Редферн Элизабет

Золото Ариеля

Золото Ариеля

Пролог

Ариелю я дам дар золота.

После ночи долгого и незаконного заточения встанет золотое Солнце, и это произойдет властью Камня, lapis ex caelis[1]; ибо будь уверен — в то время как Ариель восстанет, Лев падет.

Qui non intelligit aut discat aut taceat[2].

Прокаливание

Сначала исходный материал должен быть погружен в spiritus vini[3], затем выращен в запечатанном сосуде в священном горне, носящем знак, который также питает многих пилигримов. Дай этой земной части хорошо прокалиться.

Разделение

Огонь будет разведен рядом с логовом Скорпиона. Когда Благородный Принц будет находиться в подавленном состоянии из-за угрозы союза с этим Скорпионом, тогда непременно должно добавить активированной ртути на манер navicularius[4], разумно побуждая Принца и Скорпиона к благородному поединку.

Усвоение

Затем брось местных птиц справедливости в тюрьму с чужим зверем — cinis et lixivium[5]. Добавь сурьмы, дабы серные испарения, поднимающиеся от скорбных planities[6], могли вызвать ярость у ингредиентов и побудить их к битве. Но знай, если это варево воспламенится слишком рано, Скорпион поглотит и Принца и Льва.

Разложение

Теперь из разложения мертвого остова надежды родится плодоносный Ворон, который с помощью Attramentum[7] мало-помалу расправляя крылья, начнет летать со своими драгоценными отпрысками; и когда эмблема моруса распространится по всей стране, тогда настанет время для возрождения.

Альбедо

Увеличь огонь, пока не появится яркая радуга Востока, которая есть Cauda Pavonis[8]. Берегись, Меркатор растет до полного размера под громкие фанфары и взрывы. Соответственно ты должен подогревать и улучшать благородную белую смесь. При виде Серебряной Луны, поднявшейся, чтобы совершить возлияние, Благородный Принц возвысится, а Лев падет. Именами Семерых примеси будут удалены, но заметь, что Серебряная Луна должна управлять, иначе все будет напрасно.

Рубедо

Теперь увеличь огонь в латунном сосуде, пока не появится краснота, похожая на кровь, взятую у здорового человека.

Скорпиона выкурят из его логова. Ариель снова восстанет.

Новый Золотой век возродится из пепла, который есть философский камень желаний всех людей.

1

Алхимик обязан избегать каких-либо взаимоотношении с принцами и знатью.

Альберт Великий (ок. 1193–1280). Libellus de Alchimia[9]

Лондон, 5 ноября 1609 года

Было два часа пополуночи, пустынные деревянные пирсы у Лондонского моста, освещенные луной, свидетельствовали, что вода, в должное время отхлынув, собиралась повернуть вспять. И действительно — через несколько мгновений черные воды вскипели водоворотами, отчего все стоящие на якоре корабли у причала Святого Ботольфа принялись слегка покачиваться; но потом вновь наступили спокойствие и тишина, и некоторое время Темза неуверенно бурлила вокруг массивных опор моста, а затем снова начала отступать в сторону моря, мимо Дептфорда и Чатэма к пустынным соленым болотам Грейвсенда, как будто не могла противиться зову океана.

Пьяницы, покинувшие небольшие таверны, расположенные на берегу реки, стояли в оцепенении, щурились, глядя на эти капризы моря, и качали головами, их дыхание на ноябрьском холоде превращалось в пар; одни из них клялись, что с этого утра больше не возьмут в рот ни капли; другие, пока стояли там и удивлялись, ощутили неподдельный страх, будто палец дьявола прикоснулся к их коже.

Словно почувствовав перемену в полуночном воздухе — вспомнив какие-то полузабытые запахи, возможно, далекого океана или далеких стран, — королевский кораблестроитель, мастер Финеас Петт, знавший приливы и отливы так же хорошо, как и любой житель Лондона, очнулся от сновидений. В ночной рубашке и колпаке, дрожа от холодного воздуха комнаты, со слипающимися глазами, он встал с кровати в своем доме на берегу Темзы и подошел на цыпочках, чтобы не разбудить жену, к окну. Петт заметил неистовство мрачных вод, блестевших под ноябрьской луной, сверился с хронометром и снова посмотрел в окно: происходило то, чего не должно было происходить, — вода отливала, обнажая почерневшие от водорослей бревна спускающейся к воде лестницы у Ойстергейта.

Он открыл окно и выглянул наружу, провожая мысленным взором эти бурлящие воды вниз к Дептфорду, где над королевской верфью возвышались остовы двух новых кораблей, которые строила Ост-Индская компания и которые должны быть спущены на воду в самом конце года.

От порыва ветра задрожала створка окна. Жена, пошевелившись, позвала его сонным голосом, поэтому он закрыл окно и лег рядом с ней, все еще подсчитывая нужное соотношение веревок и брусьев, необходимых для киля, пока наконец не погрузился в сон без сновидений.

Ниже по течению угрюмая Темза угрожающе наступала на защитные валы Тауэра, где одинокий узник Рейли, от которого так часто ускользал сон, медленно ходил взад-вперед в каменных стенах тюремного двора и вспоминал дальние странствия и богатства. Когда на болотах на востоке вскрикнула ночная птица, Рейли перестал расхаживать и закутался в свой залатанный плащ, потому что с моря во двор прокрался холодный соленый ветер. Он еще раз прислушался, потом вернулся в свое помещение. Ветер же продолжал свое странствие над спящими крышами города, над башенками Уайтхолла, а затем дальше, над тихой сельской местностью, закружился над Сент-Джеймским дворцом, где также не спали в эту глухую полночь; там неровным пламенем горели свечи, разговаривали люди — на их попечении находился пятнадцатилетний наследник трона, принц Генрих, старший сын короля Англии и Шотландии Якова, юноша храбрый и отважный во всех отношениях, кроме тех случаев, когда сновидения лишали его мужества, как это происходило сейчас. Лицо принца, освещенное свечами, было бледно, руками он обхватил себя за плечи.

— Она опять мне приснилась. Мне опять приснилась моя смерть, — говорил он своим советчикам и опекунам. — Мои враги собирают силы; звезды предсказывают это — ничего нельзя сделать.

Они успокаивали его, напоминали ему о страже, постоянно окружавшей его; о себе — они ведь готовы положить за него жизнь. Но юный принц, все еще дрожа от ночных страхов, прошептал:

— А как же яд? Я видел это, говорю вам — я предвижу свой конец.

Огонь в большом каменном очаге давно погас, вызвали слуг, чтобы снова разжечь его. Кого-то отослали из спальни, тихим голосом приказав проверить, бодрствует ли стража на своих постах вокруг дворца.

Принц боялся тайных врагов. В каждом смутном сне его протестантская душа видела католиков-убийц. В последние месяцы он, охваченный страхом смерти, распорядился составить свой гороскоп, хотя его духовные наставники не советовали ему делать этого, подозревая, что в жилах принца бежит слишком густая кровь его покойной бабки Марии, казненной королевы Шотландии.

Принц — этот мальчик во дворце призраков — дрожал среди воцарившейся тишины, а тем временем в пустых коридорах закрывали двери и задвигали засовы, и ему снова сказали:

— Мы же говорили, что будем охранять вас от всех, кто может причинить вам вред.

— Да, — произнес он. — Да.

По всему городу одна за другой гасли свечи. Темза забыла о своем отступлении и снова хлынула вверх, заставив лодочников, развозивших по домам из борделей Бэнксайда тайных греховодников, схватиться за весла и разразиться ругательствами, в то время как их фонари бешено закачались в темноте.

Принц Генрих наконец уснул, успокоенный сонным снадобьем. Старый Рейли, некогда бывший фаворитом королевы Елизаветы, стоял у окна, страстно вдыхая холодный соленый воздух с реки, словно готовясь к чему-то.

Рейли впал в немилость и был заточен в тюрьму после смерти королевы шесть лет тому назад и восшествия на престол ее наследника, шотландского короля Якова. Но сейчас у него появилась надежда. Ему передали, что в конце этого года враги падут, а его звезда снова взойдет, обещали, что будет послано письмо, в котором сообщат о плане его освобождения.

Но год подходил к концу, письмо, если и было послано, не пришло. И он знал, что, попав в неверные руки, такой документ принесет смерть и ему, и тем, кто его окружает.

2

Горе мне! Беды, напасти, тревоги

Меня одолели, и вот, из-за них

Как-то я сбился с верной дороги.

Эдмунд Спенсер (ок. 1552–1599). Королева фей. Книга 1, песнь XII, ст. 31[10]

В тени, отбрасываемой собором Святого Павла, между Картер-лейн и Найтрайдер-стрит находилась таверна, известная под названием «Три песенки»; таверна эта славилась грубым вкусом эля и такими же грубыми манерами своих посетителей. В ту ночь, хотя было уже далеко за полночь, оборванные завсегдатаи таверны продолжали пить и время от времени перебрасываться в карты или кости при свете вонючих сальных свечей; среди этих завсегдатаев находился один бывший моряк — приземистый человек, с носом в красных прожилках, по имени Том Баркли, который, с тех пор как его вышибли с флота, зарабатывал на жизнь, взламывая замки.

Ему уже давно следовало уйти домой, в комнатушку неподалеку от Ойстергейта, которую он делил со сварливой торговкой рыбой — особой, имевшей слишком большое количество родственников. Но сегодня ночью он остался в «Трех песенках», потому что в таверну вошел человек, заинтересовавший его.

Незнакомец, в поношенной одежде, с узлом, переброшенным через плечо, и с большой золотисто-рыжей собакой, идущей за ним по пятам, появился в «Трех песенках» вскоре после полуночи. Путешественник, судя по его внешности, приехал, вероятно, на одном из тех кораблей с лесом, которые разгружались по ночам ниже по реке у Биллингсгейта. Приезжий снял плащ и шляпу с пером и сел в самом холодном углу «Трех песенок» — места у огня как обычно заняты постоянными посетителями заведения — с кружкой эля и полной тарелкой жирного бараньего супа, который он время от времени черпал ложкой, в то время как его лохматая собака грызла кость у ног хозяина.

«Это, — подумал Том Баркли, — скорее всего музыкант, если судить по лютне, прикрепленной к его узлу; и не из удачливых». Костюм из грубой шерстяной ткани поношен и в заплатах; темные волосы неухожены; щеки темны от бороды недельной давности. Только его сапоги, явно из тонкой испанской кожи, хотя и покрыты пылью и грязью дальних странствий, вроде бы чего-то стоят. Взять здесь особо нечего. А пес и впрямь может напугать кого угодно.

Но все же Баркли продолжал рассматривать этого человека, отчасти потому, что он казался трезвым, что необычно для данного места, и отчасти потому, что он явно кого-то поджидал, если судить по взглядам, которые тот бросал на дверь всякий раз, когда она открывалась. И в конце концов Том Баркли, которого разобрало любопытство, сел рядом с ним и жестом велел хозяину принести им обоим эля.

— Кого-нибудь ждешь, дружище? Каких-то вестей?

Человек повернулся и взглянул на него. Он был моложе, чем поначалу представлялось Баркли, — двадцати пяти, возможно, двадцати шести лет, хотя его глаза над выступающими скулами — глаза холодного синего цвета — казались немолодыми.

— Может быть. Но, кажется, я сделал ошибку.

— Решив, что твой друг окажется здесь?

Человек взял кружку с элем.

— Что вернулся в Англию.

Баркли посмотрел на него недоуменно и стал просить его сыграть на лютне и спеть им песенку; но человек отказался, сказав, что давно не практиковался. Поэтому Баркли обернулся к своим собутыльникам и объявил им, что будет звать незнакомца Орфеем, безголосым Орфеем. Он расхохотался на собственную остроту, а потом намекнул незнакомцу, что время пойдет быстрее за дружеской партией в кости. Баркли считал себя хорошим игроком в кости, хотя ему редко удавалось найти человека настолько глупого или пьяного, чтобы тот согласился играть с ним. По сегодня ночью ему, кажется, повезло, потому что лютнист сказал:

— А почему бы и нет?

Всякий завсегдатай пивной мог объяснить ему, почему нет, но они предпочли не делать этого; и вот Баркли и его новый друг Орфей сели за залитый вином стол и стали по очереди бросать кости. Друзья Баркли, с лицами прирожденных висельников, с плотоядными взглядами, в грязном платье, оставили свои места и сгрудились, точно стервятники, в кругу дымного света. Баркли играл хорошо, часто выбрасывая по десять и двенадцать очков. Незнакомец казался равнодушным к тому, сколько пенсов он теряет, как будто это его почти не заботило, а большая собака лежала на соломе у его ног и внимательно смотрела на хозяина. Точно так же ее хозяин смотрел на дверь каждый раз, когда она распахивалась. Баркли, конечно, не возражал против того, что его противнику не хватает сосредоточенности; ведь от этого парень только больше проигрывал.

— Может, удвоим ставки? — предложил Баркли.

Лютнист кивнул.

— Как хочешь.

Он собрал кости в горсть, жестом велел хозяину принести обоим еще эля и продолжал игру все с тем же полным равнодушием, отчего опешили даже смотревшие на них завзятые игроки. Наконец он развел руками и сказал:

— Монеты у меня вышли. Но я заплачу тебе своей лютней.

В тех кругах, где вращался Баркли, лютни ценились мало.

— Лучше давай испанские сапоги, что на тебе надеты, — предложил Баркли.

— Ну нет. — Лютнист впервые улыбнулся, и от его улыбки Баркли стало не по себе. — Либо лютня, либо ничего.

— Пусть так. Лютня. Против четверти золотого.

Баркли потирал крупные руки.

— Половины золотого, — спокойно сказал его противник.

Баркли раскрыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Его кости утяжелены, поэтому он знал, что непременно выбросит столько высоких дупелей, сколько нужно. Он выпил эля с пряностями, потом бросил кости. Две тройки. Не ахти что.

Бывало, он нарочно проигрывал — самую малость, — чтобы успокоить подозрения противника. Но на этот раз Баркли вообще не собирался проигрывать. Тем временем лютнист, синеглазый Орфей, который выбрасывал дупель за дупелем и по большей части достаточно высокие, чтобы оказаться в выигрыше, взял полузолотой, который уже пододвинул к себе, и сказал:

— Ставлю лютню и этот полузолотой против золотого.

Баркли вытер рукой рот. Ему хотелось вернуть свой полузолотой, и ему хотелось увидеть, как с лица лютниста сползет это холодное выражение. Он собрал кости и бросил их с сосредоточенным видом человека, понимавшего, что выпил слишком много. Четверка и тройка.

Орфей произнес:

— Теперь ты должен мне золотой.

Баркли схватился за край стола. Он видел, что вокруг них собралась целая толпа зевак, что лица у них алчные и глиняные трубки зажаты между оскаленных зубов. Они упивались его унижением.

— Я заплачу тебе завтра, — пробормотал он.

Его противник мягко возразил:

— Нет. Прямо сейчас.

Последовало долгое молчание, за время которого личность незнакомца подверглась переоценке и теперь вызывала у следивших за ним интерес. Кто-то спросил у него:

— Ты сказал, что путешествовал, незнакомец. Ты видел что-нибудь во время войны в Нидерландах?

— Достаточно.

— Ты был там солдатом?

Незнакомец кивнул, и все столпились вокруг него, обмениваясь многозначительными взглядами. Война в Нидерландах между Испанией и Голландией была кровавой и жестокой, обе стороны привлекали к себе иностранных наемников, и многие из этих наемников были англичанами. Лютня этого человека и его шляпа с пером никого не могли обмануть. Зрители еще с большим интересом устремили взгляды на Баркли.

— У меня не хватит монет, — пробормотал Баркли, роясь в кармане своей оборванной куртки. — Придется тебе взять что-нибудь другое.

Среди вещей, которые он извлек из кармана, были какие-то краденые медные безделушки, пара носовых платков, красивый маленький серебряный подсвечник и две книжечки, которые он украл с книжного лотка у собора Святого Павла из-за их красивых кожаных переплетов. Они были на латыни, а она значила для него так же мало, как и английский, потому что он не умел читать ни на том ни на другом языке.

— Вот. Можешь взять их.

Баркли нехотя бросил книги противнику.

Он не заметил, что два отдельных листа бумаги, покрытые рукописным текстом, выскользнули из одной книги и упали на пол. Старый матрос, который немного научился читать во время плаваний, нагнулся, чтобы подобрать их, и с любопытством посмотрел на первые строчки, стоя на коленях на тростнике, устилавшем пол.

— «Ариелю…» — с трудом прочел он себе под нос.

Лохматая собака, в чье пространство он вторгся, дружелюбно подошла к нему и ткнулась носом ему в лицо.

— Уйди, нахалка. «Ариелю я дам дар золота…»

Большего ему не удалось разобрать. Он поднялся и сунул листки обратно между страницами верхнего из двух маленьких томиков, которые Баркли швырнул на стол.

Но бумаги бумагами, а лютнист даже не подумал взять книги.

— Ты на самом деле считаешь, — сказал он Баркли, — что они стоят золотой?

Зрители пожевали чубуки своих трубок и забормотали в знак согласия. Им нравилось наблюдать за тем, как осуществляется справедливость. Баркли, раздраженный, клянущий все на свете, еще раз порылся в куртке и вытащил маленький серебряный подсвечник, он берег его, чтобы подарить своей сожительнице, той самой торговке рыбой, у которой было слишком много родственников.

— Больше у меня ничего нет, — заявил он. — Хочешь денег — придется тебе подождать до завтра.

Его противник оценил подсвечник опытным взглядом, как вдруг дверь распахнулась и вошел один из дружков Баркли, выходивший облегчиться.

— Там в проулке какой-то человек, — сообщил он, поправляя одежду. — Ищет кого-то по имени Варринер. В-в-Варринер, — передразнил он заикающуюся речь того, кто искал, и загоготал.

Лютнист замер, а золотистая собака у его ног пошевелилась и тихо заворчала. Он успокоил собаку, потом поднял глаза на говорившего и спросил:

— Он еще там?

Человек ухмыльнулся.

— Вряд ли. Я сказал ему, что здесь не место для таких, как он. Ты будешь еще играть с Баркли?

Лютнист уже стоял, засовывая книги и подсвечник в узел, из которого торчала лютня.

— Я ухожу, пока выигрываю, — ответил он.

Потом свистнул собаке и вышел в ночь. Дверь за ним захлопнулась. Разочарованные приятели Баркли начали расходиться. Баркли злобно нахмурился. Потом хлопнул себя по карманам и пошарил среди кружек на столе, поднимая их одну за другой в тщетных поисках.

— Кости! Вот ублюдок. Он украл мои кости…

Но один из собутыльников Баркли заметил что-то за пустой тарелкой, затем отодвинул тарелку и с торжеством поднял руку.

— Ничего он не украл. Смотри, что я нашел.

Две кости лежали у него на ладони. Побагровевший Баркли схватил их, ощупал и прошептал:

— Да, это мои. Проклятие, вот ловкач, сукин сын; сунул мои кости под свою тарелку, а играл своими. А у него они, должно быть, фальшивые…

— Как у тебя, да, Баркли? — крикнул кто-то.

Зрители разразились смехом, потом отступили, потому что Баркли бросился на улицу ловить злодея.

Но хотя он и пробежал по улице взад-вперед не один раз, там никого не было. Дождь шел, не переставая.

— Будь он проклят, — снова выругался Баркли. — Шулер, жулик. Будь он проклят…

Все еще ругаясь, он вернулся в таверну.

— Орфей, — насмехались его товарищи, встряхивая в кулаках воображаемые кости. — Орфей!

На Динз-лейн, рядом со старой церковью Святого Мартина, синеглазый черноволосый Орфей, чье настоящее имя было Нед Варринер, наконец увидел того, кто искал его у «Трех песенок». Человек этот торопливо шел к Патерностер-роу, спрятав голову от дождя. Его сапоги были забрызганы грязью лондонских переулков, а прекрасная черная ливрея покрыта пятнами ила — ливрея графа Норт-хэмптона.

— Саймон, — окликнул его Нед. — Саймон.

Человек ускорил шаг и снова исчез из виду. Нед Варринер, раздраженно выругавшись, срезал дорогу, пройдя через кладбище при соборе Святого Павла. Будучи мальчишкой, он исследовал каждую пядь в этой части города, знал каждый низенький домишко к северу от реки, ведал, где живут нищие и шлюхи. Если твой отец умирает банкротом, тебе приходится быстро стать взрослым.

— Саймон!

Человек вздрогнул, когда Нед возник перед ним. Факел, горевший в держателе на стене, осветил испуганное, изрытое оспинами лицо сухопарого светловолосого мужчины лет под тридцать.

— Значит, вы все-таки были в этом притоне, — сказал он, переводя дух. — Я н-не мог поверить, что вы вообще вернетесь в Англию, не говоря уже о том, что вас можно найти в таком грязном заведении.

Нед устало поправил шляпу с пером и жестом приказал своей собаке, Варнаве, стоять рядом.

— Я послал вам сообщение, чтобы вы встретили меня в «Трех песенках» в полночь, — сказал он. — Вместо этого вы являетесь в четыре часа, сообщаете мое имя каждому встречному мошеннику и при этом надеваете ливрею графа Нортхэмптона. Как вы считаете, это разумно?

Саймон Терстан был придворным Нортхэмптона более десяти лет. Карьера Неда, довольно яркая по сравнению с его собственной, всегда восхищала его. Теперь же у него был такой вид, словно он искренне сожалеет об этом знакомстве.

— Я получил ваше сообщение только недавно. А потом не мог найти эту п-п-проклятую пивную.

Нед быстро огляделся и отвел его в тень, подальше от света.

— Не рассказывайте мне сказки, — сказал он. — Просто вас отвлекли шлюхи Чипсайда.

Саймон покраснел от возмущения.

— Нет! И потом я не был уверен, не западня ли ваше сообщение. Прошло больше двух лет, Нед. Откуда мне было знать, что это на самом деле вы?

— Если здесь кому-то и могут устроить западню, так это мне. Слушайте, Саймон. Мне нужна ваша помощь. Не поговорите ли вы тайком от всех с Нортхэмитоном и не спросите ли у него, не может ли он меня принять?

В конце проулка прошла парочка пьяниц, спотыкаясь и вызывающе распевая назло ночной страже, которая несла дозор в городе после вечернего звона. Нед попятился еще дальше в темноту, увлекая за собой Саймона.

Саймон вытер пот со лба.

— Думаю, что м-могу дать вам ответ сейчас же. Судя по редким — очень редким — упоминаниям вашего имени я полагаю, что ответ будет отрицательным.

Нед немного помолчал. Потом сказал:

— Два последние года я рисковал ради него головой. Ему нужны были новости с войны в Нидерландах. И он получал их из первых рук.

— Я слышал, что вы участвовали там в сражениях, — сказал Саймон не без сочувствия. — Тяжело было, Нед?

— Состоять на воинской службе? К этому привыкаешь. Но я никогда не договаривался о постоянной ссылке.

— Некоторые сочли бы, что им повезло. Знаете, после того как вы уехали, появились слухи. — Саймон внимательно посмотрел на него. — Слухи о том, что вы помогли бежать некоему узнику-католику.

— Слухов всегда хватает, если речь идет о любом бедняге католике.

— Однако никто не отправляется в ссылку т-только из-за слухов. Лучше остаться и опровергнуть их. Как-то вы сами сказали мне это. Люди шептались, что этот узник-католик, Эшворт, был вашим близким другом.

— Ведь в связи с побегом Эшворта не было выдвинуто никаких конкретных обвинений? Не нашли никаких доказательств, чтобы можно было связать меня с ним?

— Нет. О нет… — Саймон оглянулся, как если бы у всех стен имелись уши. — Но ведь л-люди помнят.

— Я хочу видеть Нортхэмптона. Вы поможете мне или нет?

— Мне бы хотелось. Нед, если вы твердо решили увидеть его, возможно, будет лучше, если вы отдадитесь на его милость как проситель…

Нед склонил голову набок.

— «Преклони колени и возблагодари небо постом во имя любви к ближнему», — процитировал он. — Где будет завтра благородный граф?

— Он будет утром на службе в Уайтхолле. На благодарственном молебне.

— На благодарственном молебне по поводу чего?

— Конечно по поводу спасения нашего короля от Порохового заговора. Четыре года назад. Вы, конечно, не забыли?

Нед потер лоб.

— Нет, конечно же нет. А где он будет потом?

— Он намеревается пойти в театр Барда. Вы можете подойти к нему там.

Нед задумчиво кивнул.

— И больше вы ничего для меня не сделаете?

Саймон беспомощно всплеснул руками.

— Что я могу сделать? Влиянием я почти никаким не пользуюсь. И — хочу предостеречь вас — у вас его тоже нет. Теперь там новые фавориты. Нед, я должен идти — у меня много дел…

— И это небезопасно — если вас увидят здесь со мной. Хорошо. Я благодарен вам, Саймон, что вы пришли сюда.

— Я пришел ради прошлого.

Саймон повернулся и хотел уйти, но вдруг Нед окликнул его:

— Подождите. Еще одно. Вы в последнее время ничего не слышали о дочери сэра Ревилла?

Саймон обернулся с явной неохотой.

— Она по-прежнему живет в доме своего отца. На Стрэнде. Но знаете ли вы, что она т-теперь замужем за Френсисом Пелхэмом, охотником за тайными католиками? Это произошло вскоре после дела Эшворта. Вскоре после того, как вы покинули Англию.

— Я слышал что-то.

— У них есть ребенок. Мальчик.

Нед натянул плащ на плечи.

— Значит, брак принес плоды. Ну-ну. Сын Френсиса Пелхэма. Благодарю вас, Саймон. Мой всегдашний надежный поставщик новостей. Вам лучше идти, пока я не придумал еще вопросы, на которые придется отвечать.

Саймон кивнул и поспешил прочь с явным облегчением.

Пройдя по Картер-лейн, Нед дошел до границы города, успешно избежал встречи со стражником у ворот, перебравшись через частично разрушенную стену у Амен-корнера — заброшенного места, которое со времен королевы Елизаветы ожидало ремонта. В темноте он прошел по мосту через Флит. Поверх поношенного костюма из грубой ткани на нем был надет плащ, шляпу с пером он надвинул пониже, чтобы защитить лицо от дождя, и Варнава шел за ним по пятам. Огромная мусорная куча — груда человеческих экскрементов — по-прежнему обозначала ничейную землю между границей города и Вестминстером. За два года отсутствия ничего не изменилось. Даже отвратительная погода.

По словам Саймона, кто-то полагал, что ему повезло со ссылкой. Но Нед никогда не принадлежал к тем, кто принимает превратности судьбы без возражений. Он понял, и понял рано, что удача никогда не приходит надолго. Первые четырнадцать лет своей жизни Нед провел в благоприятной обстановке, в зажиточном доме, обучаясь у домашних учителей, от которых он, умный и честолюбивый мальчик, брал все что можно. Но неожиданное банкротство отца, позор и смерть заставили Неда и его старшего брата столкнуться с бедностью во всей ее грубой реальности.

Считалось, что Неду повезло — он поступил в ученики к столяру в Доугейте. Он трудился и терпел. Единственное, что осталось от прежней жизни, это еженедельное посещение доброго старого учителя музыки, Айвена Эшворта, который, узнав о его несчастье, настоял на том, что будет давать уроки своему одаренному ученику бесплатно.

Музыка же избавила Неда от нудной работы на подворье столяра, потому что с помощью Эшворта он был представлен, когда ему исполнилось семнадцать лет, придворному капельмейстеру, тот, в свою очередь, не смог удержаться от восклицания, увидев, как испортились от работы руки Неда, и предложил ему должность придворного музыканта.

Вскоре после этого Нед был замечен графом Нортхэмпгтоном, щедрым, но ревнивым нанимателем, заявившим, что Нед нужен ему в доме в качестве лютниста и посыльного.

Когда Нортхэмптон, известный своей любовью к молодым мужчинам, пояснил, что именно будет время от времени требоваться от Неда и что может произойти, если Нед не уступит, то юноше оставалось только вспомнить страдания, пережитые им во время бедности, чтобы согласиться терпеть знаки внимания, которые иногда оказывал ему стареющий Нортхэмптон. Но он принял твердое решение, что скоро покинет этот дом. В отличие от Саймона Нед поклялся, что не станет вечно носить ливрею графского слуги.

Конец его карьере у Нортхэмптона положило пришедшее как-то майским вечером через два с половиной года сообщение, что его старый друг и учитель Айвен Эшворт арестован за то, что дал пристанище странствующему священнику-католику.

Нед, который всегда знал, что Эшворт был тайным католиком — как и многие в Лондоне, — пошел прямо к Нортхэмптону просить за старика, но рассерженный Нортхэмптон ответил, что он ничего не может сделать.

В ту ночь, когда Эшворта должны были перевезти из Ньюгейтской тюрьмы в Тауэр, Нед собрал нескольких бывших товарищей по работе — он сохранил отношения с крепкими парнями, с которыми подружился, будучи подмастерьем, — и, предложив им хорошие деньги, вместе с ними напал на конвой, сопровождающий Эшворта; они раскидали стражу, схватили ключи, чтобы снять с него цепи, и поспешно отвели слабого ошеломленного старика к поджидающей у пристани Святого Ботольфа лодке, которая отвезла его на судно, идущее во Францию, к свободе.

Слухи, о которых говорил Саймон, были правдивыми.

Сразу же после того, как Эшворт сел на корабль, Нед тоже приготовился к изгнанию. Он был вызван на последнюю встречу с Нортхэмитоном. Никто пока что не связывал имени Неда с побегом старика, но Нортхэмптон догадывался.

— Ты глупец, Варринер. Кто-нибудь, рано или поздно, все равно узнает. И возможно, твое преступление запятнает меня. Ты, конечно, понимаешь, что тебе придется покинуть Англию.

— Вы посылаете меня в вечное изгнание?

Нортхэмптон постучал по подлокотнику кресла пальцами в драгоценных перстнях.

— Возможно, не в вечное. Работай на меня. Присылай мне сообщения из-за границы, из войск, которые находятся в Нидерландах; а я посмотрю, что можно сделать, чтобы в один прекрасный день ты смог бы благополучно вернуться.

На другой день, это было раннее майское утро 1607 года, Нед сел в лодку, которая довезла его до Грейвсенда, а затем корабль отвез его туда, где он вступил в войско принца Морица, чтобы воевать со множеством других протестантских наемников против мощи католической Испании на полях Нидерландов, опустошенных войной. Многие из этих наемников были, как и он, англичанами; разочарованными, раздосадованными тем, что король Яков вышел из союза с Нидерландами, тем, что он стал пособником старого врага — Испании.

Нед слал донесения Нортхэмптону запутанными путями. После окончания войны он странствовал, посещал другие города. Он ждал, когда его старый господин сообщит ему, что шум по поводу бегства Эшворта стих.

От графа он не получал никаких сообщений. Но до него дошли другие известия, и стало ясно, что больше он не может откладывать своего возвращения; известия, которые Саймон только что подтвердил. Эго было сообщение о том, что у Кейт Пелхэм родился сын.

До рассвета оставалось два часа, а дождь все лил и лил. Он повыше поднял лютню и узел, позвал Варнаву к ноге и пошел на запад, к широкой и грязной улице — Стрэнду.

Рядом с поворотом на Ченселлор-лейн стоял скромный дом, отгороженный от соседей садом и высокой стеной. Нед помнил, что летом розы чайного цвета оплетали эти стены, а жимолость наполняла воздух благоуханием, но сейчас в темноте ветви в сухой осенней листве выглядели какими-то скелетами. Кроме одного окна на первом этаже, где горела свеча, дом был погружен в темноту.

В стене находилась потайная дверца, высотой едва достаточной для того, чтобы через нее могли пройти, не нагнувшись, дети. Теперь она была наполовину скрыта ежевикой и свешивающимися через стену ветвями яблонь; Нед отвел ветки в сторону и увидел высеченный в арке над дверью герб семьи Ревилл.

Если то, что сказал Саймон, правда, этот дом теперь принадлежит Френсису Пелхэму.

Френсис Пелхэм был охотником за тайными католиками, ему платили за то, что он выслеживал и доносил на них правительству. Нед впервые встретился с ним четыре года назад, когда увидел, как тот ведет больную и напуганную старуху в Тауэр. Когда Нед выругал его за дурное обращение с женщиной, Пелхэм с презрительным видом вынул грамоту, подтверждающую его полномочия, выданную самим Уильямом Уадом, комендантом Тауэра.

Нед отпустил ветки яблони, которые вновь скрыли резьбу, и провел пальцами по краю двери.

Как на звоннице у Павла

Чудо-яблоня стояла,

С нее яблочко упало —

Прихожан поубивало.

Повернув ручку, он обнаружил, что дверь, как он и полагал, заперта.

Нед увидел на востоке серые полосы рассвета, хотя дождь пошел еще сильнее. Он развернулся и направился к краю воды, устроился под защитой старой рыбачьей хижины, нашел хлебную корку, сбереженную для Варнавы. Пес подошел; от него несло мокрой собачьей шерстью. Дождь хлестал по серой воде, и Нед услышал вдали скрип колес ранней повозки, что тащит уголь по грязи Стрэнда.

Нед откинулся назад и закрыл глаза, вспоминая отдаленный шум войска, совершающего переход по охваченным войной равнинам.

3

Они узнали про него, что он иезуит,

А стало быть, скорей всего — мошенник и бандит,

А посему с тех самых пор в Ньюгейте он сидит.

Народная баллада

В доме, который Интересовал Неда, слышался, несмотря на раннее утро, шум — сновали слуги, торопливо зажигая свечи; в доме проснулись от того, что кто-то яростно стучал в переднюю дверь.

Хозяин дома, Френсис Пелхэм, которого Уильям Уад, комендант лондонского Тауэра, взял на службу в качестве охотника за католиками, мгновенно проснулся. Управляющий ответит на стук; но Пелхэм, который предпочитал знать все, что происходит, быстро встал с кровати, оделся, как всегда, в черное (строгость черного цвета соответствовала его пуританскому вкусу и заставляла выглядеть старше своих тридцати двух лет), взял свечу и быстро пошел к лестнице, обшитой темными панелями, остановившись только у закрытой двери спальни жены — комнаты, в которой она спала с тех пор, как была ребенком.

Он сделал этот дом своим домом, когда женился на Кэтрин Ревилл два года назад, но при виде ее закрытой двери все еще чувствовал себя посторонним и никогда не пытался открыть ее, из опасения убедиться, что она заперта для него.

Он быстро спустился вниз по лестнице, несмотря на заметную хромоту, портившую его походку, и обнаружил, как и ожидал, посыльного из Флитской тюрьмы; волосы и одежда его намокли от дождя, он снял шляпу и сказал:

— Есть новый подозреваемый по вашей части, сэр.

Пелхэм уже пристегивал шпагу, которую подал ему слуга. Другой слуга зажигал свечи в холле, обшитом темными панелями.

— Это католик?

— Так считают, сэр. Люди Уада нанесли ночной визит в жилище этого человека в Темпле, где нашли четки и распятие. Но он не будет говорить.

Пелхэм застегнул плащ.

— Будет.

Френсис Пелхэм считал своим личным долгом протестанта выслеживать и уничтожать каждого католика — врага короля Якова. Сегодняшний день, пятое ноября — годовщина Порохового заговора, — был для Пелхэма и его сотрудников поводом не для радости, но для того, чтобы вознести смиренную благодарность Господу за поимку четыре года назад Гая Фокса и его друзей, задумавших заговор: король и парламент должны были взлететь на воздух.

В связи с этим нужно было быть особенно бдительным. Он сказал посыльному:

— Скажите, что я иду.

Человек, приехавший верхом, предложил доехать до тюрьмы вместе с ним в качестве сопровождающего — на улице было еще темно; но Пелхэм отказался от его общества и прошел, хромая, на конюшню, примыкавшую к дому.

Как только слуга приготовил лошадь, он пустился под проливным дождем мимо Темпл-Бар дальше к северу, к церкви Святого Варфоломея и Флитской тюрьме. Эту дорогу он знал хорошо. Под сенью разрушенной городской стены сгрудились построенные на скорую руку хибары, где прятались нищие и воры. Проезжая мимо, Пелхэм чувствовал на себе их взгляды, но он не боялся их. Он был при шпаге, и, кроме того, было что-то угрожающее в его черной одежде, в его суровом, аскетическом лице, в стриженых светлых волосах. Казалось, что во время этой поездки он готовится к предстоящей задаче — очищает свой ум и душу.

Когда он подъехал к Флитской тюрьме, занимался холодный рассвет. Стража у ворот впустила его без проволочек. Пелхэм вошел в тюрьму, пройдя через тяжелую обитую железом дверь, снова вступил в темноту. Предоставив тюремщику, который сопровождал его, следовать за ним, он повернул вправо, потом влево, спустился по сырому лестничному колодцу, прошел по коридорам, освещенным мерцающим светом свечей из ситника, пока не подошел к камере, где узник висел на цепях, прикрепленных к запястьям.

Пелхэм увидел, не испытывая при этом никаких чувств, что от боли у подвешенного старика на лбу выступил пот. Хотя он молчал, Пелхэм чувствовал его страх.

Ранее все сыщики Уильяма Уада получили предупреждение о предполагаемом заговоре против короля Якова и его министров.

— Мы должны быть начеку против католических шпионов в нашей среде, — сказал Уад своему верному слуге Пелхэму. — И мы должны остерегаться изменников всякого рода.

Как будто Пелхэм нуждался в том, чтобы ему напоминали о его долге.

Он велел тюремщику выйти, потом закрыл дверь камеры и повернулся к закованному узнику.

Кейт, жена Френсиса Пелхэма, услышала, что город просыпается: занялся рассвет, и повозки, наполненные провизией, потянулись из окрестных селений к рынкам. Она накинула шаль поверх батистового ночного платья и стала у окна своей спальни, где с полуночи горела свеча. Каштановые волосы свободно падали ей на плечи, и она казалась моложе своих двадцати двух лет.

Женщина прижалась лбом к стеклу окна в ромбовидных переплетах, вспоминая, как встала ночью, мучаясь от невозможности уснуть, и как ей представилось, что она видит в темноте за воротами того, кого и не чаяла больше увидеть, устремившего взгляд на ее окно.

