кругах Лондона.

С большой осторожностью, избегая полисменов, он пробрался к особняку Строма.

В течение нескольких часов он пытался разузнать, находится ли Стром в доме, но все было тщетно.

Опущенные шторы на окнах не давали возможности разглядеть обитателей особняка. Там царила тишина.

Лишь раз заметил, что из дома Строма торопливо вышел Макс. Это подсказало Джону, что в доме должен быть сам Стром, и он продолжал выжидать.

Через некоторое время подъехал грузовик, с которого возчики стали снимать небольшой зеленый несгораемый шкаф. По-видимому, спустить шкаф на землю было не легко возчикам, а потому он подошел к ним и стал помогать.

Вид несгораемого шкафа, принадлежавшего его заклятому врагу, толкнул Джона на отчаянное решение.

Он решил во что бы то ни стало пробраться в дом.

В ту же ночь Джон пробрался в дом. Вооруженный инструментами для вскрытия несгораемого шкафа, он осторожно пробирался по знакомым комнатам кабинета Строма.

— Я ограблю грабителя, — думал он, — и убегу с Айрис.

Стоя за тяжелой портьерой у окна, он направил электрический луч фонаря в комнату. Яркий луч прорезал мрак комнаты и, быстро описав круг, на секунду остановился у двери и погас.

Наступил мрак и тишина.

Бесшумно отделившись от портьеры, он осторожно ощупью направился через комнату туда, где при свете заметил несгораемый шкаф. Добравшись до него, он осветил потайным фонарем диск комбинации и приступил к вскрытию кассы.

Время от времени он прекращал работу и чутко прислушивался.

Потом снова приступал к работе. Через несколько минут все было сделано. Легкое щелкание затвора — и дверь несгораемой кассы бесшумно открылась.

Направляя свет то в одно отделение кассы, то в другое, он лихорадочно стал все просматривать.

— Я так и думал, ящик с драгоценностями, французские акции на предъявителя, как раз то, что мне нужно, а вот еще лучше — пачка тысячефранковых банкнот. Тут, должно быть, не менее ста тысяч.

Свет потайного фонаря играл на шуршащих бумагах.

Из мрака протянулась рука и легла на плечо Джона.

В тот же момент холодная сталь дула револьвера коснулась его правого виска.

— Руки вверх!.. — раздался приказ.

Он поднял руки кверху и в темноте старался разглядеть своего врага.

— Держи руки кверху, иначе отправишься к своим праотцам!.. Встань и повернись лицом ко мне!..

Комната сразу осветилась. Джон осторожно повиновался приказу и обратился лицом к тому, кто приказывал.

Он узнал Строма в фрачном костюме, угрожавшего ему браунингом. В его глазах играла дьявольская улыбка, и среди громовой тишины Стром заговорил трескучим протяжным голосом:

— Рассчитывал на легкую поживу, не так ли? Мне едва удалось спрятаться за шкаф. Как тебя зовут?

Джон мрачно стиснул зубы и пристально смотрел на Строма. Потом вскрикнул:

— Стреляй же, подлец!..

Стром указательным пальцем коснулся курка, но не выстрелил и, отойдя за дубовый стол, стал у стены.

— Ты мне нравишься, Бертон, — иронически произнес он, — я не хочу убивать тебя, а…

Рука Строма что-то нащупывала на столе. Взор Джона сразу же увидел там кнопку звонка, которым Стром, по-видимому, собирался созвать слуг. Быстро сообразив, что делать, Джон незаметно и ловко опрокинул ногой стол на Строма. Тот выстрелил.

С криком ярости и боли Джон бросился вперед и навалился на Строма. Между ними началась отчаянная борьба. Стром все же как-то ухитрился выскользнуть из-под Джона и отскочил в сторону.

Джон с молниеносной быстротой успел погасить электричество. Борьба продолжалась во мраке, но преимущество было на стороне Строма. Дважды успел он выстрелить, и одна пуля попала в Джона.

Джон почувствовал удар в плечо, и по его руке потекло что-то теплое. Ему казалось, что он в состоянии продержаться еще только несколько минут. Он старался придумать что-нибудь такое, что могло бы спасти его. Случайно он натолкнулся рукой на бронзового Будду.

Схвативши эту вазу, он размахнулся и бросил ее в том направлении, где по его расчету стоял Стром. Раздался глухой удар, стон, звук падающего тела — и потом снова тишина.

С трепетом душевным Джон прислушался. Ни звука. Слуги, по-видимому, спали в отдаленной части дома и ничего не слыхали. Дом был погружен в гробовую тишину.

Не считаясь с опасностью промедления, Джон нагнулся над лежащим на полу телом. Ни движения… ни звука. Сердце не билось, Стром был мертв.

Схватив бездыханное тело Строма, он потащил его по ковру.

Очутившись против окна, Джон замер.

Из-за портьеры выскочила черная тень. Напряжение нервов Джона достигло крайних пределов, ему хотелось громко крикнуть, но в горле у него пересохло, и с глухим хрипом он высоко поднял труп и бросил его на таинственную тень.

— Руки вверх, Стром!.. — произнесла тень, зажигая свет.

Перед Джоном стоял Джеральд Марч, направив на него револьвер.

— Джеральд!..

— Молись богу, Стром, отец уже у Айрис и, наверное, звонит в Скотленд-Ярд, чтобы…

— Джеральд, это я, Джон, Джон Бертон…

— В чем дело, Джеральд? — раздался звучный голос Айрис, вошедшей в комнату обнимающей своего отца.

Джон метнулся к ней.

— Айрис…

— Ни звука, Стром, сейчас мы тебя будем судить, сказала она и, увидя распростертый. на полу труп, испуганно вскрикнула: — Джеральд, Джеральд, он убил Джона.

— Айрис, — воскликнул в отчаянии Джон, — я жив, вспомни свадьбу в камере, вспомни, ты шептала мне: «Красные слоны принесли мне…»

— …счастье, — докончила Айрис и бросилась в объятия Джона.

Джеральд в недоумении опустил револьвер.

— Неужели это Джон?

— Что случилось? — спросил вошедший в комнату полисмен. — Я слышал выстрелы…

Джон, оторвавшись от Айрис, повернулся к полисмену.

— Прошу вас составить акт о новой попытке ограбления меня знаменитым Джоном Бертоном. Я его, кажется, убил.

— Тем лучше, сэр, нам меньше будет возни.

Старый Марч, Джеральд и Айрис переглянулись.

Джон резко позвонил Мильфорду и, не глядя на него, сказал:

— Приготовьте, Мильфорд, ужин полисмену.

— Есть, сэр, — и Мильфорд исчез в дверях.

— Мы вам не нужны? — обратился Джон к полисмену.

— Нет, сэр, вы только потом подпишите акт.

Все вышли в гостиную.

— Милый, — прошептала Айрис, — сколько у тебя находчивости.

— Айрис, я должен сказать, что я от рождения ношу имя Строма, и Джон протянул Айрис бумагу, полученную от старика в тюрьме. — Вот прочти!

Айрис взяла бумагу.

«Находясь перед лицом смерти, я не могу унести в могилу тайну, которая мучит меня всю жизнь. В 1890 году, в октябре месяце, я подменил сына мистера Строма своим, желая дать ему возможность сделаться человеком. Но когда моя жена ушла, бросив меня одного с ребенком, она, издеваясь, сказала, что я подменил ее сына, прижитого с ее любовником. Шли годы. Отдав сына Строма, носившего имя Джон Бертон, в колледж, я потерял его из виду. Кончая свои счеты с жизнью, прошу вернуть Джону Бертону его имя, т. е. Стром.

Джонатан Бертон.

Удостоверяем подлинность показания

Мер города Гейдельбурга Саркациус. Цайли.

Секретарь»

— Так, значит, ты все-таки Стром?

— Да, дорогая!

— И наша свадьба в тюрьме не шутка?..

— Нет, дорогая, она поистине законна!

Их объятия прервал вошедший полисмен.

— Подпишите, сэр!

— С удовольствием, — сказал Джон, подписывая акт. — Джеральд, дай, пожалуйста, ему за труды пару билетов из кассы.

— Very good, спасибо, — пробормотал полисмен, пряча вместе с актом деньги.

Мудрое и великодушное время доказало прочность всего: свободно избирающего чувства любви, возвышенной честности, которая должна жить и в страсти, и благородного самоопределения, которое подобно соку в живом стволе дерева, из слепого стихийного побуждения несет жизнь к радостным лучам солнца.

Створки экрана закрываются, медленно удаляя перспективу общего плана вдаль, до того момента, когда фигуры действующих лиц обращаются в силуэты…

В силуэты на знойном небе…

Вот они, красивая парочка, идут дружно под руку, радостно смотря вперед, а за ними катит детскую колясочку старый Марч, который стал совсем дряхлым, а за дедушкой такую же колясочку катит Джеральд. А позади Джеральда расстроганно бережно катит детскую колясочку раскаявшийся на старости лет Мильфорд.

Коляска Мильфорда прокатилась, створки закрылись, и только через мгновение можно видеть два молодых лица, молодых супругов, горящих любовью, пылко и нежно смыкающих губы в поцелуе…

Но мы не увидим поцелуя, этого последнего кадра, начала любви и конца этого романа.

— Happy end!.. — шепчут губы раскаявшегося Мильфорда, — happy end!

Вместо послесловия

I

Уважаемый мистер Крок!

Ваш гениальный роман, с, которым я имел честь ознакомить мир в 1925 г., выдержал до настоящего времени 625 изданий. Около 2.000.000 экземпляров его во всевозможных видах, от editions de luxe[5] до самых дешевых, разошлись по всему свету. Я счастлив, что я не сделал ошибки, приняв через ваше уважаемое посредство к изданию этот коллективный роман. Гонорар, согласно отчета экспедиции, вам послан.

Подготовляя ваш роман к новому изданию, я хотел бы получить от вас или ваших соавторов послесловие к нему. Это во многом способствовало бы разъяснению целого ряда вопросов, и, я бы сказал, совершенно основательных запросов, которые в массе поступают в издательство.

Меня, как и большинство читателей, интересует:

а) Каким образом соавторами романа оказались современные писатели наряду с давно умершими, как, например, Стивенсоном, Марк Твеном и Джеком Лондоном,

б) Каким образом было достигнуто коллективное сотрудничество наших американских авторов с авторами немецкими, французскими и шведскими,

в) Чем объяснить то обстоятельство, что почти все главы напоминают читателю тот или другой роман, имевший в свое время успех,

г) Удивительное единство стиля романа заставляет предполагать, что автором его является один человек, и что этот человек — вы, а если это так, то в недалеком будущем общество поставит перед вами вопрос о плагиате.

Прошу вас не замедлить присылкой послесловия, которое бы исчерпывающе рассеяло все сомнения и подтвердило истинность титульной страницы романа.

Готовый к услугам, Ваш Доран Сквайр.

II

Сэру Дорану Сквайру.

Между строк вашего письма, при всей деликатности и утонченности его формы, я читаю неуверенность вашу в том, что роман, изданный вами, действительно подлинный. И я, Корнелиус Крок, прославленный автор, не написавший в жизни ни единой строчки, сделал будто бы плагиат.

Проще говоря, мистер Доран, вы думаете, что я его украл. Но ведь если бы это и было так, литературный скандал доставил бы вам лишь удовольствие продать еще пару миллионов экземпляров.

Отвечаю, однако, по пунктам. Роман — подлинный.

Каждая глава в нем написана именно тем автором, который под ней обозначен, хотя бы он и умер давно, или принадлежит к числу граждан какой-либо другой страны. По этому самому и плагиата здесь нет, так как ни один из авторов не присвоил себе чужого произведения и каждый подписался только под тем, что писал сам.

Вы удовлетворены?

И все же скандал здесь есть, и я рад, что первый его устроил, что я первый расписался в своем неуважении к нашим авторам. Этот роман — пощечина и вам, издателям, засадившим литературу в тюрьму. Вам, требующим фигового листка для художественного произведения, вам, подстригающим под машинку всех и нивелирующим все. Роман — пощечина также и обществу, «кушающему, что дают», не желающему действительности и ищущему только брачного ложа в конце романа.

Да здравствует happy end![6]

Вот, мистер Доран, предпосылка. Можете считать ее послесловием к моему роману, носящему эффектное заглавие «Зеленые яблоки».

Я удивляюсь тому, что никто из читателей не закричал о том, что заглавие не имеет никакого отношения к роману.

Я и сам готов сказать — никакого. Впрочем, нет, виноват, отношение есть — герой романа купил в лавочке несколько яблок (я мог бы вставить это), и поэтому, если хотите, для вашего 626-го издания я предлагаю следующие заглавия взамен зеленых яблок, например: «Красные слоны» (они были вышиты на платье героини), «Дохлая луна» (в одной из глав фигурирует луна), «Роковой чек» и т. д… и т. д.

Я счастлив констатировать, что в нашей машинизированной стране есть миллионы людей, проглотивших с удовольствием мой винегрет, мою работу ножниц и клея. Но я честно поступил, я не выдавал эту работу за свою, как это делают сотни авторов. Роман приняли за чистую монету, я доволен, значит, я в совершенстве овладел техникой «фигового листка» и могу войти в литературу, получать гонорары, через несколько лет стать маститым и каждый год издавать собрания своих сочинений.

Готовый к новому преступлению.

Корнелиус Крок.

III

ТЕЛЕГРАММА.

СРОЧНО ДАЙТЕ ПОЛНЫЙ ОТЧЕТ КАК НАПИСАЛИ ГЕНИАЛЬНЫЙ РОМАН ТЕЛЕГРАФНО ПЕРЕВЕДЕНО ТРИСТА ДОРАН.

IV

Сэру Дорану Сквайру.

Вы спрашиваете меня, как я создал такой замечательный роман: это и очень просто, и очень сложно. Как вам известно, я был заключен в тюрьму. И сидя долгие дни в одиночной камере, был лишен всего — и газет, и книг, и бумаги.

Я изнывал от тоски.

Наконец надо мной сжалились и дали мне груду романов, без начала и конца и, по-видимому, разных авторов.

Я пробовал читать их, но это оказалось невозможным. Все эти герои, откуда-то появлявшиеся, исчезали как раз тогда, когда у меня возникал интерес к ним. Я напрасно тратил время, хотя, правду сказать, времени-то у меня было много.

Но читая все эти романы, я был поражен тем обстоятельством, что ни по стилю, ни по манере описания героев они совершенно не отличались один от другого. Никакой оригинальности в форме языка, ни даже в построении сюжета. Все романы вышли из-под одного штампа. Один шаблон.

Это меня взорвало. Я забросил книги, но скука побудила меня заняться созданием своего сюжета, который являлся бы плотью от плоти, кровью от крови всех этих неизвестных мне романов, неизвестных авторов.

Сюжет был создан, не очень остроумный, но довольно интересный, а главное, являющийся ходким товаром для книжного рынка. Правда, конец романа у меня получился очень оригинальный — герой и героиня целуются, впиваясь губами в губы, одним словом, форменный happy end. Я был счастлив, что фиговый листок был найден. Я уже подсчитывал будущие гонорары, но, увы, я вспомнил, что у меня нет ни бумаги, ни карандаша и написать свой роман я не смогу.

И вот тогда я ухватился за мои романы неизвестных авторов, я вырывал страницы из разных книг и соединял их в порядке развертывания моего сюжета. Клянусь честью, что только в некоторых местах я связал отдельные главы несколькими десятками строчек и, кроме того, перекрестил героев и героинь, дав им имена по первым страницам романа.

Это все.

Роман создан, издан, и вы, уважаемый сэр Доран, на нем составили себе состояние. Я доволен. Я рад, что явился новатором, открывшим новый способ создания блестящих произведений, romans de succes*.

Только ножницы и клей! В этом душа всей нашей западной литературы. Я сказал!

Корнелиус Крок.

P. S. На всякий случай если вы интересуетесь вопросом, какие книги легли в основу «Зеленых яблок», я прилагаю при сем перечень романов с указанием, откуда взяты страницы для тех или других глав моего романа.

Часть первая.

Зеленая шляпа. — М. Арлена (гл. I и II).

Человек ниоткуда. — В. Бридже (гл. III, IV, и V).

Безумный в эту ночь. — Ф. Хеллер (взято 15 строк для главы V).

1.000.000 фунтов стерлингов. — М. Твен (глава VI).

Часть вторая.

Генриетта Якоби. — Георг Герман (глава I).

Романы, пользующиеся большим успехом.

Клуб самоубийц. — Р. Стивенсон (глава II).

Доного Тонка. — Жюль Ромэн (гл. II и III).

Инженер Марс. — Норберт Жак (глава IV).

Дщери Измаила. — Р. Кауфман (гл. V и VII).

Проститутка. — В. Маргерит (2 страницы для фона главы VI).

В столице азарта. — Ф. Хеллер (глава VI).

Таинственный сосед миллионера Маршалта. — Э. Уоллес (гл. VIII и XI).

Доктор Ц. — Ф. Хеллер (глава IX).

Скиталец. — Р. Сервис (глава IX).

Присцилла из Александрии. — Морис Магр (глава X).

Часть третья.

Лионская свадьба. — Стефан Цвейг (глава I).

Отец Христины Альберты. — Г. Уэльс (глава II).

Сердца трех. — Джек Лондон (глава III).

Скиталец. — Р. Сервис (глава IV).

Маски Эрвина Райнера. — Я. Вассерман (15 стр. из конца этого романа как последние строки «Зеленых яблок»).

Вот и все, вот все специи, нашедшие себе место в моем романе. Я еще раз подчеркиваю в моем, потому что все же этот роман мой и сделан по мною задуманному сюжету.

Корнелиус Крок

1927

Алексей Николаевич Толстой

Необычайные приключения на волжском пароходе[*]

Авантюрная повесть

Теплая ночь на Волге. От пристани наверх уходят в темноту деревянные лестницы. Там на полугоре — одинокий фонарь, облепленный ночными бабочками, нежилые амбары, заколоченные лавки частников, часовня с вывеской Церабкоопа, подозрительная темнота грязных переулков. Тихо — ни шагов, ни стука колес в этот час. Пахнет рекой, селедочным рассолом и заборами, где останавливаются.

На реке тишина. Постукивает динамо на пароходе.

Освещен только капитанский мостик и широкий проход на нижнюю палубу. На воде — красные огоньки бакенов.

Редкие, скупые звезды перед восходом луны. На той стороне реки — зарево строящихся заводов.

Простукала моторная лодка, ленивая волна мягко плеснула о смоляной борт конторки, у мостков заскрипели лодки. В освещенном пролете парохода появился капитан в поношенной куртке — унылое лицо, серые усы, руки за спиной… Прошел в контору, хлопнул дверью.

И вот вдали по городским улицам вниз покатились железом, о булыжник колера пролетки. Некому прислушаться, а то стоило бы: лошадь, извозчик и седок сошли с ума… Кому, не жалея шеи, взбредет на ум так нестись по пустынному съезду?

Из-за селедочных бочек вышли два грузчика: в припухших глазах равнодушие, волосы нечесаны, лица — отделенные от напрасной суеты, биографии — сложны и маловероятны. Лапти, широкие, до щиколоток, портки из сатина, воловьи мускулы на голом животе. Слушают, как в тишине гремят колеса.

— Этот с поезда, — говорит один.

— Пьяный.

— Шею хочет сломать.

— Пьяному-то не все одно?