Теперь никого не было видно. По-прежнему шел дождь. Серый ноябрьский рассвет лениво крался по полям и по крышам домов на востоке; а вдали она видела реку, которую хорошо знала, потому что всегда жила здесь, как и ее мать, бывшая в родстве с графом Шрусбери, то есть претендовавшая на благородную кровь.

Кейт почти не помнила мать — та умерла, когда Кейт было три года, давая жизнь долгожданному сыну, который тоже умер. Отец Кейт, грубоватый и добродушный мореплаватель сэр Томас Ревилл, так больше и не женился, но со страстью лелеял свою единственную дочь. Прежде чем отправиться три года назад в ту последнюю морскую экспедицию, из которой уже не вернулся, он привлек ее в свои объятия, прижал к себе и сказал, что когда-то ему очень хотелось, чтобы она была мальчиком. Но не очень долго.

— Никто не мог бы пожелать, — сказал он, — более храброго или любимого дитяти.

Кейт рассмеялась и заявила, что он воспитывал ее сурово, как мальчика; Ревилл пытался это отрицать, хотя очень слабо.

— А как насчет Варринеров? — напомнила она отцу. — Нед и его брат приходили к нам почти каждый день, когда я была маленькой. Я почти не видела девочек своего возраста.

— Я думал, что тебе будет не так одиноко на уроках, если мальчики будут учиться вместе с тобой. Я думал, что они станут тебе как братья. До своего несчастья их отец был моим хорошим другом.

Братья? Да уж, воистину так. Братья, которых стремишься превзойти и которых втайне обожаешь.

Кейт было семь лет, когда Нед и Мэтью присоединились к ней в ежедневных занятиях, проходивших в этом доме; и с самого начала она полюбила Неда — он был двумя годами старше ее — за его умение рассмешить, за ловкость, которую он проявлял во всяких физических упражнениях, кульбитах, стрельбе из самодельного лука и умении лазить по деревьям; эти умения он всячески старался передать Кейт, к отчаянью ее учителя. А Мэтью, старшего брата Неда, — ну что же, она любила его просто потому, что это Мэтью, большой, добрый и ничем особо не блиставший. Он даже не мог придумать оправдания, почему пропускал занятия, как делал это Нед за себя и за Кейт, за что и бывал регулярно порот.

Братья Варринеры приходили почти каждый день из своего дома на Фейтур-лейн. Почти четыре года продолжалось это блаженное время, эти товарищеские отношения — пока что-то не случилось и не погубило их отца, и их ежедневные посещения прекратились.

Кейт, которой было одиннадцать лет, была безутешна. И она решительно заявила:

— Я скучаю по ним. Я хочу их видеть.

— У них умер отец, дорогая Кейт, — сказал отец. — И теперь у них нет денег.

— Значит, мы должны им помочь!

Он колебался.

— Их мать горда. Они все гордые.

О последующих годах у Кейт сохранилось меньше воспоминаний, да они и были менее яркими. Позже она узнала, что Уильям Варринер, отец мальчиков, был вовлечен в какую-то авантюру и покончил с собой. Его вдова, теперь тоже опозоренная, отослала мальчиков из дома, и Нед, ее музыкальный, озорной Нед, стал подмастерьем у столяра. Она думала о его руках, они так хорошо умели обращаться с лютней, а теперь загрубели от физического труда. Отец нанял ей гувернантку, которую Кейт терпеть не могла, а сам все меньше времени проводил с дочерью. Возможно, он сожалел о свободе, которую предоставлял ей раньше, и теперь пытался исправить это, а возможно, то было естественное отдаление между отцом и дочерью.

Она взрослела, произошедшее было тяжело для нее. Ей казалось, что какая-то часть ее умерла.

Кейт было девятнадцать лет, когда отец пропал в море. Теперь она была действительно одинока и полагала, что в ее жизни ничего хорошего больше не будет.

В то время, когда ей казалось, что у нее нет больше будущего, она вышла за Френсиса Пелхэма, с которым познакомилась, когда была представлена ко двору, поскольку он был другом ее отца. Он ухаживал за ней с пылкостью и упорством.

Это произошло более двух лет назад. Теперь ей было все труднее и труднее терпеть прикосновения мужа. Она стала спать в другой комнате или в спальне сына, малыш часто недомогал.

И она не думала, нет, она просто не верила, что Нед Варринер когда-нибудь вернется.

В соседней комнате во сне вскрикнул ее ребенок. Кейт отвернулась от окна; детские воспоминания смутили ее душу; и молодая жена Френсиса Пелхэма поспешила по коридору в комнату своего маленького сына; там она крепко прижала его к груди, пока он опять не уснул.

Утро застало таверну «Три песенки» почти пустой, без посетителей, если не считать двух опохмеляющихся картежников, выяснявших какое-то недоразумение, сидя перед колодой карт, и нескольких ранних возчиков, которые привезли из Холборна на Стокс-маркет домашнюю птицу и теперь завтракали элем и вчерашним хлебом. Баркли и его друзья давно ушли.

Старый матрос, подобравший с пола упавшие бумаги и положивший их обратно вместе с двумя книгами, которые Нед выиграл у Баркли, — его звали Сэмюель Тернер, — храпел, раскрыв рот, за столом в углу, когда хозяин стал трясти его, чтобы разбудить. Он вышел, спотыкаясь, из таверны, проклиная дождь.

Когда-то Тернер плавал с Рейли, собирал сокровища Ориноко для королевы Елизаветы. Теперь он нанимался на верфях на поденную работу, когда не пил и хотел поработать; и вот сейчас, направляясь к реке, он поймал себя на мысли о том, что думает о бумагах, которые выпали из книг.

— Ариелю, — прошептал он себе под нос, идя по Темз-стрит. — Вот что там было сказано: «Ариелю я дам дар золота».

Эта фраза гремела у него в голове. Сэм Тернер был не очень-то склонен предаваться философским размышлениям, поскольку обычно бывал либо слишком пьян, либо слишком занят, зарабатывая на жизнь ремеслом мусорщика, и не мог себе позволить таких прихотей, но ему понравилась фраза «дар золота» и имя Ариель.

Проезжавшая мимо повозка с углем обрызгала его грязью. Сэм остановился и снова выругался. Почему он не оставил себе это письмо? Никто бы не хватился его. К тому времени, когда он дошел по Кингз-лейн до верфи, где, как он слышал, в это утро будет работа, он успел поведать всем знакомым, встретившимся по дороге, прекрасную историю о том, как видел письмо, которое содержало некую тайну, связанную с золотом, и что письмо это было адресовано некоему Ариелю.

Когда он уже почти дошел до верфи, ему встретились три человека, которых он никогда раньше не видел и которые сказали, что у них есть для него работа и он получит за нее больше, чем за ту, что ему обещали. Они пригласили его зайти выпить в соседнюю таверну. Поначалу они казались славными ребятами, но потом захотели узнать о письме к Ариелю и заговорили по-другому: расспрашивали его об этом чертовом письме и об игравшем в кости незнакомце — о человеке, которого Баркли в насмешку прозвал Орфеем и который обманул Баркли и ушел в ночь с этим письмом в кармане.

Сэм Тернер, честно говоря, помнил этого человека плохо. У него была, повторял он, золотистая лохматая собака и лютня в узле. Он не был старым, не был нищим; но и богатым тоже не был. У него синие глаза и черные волосы, он несколько дней не брился, так что лицо у него наполовину скрыто щетиной, но больше Сэм ничего не мог им сказать ни о нем, ни о том, что было в письме.

Ему уже стали надоедать их расспросы. Сэм так им и сказал, встал и оставил их в этой таверне, но они пошли за ним и поравнялись с Сэмом в закоулке. Там они завели ему руку за спину и не отпускали, пока он не закричал, прося пощады, и его не вытошнило в канаву. На этот раз с ними пришел кто-то еще, человек со спокойным, странным голосом, не показывающий лица, но задававший ему вопросы, на которые он не мог ответить.

— У него была лютня, — снова сказал он этому человеку. — И собака. Это все. Клянусь…

Они отвернулись от него и немного посовещались. Сэм Тернер пошел прочь, голова кружилась от боли, он шатался и хотел убежать. Но они тут же снова схватили его.

И тут один из них вынул нож.

4

Когда 6 ты от рожденья мог

То зреть, что зреть нам не дано,

Скачи по тысячам дорог

И днем и ночью — все равно,

Ко мне, вернувшись, стар и сед,

Ты на вопрос ответишь: нет,

На свете ни одна

Красавица-жена

Не может быть верна.

Джон Донн (1572–1613). Песня

К полудню легкий ветерок разогнал остатки дождевых облаков. В западной части города бледное ноябрьское солнце заблестело на многочисленных крышах и окнах прибрежного дворца Уайтхолла, отнятого в прошлом веке королем Генрихом VIII у алчного архиепископа Йоркского. Вымпелы, украшенные геральдическими львами, развевались над королевскими апартаментами и парадными залами в знак того, что король Яков находится в своей резиденции. Придворные и слуги спешили по своим делам по лабиринту проходов и переходов, связывающих различные части дворца.

Утро шло, а извивающаяся очередь становилась все длиннее и шумнее с каждой лодкой, которая приставала к лестнице, ведущей к воде, — очередь, тянувшаяся через первые входные ворота, мимо пиршественного зала и вдоль коридоров, обшитых темными панелями, к парадным покоям, где в этот день члены тайного совета принимали просителей. Задержка оказалась на этот раз дольше, чем обычно, потому что члены совета отправились в Вестминстер на утренний благодарственный молебен по поводу раскрытия Порохового заговора. В очереди стояли мужчины и женщины, некоторые сжимали в кулаке прошения, другие держали в руках большие пачки бумаг, в которых документально подтверждались их мытарства. Все пришли просить о помощи, о покровительстве или о других услугах, имеющих более личный характер.

— Да двигайтесь же. Святые на небесах, неужели не будет конца этой толпе?

Так просили и сетовали растерянные слуги в ярких ливреях своих хозяев — Сесиля и Нортхэмптона, Саффолка и Шрусбери, Сассекса и Арундела, — которые толкали стоявших в очереди то туда, то сюда. Пытаясь навести порядок, они посылали тех, у кого были прошения, касающиеся собственности, к одним дверям, а тех, у кого были судебные дела, — к другим. И там и тут очереди казались бесконечными.

— Оставьте ваши письма, — приказывали раздраженные слуги, — отдайте их нам, если не хотите ждать. Милорд Сесил находится в присутствии его величества короля и будет недоступен по меньшей мере еще час.

Очередь продолжала увеличиваться, и от нетерпения просители шумели все больше. Но один человек ждал спокойно, стоя в тени, отбрасываемой первой дверью, — человек в шляпе с пером и в плаще из выцветшей грубой материи, с рыжеватой собакой у ног и лютней за спиной.

Он шагнул к клерку с тонкими чертами лица, который торопливо шел мимо, вглядываясь в толпу.

— Вот вы где, — сказал клерк голосом, почти не скрывавшим недовольства. — Я потратил довольно много времени, прежде чем нашел то, что вам нужно.

Нед Варринер произнес:

— Я обещал вам, что вы об этом не пожалеете. А теперь говорите, что вы нашли.

— Я смотрел в записях судебных разбирательств. А потом в списках тайных католиков, как вы и предположили.

Клерк с некоторым подозрением всмотрелся в Неда.

— Вы, кажется, немного знакомы с такими вещами. Ну вот, я все просмотрел и выписал имена всех католиков, которые подвергались преследованиям весной и летом 1607 года и были внесены в списки. Вот они.

Нед взял протянутую бумагу и развернул, держа ее так, чтобы она не шевелилась от ветра.

Ничего. Ничего, имеющего отношение к человеку по имени Айвен Эшворт. Но ведь Эшворт был арестован, и обвинения были выдвинуты в мае того года. Пусть он вскоре после этого бежал, но его имя все равно должно было оставаться в списках.

Он сказал:

— Вы уверены, что просмотрели все записи?

— Невозможно быть уверенным более. Я проработал там десять лет.

Клерк протянул руку за списком и сунул его себе в карман, а потом, оглянувшись, чтобы убедиться, что за ними не наблюдают, снова протянул руку.

Нед отдал ему обещанную мзду — один золотой. Клерк поспешил уйти. А Нед понял, что он, по крайней мере формально, свободный человек. Нортхэмптон, должно быть, сдержал свое обещание и уничтожил все свидетельства того дела, которое заставило Неда уехать в изгнание. Но останется ли Нед на свободе, когда Нортхэмптон узнает о его возвращении, — это другое дело.

Он свистнул Варнаву и пошел через Чаринг-Виллидж к Стрэнду. Уже было далеко за полдень, и солнце окрасило осенние деревья, растущие вдоль этой деревенской дороги между Вестминстером и Лондоном, в бронзовый и темнокрасный цвета. Справа от него, среди просторных садов, спускающихся по склону к реке, стояли большие особняки, некогда бывшие дворцами прелатов, но теперь отобранные новыми властителями королевства — Дарем-Хаус, Арундел-Хаус и самый большой из них — Солсбери-Хаус, ставший теперь лондонским жилищем Сесила. Новые особняки мелкопоместных дворян уже не вмещались в границы города и все дальше оттесняли поля и сельские домишки. Девушки-прачки, сушившие простыни, разложив их на изгородях, увидели Неда с собакой и лютней и задорно окликнули его, попросив сыграть песенку, но Нед прошел мимо, покачав головой и улыбнувшись.

Подойдя к дому, на который он смотрел утром, Нед остановился у маленькой дверцы с высеченным на ней гербом сэра Томаса Ревилла. Потом пригнулся под нависшими яблоневыми ветками, и, вынув из кармана клочок бумаги, быстро написал на нем что-то огрызком карандаша.

Оставив Варнаву стеречь лютню и узел, он перелез через стену в том месте, где росло старое грушевое дерево, увитое плющом. Он вспомнил, как однажды влез на него, чтобы сорвать грушу для Кейт, но ветка подломилась, и он упал и повредил запястье. Чтобы утешить его, Кейт стащила для него на кухне печенье, а он лежал, страдая от боли, на кровати в комнате ее отца. Она плакала и говорила, что это ее вина.

Ей было почти десять лет, а ему — двенадцать. Это был, кажется, единственный раз, когда он видел ее плачущей.

Теперь сад показался ему меньше и не таким ухоженным, каким был раньше. Он осторожно прошел по дорожке, которая вела вдоль стены и была скрыта от дома рядом тисов; мох и опавшие листья заглушали его шаги; он подошел к потайному месту — подпертому дереву, почти заросшему теперь вьющимися одичавшими розами, зайдя за которое остановился, вынул сложенный лист бумаги.

И круто повернулся, услышав шаги.

Там стояла Кейт, прижав руки к губам, словно пытаясь заглушить крик неверия, даже страха. Она была не такой высокой, как ему запомнилось, и казалась более гибкой, даже хрупкой, в своем свободном домашнем платье из серой шерстяной ткани. Ее шелковистые каштановые волосы были заколоты на затылке; зеленые глаза горели на бледном лице.

— Нед, — прошептала она наконец. — Я могу подумать только одно, что вы лишились рассудка, придя сюда вот так — не предупредив, неожиданно. Прошу вас, уходите. Сейчас же.

— Мы были когда-то друзьями, — сказал он.

— Когда-то. Очень давно. А теперь я меньше всего на свете… Вы уехали, ничего не объяснив. Я не поняла. Я все еще не понимаю.

— Я уехал, — сказал он, — потому что если бы я остался, меня ждал бы суд и смертный приговор. Это я освободил Айвена Эшворта; и всякий, с кем я увиделся бы после этого, всякий, с кем я общался бы, тоже был бы замешан в это дело, особенно вы.

— Айвена Эшворта?! — переспросила она и недоверчиво покачала головой. — Но его освободили по дороге в Тауэр. Вооруженная шайка напала на стражу… Значит, это были вы. Ах, если бы вы рассказали мне. Если бы вы написали.

— Я ничего не мог сделать — ничего, — не подвергая вас опасности. Ваш отец был близким другом Эшворта. Вы тоже могли оказаться под подозрением. Я хотел дать вам знать. Чтобы объяснить. Я думал, по глупости, что у меня есть немного времени.

Она качала головой. Слезы выступили у нее на глазах.

— Времени? Что означало для меня время в ту весну два года назад?

Нед сложил руки.

— Наверное, то было радостное время, ведь вы вышли замуж за Френсиса Пелхэма почти сразу же после того, как я уехал. «Женщина переменчива, непостоянна…»

— Уходи, — прошептала она. — Уходи же. Все кончено. Ты понимаешь?

Она повернулась и торопливо пошла к дому. Нед остался стоять на месте. Сонная пчела, которую выманило наружу обманчивое осеннее солнце, неуверенно пролетела мимо него в поисках давно уже умерших цветов.

Ему казалось, что он все еще ощущает запах ее волос.

Сколько Нед простоял там, у дерева, он не знал. Но он довольно быстро пришел в себя, когда услышал шаги и голоса, доносившиеся со стороны дома. Нед повернулся и увидел двух слуг в ливреях, которые шли на него, подняв дубинки. Один из них гаркнул с вызовом:

— Что ты здесь делаешь? Отвечай без лишних слов.

— Я должен передать кое-что, — сказал он, — госпоже Ревнлл.

Зачем он назвал ее этим именем? Дурацкая ошибка, и все из-за спешки.

— Здесь нет никакой госпожи Ревилл, — рявкнул один. — Это дом Френсиса Пелхэма. Как ты сюда попал, ведь ворота заперты?

Нед колебался. Те подошли ближе.

— Попробуй-ка прорвись, — с вызовом сказал другой. — Увидишь, как здесь обходятся с такими, как ты.

Второй бросился на него с дубинкой и ударил по скуле. Нед отпрыгнул назад, быстро огляделся, ища, куда бежать, чувствуя, как кровь течет по щеке. Первый слуга кричал, зовя подкрепление из дома. Нед уже бежал, проламываясь сквозь кусты, а терн и шиповник рвали его одежду. Он перелез через стену в том месте, где его ждал Варнава; Нед слышал тяжелые шаги преследователей. Спрыгнув со стены, упал в грязь, испачкался, но почти сразу же вскочил и потащил Варнаву в заросли терна но другую сторону дороги. Там он, тяжело дыша, затаился.

Слуги Френсиса Пелхэма выбежали из ворот и подходили все ближе, прочесывая обе стороны дороги, ударяя по кустам своими палками. Но тут явилось неожиданное спасение. Сначала Нед услышал шум, пронзительную какофонию дудок, топот множества ног, и на дороге появился табор, направляющийся к городу со стороны Вестминстера. Из своего укрытия он видел вытянувшуюся вдоль дороги приближающуюся толпу — мужчин, несущих факелы, ярко горящие на фоне серого ноябрьского неба; женщин в отрепьях, ребятишек, смеющихся и шныряющих среди юбок.

Некоторые мужчины вели под уздцы вьючных лошадей, другие тянули повозки с дровами. То была годовщина Порохового заговора, и эти люди направлялись в город, чтобы развести большие костры, которыми отмечали поимку католиков-заговорщиков.

В этот вечер католикам будет небезопасно появляться на лондонских улицах. Нед, видя, что его преследователи с дубинками оказались временно отрезанными и не видят его, быстро выскользнул из своего укрытия вместе с Варнавой и смешался с толпой там, где она была гуще всего.

Так, под пронзительные звуки дудок и топот идущего табора, он подошел со своими новыми товарищами к месту их следования — к большому праздничному костру рядом с Линкольнз-инн-филдз, где будущие стряпчие четырех юридических гильдий и изгои из притонов белого братства, и все разнообразное население Лондона и его предместий — среди них есть люди законопослушные, а есть и не очень — соберутся праздновать поимку Гая Фокса и других изменников, которые умерли, крича от мучений, когда у них вырывали внутренности и бросали их в огонь.

Да сгинут все враги короля!

Кто-то дал ему нести охапку дров. Дети, поначалу робевшие перед Варнавой, начали играть с ним, бросали ему палки. Нед думал на ходу — уж не Кейт ли напустила на него слуг. Он когда-то сказал ей, чтобы она не слушала всего, что говорят о нем. Но получая сведения от Пелхэма, неудивительно, если она пожелала, чтобы его палками прогнали от ее дверей. Интересно, что еще сообщил ей Пелхэм?

Когда Нед отказался от всего, что могла предложить ему профессия столяра, и вместо этого стал искать радостей придворной жизни, ему показалось, что возможность поступить на службу к графу Нортхэмптону даст ему все, чего он жаждал. Ему было девятнадцать лет, когда Нортхэмптон заметил его — он выполнял поручение придворного капельмейстера, — и нанял к себе в музыканты, а также в шпионы. Нортхэмптон многому научил его. Он заставлял нового слугу, обладающего острым умом, смешиваться с высокопоставленными придворными, передавать сплетни и интриги своему пожилому господину. Нед быстро приобрел популярность у дам Уайтхолла, мораль которых была столь же свободной, сколь и у их мужей.

Нед уже знал вкусы Нортхэмптона, как и вкусы короля, питающего склонность не к женщинам, а к молодым людям. Спустя некоторое время граф дал понять, что требует интимных услуг от своего молодого осведомителя и что он может навлечь на Неда неприятности со стороны рогатых мужей, если тот не согласится.

Нед к тому времени уже много пил, и под влиянием вина ему казалось, что все можно вынести, в том числе и прикосновение костлявых пальцев Нортхэмптона к его телу, надтреснутый стариковский шепот, бормотанье и скрытые угрозы. Это произошло как-то поздним вечером. Темнопурпурные занавеси в спальне старика, запах от настенных курильниц, покрытый густой вышивкой халат, который граф носил в домашней обстановке, его хриплое дыхание и вздохи, когда Нед делал, что ему было приказано, — все это были воспоминания, которые Нед с тех пор всячески старался стереть из памяти, но не сумел.

Потом он снова встретил Кейт. Подругу детства. Они столкнулись при дворе, потому что Кейт только что была назначена фрейлиной королевы Анны. Теперь, когда ее отец умер, Кейт Ревилл превратилась в состоятельную молодую женщину, сдержанную, с чувством собственного достоинства. И красивую, как обнаружил несчастный Нед.

Они разговаривали друг с другом, как вежливые незнакомцы. Он был скован, полон отвращения к себе, как если бы она слышала о его отношениях с Нортхэмптоном.

Кейт предложила ему навестить ее в доме на Стрэнде, где он провел большую часть детства, но Нед не пошел.

Когда минуло три недели, она пришла однажды вечером в его квартиру у Темпла. Он вернулся после попойки с друзьями. Увидев ее в дверях, закутанную в плащ и без сопровождающих — а было далеко за полночь, — он мгновенно протрезвел и преисполнился чем-то вроде отчаянья.

— Вы не пришли навестить меня, — сказала она. — Я беспокоилась о вас.

— И напрасно, — с горечью ответил он. В голове у него клубились винные пары. — Никто не должен беспокоиться обо мне. Я вот о себе не беспокоюсь.

Друзья уже ушли. Нед посмотрел на темную улицу.

— Никогда не следует выходить из дому в такой поздний час. Вы не сможете вернуться домой одна.

— Тогда мне придется остаться, — заявила она и протиснулась мимо него в коридор. — У вас не осталось вина?

Он провел ее в неприбранную гостиную и скрыл удивление, когда Кейт села и выпила все вино, которое он предложил ей. Сам он больше не пил. Они беседовали о прежних днях — о саде, о реке, об ее отце, который умер во время путешествия в Гвиану годом раньше, и о его бесконечной храбрости.

Потом она встала, чтобы снять плащ. Нед тоже встал, и когда девушка протянула ему плащ, он увидел, что под плащом на ней надето красивое платье из газа, такие платья, как он заметил, носят легкомысленные женщины при дворе, но она их никогда не носила. Лиф, выкроенный плотно по фигуре, облегал грудь и тонкую талию. Он видел вены на ее шее, бьющуюся там жилку. Щеки у нее горели, красивые зеленые глаза стали ярче от выпитого вина. Шелковистые каштановые волосы свободно падали на плечи, блестя при свете свечей.

Он стоял, не зная, что сказать, что сделать.

Кейт проговорила низким голосом:

— Я слышала, как на днях о вас говорили при дворе. Фрейлины королевы. Леди Боутон, Мэри Уолтер и другие. Они сказали, что им очень нравится ваше общество, Нед. И что вас можно купить. Они раскрашивают свои лица и носят вот такие платья. Они пьют очень много вина. И делают вам подарки. Должна ли я это сделать, чтобы вы меня заметили?

— Кейт, — сказал он, беря ее за плечи. — Кейт, боже мой, я отведу вас домой, сейчас же…

Она оттолкнула его.

— Мужчины считают, что я холодна, — произнесла она. — Я не так красива, как леди Боутон. Мне полагается сидеть дома и заниматься вышиванием.

Он снова взял ее за плечи и встряхнул.

— Эти женщины — шлюхи. Они ничто по сравнению с вами.

— Но из-за них вы не посещаете меня. Из-за них вы хотите, чтобы я теперь вернулась домой.

— Ах, Кейт. Вы красивы. Слишком красивы для меня…

— Завтра я буду при дворе, — заявила она. — Я предложу себя первому же, кто подойдет ко мне. Я пойду на улицу ночью, чтобы узнать, что нужно мужчинам.

— Нет…

— Если ты не покажешь мне этого, Нед. Скажи мне, что им нравится. Это? Или это?

Она лихорадочно вцепилась в свое платье, раздвигая корсаж. Ее соски были темными, а маленькие груди — белыми и гладкими. Он остановил ее, обнял, поцеловал, и она отвечала на его поцелуй так, словно ее тело охватил огонь.

В ту ночь они не спали. Ее страсть казалась ему всепоглощающей. Кейт сияла красотой, словно пламя пылало в ее сердце.

Она сказала ему, когда настал рассвет, что никогда не любила никого другого и никогда не полюбит.

После этого он приходил к ней почти каждый день в ее дом на Стрэнде. Немногие слуги, которые еще помнили Неда, знали, что он друг детства их госпожи. Если слуги и считали, что Кейт и Нед слишком много времени проводят вместе, они об этом помалкивали.

То была великолепная весна. Солнце ярко светило. А ночью Кейт была для него всем.

— Больше никого, — прошептала она, привлекая его к себе, — никого никогда… — Она обняла его почти неистово. — Мне хотелось бы, чтобы мы уплыли куда-нибудь вместе, как в детстве. Мне бы хотелось, чтобы мы уплыли навсегда.

Но потом он услышал, что Эшворт посажен в Тауэр, и все было кончено.

Спустя некоторое время Нед отдал вязанку дров, которую нес, отозвал Варнаву от его новых друзей и оставил шествие, направляющееся на юг, к Темпл Стейрз. Он купил поесть себе и Варнаве в прибрежной таверне и, шаря в кармане в поисках монет, нашел две глубоко засунутые в подкладку своего дублета книжечки, которые выиграл в «Трех песенках» и которые положил туда для сохранности.

Он вытащил книги. Они были на латыни. Одна была, трактатом о евангелиях, а другая — собранием проповедей.

Он уже готов был сунуть книги обратно в карман, когда заметил два листа бумаги, вложенные в одну из них.

Нед развернул их и посмотрел на убористо написанные буквы. «Ариелю, — прочел он, — я дам дар золота. После ночи долгого и незаконного заточения встанет золотое Солнце, и это произойдет властью Камня, lapis ex caelis…»

Lapis ex caelis. Камень с небес. На одно мгновение Нед оказался далеко от Лондона, в городе Праге, куда он отправился, когда его военная служба закончилась. Он вспомнил Злату улочку и горбатые домишки под сенью замковой стены, где за закрытыми ставнями днем и ночью трудились над своими низкими печками алхимики, чтобы создать философский камень, который может превращать все неблагородные металлы в золото.

Он сел на скамью и прочел дальше. Это был набор указаний, изложенных причудливым языком алхимиков.

«Сначала исходный материал должен быть погружен в spiritus vini, затем выращен в запечатанном сосуде… Qui non intelligit aut discat aut taceat».

Кто не понимает, должен либо учиться, либо молчать…

Он отложил бумаги и побрел к Темпл Стейрз, чтобы кликнуть лодку, которая перевезла бы его через реку. Вдалеке были видны взлетающие в небо фонтаны искр от праздничных костров, разложенных вокруг городской стены. Нед ждал у театра Барда, вглядываясь в сгущающиеся сумерки; и когда он решил, что Саймон, должно быть, ошибся, увидел освещенный факелами портшез, который несли сквозь толпу слуги в черных ливреях, повелительными окриками расчищающие путь. Портшез остановился у входа в театр, и знакомая фигура, одетая во все черное, ступила на мостовую со всем достоинством шестидесятидевятилетнего старика.

Нед резко втянул в себя воздух, шагнул вперед на край пятна, освещенного факелами, и отвесил низкий поклон.

— Милорд, — произнес он.

Граф повернулся, нахмурясь. Потом его обычно полуприкрытые глаза расширились от удивления.

— Варринер. Я думал, ты за границей.

Он жестом велел своим слугам отойти и тихо сказал Неду:

— Тебе же посоветовали оставаться там.

— Я думал просить награды, милорд, за услуги, которые оказывал вам, — за присылаемые сведения.

— Сведения? Варринер, как поставщик сведений из-за границы ты теперь бесполезен, поскольку между Испанией и нидерландскими мятежниками подписан договор. В действительности твои услуги в последние шесть месяцев были совершенно не нужны. В соответствии с решением его королевского величества испанцы теперь наши друзья.

Нед резко втянул воздух.

— Тогда я буду работать на вас здесь. В Лондоне.

— Тебе так не терпится снова поступить ко мне на службу… Ты понимаешь, конечно, что твоя безопасность в моих руках?

— Я понимаю, что вы постарались сделать так, чтобы против меня не были выдвинуты никакие обвинения в побеге узника-католика.

— Но эти обвинения могут в любое время быть снова выдвинуты. И все же ты вернулся. Не стану спрашивать зачем. И не стану льстить себе, что ты вернулся, чтобы искать моего общества. Скорее я допускаю, что твое возвращение — это поступок отчаявшегося человека. И что ты соответственно готов на все, лишь бы продлить свое временное пребывание в Лондоне. Ну-ну.

Он погладил себя по подбородку. Его свита тревожно ждала неподалеку.

— Завтра утром я буду в Дептфорде, — вдруг сказал Нортхэмптон. — Навести меня там. Может быть, у меня найдется для тебя работа.

Граф двинулся дальше, и свита прошла следом за ним в открытые двери театра, оставив в воздухе запах дорогих духов, который напомнил Неду о зловонии двора. Нортхэмптон высказал верное предположение — он, Нед, действительно отчаявшийся человек, и к тому же человек, потерявший рассудок, потому что питает надежду увезти с собой Кейт, хотя она не хочет иметь с ним ничего общего.

5

Жги, жги, мороз! Не так ты жжешь,

Как обжигает сердце ложь —

Забыты все заслуги.

Ты превращаешь воду в лед,

Но душу заморозил тот,

Кто позабыл о друге.

Уильям Шекспир (1564–1616). Как вам это понравится

Был десятый час вечера, когда Френсис Пелхэм покинул Флитскую тюрьму. Человек, которого он допрашивал весь день, не был, как выяснилось, ни тайным священником, ни иезуитом, ни даже католиком, а был он старым, перепуганным ростовщиком, у которого вменявшиеся ему в вину четки и распятие оказались просто потому, что были предложены ему в уплату долга.

Пелхэм, сердитый из-за того, что потерял целый день, но так ничего и не узнал от своего узника о католическом заговоре, задал ему еще несколько вопросов о том, кто был предыдущим владельцем этих идолопоклоннических предметов, но без всякого успеха. Потом он из мстительности приказал тюремщикам продержать заключенного в застенке еще одну ночь и направился домой по Ладгейту мимо церкви Святого Мартина. Вокруг горели праздничные костры, бросая вызов дождю, который то стихал, то вновь принимался идти, и трезвон лондонских колоколов разносился в сырой темной ночи. Пелхэм с горечью думал, что на этих кострах должны бы гореть католики, все еще исповедующие в городе свою веру, ибо все они предатели, равно как и те, кто защищает их.

Пелхэм пришпорил лошадь. Он предпочитал ездить верхом, а не ходить пешком из-за своей хромой ноги, которую двенадцать лет назад покалечило пушечное ядро, когда он под началом Эссекса и Рейли участвовал в неудачной попытке захватить на Азорах испанский флот с сокровищами. Корабельный хирург объявил ему, что он потеряет ногу, но Пелхэм ему не поверил. Потом, когда он лежал слабый, в горячке, в вонючем трюме во время долгого возвращения домой, но с вылеченной в конце концов ногой, ему сказали, что он никогда больше не сможет ходить. Пелхэм не поверил и в этот приговор, при этом ему помогал один пожилой человек, находившийся на судне, товарищ Рейли по имени сэр Томас Ревилл, который воодушевлял Пелхэма неусыпной заботой о его здоровье и рассказами о своих плаваниях в Америку — одно из них он совершил вместе с самим Рейли — и об удивительных вещах, которые он там видел. Пелхэм слушал Ревилла, а тот помогал ему выбираться на палубу, где молодой человек ходил взад-вперед, взад-вперед, опираясь на его руку. Постепенно он выздоровел. И он запомнил все, что Ревилл говорил ему, в том числе и описания его горячо любимой дочери Кейт.

Когда в тот вечер Пелхэм вернулся домой после дознания, он ожидал, что его челядь — двое слуг, экономка и горничная жены — будут отсутствовать, потому что Пелхэм велел им посетить вечернюю службу в церкви Святого Дунстана по соседству. Но когда он открыл дверь и вступил в коридор с темными стропилами, где горела одинокая свеча, то понял, что в тени, ожидая его, стоит экономка. Старая дева неопределенного возраста, она служила у него задолго до его женитьбы. Когда он принялся снимать плащ, экономка шагнула вперед, держа в руке лист бумаги.

— Сегодня в сад проник какой-то человек, сэр, — сказала она. — Слуги прогнали его дубинками, решив, что это вор. Но он уронил вот это, — и протянула ему сложенный лист. — Это адресовано вашей жене. Но я решила, что письмо нужно отдать вам.

Пелхэм развернул листок. Это были стихи. Он молча прочел их.

Бегут меня, а некогда входили

Босые ножки в дом мой без опаски;

Я знал их кротость, нежность их и ласки;

А ныне прочь ушли и позабыли,

Как преломляли хлеб мой — как вкушали,

Не зная страха…

Пелхэм перевернул страницу. На другой стороне была написана фамилия его жены. Ее девичья фамилия.

— Не знаю, кто мог написать такое, — сказала Кейт.

Она стояла в своей спальне в шелковом халате и, не отворачиваясь, встретила его взгляд.

— Это, конечно, пустяки.

— Пустяки? — спросил Пелхэм. — Стихи о любви?

Кейт подошла к окну, потом обернулась и снова посмотрела на него.

— Это вздор, не более того, — повторила она. — Такие стихи при дворе ходят по рукам день или около того. Все читают их какое-то время, а потом они забываются.

Пелхэм предъявил стихи, как обвинение.

— Почему кому-то вздумалось написать это вам? И использовать вашу девичью фамилию?

— Я не знаю. У меня нет объяснений этому. Но я не поощряю такие знаки внимания. Кто-то совершил ошибку.

Все еще глядя на нее, он разорвал стихи на мелкие клочки, а потом подошел к камину и бросил их в пламя. Он встал спиной к огню и сказал:

— Еще одно. Я ходил сегодня в контору узнать, нет ли каких-либо новостей о «Розе».

Она присела на край кровати и ждала, нервно сцепив пальцы.

— Один из тех кораблей, которые плыли в том же караване, — продолжал он, — прибыл в Бристоль неделю назад. Но «Роза» получила сильные повреждения во время шторма, и, очевидно, ей пришлось направиться к американскому материку в сторону испанских владений. Опасаются, что ее груз может быть изъят. Если эти слухи верны, тогда все, что я вложил в «Розу», пропало, у меня появятся долги, и их придется выплачивать.

— Долги, которые вы сделали задолго до того, как женились на мне.

— Разве моя вина, что я родился в семье, не имеющей ни богатства, ни привилегий? Я говорю вам об этом потому, что нам, возможно, нужно будет экономить. Возможно, нам даже придется продать этот дом.

Она медленно поднялась и огляделась.

— Это дом моей матери. Здесь я прожила всю жизнь…

Пелхэм оборвал ее:

— Вас с детства приучили ждать от жизни слишком многого. Именно ваш отец с его глупыми заграничными путешествиями растратил большую часть вашего наследства.

— Его занятиями я, по крайней мере, могу гордиться.

Пелхэм побледнел, у него перехватило дыхание.

— Вы раскаиваетесь, что вышли за меня, — вымолвил он, — вы всегда были холодны ко мне, всегда; и видит бог, иногда я жалею, что встретил вас.

Она направилась к двери, но он протянул руки и повернул ее к себе.

— Пустите меня, — сказала она.

Но когда она попыталась оттолкнуть его, он схватил ее халат за ворот и разорвал его до самого низа, подставив холодному воздуху ее груди, высокие, с синими жилками.

— Вы моя жена! — крикнул он. — Моя жена.

Он толкнул ее к кровати с такой силой, что она потеряла равновесие и упала на покрывало, раскинув ноги. Пелхэм склонился над ней.

— Не вздумайте кричать, — предупредил он.

Она закрыла глаза и услышала звон колоколов на улице и стук дождя по стеклу. Он взял ее быстро, пыхтя от усилий, делая ей больно. Он содрогнулся, достигнув оргазма, потом оттолкнул ее и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Кейт не плакала. Она яростно отмывалась водой из кувшина, стоявшего на комоде, оттираясь губкой. Затем она запахнула разорванный на груди и смятый халат и заметалась по комнате взад-вперед со сложенными руками и высоко вздернутым подбородком, как три года назад, когда услышала сообщение о смерти отца. Потом она отперла ящик комода, стоявшего у кровати, и вынула старые отцовские книги и бумаги: карты, дневники, письма, украшенные зарисовками того, что он видел во время путешествия на Ориноко вместе с Рейли, которое проделал четырнадцать лет назад, когда она была ребенком.

Кейт смотрела на бумаги, потом отложила их и подошла к угасающему огню, где Пелхэм разбросал разорванные кусочки стихотворения. Они все превратились в пепел, но она знала слова наизусть.

Нет, я не спал; мне это не приснилось.