Шум сумасшедшей пролетки затихает на песке набережной, и снова уже близко колеса грохотнули и остановились.

— Доехал.

— Пойдем, что ли…

Ленивой походкой грузчики пошли наверх. Навстречу им, вниз по лестницам, замелькали круглые икры в пестрых чулках, покатился крепкий человек в несоветской шляпе.

Скороговоркой:

— Два чемодана — первый класс…

И, мать его знает как, не споткнувшись, долетел до свежевыкрашенной пристани и — прямо в дверь конторы. Касса еще не открыта. В дальнем помещении — яркий свет лампочки. У стола неприветливо сидит капитан и пароходный агент — с бледными скулами, подстриженными бачками. Человек ему с напором, торопливо:

— Вы пароходный агент?

Тот, как будто лишенный рефлексов, помолчав, поднял бесчувственные глаза:

— Что нужно?

— Мне прокомпостировать билет.

— С половины второго.

— Но (задравшись на конторские часы)… Без трех минут половина… Что за формализм!

— Как вы сказали? — угрожающе переспросил агент.

— Я говорю — мне дорога минута… Чрезвычайно… (На бритом лице горошины пота, лягушечий рот осклабился, блеснув золотом.) В конце концов можете мне оказать любезность…

Агент, глядевший на него со всем преимуществом власти этих трех минут, — когда человек может бесноваться и даже треснуть и все-таки подождет, будь хоть сам нарком, — агент при слове «любезность» начал откидываться на стуле, словно предложили ему неимоверную гнусность.

— Любезность? — протянул он зловеще, как из могилы.

Человечек втянул шею.

— А что я сказал? Ну да, любезность, как принято между людьми…

— Принято между людьми… (Казалось, рука пароходного агента, ползет к телефонной трубке.) Человечек сошел с рельс. Но не надолго. Снова взорвался страстным нетерпением.

— Мне нужно две одноместные каюты… Я рисковал сломать шею на ваших проклятых мостовых… (Повернулся к раскрытому окошечку, — где яснее шум колес.)… Сейчас сюда нагрянут с поезда… Вы можете ответить, когда я спрашиваю? Язык у вас отвалится? Есть свободные каюты? Есть? Нет? (Вдруг петушиным голосом.)… Бюрократизм!

Часы бьют половину второго. Агент, с кривой усмешкой нехотя сдавшегося человека, закуривает и мертвым голосом:

— Что вам нужно, гражданин?

От неожиданности человечек выпучился, попятился.

Снова подскочил:

— Две одноместные каюты первого класса рядом…

— Ваши билеты…

Началось внимательное рассматривание билетов. Человечек переступал заграничными башмаками. Шум пролеток приближался.

— Свободных кают нет, — жестом, в котором не было никакой надежды, агент вернул билеты. Пододвинул пачку телеграмм, лизнул плоский палец, начал их перелистывать, не замечая, что у человечка шея потянулась, вытянулась, зрачки забегали по текстам депеш.

— Билет могу прокомпостировать, — сказал агент, — но поедете в рубке первого класса до Саратова…

Морща лоб, как понтер, он читал вполголоса: «Безусловно забронировать две одноместных первого класса для иностранцев мистера Скайльса и мистера Смайльса».

Мгновенно пухлая рука человечка пронеслась мимо носа пароходного агента и упала на телеграмму:

— А это же что, черт возьми! (Схватил депешу.) «Безусловно забронировать»… Телеграмма наркоминдела! На каком же основании у вас нет кают? Головотяпство! Вредительство! (Агент мигнул, в глазах его появилось что-то человеческое.) Я буду жаловаться. Где телеграф? Мистер Скайльс и мистер Смайльс, — это же плановая поездка… Палки суете в колеса?

Под напором страшных слов агент торопливо мигал. Рефлексы его пришли в крайний беспорядок. Он ничего не спросил, ни фамилии человечка, ни того, почему именно он берет каюты Скайльса и Смайльса, — словом, в полнейшей путанице мыслей протянул ему два ключа:

— Извиняюсь, мистер… Товарищ… Две каюты первой категории… Значит это ваша телеграмма? Вам бы надо сразу сказать, что… — Человечек побежал от стола. В дверях, прищурясь: — На пароходе, надеюсь. — икра, стерлядь и тому подобное?

— Кухня на ять… Вот — капитан… Можете переговорить…

Но тот уже исчез за дверью. Агент сел, провел плоскими пальцами по увлажненному лбу:

— И с первого же слова — вредительством сует в морду…

Капитан, сидевший уныло и равнодушно, вдруг усмехнулся желтым боковым зубом под запущенными усами:

— А мое мнение, что он взял тебя на пушку.

Агент, затрясся, позеленел: — Меня — на пушку? Что вы хотите этим выразить?

— А то, что каюты забронированы для американцев, а получил их он.

— Да он кто? (Агент застучал костяшками пальцев по телеграмме.) Он-то и есть американец, как их там, — Скайльс или Смайльс…

— Да ведь ты его даже фамилии не спросил…

— Разговаривать с тобой! Шевиот, штиблеты — бокс, весь в экспорте… Эх ты, провинция! По одной шляпе можно понять, что — американец, как их там сволочей, — Скайльс или Смайльс…

— Так ведь он же русский, — сказал капитан. Агент весь перекривился, передразнивая: — «Рускай»!..

— Он же по-русски говорил.

— «Па-русски»!.. Что же из того — по-русски? Может, он тыщщу языков знает…

Капитан сдался. Крутанул унылой головой:

— С тобой разговаривать… А кормить я их чем буду?

— Иностранцев?

— Ведь нашего они жрать не станут… Ну — икра, стерлядь… И сразу перловая похлебка с грибами на второе…

— Продовольственный сектор меня не касается.

Шумно в контору вошел широкий, ужасной природной силы человек, в сером френче, галифе и тонких сапогах.

Медное лицо его сияло — ястребиный нос, маленький рот, обритый череп, широко расставленные рыже-веселые глаза.

— Броня товарища Парфенова, каютку, — басовитый голос его наполнил контору. Агент молча взглянул в телеграмму, подал ключ. Парфенов сел рядом с капитаном, подтянул голенище: — Голодать не будем, папаша?

— Глядя по аппетиту, — уклончиво ответил капитан.

— Повар-то у вас прошлогодний?

— И повар и заведующий хозяйством — те же…

— А то — смотри не засыпься: американцев повезешь…

— Не в первый раз. Тяжело возить француза, — в еде разборчив, — от всего его пучит… Американца хоть тухлым корми — было бы выпить… В прошлый рейс четверых вез. В Астрахани едва из кают вытащили. Туристы!

— И Волги не видели?

— Ничего не видали — как дым… Для удобства прямо внизу у буфетчика пили. День и ночь водку с мадерой.

Парфенов раскрыл маленький рот кружком и грохотнул. В контору ввалилось несколько человек с фибровыми чемоданами, — москвичи, выражение лиц нахальное и прожженное до последней грани. Обступили стол, и у агента зазвенело в ушах от поминания, — будто бы между прочим, — знаменитых фамилий, декретных имен… Так, один с мокрой шеей, в расстегнутой белой блузе, трясся отвислыми щеками, потными губами, собачьими веками:

— Послушайте, товарищ, была телеграмма моего дяди Калинина, дяди Миши?.. Не было? Значит — будет. Дайте ключ…

Другой, с носом, как будто вырезанным из толстого картона, и зловеще горящими глазами, ловко просунулся костлявым плечом:

— Для пасынка профессора Самойловича, броня «Известий ВЦИК»…

Чья-то в круглых очках напыщенная физиономия, готовая на скандал:

— Максим Горький… Я спрашиваю, товарищ, была от него телеграмма по поводу меня?.. Нет? Возмутительно!.. Я известный писатель Хиврин… Каюту мне нужно подальше от машины, я должен серьезно работать.

В то же время на пристани, куда ушел капитан, произошло следующее: человечек, которого в конторе приняли за важного американца, в крайнем возбуждении кинулся мимо бочек с сельдью на сходни. На набережной уже гремели подъезжавшие пролетки с пассажирами. Он остановился, всматриваясь в темноту, и свистящим шепотом:

— Миссис Ребус… Миссис Ребус…

Мимо него, скрипя досками, прошел в контору веселый Парфенов. Наверху ссорилась с извозчиками группа бронированных москвичей. Человечек дрожал от возбуждения:

— Миссис Ребус, миссис Ребус…

Тогда из темноты у самой воды выдвинулась женская фигура в мохнатом пальто. Он кинулся к ней по мосткам:

— Достал две каюты.

— Очень хорошо, но вы могли сообщить это более спокойно, — несколько трудно произнося слова, с английским акцентом проговорила женщина. — Дайте руку. У меня узкая юбка.

Протянув к нему руку в дорожной перчатке, она вскочила на мостик. Поднятый воротник пальто закрывал низ ее лица, кожаная шапочка надвинута на глаза.

Оправив кушак, она засунула руки в широкие карманы. Ее твердый носик казался кусочком заморского владычества на этом сыром и темном советском берегу.

— Каюты, которые вы получили, надеюсь, не заняты?спросила она.

— Вы же сами знаете, что я не мог заказать кают… Все переполнено… Пришлось взять каюты мистера Скайльса и мистера Смайльса…

— Как же вы думаете поступить с этими джентльменами? Через минуту они будут здесь. Надеюсь — вы не предполагаете, что я буду спать вместе со Скайльсом или Смайльсом?

— Все понимаю… У меня трещит голова, миссис Ребус…

— Агентство Ребус не оплачивает трещание вашей головы, мистер Ливеровский. Дайте ключ. Я устала и хочу лечь.

— Предполагал, что вы могли бы как-нибудь сами переговорить с американцами… Вам-то они, конечно, уступят каюты…

— Я ни о чем не буду просить Скайльса и Смайльса, они не принадлежат к числу наших друзей…

— Тогда что же? Чтобы они совсем не поехали?

— Да. Их не мешало бы проучить — этих друзей советской власти.

— Я должен понять, что вы разрешаете не останавливаться ни перед какими мерами?..

— Да… Ключ! — сказала Ребус.

Опустев ключ в теплый карман, пошла к освещенному пароходу. Обернулась.

— Негр едет? Вы проверили?

— Едет. Каюта ему забронирована. Сам видел. (Схватился за нос в крайнем раздумье и — про себя: «Гм, что-то надо придумать!» Ливеровский скрылся в толпе сезонных рабочих. Миссис Ребус, двигаясь как представительница высшей цивилизации, внезапно споткнулась. Медленно оборачиваясь, отодвинулась в сторону. По мосткам шли — молодая женщина в атласном несвежем пальтеце с заячьим воротником и трое мужчин. Один из них был негр; улыбаясь широким оскалом, он глядел вокруг с доброжелательным любопытством:

— Это — Волга? Я много читал о Волге у ваших прекрасных писателей.

— Все восхищаются: Волга, Волга, но безусловно — ничего особенного, говорила дама с заячьим воротником, — я по ней третий раз езжу. После заграничной вам покажется гадко. Грязь и невежество.

Муж дамы с заячьим воротником, профессор Родионов (средних лет, средней наружности, весь, кроме глаз, усталый), внес шутливый оттенок в женины слова:

— Собака, ты все-таки не думай, что за границей повсюду одни кисельные берега…

— Какие кисельные? Когда я о киселе говорила? При них котируешь меня как-то странно…

— Ах, собака, ну опять…

— Может надоесть в самом деле, — всю дорогу выставляешь какой-то дурой…

— Ну, ладно…

Видимо, царапанье между дамой и профессором было затяжное. Негр сказал, глядя в бархатную темноту на огоньки бакенов, на мирные звезды:

— Я буду счастлив полюбить этот край…

Четвертый спутник лениво: — За карманами присматривайте.

Один глаз у него был закрыт, другой — снулый, худощавое лицо, как на фотографии для трамвайной книжки.

Он пошел за ключами. Негр переспросил:

— Не понял, — о чем товарищ Гусев?

Дама с раздражением:

— Знаете, мистер Хопкинсон, не то что здесь карманы береги, а каждый день — едет, скажем, пассажир, — так его с извозчика даже стаскивают. Весь народ на этой Волге закоренелые бандиты…

Профессор с унылым отчаянием: — Ну, что это, Шурочка…

— И тут готов спорить?

— Никогда не поверю, миссис Шура, вы ужасная шутничка… — Хопкинсон не договорил: глаза его, как притянутые, встретились с пристальным взглядом миссис Ребус. Улыбка сползла с толстых губ.

Шура завертела любопытным носиком:

— На кого уставились? (Увидела, тоненько хихикнула.) Вот и правда, говорят, — на негров особенно действуют наши блондинки…

— Шура, замолчи, ради бога.

— Оставь меня, Валерьян.

— Эта дама — не русская, — с тревогой проговорил негр, поставил к ногам профессора чемодан и, будто преодолевая какой-то постыдный для него страх, пошел к миссис Ребус. Приподнял шляпу.

— Боюсь быть навязчивым… Но мне показалось…

Эсфирь Ребус освободила подбородок из воротника пальто и улыбнулась влажным ртом, пленительно:

— Вы ошиблись, мы не знакомы.

— Простите, простите. — Он пятился, смущенный, низко поклонился ей, вернулся к своим. Лакированное лицо взволнованно: — Я ошибся, эта дама англичанка… Но мы не знакомы… (Снял шляпу, вытер лоб). Я немножко испугался… Это нехорошее чувство — страх… Он передается нам с кровью черных матерей.

— Слушайте, испугались этой гражданки? Чего ради?

— Она мне напомнила… Ее взгляд мне напомнил то, что бы я хотел забыть здесь, именно здесь, в России…

— Расскажите. Что-нибудь эротическое?

— Собака, пойдем на пароход, в самом деле…

— Оставь меня…

— Женщинам не отказывают, миссис Шура… Но слушать на ночь рассказы негра…

— Именно — на ночь…

— Вы будете плохо спать.

— Наплевать, слушайте… Все равно — у меня хроническая бессонница.

— Это у тебя-то? — сказал профессор.

— Мистер Хопкинсон, сознайтесь — у вас какая-то тайна…

Не ответив, негр опять повернул белки глаз в сторону миссис Ребус. Лицо ее до самых бровей ушло в широкий воротник, ножка потопывала. Притягивающие глаза не отрывались от Хопкинсона. Шура прошептала громко:

— Уставилась как щука…

Когда Гусев, вернувшись с ключами, заслонил спиною миссис Ребус, она оторвалась от стены и прошла мимо Хопкинсона так близко, что его ноздри втянули запах духов. Почти коснувшись его локтем и будто обезвреживая странный блеск глаз, она освободила из воротника подбородок, показала нежнейшую в свете улыбку:

— На пароходе будем болтать по-английски, я очень рада. Ожидается прекрасная погода. Покойной ночи.

Она ушла на пароход. Хопкинсон не смог ничего ответить. Родионов сказал раздумчиво:

— Странная штука — рот, губы, вообще. Глазами солгать нельзя. Женщины лгут улыбкой.

— Шикарная дамочка, — прошипела Шура, — туфли, чулки на ней видели? — а сукно на пальте? Вся модная, тысяч на десять контрабанды.

— Чего хочет от меня эта дама? — с ужасным волнением спросил Хопкинсон. — Что ей от меня нужно?

Спутники не ответили. Только Гусев — скучливо:

— Берегите карман, товарищи.

Двинулись к пароходным сходням. В это время на спине голого по пояс грузчика проплыли новенькие, с пестрыми наклейками чемоданы. Позади шагали два иностранца — бритые, седые, румяные, серые шляпы (цвета крысиного живота), пальто — на руке, карманы коричнево-лиловых пиджаков оттопырены от журналов и газет.

Тот из них, кто был пониже, — налитой как яблочко, говорил:

— Уверяю вас, — они сели в экипаж вслед за нами.

Другой, тот, что повыше, — с запавшими глазами:

— Я верю вам, мистер Лимм, но я своими глазами видел, как мистер Скайльс менял деньги в буфете, а мистер Смайльс пил нарзан.

— Выходит, что один из нас ошибается, мистер Педоти.

— Несомненно, мистер Лимм.

— Я готов держать пари, что Скайльс и Смайльс через три минуты будут здесь. Идет?

— Я не большой любитель держать пари, мистер Лимм. Но — идет.

— Десять шиллингов.

— Вам не гарантирована покойная старость, мистер Лимм. Отвечаю.

— Вынимайте ваши часы.

Лимм и Педоти полезли в жилетные карманы за часами. Ни у того, ни у другого часов не оказалось.

— Мои часы? — растерянно спросил Лимм.

— И мои тоже, — сказал Педоти.

— Куда они могли деваться?

— Я только что вынимал их.

Оба произнесли протяжно: «о-о-о»…

Около озадаченных иностранцев уже стоял Гусев. Оба глаза открыты. Сказал сурово:

— Сперли у обоих. Понятно вам?

— О, — проговорили Лимм и Педоти, — это непонятно.

— То есть — как непонятно? Каждый сознательный гражданин сам должен смотреть за карманами, а не ходить разиня рот, затруднять госорган — искать ваши побрякушки. Работа уголовного розыска основана на классовом принципе, но в данном случае — ваше счастье: вы наши гости, полезные буржуи, считайте — часы у вас в кармане.

Он пронзительно свистнул и с непостижимой расторопностью кинулся в толпу. Сейчас же оттуда выскочили два карманника, — помчались по селедочным бочкам, через кучи колес, ящиков и лаптей. Гусев, казалось, появлялся сразу в нескольких местах, будто три, четыре, пять Гусевых выскакивали из-за тюков и бочек.

На румяных лицах Лимма и Педоти расплывались удовлетворенные улыбки.

— Оказывается, они умеют охранять собственность, мистер Педоти.

— Да, когда хотят, мистер Лимм.

Грузчики, привалившись к перилам, говорили: — Проворный, дьявол.

— Не уйти ребятам.

— Засыпались ребята.

Хохотал меднолицый Парфенов, расставив ноги. В толпе ухали, гикали, свистели:

— Сыпь! Крой! Наддай! Вали! Вали!

И вот — все кончилось: Гусев появился с обоими часами: лицо равнодушное, один глаз опять закрыт. Лимм и Педоти захлопали в ладоши:

— Браво! Поздравляем…

— Никаких знаков одобрения, — Гусев одернул кушак. — Работа показательная, — для своих, а также для международных бандитов…

Внезапно что-то с треском обрушилось, покатилось, загрохотало на берегу. Крик. Тишина. Парфенов проговорил:

— Не иначе как ящики с экспортными яйцами.

Из темноты появился капитан. Унылое лицо вытянуто, усы дрожали. Развел руками:

— Необыкновенное происшествие… Граждане, нет ли среди вас доктора?

Гусев, подскочив к нему:

— Ящики с экспортными яйцами?

— Да не с яйцами, с таранью… Черт их знает — обрушилось полсотни ящиков прямо на сходни… И уложены были в порядке… Впрочем, не я их укладывал, меня это не касается, я ни при чем…

— Сколько человек задавило?

— Да двух иностранцев, — говорю я вам.

— Мне это не нравится, — сказал Гусев. — До смерти?

— Ну, конечно, — покалечило, шутка ли — ящиком-то… Да — живые… А, впрочем, мое дело вести пароход, за груз отвечаю, а что на берегу…

— Господин капитан, — спросил Лимм, — мы поджидали здесь двух американских джентльменов…

— Ну да же, говорю вам, — одному бок ободрало, другого вбило в песок головой, завалило рыбой, вытаскиваем…

— Это они, мистер Педоти, — сказал Лимм.

— Это Скайльс и Смайльс…

Педоти и Лимм поспешно пошли на берег. За ними кое-кто из любопытствующих пассажиров, москвичи, капитан, Парфенов, Гусев. На конторке появился Ливеровский, — шляпа помята, руки в карманах. Гусев, приостановившись, внимательно оглядывает его. Ливеровский — с кривой усмешкой:

— А еще хотите, чтоб к вам иностранцы ездили…

Возмутительные порядки…

— У вас оторваны с мясом две пуговицы, — заметили?

— А вам, собственно, какое дело? Убирайтесь-ка к чертям собачьим.

— Ладно, встретимся у чертей собачьих. — Гусев ушел.

Ливеровский задрал голову к палубе, где, взявшись за столбик, стояла Эсфирь Ребус.

— Грубо работаете, Ливеровский, — сказала она.

— Плевать, зато — чисто.

— Могу я, наконец, пойти спать?

— Спите как птичка. Скайльс и Смайльс не поедут с этим пароходом…

— Очень хорошо. У Скайльса и Смайльса отобьет охоту иметь дело с этой грязной страной.

Эсфирь Ребус ушла в каюту. Ливеровский, захватив чемоданы, — на пароход. По палубе прогуливались Хопкинсон, в отблескивающих пароходными лампочками черепаховых очках, и профессор Родионов. Остановились, облокотились о перила, глядели, как из конторы вышел пароходный агент и за ним молодая женщина в парусиновом пальто с откинутым капюшоном, — за руку она держала хорошенькую сонную девочку. Рубя ладонью воздух, агент говорил со злостью:

— Гражданка, отвяжитесь от меня, — билетов ни в первом, ни во втором, ни в третьем…

— Что же нам делать?

— Что хотите, то и делайте…

— Мы смертельно устали с моей девочкой, — восемьдесят верст на лошадях…

— Пожалуйста, — это меня не касается.

— Тогда уж — дайте палубные места…

— То — дайте, то — не давайте… Сразу надо решать… Неорганизованные… Нате, — два палубных…

Молодая женщина, не выпуская руки девочки, попробовала захватить чемодан, укладку, корзину с провизией, кукольную кроватку и картонку для шляпы. Но то либо другое падало, — ничего не выходило. Тогда она сунула девочке кукольную кровать и — с досадой:

— Можешь мне помочь, в самом деле. Не видишь — я мучаюсь…

— Не вижу, — сказала заспанная девочка.

— Держи кровать.

— Держу.

Но только мать подхватила кое-какие вещи, — девочка стоя заснула, кроватка упала…

— Мука моя с тобой, Зинаида! Неужели у тебя нет воли, характера преодолеть сон? Возьми же себя в руки.

— Взяла.

— Держи кроватку… Идем, не спи…

И, конечно, — опять шаг — и девочка заснула, кроватка упала. У матери покатилась шляпная картонка, посыпалась провизия из корзиночки. Она села на укладку с подушками и всхлипнула. Зинаида проговорила: — У самой нет характера, а на меня кричишь.

На девочку и на мать глядели с палубы Хопкинсон и Родионов. Когда рассыпались вещи, негр сбежал вниз, широко улыбаясь, сказал:

— Я вам немножко помогу. (И — девочке, присев перед ней:) Не бойтесь, литль беби, я не трубочист. Помуслите пальчик, проведите-ка мне по щеке. Я не пачкаюсь.

Девочка так и сделала, — помуслила палец, провела ему по щеке:

— Нет, не пачкаетесь.

— Теперь ко мне на руки, дарлинг. Алле хоп! — Он поднял Зинаиду, подхватил чемодан и укладку, пошел на пароход. Женщина с остальными вещами, несколько замешкавшись, — за ним. На сходнях стоял профессор Родионов. Глаза — изумленно расширены: — Нина Николаевна…

Она приостановилась, посмотрела на профессора длинным взором. Казалось — ничуть не удивилась встрече.

Подхватила удобнее картонку:

— Вы упорно не хотели меня узнавать, когда стояли там, на палубе, — это понятно… Но не подойти к дочери, она слегка задышала…

— Нина, снова с упреков?

— Какой-то черный человек-и у того нашлось великодушие, взял на руки несчастную девчонку…

— Я не узнал, Нина, даю честное слово, ни тебя, ни Лялю… Не виделись два года. Ты так переменилась… Не к плохому… Ты откуда сейчас?

— Из Иваново-Вознесенска, где служу. Я в отпуске.

— Театр?

— Да.

— Позволь — донесу твои вещи. Как ты устроилась?

— Никак, — на палубе.

— Нина, возьми же мою каюту.

— Ты один? (Это — с искоркой радости.)

— Нет, со мной Шура… В том-то и дело.

— Спасибо. Мы предпочитаем устроиться на палубе.

Она прошла на пароход. Родионов, раздумчиво глядя под ноги, — вслед за ней. На пристань возвращались пассажиры, бегавшие глядеть, как вытаскивают американцев из-под ящиков с таранью. Капитан, все еще взъерошенный, сердито махал помощнику(на освещенном мостике):

— Павел Иванович, давайте же гудок…

В стороне Гусев говорил Парфенову: — Ящики с воблой сами не летают по воздуху.

— Не летают, — соглашался Парфенов.

— Ящики были сброшены.

— Так.

— Вопрос — кем и зачем?

— Не понимаю. — Широкое лицо Парфенова выражало простодушное удивление. Гусев — ему на ухо: — Преступник едет на пароходе.

— Брось.

— Здесь подготовляется крупное преступление. Их целая шайка.

— Гады ползучие! — Парфенов рассердился, весь стал медный. — Да когда же они нас в покое оставят, проклятые?!

Хрипло, ревущим басом загудел пароход. По сходням мчался запоздалый пассажир. Ему кричали с парохода: «Штаны потеряешь!» Седьмой час утра. В четвертом классе среди наваленных друг на друга сельскохозяйственных машин, ящиков с персидским экспортом, цементных бочек, связок лаптей спят женщины, дети, старые мужики, — узлы, сундучки, пилы, топоры: это сезонные рабочие и хлебные мешочники. Под полом трясутся дизеля. Из люка несет селедочным рассолом.

Хмурый буфетчик уже открыл дверь в буфетную, где на винных полках бутылки лимонада и бутафория, надпись — «папирос нет», и на отечном лице буфетчика (грязная блуза, беременный живот, в волосах — перхоть, в карманчике — чернильный карандаш), — на лице его чудится надпись: «и, вообще, ничего нет и не будет, господа-товарищи»… Он отпускает чай.

Официант, тоже низенький, неопределимого возраста, касимовский татарин, с подносами в руках, ловко перешагивает через ноги, головы, детские грязные ручки с разжатыми во сне кулачками, — уносится наверх.

В двери третьего класса видны сквозные койки в два этажа, — рваные пятки спящих студентов, дамочки — ны свыше надобности оголенные ножки, взлохмаченные седые волосы уездного агронома, бледное лицо ленинградской студентки, тщетно разыскивающей пенсне под подушкой. Двое военных — в широчайших галифе и босиком — едва продрали глаза и уже закусывают.

Кричит грудной и от детонации пронзительно заливается где-то за койками другой ребенок. К умывальнику стоит очередь.

Профессор Родионов проснулся чуть свет от неопределенного чувства, будто накануне сделал какую-то гадость. За двенадцать лет революции он отвык от самоанализа — от занятия праздного, в некоторых случаях и антигосударственного. Два года тому назад он без намека на анализ разошелся с Ниной Николаевной. Жизнь с Шурочкой была сплошным накоплением фактов; он не пытался даже внести в них хотя бы какую-нибудь классификацию.

И вот на утренней заре проснулся он от неприятного сердцебиения. Сквозь жалюзи тянуло речной прохладой.

За матовым стеклом двери горела в коридоре лампочка, слабый свет ложился на Шурочкино молодое лицо с открытым ртом.

Профессор глядел на нее, приподнявшись на локте, и еще определеннее почувствовал, что погряз в чем-то неподходящем. «Лицо очевидной дуры», подумал (точно формула выскочила), и с застоявшейся силой в нем раскопошился самоанализ.

Он торопливо оделся и вышел на палубу, мокрую от росы. Разливалась оранжевая заря. На берегах — еще сумрак. Звезды маленькие. Тоска. Профессор чувствовал несчастье и заброшенность. Сел и самогрызся.

«Где-то здесь, рядом, отрезанные от него, самая близкая на свете душа Нина Николаевна — и Зиночка… Бедные, гордые, независимые, невинные… А этот? Я-то? Обмусоленный Шурочкой… Пропахший „букетом моей бабушки“… Интенсивный петух! Бррр! Бррр!» — Брр, брр, — довольно громко повторил профессор.

Солнце поднялось над Заволжьем; на заливных лугах легли сизые полосы.

— Бррр… Бесстыдник, интенсивный петух! Бррр…

За спиной его голая Шурочкина рука отодвинула жалюзи; заспанное лицо ее сощурилось от света. Зевнула:

— Чего ты бормочешь, Валька? (Он не повернулся, не ответил, только страшно расширил глаза.) — Она высунула из окна всю руку, дернула профессора за плечо. Чего спозаранку встал? Идем досыпать. — Потянула его за щеку. — Ну, поцелуй меня, Валя…

Он вскочил. Встал у борта, — коротко, как топором: — Нет!

— Живот, что ли, болит?

— Нет. Знай: я еще до рассвета убежал. С меня хватит…

— Чего! — Она удивилась. Но аппарат для думанья был у нее несовершенный. Зевнула. — А ну тебя… Неврастеник…

Шурочка вытянула нижнюю губку. Закрыла жалюзи. К профессору подходил Хопкинсон, — выспавшийся, элегантный, в белоснежном воротничке. Высоко поднимая ноги в огромных башмаках, благосклонный ко всем проявлениям природы, — протянул Родионову обе руки:

— Прекрасное утро. Я в восторге. А вы — как спали, профессор?

— Так себе… Кстати, мистер Хопкинсон, вы не видели, где устроилась вчерашняя дама с дочкой?

— О, литль беби? Я как раз ходил и думал о них… Большое счастье быть отцом такой очаровательной девочки, — дарлинг…

Родионов взял негра под руку, нажимая на нее — прошел четыре шага. С трудом:

— Друг мой… Так сложна жизнь… Словом, эта девочка — моя дочь.

Негр откинулся, у него заплясали руки и ноги. Но он был деликатным человеком:

— Простите, ради бога… Я очень глуп… Заговорить о такой деликатной истории… Простите меня, профессор…

Он закланялся, сгибаясь в пояснице. Профессору было мучительно стыдно.

— Вам, иностранцам, многое непонятно в нашей жизни… Впрочем, я и сам ничего не понимаю… Вы видите перед собой уставшего, истерзанного, раздавленного человека, — если только это что-либо оправдывает… Я не желаю опрадываться! Я сам исковеркал свою жизнь… В сорок лет потянуло на молодое тело… Бррр! И то, что я сейчас — с Шурой в каюте первого класса, пропахшей «букетом моей бабушки»… И то, что у Шуры на лице ни одной морщины… Понимаете, ни одной, как у поросенка… Гнусно… Два года напряженной половой жизни… Бррр. Бррр. Стыдно!.. Вы этого тоже никогда не поймете… Можете перестать подавать мне руку… (Отбежал, вернулся.) А эти две — Нина Николаевна и Ляля… Сама чистота… Бедные, гордые и невинные… И мне стыдно подойти к дочери… (Пальцем в грудь.) Сволочь… В конце концовограничивайтесь со мной одними служебными отношениями…

Он убежал. Разумеется, негр ничего не понял, — так, как будто его швырнули в соломотряс и перетряхнули все внутренности… Стоял выпучившись. Головастые чайки почти касались его крыльями, выпрашивая крошек.

Когда он, высоко поднимая ноги, все же двинулся по палубе, в двух соседних окошках отодвинулись жалюзи.

Высунулись Ливеровский и Эсфирь Ребус, мечтательно положившая голые локти на подоконник…

— Это все упрощает дело, миссис Ребус…

— Оскорбительно, что наше доброе солнце также светит этой паршивой стране, — ответила она — Я говорю — профессор играет нам в руку.

— Какая связь у профессора с Хопкинсоном?..

— Ну, как же: ведь это профессор Родионов вывез его из Америки.

— А-а…

— Профессор — агроном. Большой спец.

— А я думала, что это — выпущенный на свободу сумасшедший…

— Аа-а…

— Все русские такие…

— Аа-а…

— Мои сведения: у него большие знания, прекрасный работник, считается энтузиастом. Беспартийный. Его очень ценят. Но в личной жизни — окончательно запутался между двумя бабами. Эта его теперешняя, — Шурка, — безработная девчонка с биржи труда… Бросил из-за нее жену с ребенком, — вы их видели, они в четвертом классе… А теперь, кажется, не знает, как ему от этой Шурки отделаться…

— Какая грязь! По вашим сведениями — негр открыл ему секреты?

— Хопкинсон жил всю зиму на квартире Родионова, работал в его лаборатории… Все было очень засекречено.

— Нужно точно узнать — известны ли грязному профессору открытия Хопкинсона…

— Слушаюсь…

— Мы должны уничтожить все следы… Сюда идет человек с закрытым глазом. Он мне не нравится.

Действительно, лениво подходил Гусев. Руки в карманах галифе, верхняя часть туловища — голая, на ногах туфли. Эсфирь Ребус захлопнула жалюзи. Ливеровский закурил трубку. Гусев сел под его окном. Спросил, не повертывая головы:

— Задача была: угробить их совсем или только чтобы они не поехали с этим пароходом? (Ливеровский за его спиной, не выпуская трубки, ухмыльнулся двумя золотыми зубами). Вы один сбросили эти ящики или был сообщник?

Ливеровский молча вынул из пиджака бумажку и поднес к глазам Гусева. Тот взял, прочел:

— «Иосиф Ливеровский. Вицеконсул республики Мигуэлла-де-ля-Перца»… Так… Это где это?

— Республика Мигуэлла-де-ля-Перца, коей я имею счастье состоять гражданином и вице-консулом, — помещается в Южной Америке между Парагваем и Уругваем.

— Понятно, — сказал Гусев. — Сами-то — русский?

— Конечно…

— У Деникина воевали?

— Разумеется.

— Теперь на шпионской работе?

— Это зависит от точки зрения.

— Угробить вас можно?

— Коротки руки.

— Ну, а две оторванные пуговицы от вашего пиджака. (Гусев внезапно повернулся.) Пуговички от этого вашего пиджака (показывает) я нашел вчера между ящиками…

— Пуговицы? — удивленно проговорил Ливеровский, оглядывая себя. — Все целы… Терпеть не могу роговых пуговиц… Видите, из альбумина…

— Так… Когда переставили пуговички-то?

— Да вчера же вечером и переставил.

Разговор был полностью исчерпан. Гусев поднялся:

— Пойдем позавтракаем. — Швырнул пуговицы в Волгу, ушел.

Ливеровский рассмеялся и захлопнул жалюзи. Появились москвичи. Все — в белых штанах, в морских картузах.

Хиврин говорил:

— Я еду осматривать заводы, строительство… У меня задуман большой роман, даже есть название — «Темпы».. Три издательства ссорятся из-за этой вещи…

Пасынок профессора Самойловича, выставил с борта на солнце плоский, как из картона, нос, проговорил насморочно:

— В Сталинграде в заводских кооперативах можно без карточек получить сколько угодно паюсной икры…

— А как с сахаром? — спросил Гольдберг.

— По командировочным можно урвать до пуда…

— Тогда, пожалуй, я слезу в Сталинграде, — сказал Хиврин. — Я хотел осмотреть издали наше строительство, чтобы получить более широкое — так сказать, синтетическое — впечатление.

Парфенов, еще более румяный и веселый, подошел к москвичам, указал рукой на берег:

— Видели? В прошлом году здесь было болото. А гляди, что наворотили! На версту: железо, бетон, стекло… Из-под земли выросло… Резиновый комбинат… А вон за буграми — дымит гигантское на все небо — вторая в Эсесер по мощности торфяная станция… И — то же самое — два года назад: болото, кулики, комарье… Вот как…

Тем временем профессор Родионов пробирался по четвертому классу в поисках Нины Николаевны. Она умыла Зинаиду, вернулась на корму и заплетала девочке косу.

Зинаида вертела головой, следя за чайками.

— Зинаида, стой смирно…

— Мама, птицы.

— Вижу, вижу… Не верти же головой, господи…

— Птицы, мама…

На корме, под висящей лодкой, среди тряпья, медных тазов, кастрюль, сидели цыгане, похожие на переодетых египтян. На покрышке трюма — русские: пятидесятилетний мужик со звериным длинным носом, утопшим в непричесанных усах, без шапки, на босых ногах — головки от валенок. Рядом — дочь, мягкая девка в ситцевой кофте, линялая полушалка откинута на шею. Ей не то жарко, не то беспокойно: поминутно вынимает из соломенного цвета волос ярко-зеленую гребенку, чесанет и опять засунет. По другую сторону отца — человек в хороших сапогах, в сетке вместо рубахи, чисто выбритый, все лицо сощурено, локти на раздвинутых коленях, — видимо, ему не доставляет удовольствия нетерпеливое движение берегов: едет по делу. Поодаль — четвертый мужик, с болезненно-голубоватым лицом и лишаями на лбу. Лениво надрезает ржавым ножиком заплесневелый хлеб, жует, с трудом проглатывая. Наверху, на палубе первого класса, стоят американцы — Лимм и Педоти, с биноклями и путеводителем.

— Я спрашиваю — для чего русским такие неизмеримые богатства? — говорит Педоти. — Кусок черного хлеба и глоток воды их, видимо, вполне удовлетворяют… Несправедливо, чтобы дикий, безнравственный и неприятный народ владел подобными запасами энергии.

— Вы правы, мистер Педоти: несправедливо и опасно…

— И у нас легкомысленно не хотят понять все размеры этой опасности…

Профессор Родионов появился на корме. Нина Николаевна оглянулась на него, чуть-чуть нахмурилась.

— Вот где ты, — сказал он.

— Да, как видишь… (Взяла дочь за плечи и решительно повернула к нему.) Зина, это — папа, ты не забыла его, надеюсь?

— Ляля здравствуй. — Он присел перед дочерью; она насупилась, отодвинулась к матери в коленки. — Деточка милая, ты помнишь папу? Заморгал. Нина Николаевна, отвернув голову, глядела на облако. Начала моргать и Зинаида, опустились углы губ. Тогда Нина Николаевна сказала: Зинаида, пойди с папой на палубу…

— Лялечка, пойдем кормить птичек, чаечек…

Нина Николаевна пододвинула девочку к отцу; Зинаида задышала. Он взял ее на руки, поцеловал и, оглянувшись на мать:

— А ты, Нина, не пройдешь наверх?

— Нет…

— По-моему, нам нужно очень, очень как-то поговорить…

Она отвернулась. Профессор ушел с Зинаидой на руках.

Заросший мужик со звериным носом, ни на кого не глядя, сказал натужным голосом:

— Пятьдесят лет работаю… Я не трудящийся? Это — как это, по-вашему? (Человек в сетке и хороших сапогах, крутанув головой, усмехнулся.) По какой меня причине голоса лишают?