Но как-то вдруг все странно изменилось

Из-за моей же нежности…

Ах, Нед. Как же это случилось? Как ее жизнь превратилась вот в это?

6

Лондон, ты цвет всех городов,

Сокровище радости, яшма веселья.

Уильям Данбар (1465–1530). Лондон

На западном берегу реки Флит, к югу от Гоулден-лейн, стояли недалеко друг от друга дома, построенные для богатых лондонских купцов в бурные времена правления королевы Елизаветы. Дома были вместительными, помещения светлыми и просторными. Жены и дети купцов наслаждались цветущими садами, тянувшимися вдоль берегов Флит, торопливо бегущей на встречу с Темзой. Тридцать лет назад эти дома на берегу реки ценились очень высоко. Но времена изменились.

Богатые переехали в более модные жилища, а эти особняки один за другим были разделены на квартиры, которые сдавались внаем и постепенно пришли в запустение. По соседству с их стенами были выстроены примитивные хижины и сараи, а некоторые пустующие здания растащили на камни и кирпичи. Сейчас, всего через шесть лет после смерти королевы Елизаветы, эту местность населяли бездельники и преступники. Оборванные босоногие мальчишки играли среди развалин, которые заняли место некогда ухоженных садов. Несколько поздних роз цвело даже сейчас, но их никто не замечал.

Река Флит, питаемая родниками сельского Хэмпстеда, превратилась просто в сточную канаву. По течению плыло множество отходов, окруженных пеной. Иногда дети показывали друг другу на распухшее тело дохлой крысы или собаки, выброшенное на илистую отмель, иногда они замечали труп человека, жертву тайного преступления.

Когда здесь разражалась чума, а это бывало почти каждое лето, власти назначали специальных людей разводить большие костры, посыпая их смолой, чтобы очистить воздух. Рабочим платили за то, что они подбирали трупы и свозили их в известковые ямы на полях, за пределами Холборна. Попробовали даже — в разгар летнего поветрия в прошлом году — убрать огромную гору экскрементов и мусора, громоздящуюся у красилен к северу от Флит-стрит.

Но река все равно воняла, и мало кто селился здесь, если мог поселиться где-нибудь в другом месте.

В середине этого неприглядного скопления домов проходил переулок, именуемый Аллея Роз, который шел на запад от Флит-стрит к Шу-лейн и Холборну. Некогда Аллея Роз могла похвастаться несколькими просторными домами из бруса, которыми владели торговцы зерном, имевшие склады ниже по Темзе; но теперь в этих домах обосновались нищие, собиравшиеся вокруг костра на углу улицы, и единственный вид коммерческой деятельности, который имел здесь место — если не считать грязной таверны под названием «Корона» дальше по Шу-лейн и полуразвалившегося дома торговца углем на северном конце переулка, — был тот, которым занимался торговец краденым по имени Мэтью, чей дом был больше… остальных и не был разделен на квартиры.

Входная дверь дома Мэтью была прочной, с хорошими шкворнями и замками, и его окна на ночь крепко закрывались ставнями и засовами. Но в этот вечер, в десять часов, в одном из окон ярко горела лампа, свидетельствующая, что Мэтью дома и считает дневную выручку. Вечер тоже оказался удачным, поскольку многие-горожане покинули дома, чтобы поплясать вокруг костров, устроенных в честь раскрытия Порохового заговора, либо послушать проповеди в церквях. В сумерки, когда торжествующе зазвонили все городские колокола, поставщики Мэтью стали приходить к нему под дождем, либо поодиночке, либо парами; некоторые — с мешками, другие — с полными карманами. Один пришел даже с повозкой, позаимствованной у Петри-уголь-щика, торговавшего в конце переулка, прихватив для охраны парочку крепких ребят — помощников Петри. Но такие удачные ночи выпадали все реже.

Мэтью и его люди, как и полагается, работали в пределах четко обозначенных границ. Помощники Мютью приносили ему то, что украли, он продавал это и делился с ними прибылью. Другие преступники действовали на соседнем участке, и местные констебли оставили Мэтью в покое, потому что он старался, чтобы и они не остались внакладе. Кроме того, он был мирным человеком, его воровская шайка не прибегала к кровопролитию без особой нужды, в отличие от их более злобных соперников, орудовавших на городских улицах.

Но последнее время стало казаться, что обо всех планах Мэтью знает какой-то тайный враг. Например, Мэтью, предупрежденный вчера вечером о том, что на склад, стоявший на берегу Темзы, только что прибыла плохо охраняемая партия шелка, послал туда нескольких своих лучших людей — Броггера Дейви, маленького Пентинка, рослого ирландца Пэта и четырех его соотечественников, чтобы забрать товар. Но им помешали — честно говоря, они едва избежали ареста, — потому что у склада в засаде прятались двенадцать вооруженных сторожей.

Были и другие случаи: местные предприятия внезапно отказались платить его людям обычную дань за защиту; соседние банды устраивали ссоры в тавернах, где гуляли его люди. А местные констебли требовали все больше и больше денег, чтобы Мэтью мог мирно заниматься своим делом, несмотря на усердную работу Стина, бывшего стряпчего с хорошо подвешенным языком, но лишенного права практиковать, жившего рядом с Мэтью и действовавшего в качестве его юридического советника, его клерка и умелого создателя всевозможных поддельных лицензий, необходимых для занятий любым делом в любом районе Лондона.

Мэтью, в старой меховой шапке с ушами, защищающей от ноябрьского холода, которым тянуло с реки, погрузившись в заботы, завершал подсчет вечерних приобретений. По крайне мере, сегодня не было засад. В настоящий момент он был один, если не считать повара на кухне; но скоро соберутся его товарищи по преступлениям, и он уже предвкушал момент, когда выпьет с ними пару пинт эля в «Короне», как вдруг услышал, что передняя дверь медленно открывается. Мэтью, дюжий чернобородый здоровяк, вышел в прихожую и увидел там мужчину, стряхивающего дождь со своего плаща. Незваный гость был в поношенной одежде из грубой шерсти, а через плечо у него был переброшен узел. С ним была собака — большая, косматая, такая же мокрая и грязная, как и ее хозяин; лужицы воды собирались на полу у их ног. Но Мэтью широко распахнул объятия в радостном приветствии.

— Нед! — воскликнул он. — Провалиться мне на этом месте! Мой маленький братик…

Старый глуховатый повар Тью вышел из кухни узнать, что происходит, принеся с собой запах подгоревшей пищи; но Мэтью жестом велел ему уйти, а потом заключил Неда в медвежьи объятия и гулко хлопнул его по спине.

— Входи же, — поторопил он. — Входи. Рад тебя видеть, хотя ты и не отдал мне до сих пор долг после твоего последнего посещения.

Он взял Неда за руку и провел его во внутреннюю комнату, где отмел в сторону листки с подсчетами и налил в два кубка вина из кожаной фляги.

Нед взял кубок и поднял его в знак приветствия.

— Три гинеи. Я не забыл. Я должен был уехать очень быстро.

— Да, я так и слышал. Я всегда говорил тебе, что эти твои модные друзья при дворе навлекут на тебя неприятности.

Нед спокойно сказал:

— Поверь мне, у меня нет друзей при дворе.

Мэтью фыркнул — немного укоризненно.

— Ты провел там достаточно времени. Но мы оба наделали ошибок. Мы с тобой неудачно начали свой жизненный путь, Нед. Ходили к старому Ревиллу, старались быть теми, кем вовсе не были. Учителя. Музыка. Латынь…

— Ревилл хотел помочь нам, — сказал Нед. — И как-никак, это ты пропустил большую часть занятий.

— Я убегал по большей части потому, что мне было скучно. Господи Иисусе, ну что пользы было для меня в латыни или в модной поэзии?

— Я вижу, что математика оказалась полезной.

Нед указал на листки с подсчетами, и Мэтью рассмеялся.

— Значит, я не так уж и навредил себе. Но для таких людей, как ты и я, Нед, единственный способ выйти из вонючей бедности — это нарушать дурацкие законы.

Он откинулся на спинку стула и окинул младшего брата оценивающим взглядом.

— Ты все еще пишешь баллады?

— Да, — ответил Нед. — Да, признаюсь, я их пишу.

— Хорошо.

Мэтью потянулся через стол и придвинул к себе стопку бумаг неопрятного вида.

— Уйма народу жаждет баллад. Если ты вернулся на какое-то время, не напишешь ли несколько штучек для меня?

— Наконец ты решил приобщиться к культуре, Мэтью. Тебе нужны баллады на латыни или на французском? Или без затей — на английском?

Мэтью помахал рукой перед улыбающимся братом.

— Иисусе, Нед, я говорю серьезно. Послушай вот это. Это о лорде Сесиле и его друзьях в тайном совете. Где она, черт побери?

Он пролистал бумажки.

— Вот. Эти стишки расхватали на прошлой неделе.

Крошка Сесил там и тут,

Во дворец, в казну и в суд.

В лисий мех одетый плут.

Он ткнул пальцем в отпечатанный листок.

— Там еще и не такое есть — обо всех любовницах Сесила, и как он страдает от французской оспы. Говорят, он стал богаче самого короля. Можешь ты писать такие штуки? Используя сплетни, скандалы? У меня пай в печатной типографии в Ладгейте; мы продаем такие штуки дюжинами на улицах, по шестипенсовику за штуку. Это, конечно, частная типография…

— Ты хочешь сказать — не имеющая лицензии.

— Я все делаю по правилам! — возразил Мэтью. — Стин сделал для меня прекрасную лицензию, такой можно обмануть даже судью. Это золотая жила, Нед.

— Похоже, стоит попробовать. Это лучше, чем торговать шарлатанским снадобьем от чумы. Помнится, ты пытался этим заниматься, когда я был здесь в последний раз. Сколько баллад тебе нужно?

— Столько, сколько напишешь. Так ты это сделаешь?

— Сделаю. Если только ты сможешь устроить меня где-нибудь на недельку-другую.

Мэтью подумал.

— Здесь есть маленькая спальня на чердаке. Но крыша что-то совсем протекла. Знаю! Ты можешь пожить в той комнате над конюшней, в конце переулка. Ты ее помнишь, эту комнатушку?

— А что сталось с двумя шлюхами, которые жили там? Или я буду жить вместе с ними?

Мэтью потер нос.

— Они переехали. Вот тебе и кров, малыш.

Он стал рыться в кармане в поисках ключа.

— Пожалуй, — сказал Нед. — Спасибо, Мэтью. А как идут дела? Кроме баллад?

— О, процветают, Нед, процветают.

Мэтью допил вино и налил еще.

— Мой маленький братик, — фыркнул он, — снова дома. Кто бы в такое поверил? А теперь расскажи мне обо всем, что ты натворил.

В течение семи лет до того, как Нед бросил свое ученичество у столяра, чтобы искать фортуны при дворе, Мэтью с удовольствием пребывал на избранном им поприще, трудясь разнорабочим на лесном складе в Квинхите. Он не жалел о напрасном учении и о занятиях музыкой. Но годы, проведенные в воровском мире лондонского прибрежного района, оказались очень полезными для него. Он изучил трюки мелких уголовников и завел полезных друзей среди пьянчуг-головорезов, обитающих на пристанях. Когда он поссорился со своим мошенником-нанимателем, то сделал шаг вперед, покончив с работой и вступив в одну из банд; он обосновался в Аллее Роз и завел собственное дело, торгуя краденым.

Хотя Мэтью не одобрял придворную жизнь Неда, он всегда оставался горячо преданным своему младшему брату и теперь слушал, качая головой, короткий рассказ Неда о его странствиях и о том, что он пережил на Нидерландской войне.

— А теперь голландцы были вынуждены заключить мир, — пробормотал он. — Мир с проклятыми испанцами. Кто бы мог в это поверить? Если бы наш король и его советники не бросили бедных голландцев пять лет назад, это было бы совсем другое дело, Нед.

Им подали тарелки с супом, который повар Мэтью, Джон Тью, состряпал на кухне. Тью, старый и полуглухой товарищ Мэтью со времен лесного склада, был мастером вскрывать отмычкой замки на дверях и сейфах, и Нед всегда полагал, что Мэтью держит его у себя именно за это. Не за кулинарное же мастерство. Перекусив, Нед пообещал встретиться с братом позже в «Короне», где он также хотел потихоньку купить приличной еды. Потом он отправился в свое новое жилище.

Все еще шел дождь, и вода скапливалась в переулке, образуя лужи, в которых мусор, выброшенный жителями, превращался в омерзительные острова. Нед поднялся по шаткой наружной лестнице в комнатку над конюшней, где Петри-угольщик держал своих лошадей, отпер дверь, высек искру из кремня, трут задымился. Комната была обставлена сломанной мебелью, выглядевшей так, словно ее впихнули сюда потому, что она больше никому не была нужна.

Он закрыл дверь, зажег свечной огарок над очагом и положил свой узел и лютню на кровать. Пока Варнава обнюхивался, Нед подошел к окну, которое никак не являлось препятствием для стихии, если не считать деревянного ставня, висевшего на одной петле. Из окна он мог видеть дальний конец улицы. Он поставил свечу в пустой очаг и пощупал набитый соломой матрас. Матрас заплесневел. Одеял не было. В общем, в помещении пахло сыростью и казалось, что здесь холоднее, чем снаружи.

В очаге осталось немного дров и угля, и он присел над ними на корточки, чтобы развести огонь и согреть это заброшенное помещение, когда дверь начала медленно открываться. Нед проворно вскочил. Потом успокоился. В дверях стяла девушка лет восемнадцати с вьющимися светлыми волосами, держа в руке одеяло.

— Элис, — сказал он.

Она усмехнулась Неду и бросила одеяло на кровать.

— Я сказала Мэтью, что оно тебе понадобится. Как поживаешь, Нед? Я просто ушам своим не поверила, когда услышала, что ты вернулся. Думала, ты уехал навсегда. Господи, да я была в этом просто уверена.

Она провела пальцами по своим длинным волосам и искоса глянула на Неда. Под полураспахнутым плащом на ней было надето ситцевое платье кричащей расцветки с низко вырезанным корсажем, который почти не скрывал ее пышные груди. Элис жила с Мэтью. Когда-то, когда Нед ненадолго нашел прибежище в доме брата во время одной из своих частых ссор с Нортхэмптоном, она дала ясно понять, что готова переадресовать свои милости ему. Он устоял, но решил, что она не из тех, кто легко отказывается от своего замысла.

Она, прошла дальше в комнату и задумчиво колупнула стену, где осыпалась штукатурка.

— Я пробуду здесь неделю или около того, — сказал он.

— Тебе не удалось разбогатеть, да?

— Пока нет.

Он прошел мимо нее к двери и открыл ее.

— Рад был снова увидеть тебя, Элис. Но мне нужно кое-чем заняться. И разве Мэтью не будет спрашивать, куда ты делась?

Нед заметил искру разочарования, даже обиды, промелькнувшую в ее темных глазах с тяжелыми веками; но она пожала плечами и ответила:

— Ничего, Мэтью подождет. Кто бы мог подумать — ты снова здесь, в Аллее Роз. В конце-то концов, ты всегда презирал своего брата.

— Это не так, — быстро сказал он. — Я очень ему благодарен. Он это знает. Спасибо, что принесла одеяло.

И он выставил свечу наружу, на лестницу, чтобы посветить ей.

Она пошла было, но обернулась, ее глаза цвета дикой сливы сверкали от злости.

— Да, кстати. Ты, верно, не слыхал, поскольку был в отъезде и все такое, о девушке, с которой ты и Мэтью когда-то были знакомы, о девушке, которая изображала из себя изысканную леди. Ее звали Кейт. Кейт Ревилл.

— И что с ней? — спросил Нед.

— Замуж вышла, — сказала она. — И у нее ребенок. Маленький мальчик по имени Себастьян.

— Я знаю.

— Ребенок у нее больной, — продолжала Элис. — Ее маленький мальчик. Родился весной в прошлом году, вот как. Еще и двух годиков нет. В доме всегда толкутся врачи.

— Грустно слышать это.

Он все еще держался за ручку двери.

— А Пелхэм — он строгий с мальчиком, он ругает миссис Кейт, говорит, что она его портит; он заставляет ее плакать. Я знаю, потому что у меня есть подружка, которая иногда помогает там со стиркой. Она слышит все новости.

— Так это или не так, это не мое дело.

И он шире открыл дверь. Она сердито посмотрела на него и наконец пошла вниз.

Нед захлопнул дверь и прислонился к ней. Он думал, что алхимия не так уж странна, как странна реальная жизнь, реальные люди. Как судьба меняет мужчин — и женщин. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. «Разложение мертвого остова надежды…»

Колокола церкви Святой Бригитты на Флит-стрит сообщили, что сейчас десять часов. Он распаковал свои скудные пожитки, потом вышел, насвистывая, в темноту и отправился на встречу с братом в «Корону». Варнава бежал рядом.

По всему Лондону догорали праздничные костры, и все церковные колокола города звонили по случаю ночи Порохового заговора.

Дождь лил в узком переулке, идущем от Кингз-лейн, что между Темз-стрит и рекой. Там, на земле, залитой темнотой, в заброшенном углу за большим складом пеньки, лежало тело Сэма Тернера, бывшего завсегдатая «Трех песенок», прикрытое грудой гниющих парусов, кишевшей крысами. После того как он рассказал напавшим на него все, что мог, о письме к Ариелю и о лютнисте — точнее будет сказать, что он выкрикивал все это снова и снова, лишь бы они оставили его в покое, — его мучения наконец прекратились. Кроме небольшого кровоподтека на руках и лице, не было никаких признаков, по которым можно было бы определить, что он умер насильственной смертью; вот только у него не хватало мизинца на правой руке, отрубленного острым орудием. И при этом крови вроде бы не было, разве только дождь смыл ее полностью.

7

Шпион, ты светишь, как свеча из сала

Прогорклого: сгорела, завоняла,

И выбросили прочь…

Бен Джонсон (1572–1637). Эпиграмма LIX

До времени правления Тюдоров Дептфорд, расположенный в трех милях от Лондона ниже по реке, был глухой деревушкой, стоящей между болотами и рекой, где мальчишки охотились на бекасов или ходили рыбачить на поросшие камышом берега Темзы. Но теперь деятельные конторы Ост-Индской компании соперничали из-за места для новых складов леса и пеньки. Доки и стапеля для строительства больших морских судов протянулись вдоль берега. Пильные ямы и мастерские, где делают мачты, возникали на местах прежних пастбищ, теперь повсюду слышались голоса бочаров и корабелов.

Только одинокие крики морских птиц и пустота далекого горизонта, где широкая река текла между солеными болотами, направляясь к морю, напоминали об исчезнувшем прошлом Дептфорда.

Было время прилива и реку покрывало множество пенных бурунов, когда Нед вышел из нанятой лодки, которая привезла его сюда, и пошел к тому месту, где по его предположению находился Нортхэмптон.

Нортхэмптон, как и его главный соперник Сесил, да и другие богатые аристократы, в том числе Генрих, принц Уэльский, имел здесь, в Дептфорде, хорошо охраняемые склады, где можно было некоторое время держать в полной неприкосновенности ценные товары, ввозимые с континента — итальянскую живопись, мраморную скульптуру, дорогие шелковые ткани, — пока их не перевезут в его великолепный особняк в Гринвиче. Догадка Неда оказалась правильной — он увидел барку графа, позолоченную и украшенную его штандартом, пришвартованную у ступенек, спускающихся к воде. Телохранители графа в черных ливреях, стоявшие с равнодушным видом у склада, заметили появление Неда. Один из них молча поманил его, и Нед вошел за ним в помещение склада, прекрасно понимая, что может оказаться в ловушке.

Он постарался привести себя в порядок. Несмотря на холодный ноябрьский рассвет, разделся и вымылся под водокачкой на дворе у брата. Он также побрился, потом одолжил одежду из запасов краденого у Мэтью и оставил Варнаву со старым поваром Тью.

Теперь он жалел, что Варнавы нет рядом. Понадобилось мгновение, чтобы зрение приспособилось к темноте. Единственный светильник горел на стене, освещая неровным светом статуи в человеческий рост и писанные маслом портреты, прислоненные к стене. Неда обыскали на предмет оружия, и телохранители ушли. Большая дверь громко захлопнулась за ними.

Из тени появился сам граф, и Нед круто повернулся. В руках граф держал хрупкую фарфоровую чашу. «Китайская, — решил Нед, — и весьма ценная».

— Итак, Варринер. Ты не передумал насчет желания снова поработать на меня?

— Милорд, я в течение всего моего изгнания не переставал работать на вас.

Тут Нед осекся, потому что по теням у большой двери он понял, что позади него двигаются люди. Нортхэмптон поднял руку, резким жестом приказывая им отойти. Потом поместил фарфоровую чашу обратно в выложенную соломой клеть, стоявшую у стены, и тихо сказал Неду:

— Твои письма были, конечно, интересны, Варринер. Ты провел два насыщенных года в армии принца Мориса. Но твои старания, как я уже сказал, стали не нужны с недавним подписанием мирного договора. Жаль, что ты не смог понять это. И я никогда — никогда не предполагал, что ты вернешься домой.

— Милорд, я не думал два года назад, что моя ссылка будет вечной…

— Я полагаю, что это было твое решение. Ты сам навлек на себя ссылку.

Граф злобно ухмыльнулся.

— Ты все хорошо обдумал. До того момента я и не предполагал, что ты — приятель тайного католика.

Единственный светильник вспыхнул в углублении, осветив все детали мрачного, стоящего рядом портрета.

Нед сказал:

— Эшворт не был шпионом. Или изменником.

— И ты, разумеется, решил, что дело забыто раз и навсегда. Но все еще ходят слухи о раненых, попавших в западню конвойных, которые сопровождали узника в Тауэр. Люди помнят, что осужденный католик был освобожден и словно растворился в воздухе. Люди шепчутся, что это дело рук изменника, которому платит Испания.

— Милорд, вы знаете, что я не изменник. И я устал от ссылки. Клянусь, я заслужу ваше покровительство.

Нортхэмптон приподнял бровь.

— Интересно, что ты задумал теперь? Что ты мог бы предложить мне, чтобы заслужить мое покровительство? Ты отставной солдат, Варринер, тебе нужна новая одежда и цирюльник; в общем, ты — не подарок. У тебя сомнительная репутация, так что как от шпиона от тебя нет пользы. Если ты останешься в Лондоне, кто-то где-то рано или поздно свяжет твое имя с побегом Эшворта. — Он скривил губы. — Ты можешь пойти в услужение к придворным дамам, как делал раньше. Они будут рады услышать, что ты убивал людей в бою. Но чтобы проложить себе дорогу, пользуясь покровительством мужчин с определенными вкусами, ты несколько староват и потрепан. Хотя королевский капельмейстер, насколько я помню, всегда питал к тебе явную слабость.

Нед сдержался, хотя и побледнел от негодования.

— Дальше. Если бы ты вернулся с деньгами, — продолжал Нортхэмптон, — или со сведениями о какой-нибудь вновь открытой золотой жиле в Америке или в Индии, вроде тех, которыми старый Рейли все еще похваляется, сидя в своей тюремной камере, тогда, пожалуй, люди могли бы тебя послушать. Алчность двора не знает границ. Королю Якову нужно золото для смазливых мальчиков. Королеве нужны деньги для ленивых разодетых куколок. Милорд Сесил — что же, маленький Сесил хочет золота, чтобы выстроить огромный особняк в Хэтфилде и покупать подарки любовницам.

Он мягко поглаживал свою заостренную бородку.

— Говорят, он даже засадил своих людей искать философский камень, но в это я не могу поверить.

И он щелкнул пальцами в перстнях, как бы отмахиваясь от такого предположения.

— А принц Генрих, наш блестящий юный престолонаследник, расправил крылышки с тех пор, как ты уехал. Ты слышал? Он обустраивает себе покои в Сент-Джеймском дворце — Сесил наблюдает за ним очень внимательно. Генрих ненавидит своего отца и его трусливые попытки сохранить мир с католическими державами. Он жаждет новой войны со старым врагом, скорпионом Испанией. Он советуется с астрологами, знатоками трав и прочими шарлатанами, чтобы определить наилучшее время для нападения. А в Европе собираются войска. Ты сам это увидишь.

— Я вижу, милорд, что мирные договоры подписаны, но войска не распущены.

— Верно подмечено. Скоро начнется война, к которой присоединится наш принц, и присоединится очень охотно. Он так молод. У него такие дурные советчики…

Нортхэмптон снова погладил подбородок, потом бросил резкий взгляд на Неда.

— Ты хочешь остаться в Лондоне, сможешь, как ты сказал, выполнять для меня любую работу, если я сделаю так, что дело Эшворта будет храниться в тайне? Ты не изменил своих намерений?

— Нет.

— Тогда вот мое предложение. Ты был наемником два года. Ты убивал по приказу. Очень хорошо. Я хочу, чтобы ты убил для меня одного человека.

Нед видел, что телохранители графа в полном вооружении стоят у закрытой двери склада. Темнота, если не считать пространства, освещенного светильником, была непроницаемой. Если он откажется, то вряд ли выйдет отсюда живым.

— Кто этот человек?

— Ах, Нед, Нед. Как мне хотелось бы узнать, почему тебе так непременно понадобилось вернуться домой… Этого человека зовут Джон Ловетт. Он состоит при дворе принца Генриха. И он опорочил мое имя. Ты должен убить его тихо и быстро, и это должно походить на несчастный случай, ограбление или, возможно, болезнь. Никто не должен заподозрить никакой интриги. Ты понял? Убей его, не подняв тревогу среди окружения принца, и я гарантирую твою безопасность.

— Это похоже на решительную месть, милорд.

— Пожалуй. И ничто другое меня не устраивает. Таково мое поручение, Нед. Ты согласен?

Нед склонил голову.

— Согласен.

Нортхэмптон задумчиво кивнул.

— Хорошо. Но мне нужно, чтобы дело было кончено быстро. Я очень надеюсь, что ты понял.

Нортхэмптон направился к слугам, и те распахнули двери, пропустили его и пошли следом. Потом один из них вернулся, вынул факел из подставки и закрыл дверь перед носом Неда.

Темнота и тишина окутали его. Он круто повернулся. Он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца в этом сводчатом, отражающем звуки пространстве. Лица трех мраморных статуй в натуральную величину смутно уставились на него сквозь мрак. Что-то шевельнулось в пыльном углу. Он снова повернулся, рука протянулась к шпаге, но шпаги у него не было. У него перехватило дыхание.

Он подумал: «Меня здесь могут убить, и никто ничего не узнает».

Нед подошел и потрогал дверь. Она была заперта снаружи на засов.

А потом он услышал дребезжание засова, и вторая дверь, поменьше, открылась сбоку от него. В светлом проеме появилась темная фигура одного из охранников Нортхэмптона.

— Ты, — сказал сторож, — выйдешь через эту дверь. Граф предпочитает, чтобы его не видели вместе с его посетителями.

Постепенно сердце Неда перестало бешено биться. Он вышел вслед за провожатым и увидел, что Нортхэмптон и его свита уже взошли на поджидающую их барку с пологом от дождя. Графский штандарт развевался на носу.

Он был один и мог идти куда хочет. Пока не убьет того, кого зовут Джон Ловетт.

— Ловетт? — переспросил Мэтью и нахмурился. — Да, я его помню. Забавный тип. Всегда ходили разговоры, что он замешан в махинациях, творящихся в доках.

Нед велел принести кружку свежего пива для брата. Они сидели в «Короне». Кое-кто из товарищей Мэтью присоединился к ним раньше — Брогген Дейви, помощник Мэтью, человек с волосами цвета имбиря, приземистый и драчливый; нотариус Стин, бывший стряпчий, прочитавший Неду несколько новеньких скабрезных баллад о придворной жизни, и повар Тью, который уже завязал дружеские связи с Варнавой, скармливая ему объедки с кухни.

Но теперь Дейви и остальные перешли в другую таверну, где, как говорили, идет хорошая карточная игра, и Мэтью с Недом остались одни.

Нед сказал:

— Я слышал, что теперь Ловетт — секретарь принца Генриха. В Сент-Джеймском дворце.

— Так и есть. Теперь. Но он начинал свою карьеру как служащий Ост-Индской компании. Это было как раз в то время, когда ты стал работать у Нортхэмптона, несколько лет назад. Говорят, он все еще приворовывает там. Но, в отличие от прочих, у него хватает ума заметать следы.

— Каким способом?

Мэтью выпил немного эля.

— В мае этого года проходило расследование темных дел, творящихся на верфях. Этого потребовал граф Нортхэмптон. Он уже несколько лет пытается открыть королю глаза и раскапывает делишки Петта на верфях.

— Продолжай, — сказал Нед.

— Ну вот, Нортхэмптон и его друзья выставили обвинения и собрали достаточно доказательств, чтобы Петт, Мэнсел и прочие мастера с верфи предстали перед судом. Уж поверь мне — пот прошиб со страху. Весь город говорил об этом. Потом прибывает принц Генрих с этим своим обходительным всезнайкой секретарем Джоном Ловеттом и заявляет, что все это дознание — мошенничество, защищает что есть сил своего друга Финеаса Петта и заставляет Ловетта представить факты, цифры и так далее, чтобы показать, что на королевских верфях все в порядке.

Он помолчал, хотел еще глотнуть эля, но в кружке было пусто. Нед позвал мальчика-слугу и спросил Мэтью:

— Кто же говорил правду?

— На этот раз я считаю, что граф. Ты провел много времени при дворе, Нед. Ты можешь себе представить все в деталях и вообразить, что должен был чувствовать Нортхэмптон. Слушание происходило в присутствии самого короля, и Нортхэмптона выставили полным дураком. Король нашел подозрительными только немногие мелкие факты, и Ловетт — очень вежливо, очень почтительно — назвал Нортхэмптона лжецом, а принц Генрих произнес напыщенную речь о порочности ложных обвинений. На другой день все это разошлось по городу в виде грубых стишков, баллад, которые поют в тавернах, — ты понимаешь, о чем я говорю. Я слышал, что Нортхэмптон выскочил из здания суда как ошпаренный, и его развратная рожа была мрачна как грозовая туча. Думаю, ему хотелось убить кого-нибудь. С тех пор Ловетт расхаживает с телохранителем — не хуже, чем сам принц Генрих. Конечно, Нортхэмптон совершенно прав. На верфях действительно творятся темные делишки. И вонь от всего этого доносится до небес.

Нед заплатил за новую кружку эля для Мэтью.

— Как ты думаешь, принц Генрих участвует в этих махинациях?

— Вряд ли. — Мэтью отхлебнул эля и ответил: — У него чистые глаза, и он простодушен, можно не сомневаться, что его советчики хотят, чтобы он таким и оставался. Хотя они говорят, что время от времени он якшается с людьми, чьи советы попахивают оккультизмом. Все это фокусы-покусы, но некоторым нравится, когда ими управляют звезды. Возможно, он хочет наслать порчу на своего отца — говорят, между ними нет любви.

Он усмехнулся и со смаком осушил кружку.

— Мэтью, — сказал Нед, подавшись вперед, — у тебя нет какого-нибудь знакомого алхимика?

Мэтью разразился хохотом.

— Ты уже в таком отчаянье, да, братишка? Неделю-другую тому назад Дейви говорил об одном старом алхимике, что живет у Биллингсгейта, который, по слухам, владеет тайной получения золота. Дейви подумывал ограбить его дом, но оказалось, что он набит тиглями и вонючей серой. Никакого философского камня там нет. И вряд ли когда-нибудь был, вот что я скажу.

Он снова усмехнулся, и тут кто-то подошел к Мэтью с разговором. Нед встал и вышел.

Он поднял взгляд к свинцовому небу. От кострищ, оставшихся после праздничных костров прошлой ночи, в воздух поднимался кислый вонючий дым. Он вспомнил искры, взлетающие в темное небо над Лондоном и снова падающие вниз, точно потоки расплавленного золота. «Встанет золотое Солнце, и это произойдет властью Камня, lapis ex caelis».

Дар золота. Как там сказал Нортхэмптон? «Алчность двора не знает границ. Королю Якову нужно золото для смазливых мальчиков. Королеве нужны деньги для ленивых разодетых куколок». Даже Сесил, как сказал Нортхэмптон, заставил своих людей искать философский камень. Интересно, почему Нортхэмптон, у которого столько соглядатаев, столько тайных слуг, способных на убийство, решил сделать именно Неда орудием своей мести Джону Ловетту? Возможно, он решил, что Недом можно не дорожить.

И теперь Неду нужно доказать, что это не так.

8

Не торопись! Сперва для усиленья

Состав поставим в паровую баню:

Распустим на пару, потом остудим,

Распустим снова и опять остудим.

Учись, сынок, — от многих повторений

Состав приобретает добродетель.

Бен Джонсон (1572–1637). Алхимик

К утру дождевые облака рассеялись. Свежий ветерок дул с реки, теребя клочья дыма, что поднимался от отливок, сложенных в кучи у канатной фабрики, оставлял после себя запах рыбы, морской воды и дегтя, рвался в окна и двери всех домов между Ист-Чипом и Биллингсгейтом.

В своем логове на Крукд-лейн сидел на табурете у рабочего стола старик. Он задремал и, как часто случалось в эти дни, ему приснился Фичино, бродивший по свету со своей собакой в поисках тайны золота. Ему снилось, что этот великий алхимик прибыл сюда и делится с ним своими знаниями; но именно тогда, когда Фичино собирался назвать необходимые ингредиенты для изготовления философского камня, раздался стук в дверь, и старик чуть не свалился с табурета.

Он вскочил на ноги, что-то бормоча. Или это только ветер? Он взволнованно повернулся к рабочему столу, где испускали пары и пузыри реторты и тигли, и крикнул своему юному помощнику, чтобы тот оставил мехи и посмотрел, кто там пришел; но юноша еще не успел дойти до двери, когда алхимик, называвший себя Альбертусом — свое настоящее имя он отверг уже так давно, что почти совсем забыл, — позвал его обратно присмотреть за огнем.

Конечно, то был просто ветер, сотрясающий старый дом. Альбертус так же боялся ослабить огонь под своими драгоценными тиглями, как боится птица, чтобы не озябли в гнезде ее птенчики, так как в самом старом и самом ценном из его сосудов — сколько было лет этому сосуду, он и сам не знает, вероятно, много, потому что он занимался таким делом, при котором часы, дни, недели текут без счета, — так вот, в этом сосуде находился предмет его многолетних трудов, смесь философской ртути и серы, омываемых алхимической влагой, и они испарялись и кристаллизовались снова и снова, преодолевая долгий путь к совершенству. Дрожащими руками он поднял почерневший от жара тигель с огня и принялся рассматривать его таинственное содержимое.

Прокаливание. Возгонка. Повторная перегонка.

Он уже почти мог надеяться, что с этим тиглем близок к обретению Шестой Стадии, о которой мечтают алхимики, — получению Белой Тинктуры, за которой последует окончательное созревание. Все философы древности, Парацельс, Пико, Агриппа и сам Фичино описывали различные способы достижения вершины — философского камня, этой чудодейственной субстанции, которая все превращает в золото; и Альбертус за долгие годы испробовал все эти способы. Его волосы и борода побелели, пока он читал книги, возгонял смеси, прокаливал и очищал снова и снова; юноши, которых он нанимал, чтобы исполнять его поручения и поддерживать огонь в жаровнях, появлялись и исчезали так быстро, что он не помнил их имен, как и своего собственного.

Ночью, вечно опасаясь, что грабители явятся за его тайнами, он почти не спал, но продолжал читать о герметических таинствах «Пикатрикса» и об «Изумрудной таблице». Он изучал также движение планет, которые предопределяют не только жизни людей, но рост всего, в том числе и золота. Когда же он все-таки спал, то снилось ему золото. Он жаждал всем своим существом открыть тайну получения камня, которую, как считалось, маг Джон Ди узнал у некоего ангельского вестника перед самой своей смертью и знание о которой, как говорили, умерло вместе с ним. Иногда Альбертус боялся, что тоже умрет прежде, чем овладеет этой тайной.

Мальчик снова принялся раздувать мехи, потому что Альбертус непрестанно твердил ему, что требуется постоянный жар, чтобы питать его варево. Потом на улице залаяла собака, а в дверь снова постучали. Альбертус, бормоча, сам пошел проверить, хорошо ли задвинут засов, чтобы не впускать в комнату надоедливый ноябрьский ветер, который гнал клубы дыма обратно в каминную трубу. Но когда он проверял засов, то услышал, что мужской голос зовет его:

— Мастер Альбертус, мастер Альбертус, вы дома?

Альбертус отодвинул засовы и приоткрыл дверь. Он близоруко прищурился на утреннее солнце, и его морщинистое лицо сморщилось еще больше. За дверью стоял мужчина, молодой человек. Он был одет в поношенное платье из грубой шерстяной ткани, волосы его развевались на ветру, лицо давно не брито. Лохматая золотистая собака стояла рядом с ним, помахивая пушистым хвостом.

— Мастер Альбертус?

— Да. Что такое? — резко спросил Альбертус.

— Я слышал, — сказал незнакомец, — что вы человек ученый…

О нет, нет. Ему не нужны те, кто приходит за его драгоценными тайнами. Альбертус уже готов был захлопнуть дверь, но человек вставил в щель ногу в сапоге.

— Уходите, — дрожащим голосом сказал Альбертус, чувствуя, что подмастерье уставился на них со своего насеста у мехов. — Оставьте меня в покое.

— Сию минуту. Я только хотел задать вам несколько вопросов, — сказал человек. — Вот об этом.

И он вынул лист бумаги, развернул его так, что Альбертус мог прочесть только часть написанного.

«Ариелю я дам дар золота…»

Альбертус быстро поднял на него глаза.

— Где вы это взяли?

— Это важно?

— Вы изучаете Великое Искусство? Вы мастер?

— Я ничего в этом не понимаю, — ответил человек. — Я просто хочу узнать, что означают некоторые слова. И кто такой Ариель.

Альбертус сделал презрительный жест. Уже в четвертый раз за последние дни к нему прорывались жулики, притворяющиеся студентами-алхимиками. Они обычно либо просили у него помощи, либо пытались продать ему какой-нибудь фальшивый рецепт. Он подозревал, что зачастую причиной их появления было желание ограбить его.

— Ариель, — сказал он с жаром, — это ангел Божий, который боролся с Иаковом на лестнице, ведущей в небо, как мы, истинные труженники, должны каждый день бороться с шарлатанами.