— А по той причине, что ты — кулак.

— А это что? (Показывает ему руки.) Мозоли, дружок…

— Креститься мне на твои мозоли?

— Перехрестишься, — трудовые…

— Врешь, — кулацкие…

— Тьфу! — плюнул заросший мужик. — Дятел-толкач… Разве такие кулаки-то?

— Вот то-то, что такие…

— Книжник ты, сукин ты сын!

Тогда дочь его, мягкая девка, сморщилась, ущипнула отца за плечо:

— Да что ты, тятенька? Я тебе говорю — молчи…

— Нет, не такие кулаки-то… Я из навоза пятьдесят лет не вылезаю… Хлеб мой небось жрешь, не дависся…

— Это вопрос, — взглянув на него холодно, ответил человек в сетке. Может, я и давлюсь твоим хлебом…

— Врешь!.. Дунька, врет… — И бородищей прямо в лицо колхознику: Объясни мне эту политику…

— Голоса тебе сроду не дадим, потому что ты — отсталое хозяйство и ты кулак как класс… Батраков сколько держал?

— Ну, держал… А тебе какое дело… Что ты мне в душу лезешь!

Дунька, сморщась, опять ущипнула отца за плечо:

— Да что ты, в самом деле? Я тебе говорю — молчи… — И человеку в сетке: — Чего ты с ним разговариваешь — он выпимши…

На верхней палубе появилась Шура. Навстречу ей вывернулся Ливеровский. Приподнял шляпу:

— Мы, кажется, ехали в одном вагоне.

— Чего? (Споткнулась, но вид Ливеровского был настолько предупредителен, что Шура приняла знакомство.) Я вас тоже видела…

— Знаете, — отдыхает глаз — глядеть на такую счастливую парочку.

— Чего?

— Я завистлив… Хожу все утро и завидую вашему мужу…

— Ах, вы про нас… Ну, многое вы знаете…

— Оставьте. Хотя удовлетворить хорошенькую женщину — не легкая задача… Правда.

— Чего? (Подавила смех.) Какая же я хорошенькая?

— Ну, ну… Отлично знаете себе цену.

— Вы кто — кинематографический артист?

Они прошли. Заросший мужик на корме опять заскрипел:

— Ты еще не работал. Ты на бумаге работал. Ты меня не переспоришь…

— Да тятенька же! — Дунька чеснулась зеленой гребенкой.

Человек в сетке ответил: — Леший…

— Я — леший?

— Лешего социализму учить, так и тебя… Мы вас сломим…

— Антиресно!

— Да. — Дунька щипнула отца, да не выговорила, от волнения высморкалась в конец полушалки…

Заросший мужик:

— Хозяин был — хозяином и останусь. Свое добро не отдам, сожгу…

— Невежа, — с отвращением проговорил человек в сетке. — Колхоз по всей науке — высшая форма хозяйства. Упирайся, нет ли, — все равно ты мужик мертвый…

— Так ты и скажи, — силой меня в колхоз… Мы тебе поработаем, — все дочиста переломаем, все передеремся… Уравняли!.. Я, знаешь, какой работник, — за свое добро горло перегрызу… А другой — лодырь, пьяница, вор… Ему лень на себе блоху поймать… И ему даром мое добро отдай! Да я всех коров зарежу, лошадям ноги переломаю.

Дунька изо всей силы толкнула отца и — колхознику:

— Не видишь — он сумасшедший, не говори ты с ним…

Четвертый собеседник, болезненный мужик с лишаями на лбу, проговорил примирительно:

— Это правда: наука помогает…

— В чем она тебе помогает? — закричал заросший мужик.

— Она себя оправдывает.

— Наука?

— Мы все стали глубокомысленные. Взялись за работу сообща. По предписанию науки.

— Дурак сопатый…

— Это верно, за мной это утвердилось. С малолетства на хозяев работал, и работал плохо — с точки зрения, как у меня кила… Так и слыл — плохой человек… А наука меня от дела не гонит, я теперь у дела хлеб ем, — езжу на тракторе… А без науки, по природе, только кошка действует…

Заросший мужик плюнул. Опять замолчали. На верхней палубе проходит Родионов с Зинаидой.

— Папа, птицы! — говорит она.

— Чайки принадлежат к семейству пингвинов, Зиночка, они питаются рыбой и другими ингредиентами… Мясо их жестко…

— Папа, они голодные.

— Пойдем, попросим хлебца, будем им кидать… Деточка моя, ты очень любишь маму? Мама — изумительная, цельная, редкая женщина…

Зинаида, насупясь:

— Мама не женщина…

— Разумеется, она — прежде всего — мама… Так вот, что я хотел вас спросить?.. В отношении ко мне сглажена несколько горечь? Постарайтесь вспомнить, — в ее разговорах обо мне — быть может, проскальзывала родственность?

— Папа, не понимаю — чего ты? — протянула Зинаида.

— Боже мой, прости, моя крошка…

Снова, оживленные, появляются Шура и Ливеровский.

Они еще не дошли до кормы и не видят профессора.

Щура говорит:

— Многие котируют меня как необразованную, но я далеко не то, что выгляжу… И ваша агитация про любовь меня смешит. Наука открыла, что так называемая любовь только голый животный магнетизм…

— Так вот — ваш животный магнетизм и сводит меня с ума.

— Это мне многие говорят.

— Например — негр…

— Ну, вы просто, знаете, того-с… (Покрутила пальцем у головы.)

— Черт возьми, — прищурясь, говорит Ливеровский, — вот на такую женщину не пожалеть никаких средств.

— К сожалению, у нас в этом смысле не развернуться. Наше правительство просто нарочно раздражает публику… Пудру, например, продают — пахнет керосином.

— Что ж, он к вам каждый день шатается?

— Опять он про Хопкинсона! Слушайте, — обыкновенно я принесу им чай в кабинет, и они там — бу-бу-бу…

А сама либо звоню по телефону, — у меня страсть разговаривать по телефону… Или я читаю иногда… Вы не поверите — я увлекаюсь марксизмом.

— Уверен, что негр втирает очки вашему профессору.

— И — ошиблись. Они разбирают одну рукопись. Хопкинсон написал ее так, чтобы никто не понял, — шифром. Но слушайте — это государственный секрет! Обещайте — никому…

— Хорошо, — Ливеровский придвинулся, раздув ноздри. — При одном условии (свинцово глядит ей в глаза, Шура раскрыла рот).

— Чего?

— Приходите в мою каюту…

Шура слабо толкнула его ладонью: — Что же это такое… Ой!

Споткнувшись, пошла на корму. Увидала профессора, опять раскрыла рот: Ой!

— Ты уже встала, собака? — Профессор слегка загородил собой Зинаиду. Мы проезжаем довольно красивыми местами. (Заметив, что Шура уставилась на Зину, нахмурился.) Не присоединишься ли к нам?

— Это что за девочка? — уязвленно спросила Шура.

Профессор строго кашлянул: — Гм… Эта девочка — дочь…

— Чья, интересно?

— Гм… Моя… (И — строго глядя на головастую чайку.) Так вот, Зина, предложение…

У Шуры все личико стало, как у высунувшейся мыши:

— Ты с ума сошел, Валерьян! Где ты подобрал девчонку?

— … предложение, — тверже повторил профессор, — пройти на носовую часть парохода…

Он повернулся. Ливеровский любезно приподнимал шляпу:

— Доброе утро, профессор, я уже имел счастье познакомиться с вашей супругой… Иосиф Ливеровский, вице-консул республики Мигуэлла-де-ля-Перца…

— Очень приятно, — сказал профессор, — вы попали в довольно неподходящую минуту… Вопросы агрикультуры, которые вас, несомненно, интересуют, несколько заслонены от меня беспорядком в личной жизни… Но я надеюсь быстро разобраться… (Поклонился.) До свиданья…

Обняв Зинаиду, строгий, научный, он пошел на носовую часть парохода. Ливеровский с кривой усмешкой:

— Девчонка едет в четвертом классе с матерью. Я ее видел, — очень сохранившаяся женщина.

Шура проглотила нервный комочек. Самообладание вернулось к ней. Передернула плечиками:

— С чем вас и поздравляю: эту Нинку вся Москва знает, — сплошная запудренная морщина. Сохранившаяся! Мне все теперь ясно, — да, да, они заранее сговорились. Вот, сволочь, устроили мне прогулку по Волге…

Ливеровский потянулся взять ее за спину:

— Красивая, гибкая, злая…

Шура вывернулась, как из трамвайной толкучки:

— Оставьте пошлости!

Но он — настойчиво:

— Хотите — помогу? (Она дышала ноздрями.) Все просто и мило: профессора от свежего воздуха целиком и полностью потянуло на лирику. Зрелище неопрятное, — сочувствую вам. Профессора нужно вернуть с лирических высот на землю. Есть план.

— Какой?

— Эта самая рукопись, что вы рассказывали…

— Которая у Валерьяна в портфеле?..

— Принесете ее мне… (Шура молчит.) Спрячем. (С неожиданным раздражением.) Ну, профессор будет метаться по пароходу в панике и — ему не до Зинки с Нинкой. Поняли?

Шурины глаза неожиданно раскрылись от восхищения:

— Поняла.

— Несите…

Тогда из окна обеденного салона медленно высунулась голова Гусева. Жуя осетрину, проговорил:

— Александра Алексеевна, увидите профессора — не забудьте сказать, что портфель его у меня…

Он показал портфель — из кожи под крокодила:

— И ключ от вашей каюты у меня…

Показал также и ключ. Шурка молча схватила его.

Убежала. Ливеровский в это время закуривал. Бросил спичку за борт: Завтракаете?

— Завтракаю, — любезно ответил Гусев. — Присоединяйтесь.

— Ничего осетринка-то?

— Пованивает, но есть можно.

— Что еще скажете хорошенького? — спросил Ливеровский.

— А ведь в портфеле-то у него не рукопись, а копия.

— Да, я тоже так думаю, — Ливеровский равнодушно отвернулся.

На палубе появилась Эсфирь Ребус — свежая, улыбающаяся, в изящном платье из белого полотна. Она улыбалась не людям, даже не текущим мимо берегам, а чему-то неизмеримо высшему. Ливеровский сказал ей тихо:

— Влипли. Легавый настороже. Портфель у него.

— В таком случае и легавый отправится туда же…

Спокойствие ее было классическое. Она даже не остановилась. Ливеровский бормотал:

— Миссис Ребус, нам не справиться с троими…

— Если у нас не хватит сил, мы поднимем массы. — Глаза ее сияли навстречу Хопкинсону. Он двигался к ней, как щепка к водовороту. Его огромные башмаки отлетали от палубы, высоко подбрасывались коленки, в руках плясали бинокль и путеводитель. Белели воротничок, зубы и глазные яблоки. Что-то, видимо, было странное в улыбке миссис Ребус, в невероятно сдержанном волнении Хопкинсона, — иностранцы, стоявшие у борта, повернули головы: Мистер Лимм, мне сдается, что это тот самый негр, наделавший столько отвратительного шума в Америке…

— Бог с вами, мистер Педоти, его же линчевали, насколько мне помнится.

— Суд Линча был совершен над его братом…

— Вы правы, я совсем забыл эту грязную историю.

— Мне очень не нравится присутствие здесь Хопкинсона…

Миссис Ребус и Хопкинсон сошлись и стали у перил так, будто судьба их наконец свела. Эсфирь улыбалась чайкам. Хопкинсон поднес к глазам бинокль, рука его дрожала. Ливеровский перестал дышать, следя за этой встречей главных персонажей…

— Алле хоп, — хрустально-птичьим голоском произнесла миссис Ребус, бросая крошку хлеба чайкам. Ливеровский заметил, что из окна салона по пояс высовывается Гусев, также весьма заинтересованный встречей. Ливеровский подскользнул к нему: — Будьте столь любезны, передайте карточку завтрака.

— А я уже кончаю.

— По рюмочке пропустим?

— Уговор.

— Есть.

— Ничего не подсыпать в рюмку.

— Товарищ дорогой! — Ливеровский весь удивился. — Вы невозможно информированы об иностранцах. Мы же прежде всего культурны. Подсыпать яду в рюмки… Бульварщина!.. Где вы этого начитались?

Он заскочил в салон и сел у окна напротив Гусева.

— Алле хоп! — Эсфирь кидала крошки птицам. — Кроме этих птиц, вам что-нибудь нравится здесь? Что? (Негр перекатил к ней глаза, губы его сжались резиновыми складками.) — Вы говорите по-английски? — Она чуть сдвинула брови. — Что?

— Многого здесь я еще не понимаю, миссис, но я хочу любить эту страну. И я полюблю эту необыкновенную страну.

— Мне нравится ваш ответ, — она подняла брови и задумчиво: — Так должен ответить хороший человек… Алле хоп! (Бросила крошку птицам.) А я дурной человек. Я злая…

Негр положил руки на перила, шея его понемногу уходила в плечи. Не знал, что ответить. Это ей, видимо, понравилось:

— Странно, что привело вас в Советскую Россию? Мой вопрос несколько профессиональный: я журналистка. Вы можете называть меня Эсфирь. (Он торопливо, неловко поклонился.) По собственному желанию сюда не приезжают. Сюда спасаются от беды. Это страна голодных мечтателей. Я приглядываюсь к лицам… (Жалобно,) О… Они свирепы, бесчеловечны, эти варварские лица безумцев… Здесь едят человеческое мясо и социализируют женщин…

— Неправда! — резко сказал негр. Тогда она ответила так, будто коснулась его сострадательной рукой.

— Я бы хотела верить вместе с вами…

Он изумленно повернулся. Ее улыбка была нежна и невинна. Теплый ветер растрепал ее шелковистые волосы.

Хопкинсон несколько подался назад:

— Миссис Эсфирь, я не понимаю — почему именно меня вы избрали собеседником? Мне это тяжело.

Казалось — после такой грубости разговор кончен, и навсегда. Хопкинсон закрыл глаза.

Ho обольстительная американка придвинулась к нему и голосом нежным, как хрустальный колокольчик:

— Разве я намереваюсь оскорбить вас?

Тогда он сказал с ужасным волнением, — даже пена проступила на углах губ:

— Я Абраам Хопкинсон.

— Я знаю.

— Мой брат, Элия, был линчеван в штате Южная Каролина из-за белой женщины… Она была похожа на вас…

— О боже… (И — шепотом,) Алле хоп… Как это случилось?

Он подозрительно покосился, но ее глаза выражали только участие и печаль…

— Они оба служили в универсальном магазине… Мой брат не виноват в том, что у него под черной кожей человеческое сердце… Он любил эту девушку, не надеясь ни на что… Страшась себя-потому что страх передан нам черными матерями… Однажды он увидел ее в парке и сел на другой конец скамьи… Его ослепило счастье глядеть на эту обольстительную особу. Любовь нужно высказать, иначе она задушит… Было, должно быть, очень смешно, когда он стал излагать девушке негрские чувства, — в парке, где полно гуляющих… Он поставил девушку в глупое положение — шокинг! Она очень рассердилась. Их окружила толпа. Несколько тысяч белых бешено закричали: «Линч»! Брат, весь истерзанный, но еще живой, был повешен на ветке дуба. В присутствии полисмена составлен акт о попытке насилия над белой женщиной и о законном возмездии… (Миссис Ребус молчала, носик ее обострился, губы — полоской…) Теперь вы понимаете, почему я такой плохой собеседник для вас, миссис Эсфирь…

— Нет, не понимаю… Не вся Америка принимала участие…

— Нет — вся! Прокурор и сенат отклонили мою жалобу, — суд Линча законный суд! Мои письма не поместила ни одна газета… Тогда я сам выступил с обвинением американского народа… За пять тысяч долларов статья была напечатана… На меня кинулась американская пресса, как стая шакалов… Я был лишен кафедры, выгнан из всех научных учреждений… Ку-Клукс-Клан приговорил меня к смерти. Несколько сот негров в разных городах жестоко поплатились за мои слова о справедливости… Я поклялся отомстить… Миссис Эсфирь, сюда я приехал для мщения… Но здесь мои маленькие чувства стали казаться не заслуживающими большого почтения… Здесь мои знания я решил употребить на более полезное дело… Пусть американцы спят спокойно, — я перестал о них думать…

Он засмеялся. Миссис Ребус молчала, опустив глаза.,

— Пройдемся, — вдруг сказала она, — мне стало тяжело от вашего рассказа…

— Я немножко удивился, — проговорил он, совсем сбитый с толку. — Я был уверен, что вы не захотите даже дослушать…

— Женщины — странные существа, это правда…

И они медленно пошли по палубе. В окне салона Гусев говорил Ливеровскому:

— Шаг за шагом влипнете, безусловно,

— Ни одного неосторожного шага, ни одного доказательства, товарищ Гусев.

— Случай с портфелем?

— Отрекусь. О портфеле первый раз слышу.

— Свидетельница.

— Грош цена: допросите Александру Алексеевну, она понесет такую бурду, — с ума сойдете…

— Все-таки — придется вам перейти к уголовщине.

— Придется…

— И закопаетесь.

— Никак нет. Вам неизвестно главное — наша цель.

— Узнаю.

— Не успеете.

— Сегодня ночью? — перегнувшись через стол к его лицу, спросил Гусев.

— Скажу «да» — не поверите; скажу «нет» — тоже не поверите…

— Правильно. Так как же, стоит посадить на пароход наряд милиции?

— Искренно говоря — нет: тогда мы отложим дело, свернемся.

— Выпьем! (Чокается.) Мистер Лимм, стоя спиной к перилам, кивнул на окно салона и сказал Педоти: — Любопытно, что они пьют?

— Что-то белое и едкое.

— И ведь с аппетитом, мистер Педоти.

Педоти вздохнул. Из другого окна салона, где за столом завтракали москвичи, высунулся писатель Хиврин и помахал рукой иностранцам:

— Водка, водка… Присаживайтесь к нам, мистеры…

— Ну их к черту! — Гольдберг схватил руку Хиврина. — Честное слово, опасно, товарищи…

— Со мной не бойся… Я должен изучать европейцев: часть моего романа происходит в Европе… (Другой рукой схватил за спину пасынка профессора Самойловича.) Казалупов, скажи им по-английски…

— Алле, тринкен, тринкен, — опять зовет Хиврин. — Водка!

Лимм и Педоти переглянулись:

— Мне кажется — неудобно, нужно пойти, мистер Педоти.

— Сегодня воскресенье, я бы не хотел начинать мою поездку с безнравственного поступка.

— Но у них пятидневка, воскресенье отменено.

— А… Гм…

На палубе появилась Нина Николаевна. Видимо, она пришла за Зинаидой. Педоти и Лимм, приподняв шляпы, дали ей дорогу и пошли в салон. Нина Николаевна позвала:

— Зина…

Сейчас же окне отодвинулись жалюзи, и выглянула Шура. Женщины некоторое время глядели друг на друга…

— Здравствуйте, Александра Алексеевна…

— Здрасте, Нина Николаевна…

— Ищу Зинаиду…

— С отцом прохаживается… Вы скоро слезаете?

— Мы едем до Астрахани…

— Интересно! — Шура сразу чем-то отдаленным стала похожа на козу. Нина Николаевна — спокойно: — Александра Алексеевна, я не покушаюсь на ваше счастье. Мне больше, чем вам, тяжела эта встреча…

— Чего?