— Имеет ли письмо какую-либо ценность?

— Ваше невежество — ответ на ваши же вопросы, сэр! То, что принадлежит вам, не может иметь никакой цены; само нахождение вещи в ваших руках доказывает, что она ничего не стоит! Поиски философского камня — это приготовление духа, призвание к высшему; а теперь уходите с вашим так называемым рецептом и дайте мне поработать…

Он попытался закрыть дверь, но человек был силен и молод. Его нога все еще оставалась в щели, и плечо тоже.

— Хорошо, — сказал молодой человек. — Пусть я ничего не стою, но скажите мне только — все ли они такие, эти рецепты изготовления золота? Все ли они говорят о Благородных Принцах и Скорпионах?

— Убирайтесь, иначе я позову констебля! — крикнул Альбертус.

Но человек, сунув письмо в карман куртки, протиснулся в комнату. Он быстро огляделся и схватил теплый стеклянный тигель, в котором содержалась самая старая и самая ценная из смесей Альбертуса. Он поднял тигель над плиточным полом и взмахнул им.

— Нет, — закричал Альбертус, — нет…

— Тогда отвечай на мой вопрос, старик. Что означает в алхимии Благородный Принц?

Альбертус с ужасом смотрел на висящий в воздухе тигель. Подмастерье съежился, раскрыв рот.

— Многие философы говорили о Благородном Принце, — дрожащим голосом сказал Альбертус. — Осторожнее, умоляю вас! Это символ рождения новой жизни после жертвы, расцвет драгоценной смеси после прокаливания.

— Что такое прокаливание?

Человек поднял тигель выше, держа его за горлышко. Альбертус сказал, запинаясь:

— Все философы начинают свою работу с процесса прокаливания. Исходный материал должен быть нагрет в запечатанном сосуде со spiritus vini; прошу вас — мой тигель…

— В запечатанном сосуде.

Человек кивнул, все еще помахивая тиглем.

— Что такое исходный материал?

— Это навоз, — в отчаянье выговорил Альбертус. — Навоз, который валяется на улицах.

Незнакомец фыркнул.

— A spiritus vini?

— Винный спирт, дистиллированная жидкость, как вам угодно… Умоляю, осторожнее — этот сосуд очень ценен…

— Скажите, что такое Скорпион.

— Скорпион? Эго есть в вашем письме? Я незнаком с этим алхимическим термином.

Человек поставил тигель. Альбертус глубоко вздохнул. Пришелец еще раз просмотрел свою бумагу; потом окинул взглядом тигли Альбертуса, увидел явную бедность его жилища и одежды и спросил:

— Как долго вы пытаетесь найти философский камень?

— Всю жизнь.

Человек сказал удивленно:

— Всю жизнь! Ради этого. Ладно. Qui non intelligit aut discat aut taceat.

Он сложил листок и пошел к двери, где его терпеливо поджидала большая золотистая собака.

И вдруг все изменилось, потому что старый Альбертус побежал за ним — не для того, чтобы захлопнуть дверь и задвинуть засов, но чтобы окликнуть его с мольбой:

— Сэр. Прошу вас. Что вы сейчас сказали?

Молодой человек, уже вышедший в проулок вместе с собакой, обернулся в некотором удивлении.

— По латыни? Это просто слова из этого письма.

И он пошел дальше.

Альбертус дрожал. Он с мольбой протянул к нему свои скрюченные пальцы и позвал:

— Возможно, я смогу помочь вам с вашим письмом, в конце концов. Прошу вас. Если бы вы пожелали показать мне побольше…

Но незнакомец уже не слышал его, потому что он и его собака быстро исчезали в лабиринте переулков, которые лежали за Крукд-лейн. Альбертус в отчаянье спешил за ними, хромая, но вскоре они уже исчезли из виду. Альбертус вернулся в дом, где дал затрещину мальчишке, подошедшему к двери поглазеть, и сердито велел ему вернуться к мехам. Потом заходил взад-вперед, бормоча:

— «Qui non intelligit aut discat aut taceat…»

Этот незваный гость процитировал девиз — слова, которые были все равно что подпись, и не кого иного, как доктора Джона Ди, великого астролога, ученого и мага, которого уважали европейские монархи и который вызывал ангелов по своему велению, но который закончил жизнь в нужде, не найдя, как обещал, философский камень, и был вынужден продавать свои книги и вещи, чтобы не умереть с голоду.

* * *

— Хотя этот человек процитировал мне девиз Джона Ди, он, кажется, не понимает, чем владеет! — прошептал взволнованно Альбертус своему другу Годвину Филипсу, торговцу мануфактурой, с которым столкнулся немного позже в тот же день среди суматохи Уэст-Чипа. — В его письме я даже увидел знак доктора Ди — знак солнца. Этот дурень скорее всего продаст письмо за пару монет, тогда как мог бы найти там тайну философского камня.

Филипс разделял одержимость Альбертуса алхимией если не на деле, то хотя бы теоретически. Сейчас они шли вместе вдоль Уэст-Чипа, дыша свежим утренним воздухом, слушая перебранку уличных торговцев и занятых покупками хозяек.

— Он позволил мне увидеть только первое предложение, — продолжал Альбертус. — И кажется, он не понял ни одного слова из письма. Но он задавал мне вопросы, и я смог догадаться о его содержании. Ах, какая потеря, какая потеря…

У перекрестка им пришлось остановиться, потому что толпа вокруг стала очень плотной. Филипс сочувственно покачал головой.

— Как вы думаете, кому предназначалось это письмо?

Вдруг в голове у Альбертуса мелькнула мысль, что он поступил бы разумней, если бы промолчал относительно посещения незнакомца, но он быстро отбросил сомнения. Его старый друг Филипс был так же надежен, как и все, кого он знал. Он и не мог быть другим, потому что кроткий старый торговец мануфактурой был тайным католиком и понимал, что должен быть молчаливым. Поэтому Альбертус придвинулся к нему ближе и признался:

— Оно адресовано Ариелю, ангелу, в которого Ди больше всего верил. «Ариелю я дам дар золота…»

Он осекся, потому что кто-то толкнул его и чуть не упал на него. В такой шумной толпе было невозможно поговорить как следует. Поэтому друзья простились, договорившись скоро встретиться. Годвин Филипс пошел в свою лавку, находящуюся неподалеку, а Альбертус поспешил домой со своими свертками — сурьмой, мышьяком и красной серой, которые купил для опытов. Мальчишка, как ни странно, еще не ложился.

Но Альбертус не мог сосредоточиться на работе. Он отослал мальчишку домой и снова встал на колени, не молиться, как следовало бы, но думая с тоской о письме незнакомца. Потом он надел старый плащ и шляпу и проверил содержимое кошелька. Там было несколько монет, которые он уронил, потом поднял, — волнение сделало его неловким.

У старого Альбертуса, страдающего ревматизмом, была тайна, о которой он стыдился рассказать кому бы то ни было. Он мечтал о том, что философский камень принесет ему не только золото, но также и эликсир, который вернет ему здоровье, и он избавится от стариковских морщин, как змея от старой кожи. Втайне он жаждал снова вкушать плотские наслаждения далекой молодости; но он никому не мог сказать о своих желаниях, потому что мастеру полагается быть чистым в мыслях, словах и делах. Альбертус очень старался, но часто грезил о мягкой коже и пышных грудях молодых девушек…

Он вышел из дома, старательно заперев дверь на все засовы. Потом быстро пошел по улице Святого Михаила, свернул за угол у церкви Всех Святых и красильных мастерских; прошел по узкому переулку туда, где по ночам кипела работа. Он постучал в крепкую дверь и лихорадочно задрожал, когда его впустили.

Увидев Альбертуса, девушки засмеялись и сперва попросили показать серебро. Но они были добры. Он бывал там много раз. Его провели по коридору в маленькую комнату, где усадили на стул; и там одна из них, стройная девушка с волосами цвета воронова крыла и бледным лицом, присела легко на его костлявое колено и спросила:

— Ты опять пришел подсматривать, старик?

В стене была дырка, через которую он и другие старики вроде него могли видеть, как молодые мужчины испытывают наслаждение с этими девушками.

— Да, — прошептал он. — У меня есть деньги, чтобы посмотреть. Но скоро мне понадобится большее…

— Ладно, старик. В следующий раз мы можем ожидать каких-то действий, да? — ласково пошутили над ним.

— Да, — сказал он упрямо. — Да.

— А кого из нас ты выберешь?

Теперь они уже громко смеялись.

Он коснулся плеча девушки, которая сидела у него на колене, той, у которой были блестящие черные волосы. Он думал о словах алхимика Фичино: «Ибо ворона из всех птиц самая богатая по цвету и текстуре…»

— Я выберу тебя, — серьезно сказал он.

Он подумал, что у прекрасного духа Джона Ди по имени Мадими внешность была, наверное, как у этой девушки. Старый Альбертус часто вызывал ее в снах и тонул в сладчайших грезах, просыпаясь обессиленным. Девушка, словно угадывая его тайну, улыбнулась и сунула в карман серебро, а потом вышла из комнаты. Его подвели к двери с решеткой, через которую он в муках томления смотрел, как бесчувственный тупица, не понимающий ценности волшебного сосуда, в который он грубо излил свое семя, овладел Мадими. Мадими притворялась, он это понимал; она уронила вьющиеся кольца своих длинных темных волос себе на белые груди, крича так, словно испытывала наслаждение от грубых ласк этого человека, от грубой силы, с которой он брал ее. Альбертус думал — скоро, когда я найду философский камень, у меня будет эликсир жизни. Скоро я буду снова молодым и сильным…

Он почувствовал руку у себя на плече.

— Все кончено, старик. Пора идти.

Он пошел домой в быстро исчезающем свете дня, уже сожалея о серебре, которое потратил так беспечно. Ему следовало оставаться в своей лаборатории, работать над делом всей его жизни на тот случай, если незнакомец вернется — незнакомец с письмом доктора Джона Ди к Ариелю…

Ах, он вел себя недостойно.

Он хотел было отпереть дверь в свою мастерскую, но потом понял внезапно, что она не заперта. Он задышал коротко и быстро. Возможно, он забыл в спешке запереть дверь как следует. Альбертус вошел и увидел при слабом свете очага, что в комнате кто-то есть, кроме него. Незнакомец. Тени делали лицо незваного гостя неотчетливым. Не тот ли это человек, что приходил недавно? Альбертус шагнул вперед, его старческий голос задрожал, когда он спросил с вызовом:

— Кто здесь?

Тут он понял, что это не тот человек, что приходил раньше, и что в комнате есть еще и другие — четверо, нет, пятеро; их присутствие наполнило старика страхом, от которого его и без того холодные конечности еще больше похолодели.

Он попытался было убежать, но двое вышли вперед и схватили его за руки, хотя он так ослабел от страха, что достаточно было бы и одного. Держа его, они начали задавать вопросы, двигаясь вокруг него в темноте так, что он не мог видеть, ни кто именно его спрашивает, ни кто причиняет ему боль. А они хотели знать, кто тот незнакомец с письмом и почему он приходил именно к Альбертусу.

— Я не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, кто это.

— А что было в том письме?

Он рассказал им все, что сумел вспомнить. Он чувствовал слезы на глазах, он плакал о себе и о своей утраченой мечте о Мадими. Он рассказал им о знаке доктора Ди — знаке солнца и о чем говорилось в письме — «Ариелю я дам дар золота…». Он рассказал им все, что мог вспомнить об этом человеке; они хотели знать, как он выглядит, они хотели знать, была ли у него собака; они хотели даже знать, не висела ли у него за спиной лютня.

— Я рассказал вам все, все. Прошу вас, оставьте меня в покое.

Тогда один из них задул свечу, и они окружили его.

9

Алхимик должен быть достаточно богат, чтобы ему были по карману расходы на его искусство.

Альберт Великий (ок. 1193–1280). Libellus de alcliimia

После посещения Альбертуса Нед Варринер отправился к собору Святого Павла и бродил там среди множества палаток, заполонивших приделы полузаброшенного храма. Он остановился перед книжным лотком и поторговался насчет нескольких книг; потом пошел дальше с маленькой книжицей под названием «Эликсир Агриппы. Тайна Камня», спрятанной под курткой. Он также купил у аптекаря стеклянный тигель, но за тигель пришлось заплатить. После этого он еще несколько часов ходил по городу, и когда он направился к дому, уже стемнело.

Через некоторое время он почувствовал, что за ним следят. Впрочем, кто бы это ни был, он не делал никаких попыток поравняться с ним, так что Нед припустил мимо дворов красильщиков и по мосту через Флит к Аллее Роз.

Там он обернулся и заметил по-прежнему на некотором расстоянии от себя преследователя, метнувшегося в темноту. В то же время другая фигура появилась непонятно откуда и бросилась на убегающего человека.

Они схватились, покатились по грязи, но в конце концов этот второй человек одержал верх, подмяв под себя первого и прижав нож к его горлу.

Нед, который подошел ближе, крикнул:

— Не убивай его, Пэт!

Темноволосый человек с ножом поднял на него глаза, все еще задыхаясь, на его смуглом лице с кривым носом было явное недоумение.

— Почему же нет? Это ублюдок хотел убить тебя.

— Ты хотел? — спросил Нед у распростертого на земле человека, которого мертвой хваткой держал ирландец Пэт.

— Нет, — прошептал он. — Клянусь, не хотел.

Нед уже узнал в нем одного из тех, кто охранял Нортхэмптона у склада, и сказал Пэту:

— Отпусти его.

— Шутишь, Нед.

— Отпусти его. Он только следил за мной. А если ты его убьешь, их станет еще больше.

Пэт встал, разочарованно тряся своей лохматой головой. Он был высок, гораздо выше Неда, под свободной поношенной курткой скрывалось мощное телосложение. Человек, которого он повалил на землю, глянул на него со страхом и убежал в темноту.

— Ладно, Нед. Я слыхал, что тебе надоела ссылка. Мне не сказали, что тебе надоела жизнь.

— Я говорил тебе — он только следил за мной. Наверное, проверял, где я остановился.

— Сколько дней прошло, как ты вернулся? Три? Кто-то следит за тобой. И ты говоришь, что он не один. Ты уверен, что это была хорошая мысль — вернуться?

— Я дал себе пару недель, чтобы решить это.

— Это дает им пару недель, чтобы убить тебя.

Пэт был старым другом и Мэтью, и Неда. Он жил вместе с ирландскими приятелями-беженцами на Брайдз-филдз, где находился разрушенный лепрозорий, но часто ходил на дело с шайкой Мэтью, с особенным удовольствием грабя особняки богачей, когда их владельцы бежали из города, чтобы скрыться от чумы. Он играл на скрипке как одержимый, извлекая волшебство из незабываемых мелодий своей родины. Он немного научил и Неда, но Нед понимал, что никогда не сможет играть так хорошо, как Пэт.

— Музыка может разбить тебе сердце, если ты ей позволишь, — как-то раз сказал ему Пэт. — Как и жизнь.

Жена Пэта умерла четыре года назад. Убитый горем, он поручил другим присматривать за тремя детьми и попытался упиться до смерти. Нед нашел его, когда он был почти без сознания, не дал ему больше пить и проговорил с ним всю ночь напролет. Он заставил его рассказать о доме в Ирландии, который тот покинул, будучи ребенком, о своей музыке, о детях. После этого Пэт всегда говорил, что обязан Неду жизнью.

И теперь, когда они стояли рядом в Аллее Роз, Пэт сказал:

— Если, по-твоему, притаиться и выжидать — значит позволить чертовым мерзавцам следить за тобой и оставаться в живых, пусть так. Позволь мне купить тебе пинту эля, чтобы мы могли обсудить твой ход мыслей. И позволь мне рассказать тебе о твоем брате. Я беспокоюсь о нем.

— Я заметил, что дела у него, кажется, идут не очень хорошо, — заметил Нед, идя за ним в направлении «Короны».

— Дела у Мэтью Варринера идут очень плохо, — сказал Пэт с ударением. — Люди уже не рискуют приносить ему вещи на продажу. Констеблям — хотя он по-прежнему платит им — явно кто-то платит гораздо больше. Я говорил ему, чтобы он смотрел в оба, но он упрямый англичанин, вроде тебя, и не хочет ничего слушать. Твоему брату нужна помощь, Нед.

— Тогда я рад, что вернулся.

— Даже пусть и ненадолго?

— Пожалуй.

— А если я опять увижу, что эти шпионы в черных плащах, с мордами, как прокисший творог, крадутся за тобой, я должен оставить их в живых?

Нед усмехнулся.

— Пока я не скажу иначе, да.

Они подошли к таверне. Прошло немного времени, и кто-то принес Пэту скрипку, чтобы он поиграл, а все могли потанцевать и попеть. Двое ирландцев — товарищей Пэта — присоединились к нему с бойраном и флейтой, а Нед откинулся назад и отдался во власть безыскусной кельтской музыки.

Для своего образа жизни — воровства — этот рослый ирландец всегда находил веские оправдания.

— Это способ сделать жизнь на этой земле немного справедливей, — сказал он как-то раз Неду. — С богатыми ублюдками ничего не случится, если они и потеряют что-то из своих богатств. А очень много нуждающихся людей станут гораздо счастливее, если смогут хотя бы накормить досыта свою семью. Так золото богачей превращается в пищу и одежду для голодных детей. Это вроде философского камня, только наоборот.

— Ты в него веришь? — спросил Нед.

— Во что? В философский камень? Господи, надеюсь, что его не существует. Если бы он на самом деле существовал, это был бы конец всем нам, — ответил Пэт.

Нед вспомнил слова Пэта, когда слушал его игру, но раздумья длились не долго, потому что вскоре Пэт положил скрипку и попросил Неда спеть. После того как все его отговорки были отвергнуты, Нед потешил переполненную таверну куплетами, которые поют в пивных Кракова, — о тамошних шлюхах и о неприятностях, которые у них были с польскими рыцарями, возвращающимися после битв с турками. Наконец он решил, что пора идти.

— Хорошо, что ты дома, — тихо сказал Пэт. — Следи за друзьями брата. Кое-кто из них куда умнее его.

Нед взглянул на ирландца. Но Пэта снова позвали играть, а Неда ждали другие дела.

За домом Мэтью в том же переулке стоял одноэтажный каменный дом с черепичной крышей и приземистой трубой. Когда-то здесь была пекарня, но она закрылась много лет назад, как и многие лавки в округе. Вместо сдобного хлебного духа теперь переулок наполнял запах конского навоза — поблизости находились конюшни Петри — и отвратительная вонь из сточной канавы.

Именно в пекарню и направился Нед после того, как расстался с Пэтом. Это здание принадлежало Мэтью; Нед заранее запасся ключом. В помещении было очень холодно, и Нед, едва вошел, сразу же развел огонь в старом очаге, в котором еще оставалось немного угля; еще он зажег сальную свечку, и тени от нее заплясали на облезших стенах, покрытых известкой. Паутина свисала со старых дубовых стропил и с каменных полок на стенах. Когда очаг достаточно нагрелся, Нед положил немного кусков конского навоза из конюшни Черного Петри в тигель, купленный в этот день. Потом налил туда немного вина, позаимствованного в погребе Мэтью, запечатал это пробкой и поместил сверху на очаг. Чтобы вызревало, как говорилось в письме к Ариелю.

«Сначала исходный материал должен быть погружен в spiritus vini, затем выращен в запечатанном сосуде…»

Интересно, подумал он, что сказал бы Пэт. Он, конечно, усомнился бы в здравом уме Неда, почуяв, как запахи, острые и непривычные, наполнили комнату. Он сел на низкую каменную скамью у очага и начал читать «Эликсир Агриппы», почти ничего не понимая. Спустя некоторое время он слегка задремал, согревшись, Варнава спал у его ног, и вдруг резко проснулся от сильного треска — стекло разлетелось на куски.

Нед тихонько выругался, увидев, что тигель взорвался от жара, заляпав при этом подгоревшим навозом старую пекарскую печь и пол вокруг нее.

Он присел на корточки; в помещении стоял запах горелого навоза. Варнава, заинтересовавшись, подошел и лизнул ему руку.

Нед рассеянно потрепал его за ухо и встал. Он вынул из внутреннего кармана письмо к Ариелю и снова просмотрел его при свете единственной свечки. Потом открыл украденную книгу и начал читать.

«Размышляя над нашим Первым Делом, в котором содержится Семя, помни, что ключ к нему состоит в правильном растворении руды в воде, которую философы называют своим Меркурием, или ртутью, или водой жизни…»

Никаких упоминаний о принцах или скорпионах. Только конский навоз в вине.

Он допил остаток вина и захлопнул дверцу печки, сложив туда вонючие осколки. Потом сунул письмо к Ариелю в карман вместе с маленькой книжицей и покинул пекарню, заперев за собой дверь. Он понял, что выпил слишком много, когда вышел в ночь и увидел, что звезды над головой у него кружатся. Но они перестали кружиться, как только он вдохнул холодный воздух и вспомнил Кейт и своего сына, которого так и не видел до сих пор.

Когда Нед подошел к конюшне угольщика, где была его комната, на мгновение сердце у него сильно забилось, потому что кто-то, одетый в черное, стоял в тени у подножья лестницы. Он понимал, что спастись от наблюдателей Нортхэмптона невозможно, но все же слабая надежда у него оставалась.

Потом он увидел, что это Элис, в черном плаще с шерстяным капюшоном, скрывающим ее светлые волосы. Капюшон упал; не поправляя его, она посмотрела на Неда темными глазами.

— У тебя такой вид, будто ты ждал кого-то другого, — сказала она. — Кого-то, кого тебе не хотелось бы видеть. Но я надеюсь, что меня ты рад видеть.

— Элис, — сказал он, — я устал, и уже поздно.

— Ты пил с Пэтом.

Она посмотрела на него оценивающим взглядом.

— За Пэтом нужен глаз да глаз. Это грубый и бешеный человек.

— Только когда ему нужно быть таким, я думаю.

Она нахмурилась.

— Ну да? Как-то ночью, когда Мэта не было дома, Пэт попытался меня изнасиловать.

Нед отпрянул.

— Я в это не верю…

— Это правда. Я стала звать на помощь, и он отступил, прежде чем другие друзья Мэтью не увидели, что происходит. С тех пор Пэт имеет на меня зуб, черт бы его побрал.

— Как странно, — сказал он. — Он хороший человек.

Она рассмеялась.

— Ладно. Он очень, очень хороший друг, с которым хорошо пить, хорошо заниматься музыкой, когда перебрал…

— Элис…

Она взяла его за руку.

— Я думаю, что есть вещи, о которых ты хочешь забыть, — мягко сказала она. — Позволь мне помочь тебе.

И она повела его вверх по лестнице в его комнату.

Когда они вошли, она нашла трут и кремень и зажгла свечу. Потом встала на цыпочки, чтобы поцеловать его, раздвинув ему зубы языком. Он сделал последнюю попытку отстраниться, но она была настойчива, а он очень устал. Он и забыл, как она хороша, когда улыбается. Она отошла на миг, чтобы распустить шнуровку своего платья, и Нед увидел, что под ним надета сорочка из белого батиста, вышитая цветочками кремового цвета. Он восхищенно коснулся рукой тонкой вышивки. Она положила руку ему на руку.

— Это работа моей матери, — пояснила она. — Мать гнула спину за гроши. Один пенни за цветок. Такие у нее были заработки. Один пенни за цветок… Мать надеялась, что у меня будет жизнь получше. Она научила меня читать и писать. Она надеялась сделать из меня леди, но я быстренько поняла, что можно прожить и по-другому. Что мужчин не интересует вышивка и умеешь ли ты читать.

— Элис. Мой брат любит тебя…

— Твой брат, — тихо сказала она, — страшный дурак. Он бросает свое дело. Нед, моя мать умерла в бедности и болезнях. Я все это видела. Я не хочу кончить таким же образом. И не кончу, ей-богу.

Она потянула вниз лиф платья. Цветочки на батисте смялись под тяжестью ее пышных грудей, которые она обхватила руками, чтобы высвободить их из одежды. Соски в неровном свете свечи казались темными и твердыми.

— Элис, — сказал он нетерпеливо, — это нехорошо, уходи, вернись к Мэтью.

Но она протянула руку и коснулась его паха своей прохладной маленькой ладошкой.

— Мэтью ушел до утра.

Она поцеловала его, ее язык снова был у него во рту; она немного отстранилась и продолжала:

— Ты должен забыть о своей Кейт. Она не оставит мужа. Ты знаешь, что не оставит. Хотя она и не счастлива. Он отец ее ребенка. Он кормит и одевает их обоих, он обеспечивает для нее достойную жизнь, чего ты никогда не сможешь сделать, никогда…

Нед принялся трясти ее.

— Откуда ты все это знаешь? Откуда ты знаешь, что она его не оставит?

— Я же сказала — сплетни слуг.

Она пожала плечами.

— В доме, где есть слуги, ничего не удержишь в тайне. Кейт Пелхэм примирится с чем угодно, лишь бы сохранить своего ребенка, лишь бы можно было оплачивать счета врачей…

— Замолчи, — сказал Нед. — Хватит.

— И вправду, — тихо сказала она, и ее губы прижались к его губам, ее руки ласкали его. — Хватит разговоров.

И он сдался.

«Прокаливание — первая стадия алхимии, — вспомнил он вдруг. — До полной темноты».

Она была похотлива, все время придумывала новые способы вызвать у него возбуждение. А после наслаждения, которое было очень пылким, чего она и добивалась, все превратилось в черноту. Особенно когда он вспомнил в темные предрассветные часы, что ему приказано убить человека.

10

У меня в садочке

Расцвели цветочки,

Такой пышный цвет —

Краше в мире нет.

Народная песня (ок. 1440)

Весь следующий день над парком и садами Сент-Джеймского дворца висела ноябрьская дымка, и очертания красного кирпичного дворца Тюдоров мрачно вырисовывались в сумраке. В саду мужского монастыря, к югу от окруженного аркадами двора, на землю падали последние листья платанов. Грачи кричали на голых ветках, и сырой воздух был наполнен запахом гниющих листьев. Дым от костра, разведенного садовниками, поднимался вверх медленной струйкой.

Было четыре часа, и быстро смеркалось, но рабочие все еще сгребали осенний мусор и кидали его на угли. Другие вскапывали и рыхлили землю. Надзирал за работой этих усердных тружеников, расхаживая среди них в своем светлом плаще, некто Стивен Хэмфриз, выглядевший старше своих тридцати лет из-за сутулых плеч и изможденного вида. На нем была старая фетровая шляпа, низко надвинутая на выпуклый лоб. Подойдя к нему ближе, можно было обнаружить над воротником его батистовой рубашки багровый шрам вокруг шеи.

Хэмфриз воевал в Нидерландах, задолго до пребывания там Неда, на стороне голландских мятежников, против их испанских угнетателей. Пять лет назад, при осаде Остенде, испанцы схватили его и подвергли пыткам. Он выжил, но поскольку у него не было возможности вернуться на родину, он несколько лет странствовал по континенту — тихий, одинокий странник, чья непривлекательная внешность не располагала к нему людей. В это-то время он и вернулся к старому увлечению — изучению трав и садовых растений; путешествуя, он встретил много известных знатоков растений и видел редкие виды цветов и фруктовых деревьев. Возвратившись наконец, Хэмфриз нашел работу помощника садовника у графа Шрусбери в его прекрасном доме в Лондоне, на Колман-стрит; а потом летом 1609 года его рекомендовали принцу Генриху.

Каждый день в четыре часа, когда Генрих находился в своей резиденции, принц приходил поговорить с садовником. Сейчас как раз было время его посещения; и Хэмфриз, увидев в быстро сгущающихся сумерках, что молодой престолонаследник приближается в сопровождении свиты, ждал его.

Принц окинул взглядом работающих людей, костры из листьев и только что вскопанные цветочные клумбы. Он некоторое время беседовал с Хэмфризом о погоде, о том, как идет высадка растений; потом отвел садовника немного в сторону и сказал тихо, чтобы никто больше не услышал:

— Говорят, что травы, как и все живое, связаны со звездами. Вы думаете, это правда?

В светлых глазах Хэмфриза под низким лбом светился острый ум.

— Ваше королевское высочество, — ответил он, — вы согласитесь со мной, что некоторые растения и травы можно найти только в определенных местах.

Он говорил странным свистящим голосом, который людям казался таким же необычным, как и его непривлекательная внешность, потому что когда он был в плену, испанцы чуть не удавили его, и его голосовые связки были непоправимо изуродованы.

— Ну конечно, — ответил принц, оглядываясь на мхи, устроившиеся в тени, и на жимолость, карабкающуюся к свету. — Они растут в тех местах, которые им подходят. Все зависит от света и тени, от тепла и влаги…

— Совершенно верно, милорд. И как только эти растения пересаживают в почву, противную их природе, они увядают. Они утрачивают — как вам скажет любой знаток растений — все или большую часть своих целебных свойств.

Генрих слушал, а свита ждала в отдалении; главными в ней были старый отставной воин Спенсер, ловкий стряпчий Ловетт и молодой духовник принца Генриха Мепперли, который, в свою очередь, не мог бы пожелать более достойного господина, потому что принц посещал церковь дважды по воскресеньям, устраивал ежедневные службы в личной часовне и запрещал сквернословие среди своих домочадцев под страхом тяжких наказаний. Часто говорилось, что восхождение этого принца на трон не будет одобрено никем из папистов — врагов Англии, — таких было много как внутри, так и за пределами королевства.

Хэмфриз продолжал:

— Милорд, что вызывает рост, изменение и увядание растений? Минералы, которые они поглощают из почвы, влага, которую они получают из земли и атмосферы. Ночью их листья впитывают лучи планет, вращающихся на своих орбитах, днем — лучи солнца. Некоторые любят свет, некоторые — тень; все это мы знаем. Но есть вещи, которые мы не понимаем.

— Откуда знает растение, — говорил Хэмфриз, — что нужно закрывать свои крошечные цветочки задолго до приближения ночи? Почему клевер складывает листья, когда ожидается гром? Все растения получают питание из почвы и воздуха, но также из света управляющих ими планет. Например, чистотелом и бархатцами управляет солнце; мокричником и вербейником — луна. Венера правит первоцветом и пиретрумом, в то время как Меркурий — планета, которая управляет вами, благородный лорд, — правит майораном и валерианой, среди прочих.

Принц Генрих кивнул.

— А с людьми тоже так? Ими тоже управляют звезды?

— Полагаю, что так, милорд.

— Значит, вы можете, мастер Хэмфриз, предвидеть судьбы людей, как читать судьбы растений по звездам! Скажите мне вот что. Можете вы избавить человека от его жребия?

— Я могу иногда предвидеть опасность, милорд. Возможно, это своего рода защита.

— Но это не ответ… — принц осекся, рассеянно оглядевшись. — Довольно. Полагаю, здесь не время и не место… Расскажите, мастер Хэмфриз, что вы придумали сделать в этой части сада.

Он уже заметил, что сопровождающие приближаются к ним. Хэмрфиз тоже посмотрел на них, потом потер вздувшийся шрам на шее и ответил:

— С удовольствием, ваше высочество. Здесь, вдоль вот этой дорожки, будут расти кандык и лебеда, чтобы оттягивать вредоносные лучи луны; вон там растут плющ и лопух, чтобы предохранять от ревнивой Венеры. Но чтобы усилить влияние вашего главного правителя, Меркурия, весной я устрою вот здесь, лицом к западу, сад из грядок сладкого базилика и майорана, огражденных майским…

Услышав слова Хэмфриза, Эдвард Спенсер, пятидесятилетний советник принца в военных делах, нетерпеливо фыркнул и отвернулся, поглаживая рукоять шпаги, висевшей у него на поясе. Принц Генрих обратил к нему свой внимательный взгляд.

— Сэр Эдвард, вы, кажется, недовольны.

И Спенсер протянул натруженную в боях руку, указывая на грядки, покачал седой головой и произнес:

— О милорд! Если этот разговор о звездах и лунном свете делает вас счастливым, тогда я согласен. Но травы, планеты, гороскопы — нет, действие и надежный меч — вот моя стихия.

Джон Ловетт, пятнадцатью годами моложе его, вежливый и обходительный, в костюме придворного, а не солдата, предостерегающим жестом положил руку на плечо Спенсеру.

— Оставьте его, — тихо сказал Ловетт, когда принц отошел с Хэмфризом. — Мне нужно поговорить с нашим другом-садовником.

Вокруг тихо падали на землю пожелтевшие листья, пошел дождь. Принц еще некоторое время беседовал с Хэмфризом. Потом Генрих повернулся и медленно пошел к недавно выстроенной с западной стороны дворца школе верховой езды, чтобы присоединиться к своим друзьям, объезжавшим прекрасных лошадей, присланных этим летом в подарок королем Франции. Принца сопровождала дюжина людей в полном вооружении — его постоянная стража — и Мепперли, который всячески старался помешать разговорам о растениях и астрологах, вытеснить из головы принца ригоризм протестантской церкви. Эдвард Спенсер вернулся к дому, а Хэмфриз и его садовники продолжали работу. Ловетт ждал поблизости, пока принц со своими людьми не исчез из виду.

Джон Ловетт был главным секретарем принца, и во дворце ему были отведены апартаменты в соответствии с его высоким положением. По профессии он был стряпчим и работал на Королевской верфи до того, как поступил на службу к принцу два года назад. Это был красивый, стройный придворный тридцати пяти лет, чисто выбритый и хорошо воспитанный; он разделял любовь принца к итальянскому искусству, сопровождал товары, которые часто привозили для него с континента, и надзирал за штатом Сент-Джеймского дворца ненавязчиво, но умело и эффективно.

Теперь Ловетт подошел к Хэмфризу и сказал:

— Нам нужно поговорить.

— Вот как?

Тон у Хэмфриза был слишком неопределенным, чтобы в нем можно было услышать презрение; но он довольно долго отдавал последние указания садовникам и только потом вернулся к Ловетту и произнес почти приветливо:

— Я вижу, что уже до моего появления здесь принцу очень хотелось, чтобы у него в саду и за его пределами посадили побольше тутовых деревьев.

Он указал на несколько рядов саженцев, которые находились поблизости; они едва достигали четырех футов в высоту и стояли наклонно в канавах с комьями земли на корнях, ожидая, пока не придет время для их высадки на постоянное место.

— Я понимаю, — продолжал Хэмфриз, — что некоторые из этих молодых деревьев должны быть высажены в аллее, которая ведет к дому, — воистину мудрое решение, милорд.

Ловетт с нетерпением посмотрел туда, куда он указывал. Было холодно, и ему хотелось вернуться во дворец.

— Мудрое решение? Почему?

— Потому что тутовым деревом управляет планета принца, то есть Меркурий, — снисходительно пояснил Хэмфриз. — И мне хотелось бы знать: не потому ли принц хочет, чтобы остальные деревья были рассажены повсюду?

— Да, таков замысел принца. Его высочество желает развивать у нас производство шелка.

Ловетт с тоской смотрел на дворец.

— Шелка? Деловое намерение. И честолюбивое. Интересно, чья это мысль?

— Конечно, принца. Он знает, что если тутового шелкопряда можно разводить на юге королевства — что, конечно, требует посадки тутовых деревьев, чтобы кормить червей, — тогда страна сможет избежать огромных сумм, которые тратятся на импорт, создать местный источник богатства и дать людям работу.

— Принц всегда принимает близко к сердцу благосостояние своего народа, — с восхищением заметил Хэмфриз.

На что Ловетт сказал:

— Воистину так. Как я сказал, нам нужно поговорить. Вы еще долго здесь пробудете?

— Вероятно, час или около того.

— Доложите мне, когда вы закончите ваши дела. Приближенные принца скажут вам, где меня найти.

Ровно через час, когда стемнело и садовники закончили свою работу и разошлись, стража проводила Хэмфриза к Ловетту. Охранники держались с ним настороженно. Ходили слухи, что принц полагается на своего садовника и уверен, что он сможет уберечь его от отравления, хотя Хэмфриз состоял на службе у принца всего два месяца. Но дело было не только в слухах. Никто из дворцовых солдат не доверял Хэмфризу с его странной внешностью и противоестественно бледным лицом, да еще с этим отвратительным шрамом на шее. Им не нравились его светлые глаза, его странные разговоры о звездах, планетах, о пагубных лучах. Им казалось, что от всего его существа веет колдовством. Те из них, кто был воспитан в старой вере, тайком крестились, если он оказывался рядом.

Равно не нравились им и четыре садовника, которых Хэмфриз привел с места прежней службы и которые сторонились тех, что жили в помещениях для прислуги и уже сдружились. Поначалу доходило до драк, пока не стало очевидным, что садовники Хэмфриза могут защитить себя. Стража принца, сопровождавшая Хэмфриза в тот вечер во дворец, надеялась, что его скоро выгонят.

Как им было приказано, они ввели садовника в длинную, освещенную свечами галерею на первом этаже, где помещалась все увеличивающаяся коллекция европейского искусства, которую собирал принц. Там был Спенсер, все еще в кожаной солдатской куртке, пахнущей конюшней. Рядом со Спенсером под тяжелой картиной, писанной маслом, стоял Джон Ловетт, глядя, как Хэмфриз идет к ним своей шаркающей походкой. Ловетт, в черном бархатном костюме, выглядел таким же томным, как и придворные, изображенные на картине, но Спенсеру, с пятнами пота под мышками, грязными сапогами и большой шпагой у пояса, здесь было явно не по себе, потому что он не был придворным, он был человек дела. Оба они с выжидающим видом смотрели, как приближается Хэмфриз, держа шляпу в руке.

Страже приказали ждать за дверью. Ловетт и Спенсер сели за большой стол в оконной нише и жестом предложили сесть и Хэмфризу. На столе лежали истрепанные от частого употребления карты Нидерландов и Священной Римской империи.

Спенсер отодвинул карты и сказал садовнику:

— Мы думаем, что есть вещи, о которых вы нам не рассказали.

— Милорды, — отозвался Хэмфриз, усаживаясь и подбирая полы плаща, — я сказал вам обо всем, о чем вы спрашивали. Что еще вам хотелось бы знать?

Ловетт наклонился вперед. Свет от ветвистого канделябра замерцал на его кольце с рубином и на крошечных эмблемах в виде геральдических лилий, вышитых на зеленом шелковом дублете.

— Не расскажете ли вы нам правду о своем прошлом?