Нина Николаевна ушла. Снова, обогнув пароход, появились миссис Ребус и Хопкинсон, строго поблескивающий очками.

Он говорил:

— Почему только человек с белой кожей должен считать себя хозяином мира? Желтых, красных, черных — численно больше. В нас точно такой же процесс пищеварения, нам так же повинуются машины… Белые — хозяева, мы — рабы. Белые овладели энергией, изобрели машины, построили семнадцатидюймовые пушки и завладели рынками… Мы говорим — спасибо и берем свою часть…

— Мистер Хопкинсон, вы — ребенок, которого учат разбойничать.

— Учат справедливости…

— За эти две недели в ушах трещит от неразрешимых вопросов… Вон те (указывает на корму) едят черный хлеб с луком и решают мировые проблемы; у самих нет сапог и не заштопаны лохмотья… Разве возможна жизнь без комфорта? Зачем тогда жить? И высший комфорт, который мы позволяем себе, — это наши предрассудки. Они охраняют нас от грязи и злословия, как зонт от дождя… А вы вздумали посягнуть на наши предрассудки. Зачем?.. Если бы стали утверждать, что по воскресеньям не нужно ходить к обедне и петь гимнов, или что Дарвин прав, ведя род человека от орангутанга, — на вас бы обрушились с такой же энергией… Вы мечтаете о мщении, а у нас горько сожалеют о вашем отъезде… Уверяю вас, Америка слишком высоко ценит ваш гений, чтобы не загладить какой угодно ценой эту размолвку…

— Я немножко не понимаю, — сказал Хопкинсон, — менее всего понимаю вас…

— О, вы плохо знаете американских женщин. Мы старимся, сожалея о неиспользованных минутах счастья, этой ценой мы покупаем комфорт. Тысяча демонов закованы в нас, но все же не так крепко, как это принято думать. Под надменной маской мы медленно сгораем от желания сбросить тесную одежду предрассудки… Хотя бы на час в жизни… Хотя бы одного из тысячи бесенков выпустить на свободу…

Она сказала это просто и замедленно, как женщина, без стыда раздевающаяся перед мужчиной. Хопкинсон мучительно подавлял в себе то, что неминуемо должно было возникнуть в нем от слов и близости этой женщины. Затылок его налился кровью:

— Вы так же откровенны со своей собакой, мне представляется, миссис Эсфирь…

— Нет, мистер Хопкинсон, этих мыслей я не поверяю даже моей собаке… (Он откинулся как от удара.) Самое соблазнительное в вас то, что вы взрослый ребенок… (Засмеялась.) Вы поняли: настал мой час в жизни… Я захотела быть голой перед единственным человеком… Не стоит думать почему. Желание… (Хопкинсон поднес руку к лицу, очки его упали за борт.) Так будет свободнее, без очков… В тумане…

— Или вы…

— Нет, не лгу, я не слишком развратна. Возьмите мои руки. (Он схватил ее руки,) Ледышки? Вот что значит — раздеваться перед мужчиной…

— Миссис Эсфирь… (У него стучали зубы.) Хотя бы для того, чтобы не быть сейчас смешным… я уйду.

— Конечно… Я хочу вас видеть владеющим собой. Мы встретимся после заката. Это час покоя…

Хопкинсон нагнул голову и пошел, близоруко натыкаясь на стулья. Миссис Ребус не спеша закурила папиросу.

От носа по палубе шли профессор, Зинаида и Нина Николаевна. Профессор громко говорил:

— Нам было очень радостно и хорошо. Представь себе, Нина, я, оказывается, превосходный отец, то есть любящий отец… Это меня удивило…

— Я думаю, нас не выгонят из салона. Зинаида хочет есть…

Поморгав, профессор спросил робко:

— А мне можно с вами пообедать?

— Нет, — спокойно ответила Нина Николаевна. — Это может быть понято превратно…

— Мне несколько тяжело от твоей слишком… рассудительности, Нина.

— Я не могу разговаривать как любовница.

— Понимаешь… (они уже входили в дверь салона) какой-то нужно сломать лед.

Низким басом заревел пароход и начал поворачивать к берегу… В окна салона стали высовываться пассажиры.

Хиврин, отмахивая со лба мокрые волосы: — Что это такое? Какая остановка?

Мистер Лимм — лоснясь улыбкой: — Русский водка, хорошо… Будем покупать водка…

Казалупов: — Мне сообщили, на этой остановке яйца — рубль восемь гривен…

Хиврин: — Вылезаем… Мистер Педоти, яйца, яйца покупаем.

Мистер Педоти: — Мы все покупаем…

Мистер Лимм: — Ура, русский Волга!

Стоявший у борта Парфенов указал на приближающийся, берег:

— Бумажная фабрика, махинища… Два года назад: болото, комары… Понюхайте — воняет кислотой на всю Волгу. Красота! Двести тонн целлулозы в день… Это не жук чихнул…

Плыли теплые берега. Плыли тихие облака, бросали тени на безветренный простор воды, всегда прегражденный лазурной полосой. Нешевелящиеся крылья чаек отсвечивали зеленью; то одна, то другая падала за кормой в пенный след парохода.

Влажный ветер трепал скатерти, облеплял ноги у женщин, разглаживая морщины, вентилировал городскую гарь. Солнечные зайчики играли на пивных бутылках. Дрожали жалюзи. Босой матрос мыл шваброй палубу.

Волга ширилась. Берег за берегом уходили в мглистую даль. На воде, такой же бледной, как небо, лежали плоты, — от волн парохода они скрипели и колыхались, покачивая бревенчатый домик с флагом, где у порога в безветренный час кто-то в линялой рубашке играл на балалайке.

Шлепал колесами желтый буксир, волоча из последних сил караван судов, высоко груженных досками, бревнами, серыми дровами. Близко проходила наливная баржа с нефтью, погруженная до крашенной суриком палубы. В лесистом ущелье дымила железная труба лесопилки, по склону лепились домики, и на горе за березами белела церковь с отпиленными крестами.

Странным после городской торопливости казалось неторопливое движение берегов, облачных куч над затуманенной далью, коров, помахивающих хвостами на отмели, мужика в телеге над обрывом… Хотелось — быстрее, быстрее завертеть эту необъятную панораму…

Но ветер ласкал отвыкших от ласки горожан, распадались набитые на мозг обручи черных забот, и откуда-то (что уж совсем дико) появлялось забытое давным-давно ленивое добродушие… Появлялся неестественный аппетит. На остановках покупалось все, что приносили бабы из съестного, пироги с творогом и картошкой, яйца, топленое молоко, ягоды, тощие куриные остовы…

Переполненная впечатлениями была лишь верхняя палуба. Нижней четвертому классу — было не до того: она опоражнивалась на каждой остановке, — вываливалось по нескольку сот мужчин и женщин и столько же впихивалось, в лаптях, с узлами, сундуками и инструментами, в тесноту и селедочную вонь.

Капитан уныло посматривал с мостика на эти потоки строителей. На сходнях крутились головы в линялых платках, рваные картузы, непричесанные космы, трещали корзины, сундучки, ребра. Два помощника капитана сбоку сходен надрывались хрипом:

— Предъявляйте билеты, граждане! Куда прете без очереди!

Грузились и выгружались партии рабочих на лесозаготовках, на торфяных разработках, на строительстве городов и фабрик. Одни уходили на сельские работы, другие — из деревень на заводы…

Солнце садилось. Лимонный закат медленно разливался над (Заволжьем, над лугами и монастырскими рощами, над деревнями и дымами строительства.

— Как в котле, народ кипит… Строители, — добром их помянут через тысячи лет, — говорит Парфенов, облокотясь о перила.

Стоящий рядом капитан ответил мрачно:

— Полагается триста человек палубных, а мы сажаем до тысячи. Вонища такая, что даже удивительно. Ни кипятку напастись, ни уборных почистить прут как плотва…

— А ты раньше-то, чай все богатых купцов возил, шампанским тебя угощали…

— Да, возил… В восемнадцатом году… Сам стою на штурвале и два комиссара — справа, слева от меня, и у них, дьяволов, вот такие наганы. Подходишь к перекату, и комиссары начинают на тебя глядеть… А за перекатом — батарея белых… И так я возил… Всяко возил…

Капитан отошел было, Парфенов со смехом поймал его за рукав:

— Постой… Да ведь это с тобой я, никак, тогда и стоял… На пароходе, как его «Марат» не «Марат»?

— «Царевич Алексей» по-прежнему, на нем и сейчас идем…

— Чудак! Вспомнил! (Смеется.) Я еще думаю, — морда у него самая белогвардейская, посадит на перекат… Да, не обижайся… А ведь я чуть тебя тогда не хлопнул, папаша…

Капитан отойдя, крикнул сердито: — Давай третий!

Пароход заревел. На палубу поднимались нагруженные продуктами москвичи и иностранцы. Лимм, потрясая воблой:

— Риба, риба…

Хиврин одушевленно: — Под пиво, мистер, — национальная закуска.

Педоти: — Закажем колоссальную яичницу…

Казалупов: — Шикарно все-таки, скупили весь базар.

Гольдберг: — Но — цены, цены, товарищи…

Вдоль борта озабоченно бежала Шура.

— Валерьян! Купил? — звала она, перегибаясь. — Малины? Это же невозможно… Колбаса, колбаса, — три двадцать четыреста грамм. Вот — люди же купили! и совершенно не лошадиная…

— Ну и пусть его покупает малину, — говорит Ливеровский, походя. Стоит отравлять себе дивный вечер…

У Шуры пылали щеки: — Не в малине дело, — он прямо-таки липнет к этой Нинке…

— Нам лучше…

— Слушайте, чего вы добиваетесь цельный день? (Поднимает ладонь к его лицу.) Да, уж — смотрите, прямо неприлично… (Шепотом.) Капитан глядит на нас…

— Едем со мной в Америку.

— Чего? Ну, вы нарочно…

— Ух, зверь пушистый, — говорит Ливеровский выразительно…

— А в самом деле в качестве чего я могла бы поехать в Америку?

— Секретаря и моей любовницы…

— Временно?

— Ну, конечно.

— А то — все-таки бросить Вальку, такого желания у меня нет, я его обожаю… Но я еще, знаете, страшно молодая и любопытная… (Внезапно с тоской.) Обманете меня, гражданин вице-консул?

— Возьмите это… (Он всовывает ей в руку листочек бумаги.) Крепче большим и указательным… (Шура растерянно берет листочек.) — А чего это? Зачем?

— Здесь немножко сажи с воском. Готово. (Берет назад у нее листочек.) Вы поедете в Америку и будете вести роскошную жизнь, — гавайские гитары и коктейли… Но сейчас должны…

— Сердце очень бьется у меня.

— Сейчас — возьмите у Гусева портфель и принесите мне. Поняли: портфель украсть и тайно мне — в каюту…

Шура — шепотом: — Гражданин вице-консул, как же это вы меня котируете?

— Как соучастницу…

— Вы бандит?

Ливеровский, оглядевшись — и ей на ухо:

— Я шпион, агент международного империализма.

(Шура молча затряслась, заморгала, начала пятиться.) — Случайно встретила, и — ничего общего, сами привязались…

— Поздно, душка. — Он осклабился и, помахивая записочкой перед Шуриным лицом: — Не донесете…

— Ей-богу, ей-богу, донесу…

— Знаете — что здесь? (Показывает записочку.) Здесь — ваша смерть. (Читает.) «Добровольно вступаю в международную организацию Ребус, клянусь подчиняться всем директивам и строжайше хранить тайну, в чем прилагаю отпечаток своего большого пальца»… Вот он!

— Аи, — тихо визгнула Шура, взглянув на палец, измазанный в саже, сунула его в рот. Ливеровский спрятал записочку в бумажник: — Успокойтесь, поплачьте, для утешения — флакон Коти… (Вынул из жилетного кармана, сует ей в руки флакончик духов.) Хоть слово кому-нибудь — смерть…

Он отходит посвистывая. Шура дрожащими пальцами раскупоривает бутылочку, всхлипывает. Хлопотливо проходит профессор с пакетом малины:

— Ищу Зину… Представь — малина чрезвычайно дешева, купил одиннадцать кило… (Шура всхлипывает)… Что у тебя за бутылочка?

— Не спрашивай…

— Прости, прости… В тайны личной жизни не вмешиваюсь… Но все же… — запнулся, просыпал часть малины, покашливая, оглядел Шуру. Она припухшими губами: — Ничего не скажу, ничего… Пусть я погибла, ни слова не скажу…

— Гм… Как ты погибла? — Гм… Физически или пока только — морально? Не настаиваю… Но, по-моему, несколько быстро погибла… В то время, когда я… Гм… никак не могу решиться проверить самого себя, — вернее: количество обязанностей перед одной женщиной и количество обязанностей перед другой… Ты очень быстро решилась… Это несколько меняет отношения слагаемых… Гм… Собака, прости, — для уточнения факта… (Сразу — потеряв голос.) Ты отдалась мужчине, насколько я понял?

— Иди к своей Нинке, иди, иди…

Она убежала. Профессор просыпал несколько малины.

С мячиком подбежала Зина.

— Папа, малина…

— Да, малина… Замечательно, что, несмотря на видимую закономерность и порядок, жизнь как таковая есть глубочайший беспорядок… Никакой системы нельзя подвести в отношениях между людьми, то есть — я никогда не могу быть уверен, что А плюс В плюс С дадут нужную сумму, и если ввести даже некоторый коэффициент неопределенности — и тогда все полетит к черту…

— С пола можно есть?

— Можно… Но не подавись — в малине много костей… Зина, пойдем сейчас к маме… Я решил…

Профессор потащил Зинаиду к трапу — на нижнюю палубу. Оттуда навстречу поднимался негр. Схватив Родионова за локоть (профессор крепче прижал к груди пакет с малиной), Хопкинсон сказал негромко и раздирательно:

— Я должен немедленно покинуть пароход… Я хотел сойти на этой остановке, но здесь — ни железной дороги, ни лошадей…

— Ближайшая остановка — завтра утром…

— Тогда я погиб!

— Очень странно… (Профессор подхватил пакет.) Здесь многие испытывают то, что они будто бы должны погибнуть… И некоторые уже погибли… В особенности удивляет торопливость, с которой… (Он задрал бородку и глядел из-под низа очков.) Очевидно, излишек кислорода, а?..

— Ночь! Впереди — ночь! — выкатив глаза, повторил Хопкинсон.

— Я могу быть полезным?..

— Мне нельзя помочь… (Он улыбался, но длинные руки дрожали.) Меня нужно сжечь живым! Убить во мне черную кровь!.. Дорогой профессор. (Он увлек Родионова к перилам… Профессор от волнения уронил пакет, Зинаида всплеснула руками)…

— Папа, ты с ума сошел…

— Сейчас, сейчас, детка, к твоим услугам…

— Дорогой профессор, возьмите от меня известную вам рукопись, ту, что мы расшифровали, — твердо проговорил Хопкинсон.

— Такая ответственность! Нет, нет!

— Я не имею права держать здесь (рванул себя за карман пиджака) счастье целого народа… Я боюсь… Я буду бороться… А если не хватит сил? Я буду преступником!..

Тогда Родионов наклонился к его уху: — Ничего не понимаю…

Негр сунул ему в карман клеенчатую тетрадь.

— Берите… А я постараюсь сделать сто кругов по палубе энергичным шагом…

Пока Родионов засовывал рукопись, негр уже отбежал: на тускнеющем свете заката пронеслась его худая тень — руки в карманах, плечи подняты, рот оскален до ушей — и скрылась на носу за поворотом.

Профессор поднял палец: — Зинаида, на пароходе происходит что-то неладное.

Он и Зинаида спустились на корму. Наверху шел Гусев с папироской. Из освещенного салона выкатились Ливеровский, Лимм, Педоти и Хиврин, говоривший возбужденно:

— Обычное русское хамство… Вдруг больше не подают водки.

— Мы не пьяны, нет — мы не пьяны! — кричал Лимм.

И Педоти, схватившись за Хиврина:

— Я требую коньяк, они должны подавать. Это паршивые порядки — у вас в России!

— Идем вниз к буфетчику, там все достанем, — напористо-громко сказал Ливеровский. И — Лимм: — Вниз, к буфетчику! Хорошо!

Педоти: — Потребуем водку с мадерой!

Хиврин с энтузиазмом: — Люблю иностранцев, расстреливайте меня!

Все четверо устремляются вниз, к буфетчиику, лишь Ливеровский, покосившись на Гусева, задерживается, закуривает. Гусев вполголоса:

— А это зачем понадобилось?

— Тащить иностранцев в буфет?

— Иностранцев ли?

— Подготовка за пятнадцать ходов, — даю шах и мат.

— Мне?

— Рам.

— Ливеровский, я вас решил арестовать.

— Когда? — спросил он поспешно.

— В Самаре, завтра…

— Вам же влетит за это.

— Знаю. Наплевать! Не могу иначе.

— Аи, аи, аи! Так, значит, запутались окончательно? Струсили? Не ожидал, не ожидал…

— Мне неясен один ваш ход.

— Именно?

— Пойдете ли вы на мокрое дело?

— Догадывайтесь сами.

— Хорошо. Я тоже иду вниз.

— Не боитесь?

Гусев шагнул было к трапу, но остановился, медленно обернул голову, так неожиданно был странен этот вопрос. Нахмурился:

— Ах, вот как вы…

— Я сейчас — за папиросами и — вниз. — Ливеровский хихикнул, отошел. Гусев медленно стал спускаться. В окне отодвинулись жалюзи. Эсфирь Ребус спросила: — Алло, Ливеровский?

Он на секунду присел под ее окном: — Только что сели на этой остановке двое, наши агенты.

— Надежны?

— Как на самого себя… Бывший помощник пристава Бахвалов и — второй — корниловец Хренов, мой сослуживец. Инструкции им уже даны.

— Нужно торопиться.

— Я бегал вниз. Настроение подходящее. Мы еще подогреем.

— Нужно сделать все, чтобы негра взять живым.

Ливеровский развел руками: — Постараемся. Это самое трудное, миссис Эсфирь…

— Это настолько важно… В крайнем случае, я решала пожертвовать собой… (Ливеровский живо обернулся к ней.) Если отбросить кое-какие предрассудки, — не трудно вообразить, что мистер Хопкинсон может даже взволновать женщину…

Говоря это, медленно затянулась папироской. Он молча встал, отошел к борту и плюнул в Волгу. По палубе неслась тень негра — белые, зубы, белый воротничок.

— Уйдите…. Совсем уйдите, — сказала Эсфирь. Ливеровский нырнул вниз по трапу. Под окном миссис Ребус негр споткнулся, как будто влетел в сферу магнитных волн. Он сделал неудачное движение к борту. На секунду вцепился в поручни, — рот раскрыт, глаза как, у быка. Бедный человек хотел сделать вид, что спокойно любуется природой. Но сейчас же, уже нечеловеческой походкой, подпрыгивая, помчался дальше… Эсфирь продолжала курить, глядела на закат, и, если-бы не струйка дыма между пальцами ее узкой рук, — могло показаться, что эта красивая женщина в окне парохода, это неподвижное лицо с красноватым отсветом. в глазах — лишь приснилось черному человеку… Не добежав до кормы, он сделал поворот, схватился за голову и начал возвращаться, — руки полезли в карманы штанов, походка бездельника-волокиты… Только в пояснице какая-то собачья перешибленность. Должно быть, нелегко ему досталась борьба с дикими чувствами… Так же медленно, навстречу ему, Эсфирь поворачивала голову. О, если бы — заговорена. Нет, продолжала спокойно молчать.