— Правда всегда неуловима, милорды, — осторожно ответил Хэмфриз. — Но если вы могли бы несколько уточнить ваш вопрос, я постарался бы ответить на него. Возможно, вы объясните, какой аспект вас интересует, ибо всем памятны слова Понтия Пилата: «Что есть истина?»

Спенсер не выдержал:

— Да замолчите вы, глупец, перестаньте нести чепуху и скажите только — почему вы не сообщили нам с самого начала, что родились и выросли в католической вере?

— Потому что, милорд, — терпеливо ответил Хэмфриз, — вы меня не спрашивали.

Он проворно отодвинулся в сторону, поскольку Эдвард Спенсер тяжело встал со стула и наступал на него.

— Потому что, милорд, я больше не исповедую эту веру.

Спенсер снова опустился на стул, но лицо его оставалось мрачным от гнева.

— С какой стати мы должны вам верить? Вы явились сюда, забили голову принца колдовством и сверхъестественными фантазиями…

— Тише, — сказал Ловетт и предостерегающе тронул Спенсера за руку. — Выслушаем его.

Хэмфриз склонил голову в знак благодарности Ловетту, потом снова поднял ее; его светлые глаза под выпуклым лбом ярко блестели.

— Милорды, я родился в католической семье. Это было моим несчастьем. Соответственно я был воспитан в этой вере, но как только оказалось возможным, я отверг ее.

— Когда именно? — тихо вставил Ловетт.

— Как только, милорды, я стал достаточно взрослым, чтобы быть в состоянии осуществить выбор. Вы знаете, без сомнения, что, когда я был моложе, я вступил в протестантскую армию в Нидерландах под началом сэра Френсиса Вере.

— Мы знаем, — ворчливо сказал Спенсер. — Это было в 1602 году. И Вере был хорошим человеком. Значит, к тому времени вы покончили со своими католическими убеждениями? Поймите нас — мы все время должны опасаться папистских шпионов.

— Я попал в плен к испанцам в 1604 году, милорд. — Глаза Хэмфриза ничего не выражали. — Я был в отряде, посланном за припасами из осажденного города Остенде. Меня допрашивали люди Пармы.

— Это тогда вы заработали отметину на шее? — поинтересовался Ловетт.

— Именно. Я не всегда говорил так, как сейчас. Испанцы подвергают пленных пытке удушением, чтобы заставить их выдать своих товарищей.

— И вы выдали? — гаркнул Спенсер.

— Мне больно слышать от вас такие вопросы, милорд.

Спенсер, постукивая пальцами по столу, резко сказал:

— Я недавно разговаривал с несколькими людьми, уцелевшими при осаде Остенде. Они утверждают, что из попавших в плен к испанцам были отпущены только те, кто говорили. Предатели.

— Люди Пармы решили, что я мертв, — возразил Хэмфриз. — Меня выбросили и оставили на мусорной куче, где роются собаки. Какие-то добросердечные местные жители нашли меня там и выходили. Вскоре после этого был подписан мирный договор между Англией и Испанией. Лишенный помощи англичан, Остенде, как вы знаете, перешел к испанцам.

— То было главное предательство по отношению к нашим храбрым голландским союзникам, — рявкнул Спенсер.

Ловетт снова наклонился вперед.

— Вы должны простить нам наши вопросы, Хэмфриз. Мы знаем, что при назначении на эту должность вас расспрашивал сам принц Генрих. Вас рекомендовал граф Шрусбери. Но вы должны понять, что нам нужно знать все обо всех, кто имеет доступ к принцу.

— Вы считаете, что есть какая-то опасность? — спросил Хэмфриз, встретившись с ним взглядом.

Ловетт колебался, потом кивнул.

— Вам придется понять, — сказал он, — что наш благородный принц, хотя и храбр во всех отношениях, но боится тайных врагов. Он полностью доверяет тем, кто ему служит. Однако он верит в звезды и их влияние. Все это вы, несомненно, вскоре узнаете, притом что он уже потребовал, чтобы вы создали для него такой дворцовый сад, который способствовал бы его благополучию и безопасности.

— Тутовые деревья. Конечно. Я здесь, чтобы служить его королевскому высочеству всеми способами, какие есть в моем распоряжении.

— Вы здесь, чтобы ухаживать за растениями, это так, — отозвался Ловетт. — И еще вы здесь, чтобы утешать принца, отгонять мрачные мысли, потому что его сны предсказывают ему смерть. Но вы никому больше не должны рассказывать об этих страхах, мастер садовник, и не распространяйтесь о его разговорах с вами относительно трав и звезд. Вы поняли?

— Милорды, — спокойно произнес Хэмфриз, — милорды, неужели вы думаете, что я могу обмануть доверие принца?

Ловетт и Спенсер сказали ему, что он может идти, и молча смотрели на его сутулую фигуру, пока он шел обратно по галерее: его светлый плащ волочился за ним, а волосы при свечах казались почти белыми. Потом, когда он исчез за массивной входной дверью, Спенсер сердито хлопнул в ладоши и сказал:

— Не могу поверить, что этот человек был солдатом. Он просто предсказатель, шарлатан.

Ловетт повернулся к нему.

— Пережитое изменило его. Мы должны напоминать себе, что он обладает способностями, которые снимают у принца чувство тревоги. А Генриху нужен покой, потому что болезнь ума так же фатальна, как и болезнь тела.

— И вы думаете, что эта штука с растениями, подверженными влиянию звезд, сможет его успокоить? Это мошенничество, это некромантия. Ах, я и забыл — ваша жена любит такие вещи, не так ли?

— Она интересуется травами и астрологией, — сдержанно ответил Ловетт. — Но все женщины болтают о таких вещах. Это ничего не значит.

Спенсер все еще был исполнен воинственного духа. Ловетт продолжал:

— Вы знаете не хуже меня, что нашего принца преследуют страхи. Он не может спать. Его преследуют мысли о тайных врагах.

Спенсер оглянулся на итальянские и испанские лица, смотревшие на него с тяжелых портретов.

— Меня это не удивляет, — сказал он с иронией. — Вы вполне уверены, что этому садовнику можно доверять?

— Если одержимость садовника растениями может успокоить принца, давайте воспользуемся ею. И я надеюсь, вы помните, что распространение тутовых деревьев будет служить, как предполагается, совсем иным целям…

— Тс! — прервал его Спенсер. Он положил руку на плечо Ловетта, призывая к молчанию. Потом указал на приоткрытую дверь в дальнем конце галереи и сказал тихим голосом: — Мне показалось, что я слышу кого-то. Вон там, за дверью.

Ловетт уже вскочил, оттолкнув свой стул. И быстро подошел к двери.

По коридору уходила какая-то женщина, шаркая по деревянному полу. Крадучись, Ловетт пошел следом и настиг ее, когда она попыталась укрыться в пустой комнате. Он круто повернул ее лицом к себе.

— Вы следили за нами, мадам, — тихо произнес он, — вы пытались подслушать. Интересно, что же вы узнали?

Она постаралась вырваться, но он только крепче сжал ее. Женщина была моложе его на несколько лет — гибкая, с осанкой бывшей красавицы, с черными волосами, перевязанными лентами, и горящими темными глазами. На ней было зеленое шелковое платье, отороченное кружевом на рукавах и по вырезу.

Она сказала презрительно:

— А что я узнала? Я действительно ничего не слышала, но по вашему теперешнему поведению и по тайным посланникам, которые приходили сюда в последнее время и приносили вам деньги, могу догадаться, что вы занимаетесь, как всегда, каким-то мошенничеством — чем-то таким, от чего вы станете богаче, а кто-то другой обеднеет…

Он замахнулся и ударил ее. Потом ударил еще раз, чтобы она замолчала; затем пошел и запер дверь, чтобы никто не помешал ему наказывать ее, хотя никто не стал бы вмешиваться в то, что он делает — ведь это была его жена.

Ловетт пошел в свою контору, сел за письменный стол и начал изучать бумаги, имевшие отношение к королевским верфям, потому что до своего назначения к молодому принцу он несколько лет проработал на этих верфях под началом казначея военно-морского флота сэра Роберта Манселла и по-прежнему, к своему удовлетворению, имел связанный с ними доход. Собираясь выходить, он надел под плащ толстую стеганую куртку, которую надевал всегда, чтобы защититься от ножей убийц.

Хэмфриз снова вышел в сад, туда, где при свете фонаря самый молодой из его садовников, высокий, сильного телосложения юноша лет семнадцати-восемнадцати убирал на ночь инструменты в сарай, отданный в пользование Хэмфризу. Хэмфриз похвалил юношу за то, что тот сделал, и показал ему, как точить серпы и топоры песчаником. Потом отпустил молодого садовника, жившего во дворце, и вышел из сада через северные ворота. После его ухода стража задвинула засовы, ноябрьский туман снова набежал и скрыл луну, а Хэмфриз шел ровным шагом к деревне Холборн, к дому, в котором жил со своей больной матерью.

Они жили в маленьком коттедже из дранки и брусьев, который смотрел на поля, простирающиеся до Кларкенвелла. Когда-то вокруг была пустошь, но теперь к деревне подступали лачуги, таверны и шумные игорные дома, которые кирпичники и ирландцы без определенных занятий выстроили за пределами городских стен, чтобы уклоняться от налогов и от надзора отцов города. Маленький сад, окружавший дом Хэмфриза, был последним оплотом деревни.

В окне коттеджа горела свеча. Мать сидела у огня. Она редко выходила из дому, потому что ревматизм почти согнул ее. Теперь она недовольно посмотрела на сына.

— Тебе не следует оставлять меня одну так надолго, Стивен. Так надолго.

Он снял плащ.

— Нехорошо, что я должна оставаться здесь, — продолжала она, — в темноте, одна…

Он платил соседке, добросердечной женщине, приходившей несколько раз в день узнать, не нужно ли чего-нибудь матери, горят ли у нее свечи, хорошо ли набит дровами очаг. Но он все равно попросил прощения и успокоил ее. Вымыв руки, нарезал матери хлеба и мяса и сам поел вместе с ней. Она переместилась в кресло и стала смотреть на языки пламени, которое разжег Хэмфриз, чтобы отогнать холод ноябрьской ночи, а он сел у письменного стола в углу и, как бывало каждый вечер, делал заметки в своей записной книжке о работе, которую завершил в садах Сент-Джеймского дворца: о посадках и обрезке, о положении луны и звезд, которым подчиняются все настоящие садовники. Делая записи в книжке, он составлял свод садовника.

Планета Меркурий управляет тутовым деревом, поэтому оно обладает свойствами такими же разнообразными, какими обладает сам Меркурий. Тутовое дерево состоит из разных частей: спелые ягоды, по причине их сладости и сочности, разжижают жидкость, а неспелые — связывают ее. Сок листьев — средство от укуса змеи и помощь для тех, кто съел аконит. Веточка дерева, срезанная в полнолуние и привязанная к запястью, как говорят, может быстро остановить кровотечение.

Закончив работу, Хэмфриз помог матери приготовиться ко сну, выйти из дома и дойти до маленькой умывальни. Он был преданным сыном, и порой она чувствовала к нему благодарность.

Он залил водой огонь, задул свечи, старательно запер дверь и ушел в свою спальню.

11

Зачем я нужен Цезарю — не знаю,

Но рад уже тому,

Что нужен я ему,

И эту службу счастьем почитаю.

Бен Джонсон (1572–1637). Сиан

В ту же ночь, в поздний час, мучился еще один человек. Пытали его в тюрьме, которая называется Каунтер, на Вуд-стрит, что недалеко от Уэст-Чипа, ибо Годвин Филипс, тот самый старинный друг, которому Альбертус рассказал о чудесном письме к Ариелю, носящем на себе знак Джона Ди, хранил и другие тайны, кроме алхимических. Он был католиком, робким и тайным, и теперь сбылись его наихудшие страхи — он оказался в грязной тюремной камере, стены которой сочились сыростью; попал он сюда он по подозрению в том, что ему что-то известно о каких-то ужасных заговорах. Бедное тощее тело Филипса висело на стене, так как его запястья были схвачены железными кандалами, глубоко вкрученными в холодный камень.

«Необходимая жестокость — вот что это такое, — заявляли власти. — Разве не все католики, робкие, тайные или какие-то там еще, являются верными слугами папы и союзниками старого врага Англии — Испании? Разве не все католики — предатели королевства и народа?»

Узник застонал. Пот лился по его телу. Сухожилия тощих старых рук Филипса, обнаженных от локтей до запястий, потому что рукава дублета съехали вниз, натянулись под тяжестью его тела. Смиренный торговец мануфактурой выглядел слишком трусливым, чтобы быть участником какого-то адского замысла; но эти слуги сатаны, якшающиеся с ведьмами, отравляющие королевство Англия ядом своих темных дел, часто умудрялись прятаться под обманчивой внешностью. Таково было мнение Френсиса Пелхэма, который вел допрос; теперь он выжидал, а узник тихо всхлипывал в цепях. Промозглая сырость, казалось, пропитала стены в зеленых пятнах, и крысы возились по углам, куда не доходил свет единственной свечи. Филипс, кажется, не сможет долго молчать. Он утверждает, что ничего не знает, но у всех католиков есть тайны, в которых можно признаться, хотя бы назвать именах друзей-единоверцев, священников и тех, кто укрывает священников.

Пелхэм откинулся назад в своем кресле, оно вместе со столом составляло единственную обстановку этой пустой комнаты. На полу валялись клочья грязной соломы. Пелхэм, человек брезгливый, да еще и пуританин по природе своей, время от времени подносил к носу надушенный платок. Старик, висящий на стене, смердел; но ведь, как напомнил ему Пелхэм, прекратить пытки было исключительно в его власти.

Пелхэм откашлялся и приготовился заново начать допрос.

— Вас видели, — сказал Пелхэм, — в Уэст-Чипе. Вас заметили за беседой с вашим товарищем-заговорщиком по имени Альбертус. Вы перешептывались. Вы вместе рассматривали какую-то бумагу.

Филипс плакал от боли и ужаса. Он не мог не знать, что следующей ступенью после этого допроса будет комендант Уад и угроза дыбы в мрачном Тауэре.

— Альбертус не заговорщик. Эти записки просто об одном опыте…

— Опыте? Что вы имеете в виду?

Пелхэм подался к нему.

Узник, еще больше напуганный, облизнул потрескавшиеся губы. Филипс боялся сказать что-то, что вызовет на его голову новое наказание, потому что заниматься алхимией без лицензии или быть связанным с тем, кто этим занимается, считалось преступным.

— Мой друг Альбертус пытается сделать золото, — прошептал Филипс. — Записки, которые он показал мне, содержат просто некое руководство, некоторые указания…

Пелхэм нетерпеливо фыркнул. Лондон кишит шарлатанами и чародеями; человеческое легковерие и алчность, по его мнению, не знают границ. И ему не хотелось расставаться с подозрениями насчет заговора папистов.

Пелхэм был протестантом до мозга костей, приученным от рождения почитать королеву Елизавету, защищать ее страну и веру ее страны. Имена героев Дрейка и Рейли, которые спасли Англию от Великой Армады, с ранних лет врезались ему в голову, хотя судьбы у них были очень разными — Дрейк давно умер в плаванье от лихорадки, а Рейли, возможно, самый благородный из всех них, томится в Тауэре, обвиняемый — ложно, конечно, — в заговоре против короля Якова.

Жизнь Пелхэма была долгим сражением против предательства испанцев и их католических прихвостней, хотя Англия и заключила мир с Испанией пять лет назад, что было само по себе предательством, как считал Пелхэм, и не только Пелхэм. Но комендант Уад не допустил бы подобных разговоров, потому что у него тоже был начальник, Роберт Сесил, самый могущественный и хитрый человек в королевстве, а он-то и был автором мирного договора. Это он продумал каждое слово договора 1604 года, который предавал их храбрых голландских союзников, продолжавших в одиночку доблестно сражаться против Испании; сражаться, пока борьба не оказалась непосильной даже для храбрых голландцев. Окончательный договор — капитуляция, как считал Пелхэм, — между Испанией и Голландией был подписал ранее в том же самом году. Король Яков послал своих приспешников в Гаагу принять участие в мирных переговорах, в то время как, по мнению многочисленных честных англичан, он должен был бы послать армию для поддержки Нидерландов в их борьбе против испанского господства.

И теперь тень войны, порожденной спором о Юлих-Клевском наследстве снова расползалась по Европе; и снова король Яков отступил. Он говорил двусмысленно, то обещал войска, чтобы помочь силам протестантов, но при этом ничего не делал, чтобы собрать эти войска, то хотел, чтобы его сын и наследник, принц Генрих, заключил брак с испанской принцессой. Он хотел испанского золота, которое предлагалось в приданое. Католического золота.

Пелхэму претила такая связь с врагом — врагом, который по-прежнему, как он был убежден, замышлял падение Англии при помощи методов, незаметных, но гораздо более опасных, чем открытая война. Он резко спросил своего страдающего узника:

— Где живет этот Альбертус?

— На Крукд-лейн, у Рыбной пристани. Рядом со свечной лавкой. Его там все знают. Господи, помоги мне…

Филипс снова застонал, Пелхэм нахмурился. Мертвым этот человек станет бесполезен. Он позвал тюремщика, чтобы тот освободил старика, и два человека отволокли ничего не соображающего Филипса обратно в камеру. Некоторое время Пелхэм, погруженный в глубокую задумчивость, расхаживал по камере.

Алхимики, колдуны, маги — все это шарлатаны, наживающиеся на предрассудках глупых людей, на их страстном желании найти во что бы то ни стало философский камень, который может создать золото. Конечно, золота хотят все, и Френсис Пелхэм не меньше всех остальных, потому что ему не было еще и двадцати пяти лет, когда он влез в крупные долги. Он происходил из достойной, но обедневшей семьи. Его отец, чиновник, умер, когда Пелхэм был еще совсем молодым, и Пелхэм одолжил денег, необходимых для завершения образования в гильдии стряпчих и для участия в экспедиции на злополучные Азорские острова. Вступив в брак, он был вынужден взять на себя расходы по дому, а финансовое вознаграждение за его работу уменьшилось с заключением мира с Испанией.

Он надеялся, что обогащение придет к нему из другого источника. Три года назад, перед тем как жениться на Кейт, он купил у нее ее долю построенного на паях корабля под названием «Роза», который отплыл в Новый Свет, — эти паи Кейт унаследовала от отца и хотела продать.

Он совершил эту сделку не раздумывая, во-первых, потому что чувствовал, что обязан Томасу Ревиллу жизнью, а во-вторых, потому что влюбился в осиротевшую дочь Ревилла. «Влюбился?» — с горечью подумал он. Скорее, это было какое-то наваждение. Он жаждал добиться благодарности от Кейт Ревилл с такой страстью, что его обычный здравый смысл изменил ему. Точно так же, словно звезды над ним пришли в хаотическое состояние, его взволновали, как и очень многих тогда, рассказы об успехах путешествий в Новый Свет; он слышал, что там есть меха и красители, серебро и древесина, за счет чего можно было сколотить состояние. Он одолжил, всецело надеясь на корабль, большую сумму денег, чтобы расплатиться со старыми долгами. Но одно из судов, вместе с которым отплыла «Роза», уже вернулось в Англию и привезло о «Розе» дурные вести; следовало опасаться, что «Роза» пропала в испанских территориальных водах.

А Кейт? Она приняла его предложение, но никогда не любила Пелхэма.

Вот уже много лет Пелхэм наблюдал, как другие, обладающие гораздо меньшим умом, гораздо менее преданные, чем он, — не он ли стал хромым, служа своей стране? — живут за счет богатств этой земли. Они либо добивались покровительства, либо имели жалкий талантишко к музыке или поэзии; либо иногда — и это казалось Пелхэму самым гнусным, — чтобы привлечь к себе внимание короля и стать его фаворитом, нужно было прежде всего научиться лгать и льстить.

Пелхэм не умел лгать, не умел притворяться; его карьера, как и брак, шли к закату.

Злой, так ничего и не узнав о католическом заговоре от старого мануфактурщика, он направился к выходу из тюрьмы, но там его ждали новые дурные вести, потому что отдавая ключи тюремщикам и прислушиваясь к их разговору, он узнал, что в город вернулся Нед Варринер.

Услышав эту новость, Пелхэм почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Этого не может быть, этого не может быть. Власти не знали о возвращении Варринера. Долг Пелхэма — исправить это положение, ибо Пелхэм подозревал, что Варринер — который некогда осмелился упрекнуть Пелхэма в грубом обращении с узниками-католиками — мог быть виноват в побеге изменника Эшворта два года назад, несмотря на то что неоднократно предпринимались попытки отвести эти обвинения как ошибочные.

Поспешный отъезд Варринера в изгнание почти сразу же после побега Эшворта утвердил Пелхэма в его подозрениях. Власти отмахнулись от его обвинений. Но Пелхэм был убежден, что кто-то покровительствует Варринеру. И вот Варринер вернулся.

Он пошел прямо в Тауэр к Уаду доложить о возвращении Варринера, но ему было сказано, что Уад занят и не может принять его. Он попросил перо и бумагу и написал короткое письмо, отдал его и добавил, что оно срочное.

Пелхэм устремился обратно в город; ночные улицы не пугали его. Его решительный и отважный вид, несмотря на хромоту, защищал его не хуже, чем крепкая шпага, от рыщущих бродяг и воров. Он прошел мимо церкви Святого Петра. Дул холодный ветер, разгоняя дымку, которая весь день висела над городом, и принося запахи несвежего мяса и овощей с рынка, но подойдя к Кэндлвик-стрит, Пелхэм заколебался.

Оглядевшись вокруг, он подошел к дому, стоявшему в тени церкви, вошел через боковую дверь, которой пользовались поздние посетители. Там он заплатил женщине, как делал это и раньше, за ее услуги — она не была ни молода, ни красива: ее худое смуглое лицо было отмечено шрамом на лбу. Когда он увидел ее в первый раз, то почувствовал, что она, с ее несовершенством, испытывает те же страдания, что и он. Конечно, она поняла, что ему нужно, — снять напряжение и забыться. В то время как Френсис Пелхэм мужественно боролся с демонами папизма в тюрьме Каунтер, демоны в его чреслах жаждали вырваться на волю такими путями, которых он стыдился.

Пелхэм чувствовал, как женщина с худым жестким лицом наблюдает за ним, сидя верхом на его измученном теле. Он избавился от напряжения и теперь испытывал жестокий стыд. Но он знал, и она знала, что он снова придет сюда. И вот он с опустошенной душой — то были последствия изгнанной похоти, — пошел наконец, хромая, домой мимо прячущихся в тени городской стены бормочущих нищих и воров, настороженно наблюдающих за прохожими.

«Варринер на свободе. Ненадолго, — поклялся он. — Где бы ни находился этот человек, что бы ни собирался делать, я положу конец его проделкам».

12

Мудрые обитатели античного мира не всуе использовали звуки музыки и пенье, чтобы укрепить здоровье тела и восстановить его так, чтобы человек мог приобщиться к гармонии и сделать его полностью небесным. Более того, нет ничего действеннее, чтобы отогнать злых духов, чем музыкальная гармония.

Генри Корнелиус Агриппа (1486–1535). Три книги об оккультной философии. 11. XXVIII

— Ты должен еще поиграть мне. Ты должен. Я настаиваю.

Так говорил принц Генрих в музыкальной комнате на первом этаже Сент-Джеймского дворца, в окна которой проникал свет ноябрьского солнца. Принц, бледный, пылкий, как всегда, в черном, был окружен своими советчиками и защитниками: Эдвардом Спенсером, Ловеттом, священником Мэпперли и королевским шталмейстером шотландцем Дунканом. А обращался он к Неду Варринеру, который сидел рядом с клавесином под великолепным канделябром, свисавшим с потолка, расписанного ангелоподобными музыкантами. Нед держал на колене лютню, он только что кончил играть медленные паваны, которые любили при французском дворе. Аудиенция Неда у принца началась с молитвы, и теперь он старался поддержать соответствующее настроение.

Нед обнаружил, что получить доступ в хорошо охраняемый дворец принца Генриха довольно легко, если прийти без оружия и с лютней, намекнуть на то, что ты принес вести с иноземных полей сражений, и особенно если заявить о своем поклонении святому Мартину из Тура, покровителю воинов-христиан.

Нед склонил голову, услышав, что принц требует еще музыки, но объяснил, что сначала нужно перенастроить лютню. Спенсер, старый волк, смущенно заерзал — ему явно было скучно. Пока Нед поправлял колки своего инструмента, Генрих наклонился вперед и расспрашивал его о том времени, что он провел в солдатах в Нидерландах, о новой тактике Морица против испанской мощи, о том, как Парма использовал осадную тактику, и о его оружии. Угрюмый старый Спенсер тоже расспрашивал Неда о его солдатском времени, интересовался местами, где он побывал, его военачальниками, и эти вопросы, как полагал Нед, имели цель поймать его в ловушку. Но Спесеру не удалось это сделать.

Нед предположил, что Спенсер отвечает за безопасность принца и Генриха здесь явно хорошо охраняют. Все его спутники носят оружие, и у каждой двери стоят вежливые, но в полном вооружении стражи. Самого Неда тщательно обыскали, прежде чем впустить во дворец. Он пришел безоружный и оделся старательно, в неброский дублет из черной парчи, дополненный только что начищенными испанскими сапогами; с сапогами он, судя по всему, переборщил, потому что заметил, что Спенсер смотрит на них неодобрительно.

Спенсер подозревает его. «Умный человек, — подумал Нед, — но Джон Ловетт, которого хочет убить Нортхэмптон, был самым вежливым из всех них». Оказалось, что Ловетт разбирается в музыке больше, чем все остальные, и что он больше других путешествовал, посетил двор императора Рудольфа. Теперь он подошел ближе и спросил у Неда, не общался ли он с кем-нибудь из прославленных музыкантов Восточной Европы, которыми император Рудольф, как всем известно, окружает себя. Нед взял лютню и на миг задумался. Потом запел.

Себя пожрал дракон,

И черный ворон умер;

Металл — но жидкость он,

Материя — но дух,

Холодный — но весь в огне,

Лекарство — но страшный яд.

Ловетт, который был одет в вышитый камзол, покрытый эмблемами принца, и носил на правой руке кольцо с большим рубином, нахмурился, когда Нед закончил.

— Это песня об алхимии. Интересный образ. Но нелепый, конечно? — и добавил, уже спокойнее: — И вряд ли уместный.

Сердитый вид Спенсера явно говорил о том, что он об этом думает.

Но принц Генрих подался вперед, глаза у него горели, и он спросил:

— А ты знаешь что-нибудь еще о том, как делать золото? Об алхимии?

Нед мгновенно осознал, что свиту принца охватила тревожная дрожь. Ловетт вмешался, прежде чем он успел ответить:

— Наш гость уже объявил себя знатоком музыки и боевых действий. Сомневаюсь, что у него было время углубляться в подобные эзотерические материи во время странствий.

Он глянул на часы.

— Теперь вам пора, милорд, идти на назначенную встречу с вашим церемониймейстером. Могу ли я сопроводить вас туда?

Принц встал.

— Если это нужно.

Он повернулся к Неду.

— Приходи поскорее опять. Мне понравилось слушать твою музыку и твои рассказы о войне в Нидерландах. Мои слуги проследят, чтобы ты смог подкрепиться, прежде чем уйдешь.

После того как принц ушел с Ловеттом, Спенсер повернулся к Неду с воинственным видом.

— Будь осторожней, парень. Мы здесь не любим смутьянов. Пошли со мной.

Спенсер отвел его на кухню и оставил там, при этом вид у него был такой, будто он от всей души желает Неду подавиться. Слуга принес ему тарелку с холодным мясом и ломтем хлеба. Нед спросил эля, и как только слуга пошел за ним, Нед быстро вышел и свернул в длинный пустынный коридор, шедший в направлении, противоположном тому, откуда он пришел.

Он знал, что дворец пустовал со времен правления Марии Тюдор, и теперь принц обновлял его для своего проживания. Кое-какие строительные работы уже завершились. Королевские апартаменты, галерея и различные покои, примыкавшие к церкви, были обновлены. Но остальное находилось в заброшенном состоянии, потому что королева Елизавета не хотела занимать дворец, где ее старшая сестра и враг королева Мария регулярно устраивала мессы со своим мужем, Филиппом Испанским.

Еще один слуга, не тот, что прислуживал ему, а другой, поспешал навстречу. Нед не посмотрел на него, но прошел мимо ровным шагом, целеустремленно, словно знал, куда идет. Слуга прошел мимо, торопясь по порученному делу.

Многие из покоев, в которые заглядывал Нед, были пусты. В некоторых комнатах лежали груды бревен, в других — ненужная мебель. Он вошел в одну из таких пустых комнат, где из окна были видны двор и дверь в конюшню; потом услышал какой-то тихий звук за спиной и быстро обернулся.

В дверях стояла женщина. Она была одета просто, но дорого — в платье зеленого шелка, украшенное кружевом, ее темные волосы убраны кверху, но не покрыты, и на ней было ожерелье из жемчуга. Ей было, наверное, слегка за тридцать, и Нед подумал, что красоту ее лица омрачает горечь.

Женщина смотрела на него изучающе, почти с удовольствием.

— Ты заблудился, мастер музыкант? Я только что слышала твою игру.

Он поклонился и сказал:

— Я искал выход, мадам. Мне указали это направление, но кажется, я не там свернул.

Она недоверчиво улыбнулась.

— Не могу себе представить, — сказала она, — что они могли бы позволить тебе бродить здесь одному. Предупреждаю: заблудиться здесь — плохая мысль. Ты мог бы никогда не выйти отсюда.

Он не сумел скрыть удивление.

— О, — продолжала она, поднося руку ко лбу, — скука этого места вызывает у меня рассеянность. Каждый день — церковь, по воскресеньям — дважды. Часто кажется, что здесь каждый день — воскресенье. Здесь вас подвергают штрафу, если вы богохульствуете — даже самую малость, мастер музыкант, и вас порют кнутом, если вы прелюбодействуете. Ты когда-нибудь прелюбодействовал?

Женщина подошла ближе. Она слегка пошатывалась, и от нее пахло вином — Нед понял, что она пьяна.

Он попятился глубже в комнату, но она последовала за ним.

— Здесь нет никаких возможностей для прелюбодейства, — продолжала дама, выглядывая в окно. — Никакой возможности получить какое-нибудь наслаждение. Я брожу в той части дворца, которая разрушена, потому что это единственное место, где я могу избавиться от стражи принца. Все они шпионы.

Она быстро повернулась к нему.

— А ты шпион, мастер музыкант?

Он попытался рассмеяться.

— О нет. Просто бедный лютнист.

— Тогда почему ты бродишь по дворцу?

— Потому что я заблудился. Как я сказал, я попытался найти выход. Я не думаю, что какой-нибудь шпион может попасть в этот дворец.

— Верно. Как ты видел, принц Генрих окружен своими друзьями-солдатами — Спенсером, Дунканом и прочими. Господи, как же я ненавижу Спенсера. Всякий раз, когда я смотрю на него, он заставляет меня думать о мертвых телах на поле битвы. Что же до всех остальных, они притворяются такими храбрыми, такими храбрыми, дальше некуда…

— А вы не считаете их такими?

— Принц Генрих храбр, когда речь идет о верховой езде, о турнирах, о фехтовании. Но он боится яда. Однажды он велел составить себе гороскоп. Там было сказано, что он никогда не станет королем, что яд оборвет его жизнь. Яд и заговор…

Она оборвала фразу и, казалось, впала в рассеянность.

Нед сказал:

— Я уверен, что принимаются все необходимые предосторожности.

— Предосторожности?

Она снова придвинулась ближе.

— Что может человек, даже принц, сделать против врага, предопределенного судьбой? Конечно, нанимают разных людей, чтобы служить ему, чтобы обеспечить его безопасность, все равно, естественная ли это безопасность или сверхъестественная. Теперь наш благородный принц одержим замыслом создания своего сада. Он верит, что определенные деревья и цветы обеспечат ему большую безопасность. Особенно тутовые деревья — они здесь везде. Его советчики тайком смеются над ним. Но мой муж на его увлечении делает золото.

Она взяла Неда за руку и повернула ее ладонью вверх, поглаживая пальцы, загрубевшие от шпаги.

«Золото». Нед убрал руку.

— Это правда, что принц интересуется алхимией?

— Пожалуй, да — они все этим интересуются, но мой муж знает, что существует гораздо больше других способов нажить состояние. Понимаешь, он когда-то работал на королевской верфи в Дептфорде, а это настоящая золотая жила для тех, кто знает, как добывать богатство. Или возьмем, например, живопись. Он делает состояние, ввозя в страну произведения искусства, — считается, что это для принца, но я думаю, что Генрих даже не видит эти произведения.

— А что же происходит с этими произведениями?

— А это знает только Господь Бог. Произведения искусства хранятся в большой тайне в Дептфорде, на складе принца. Сомневаюсь, что они вообще существует. Но золото — существует. Я видела, как мой муж считал его.

— Откуда это золото?

— От верных друзей принца. Но я не верю, что они станут тайком вкладывать столько денег просто, чтобы покупать картины для Генриха…

Она осеклась, услышав шаги, приближающиеся по коридору и свернувшие к двери. В дверях появился человек. Это был Джон Ловетт, главный секретарь принца Генриха. Он посмотрел на жену; потом они с Недом посмотрели друг на друга. После короткого молчания он сказал Неду:

— Если ты хотел, Варринер, чтобы тебя проводили по дворцу, тебе следовало бы сказать. Моя жена, — он шагнул вперед и легко взял женщину за запястье, — неважно себя чувствует. Ей нужно лежать.

Жена Ловетта раздраженно рассмеялась. Потом закашлялась.

— Не вина вашего бедного лютниста, что он забрел так далеко. Он собирался выйти, но я перехватила его и привела сюда.

— Могу я спросить, зачем?

— Чтобы показать ему привидения, которые являются в этом отвратительном дворце, — сказала она. — Боже мой, в один прекрасный день я стану одним из этих привидений.

Ловетт натянуто улыбнулся.

— Сара, вы не должны, вы действительно не должны так себя утомлять.

Затем он обратился к Неду:

— Оставайся здесь. Я приведу кого-нибудь, кто тебя проводит. Я должен отвести жену в ее комнату.

Нед наклонил голову. Ловетт увел жену. Нед выждал немного, потом тихонько вышел за дверь и посмотрел им вслед.

Он увидел при слабом свете свечи, что Ловетт остановился. Он взял жену за плечи и толкнул ее к стене. Потом встряхнул. Казалось, он допрашивает ее; она отвернула голову и, наконец, что-то сказала, закрыв глаза в знак отрицания; он снова встряхнул ее. После чего поднял руку и с силой ударил по лицу.

Сара Ловетт вскрикнула, потом обмякла в его руках. Он поволок ее прочь, и они исчезли из виду. Спустя некоторое время в конце коридора появился слуга и вывел Неда наружу.

Когда они вышли из дворца, небо уже темнело. Нед шел за своим провожатым через наполовину завершенный сад, который, как и дворец, представлял собой сочетание заброшенности и новых начинаний. Часть сада была перекопана и засажена новыми растениями. Строились стены, прокладывались мощеные дорожки. О дикой лесной местности, которая была здесь раньше, напоминали только старые деревья, нависающие над головами, — деревья, да еще грачи, которые с громкими криками устраивались на ночлег на голых безлистых ветвях.

Слуга, шагавший впереди Неда к дальним воротам, уже исчезал в сумраке. Нед остановился на миг, чтобы снова посмотреть на дом. Оно было хорошо выбрано, это место, чтобы принц мог жить в безопасности, — крепкие тюдоровские стены, высокие окна, из которых видна окружающая местность и прочные изгороди, отделяющие парк от диких пастбищ Сент-Джеймс-филдз.

Когда он снова обернулся, то не увидел своего провожатого, зато дорогу ему преградила группа людей, судя по их одежде, садовых рабочих, собравшихся вокруг человека, лежащего на земле. Нед подошел ближе и увидел юношу, бьющегося в эпилептическом припадке. Двое не давали ему изувечить самого себя, пока он метался по мягкой земле. Нед видел эпилептиков, живущих прямо на улице. Часто их доводили до приступов озорные дети, либо такие же нищие, которые надеялись отобрать у них их жалкие гроши.

Внезапно он осознал, что рядом с ним стоит какой-то человек в длинном светлом плаще и широкополой шляпе, низко надвинутой на выпуклый лоб. Плечи у него были сутулые, и от этого он казался старше, чем был на самом деле; глаза — светлые и наблюдательные. Багровый шрам, точно веревка вокруг шеи, делал его нерасполагающую внешность еще более угрюмой.

— Я готовлю лекарства сам, — сказал этот человек Неду, словно тот задал ему вопрос. — Белена и рута хорошо успокаивают перевозбужденный ум. Осторожней, осторожней! — крикнул он одному из рабочих, поднимавших больного, у которого кончился припадок. — Я знаток растений, сэр, — продолжал он, обращаясь к Неду, — и главный садовник принца Генриха. Меня зовут Стивен Хэмфриз. А вы — музыкант.

Он указал на лютню Неда.

— Я слышал вас — некоторое время работал под открытым окном музыкальной комнаты. Я тоже был когда-то солдатом в Нидерландах.

Это объясняло, откуда у него шрам. Но прежде чем Нед успел ответить или спросить его о чем-нибудь еще, садовник кивнул в сторону ворот:

— Я не должен вас задерживать. Ваш сопровождающий ждет вас.

Нед пошел к большим воротам, которые сторож отпер для него. Он прошел через них, заметив, что их каменная кладка украшена резьбой, изображающей посохи пилигримов и створки раковин — эмблемы паломников, посетивших гробницу святого Якова; и все время, пока он слышал, как за ним захлопываются ворота, ему казалось, что он ощущает взгляд светлых глаз знатока растений, у которого такой ужасный шрам на шее.

Придя в Аллею Роз, он узнал, что брат был ранен в драке.

— Мы хорошо им задали, Нед, — сказал Мэтью, лежа на кровати, и подмигнул друзьям, которые собрались вокруг. — Верно, ребята?

Потребовалось время, пока Нед вытянул из него всю историю. Оказалось, что Мэтью отправился совершать набег на совершенно пустой дом рядом с Байнардз-Кэстл, в сопровождении нескольких своих товарищей и с двумя повозками, в которых Петри возит уголь, но как раз тогда, когда они готовились ворваться в дом, попали в засаду. Мэтью веселился, рассказывая об этом, но лицо его под жесткой черной бородой было бледно, а на лбу была отвратительная рана.