— Душный вечер на Волге, — с трудом проговорил он (осклабился, встал на каблуки, закачался). — Вы, кажется, скучаете? (Короткое движение, — как будто хватаясь за курчавые волосы.) Отчего вы так странно молчите… Миссис Эсфирь…

— Я сказала все, что может сказать женщина… Дело за вами…

Тогда с кашляющим стоном он кинулся на скамью под окном, схватил руку миссис Эсфирь, прижал к губам:

— Я хотел бежать… Я хотел кинуться в воду. Я искусал себе руки… Молчу, молчу… Вы все понимаете… Маленький человечек вздумал бороться с Нулу-Нулу… Он миллионы веков напитывал нашу кровь яростью… Нулу-Нулу — в полдень встает над лесом, над нашей жизнью. Ствол баобаба, глаз взбешенного тигра — Нулу-Нулу… Он сжег мой разум… Мою совесть… Мою человеческую гордость… Все, все — в жертву ему…

Бормоча всю эту чушь, Хопкинсон встал на скамье на колено и глядел миссис Ребус в лицо с полуопущенными веками.

— Еще, — сказала она.

— Поверните ключ в двери… Я приду…

— Еще о Нулу-Нулу…

— Он стоит над, миром… Все горит-травы, леса, земля… Всё в дым, в мареве… Нулу-Нулу нюхает дым. — Мужчина приближается к женщине… «Хорошо», — говорит Нулу-Нулу… И он жжет их… Огонь вылетает у них изо рта, из глаз, из животов…

Жалюзи вдруг захлопнулись. Хопкинсон оборвал на полуслове, схватился за лицо и — раскачиваясь:

— Слепой идиот, старый аллигатор, глухая птица Кви-Кви… Трех линчей мало тебе, мало…

Эсфирь сейчас же появилась на палубе, На плечах — испанская шаль.

— Вот — ключ от моей двери… Вы получите его в свое время (оглянулась направо, налево и — шепотом): сейчас ко мне нельзя, — позднее… Абраам, поговорим серьезно… (С улыбкой провела ладонью по его щеке.) Нулу-Нулу, вы мне нравитесь… Будьте все время таким… Абраам, я решила… Я связываю мою жизнь с вашей. Вы гениальный человек. А ведь рука женщины, как Мала хищной птицы… Я хватаю добычу-это мое, вы весь мой! Таковы женщины… Абраам, расскажите о вашем замечательном открытии… Какой сладкий ночной ветер, подставьте лицо, — он освежает… Что главное в вашем открытии? Из-за чего в Америке такой переполох?

Складывая руки, как насекомое богомол, Хопкинсон беззвучно смеялся:

— Я не способен, я не способен, все благоразумное выскочило из моей головы.

— Когда женщина отдает себя всю, она хочет быть гордой, — сурово сказала Эсфирь. — Предположите, что я честолюбива.

— Хорошо… (Он сжал руки, будто пожимая их страстно.) Ничего гениального нет. Я напал на это, случайно… Если семена растений подвергнуть действию азота при пяти атмосферах и температуре в тридцать градусов Цельсия, то энергия, заключенная внутри семени, увеличится в десять раз…

— Азот, тридцать градусов и пять атмосфер, — повторила Эсфирь.

— Еще и фосфорный ангидрид и окись углерода, легко отдающая частицу «С»… Все это в малых примесях… Принцип: предварительное обогащение не почвы, а самих семян…

— А? (Эсфирь даже вскрикнула тихо.) Поняла…

— Растительная сила так невероятно увеличивается, в лето вы собираете три урожая…

— Чудовищно…

— Для Америки… Для всего капиталистического хозяйства. Они борются за цены на пшеницу, они погибают от урожаев. Американские фермы молят бога дослать саранчу на поля. В Африке оставляют картофель гнить в земле. Хлопок больше невыгодно сеять. Парадокс! Гибель от изобилия… А я предлагаю увеличить урожай в десять раз… Поэтому они и пытались меня убить и обокрасть…

— Друг мой… (Эсфирь схватила его руку)… У вас больное воображение… Большевики — лгут, лгут… Ваш приезд в Америку будет национальным праздником…

Грудь миссис Ребус прижалась к его плечу. Он замолчал, откинув голову, вдохнул влажный ветер, летящий с берегов над звездами, опрокинутыми в темной воде…

— Мне не хочется просыпаться, — сказал он тихо, — Вы — одна из этих звезд, упавшая на черную.

Она — с воркованьем: — Абраам, я хочу спасти вас…

— Зачем? Я — спасен… Глядите (Он указывает на отражения звезд.) Мы летим на другую планету, звезды вверху и внизу… Приветствуем новую землю, этот девственный мир… Здесь — сурово и скудно… Труд — священен… Слабых не прощают, за ошибки карают жестоко, но над всем — возвышенные замыслы… Единственное место в мире, где трудятся во имя великих замыслов… Здесь строят новое жилище человечеству… Это очень трудно и тяжело, но я тоже хочу быть примером на этой земле… Я вас могу любить особенно, с глубокой нежностью, мы сделаем много хороших дел. Мы насыплем элеваторы доверху превосходным зерном, освободим от забот о хлебе усталого человека. Это большое дело… И покажем им… (Ткнул пальцем в звезды.), что правда здесь… Миссис Эсфирь, с вами вдвоем…

— Это ваше открытие напечатано где-нибудь? — тоненьким голосом спросила Эсфирь.

— Конечно нет… Весь процесс обработки зерна записан шифром. (Испуганно схватился за карман, вспомнил.) Да, в надежном месте…

— У профессора? Он, — взглянув удивленно: — А почему вы спросили?

— Мне близко и дорого все, что касается вас… (Взяла его под руку, прижалась, и снова у него голова пошла кругом.) Мы еще погуляем немного? Я отдам вам ключ с одним условием.

— Я бы мог сейчас… (Наклонился к ней.) Мог бы плясать с копьем в руке…

Она засмеялась, и они молча пошли к носу, где ветер затрепал юбку Эсфири, взвил концы ее шали, и Хопкинсону пришлось обнять ее плечи, чтобы помочь преодолеть ветер…

— Какие же ваши условия, миссис Эсфирь?

— Вы возвращаетесь в Америку.

Он задохнулся. Поднял руки над головой…

В помещении буфетчика тем временем шло веселье.

Иностранцы потребовали льду и, наколов его в большие фужеры, пили водку с мадерой. Хиврин сверх меры восторгался заграничным обществом, — должно быть, представлялось, что сидит в Чикаго, в подземном баре у спиртовых контрабандистов…

— Гениально! — кричал он. — Лед, водка и мадера! Коктейл! (И буфетчику:) Алло, Джек, анкор еще… Хау ду ю ду!

— Не надо кричать, — говорил Педоти, — пить нужно тихо.

— Русскую душу не знаешь… Тройка! Цыгане! Хулиганы!

Лимм, которого научили по-русски: — Ах ты, зукин зын, комарински мужик…

— Урра! — вопил Хиврин. — Гениально, мистер. Я тебя еще научу… (Шепчет на ухо ему.) Понял? Повтори…

Лимм болтает руками и ногами, визгливо хохочет.

На хмурой морде буфетчика выдавливается отсвет старорежимной улыбочки… Неподалеку от буфета, в углу, образованном тюками с шерстью и ящиками с московской мануфактурой, разговаривает небольшая группа. Здесь и давешний колхозник в сетке и хороших сапогах, и заросший мужик, но уже без дочери (она устроилась на ночь под зубьями конных граблей), и батрак болезненный мужик, и худощавый человек со светлыми усами-полумесяцем, в синих штанах от прозодежды, и губастый парень в драном ватном пиджаке, и две неопределенные личности в духой одежонке, в рваных штиблетишках, — эти сидят на ящиках…

Указывая на них, рабочий (со светлыми усами-полумесяцем) говорит, ни к кому в частности не обращаясь:

— Вот эти двое — самый вредный элемент… Я давно прислушиваюсь, — чего они шепчут, чего им надо. Там шепчут, здесь пошепчут… От таких паразитов вся наша беда…

— А что ж им рот-то затыкать? — вступается заросший мужик. — Ты, друг фабричный, всем бы приказал молчать… Губернатор, — портфель тебе под мышку…

Губастый парень засмеялся, будто у него лопнули губы.

Рабочий строго — на него: — Дурака-то и насмешил: вот и агитация…

— Агитаторы не мы: ты, друг фабричный, — говорит заросший мужик.

Губастый качнулся к рабочему, закричал со злобой:

— Ты скажи, сколько мне надо работать? Я еще молодой…

Заросший мужик: — Ответь по своей науке-то…

Рабочий оглянул парня, мужика, ответил тихо, но важно: — Всю жизнь…

— Сто лет работать, — пробасила одна из личностей, сидящих на ящиках, плотный мужчина, лет пятидесяти, в рыбацкой соломенной шляпе.

— Правильный ответ, — обрадовался заросший мужик. — И за сто лет у них лаптей не наживешь…

— Кулачище! — закричал на него колхозник. — Зверь матерый! Одна идеология — работать, нажить! Ты работай для общего…

— Постой, я ему объясню, — перебил рабочий, — Весь вопрос — в культурной революции… Сейчас работаем восемь часов… В будущем станут работать, может быть, два часа…

Заросший мужик ударил себя по бедрам:

— Врет, ребята, ей-богу, врет… Два часа работать — лодырями все изделаются… Водки не хватит… Окончательно пропала Расея…

Рабочий повысил голос:

— К тому времени люди будут перевоспитаны. Мы добиваемся увеличения потребностей человека, хотим, чтобы он стремился к высшей культуре и не жалел для этого сил… У тебя, папаша, дальше четверти водки фантазия не распространяется… А мы хотим, чтобы вот он (указал на губастого парня) имел чистое жилище с ванной, одевался бы не хуже американцев, которые в буфете морду намазывают… Посещал театр, библиотеку, — так его переплавить, чтобы жил мозговым интересом, а не звериным…

Парень вдруг заржал радостно: — Мозговым…

— Жеребец! — проскрипел заросший мужик с отвращением…

Личность в соломенной шляпе: — Дешевая агитация…

— Вот тогда, — рабочий отрубил ладонью воздух, — труд ему — в радость, и хоть два часа работать, — не сопьется… Лодырей, пьяниц к тому времени будут в музеях показывать, да и тебя, папаша…

— Истинно, так, товарищ, — до крайности взволнованный, встрял в разговор болезненный мужик. — Кабы мы в это не верили… Нам бы тяжело было… У меня — кила, лишай, я, вероятно, не доживу до этого… Но хлеб есть слаще, раз — я около науки…

Незаметно во время разговора к двум личностям на ящиках подошел Ливеровский. Ухмыляясь, копая спичкой в зубах, слушал. Рука за его спиной протянула записку; ее осторожно взяла вторая личность, сидящая на ящике… Прочел, разорвал, сунул обрывки в рот.

Обе личности встали и отошли в тень. Ливеровский — обращаясь к рабочему: — Питаетесь мечтами, товарищ? Дешево и сердито.

Рабочий нахмурился… Колхозник ответил с горячностью:

— В первом классе лопаете чибрики на масле, а мы сознательно черный хлеб жрем… А мы не беднее вашего… Вон, посмотри, чибрики-то наши как перевертываются…

Он указывает на пролет нижней палубы, — пароход плыл недалеко от берега, там видны электрические огни, дымы, очертания кирпичных построек в лесах…

Появились капитан, Парфенов и Гусев. Парфенов — Ливеровскому:

— Цементный завод, продукция полмиллиона тонн. А полтора года назад на этом месте — болото, комары…

Пароход короткими свистками вызывает лодку. Капитан кричит в мегафон:

— Эй, лодка!.. Лодка!.. (С воды доносится: «Здесь лодка».) Принять телеграмму… — Отпускает мегафон и — Гусеву: — Давайте телеграмму…

— Срочная, — говорит Гусев и, обернувшись к Ливеровскому, странно усмехается…

Все, на минуту бросили спор, смотрят, как под бортом парохода из темноты выныривает лодка с фонарем с двумя голыми парнями в одних трусиках.

Зинаида давно уже была вручена матери и спала на подушке. Нина Николаевна постелила себе старое пальтецо около свертков канатов, но еще не ложилась. На корме — два-три спящих человека. Внизу кипит вода. Высоко вздернутая на кормовой мачте лодка летит перед звездами.

Профессор Родионов появился на корме с чайником кипятку:

— Принес чаю… Зина спит? — Он поставил чайник и сел на сверток канатов. — Я тебе не мешаю? Ведь подумать, — на воде, и не сыро, удивительно… Нина… Я очень несчастен…

— Ты сам хотел этого.

— Не говори со мной жестоко.

— Да, ты прав… (Концы ее бровей поднялись. Глядела в темноту, где плыли огоньки. Руки сложила на коленях. Сидела тихо, будто все струны хорошо настроены и в покое.) — Не нужно — жестоко…

— Во сне бывает, — бежишь, бежишь и никак не добежишь… Так и я к вам с Зиной — не могу… Ты суха, замкнута, настороже… А я помню — ты, как прекрасно настроенный инструмент: коснись — и музыка…

— Говори тише, разбудишь Зину.

— Ты вся новая, я тебя не знаю.

— Знать человека — значит любить, это так по-нашему, женскому, сказала она, наклоняя голову при каждом слове, — а по-мужскому знать значит надоела… Ты пытаешься меня наградить какими-то даже струнами… Не выдумывай: я — прежняя, та, которая надоела тебе хуже горькой редьки… Покойной ночи, хочу спать.

Он кашлянул, пошел к выходу с кормы: Остановился, не оборачиваясь, развел руками:

— Ничего не понимаю…

Нина Николаевна смотрела ему вслед. Когда он, бормоча, опять развел руки, позвала:

— Валерьян… У тебя что — нелады с Шурой?

— Удивляет только ее торопливость: понимаешь — ночью сели на Пароход, а утром у нее неизвестный любовник…

Он торопливо вернулся, ища сочувствия, но брезгливая усмешка Нины Николаевны не предвещала утешения. Сказала:

— Представляю, что тебе должно быть хлопотливо с молодой женщиной…

— Нина, — противно… Но развязывает меня морально… И втайне я даже рад…

— Что же, — еще какая-нибудь новенькая на примете?

— Жестоко, Нина!.. Так не понимать! Во всем мире ты одна — родная… Ты одна разделяла мои радости, огорчения, усталость… Теперь — я измучен, и не к кому прислонить голову…

— Фу! — вырвалось у Нины Николаевны.

— Нина, прости меня за все… Я прошу у тебя жалости… Только…

Тогда она встала в крайнем волнении, ногой задела подушку со спящей Зинаидой. Потемневшим взором глядела на мужа:

— Жалости! Этого, милый друг мой, теперь больше не носят… Поживи без жалости… Знаменитый ученый, работы — сверх головы и столько же ответственности… Перестань над собой. хныкать, жалеть, забудь о себе: поел, попил, пожил со свеженькими мордашками — довольно… Работай, черт тебя возьми, работай… А устал — протягивай ноги, только и всего… Другой встанет на твое место…

Она хрустнула пальцами. Профессор громко прошипел:

— Остается — в воду головой…

— Лучше выпей водки… Успокоишься… Уйди…

Он взялся за волосы и ушел. Зинаида, не поднимая головы с подушки, проговорила:

— Мама, чего-то папу жалко…

— Зинаида, спи, пожалуйста.

— Он добрый…

— Понимаешь, мне тяжело, так тяжело, как никогда не бывало. Скажи могла я иначе ответить?

Зинаида вздохнула, поворочалась. Нина Николаевна села на сверток канатов и глядела на темную воду.

Профессор шел по четвертому классу, спотыкаясь о спящих. Губы у него дрожали, глаза побелели. Приступ неподдельного отчаяния схватил его мозг свинцовым обручем.

Ему преградили дорогу четыре человека, стоявшие у тюков с шерстью, два грузчика (те, что в начале этого рассказа слушали грохот бешеной пролетки Ливеровского); один — рослый, со спутанными волосами и бородой, похожий на дьякона, другой — кривой, с покатыми плечами и длинной шеей, и две неопределенные личности. Тот, кто был в соломенной шляпе, угощал грузчиков водкой, товарищ его (проглотивший записку Ливеровского) говорил, зло поглядывая из-под козырька рваной кепки:

-..Жить нельзя стало… Всю Россию распродали…

— А, глядите — кто сейчас у буфетчика осетрину жрет… Вы за это боролись?

— Вообще не принимаю коммунистического устройства Мира сего, — пробасил рослый грузчик. — Я бывший дьякон, в девятнадцатом году командовал дивизией у Махно. Жили очень свободно, пили много…

— Пейте, не стесняйтесь, у меня еще припасено.

Бывший дьякон спросил: — Кто же вы такие?

— Мы бандиты.

— Отлично.

— Помогите нам, товарищи.

— Отлично… Грабить сами не будем, не той квалификации, но помощь возможна.

Злой в кепке:

— Мы работаем идейно. Вы, как борцы за анархию, обязаны нам помочь…

Подошел профессор. Сразу замолчав, они расступились, нехотя пропустили его. Под их взглядами он приостановился, обернулся: — В чем… дело?

В то же время в буфете шум продолжался. Хиврин кричал буфетчику:

— Не смеешь закрываться! Джек! Хам!

Педоти вяло помахивал рукой: — Тише, надо тише…

— Не уйдем! Зови милицию. Джек, хам!

Лимм вопил: — Хочу лапти, лапти, лапти.

— Джек, хам, — кричал Хиврин, — достань американцам лаптей.

Ливеровский хохотал, сидя на прилавке. Когда появился профессор, голова опущена, руки в карманах, — Ливеровский преградил ему. дорогу:

— Профессор присоединяйтесь… Мы раздобыли цыганок… Вина — море…

— Профессор, — звал Хиврин, — иди к нам, ты же хулиган…

Лимм, приподнявшись со стаканом: — Скоуль… Ваше здоровье, профессор…

Ливеровский, хохоча: — Все равно — живым вас отсюда не выпустим.

— Живым? Хорошо… Я буду пить водку… Вот что…

У профессора вспыхнули глаза злым светом: он решительно повернул в буфетную. Ливеровский схватил его за плечи и, незаметно ощупывая карман пиджака, на ухо:

— Как друг — хочу предупредить: будьте осторожны. Если у вас с собой, какие-нибудь важные документы…

— Да, да, да, — закивал профессор, — благодарю вас, я заколол карман английской булавкой…

— Коктейл, — кинулся к нему Хиврин с фужером. Из тени, из-за ящиков выдвинулся Гусев. Ливеровский мигнул, усмехнулся ему. Подошли две цыганки, худые, стройные, в пестрых ситцевых юбках с оборками, волосы — в косицах, медные браслеты на смуглых руках, резко очерченные лица, как на египетских иероглифах…

— Споем, граждане, гитара будет…

Профессор, оторвавшись от фужера: — Чрезвычайно кстати…

Покачивая узкими бедрами, грудью, оборками, звеня монетами, цыганки вошли в буфетную. Профессор за ними.

Гусей сказал Ливеровскому: — Даете щах?

— Нет еще, рановато…

— Что вы нащупали у профессора в кармане?

— Боже сохрани! — изумился Ливеровский. — Да чтоб я лазил по карманам!

Гусев наклонился к его уху; — Живым вас отсюда не выпустим.

Ливеровский прищурился, секунду раздумывая. Рассмеялся:

— Для вас же и было сказано, чтоб вас подманить. Боитесь — уходите наверх…

— Вы — опасный негодяй, Ливеровский.

Ливеровский яростно усмехнулся.

— Хотите, — отменю приказ об аресте?

Ливеровский укусил ноготь. Гусев сказал: — ошибетесь в ответе.

— И все-таки вы попались…

— Досмотрим. — Ливеровский указал на буфет. — Будем веселиться.

В буфетную прошел молодой низенький цыган с кудрявой бородой, будто приклеенной на пухлых щеках. На нем были слишком большие по росту офицерские штаны с корсетным поясом поверх рубашки, видимо, попавшие к нему еще во время гражданской войны; сейчас он их надел для парада. Улыбаясь, заиграл на гитаре, цыганка запела низким голосом. Хиврин молча начал подмахивать ладонью. Профессор закинул голову, зажмурился. Подходили пассажиры четвертого класса, из тех, кто давеча спорили. Косо поглядывали на сидящих в буфете, хмуро удушали. Цыганка пела. Внезапно Гусев схватил Ливеровского за руку и крикнул в темноту между ящиками:

— Там раздают водку!

Ливеровский вырвал руку, кинулся к цыганкам: — Плясовую!

Ночь. Над тусклыми заливными лугами тоскливая половинка луны в черноватом небе. Мягкий ветер пахнет болотными цветами. Мир спит.

Парфенов облокотился о перила, слушает — на берегу кричат коростели. Палуба пустынна, только быстрые, быстрые, спотыкающиеся от торопливости шаги. Парфенов медленно повернулся спиной к борту. Из темноты выскочила Шура — под оренбургским белым платком у нее портфель. Остановилась, испуганно всмотрелась. Парфенов сказал негромко, по-ночному:

— Нашему брату полагается смотреть на эту самую природу исключительно с точки зрения практической… Но, черт ее возьми: коростели кричат на берегу — никакого нет терпения… Меня ничем не прошибить… Весь простреленный, смерти и женских истерик не боюсь, Пушкина не читал, а коростель прошибает… В детстве я их ловил… Соловьев ловил… Курьезная штука — человек…

— Куда это все делись? — спросила Шура.

— А внизу безобразничают. А вы кого ищете?

— Это что, допрос? — Шура задышала носом. — Довольно странно…

Повернулась, торопливо ушла. Снизу из трапа поднимался капитан. Парфенов проговорил в раздумьи вслед Шуре: — Да, дура на все сто…

— Товарищ Парфенов, — у капитана дрожал голос, — что же это такое? Ведь мне же отвечать! Внизу — шум, пение романсов, мистер Лимм, американец, пьяный как дым, — с цыганкой пляшет… В четвертом классе волнение, люди хотят спать… И непонятно — откуда масса пьяных… А кого к ответу? Меня… Вредительство припаяют… Я уж товарища Гусева со слезами просил он меня прогнал…

— Иди спать, — Парфенов похлопал капитана по плечу. — Раз Гусев прогнал — не суйся, там не твое дело…

— Да ведь за порядок на пароходе я же…

— Иди спать, папаша…

— Если еще такой беспокойный рейс… Опять мне американцев будут навязывать… В отставку… Поездил в вашей республике…

Капитан ушел в каюту, где сердито загородил раскрытую на палубе дверь сеткой от ночных бабочек и комаров.

К Парфенову подошел Хопкинсон — волосы взъерошены, галстук на боку:

— Вы русский? — спросил он, приблизя к нему вытаращенные глаза. — Вы коммунист?

— Ну?

— Вы — железные люди… Вы заставили возвышенные идеи обрасти кирпичом, задымить трубами, заскрежетать сталью… О, каким маленьким негодяем я себя чувствую…

— Постой, не плюйся… Чего расстроился-то?

— Моего дедушку белые поймали в Конго, набили на шею колодку с цепью, он умер рабом…

Парфенов сочувственно пощелкал языком, не понимая еще в чем дело.

— Мой отец всю жизнь улыбался своим хозяевам, обманывал, что ему очень весело и легко работать… Он умер рабом…

Парфенов и на это пощелкал языком…

— Я ненавижу белых эксплуататоров, — выворотив губы, сказал Хопкинсон…

— Правильный классовый подход, братишка…

Тогда негр схватил его руки, затряс их изо всей силы:

— Спасибо, спасибо… Я буду тверд!

Отбежал. Парфенов вслед ему, в раздумьи: — И этот сбесился! Ну, Волга!!!

Но Хопкинсон, весь пляшущий от волнения, подскочил опять, белые манжеты его описывали петли в темноте перед носом Парфенова…

— Лучше я вырву себе глаза и сердце… Но предателем — нет, нет… Пусть меня соблазняют самые красивые женщины!.. Пусть я страдаю как черт… Это расплата за то, что мои отцы и деды вовремя не вырезали всех белых в Африке.

— Правильно, братишечка…

— Моя жизнь — вам; русские, — с каким-то, почти театральным, порывом сказал Хопкинсон. — Я плачу, потому что мое сердце очень много страдает, оно очень чувствительное… Черные люди очень похожи на детей, это плохо…

В темноте не было видно, действительно ли у него текут слезы. Парфенов, похлопывая его по плечам, шел с ним к корме:

— Мы, русские, люди со всячинкой, нас еще в трех щелоках надо вываривать, ой, ой, ой — сколько в нас дряни, но такая наша полоса, что отдаем все, что есть у нас, вплоть до жизни, — рубашку с себя снимаем за униженных и порабощенных… (Облокотясь, оба повисли на перилах, на корме.) Баба, что ли, к тебе привязалась? (Негр сейчас же отскочил.) Так пошли ее к кузькиной бабушке, — это же все половые рефлексы… Хотя бабы страсть ядовитые бывают: подходишь к ней как к товарищу, а она вертит боками…

И у тебя в голове бурда. На Волге в смысле рефлексов тревожно…

— Решено! — громко прошипел Хопкинсон и побежал к задвинутому жалюзи окну миссис Ребус… Парфенов закурил и медленно пошел по другой стороне палубы.

Хопкинсон стукнул согнутым пальцем в жалюзи:

— Миссис Эсфирь…… Благодарю за роскошный дар, за вашу любовь… Я отказываюсь… Я не вернусь в Америку — ни один, ни с вами.

Он отскочил и шибко, будто было кончено с миссис Эсфирь. Но за окном ее — темно, никакого движения. И его решимость заколебалась.

Его, как кусочек мягкого железа к чудовищному электромагниту, потянуло к этим черным щелям в жалюзи, за которыми, казалось, притаилось чудовищное сладострастие… Дрогнувшим голосом:

— Миссис Эсфирь, вы слышите меня? Я вас не оскорбил… Это окно мне будет сниться… Никогда больше я не полюблю женщины, в каждой буду ненасытно целовать ваш призрак… Зачем нужно, чтобы я уехал? Вы знаете, с каким великим делом я связан здесь. Я не предам этой страны… Вы искушаете меня? Забавляетесь?.. Зажали рот и смеетесь в темноте… Смейтесь, страсть моя, безумие мое, смертно желанная женщина… (Он распластался руками по белой стенке, словно желая обхватить недосягаемый призрак, и несколько раз поцеловал край оконной дубовой обшивки.) Прощайте… (Отошел, опять повернулся.) Эсфирь, откройте окно, я требую… Я бы мог насладиться вами и обмануть, так бы сделал каждый белый у вас в Америке… Но я негр… Сын раба… Мне священно то, что в вас давно умерло. Именно таким вы будете меня любить… Дайте ключ и глупости вытряхните из головы….

Вспыхнул свет в каюте, жалюзи отодвинулись, появилась Эсфирь, одетая по-ночному — в пижаме. Взяв Хопкинсона за отвороты, притянула к себе и, высунувшись удобнее, залепила ему несколько пощечин…

Он не пошевелился, окаменел… Она отпустила его и спокойно:

— Ну, вот… Это — за все. Возьмите ключ…

На корме долетали шум и пение из четвертого класса.

Нина Николаевна не спала. Поправила волосы, села на сверток канатов, закурила папироску. Появилась Шура, все так же пряча портфель под оренбургским платком…

Пошарила близорукими глазами:

— В буфете — чистое безобразие, пройти нельзя… Слушайте, это под вашим, что ли, влиянием Валерьян надрызгался как свинья?.. При мне, безусловно, это в первый раз… (Нина Николаевна пожала плечами, отвернулась.) Хочу с вами поговорить о Вальке…

— У меня никакого желания…

— Да уж вижу: ревнуете прямо бешено…

— Послушайте…

— Спорить, ругаться со мной не связывайтесь: я — образованная. Скоро еду за границу на год. На кого Вальку оставить? Интересный, влюбчивый, с громадным темпераментом, — во всех отношениях это — мужчина для масс. Немедленно баба прилипнет… Так чем идти на риск, я его лучше вам оставлю…

Нина Николаевна сказала даже почти с любопытством: — Я много видела, но такое…

— Знаю, что дальше: наглая, мол, и дура, и так далее, визг на весь пароход… Наслышались, не обижаюсь, в себе уверенная, я не мелочная… Так вот, можете Валькой располагать как супругом на год… Для женщины в ваших годах с ребенком эта перспектива не дурна… За дальнейшее я не волнуюсь… Только не давайте ему сильной нагрузки и пить не давайте…

Нина Николаевна даже всплеснула руками, начала смеяться.

Тогда Шура обиделась.

— Чего? — спросила. — Чего раскурятились?

— Боже мой, — вы душка, Шурочка…

— Боже мой?! С вами разговаривают не как самка с самкой, а как товарищ с товарищем. То, что я беспартийная, не значит, чтоб вам ржать при каждом моем слове… Тоже — отвечает продолговатым голосом: «Вы душка, Шурочка…»

— Честное слово, без насмешки, вы очаровательная. — Нина Николаевна удерживалась, чтобы не смеяться. — Я бы с удовольствием оказала вам эту маленькую услугу… Тем более что Валерьян сам меня просил о том же…

— Врете! — Шура хлопнула себя по бедрам. — Ну, уж врете…

— Нет, нет… Но я пристроилась в жизни без мужа, — чище, свободнее, никакой помехи для работы… Дело люблю, в провинции меня любят… Счастлива… Вы, Шурочка, найдите ему какую-нибудь невзрачную особу с маленькими требованиями, как-нибудь с ней перебьется год-то.

— Ох, что-то… — Шура всматривалась пронзительно. Ох, что-то вы мало мне нравитесь… Двуручная…

Зинаида давно не спала. Подняла голову с подушки и Шуре страстно:

— Вы — гадкая женщина… Мама, она гадкая женщина.

— Не твое дело, Зинаида, спи…

— Старорежимные истерички обе, — Шура с удовлетворением нашла это слово. — Разговаривать с вами, знаете, политически даже опасно…

Крепче подхватив портфель, ушла…

В четвертом классе гладкая Дунька, кулачья дочь, вылезла из-под зубьев конных граблей: девке не спалось, — со стороны буфета долетали пьяные вскрики и цыганское пение… Дунька причесалась зеленой гребенкой, поправила сбитую набок ситцевую юбку. Подняла с паду соломинку, стала ее. грызть. Причина-почему она грызла соломинку-заключалась в том, что рядом на ящике сидел давешний колхозник, в сетке, в хороших сапогах, — и задумчиво поглядывал на аппетитную девку. На шум, цыганское пение он не обращал внимания.

— Поют гамом, гнусаво, нехорошо, — сказала Дунька.

Колхозник, наклонив голову к плечу, прицелился глазом:

— На такой жениться — и начнет тащить тебя в кулацкий омут.

— Это про кого эта?

— Про вас… И зачем. такое добро пропадает…

— Нисколечко не пропадает… Папаша — одно, я — другое.

— Класс один… В бога верите?

— Нет, святой дух улетел от нас, покинул нас…

— А раньше верила?..

— Раньше верила, теперь — как люди, так и я…

— Оппортунистка на сто процентов…

— Чего эта?! Мы давно уж не верим. Бабенька у нас старенькая, та обижается: отчего, говорит, у магометан, у евреев есть бог, у одних русских нет его, у цыган и у тех — боженька…

— Хитра, ох, — говорит колхозник, — какую агитацию развела. — Он встал, поддернул штаны. — Нет, лучше на тебя не глядеть…

Дунька выпятила губу, задрала нос:

— В.коллективе таких девушек поищите! — Мотнула юбкой, пошла туда, где звенела гитара, пела цыганка…

Там, близ буфета, собралась довольно значительная и угрожающая толпа. Бахвалов (плотная личность в соломенной, шляпе) и Хренов (злой человек в рваной кепке), видимо, успели? разогреть настроение. Оба грузчика, заросший мужик — Дуньшин отец, губастый парень и еще человек десять были пьяны. Давешний рабочий (со светлыми усами полумесяцем) пытался сдерживать назревающий скандал, хотя и сам, видимо, был не менее возмущен тем, что творилось в буфете:

— Американцы бузят, это не значит, что и нам надо бузить, — кричал он осипшим голосом. — У них эта буза цель жизни. Во что они верят? В один доллар. В буфете мы наглядно видим идеалы буржуазии… Мы, плюнули да отошли… А доллар их у нас остался, каждый их доллар-на наше строительство, на нашу, победу.

Заросший мужик — ему свирепо:

— А сожрут-то они сколько нашего на один доллар?

Мясо из моей груди выедают…

Бывший дьякон: — Без закуски пьем… Кирпичом, что ли, закусывать? Ребята, закуски хотим…

— Закуски! — заорал губастый парень. И заросший мужик — опять: — Мы за свои права с кольями пойдем, — погодите…

Рабочий, — весь багровый от напряжения, с раздутой шеей:

— Какие твои права? — кулацкие, дремучие… Товарищи, мы не даем человеку жить в свинстве, — правильно… Мы его силой вытаскиваем…

— Сила-аи? — выл заросший мужик.

— Кулак вас на дно тянет, в рабство, в свинство… Что ж вы — социализм за пол-литра водки хотите продать?..

— Ребята, — крикнул Бахвалов, держась на периферии тревожно гудевшей толпы, — в буфете не одни американцы… Наши, русские, с ними жрут, пьют…

Раздались гневные восклицания. Губастый парень — чуть не плача:

— Русские… сволочи…

Дьяконов бас: — Предательство…

Хренов с другой стороны толпы:

— Едят наше мясо, пьют наше вино… Россию пропивают…

— Бей русских в буфете! — завопил губастый парень.

— Провокация! — надсаживался рабочий. — Товарищи, здесь нашептывают…

Огромная ручища бывшего дьякона взяла его за горло: — Ты за кого — за них али за нас? — Ну-ка — скажи…

— Бей его в первую голову! — заорал заросший мужик…

Толпа надвинулась. Голоса: — Коммунар! Часы с цепочкой на нем!

— Цепной кобель!

В это время, оттолкнув одного, другого, около рабочего оказался колхозник (в сетке), мускулы угрожающее, лицо весьма решительное:

— Ну-ка, — сказал, — кому жить надоело?

Произошло некоторое замешательство, крикуны попятились. Рабочий вскочил на ящик: — Товарищи, вам водку раздают, вам нашёптывают, здесь готовится кошмарное преступление… Вас хотят использовать как слепое оружие…

…Из трапа на верхней палубе появился Ливеровский, оглянулся, топнул ногой:

— Да где же вы? Черт!

— Я здесь, — плаксиво отозвалась Шура… (Стояла на корме, прижавшись к наружной стене рубки.) — Трясусь, трясусь, господи…

— Портфель?

— Тише вы, господи. Нате…

Ливеровский выхватил у нее портфель:

— Не открывали? — Ломая ногти, отомкнул замочек, засунул руку внутрь. Пошарил. Вытащил лист бумаги. — Что такое? — Подскочил к электрической лампочке, где крутилась ночная мошкара. — Чистый лист бумаги? (Перевернул.) Ага… Так и думал… Подписано-Гусев. (Торопливо читает:) «Этот портфель был положен в моей каюте около раскрытого окна и через ручку привязан ниткой к кровати, концы нитки запечатаны в присутствии двух свидетелей. Таким образом, господин вице-консул, кража этого портфеля — ваша первая очень серьезная улика. Портфель, как видите, пуст. Шах королю. Гусев».

Ливеровский протянул портфель Шуре:

— Вы-дура: нельзя было рвать нитку; положите портфель на место.

Шура поняла одно: обругали. Вытаращилась, обиделась:

— Я извиняюсь, между нами ничего еще не было, и вы уже ругаетесь…

— Портфель на место, сама-в каюту, и — молчать как рыба!..

Он кинулся к окну миссис Ребус. Шура схватила его за рукав:

— Насчет заграницы… Как же, слушайте?

— Задушу и выкину за борт… Спасайся… Бегом… Жест его настолько был выразителен, что Шура молча замахала рукой, пустилась бежать… Ливеровский стукнул в окно миссис Ребус: — Алло… Что с негром?

Жалюзи сейчас же отодвинулись. Каюта была освещена. Негр неловко сидел на стуле, — голова запрокинута, лицо закрыто ватой.

— Ликвидировали? — прошептал Ливеровский.

Эсфирь высунулась, — жадно вдыхая ночной ветер. Ладонями потерла виски, провела по глазам, приводя лицо в порядок…

— Что — убит?

— Нет, — сказала Эсфирь хриповато. — Хлороформ…

— Напрасно было… Оригинал рукописи он передал профессору, а копия у Гусева.

— Скоро вы кончите с ними?

— Жду, — через несколько минут будет перекат, — мелкое место… Нужно, чтобы Хренов и Бахвалов могли все-таки спастись вплавь… Значит, негра брать живым не хотите?

— Он этого не хочет.

— Та-ак…

Эсфирь — с мрачной яростью: — Повторилась забавная история с прекрасным Иосифом! (Она покосилась на завалившееся на стуле тело Хопкинсона.) О глупец… О мерзавец… Я сделала все, что в женских силах… — Почти нежно: — Нулу-Нулу должен умереть…

— Пока держите его под наркозом… Когда начнется суматоха, выкинем его в воду, не так тяжел.

— А если нам помешают?

— Тогда вы его разбудите… Вас-то он не выдаст… Влюблен же со всеми африканскими страстями…

Как от пощечины, Эсфирь вытянулась, носик — все вытянулось у нее:

— Кто вам дал смелость так разговаривать со мной?!

Короткими свистками пароход стал вызывать на нос матроса — промерить глубину. Долетел голос: «Есть наметка»…

— Это перекат, — Ливеровский отскочил от окна. — Готовьтесь, миссис Эсфирь… Бегу вниз…

В буфете цыганки пили вино и гладили по щекам профессора Родионова. Цыган с профессионально-загадочной улыбкой, склонясь над гитарой, перебирал струны.

Педоти спал за столом. Мистер Лимм, тараща глаза, слушал Хиврина:

— Понимаешь, мистер, у меня странный психоз: одновременно я люблю пять женщин, куда там — больше. Так, я пошел к доктору…

Лимм, едва ворочая языком: — Что же тебе сказал доктор?

— Доктор сказал: валяйте… Чудак какой-то… А ты знаешь — как меня любят в Эсесер? Как-то за ужином один нэпман в экстазе вынул вставной глаз и по — дарил мне: больше, говорит, у меня ничего не осталось…

— Я с ума сойду в этой стране, — с большим трудом выговорил Лимм.