Друзья стояли вокруг кровати больного с воинственным видом, словно старались защитить его. Там были Петри-угольщик и Дейви с пепельными волосами. Стин слонялся поблизости — типичный стряпчий с сомнительной репутацией с жидкими каштановыми волосами, в потертом костюме опустившегося законника. Элис сидела рядом с Мэтью. Она старалась не встречаться взглядом с Недом.

Нед обрадовался, увидев, что в комнату входит старый толстый доктор Льюк, держа в руках миску какого-то отвара из трав. Льюку было около шестидесяти лет, и он частенько говаривал, что получил степень в Кембридже и что у него была лицензия Королевского колледжа врачей, хотя о причине, по которой этот колледж отобрал у него лицензию, он предпочитал не распространяться. Он путешествовал за границей — бежал, как говорил кое-кто, — и служил некоторое время врачом в английских войсках в Нидерландах, за несколько лет до того, как там служил Нед. Теперь в промежутках между запоями он ухитрялся с неизменной добротой и немалым умением помогать окрестному населению. Нед доверял ему не меньше, чем любому из врачей, которых знал. Пока тот был трезв.

Мэтью взял лекарство, протянутое Льюком, и выпил его, скривившись от горечи. Потом снова обратился к брату.

— Я говорил им, Нед, о твоих балладах, — сказал он. — Особенно о той, что о Скропе, и о маленьком смазливеньком шотландце короля — Карре, и лорде Сесиле и его любовницах…

Он осекся и закашлялся.

— Очень уж противное снадобье ты мне дал, Льюк.

— Я написал еще баллады. Завтра отнесу их печатнику, — пообещал Нед.

Мэтью улыбнулся, откинулся назад и снова сердито посмотрел на Льюка с его косматыми седыми волосами, торчащими во все стороны вокруг лысеющей макушки, который наклонился, чтобы налить ему еще лекарства.

— Слушай, — поманил Мэтью Неда, — слушай, Нед, у меня есть мысль. Найди мне выгодный способ избавиться от пятидесяти пар наголенных подушечек, и я поделюсь с тобой выручкой.

— Наголенные подушечки, — повторил Нед. — Сначала тебе придется сказать, что это такое.

— Это утолщители икр, сделанные из пробки. Костлявые мужчины вкладывают их в чулки, и кажётся, что у них красивые ноги. Дейви украл их по ошибке. А кому они нужны, черт побери, — продолжал Мэтью, указывая на свои крепкие ноги, — кроме придворных щеголей?

Нед усмехнулся.

— Если они из пробки, можно продать их рыболовным судам. Или предложить «Московит Компани». Я слышал, в Москве в ходу английская мода.

Мэтью нахмурился, не уверенный, что брат говорит серьезно.

— Послать их в Москву? Ну нет. Слишком долго придется ждать, чтобы вернуть свои деньги. Льюк, старый мясник, оставь в покое мою руку.

Льюк, осматривавший рану на руке Мэтью, повернулся к своей сумке за новым бинтом. Мэтью притянул Неда к себе и, понизив голос, чтобы никто не мог его услышать, прошептал:

— Еще кое-что. Сегодня приходила эта дочка Ревилла, вместе с которой мы брали уроки.

— Кейт? Она приходила сюда?

— Да. Она разыскала меня — наверное, расспрашивала в округе. Ей нужен был ты, и когда я сказал, что тебя здесь нет, ответила: «Пожалуйста, передайте ему, чтобы больше не было стихов». Ты это понимаешь, Нед? Больше не было стихов, сказала она… Ох ты черт!

Он вздрогнул, когда Льюк кончил перевязку и помазал рану на лбу какой-то едкой мазью.

— Ему нужно отдохнуть, — сказал всем доктор Льюк. — Дайте ему немного покоя. К утру ему будет гораздо лучше.

— О «Короне» и думать нечего? — рявкнул Мэтью.

— Возможно, завтра.

Нед сжал на прощанье руку брата и пошел вниз. На кухне он увидел Пэта, который отвел его в сторонку.

— То, что случилось сегодня, очень нехорошо, — сказал Пэт Неду. — Они были из банды белого братства — те, что напали на нас у дома, который мы хотели ограбить. Они зарятся на участок твоего брата, Нед. Я думаю, у них есть констебль, которому они платят. И — хуже всего — я уверен, что они знали, что мы придем.

Нед, еще не пришедший в себя от рассказа Мэтью о Кейт, спросил:

— Значит, ты все еще думаешь, что кто-то выдает Мэтью?

— Больше чем всегда. Но я не знаю кто. Поговори с ним, Нед, когда подвернется случай.

Нед пошел в пекарню, Варнава следом за ним; он разжег уголь в старой печке, чтобы в комнате стало теплее, и смахнул осколки лопнувшего тигля. При свете свечи он снова просмотрел письмо к Ариелю. Интересно, сколько нужно времени, чтобы превратиться в безумного старого алхимика вроде Альбертуса? «После ночи долгого и незаконного заточения встанет золотое Солнце, и это произойдет властью Камня, lapis ex caelis; ибо будь уверен — в то время, как Ариель восстанет, Лев падет».

В письме был маленький рисунок льва с гривой, походящей на лучи солнца. Вид у зверя был невеселый. Мир алхимии, насколько было известно Неду, был полон животных — как реальных, так и мистических: пеликанов и фениксов, василисков и павлинов.

Нед перешагнул через распростертого Варнаву и сел на каменную скамью. Снова шел дождь, стучал по крыше маленькой пекарни. Печка мерцала, подмигивая Неду. Он потянулся за украденной книгой и прочел:

Алхимия лежит в основе множества знаний, необходимых тем, кто работает с металлом. А эмблема Льва была священной с древних времен. Священники Гелиополя описывали Льва как стража у ворот в нижний мир. В более близкие времена в алхимии Лев использовался как символ падшего короля, чья гибель необходима для возрождения нации.

Он подумал о том, как Кейт прочла бы это письмо вслух своим красивым, серьезным голосом. В ее устах оно прозвучало бы как стихи. Потом она посмотрела бы на него и улыбнулась. «Еще одна загадка для тебя, Нед. Сколько тебе понадобится времени, чтобы разгадать ее?»

Нед понял, что замерзает, несмотря на жар от печки. От горна, поправил он себя. «В священном горне, носящем знак, который также питает многих пилигримов…»

Он закрыл глаза и снова увидел вырезанные на камне раковины, которые во множестве использовались как украшения в Сент-Джеймском дворце. Створки раковин, повсеместно признанные эмблемой паломников, странствующих к святыне святого Иакова в Компостелле.

Он нетерпеливо сложил письмо и заходил по маленькой комнатушке. Алхимия. Заговоры. Махинации… Когда Кейт сказала, что не хочет иметь с ним ничего общего, он почти решил снова уехать в изгнание. Но теперь, хотя она и повторила свои слова, он передумал.

Теперь ему хотелось знать, что происходит в Сент-Джеймском дворце. Но дело было не только в этом — он нужен своему брату. У Мэтью, как и у Неда, есть враги.

На другое утро Нед собрался отнести баллады печатнику, как и обещал Мэтью, но сначала пошел в логово старого алхимика Альбертуса, решив снова попытать счастья с этим письмом, поскольку старик знал больше об алхимии, чем кто-либо еще из всех тех, с кем он говорил. Но когда он постучал в дверь Альбертуса на Крукд-лейн, рядом с домом свечника, ответа не последовало. Он открыл дверь и вошел.

И отступил, потрясенный. Все здесь было переломано. Печь холодная. Миски и сосуды разбросаны по полу. Он поднял стеклянный тигель, который как-то уцелел при погроме. Сунув его под плащ, он постучал в дверь свечника по соседству, чтобы узнать, что произошло.

— Вам не повезло, если вам нужен Альбертус, — сказал свечник, отрываясь от пачек сальных свечей, проверяя их по описи. — Он думал, что найдет способ делать золото. И что из этого вышло? Он мертв.

— Но с ним все было в полном порядке всего пару дней назад. Как он умер?

— Его убили. Не дал кому-то ограбить дом, скорее всего; вы видели, какой там беспорядок. Он не стал сопротивляться. У него на теле было много ножевых ран, очень много; ему даже отрубили палец. Может, они решили, что у него где-то спрятано золото, и его пытали из-за этого. Но я думаю, у него ничего не было. Беден был как церковная мышь, это уж точно, хотя его и считали алхимиком.

Нед отвернулся, в замешательстве провел рукой по волосам,

И снова его охватило глубокое чувство тревоги.

Он пошел в лавку печатника. Светило полуденное солнце, в Чипсайде было многолюдно, и Нед отдался течению толпы. Потом он свернул в проулок, в тень церкви Святого Павла, потому что вдруг осознал, что за ним кто-то идет. Опять. Когда преследователь начал высматривать его на людной улице, Нед вышел вперед и спокойно сказал в спину этому человеку:

— Лучше бы вы просто подошли ко мне, Саймон, вместо того чтобы идти за мной.

Саймон Терстан вскрикнул и быстро обернулся.

— Господи, Нед. Как вы меня напугали. Я т-только хотел нагнать вас.

— Зачем?

— Боюсь, у меня плохие новости. Я везде вас искал.

— Ну?

— Френсис п-Пелхэм услышал, что вы вернулись в Лондон, и устроит вам неприятности из-за побега этого Эшворта два года назад.

Нед нахмурился.

— А его станут слушать?

— Скорее всего нет. Но я думаю, он гонится за вознаграждением. Ему страшно нужны деньги, чтобы расплатиться с долгами.

Нед обдумывал сказанное.

— Пелхэм что, в долгах?

— Ну да. Он сильно задолжал одному ростовщику на Ломбард-стрит. Дюпре его зовут. Но у кого в наши дни нет проблем с деньгами? Что это у вас под плащом?

— Тигель, — сказал Нед, вынимая стеклянный сосуд и поворачивая его так, что солнце вспыхнуло на его изгибах. — Кажется, все стараются открыть тайну философского камня. Наверное, я присоединюсь к ним.

Саймон бросил на него сердитый взгляд.

— Пелхэм хочет арестовать вас за измену, а вы болтаете об алхимии.

Нед похлопал Саймона по плечу.

— Я написал об этом несколько баллад, вот и все.

Он указал на листки бумаги, которые нес печатнику.

— Все знают, что это вздор.

— Возможно. Хотя вы были бы удивлены, узнав, сколько людей увлекаются этим. Кстати, ваш тигель никуда не годится. В нем трещина.

Нед медленно поднял тигель.

— Да, трещина. Полезный вы человек, Саймон.

И он швырнул стеклянный сосуд в сточную канаву, полную мусора.

— Нед, Нортхэмптон просил меня сообщить вам вот что. У него возникло неожиданное д-дело за пределами Лондона; его не будет несколько дней. Но он хочет видеть вас в Уайтхолле тринадцатого. Он говорит, что Театр масок ее величества королевы будет репетировать свое новое представление в Банкетном зале, так что в толчее и шуме вы сумеете пройти незаметно. Он сказал, чтобы я напомнил вам: вы не должны упускать из виду то, что обязались сделать. Даже в его отсутствие.

— А вы знаете, что я должен сделать, Саймон?

— Конечно нет. Я всего лишь посланный.

— Вы знаете что-нибудь о верфях, Саймон? О тамошних махинациях?

— Я знаю, что в этом году Нортхэмптон добивался расследования на верфях. Но его обвинения ни к чему не привели.

— Как вы думаете, ему понравится получить новые доказательства махинаций?

— Я с-совершенно уверен, что понравится. Неужели вы что-то узнали?

— Возможно. Увидимся в Уайтхолле. Спасибо за предупреждение насчет Пелхэма.

Саймон кивнул и пошел своей дорогой. Нед смотрел ему вслед. Значит, у него есть еще немного — очень немного — времени, чтобы понять, что происходит, если только Френсис Пелхэм не станет у него на пути.

Но сначала он должен узнать побольше о том, как делать золото; хотя, кажется, это опасные поиски.

13

Желают все на самый верх пролезть,

Используя богатство или службу,

Любую наглость и любую лесть,

Вражду с друзьями и с врагами дружбу —

Любую низость ради возвышенья.

Кто был внизу и ведал униженья,

Взойдя наверх, сам унижает нижних,

Мешая обрести достоинство и честь,

Да сверху вниз мечтая сбросить ближних.

Эдмунд Спенсер (ок. 1552–1599). Королева фей. Книга 2, песнь VII, стих 47

Арбелла Стюарт была родственницей короля Якова, но хотя королевская кровь текла в ее жилах в том же количестве, что и в жилах короля, но многие в его свите старались избегать эту даму. В детстве она, сама того не подозревая, оказывалась в центре многих заговоров, на которые были богаты последние годы правления стареющей королевы Елизаветы, но теперь знатные люди королевства больше не соперничали из-за милостей этой некрасивой образованной аристократки. Скорее, ее жалели; а еще бывало, что о ней говорили как о ведьме, — такова судьба многих старых дев. О ней сплетничали больше, чем о ком-нибудь другом, потому что ее бабка, Бесс из Хардвика, по слухам, обладала странной силой, полученой от дьявола, и занималась врачеванием травами; и это искусство она передала юной Арабелле, что было, вероятно, поступком неразумным.

Арабелла знала, что о ней говорят. И она находила, что жалость выносить труднее, чем злобу. Ибо она была Стюарт и, в отличие от Якова, — английского происхождения. Она была уверена, что должна стать королевой.

Арабелла жила в скромном доме в Блэкфрайарзе, где она и ее слуги умудрялись существовать на жалкое пособие, выдаваемое ей Яковом. Она знала, что ей никогда не позволят выйти замуж, так как замужество означает детей, а ее дети могли бы притязать на трон наравне с отпрысками Якова.

По крайней мере, в последнее время Арабелла в своем одиночестве нашла подругу, которая и пришла к ней сегодня по ее приглашению. Этой новой подругой была миссис Кейт Пелхэм, жена одного из охотников за католиками, состоящего на службе у сэра Уада; она была в родстве, как и Арабелла, с графом Шрусбери. Арабелла считала Кейт Пелхэм спокойной, разумной и скромной, поэтому относилась к ней без ревности, несмотря на ее молодость и красоту. Но в одном она ей завидовала. Кейт была замужем, и у нее был красивый маленький сынок, что заставляло Арабеллу еще отчаяннее мечтать о замужестве и детях.

В тот день к вечеру маленький Себастьян, которому не было еще и двух лет от роду, играл в солдатики в укромном дворе Арабеллы под бдительным оком своей няни, а Арабелла сидела с Кейт наверху, в гостиной с открытым окном, так что им был слышен смех Себастьяна.

— У меня есть для вас новости, Кейт, новости, которые вас очень обрадуют! — сказала Арабелла. — Королева репетирует представление Театра масок — новое развлечение для рождественских праздников. Она разрешила вам сопровождать меня. Вам придется приехать в Уйтхолл и сыграть свою роль в подготовке спектакля. Там будут красивые костюмы, и музыка, и танцы!

Кейт отшатнулась, лицо ее побледнело.

— Репетиции? Но ведь это означает, что мне придется день за днем бывать при дворе. Себастьян часто недомогает, я не могу оставлять его надолго.

Арабелла всегда старалась помочь там, где речь заходила о медицине.

— Бедное дитя. Ему все еще трудно дышать?

— Да, у него больные легкие.

— Попробуйте давать ему вина, в которое с вечера в полнолуние были погружены мокрицы. Такое лекарство готовила моя бабка для одной своей служанки в Дербишире, оно очень помогало.

Кейт содрогнулась.

— Возможно. Пока же я предпочитаю сама ухаживать за своим сыном.

— У вас есть няня, — заметила Арабелла, хмурясь. — Другие придворные дамы не позволяют своим детям мешать себе. Вам понравится принимать участие в представлении.

Кейт сказала спокойно:

— Право, я бы предпочла не принимать в нем участия.

— Боюсь, мой дорогой друг, что вам придется это сделать.

Голос Арабеллы стал твердым.

— Я уже сказала королеве, что вы будете. Она в восторге. Вероятно также, что у вас будет возможность снова встретиться со своим двоюродным дедом, графом Шрусбери, и его женой. Мне кажется, что ваша и его семьи несколько отстранились друг от друга.

— Мы немного разошлись. Но никакой отстраненности между нами нет.

— Как бы то ни было, Кейт, воспользоваться своими связями будет полезно и вам, и вашему мальчику, — уверенно заключила Арабелла.

— Возможно, — ответила все еще бледная Кейт.

Она встала и сказала, что теперь ей нужно отвести Себастьяна домой. Арабелла поцеловала ее на прощание, заверила, что ей, конечно, очень понравится принимать участие в представлении.

— Вам не следует излишне погружаться в свою любовь к мужу и его драгоценному ребенку.

С реки на город наползал туман. Кейт проверила, тепло ли одет Себастьян, розовощекий и довольный после игры в солдатики на дворе леди Арабеллы. Потом вместе с няней и слугой, который сопровождал их по приказанию Пелхэма, пошла домой.

Слуга поднял ребенка на плечи.

— Пошли, малыш. Скоро ты снова будешь дома.

Кейт шла сзади, подняв от холода воротник своего плаща.

«Погружаться в свою любовь к мужу и ребенку», — сказала Арабелла…

О, она любит Себастьяна. В этом никто не может сомневаться. Любит неистовой любовью матери к своему единственному ребенку, точно львица, которую она когда-то видела в королевском зверинце у Тауэра, которую жестоко затравили егеря с собаками — еще одно придворное развлечение, вроде Театра масок. Она терпеть не могла такие развлечения. Она ни за что не пошла бы на травлю. Но Пелхэм, приглашенный своим хозяином Уильямом Уадом, настоял.

У львицы были малыши. Поначалу она не захотела оставить их, не захотела спасаться от травли, так что егеря — грубые, жестокие люди — стали тыкать в ее львят длинными острыми палками. Тогда львица-мать вышла вперед с обнаженными клыками и яростными глазами и бросилась на мастифов, которых напустили на нее егеря, разорвала брюхо одному и сломала шею другому, чтобы защитить своих львят; и Кейт, которую мутило, подумала: «Я сделала бы то же. Я бы сделала все ради своего ребенка».

Но самым трудным из всего, что ей когда-либо пришлось сделать, было произнести слова: «Больше никаких стихов».

* * *

Нетерпение охватило Френсиса Пелхэма, когда он услышал, что его старый враг Варринер, которого он подозревал в освобождении изменника-католика два года назад, вызван на допрос, после того как Пелхэм предупредил власти о его возвращении в Англию. Пелхэм надеялся, что его вызовут для дачи показаний против Варринера. Но голова у него была занята еще и другими делами.

Долги Пелхэма — которые он наделал еще до вступления в брак — лежали на нем тяжким бременем, и бремя это становилось все тяжелее. Требовались деньги, чтобы содержать дом, чтобы жить так, как полагается жить служащему Уада. Ему приходилось бывать при дворе и принимать у себя, когда в том была необходимость, хотя он и презирал светскую жизнь.

— Я жду возвращения корабля, в который вложил деньги, — говорил он своим кредиторам, когда те пытались надавить на него.

В Лондоне долги и покрупнее, чем у него, были делом общепринятым, но он терпеть не мог занимать, и отвращение к своим долгам заставило его в этот ужасный день в конце ноября, в то время как его жена посещала леди Арабеллу Стюарт, вернуться в тюрьму Каунтер на Вуд-стрит, чтобы допросить еще раз этого трусливого старого мануфактурщика Годвина Филипса. Он шел, хромая, по Уэст-Чипу к тюрьме, а туман с реки клубился между горящими фонарями лавок и домами, оседая на стриженых светлых волосах Пелхэма и холодя кости там, где все еще ныла старая рана; Пелхэм надеялся, что сможет убедить этого типа Филипса, которого арестовали двенадцать дней назад, назвать ему побольше имен: имена своих друзей-католиков, или скрывающихся священников, или даже, что самое выгодное, иезуитов — по большей части самых опасных врагов государства.

Он вошел в мрачные ворота. Тюремные стены словно впитали в себя кислый запах поколений томящихся узников. Ему сообщили:

— Боюсь, сэр, что он умер.

Пелхэм отступил. Он покачал головой. Нет, нет, он все делал с осторожностью. Да, он подвешивал узника в кандалах; но, в отличие от других, Пелхэм никогда не приказывал растягивать пытку надолго, так что у него узники никогда не страдали от вывихнутых плеч или разрыва мускулов живота. Он вспомнил с отвращением, как еще только в прошлом месяце у одного из папистов разорвался живот, когда его допрашивал один из коллег Пелхэма.

Пелхэм всегда действовал с осторожностью. Филипс был жив, когда он оставил его…

— Как он умер? — резко спросил он.

— Он, должно быть, заболел ночью, сэр. Врач говорит, что скорее всего у него не выдержало сердце. После того как вы ушли вчера, мы отвели его в камеру и оставили ему хлеба и воды, как вы приказали. Он вроде бы сносно себя чувствовал: хорошо поел, спал хорошо, даже немного поговорил с нами. Но когда мы пришли к нему утром, он был мертв.

Пелхэм был потрясен и рассержен. Значит, больше никаких имен он не узнает. Не будет никаких преследований, которые могли бы принести небольшое, но важное для него вознаграждение. Вместо этого возникнет, возможно, угроза расследования его методов, ставших причиной несвоевременной смерти одного глупого старика.

Он пошел в Тауэр искать коменданта Уада, чтобы предвосхитить жалобы на смерть старого мануфактурщика, а заодно попросить еще работы, еще списков с подозреваемыми католиками, но ему сказали, что Уада нет, что он уехал на встречу с Робертом Сесилом. Он спросил у человека, клерка Уада, с которым разговаривал, привезли ли уже изменника Варринера; тот с уклончивым видом ответил, что ничего не знает.

Тогда Пелхэм, терзаемый беспокойством, пошел к реке в быстро тающем свете ноябрьского дня. Он шел, хромая, вдоль пристани, мимо портовых рабочих и моряков, мимо тюков пеньки и штабелей леса, к конторе «Вирджиния Компани» узнать, нет ли новостей о «Розе».

Один из клерков, когда Пелхэму удалось в конце концов обратить на себя внимание, справился в записях и ответил, что уже вернулись почти все корабли, которые отправились в эту экспедицию.

— Но «Роза», — сказал он, пролистав несколько донесений, — получила сильные повреждения во время шторма у американского берега.

— Я знаю, — вставил Пелхэм. — Я слышал, что ей пришлось пойти к берегу для ремонта.

— Да.

Клерк посмотрел в бумаги и добавил:

— Она пошла к Терра Флорида, и предполагалось, что она поравняется с флотом, когда он будет проходить мимо Багамских островов. Но она не пришла на это свидание, так что все отплыли без нее.

— Так что же могло случиться? Где она?

Клерк пожал плечами. Общее мнение, сказал он, таково, что «Роза» затонула или захвачена пиратами.

Пелхэм повернулся и вышел. Если «Роза» действительно пропала, значит, он погиб.

Когда сумерки сгустились, он нанял лодку вверх по реке, которая доставила его к ступенькам, спускающимся к воде у деревни Чэринг. Оттуда он пошел по Стрэнду к своему дому; прошел в кабинет, пересчитал все неоплаченные счета и проценты, которые он должен ростовщику Дюпре. Из запертого ящика вынул бумаги, удостоверяющие его права на пай в «Розе», — аккуратно и точно написанные документы.

Он вспомнил долгое странствие домой с Азорских островов, когда был молод, и о том, как светлело лицо Томаса Ревилла, когда он говорил больному Пелхэму о богатствах, которые можно найти в Новом Свете: о сказочных плодах и минералах, о золотых жилах.

Он не сразу понял, что позади него в дверях стоит Кейт. Он медленно повернулся.

— При дворе устраивают Театр масок, — сказала она. — Королева просит меня принять в нем участие. Я не хочу.

— У вас есть выбор?

Она развела руками.

— Я думала — точнее, предполагала, — что вы предпочтете, чтобы я оставалась дома. Участие в спектакле означает частые посещения двора. Я думала, что мои обязанности — быть в нашем доме, с нашим сыном.

Он проговорил:

— Если вы откажетесь, вы обидите королеву.

— Вы хотите сказать, что я должна идти?

— Я хочу сказать, как вы, без сомнения, уже поняли, что выбора у вас нет.

Сжав губы, она быстро наклонила голову и ушла.

Он сидел один, свечи оплывали, пока слуга не пришел объявить, что у дверей стоят два человека, которые хотят поговорить с ним.

Он пошевелился и тяжело поднялся, думая, что это касается его работы — возможно, только что арестовали католика, которого нужно допросить. Но когда он подошел к двери, оказалось, что стоявшие там люди ему не знакомы. Они были хорошо одеты, в строгие ливреи темно-зеленого цвета, украшенные серебряными геральдическими лилиями.

Они сказали Пелхэму, что являются слугами принца Генриха, и спросили у него, не может ли он уделить им некоторое время в ближайшем будущем и прийти в Сент-Джеймский дворец, где с ним очень хочет побеседовать принц.

14

Ртуть и сера, солнце и луна, материя и форма суть противоположности. Когда женственная земля как следует очищена и освобождена от всех излишеств, ты должен дать ей мужчину, который обеспечил бы ее созревание.

Эдвард Келли, помощник Джона Ди (1555–1595)

И а следующий день, почти в сумерках, Нед Варринер шел по Ист-Чипу, Варнава бежал рядом с ним. В окнах горели лампы, и лил нескончаемый дождь. Наконец он подошел к дому с резьбой над дверью — голова турка с позолоченной пилюлей на высунутом языке, ниже надпись: «Джейкоб Андервуд. Получил лицензию на занятия аптекарским делом в городе Лондоне от Королевского колледжа врачей».

Он открыл дверь, звякнул колокольчик. В лавке горели свечи, но лавка была полна теней, а воздух насыщен запахом розмарина — средства от чумы, — камфары и корицы и другими, более зловещими запахами, исходящими от кувшинов и склянок, выстроенных по полкам вдоль стен. На прилавке стоял человеческий череп — многообещающий знак для покупателей аптекаря. Самого аптекаря Нед поначалу не увидел, потому что тот был одет в черное и склонялся в дальнем углу комнаты над ступкой и пестиком, которым толок некое едко пахнущее вещество.

Потом остроносый аптекарь с пестиком в руке поднял глаза и указал:

— Гоните вон собаку.

— Я только…

— Вон, я сказал. Собак сюда не пускают.

Нед вывел Варнаву на улицу и велел ему ждать. Потом снова вошел и спросил лавандового масла. Джейкоб Андервуд поджал губы и отправился искать его на полках среди лепешек и таблеток, бутылок с настойками и баночек с разными мазями.

Аптекарь был немногим старше Неда и процветал, судя по качеству его черного платья и ухоженным волосам и рукам. Он оглядел промокший от дождя изношенный плащ Неда, его заляпанные грязью сапоги, и во взгляде его выразилось нечто похожее на презрение.

— Это будет стоить два шиллинга, — сказал он, наливая масло в маленькую стеклянную бутылочку и закупоривая ее.

— А сколько стоят эти тигли? — спросил Нед и указал на пустые сосуды, выстроившиеся на полке.

— Пять шиллингов за штуку.

— Тогда я возьму один.

Андервуд слегка поднял брови, удивившись, и поставил один из тиглей на прилавок.

— Интересуетесь алхимией, не иначе?

Нед доставал монеты.

— Не особенно. Один мой друг, травник, попросил меня купить для него такой сосуд. А у вас много покупателей, которые считают себя алхимиками?

— Конечно, — ответил Андервуд с некоторой резкостью, беря монеты и поднося их к свету. — Почти каждый день сюда приходят люди, которые спрашивают тигли, надеясь изготовить некое адское варево, которое, как они думают, принесет им состояние. Вы удивитесь, сколько людей воображают, что они могут сделать философский камень. Они даже приносят мне письма — все это сплошь подделки, — адресованные к Агриппе Фламелем и даже самим Гермесом Трисмегистом.

В этот момент открылась дверь в лавку и снова звякнул колокольчик. Худой юноша, намокший под дождем, вошел и стал в сторонке ждать своей очереди.

Нед спросил у аптекаря:

— А что они хотят у вас купить? Кроме тиглей?

— Обычно это бывает пузырек с египетской серой или какая-то философская ртуть. Если бы ингредиенты для камня действительно существовали, их нельзя было бы купить. Философская ртуть? Философская соль и сера? Я не торгую такими вещами. Но люди никак не хотят расстаться с иллюзиями.

Он жестом предложил Неду подойти поближе. Нед чувствовал присутствие юноши, который в полном молчании стоял у двери.

Андервуд сказал доверительно:

— Иногда — только иногда — меня посещают покупатели, которые, как мне кажется, знают немного больше, чем обычные шарлатаны. Люди, которые, как я думаю, могут знать какие-то тайны, обладать какими-то древними знаниями. Они спрашивают только простые ингредиенты, вроде мышьяка и сурьмы, но мне бывает интересно, нет ли у них каких-либо эзотерических рецептов.

— А не говорил ли кто-нибудь с вами, — спросил Нед, — о рецепте для изготовления золота, который адресован некоему Ариелю?

— Это что-то новое, — сказал Андервуд, снова усмехаясь. — Письмо к ангелу. Почему бы и нет? Почему бы и нет?

Он предостерегающе погрозил пальцем.

— И что же, вы ведь не собираетесь продать мне это письмо к Ариелю, а, сэр? Знаю я эти трюки, меня часто пытаются ими одурачить, вот что я вам скажу.

Нед взял тигель.

— И в голову бы не пришло, — сказал он. — Даже если бы оно у меня и было. Благодарю вас за помощь.

Он вышел на улицу и увидел, что Варнава, укрывшийся от дождя под карнизом, приканчивает кусок хлеба или печенье, которое кто-то дал ему. Не мальчик ли, пришедший в лавку? Варнава обладает талантом заводить друзей.

Варнава поднял лапу у двери Джейкоба Андервуда. Нед не стал его останавливать. Затем свистнул ему и пошел по людной улице, засунув тигель под куртку.

Джейкоб знал паренька, ждавшего своей очереди. Его звали Робин Грин, он служил в подмастерьях у серебряных дел мастера и теперь пришел купить для своего хозяина мышьяку, который используется при серебрении изделий. Мальчик всегда казался полумертвым от голода, и обычно из него бывало слова не вытянуть, так что Джейкоб удивился, когда Робин глубоко втянул в себя воздух и проговорил залпом:

— Мастер Андервуд, этот человек говорил о письме к Ариелю. Разве вы не знаете, что Ариель был одним из ангелов, с которым, как говорят, доктор Джон Ди беседовал об изготовлении золота?

Джейкоб испустил тяжкий вздох. Только ему не хватало очередного безумца, помешанного на тайнах золота! Потом он вспомнил, что хозяин Робина, Тобиас Джебб, интересуется такими вещами — хотя лично он полагал, что мастер Джебб достаточно зарабатывает за счет того, что берет лишнее за свои модные изделия.

Он похлопал Робина по плечу и сказал:

— Все это мошенничество и вздор, дорогой мой. Запомни это. Мошенничество и вздор.

Нед шел своей дорогой, и настроение его ничуть не улучшилось, когда оказалось, что у Патерностер-роу уличные беспорядки мешают ему пройти к Аллее Роз. Очевидно, беспорядки эти начались час назад, когда какие-то подмастерья-мальчишки заметили трех пьяных шотландцев, подшучивающих над изображением святого Георгия, висевшим на таверне, названной в честь святого. Подмастерья мигом бросили свои дела и накинулись на шотландцев; шотландцы призвали подкрепление, подмастерья ответили тем же, и теперь во всех грязных переулках между Патерностер-роу и Шемблзом кипели военные действия: враждующие группировки то наступали, то отступали, не обращая внимания на проливной дождь.

Нед берег свой тигель и попробовал выбрать другую дорогу — по Олд Чейндж, но, увидел толпу орущих юнцов, пытающихся сорвать ставни с окон лавки, владелец которой, судя по их крикам, был католиком. Молодчики с удовольствием в связи с отсутствием поблизости шотландцев, благоразумно попрятавшихся, накинулись бы на всякого, кто заслуживал, по их мнению, хорошей взбучки. И Нед решил найти убежище в таверне рядом с аптекой, из которой только что вышел. Там, у двери в таверну, он обнаружил того самого парнишку, который ждал своей очереди в аптеке, а теперь съежился от страха, заслышав приближение громил, мчавшихся в восточном направлении, подобно бурному весеннему потоку. Мальчик пытался схорониться в таверне, но трактирщик преградил ему путь, рявкнув, что не позволит ошиваться в своем заведении подмастерьям, которые только и ждут, когда он повернется спиной, чтобы впустить своих дружков.

Мальчик буквально дрожал от страха.

— Но у меня пакет для Тобиаса, серебряных дел мастера. Если они найдут его у меня, они его отберут. Я должен сохранить его.

Нед повернулся к трактирщику.

— Все в порядке. Он со мной.

Он ввел паренька внутрь, и как раз вовремя, потому что после этого хозяин предупредил посетителей, что сейчас они будут заперты: он начал опускать засовы и закрывать двери и ставни. Едва он успел обезопасить свое заведение от нападения, как снаружи раздались крики и топот ног — новая волна шума взметнулась и спала.

Большая часть посетителей невозмутимо продолжила пить и играть в кости. Паренек прошептал:

— Благодарю вас, сэр.

Нед велел принести им обоим эля и миску похлебки для мальчика. Прислушиваясь к звукам бесчинствующей толпы, он рассеянно произнес:

— Не за что. Как тебя зовут?

Мальчик положил ложку.

— Робин, сэр. Робин Грин, сэр. Я не мог не слышать ваш разговор с аптекарем. Мастер Джейкоб бывает иногда высокомерным, он не отнесся к вашим вопросам с уважением, которого они заслуживают.

Робин Грин говорил почтительно, речь его звучала грамотно. Нед повернулся к мальчику, слегка подняв брови.

— Вот как? Значит, ты думаешь, что занятия алхимией достойны уважения?

— Конечно, — пылко ответил Робин. — Алхимия — это самая суть вещей. Даже мудрецам древности, Еноху и Идрису, было известно, что все в этом мире состоит из трех священных ингредиентов — драгоценной ртути, серы и соли, которых ищут философы. Конечно, это не те ртуть, сера и соль, какие мы знаем, это преобразованные субстанции, полученные в результате того, как из них были удалены более грубые физические свойства.

— Господи, — сказал Нед, — откуда же ты все это знаешь?

— Я много лет слушал разговоры моего хозяина, Тобиаса Джебба, и его друзей. Я беру книги моего хозяина и изучаю их по ночам.

Робин покраснел и продолжил:

— Хотя мастер Джебб рассердился бы, если бы узнал. Он серебряных дел мастер, и он полагает, что это слишком высокие рассуждения для простых подмастерьев.

Нед задумчиво кивнул.

— По-моему, Робин Грин, ты доказал, что он очень ошибается. Из чего они состоят, эти священные ингредиенты?

Робин глубоко вздохнул.

— Некоторые говорят, что воздух и вода создают священную ртуть, в то время как огонь и земля создают серу. Остатки этого процесса называют солью. Парацельс, который был, вероятно, самым великим алхимиком и философом из всех, сказал, что небо и земля были сотворены из этих трех священных ингредиентов, но он также предупредил, что единственное возможное средство преобразовать основные материалы в более высокую субстанцию — иными словами, в золото — находится в сердце человека. Эти три элемента алхимик пытается вырастить из первичного вещества.

Нед потер лоб.

— Я знаю, что такое первичное вещество. Это навоз.

— Действительно! А вы знаете, что лучше всего использовать лошадиный навоз, высушенный катышками в алхимическом плавильном горне?

— Нет. Признаюсь, — ответил Нед, — этого я не знаю.

— После чего нужно растворить катышки в вине и осторожно нагревать их, потом подвергнуть перегонке часть жидкости и нагревать твердый остаток, пока он не почернеет.

— Знаю. Прокаливание. Когда я попробовал это сделать, тигель взорвался.

Робин глянул на него, не понимая, говорит ли Нед серьезно или шутит.

— Но вы же сделали это. И можете сделать это снова. Прокаленный остаток — «не горючий и твердый» — это философская соль. Мастер Бэкон так говорил — вчера ночью я изучал его книгу. Очищенная жидкость — это философская ртуть, известная своими непостоянными женственными свойствами; а внутри нее заключена сера, то есть философский сульфур, который состоит из всего, что неистово и мужественно.

— Да, черт побери, — озадаченно произнес Нед и потер лоб. — На словах все просто.

— Конечно, — серьезно ответил Робин, — первая стадия простая! Но что же до следующей стадии, нужно нагревать ртуть и соль вместе в особом тигле — вроде вот такого.

Он вытащил огрызок карандаша из недр куртки и начертил схему на краешке своего свертка.

— Чтобы жар был ровный, нужно воспользоваться миской для выпаривания, вот такой, а для следующей стадии вам понадобится стеклянная трубка, чтобы отводить конденсат в отдельный сосуд, в холодный сосуд, вот такой.

Все это он тоже начертил.

— Но нужно следить, чтобы пары не воспламенились. Для действительно ровного нагревания Парацельс советовал употребить в качестве топлива торф, хотя другие выступали за применение горного масла, дегтя, волос, костей и даже верблюжьего навоза.

— Но не морского угля?

— Нет. Морской уголь дает слишком много дыма и производит искры, если пользоваться мехами. Понимаете, нужно проследить, чтобы пары серы не воспламенились, это очень важно.

— Ты воистину напичкан знаниями, Робин Грин. Я думал, что все это знают только сварливые старые маги, окопавшиеся в своих лабораториях.

— Я запоминаю то, что прочитываю, — сказал Робин. — Не знаю почему. Я обычно никому об этом не говорю. Как-то раз я прочитал мастеру Джеббу один из его рецептов серебрения изделий наизусть, и он побил меня за это. Он сказал, что я собираюсь украсть его знания, но я не собирался, право, не собирался…

— Я думаю, что ты напрасно тратишь себя на работе у мастера Джебба.

Робин посмотрел на него, как будто собирался с духом. Потом глубоко втянул в себя воздух.