Профессор вдруг вскочил, потянул за собой одну из цыганок, глядя не на нее, а куда-то в неопределенность расширенными глазами:

— Понял! Я понял Нину, я понял себя! Человека надо заслужить! Чем заслужить? — ты спросишь, цыганка… Интенсивным половым влечением, ответили вы… Бррр… Нет… Неутомимым желанием стать вместе с этим человеком более совершенным, более совершенным орудием творчества… Любить ее трудовые руки, любить ее светлый ум… Пусти, я должен ей сказать это… Впрочем, я ничего не скажу… Пой, пой мне, степная красавица… Под твои песни плакали великие поэты… Я нашел путь к человеку!

Цыган перебрал струны, махнул грифом гитары, цыганка повела плечами, запела диким низким голосом… В буфет вбежал Гусев:

— Все — наверх! — крикнул он резко. — Тащите американцев, не медлите ни минуты!.. Кончай бузу!..

Раздались короткие свистки парохода, вызывающие матроса с наметкой на нос. И сейчас же послышалось приближение толпы. Гусев оторвал профессора от цыганки и, толкая к выходу:

— Спасай рукопись, спасай жизнь!..

Первыми в буфет ворвались взлохмаченный мужик, бывший дьякон, губастый парень и двое-трое пьяных… В глубине мелькнули настороженные лица Хренова и Бахвалова… Нападавшие бросились молча… Зазвенело стекло…

Командный голос Хренова: — Этих двоих… Бей!

На плечах Гусева повисло двое. Он пошатнулся. Профессор исчез в свалке. Слышались грузные удары кулаков, сопение. Полетели бутылки со столов, Хиврин в панике полез на стойку:

— Я же враг, враг… В бога верю!

Враз завизжали цыганки так страшно, будто обеим всадили по сапожному ножу в живот. Через прилавок перемахнул Ливеровский и заслонил собой американцев; на лице, напряженном и страшном, застыла улыбка игрока, поставившего на карту все… Захрипел голос заросшего мужика:

— Дай вдарю, дай вдарю…

Клубок тел, машущих кулаков выкатился из буфета и с двух сторон в свалку кинулись с ножами Хренов и Бахвалов. Грохнул выстрел, другой. Вся куча тел исчезла в темноте за ящиками.

Лимм и Педоти, готовые сдаться, помахивали носовыми платками. Лицо Ливеровского при каждом выстреле искажалось мучительной гримасой… Сквозь зубы:

— Сволочь! — и, нагнув голову, кинулся из буфетной туда, где все громче раздавались удары, вскрики.

— Неужели началось? — вопил Хиврин…

…Куча дерущихся прокатилась по узкому переходу четвертого класса; повсюду мелькали испуганные лица пассажиров. Набатно звонил колокол. Пароход давал тревожные свистки. Из-за ящиков метнулось со взъерошенными усами лицо капитана; оно кричало:

— Воду, воду! Давай!

Рабочий и колхозник подтаскивали пожарную шлангу.

Защелкала струя воды. Из клубка дерущихся как пробка выскочил Гусев, вскарабкался на кучу ящиков, за ним — со вспухшими лицами — Хренов и Бахвалов… В секунду все трое исчезли по ту сторону ящиков. Ливеровский с поднятыми руками закричал:

— Уйдет!

…В широкий пролет нижней палубы виднелась ночная синева, на воде с далекой сумеречной полоской берега лежала, будто вдавливая воду, чешуйчатая полоса лунного света. От прибрежной тени быстро двигались два огонька; черный силуэт какого-то суденышка пересек лунную дорогу.

В пролете сумасшедшим прыжком появился профессор; он был без пиджака, кое-что осталось от рубашки и панталон. Видимо, он лишь на долю секунды опередил преследователей. Шарахнулся, приник к откидным перилам, пролепетал что-то вроде:

— Пиджак… Рукопись… Кошмар… Расстрел… — Затем, увидев выдвинувшихся из-за обоих углов пролета Хренова и Бахвалова (в странном лунном освещении они, казалось, замерли перед прыжком), по-заячьи крикнул: Нина! — и, агонийно болтнув штиблетами, перекинулся через перила. Плеснула вода. Хренов и Бахвалов подскочили к перилам, перегнулись: — Готов.

— Раков кормить.

— Как же с Гусевым?

— Какое там, — беги!

Оба торопливо стали сбрасывать опорки, лишнюю одежду.

…Трещали ступеньки. На верхнюю палубу, залитую лунным светом, выскочил Ливеровский и, схватившись за столбик палубного перекрытия, круто повернул в противоположную сторону. Присел за спинку кресла.

Тотчас же вихрем вылетел снизу по трапу Гусев, так же придерживаясь за столбик, повернул и увидел Ливеровского:

— Сдавайся… Мат!

Ливеровский из-за кресла глядел на его руки. Гусев был без оружия, — он поднялся и, учитывая малейшее движение, кивком указал на столик сбоку окна миссис Ребус:

— Сядем.

Оба не сводя глаз друг с друга, сели, положили локти на стол. Ливеровский:

— Никаких улик.

— Первая, — медленно проскрипел Гусев, — кража портфеля.

— Вторую в припадке клептомании, у меня свидетельство от врача.

— Вторая: похищение шифрованной рукописи из пиджака у профессора во время свалки.

— Рукопись в Волге.

— Врешь, вице-консул.

— Обыщите.

— Третья: похищение у меня из кармана штанов копии этой рукописи.

— В Волге.

— Четвертая: ваши сообщники — Хренов и Бахвалов.

— Липа: у них другие фамилии.

— Они раздавали водку, агитировали, подняли бунт и пытались запороть ножами меня и профессора.

— И так далее, — нетерпеливо перебил Ливеровский, — но они уже на берегу в надежном месте или утонули.

— Посмотрим, — Гусев усмехнулся. Ливеровский чуть сдвинул брови: Что-нибудь, чего я не знаю?

— Да… Кстати, я угадал и час и место, — именно этот перекат, — где вы перейдете в наступление… (Ливеровский, нахмурился.) — Улика пятая: убийство негра. (У Ливеровского отвалилась челюсть; с трудом подобрал ее, покашлял:) — Извиняюсь… вы что-нибудь путаете…

— Правда, нам удалось предупредить преступление в последнюю минуту. Негр жив.?! И вы осмеливаетесь обвинять меня…

— Обвиняю вас и миссис Эефирь Ребус, сестру известного Ребуса, главы шпионского агентства Ребус, которому северо-американские, канадские и аргентинские аграрии поручили добыть Хопкинсона живым или мертвым вместе с его замечательным открытием…

— Хотя бы и так! — Ливеровский выдернул из кармана револьвер, но и у Гусева тотчас же оказался в руке автоматический пистолет. Направив дуло в дуло — они глядели друг другу в глаза.

— Стрелять будете? — спросил Ливеровский.

— Обязательно.

— Ответом на это последует запрещение ввоза в Мигуэлла-де-ля-Перца вашего проклятого демпинга, — Ваша республика не откажется от наших папирос из-за такой мелочи… Вы идеалист… Но, чтобы не создавать лишнего конфликта, считайте себя живым. Убирайте пушку.

Оба медленно опустили оружие, сунули в карманы.

Ливеровский повысил голос:

— Покушение на негра — чистейшая провокация… Вы можете убедиться, — он премило проводит время с миссис Ребус… (Постучал в жалюзи.) Миссис Ребус, вы оба еще не спите? Алло?

Жалюзи отодвинулись, и в окно высунулся по пояс, облокотился о подоконник Парфенов, — вместо парусиновой блузы на нем был военный френч со снаряжением.

— Ай-ай-ай, — сказал он Ливеровскому, — ну и заграничные гости… Ай-ай-ай… Когда перестанете гадить?

— Кто он такой? — закричал Ливеровский.

Гусев сказал:

— Начальник речной охраны Средневолжского края и мой начальник.

— Ай-ай-ай, — Парфенов качал головой, — напрасно только людей подводите, господин вице-консул… Все равно мы ваши карты раскроем, воровать вам не дадим… Зря деньги кидаете, получаете конфуз. Торговали бы честно…

— Где миссис Ребус?

— Временно в моей каюте. Уворованные вами рукопись и копия оказались у дамочки под подушкой. Неудобно. А Хшкинсона вы, сукины дети, чуть не угробили. Так нанюхался хлороформу, слышите — мычит в капитанской каюте.

Рысью мимо пробежал капитан. К пароходу подчаливал катер речной охраны. Парфенов исчез в окошке. Палуба осветилась.

— Сдались? — спросил Гусев.

Ливеровский бешено топнул желтым башмаком. Парфенов вышел на палубу, нагнулся вниз к катеру:

— Ну что? Выловили всех троих? А? Давайте их наверх.

Зыбкой походочкой появилась Шура, прижимала руки к груди, хрустела пальцами… Робко ныряла головой то в сторону Гусева, то Парфенова.

Парфенов ей:

— Ай-ай-ай… Вот и верно, что глупость — хуже воровства.

— Знаете, уж чего-чего, — Шура сразу осмелела, — а за советскую власть… И надо же… (На Ливерайского)… Этот серый альфонс меня попутал…

По тралу поднялись Хренов, Бахвалов и профессор. С них ручьями текла вода. Сзади — охрана. Шура всплеснула руками, кинулась к профессору:

— Валька, на кого ты похож!

Профессор поднял палец:

— Я вас не знаю, гражданка Шура… (И Парфенову:) Я потерял данное мне на хранение счастье целого народа. Судите, меня…

— Успокойся, товарищ, — сказал Парфенов…

В эту минуту, как зверь из клетки, от стола к борту пролетел Ливеровский и в упор стал стрелять в Хренова и Бахваева. Но курок револьвера только щелкал осечками.

Гусев:

— Брось, вице-консул, патроны же я вынул из твоей пушки.

1931

Комментарии

Повелитель железа[*]

КАТАЕВ Валентин Петрович (1897–1986) родился в Одессе в семье учителя. Еще в гимназии проявил склонность к литературному творчеству. В 1915–1917 гг. был на фронте, дважды ранен, отравлен газами. С 1919 г. — служба в Красной Армии. По возвращении — Одесское отделение РОСТА. Затем — Москва, с 1923 г. — сотрудничество в газете «Гудок».

Должность фельетониста способствует раскрытию сатирического дарования Катаева. Из-под его пера выходит множество сатирических и юмористических рассказов, широко публикуемых периодикой. Катаев приобщается, также к «большой прозе»: романы «Остров Эрендорф» (1924; явная пародия на «Трест Д. Е.» И. Эренбурга), «Повелитель железа» (1925), повесть «Растратчики» (1926).

И. Ильф и Е. Петров называли Катаева своим «мэтром», не без его воздействия они принялись за совместную работу над романом «Двенадцать стульев», каковой и посвятили старшему товарищу. В. Катаев, в свою очередь, уделил немало теплых страниц мемуарной книги «Алмазный мой венец» Другу, в котором узнается И. Ильф, и брату, в котором трудно не увидеть Е. Петрова. Вообще многие страницы этого катаевского произведения посвящены судьбам нашей сатиры, ее талантливейшим мастерам (Слеша — Ключик, Булгаков — Синеглазый и т. д.)

Повелитель железа. — Впервые: Катаев В. Повелитель железа. Авантюрный роман с прологом и эпилогом. В.-Устюг: «Мысль», 1925.

Красавица с острова Люлю[*]

ЗАЯИЦКИЙ Сергей Сергеевич (1893–1930) родился в Москве в семье профессора медицины. Окончил философское отделение Московского университета. Первая публикация — анонимный сборник «Стихотворения» (1914). Много печатался как переводчик с западно-европейских языков.

Автор четырех опубликованных сатирических произведений: «Земля без солнца» (альманах «Рол», 1925, № 4), «Красавица с острова Люлю» (1926, под псевдонимом: Пьер Дюмьель), «Баклажаны» (1927), «Жизнеописание Степана Александровича Лососинова» (1928). Создал целую библиотечку детских повестей, занимательных и остроумных («Вместо матери», «Морской волчонок», «Великий перевал», «Внук золотого короля», «Шестьдесят братьев», «Псы господни» и др.) Ценные сведения и суждения об этом малоизученном писателе содержатся в его некрологе, появившемся «Литературной газете» 25 мая 1930 года за подписями Л. Леонова, Б. Пастернака, В. Вересаева, А. Эфроса, С. Шервинского, Л. Гроссмана, Б. Ярхо и др. В частности, там говорится: «Он нес в себе поучительную волю к жизни, любовь к ней. В его взгляде на бытие светился тонкий ум, глубокий юмор, пленяющий нас в каждом его произведении. Товарищи по литературе мало встречались с Заяицким не потому, что он был нелюдим. Наоборот, он был общителен, умел быть блестящим собеседником, отличным товарищем.

Но тяжкая болезнь — костный туберкулез — вывела его из строя».

Зеленые яблоки[*]

БОРИСОВ Николай Андреевич представлен в настоящем сборнике как автор пародийного романа-монтажа «Зеленые яблоки». Опубликовал в двадцатые годы еще два произведения авантюрного характера: кинороманы «Укразия» (М.-Л., Молодая гвардия, 1925) и «Четверги мистера Дройда» (М.-Л., ЗИФ, 1929). Оба произведения — головокружительные боевики, напоминающие «Месс-менд» М. Шагинян. Им не чужда ироническая интонация. Правда ее гасит бурный темп повествования, о коем свидетельствуют, например, такие характерные фразы из «Укразии»: «Выселенный из первоклассной гостиницы на шестой чердачный этаж журналист страдал». Это — самое начало киноромана. А вот чуть ли не самый его конец: «В это время Дройд без шляпы влетел в порт и с размаху бросился в море».

В обоих кинороманах упоминается Харьков. Поскольку в этом городе были выпущены «Зеленые яблоки», можно предположить, что жизнь (и, возможно, творческая судьба) не идентифицированного нами литератора связаны именно с этим городом.

Зеленые яблоки. — Впервые: Зеленые яблоки. Коллективный роман. Перевод с американского Н. Борисова. Харьков, Космос, 1927.

(Кстати, с издательством «Космос» связан и другой примечательный факт в истории советской сатиры: в 1925 г. впервые, а в 1927 в четвертый раз здесь была выпущена знаменитая книга пародий «Парнас дыбом»).

Необычайные приключения на волжском пароходе[*]

ТОЛСТОЙ Алексей Николаевич (1882–1945) родился в Саратовской губернии. Отец — граф Н. А. Толстой. Мать — урожденная А. Л. Тургенева, детская писательница (А. Бостром). Окончил Самарское реальное училище. Занимался в Петербургском технологическом институте. В 1907 г. издает первый стихотворный сборник, за которым вскоре появляются другие книги. С 1909 г. по 1912 г. прозаические произведения о поместном дворянстве — «Заволжье», «Две жизни», «Хромой барин»), многие трактуются в духе острой сатиры, многогранного дарования, Писатель обладал недюжинным дарованием Пародиста.

Необычайные похождения на волжском пароходе. — Впервые: альм. «Недра», кн. 20: М., 1931. Текст дается по Полн. собр. соч. в 15-ти Томах, т. 2. М., 1948.

Примечания

1

Пьер Дюмьель — литературная мистификация С. С. Заяицкого

2

Улица лондонских богачей близ Гайд-парка.

3

Надо дать немного денег.

4

Еще… это мало, после того как ты занял у меня всю ночь.

5

Роскошные издания.

6

Счастливый конец.

Content

Повелитель железа
Русская авантюрная сатира

Абрам Вулис. Воскрешение неумиравшего, или Жанры не горят

Валентин Петрович Катаев

Повелитель железа

Пролог

Глава первая Таинственное радио

Глава вторая Вождь индусских коммунистов Рамашандра

Глава третья В редакции газеты «Вечерний пожар»

Глава четвертая Тайна храма Василия Блаженного

Глава пятая Подземная Москва

Глава шестая

Глава седьмая Яйца всмятку

Глава восьмая Сердечные делишки Допкинса

Глава девятая Любовь Рамашандры

Глава десятая Племянник Шерлока Холмса

Глава одиннадцатая Рюмки для яиц распространяются

Глава двенадцатая Генеральная репетиция

Глава тринадцатая ГИП… ГИП… УРА!

Глава четырнадцатая Приключения Королева

Глава пятнадцатая Стэнли Холмс получает задание

Глава шестнадцатая Под куполом храма

Глава семнадцатая Великие чудеса

Глава восемнадцатая Стэнли Холмс работает

Глава девятнадцатая Два Рамашандры

Глава двадцатая В западне

Глава двадцать первая «Долина мира»

Глава двадцать вторая Исповедь «Повелителя железа»

Глава двадцать третья Машина обратного тока

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая 12 часов по среднеевропейскому времени

Глава двадцать шестая События назревают

Глава двадцать седьмая Неожиданный союзник

Глава двадцать восьмая Бегство Королева

Глава двадцать девятая Две экспедиции

Глава тридцатая Оцепенение

Глава тридцать первая Красная ракета

Глава тридцать вторая Переворот в Индии

Эпилог

Сергей Сергеевич Заяицкий

Красавица с острова Люлю

Предисловие

Часть первая

Глава I Инженер Симеон пробует новый трактор

Глава II Привидение XX века

Глава III Необычайное увлечение географическими науками

Глава IV О том, как Юлий Цезарь левой ногою встал с кровати

Глава V Приятные и неприятные неожиданности

Часть вторая

Глава I На палубе «Геракла»

Глава II Синьор с одной ногой и с пятнадцатью языками

Глава III Новое приятное знакомство

Глава IV Шхуна «Агнесса»

Глава V Шхуна «Агнесса» (Продолжение)

Глава VI Шхуна «Агнесса» (Окончание)

Глава VII Смертельная опасность и прекрасная принцесса

Глава VIII Как Пьер Ламуль проиграл миллион франков

Глава IX Карьера полковника Ящикова

Глава X О том, как полковнику Ящикову не удалось вволю поцарствовать

Часть третья

Глава I Негостеприимная яхта

Глава II Шутки тумана

Глава III Удивительное обстоятельство

Глава IV Карьера Мориса Фуко

Глава V Самопропаганда

Эпилог

Николай Андреевич Борисов

Зеленые яблоки

Часть первая Дневник Джона Бертона

Глава I Посетительница Джеральда Марча

Глава II Красные слоны задвигались!

Глава III Знакомство под фонарем

Глава IV «…Пью за потерявших самих себя!..»

Глава V «Будьте моей женой, Айрис…»

Глава VI Неожиданный гонорар

Часть вторая Шестнадцатый автомобиль

Глава I Письмо от Айрис

Глава II Прежде чем покончить с собою

Глава III Айрис у профессора Мигеля Рюфиска

Глава IV Три газетных строчки

Глава V Шестнадцатый автомобиль

Глава VI Faites vos jeux

Глава VII Пробуждение

Глава VIII Утро мистера Строма

Глава IX Желтая лихорадка Джеральд

Глава X Римский вечер

Глава XI Марч отдает визит Строму

Часть третья Happy end!

Глава I Полуночная свадьба

Глава II Бегство старого Марча

Глава III Эффект, который производит бомба

Глава IV «Very good!»

Вместо послесловия

Алексей Николаевич Толстой

Необычайные приключения на волжском пароходе

Комментарии

Примечания