— Сэр, я думаю, что вы тоже обладаете некоторыми ценными знаниями. Я слышал, как вы говорили мастеру Андервуду-аптекарю, что когда-то слышали о рецепте изготовления золота, который адресован кому-то по имени Ариель. Вы знаете, что Ариель был одним из ангелов доктора Джона Ди?

Нед, который краем уха прислушивался к шуму, раздававшемуся снаружи, снова повернулся к мальчику.

— Я слышал что-то в это роде, да.

— А вы знаете, — пылко продолжал Робин, — что, перед тем как доктор Ди умер в прошлом году, он говорил, что действительно нашел секрет изготовления философского камня? Но он умер, не успев передать его никому.

Шум за стенами таверны стихал. Все еще настороженный хозяин снимал ставни. Нед положил руку на плечо мальчику и встал.

— Как правило, это всегда оказывается лучшим выходом, верно? Спасибо за все, что ты рассказал мне, Робин. Но будь я на твоем месте, я бы не стал особенно увлекаться всем этим вздором насчет человеческого духа и священной ртути. Возможно, единственное, что важно в этом довольно сложном и противном мире, в котором мы обретаемся, это деньги, деньги и выживание. Я узнал случайно, что первое очень сильно помогает второму. Последуй моему совету и воспользуйся своей необыкновенной памятью, чтобы найти себе занятие получше, чем быть подмастерьем у серебряных дел мастера.

Он кивнул мальчику, кликнул Варнаву и вышел в сгущающиеся сумерки под дождь, который лил не переставая.

Робин подождал, пока он немного отойдет. Потом вышел из таверны и пошел по пятам за Недом по вымытым дождем улицам к Аллее Роз и в точности выяснил, где живет этот человек с письмом к Ариелю, а потом вернулся к своим обязанностям и тайным занятиям в лавке серебряных дел мастера, сурового Тобиаса Джебба.

Дойдя до Аллеи Роз, Нед пошел к пекарне, в которой все еще сохранилось тепло от старой печки. Варнава встряхнулся всей своей лохматой шкурой, усеяв брызгами каменный пол, а Нед зажег сальную свечку и подбросил в печку угля. Потом откупорил одну из кожаных бутылок с вином, которые сунул ему Мэтью, и налил немного вина в новый тигель. И поставил для пробы на печку.

Спустя некотрое время тигель загорелся красным светом. Это вдохновляло. Запах нагретого вина распространился по комнате. Spiritus vini…

Нед взял кусочки сушеного лошадиного навоза, которые заранее положил на полку над углями — маленькие черные катышки без запаха, именно такие, как описал Робин, — и опустил их один за другим в вино.

Он рассеянно ходил взад-вперед почти в полной тьме. Наблюдал, удивлялся. Значит, Ариель — это ангел, один из ангелов доктора Ди. А что если Ариель — человек, друг Джона Ди? «Ариелю я дам дар золота…»

А что если Ди, некогда бывший фаворитом самой королевы Елизаветы и, по слухам, ее тайным осведомителем, но презираемый королем Яковом и его окружением, писал своему другу Ариелю не о золоте, а о какой-то еще более важной тайне, которую он узнал?

Он уставился на тигель, словно ответ находился там. Пар поднялся над поверхностью темной жидкости, но остывал и стекал обратно по стенкам сосуда и возвращался в изначальную жидкость.

«Когда Ариель восстанет, Лев падет…»

Он открыл вторую бутылку вина и выпил, презирая себя. Можно подумать, что ответы на его вопросы могли быть спрятаны в бессвязных речах какого-то давно умершего колдуна.

Дверь в пекарню начала медленно открываться. Он подскочил к печке и встал к ней спиной, чтобы загородить тигель. Варнава тихо заворчал, дверь отворилась шире, и вошла Элис.

Она закрыла за собой дверь.

— Секреты, Нед? А я-то удивляюсь, почему ты прячешься здесь.

Она сбросила плащ и капюшон. Длинные светлые локоны упали ей на плечи.

— Здесь тепло, — сказал он. — Теплее, чем в моей комнате.

Письмо Ариелю лежало развернутое на скамье. Он выругал себя за то, что оставил дверь незапертой.

Она прислонилась к стене в соблазнительной позе, так «то он мог видеть, как вздымаются и опускаются ее пышные груди. Она указала на тигель.

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы сделать золото?

— Почему ты думаешь, что я занят именно этим?

Она пожала плечами.

— Я не дура. Я все это уже видела. Слышала об этом. Хотя я думала, что такими вещами занимаются только спятившие старые колдуны, засев в своих подвалах. Никак не думала, что ты этим увлечешься. Пристрастился к этому за границей, да?

— Да чепуха все это, просто глупый опыт, чтобы убить время.

Она с жалостью посмотрела на него, потом подошла к каменной скамье у стены и взяла письмо к Ариелю. Он выхватил письмо.

— Какие мы скрытные, — насмешливо сказала она. — Это потому, что у тебя нет лицензии?

— Да, — быстро произнес он. — Да, поэтому. У меня нет денег на лицензию.

— Стин сделал бы тебе фальшивую.

Он ничего не сказал, а она продолжала рассматривать его. Кожа у нее была чистая и светлая, глаза, как темный янтарь, словно жгли его насквозь.

— Мы похожи друг на друга, Нед, ты и я, — сказала она. — Мы оба хотим того, чего не можем заполучить. Оба хотим быть чем-то, чем быть не можем. Хотим изменить себя. Вроде этого твоего тигля. У тебя есть враги, да? Сколько я получу, если никому не расскажу, что ты собираешься делать?

Она боком двигалась к нему. Затем положила руку ему на грудь, и пальцы ее скользнули вниз.

Он попробовал оттолкнуть ее.

— Элис… Мой брат очень любит тебя. Он был добр к тебе, как и ко мне.

Она нахмурилась.

— Твой брат растолстеет и кончит свои дни в драке, либо умрет от пьянства. Мне нужно кое-что получше. И тебе нужно кое-что получше. Тебе и мне. Пойдем со мной, Нед. Давай уедем с тобой куда-нибудь далеко-далеко.

Он проговорил:

— Я считаю, что тебе лучше уйти.

— Ты все еще думаешь о своей Кейт, да? — презрительно сказала она. — Миссис Кейт Пелхэм. Но интересно, знает она вот это? Или вот это?

Он устал, пал духом, она терзала губами его губы, и это приводило его в смятение. Ее пальцы умело управились со шнуровкой на его штанах. Потом она обхватила его целиком своим горячим и влажным ртом. Она толкнула его на скамью и встала над ним на колени. Язык у нее был горячий и настойчивый. Он бессильно отдался ей.

Тигель мерцал в углу, отбрасывая странный свет на ее кожу, груди, губы, когда она двигалась; она не закрывала глаза, но смотрела на него, смотрела все время, пока неистовое наслаждение поглощало все его существо.

К тому времени, когда Элис ушла с видом спокойного торжества, печка почти прогорела. Нед устало встал и подошел к тиглю, который все еще слабо светился. Осадок собрался на дне, но время от времени он шевелился, словно движимый невидимым течением. Сама жидкость была цвета красного драгоценного камня. Он уставился на нее, и ему казалось, что она вливается ему в душу.

Он подумал о мертвом Альбертусе, о насмешках Андервуда, о пылкой вере Робина, об Элис, смотревшей сначала на тигель, а потом на него: «Мы оба хотим то, чего не можем заполучить».

— Потом поешь, — сказал Пэт. — Если у тебя есть охота. Я искал тебя, но потом увидел, что ты не один в этой своей пекарне.

Нед пришел в «Корону» перекусить, и Пэт нашел его там. Лицо рослого ирландца подсказало Неду, что он знает об Элис, еще до того, как он заговорил.

— Зачем ты меня искал? — спросил он, отодвигая тарелку. — Есть какие-нибудь новости о тех, кто напал на моего брата?

— Меня больше тревожат те, что следят за тобой, — угрюмо ответил Пэт. — Я тут поймал одного — из этих ублюдков в черном, которых ты не позволил мне убивать. Пойдем. Я покажу его тебе.

Он отвел Неда в подвал дома Мэтью, который использовался как хорошо укрепленное помещение для хранения краденого. Двое товарищей Пэта стерегли человека, сидевшего на пустом ящике. Когда Нед и Пэт спустились по ступенькам, он быстро поднял голову. От дрожал от страха. Нед узнал в нем одного из телохранителей Нортхэмптона.

Нед повернулся к Пэту и произнес устало:

— Я же тебе сказал. Эти люди будут появляться время от времени, они следят за мной.

— Зачем?

Нед пожал плечами.

— Чтобы убедиться, что я не собираюсь уезжать из Англии. Или что я не стал шпионом Сесила. Если ты избавишься от одного, появятся другие. Они не причиняют мне вреда.

— Ты в этом уверен?

Пэт велел своим товарищам выйти из погреба, потом подошел и навис над пленником:

— Скажи ему, сволочь. Скажи то, что уже сказал мне.

Узник поднял глаза. Пэт поднес кулак к его лицу.

— Какие ты получил указания?

Узник прочистил горло.

— Нам было велено следить за человеком по имени Варринер.

— И что?

— Считается, что он должен найти кое-кого. Для графа Нортхэмптона. Найти и убить.

Пэт посмотрел на Неда.

— Допустим, это правда, — спокойно сказал тот.

— Надеюсь, у тебя были серьезные причины, чтобы согласиться на такое.

Пэт снова обратился к узнику:

— Дальше. Что еще ты мне рассказал? Что еще, черт бы тебя побрал?

— Как только Варринер сделает то, что должен сделать, мы должны убить его.

— Ну и в кровожадном же мире мы живем, — заметил Пэт.

Нед молчал. Пэт отвел его в сторону, а потом прошипел:

— Почему ты согласился убить того человека для Нортхэмптона? Я думал, ты давно уже оставил службу у него.

— Мне нужно было выиграть время, — тихо ответил Нед. — Для себя и еще для одного человека, которому нужна моя помощь.

— Почему Нортхэмптон не приказал своим негодяям в черном выполнить эту работу?

— Я и сам этому удивляюсь. Наверное, потому, что меня не жаль потерять, Пэт. Граф решил, что можно использовать меня, прежде чем избавиться…

Пэт круто повернулся на внезапное движение за спиной. Узник стоял на ногах, сунув руку под плащ. Мгновение — и он уже вытаскивал пистоль и целился.

Нед бросился на него, схватил за запястья и попытался ударом вскинуть вверх его руку, держащую оружие.

— Осторожнее, — крикнул Пэт, — курок взведен…

Нед с силой пнул телохранителя Нортхэмптона в голень, потом ударил коленом в пах. Тот издал вопль, его пальцы сжали курок, а Нед ударом отбросил пистоль назад, направив ствол в другую сторону.

Прогремел выстрел и в воздухе остро запахло порохом. Человек рухнул, челюсть его превратилась в месиво из костей и крови.

Нед отступил, тяжело дыша. Пэт произнес:

— Господи, парень. Я рад, что ты кое-чему научился в солдатах.

Нед посмотрел на него.

— Первое, чему учат на войне, Пэт, — пленных нужно обыскивать, — произнес он и указал на графского телохранителя. — Если он еще не мертв, то скоро умрет. Ты можешь от него избавиться?

— Мешок с камнем — и во Флит. И дело с концом.

Нед сказал:

— Постарайся.

Пухлый аптекарь Джейкоб Андервуд, зарабатывавший большую часть денег, продавая любовные напитки скучающим женам и защитные средства от французской оспы их мужьям, все еще веселился, вспоминая посещение плохо одетого незнакомца, который пришел в его лавку, купил стеклянный тигель, а потом спросил у него рецепт изготовления философского камня. Право, он находил это дело до того забавным, что рассказал о нем своим друзьям, нескольким коллегам-аптекарям, когда все они собрались в тот вечер в ресторанчике на Бред-стрит — хотя бы для того, чтобы продемонстрировать друг другу свои обширные познания в алхимии. Он рассказал им, что этот молодой дурень расспрашивал об ингредиентах для изготовления философского камня, как если бы их можно было купить, а потом перешел на разговор о секретных рецептах, о письме, написанном тому, кого зовут Ариель.

— Ну что же, — решили они, все еще смеясь, — имя бедного Ариеля — одного из ангелов Джона Ди — воистину было использовано с целью мошенничества, а этот молодой человек если и не шарлатан, то легковерный дурак. Письмо к Ариелю, подумать только.

Они смеялись до упаду.

Позже в тот же вечер Джейкоб Андервуд, уединившись в задней комнате, пересчитывал деньги, которые заработал за день, когда услышал приглушенный стук в дверь.

Он закрыл ящик с деньгами, подошел к запертой на засов двери и резко крикнул:

— Кто там?

Он услышал какой-то неотчетливый голос. Это могла быть одна из тех богатых женщин, которые приходят тайком за любовным зельем или для того, чтобы попросить его избавить их от нежелательного младенца. Он снял засов с двери и увидел четверых мужчин, стоящих в темноте, — их молчание было столь же зловещим, как и взгляды, устремленные на него.

Один из них сказал:

— Вы Джейкоб Андервуд?

— А что если и так? Говорите, какое у вас дело, или уходите, иначе я кликну стражу.

Первый ступил вперед и толкнул его назад в комнату так, что он чуть не потерял равновесие. Остальные протиснулись в комнату вместе с ним, и последний запер дверь.

Андервуд огляделся с диким видом, но звать на помощь не имело смысла — он давно уже отослал своего слугу домой. Он не любил, когда слуги или подмастерья спят здесь; Джейкоб не доверял им — у него здесь столько ценностей.

Он попятился.

— Я не храню деньги дома. Оставьте меня в покое.

Первый человек перевернул ящик с деньгами, стоящий на рабочем столе. Все монеты с шумом высыпались и забренчали по полу. Другой произнес:

— Нам не нужны ваши деньги, Андервуд. Мы только хотим узнать, почему вы ходите и рассказываете о письме тому, кого называют Ариелем.

— Ариелем? — изумился он, не веря, что они пришли сюда из-за такой малости.

— Ариелем.

Двое подошли ближе, а последний сторожил дверь. Джейкобу показалось, что в руке одного из них сверкнул нож, и зубы у него застучали от ужаса.

Он проговорил:

— Сегодня в лавку вошел какой-то незнакомый мне человек, он говорил о письме, но это был жулик, простофиля, не понимающий, о чем он говорит…

Они переглянулись. Один из них сказал наконец:

— Как имя того человека, который сообщил, что у него есть письмо к Ариелю?

— Не знаю. Клянусь, я не знаю.

— Опишите его.

— Он молод, моложе меня, лет двадцати пяти-двадцати шести, — проговорил Джейкоб, запинаясь. — У него темные волосы и бритое лицо. Он промок под дождем; одежда у него бедная и поношенная. У него есть собака…

— Он алхимик?

— Я бы сказал, что он ничего не знает, совершенно ничего не знает о философском камне!

К несчастью Джейкоба Андервуда, те, кто его допрашивал, думали иначе. Здесь, в этой комнате, они снова и снова задавали ему вопросы, а они знали, как заставить его рассказать больше. Господи, да он рассказал бы им все, все, что угодно, только бы прекратилась боль. Двое из них мучили его, а другой рылся в бумагах на столе, бросая одну за другой на пол.

Появился еще один человек и начал задавать ему вопросы заново, об Ариеле, об алхимии. Его знания явно превосходили знания его товарищей, но ему не удалось вытянуть больше сведений из своей жертвы, чем им.

Наконец они его оставили. Он рухнул на пол окровавленной грудой, в полубессознательном состоянии. Мучители с отвращением отошли — от него воняло.

— Толку нет, — сказал один. — Он действительно рассказал все, что знает.

— Тогда кончайте, — подытожил другой.

15

Все мои хорошие поступки забыты; все мои ошибки вытащены на свет и рассмотрены во всех подробностях, со всей неумолимостью, присущей злу. Все мои услуги, траты и опасности, которым я подвергал себя ради моей страны — колонии, открытия, сражения, советы и что бы то ни было, — все теперь перевесила злоба. Теперь меня превратили во врага и изменника.

Письмо Рейли — леди Рейли (1604)

Был конец ноября, и Кейт Пелхэм, выйдя в сад на рассвете, стояла среди кустов падуба, покрытых первым инеем. Она смотрела, как яркое солнце встает на востоке, и ей стало холодно в тонком шерстяном платье и легких башмаках, но вместе с тем это дало ей ощущение свободы — свободы, которую она знала в детстве, когда бродила по саду и по речному берегу, распустив волосы, в рваной испачканной одежде, и искала приключений вместе с Недом Варринером.

В это утро она тоже ощутила себя свободной, потому что ее муж рано ушел из дому, хотя она и знала, что его слуги все равно следят за ней.

Свобода длилась недолго. Вскоре ее нашла няня и сказала, что Себастьян зовет маму; поэтому она вошла в дом, пылко обняла малыша и пригладила, откинув со лба, его вьющиеся темные волосы. Два последних дня ее маленький сын мучился оттого, что что-то сжималось в его груди, он задыхался, а она, в свою очередь, холодела от страха за него. Они с Пелхэмом посетили многих практикующих врачей, испробовали массу лекарств, но когда у него началась эта болезнь легких, оказалось, что сделать, судя по всему, почти ничего нельзя.

Она усадила его к себе на колени, пела ему песенки — вроде тех, которые, как ей нравилось думать, пела ей ее мать. Песни о далеких временах, далеких странствиях. Кейт была такой маленькой, когда ее мать умерла, что не помнила ее; но, судя по портрету-миниатюре, у нее были изящные черты и шелковистые каштановые волосы, совсем как у Кейт: только после вступления в брак Кейт стала покрывать волосы. Могущественный родственник матери, ее двоюродный дед граф Шрусбери, говорил Кейт, что она унаследовала и ясные зеленые глаза матери, и ее дух, хотя Пелхэм сделал все, что мог, чтобы сломить его.

Пелхэм был причиной того, что она больше не виделась со Шрусбери. Она солгала Арабелле. Их семьи не разошлись; они всегда поддерживали отношения, но встречались всего один-два раза в год, на праздники Рождества или Пасхи. Пока Кейт не вышла замуж за Пелхэма.

Было известно, что Шрусбери питает тайную симпатию к католической вере. Его жена Мэри сама посещала мессы — тайком. И Шрусбери выразил свое неодобрение, свои сожаления, когда Кейт обручилась с охотником за католиками; и все же он не окончательно порвал с ней. Он сказал ей, что будет рад, если она будет приносить к нему своего сынка, когда ей захочется. И действительно, в этом году, как всегда, ей пришло письмо с приглашением посетить на Рождество лондонский особняк Шрусбери на Колман-стрит вместе с Себастьяном. Но имени Пелхэма в приглашении не было, и муж запретил ей идти.

Она поцеловала Себастьяна, тепло закутала его и вывела за ручку в сад, на солнышко. Врач сказал, что свежий воздух и упражнения полезны мальчику так же, как лекарства. Она встала на колени рядом с ним и показывала ему вдали корабли на реке, рассказывала о путешествиях деда, хотя корабли, на которых он плавал, сказала она Себастьяну, были больше, гораздо больше любого речного судна. Спустя час вышла няня и осторожно взяла у нее сына — пришло время для утреннего сна. Кейт поцеловала его, крепко обняв, как будто ей не хотелось его отпускать.

Кейт прошла к себе и отперла ящик, чтобы вынуть кое-какие бумаги. Пройдя на кухню, она взяла три кувшина абрикосового варенья, которое сварила летом из абрикосов, росших в ее саду у южной стены. Поместив кувшины и бумаги в корзину, накрыла все салфеткой, потом надела плащ и пошла искать свою служанку.

Пелхэм не разрешал ей выходить за пределы дома без слуги-мужчины. Но все слуги-мужчины были его слугами, и она знала, что они доносили ему обо всем. Поэтому она взяла с собой Бесс, служившую ей много лет. Они наняли лодку, которая отвезла их вниз по реке. Лодочник смотрел на нее с любопытством, потому что нечасто благородные леди путешествовали таким образом, в сопровождении одной лишь служанки. Но Кейт, хотя и была молода, держалась так, что никому и в голову не приходило вольничать с ней. Она сидела прямо и молча, служанка рядом с ней, а лодка несла их вниз, мимо стоявших на берегу дворцов прежних епископов, которые теперь принадлежали главным придворным короля Якова, мимо пристаней и под Лондонским мостом, где сейчас из-за отлива можно было спокойно пройти мимо больших быков моста. Подъехав к Тауэру, лодочник замедлил ход перед теми низкими почерневшими куртинами, где стояли пушки и несли караул часовые. Лодка подъехала к широким ступеням, у которых плескалась река. С еще большим любопытством лодочник смотрел, как Кейт, идя впереди служанки, подошла к воротам для посетителей с их темной аркой, где стражник кивнул ей и пропустил через решетчатую калитку.

Она пришла, как часто приходила, вопреки запрету мужа, навестить сэра Уолтера Рейли.

Здесь Кейт знали только как дочь ее отца. Как Кейт Ревилл. Стражники смотрели на нее не просто как на спокойную и сдержанную молодую женщину, одну из множества людей, посещавших великого человека, они смотрели на нее как на дочь своего отца, потому что сэр Томас Ревилл посещал Рейли постоянно, иногда приводя с собой дочь.

— Она была веселая и смелая, что твой мальчишка, — говорили они между собой с восторгом, — хотя теперь малость поутихла.

Как и всех посетителей, ее расспросили и обыскали, прежде чем допустить к прославленному узнику. Вокруг был Тауэр со своей кипучей деятельностью, но потом ее провели через другие запертые ворота во внутренние дворы, куда не проникал свет из-за уходящих вверх каменных стен, а после этого ее провели по холодным лестницам вверх, где находилось Главное управление Королевского артиллерийского снабжения, где лили пушки для английского войска и военно-морского флота. Здесь, под литейными цехами, хранился оружейный порох; здесь также находился Королевский Монетный двор, где среди постоянного жара и лязга отливались английские монеты. Воздух был наполнен шумом и запахами литейных мастерских.

Кейт пропустили в комнату Рейли, находившуюся в сырой и с толстыми стенами Кровавой Башне. Он сидел и писал за письменным столом. Рейли обернулся, и его лицо посветлело при виде Кейт. Ему было пятьдесят пять лет, этому герою Англии, который вел английский флот против Армады и захватил Кадис. Его преследовали неудачи и болезни, он был низвергнут интриганами-придворными и пять лет находился в тюрьме, но в нем по-прежнему оставалось достоинство и благородство, которые бросались в глаза и от которых замирало сердце.

«Неудивительно, — мелькнуло в голове у Кейт, — неудивительно, что Роберт Сесил, по слухам, все еще боится его».

— Моя дорогая Кейт, — сказал он, идя к ней и беря ее за обе руки.

Он хромал, как и ее муж, в результате раны, полученной в Испании. Он получил ее в Кадисе, тринадцать лет назад. После разграбления этого испанского города Рейли вернулся в Англию и был встречен как герой. Именно тогда Роберт Сесил, завистливый горбун, человек, лишенный солдатской выправки, решил, что это человек, которого нужно погубить. Так рассказал ей муж.

Кейт позволила его больным старым ладоням обхватить свои руки и улыбнулась.

— Я принесла вам лакомства, сэр Уолтер, — сказала она. — Своего абрикосового варенья. В этом году был замечательный урожай.

Он взял маленькие золотые кувшины и поднес их к окну, к свету.

— Вы очень добры ко мне, Кейт. Я не могу понять, почему вы так балуете старика.

Она сняла плащ и быстро повернулась к нему.

— Доброта скорее присуща вам, сэр Уолтер, чем мне. Иногда мне кажется, что видеть вас — это все, что мне осталось от моего отца, это все, что мне осталось от меня самой.

— У вас есть сын.

— Да, мне повезло. У меня есть сын.

— Как Себастьян? Стало ли ему легче дышать?

— Врач хочет попробовать новое лекарство — настойку кервеля и руты. Мы надеемся, что от нее стеснение в груди ослабнет. Леди Арабелла серьезно говорила мне о каком-то снадобье, на которое уповала ее бабка, — об отваре из вина, в котором размочены истолченные в порошок мокрицы.

— Ее бабку многие принимали за ведьму. И уж конечно, эту смесь должно смешивать в полнолуние.

Он поднял брови, чтобы показать, как относится к таким средствам.

— Уж конечно, — подхватила Кейт, улыбаясь в ответ. — Я поблагодарила ее и сказала, что подумаю.

Она снова сунула руку в корзину, вынула оттуда бумаги и протянула ему.

— Взгляните, сэр Уолтер. Я просмотрела еще кое-какие записки отца. В свое последнее путешествие на Вирджинию он сделал эти зарисовки растений, которые нашел там. Я подумала, что вам, возможно, захочется взглянуть на них.

Он разложил бумаги на столе и стал смотреть на прекрасно выполненные рисунки. Его глаза посветлели.

— Ах! Это сассафрас, туземцы употребляют его как стимулирующее сердечное средство.

Он указал на один рисунок.

— А вот это разновидность банана; он растет так раскидисто, а осенью у него яркие ягоды, которые привлекают птиц со всей округи, — смотришь на эти рисунки и все вспоминаешь!

Он еще некоторое время рассматривал рисунки, потом повернулся к ней.

— Вы, должно быть, очень скучаете по отцу. Это был храбрый и достойный человек. Я гордился, что мог называть его другом.

— Спасибо, — прошептала она. — Вы не знаете, как много значат для меня эти слова сейчас…

Ее голос слегка задрожал, но потом она обратила к нему лицо.

— Довольно, довольно, я принесла вам кое-что еще. Взгляните. Это карта, которую мой отец привез с собой. Один человек начертил для него эту карту — это поселенец, которого он встретил в Джеймстауне, до этого путешествовавший на юг, к Гвиане. Он сказал, что тамошние туземцы рассказали ему — понимаете? — что если он пойдет вот по этому притоку Ориноко вверх в горы, за этим каньоном он найдет золотую жилу. Индейцы свободно говорили об этом. Вы верите, что это правда?

— Если золото выращивается солнцем, — ответил он, — как говорят старые алхимики, тогда, конечно, земли вокруг Эквадора должны быть пронизаны богатыми золотоносными пластами. Я сам плавал по Ориноко, именно с такими надеждами. Позвольте взглянуть.

Две головы склонились над картой: его — седая и ее — с откинутым капюшоном, который открывал гладкие каштановые волосы. Время шло. Рейли показывал ей места и говорил о горах и птицах, ярких, как самоцветы, о кристально-чистых водах и бескрайних небесах обеих Америк. Кейт жадно слушала каждое слово Рейли, глаза ее сверкали, и на какое-то время ей показалось, что она опять со своим отцом.

Наконец она вздохнула и сказала:

— Мне нужно идти. Себастьян проснется и будет звать меня. И мне нужно заняться кое-какими приготовлениями.

Она грустно посмотрела на него.

— Через два дня я должна отправиться во дворец Уайтхолл.

— Вы? В Уайтхолл? Но я думал, что вы терпеть не можете двор.

— Не могу. Но я приглашена принять участие в представлении, устраиваемом королевой. Послезавтра будет репетиция в пиршественном зале.

— А ваш супруг одобряет это?

Она колебалась.

— Он напомнил мне, как важно не потерять милости людей, стоящих у власти.

Рейли сказал спокойно:

— Конечно, он прав. Вы сказали ему, что посетите меня?

Она встретилась с ним взглядом.

— Нет.

На некоторое время воцарилась тишина, если не считать звуков, производимых рабочими Тауэра и доносящихся сквозь полуоткрытое окно, — шума оружейников и чеканщиков монеты, работавших в этих мрачных стенах. Рейли начал складывать карту.

— Возможно, вам следует подумать об этом. Но я боюсь, что он может запретить вам эти посещения. Благодарю вас, дорогая, что позволили мне увидеть это.

Он протянул ей карту, но она возразила:

— О, оставьте ее у себя! Отец как-то сказал мне, что ему хочется, чтобы эта карта была у вас. Он сказал, что если бы вам дали возможность отправиться снова в экспедицию, вы, возможно, захотели бы взять ее с собой. Он сказал, что ни у кого нет таких возможностей найти золото в Новом Свете, как у вас. Он также сказал, что никто не заслуживает этого больше, чем вы.

Рейли улыбнулся и покачал головой.

— Боюсь, что я никогда не выйду на свободу.

— Выйдете, — пылко сказала она, беря корзину и снова натягивая капюшон на волосы. — Вы будете свободны. У вас столько друзей, которые любят вас, которые ищут для вас справедливости.

— Мои враги более могущественны, чем мои друзья, — спокойно ответил он. — По крайней мере, на данный момент. Но возможно, что для меня золото и свобода, если они вообще явятся, то явятся рука об руку.

Она замерла.

— Что вы имеете ввиду?

Он пошел посмотреть, закрыта ли дверь. Потом вернулся к ней.

— Существует много способов, — сказал он, — для того, чтобы отыскать золото. Некоторые ищут на берегах Ориноко; другие трудятся в темных лабораториях, выращивая над огнем свои тайные смеси.

— Вы снова говорите об алхимии?

— Воистину так. И у меня был хороший учитель в этом искусстве, доктор Джон Ди. В прошлом декабре, перед тем как умереть, он болел и не выходил из своего дома в Морт-лейке. Он не смог посетить меня. Но он прислал мне вот это письмо, Кейт.

Подойдя к дубовому шкафу, он отпер его железным ключом и, сунув руку глубоко вниз, в груду сложенной одежды, вытащил лист бумаги.

— Пожалуйста, — сказал он, — прочтите это.

— Ариелю. — Голос у нее был низкий и приятный. — Может ли возродиться слава прошлого? Может ли золото расти из холодной земли? Скоро я снова напишу письмо, сообщу о сокровище столь ценном, о надеждах столь золотых — воистину это будет чудодейственным напитком. Черная Птица надеется, что не пройдет и двенадцати месяцев, как она снова будет пить с вами золотое вино…

Она подняла глаза.

— Черная птица? Я не понимаю. И кто такой Ариель?

— Ариель был одним из ангелов-духов Ди. И еще это было его тайное имя для меня. Я тоже не все здесь понимаю, Кейт. Но большая часть этого написана на языке алхимии. Вероятно, Ди пытался сказать мне, что он верит, будто он открыл тайну философского камня. И что он надеется, что я скоро буду свободен…

Он посмотрел на письмо, коснулся его, словно пытаясь извлечь из него какой-то скрытый смысл.

— Он обещал написать еще. Но вскоре после этого умер.

— Ах, — прошептала она, — как жестоко. Возбудить в вас надежды такими разговорами о золоте и свободе.

— Какое-то время надежда вдохновляла меня, — сказал он. — Но с вестью о смерти Ди я стер ее из своей памяти. Золото и свобода вместе — немыслимая мечта. Я Ариель, но я никогда не буду свободен. Никогда…

Она стиснула руки.

— Вы должны быть свободны. Вы должны сказать советникам короля еще раз, что вы совершенно не виноваты в тех преступлениях, в которых они вас обвиняют. Обвинить вас в том, что вы участвовали в заговоре вместе с Испанией против короля! Только дурак может вообразить, что вы — подумать только! — виноваты в таких вещах. — Она говорила с жаром, и Рейли поднял палец к губам, чтобы напомнить ей, что шпионы Уада всегда рядом.

— Я боялся, — сказал он, — когда получил это письмо, что в нем что-то изменено. Боялся также, что оно вообще подделано, с целью наделать мне неприятностей. Так что прошу вас, Кейт, никому ничего не говорите о нём.

— Конечно. Надеюсь, вы понимаете, что можете не сомневаться — я буду молчать. Но что если доктор Ди все же написал вам еще раз, как он сказал? И что если второе письма не дошло до вас?

— И этого я тоже боюсь. Боюсь, что он умер, возможно, до того, как оно было отправлено. И что кто-то еще — кто мог или не может понять его смысл — завладел им.

Она проговорила пылко:

— Если бы только я могла помочь.

Он снова взял ее за руку.

— Вы помогаете мне, дорогая, посещая меня в этом мрачном месте. Но теперь вам нужно идти. Я не хочу, чтобы у вас были из-за меня неприятности.

Она кивнула.

— Я должна идти, у меня два дня на подготовку, чтобы стать богиней при дворе.

— Вы исполните эту роль великолепно. Жаль, что я не смогу это увидеть. Спасибо, Кейт, что пришли. Ваши посещения очень подбадривают меня.

Она вышла и присоединилась к ожидающей ее горничной. Рейли, хромая, вернулся к письменному столу и снова принялся писать свою «Историю мира». Кейт и Бесс оставили мрачный Тауэр, их отвезли вверх по реке. Серые ноябрьские облака мчались по небу. Кейт слушала одинокие крики чаек, устремившихся внутрь страны, к востоку от соленых болот, и слова Рейли снова и снова звучали у нее в голове.

«Я Ариель, но я никогда не буду свободен. Никогда…»

16

Есть в нашей химии определенная благородная субстанция. В начале это нечто отвратительное и кислое, но под конец радостное и веселое. Посему я предположил, что то же случится и со мной, а именно — что вначале я переживу большие трудности, горе и усталость, но под конец передо мной промелькнут более приятные и легкие вещи.

Майкл Майер (1568–1622), врач и алхимик — Рудольфу II

На другой день, едва рассвело, люди принца приехали за Пелхэмом, как и обещали. То был ясный, яркий рассвет, легкое снежное покрывало хрустело под ногами, и мороз милосердно придал некоторую твердость грязным колеям Стрэнда, по которым кавалькада всадников вместе с Пелхэмом, которому тоже предоставили лошадь, проделывала путь в Сент-Джеймский дворец под вымпелами принца Генриха, издавая нестройные звуки.

В воротах Пелхэма обыскали и отобрали у него шпагу. «Таков порядок», — извинились они. Он знал, что это не так, но возражать не стал.

Они проехали по парку ко дворцу и на площадке для состязаний, что между монастырским садом и церковью, увидели принца, сидящего верхом, — он практиковался, ведя поединок с друзьями. Пелхэм, конечно, видел его и раньше, но только издали. Он сразу же узнал высокую гибкую фигуру с яркими рыжевато-коричневыми волосами и царственной осанкой.

Сопровождающие Пелхэма спешились, Пелхэм тоже: они ждали рядом с площадкой для ристалищ. Молодой принц, отдав свой дротик кому-то из свиты, подъехал к ним на гнедой лошади.

— Подойдите ближе, — сказал он.

Пелхэм приблизился и поклонился, ощутив привычный стыд оттого, что должен волочить ногу. Он стоял с опущенной головой, пока принц, сидя в седле, не приказал ему выпрямиться и не сказал мягким ровным голосом:

— Мастер Френсис Пелхэм, я слышал, что вы — ветеран Азорской экспедиции и что вы с достоинством вели себя в сражении против испанцев при Фаяле. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне об этом. Не пройдете ли за мной?

Пелхэм поднял голову так высоко, как, вероятно, давно уже не поднимал.

Принц и его свита направились к недавно выстроенной школе верховой езды в западной части двора, а Пелхэм и его сопровождающие шли следом. Там спутники принца продолжили обучать своих лошадей при бледном свете, проникающем сквозь высокие окна, а принц Генрих сел за один из столов у стены и приказал Пелхэму сесть рядом.

Пелхэм рассказал ему о путешествии на Азорские острова двенадцать лет назад, когда ему было всего девятнадцать, — тогда Эссекс и Рейли вдохновляли всю компанию своим мужеством. Он помешкал, прежде чем произнести их имена, потому что Эссекс умер восемь лет назад смертью изменника, а Рейли сидел в тюрьме. Но принц Генрих поднял руку, которая, как заметил Пелхэм, была украшена не драгоценными камнями, а мозолями фехтовальщика, и сказал:

— Пожалуйста, не бойтесь упомянуть их имена. Эссекс в свое время был одним из величайших воинов королевы. Что же до Рейли, я думаю, что никто, кроме моего отца, не стал бы держать такую птицу в клетке.

Его губы презрительно скривились, когда он упомянул имя своего отца. Пелхэм был потрясен, но виду не подал. Один из свиты принца, седовласый, старый воин Спенсер приказал Пелхэму рассказать об атаке на Фаял, желая знать каждую подробность об английской и испанской морской тактике, английских орудиях и реакции испанцев. Слуга принес вина, и пока они пили, принц Генрих и его приближенные внимательно слушали ответы Пелхэма, с пылом обсуждали их. Он заметил, что они с отвращением говорят об Испании и о католических союзниках, но о короле Франции и о принце Морице Нассауском отзывались исключительно с восхищением.

Принц Генрих открыто сообщил о своей жажде плавать по морям и самому сразиться с испанцами.

— Как это сделали вы, — серьезно сказал он Пелхэму, и Пелхэм снова ощутил себя тем девятнадцатиленим юношей, которого похвалил Рейли.

Товарищи Генриха, сидевшие на лошадях, начали замысловатый маневр под руководством шталмейстера принца, моложавого шотландца по имени Дункан. На некоторое время высокий школьный зал наполнился дребезжаньем сбруи и ритмичным стуком копыт. Пелхэм смотрел на мастерство всадников с удивлением. Принц Генрих, на которого это зрелище тоже явно произвело сильное впечатление, встал, чтобы лучше оценить своих товарищей. Косые лучи зимнего солнца блестели на его рыжеватых волосах, в глазах был огонь, когда он повернулся лицом к своей свите и воскликнул:

— С такими товарищами чего я только ни сделаю! Я не женюсь на испанской принцессе, как приказал мне отец. Я скорее поведу большое войско против испанцев, чем когда-нибудь заключу с ними мир.

Пелхэм, глядя на него, подумал: «Если принц станет королем, пределов тому, что он сможет достичь, не будет…»

Он ощутил — всего на миг, — что все окружавшие принца повернулись и посмотрели на него, Пелхэма, чтобы увидеть его реакцию на эти вызывающие слова.

И тут принц Генрих неожиданно схватил бокал, из которого только что пил, и снова поставил его так резко, что темное вино выплеснулось на стол. Услышав это, Дункан остановил лошадей. Окружающие Генриха бросились к нему, а принц провел рукой по лбу и прошептал:

— Я снова это вижу. Я вижу яд и смерть…

— Нет, милорд, — быстро сказал грубый солдат по имени Спенсер, схватив его за плечо, — вам нечего бояться. Мы все пили то же вино, и с нами все в порядке, разве вы не видите?

Принц закрыл лицо руками.

— Это предначертано мне звездами — я умру от яда, в этом я уверен…

Его быстро вывели через большие двери школы верховой езды на холодный зимний воздух.

Пелхэм встал, как и все остальные, когда принца уводили из зала. Всадники спешились в молчании и приготовились увести лошадей. Пелхэм снова сел, не зная, что ему делать, чего от него ждут. Один из свиты принца подошел и сел рядом с ним — Пелхэм был представлен ему раньше, это был Джон Ловетт, главный секретарь Генриха, стройный, великолепно одетый, внимательный.

— Наш принц, — тихо сказал Ловетт Пелхэму, — натура чувствительная. По характеру это человек, без сомнения, храбрый, мужественный, как вы видели, — ну просто совершенно замечательный…

— О да!

— Мы все здесь преданы ему.

— Воистину, — пылко сказал Пелхэм.

Ловетт положил руки на стол. Пелхэм увидел, что он носит только одно кольцо, большой рубин в золотой оправе на мизинце правой руки. Ловетт продолжал:

— У принца Генриха есть некоторая… я не посмел бы назвать это слабостью, ну, скажем, одно уязвимое место. Его с детства приучили опасаться заговоров и заговорщиков. Сам по себе он вполне способен защищать свое дело — он поведет войско в битву, он сразится с любым количеством людей в одиночку. Он великолепный и храбрый фехтовальщик и атлет.

Пелхэм кивнул, выжидая.

— Но чего принц Генрих очень боится, — мягко продолжал Ловетт, — так это тех врагов, с которыми он не может сразиться. Он боится колдунов, отравителей, тех, кто могут воспользоваться адскими чарами, чтобы наслать на него зло под покровом темноты. И мы, его друзья и советчики, почти ничего не можем сделать, чтобы защитить его от таких страхов. Я хочу, чтобы вы знали все это.

Пелхэм сказал, простирая руки:

— Вы удостоили меня чести сверх всякий меры, оказав мне доверие. Если есть что-то такое, что я могу сделать…

— Вы уже помогли нам, приехав сюда сегодня. Принц Генрих всячески стремится поговорить с теми, у кого есть опыт сражений с испанцами, на море или на суше. Он чувствует, что его отец — и фактически его страна, — грубо обошлись с такими людьми, как вы.

Пелхэма охватило волнение.

— Мы изо дня в день опекаем принца, — продолжал Ловетт. — Мы все время ищем людей, которым можно доверять. Вы занимаетесь поисками тайных католиков, не так ли?

— Да. Да…

Ловетт нагнулся к нему и сказал:

— Ваши достоинства должно оценить с большей полнотой. Возможно, вы могли бы быть полезны принцу в недалеком будущем. Готовы ли вы служить ему?

— От всего сердца, — пылко проговорил Пелхэм.

Слуга отворил большую двустворчатую дверь, чтобы выпустить из зала остальных лошадей. Ворвался холодный ветер. Ловетт встал.

— Я должен вернуться к своим обязанностям, — объяснил он. — Сегодня во второй половине дня принц отправляется ко двору в Уайтхолл.

Пелхэм тоже встал.

— Да. Конечно…

— Если вы направитесь к западным воротам, — сказал Ловетт, — то найдете там тех, кто вас сопровождал, — они доставят вас домой. Благодарю за то, что вы приехали сюда сегодня. — Он улыбнулся. — Мы дадим вам знать.

И Пелхэм вышел в холодное позднее утро. Набежали тучи, и опять пошел снег, но он увидел садовников, которые все еще работали, двигаясь как призраки, среди голых деревьев.

Он посмотрел на свинцовое небо и глубоко вздохнул. Добрыми словами принца и его свиты не оплатишь долгов. Но Ловетт, конечно, предложит ему какую-то работу, и очень скоро, в Сент-Джеймском дворце. И дух его воспарил.

Он прошел через парк к западным воротам, где ему пришлось на некоторое время остановиться, потому что несколько человек и запряженная лошадьми повозка, груженная срезанными ветками, пересекли ему путь. Лошадиные копыта скользили по только что выпавшему снегу. Пока он ждал, человек в длинном светлом плаще и широкополой шляпе, низко надвинутой на лоб, появился рядом с ним и проговорил:

— Мои люди скоро уберутся с дороги.

Услышав голос этого человека, Пелхэм вздрогнул, потому что голос этот свистел и дребезжал, как будто у того, кому он принадлежал, были повреждены голосовые связки. Пелхэм сказал:

— Не беспокойтесь. Но я удивлен, что ваши люди все еще работают — погода такая холодная и ненадежная.

Человек улыбнулся.

— Мои садовники работают каждый день и каждую ночь, — для принца Генриха. Ненадежная? Сегодня? О нет.

Серьезная улыбка все еще освещала его лицо.

— Звезды, понимаете ли, благоприятны для нашего ремесла. И принц это тоже знает.

Человек смотрел, как продвигается работа у его подчиненных, подбиравших оставшиеся ветки у дороги.

— Всему свое время, в соответствии со звездами и временем года.

Пелхэм слушал, хотя и понимал, что ему пора идти. Западные ворота ждали его, но его снова охватило отчаянье, и он спросил:

— Скажите, вы никогда не предсказывали перспективы какого-либо плаванья в далекие моря? Можете ли вы узнать заранее по звездам, вернется ли благополучно корабль или нет?

Человек задумчиво посмотрел на него.

— Я могу предсказать благоприятную дату для погрузки. Со мной советовались о таких делах. Но что же до долгих путешествий, то нужно учесть, что судьба хрупких судов зависит от ветров, течениий, нападений неприятельских моряков — здесь имеется очень, очень много неопределенностей.

— Да, — сказал Пелхэм. — Конечно.

— Если вы хотели, — с сожалением сказал человек, — попросить о такой помощи, тогда, скорее всего, мой совет уже сильно запоздал.

Он кивнул и пошел дальше за своими работниками. Пелхэм направился к воротам. Как и обещал Ловетт, его уже ждали. Он возвращался домой, и снова на него навалились все его неприятности.

К полудню снег перестал, но небо по-прежнему тяжело нависало над городом. У Уайтхолла частная барка с пологом для защиты от стихий ударялась о деревянную пристань; гребцы опустили весла; первым на ступеньки, ведущие к воде, соскочил ливрейный лакей, он привязал веревку, а потом предложил руку маленькому человеку средних лет в дублете без всяких украшений и черном плаще. Человек неловко и с некоторым отвращением выбрался из тесной качающейся лодки. Появились еще два лакея, предложили ему опереться на них. Он раздраженно отмахнулся и направился ко дворцу, а свита торопливо шла сзади.

Сутулый коротышка шел с трудом, но торопливо. Он выглядел невзрачным; но тем не менее люди, толпившиеся между дворцовыми постройками и краем воды, расступались перед ним, точно волны моря, пока он пробирался по утоптанному снегу к воротам, где привратники низко склонили перед ним головы. Он миновал ряд стражников с алебардами и углубился в лабиринт зданий и дворов Уайтхолла, почти не глядя на бросающееся в глаза великолепие. Он бывал здесь постоянно, ему незачем было глазеть по сторонам, как это делали те, кого вели во дворец по пути, установленному для посетителей, или как это делали многочисленные шотландцы, потащившиеся на юг следом за Яковом и его северными лордами, чтобы просить милостей, по мнению надменной Англии, ничем не заслуженных и не заработанных.

Слуги поспешили почтительно открыть перед ним двери, так как это был главный и самый ловкий из слуг короля Якова, сэр Роберт Сесил, начальник тюрем и лорд-казначей королевства, научившийся компенсировать недостатки своей невзрачной внешности, возвышаясь над окружающими своими умственными способностями, превзойти которые не мог никто. Он вошел в высокий покой, где приближенные короля уже сидели за столом, заваленным документами и бухгалтерскими книгами; и, возможно, у него мелькнула мысль о том, что хотя Палате общин и нравится тешить себя мыслью, будто бы у нее есть какое-то право участвовать в делах правления в тех редких случаях, когда она собиралась, все же страной правят именно эти люди — Чарльз Ховард, лорд-адмирал, главный секретарь Скроуп, архиепископ Крэнборн и Генри Ховард, граф Нортхэмптон с полуприкрытыми глазами и в длинном черном одеянии. Графа Нортхэмптона некоторое время не было в Лондоне. Когда вошел Сесил, он встал последним и сел первым, даже не дожидаясь, когда это сделает Сесил. Сесил это заметил.

Последнее время давнишнее соперничество между Сесилом и Нортхэмптоном выразилось в более явной форме. По ночам вооруженные банды их слуг начали устраивать драки на городских улицах. При дворе это вызвало почти скандал. На прошлой неделе один из людей Нортхэмптона был сильно ранен, получив удар ножом в очередной драке, и король вызвал обоих лордов, чтобы выразить свое неодобрение. Он объяснил им, говоря с своим сильным шотландским акцентом, что согласие между ними и сотрудничество чрезвычайно важны.

Позже в ту же ночь один из людей Сесила, тот, кого подозревали в нанесении ножевого удара слуге Нортхэмптона, был найден мертвым — как оказалось, его утопили у болотистого берега Темзы у Доугейта. Два лорда в палате совета соблюдали в обращении друг с другом ледяную вежливость, но одурачить этим не могли никого.

Быстро воцарилось молчание. Сесил посмотрел на каждого по очереди и сказал:

— Ничто не должно ставить под угрозу наши мирные отношения с Испанией. Ходят разговоры о войне, даже теперь, когда подписан договор между Испанией и Голландией. Милорды, есть те, которые хотели бы, чтобы между нашей страной и Испанией сохранилась враждебность, которая угрожает всей Европе теперь, когда герцог Юлих умер. Франция говорит о священной войне и вынуждает короля Якова присоединиться к протестантскому союзу. Но мы должны стоять в стороне. И до конца года брачные переговоры между принцем Генрихом и инфантой должны быть завершены.

Он снова огляделся, встречаясь глазами с собравшимися, читая их мысли.

— Такова воля короля, — сказал он.

Потом придвинул к себе кое-какие бумаги. Вызвали клерков и слуг — писать заметки, доставлять послания, наливать вино; и обычная работа тайного совета Англии началась.

17

Золото — самый ценный из всех металлов, и оно имеет красноватый оттенок, поскольку окрашивает и преобразует каждое тело. Оно подвергается прокаливанию и разложению не ради выгоды, и оно есть лекарство-радость, сохраняющее человеку молодость.

Джабир ибн Хайян (ок. 721— ок. 815). Алхимик

Ночью снова пошел снег, но к тому времени, когда пришла пора закрывать лавку, в мастерской серебряных дел мастера Тобиаса Джебба, что у Людгейт Хилла, было душно и жарко.

Двоих мальчиков-подмастерьев уже отпустили и они поглощали свой скудный ужин, но Робину Грину, самому молодому из помощников, мастер Тобиас, потевший над горелкой, велел остаться, чтобы держать красивый серебряный питьевой сосуд, пока он приладит ручки. Сердце у Робина упало. Его порцию съедят без него. Но он взял себя в руки. Дело нужно было сделать как следует; и он ждал, пока мастер Тобиас приготовит припой; и пока Робин ждал, он вспоминал, как вчера вечером его хозяин, слегка размякнув от вина со специями, которое приготовила ему жена, беседовал допоздна со своими учеными друзьями о Гермесе Трисмегисте и об изготовлении философского камня. Робин подслушивал, присев на корточки на верху лестницы. И подслушивая, забывал о холоде и голоде.

Иногда Робин думал, не почувствовал ли мастер Тобиас его юношеской жажды к учению, когда выбрал именно его в приюте для найденышей четыре года назад. Не увидел ли мастер Тобиас этой жажды в голодных широко раскрытых глазах двенадцатилетнего мальчика с худым лицом, когда Робина и его полумертвых от голода товарищей выстроили для осмотра. Тобиас отбирал подмастерьев в приюте, как слышал Робин, потому что в этом случае ему ни перед кем не пришлось бы отвечать за них.

Робин жил в приюте с младенчества, он никогда не знал матери. Приходские воспитатели и сторожа требовали от Робина и его несчастных товарищей постоянных изъявлений благодарности за все безропотно переносимые мучения. Сирот кормили из общего котла варевом, состряпанным из отбросов, которых никто не стал бы покупать у мясников Хаундсдитча. Те, кто не умер в младенчестве, недолго пребывали в праздности, потому что в пустой голове поселяется грех, как говорили воспитатели. Когда Робин и его товарищи по приюту достаточно подросли, им стали давать поручения — колоть уголь, разбирать тряпье, и еще им давали уроки, в основном Закона Божия и постоянно твердили о греховности их поведения. Здесь-то и нашел спасение Робин. Он проникся страстью к учению и воспылал жаждой знаний.

В приюте он обзавелся несколькими друзьми, но держался независимо, пытался прочесть суровые тексты, выбранные наставниками, и получить все, что возможно, от того унылого мира, который его окружал. Примерно с десятилетнего возраста сирот отправляли зарабатывать себе на жизнь: самых крепких брали в юнги на баржи или в подручные носильщиков; самые мелкие годились в трубочисты или факельщики. Самых хорошеньких, по слухам, втихомолку отбирали для таких мест, как бордель лорда Хансдона в Хокстоне, без сомнения, в обмен на недурные чаевые, тайно выплачиваемые приютскому начальству.

Что же касается Робина, он не был ни хорошеньким, ни сильным, и грубые хозяева, пришедшие за рабочей силой, не обращали на него никакого внимания, пока серебряных дел мастер Тобиас Джебб не явился к ним в поисках подмастерья. И он выбрал Робина.

У мастера Тобиаса Робин часто страдал от голода и холода, нередко бывал битым и всегда работал до упаду. Но то, что он узнал, слушая разговоры хозяина и из книг, которые тайком брал у мастера и читал при свече поздно ночью или рано утром, было ценнее, говорил он себе, чем земные богатства.

Робин мечтал о том, что когда-нибудь он станет магом.

О том, что сам узнает все тайны. Сейчас, напоминал он себе, у него время испытаний. Мальчик прочел в книгах своего хозяина о значении золота, реальном и аллегорическом, о том, что оно представляет высшее, чистейшее состояние вещества, в которое со временем естественным путем превратятся все элементы.

Он знал, что золото — это субстанция, которая чудесно противостоит потускнению, ржавчине и огню. Конечно, это высшее проявление красоты и чистоты на земле; и все же истинная цель алхимии, как говорят маги, — не обретение богатства, но совершенство человеческой души. Превращение неблагородных металлов в золото — это всего лишь предшественник духовного освобождения.

Робин жаждал открыть тайну этого превращения. Философский камень.

Мастер сурово что-то выговаривал ему, и это вернуло его к действительности: сосуд был закончен, ручки прикреплены. Как-то раз Тобиас позволил Робину сделать на пробу кое-какую ручную работу, а потом побил его, потому что мальчик криво приделал одну из ручек к пустячной серебряной вазочке. После битья Робин понял, что хозяин совершенно забыл об этой вазочке. Обычно такие вещи переплавляли и снова пускали в дело. Но Робин взял ее себе — то был один из его немногих грехов — и хранил среди своих вещей, о существовании которых никто не знал. Он спрятал ее под соломенным матрасом на чердаке.

Тобиас принялся снимать с себя тяжелый передник.

— Когда очистишь инструменты, Робин, — приказал он, — подметешь и отскребешь пол. Чтобы на полу не было грязи, как в прошлый раз. И я не хочу, чтобы ты шатался без дела, когда все закончишь. Понятно?

Робин никогда не шатался без дела, не выполнив старательно всех поручений. Он никогда не оставлял на полу грязи. Но он наклонил голову в знак согласия и пошел чистить все использованные орудия в помещение для мытья рядом с мастерской.

Именно там, когда мальчик чистил, мыл и натирал формы и паяльные щипцы пемзой, он услышал, как один из друзей Тобиаса, пожилой Кассиус Барнес, который часто заходил в поздний час поговорить с серебряных дел мастером о философии и других ученых материях, ворвался к ним с вестью о том, что аптекарь Джейкоб Андервуд мертв.

Робин оставил свое занятие и придвинулся ближе к почти закрытой двери.

— Мертв? — резко повторил Тобиас. — Как это?

— Думают, что это попытка ограбления, — сказал Кассиус Барнес. — Его закололи до смерти, очень жестоко. Ему даже отрубили палец, возможно, когда пытались заставить говорить, В лавке у него все перевернуто, так что трудно сказать, что именно пропало. Но очевидно, что до того он разговаривал с кем-то о рецепте изготовления золота, и его друзья думают, не этот ли рецепт искали убийцы.

— Рецепт изготовления золота?

— Да. Зашифрованный, в письме кому-то по имени Ариель. Какой-то покупатель пришел к нему в лавку и предложил продать это письмо.

— Вы сказали Ариель?

Что-то в голосе Тобиаса, похожее на благоговение, заставило Робина посмотреть в щелку между дверью и стеной. Его грубый старый хозяин казался преображенным. И ошеломленным.

— Да, Ариель, — повторил Кассиус. — Хотя Андервуд и посмеялся над этим.

— Значит, ни человек, который пытался продать это письмо, ни сам Андервуд не могли знать…

— Вот именно.

Кассиус огляделся и предостерегающе поднял палец.

— Вот именно, друг мой. Никто из этих дурней не знал того, что слышали мы с вами. Что доктор Ди сам говорил близким друзьям на смертном ложе, что он нашел рецепт изготовления золота. И отослал его для хранения кому-то — не ангелу, а человеку. Другу, которого он называл Ариелем.

Ниже по реке, у Дептфорда, с наступлением ночи жизнь замерла во всех доках и на складах, лишь единственная поздняя баржа с углем разгружалась при свете фонаря. Все еще время от времени принимался идти снег, ложась на пристани и на корпуса новых строящихся кораблей «Рост торговли» и «Перечное зерно», и в этих высоких корпусах, казалось, таилось обещание сказочных странствий на восток в поисках сокровищ.

Было здесь и место для прибывающих сокровищ — несколько хорошо охраняемых складов, принадлежащих первым лордам в государстве, в том числе и престолонаследнику, потому что именно здесь обретали свое первое местопребывание предметы поисков принца Генриха — произведения итальянского искусства, ценный фарфор и стекло из Турции, Аравии и даже с Дальнего Востока, а затем их перевозили в Сент-Джеймский дворец, который Генрих рассматривал как символ возрождения Англии, как хранилище произведений искусства, собранных со всего света, которые обогатят его двор и его будущее правление.

Когда отец принца Генриха был коронован на английский престол шесть лет назад, он получил среди прочих подарков набор доспехов, сделанных в Японии, чудесно украшенных драгоценными камнями и эмалями. Король едва взглянул на подарок. Теперь он лежал, забытый, ненужный, в какой-то кладовой. Принц Генрих решил тогда, что филистерство отца недостойно монарха. Когда он станет королем, то будет собирать сокровища со всего света и беречь их, как зеницу ока.

Склад принца был закрыт на засов и погружен в темноту. Ночной сторож прошел здесь четверть часа назад и должен был вернуться через двадцать минут, но только вряд ли сможет, потому что был сбит с ног ударом по затылку, когда проходил мимо склада.

Нед и Пэт, напавшие на сторожа, осторожно ходили по складу принца, каждый держал в руке тонкую свечку. Пэт, специалист по кражам со взломом, сумел открыть маленькую боковую дверь, используя лом и отмычку; и теперь двое злоумышленников быстро переходили от одного ящика к другому. Склад был наполовину пуст, и каждый звук рождал эхо. Они старались двигаться тихо, говорили, понизив голос, и только когда это было необходимо. Вскоре они научились распознавать ящики, содержащие произведения искусства; ящики эти были аккуратно обвязаны веревками, зачастую набиты соломой для сохранности их хрупкого содержимого.

Нед прошептал:

— Ты уверен насчет этого?

— Совершенно уверен. Сегодня на корабле прибыло шесть клетей для принца Генриха. Они были обследованы и помечены всего одним человеком. Человеком, о котором ты говорил. Джоном Ловеттом.

Они решили, что каждый займется одной стороной помещения. Именно Нед остановился перед несколькими клетями, на которые был наброшен кусок парусины. Нед отогнул парусину. Под ней было шесть крепких деревянных ящиков, запертых на висячие замки.

Нед тихим свистом подозвал Пэта, который неуклюже пробрался к нему и попробовал ящики на вес. Потом взял свой лом, отвел рейки одной клети немного в сторону и нагнулся, чтобы заглянуть в отверстие.

— Металл, — прошептал Пэт.

— Открой побольше.

— Будет заметно…

— Пусть это выглядит так, будто это случайное повреждение.

Пэт повернул лом, и планка громко затрещала. Они замерли, но вокруг все было тихо. Пэт отвел сломанную планку в сторону и заглянул внутрь.

— Оружие, — сказал он.

Нед тоже нагнулся и посмотрел. Пистоли, тщательно упакованные в вату. Он повернулся к Пэту.

— Шесть клетей с этим делом? Они все одинаковые, как ты думаешь?

Пэт проверил каждый ящик на вес и кивнул.

— В каждой может быть по двадцать-тридцать пистолей. И они новые. Иностранные, я думаю.

Он указал на маленький чернильный штамп в углу каждой клети — грубое изображение радуги.

— У каждого оружейника есть своя метка, и эта метка не лондонская. Я слышал, что в последнее время такой товар поступал не один раз, Нед, а гораздо чаще.

Потом они ушли, понимая, что пройдет немного времени, и сбитый с ног сторож будет обнаружен, наняли лодку вверх по реке, делая вид, что идут из таверны «Гринвич». Пока их везли в город, они смеялись и шутили, но все это время Нед думал: «Оружие для принца Генриха? Или для Джона Ловетта?»

Сара Ловетт сказала ему, что ее муж сделал свое состояние в золотой монете на ввозе иноземной живописи, которой, как она подозревала, вообще не существует. «Золото, — сказала она, — поступало от верных друзей принца». Предназначалось ли золото для того, чтобы уплатить за эти ружья? И предназначались ли ружья для Джона Ловетта? Или для самого принца Генриха? Зачем ввозить оружие так секретно?

Снег повалил гуще, очерчивая крыши города, смягчая резкие очертания громады собора Святого Павла. Они сошли у пристани Святого Павла, и Нед заплатил лодочнику. Пэт внимательно посмотрел по сторонам, а потом сказал Неду:

— Мне предложили работу в Дептфорде. Я знаю одного из тамошних десятников. Того, кто рассказал мне об этих ящиках. Платят неплохо для этого времени года.

Нед подсчитывал мелочь у себя в кармане; он медленно повернулся к Пэту.

— А как же Аллея Роз и мой брат? Ему недостает тебя, Пэт. Только сегодня он сказал, что давненько не видал тебя.

Лицо ирландца помрачнело.

— Нет. Это вряд ли. Эта сучка Элис снова накапала на меня.

У Неда упало сердце. Сейчас его брату нужны были все друзья, какие только найдутся.

— Ты уверен?

— Совершенно уверен. Это потому что я один раз дал ей от ворот поворот. Она поклялась сквитаться со мной. Самый верный способ настроить женщину против себя. Сердце у нее станет твердым как кремень.

Нед сказал спокойно:

— Жаль, что у моего брата не хватает ума оценить тебя.

— Дептфорд недалеко. Он всегда может послать за мной, если понадобится. И ты тоже.

Нед кивнул.

— Если ты все же пойдешь работать в Дептфорд, ты дашь мне знать, если прибудет еще партия оружия для принца Генриха?

— Ясное дело.

— И будешь слушать все, что говорят о человеке по имени Джон Ловетт?

— Об этом вороватом высокопоставленном ловкаче?

Нед рассмеялся.

— Да. Да, я думаю, он такой и есть.

— С удовольствием займусь этим.

Пэт насмешливо отсалютовал ему, и Нед отправился в Аллею Роз, где забрал Варнаву у повара Тью. Он пошел не в свою комнату над конюшней, но в пекарню, где неярко горел огонь в печи и где ему подмигивал теплый тигель Андервуда, наполненный вином Мэтью и давно растворившимися катышками навоза.

Он погладил Варнаву по голове и подложил в печку угля. Потом вынул письмо к Ариелю и уставился на него.

Он не понимал, что происходит, но ему нужно было придумать, что сказать Нортхэмптону, потому что он должен встретиться с ним завтра в Уайтхолле. Терпение графа скоро кончится. Особенно если он уже знает, что один из тех, кого он послал следить за Недом, убит.

Стук в дверь нарушил тишину пекарни. Стук был слишком осторожным для Пэта или для Мэтью. Может быть, это Элис? Он нахмурился.

Стук повторился. Он пошел снять с двери засов, распахнул ее и увидел тощего мальчишку, дрожащего под снегом. Это был Робин Грин, мальчик-подмастерье серебряных дел мастера. Мысленно Нед снова выругался.

— Что ты здесь делаешь? Откуда ты знаешь, где я живу?

В куртке, которая была ему велика и болталась вокруг тощего тела, паренек выглядел бледным и худым, каким он и запомнился Неду. Но глаза у него блестели от нетерпения.

— Я… я пошел за вами в тот день, сэр. После беспорядков.

— Зачем?!

— Я думал, не удастся ли мне узнать для вас побольше об Ариеле.

— Господи!

Нед впустил его и закрыл дверь.

— Я велел тебе забыть об Ариеле. Если это имя что-то означает — вообще хоть что-то, — оно означает не золото, не алхимию, а неприятности. Ты понял?

Робин пал духом.

— Но я хочу рассказать вам, что я только что узнал. Что сказал мастер Тобиас…

— Ах, да! Почтенный серебряных дел мастер, который заставляет своих подмастерьев работать как рабов, а кормит хуже, чем собак.

Нед устал и был зол на то, что его потревожили, — больше всего сейчас ему хотелось подумать.

— Пожалуйста, послушайте, — умолял мальчик. — Тобиас рассказывал своему другу, который тоже интересуется алхимией, о том, что, по слухам, доктор Ди незадолго до своей смерти нашел секрет получения золота! И Ди сказал своим друзьям, что он передал эту тайну кому-то, кого он называл Ариелем…

Нед тяжело вздохнул.

— Значит, он разговаривал с ангелами. Довольно приятное видение для лежащего на смертном одре.

— Нет, нет, вы не поняли. Все знают, что ангел Ариель был одним из ангелов-духов доктора Ди, но судя по тому, что говорили мастер Тобиас и его друг, они явно имели основание полагать, что Ариель — реальное лицо. Друг доктора Ди.

Нед уставился на него. Реальное лицо. Он ведь и сам начал это подозревать.

— У них есть какое-нибудь представление, кто это?

— Не думаю. Но прошу вас — разрешите мне еще раз глянуть на ваше письмо. А вдруг я что-нибудь пойму!

Нед вынул письмо, которое спрятал под дублетом, когда пошел открывать дверь.

— Я тебе говорил, — сказал он предостерегающе, начиная разворачивать письмо, — это все чушь. Иначе просто быть не может.

Но Робин не слушал. Он даже не взял письмо в руки, зато он уставился на тигель в углу. Он подошел к нему и тихо вымолвил:

— Получается!

Сбитый с толку, Нед сказал:

— Это просто вино и навоз. Ничего не произошло. Смотреть не на что.

— Ничего? Это же начало всего, начало сотворения. Колба с Солнцем и Луной внутри: свет и тень, сера и ртуть. Сосуд Фламеля из могилы… Если вы вглядитесь, то увидите внутри два компонента, смешанные, но все же раздельные: мужской и женский, как дым, вьющийся в спокойном воздухе, именно так сказал Фламель.

Робин взял письмо, которое смущенный Нед все еще держал в руке, и быстро просмотрел его. «Сначала исходный материл должен быть погружен в spiritus vini, затем выращен в запечатанном сосуде в священном горне…» Что еще? «Пусть эта земная часть хорошо прокалится…»

— Я думаю, здесь имеется в виду, что вы должны присоединить конденсирующую камеру и собрать жидкость вот так — вы не возражаете, если я это сделаю?

Он положил письмо и из-под своей большой куртки вытащил потертую полотняную сумку, в которой что-то звякнуло, когда он положил ее на скамью. Потом мальчик опустошил сумку, разложив ее содержимое. Там были стеклянные трубки, конденсирующие чашки, маленькие глиняные сосуды и множество пробок.

— Я взял их, — пояснил он взволнованно Неду, увидев его лицо, — на пару дней у моего хозяина. Это все…

Говоря это, он уже присоединял стеклянный сосуд к тиглю Неда, пользуясь трубками и пробками. Потом отошел с удовлетворенным видом, открыл дверцу печки, подбросил туда еще угля и начал раздувать кожаные мехи.

Нед сказал:

— Ты все сожжешь. Оно перегреется.

Робин обернулся.

— Нет. Все в порядке. Нам нужен жар, чтобы отделить ртуть от соли посредством огня. Так сказано в книгах мастера Тобиаса. Одну книгу он особенно ценит, это «Путешествие», ее написал один старый алхимик по имени Вольфрам. Я слышал, как он вслух читает ее друзьям. Хотелось бы мне взять ее на время, но он всегда запирает ее в дубовый ящик, так что я не успеваю даже посмотреть на нее. Я знаю, что мы должны провести этот процесс в священном горне. Горне, несущем знак, который питает многих пилигримов, это сказано в вашем письме. Я не знаю, что это означает — может быть, знак креста?

— Створки раковин. Символ святого Иакова из Компостеллы.

— Ну конечно! Но все равно, эта печка послужит нам горном. А потом, понимаете, Благородный Принц придет в подавленное состояние.

Нед внимательно смотрел на него.

— Расскажи мне о Благородном Принце.

Робин наморщил лоб.

— Я думаю, — сказал он, — что Благородный Принц — это результат соединения философской ртути и серы на последних стадиях Великой Операции. «Существо королевского происхождения — то есть принц — выращивается из драгоценного яйца алхимиков». Вот что сказал мастер Тобиас.

— Значит, все это аллегорическая чепуха.

— О нет, — огорченно сказал Робин. — Нет, как вы можете так думать?

Из тигля потянуло вонью, и Нед поморщился. Пар уже поднимался и конденсировался, падая каплями в отдельный сосуд, присоединенный Робином.

— А что насчет Льва? — спросил Нед, указывая на маленький рисунок в письме.

— Лев, — сказал Робин, — это страж священных мест. Это самое почитаемое из всех существ; но, говоря языком алхимии он должен умереть, чтобы философский камень созрел. Я узнал это также из одной книги мастера Тобиаса.

Вдруг запахло гарью. Густой дым поднялся от тигля. Варнава заскулил, и Нед бросился открывать дверь, чтобы выпустить мерзкий запах.

— Ради бога! Или ты хочешь чтобы мы задохнулись?

— Нет. Все идет правильно. «Огонь будет разведен рядом с логовом Скорпиона…»

— Что такое Скорпион?

— Скорпион, я думаю, представляет собой вот это черное масло, на дне тигля. Считается, что скорпионы плюются дурно пахнущим маслом, которое является единственным средством от их яда.

Лицо у Робина было грязным от дыма, но глаза блестели от счастья. Протянув руку к нескольким каплям очищенной жидкости, которые он только что отцедил, он вылил их в черное вещество в тигле. Послышался шипящий звук, и снова вонь от горящей смеси наполнила комнату. Нед встал у открытой двери, чтобы глотнуть свежего воздуха. «Лев должен умереть…» Эта фраза снова и снова звучала у него в голове. Робин добавил еще очищенной жидкости, потом снова поставил тигель на горячую печку и с удовлетворенным видом смотрел, как смесь пузырится, сохнет и снова превращается в пепел. И Робин с живостью перечитал письмо к Ариелю.

— «Потом должно добавить активированной ртути…» Вот что нужно сделать теперь.

— У меня нет активированной ртути.

— Я думаю, это означает любой вид алкоголя. Сгодится и вино. Спасибо.

И он взял бутылку, на которую указал несколько ошеломленный Нед, и вылил ее содержимое на жженую смесь, наполнив тигель наполовину. Заткнув его пробкой, Робин снова заглянул в письмо Ариелю и пробормотал про себя:

— «Потом должно добавить активированной ртути на манер navicularius» — не знаю, что это значит, — «разумно побуждая их к благородному поединку». Разумно. Наверное, это Значит, что нужно поддерживать в печке низкий огонь, — пояснил он Неду, — до следующей стадии, пока элементы борются друг с другом в тигле. Один из них должен умереть, чтобы другой выжил.

— Разве на все это не требуются годы?

Робин энергично потряс головой.

— Фичино сказал, что один миг может быть годом, а вся жизнь — одним мгновением в жизни посвященного. Это сказано в…

— Одной из книг мастера Тобиаса? Не можешь же ты на самом деле верить во все это.

— Но ведь это так, разве вы не понимаете? Я могу заставить это действовать! Я приду опять завтра…

— Ну нет.

Нед положил руки на плечи мальчику и вытолкнул его на улицу. Там вокруг них закрутился снег, и Нед проговорил медленно и четко:

— Не приходи сюда больше. Я говорю тебе это ради твоей же пользы. Я хочу, чтобы ты ушел и забыл все об Ариеле. Лучше бы мне никогда не заходить в лавку к этому аптекарю.

Робин воскликнул:

— Я хотел сказать вам — мастер Андервуд мертв! Его ограбили и убили. Они думали, что у него есть золото…

Потрясенный Нед отступил. Потом сказал устало, проведя рукой по волосам:

— Лондон — ужасное место. Но, кажется, мы это уже поняли. А теперь иди и не говори никому — ты понял? — никому обо всем этом.

Робин повернулся и медленно пошел в зимнюю ночь, его худые плечи уныло ссутулились под курткой, которая была ему не по росту. Нищие за углом посмотрели ему вслед, а потом молча повернулись к своему костру.

Нед вернулся в пекарню и запер дверь. Он подошел к печке, чтобы залить водой угли, отгоняя руками дым и вонь. Тигель, наполовину полный вином и жженым навозом, едва мерцал на печке. Но жженый остаток все еще испускал едкий запах.

Завтра ему нужно повидаться с Нортхэмптоном. Что следует рассказать ему о подозрениях Сары Ловетт? О тайных клетях с иностранными пистолями, на которых стоит знак ее мужа и которые хранятся на складе принца Генриха, совсем рядом со складом Нортхэмптона в Дептфорде?

Он расскажет ему столько, сколько нужно, чтобы сохранить себе жизнь. Особенно если учесть, что сегодня ему пришло приглашение в Сент-Джеймский дворец.

И подписано это письмо Джоном Ловеттом.

18

Скажи двору: он сверкает —

Словно гнилушка, блестит.

Сэр Уолтер Рейли (ок. 1554–1618). Ложь

Маги с Востока поднялись на помост пиршественного зала и принялись декламировать самые ужасные стихи из всех, слышанных Недом.

То была последняя репетиция представления Театра масок, которое будет дано перед королем во время рождественских празднеств. Но гармонии, ожидаемой вскоре после праздника Цецилии — святой, которая низводила ангелов на землю своим пением, не получилось. Небесный свод над головами магов, сделанный из шелковых облаков, позолоченных звезд и летящих гипсовых ангелов, все еще прилаживали плотники, и стук их молотков то и дело заглушал чтение стихов; зал, как всегда, наполняли шумные придворные, просители и прихлебатели, которые занимались своими делами, не обращая никакого внимания на приготовления на сцене.

Нед Варринер сидел на полу, скрестив ноги, рядом с главным залом, в маленькой передней, которая использовалась также и музыкантами, участвующими в представлении, — здесь они настраивали и хранили свои инструменты. Чтобы убить время, он бросал кости с тремя слугами Нортхэмптона, сопровождавшими его с тех пор, как он прибыл сюда. Они ясно дали понять, что любая попытка с его стороны отказаться от их общества встретит сопротивление.

В главном зале нестройно завывали цитры и гобои. Нортхэмптон запаздывал. Он любил играть людьми. «Ладно, — думал Нед, — я хотя бы благополучно добрался сюда». Он знал, что люди Нортхэмптона уже могли бы прикончить его, будь на то воля графа. Нед делал ставку на то, что своему хозяину он все еще полезнее живой, чем мертвый, хотя каждый нерв был натянут как струна и он то и дело оборачивался на открытую дверь, ведущую в пиршественный зал.

— Даже и не думай сбежать от нас, — сказал один из людей Нортхэмптона. — Пока игра не закончится. Тебе кидать.

Нед небрежно выбросил две пятерки и потянул к себе монеты.

— Я просто подумал, не нашел ли Нортхэмптон на сегодняшний день чего-то поинтереснее.

— Поинтереснее тебя, Варринер? — протянул второй. — Вряд ли. Ты, верно, умел угодить старику в постели. Может, опишешь нам в точности, как ты это делал…

Нед вскочил на ноги, сжав кулаки. Люди Нортхэмптона тоже встали и окружили его.

Нед поднял руки в знак перемирия и снова сел, скрестив ноги. Игра в кости продолжалась.

На сцене в главном зале, куда Нед посматривал через открытую дверь, маг закончил свою речь. Под звон цепей, скрип веревок и приглушенные ругательства плотников на сцену водрузили искусственную гору, задрапированную зеленым шелком, в сопровождении музыки, которую музыканты, сидя высоко на галерее, исполняли на расстроенных трубах. Группа купидонов выбралась из Стигийской пещеры в основании горы и принялась бегать вверх-вниз по ступеням, вырезанным в ее склоне, разбрасывая пригоршни золотистой пыли. Нед подумал, глядя на полураздетых юношей-актеров, что если уж они не заставят Нортхэмптона появиться, тогда и ничто не заставит.

Как только он снова вернулся к игре в кости, то увидел, что кто-то быстро идет сквозь толпу через пиршественный зал, направляясь в переднюю. Но это был не Нортхэмптон, а Пелхэм. Нед медленно встал на ноги, а его старый враг остановился в дверях, лицо его потемнело от возмущения. Он словно не верил собственным глазам.

Конвоиры Неда тоже поднялись и стали позади него.

— Ну как, Френсис Пелхэм, — сказал Нед, — все еще пытаете и убиваете католиков?

Пелхэм проговорил:

— Поверить не могу, Варринер, просто не могу поверить, что вы здесь и на свободе.

— Почему бы и нет?

— Узник-католик Эшворт — ведь вы помогли ему бежать два года назад.

Нед сказал холодно:

— У вас разыгралось воображение, Пелхэм. Но я вот что скажу: я рад слышать, что кто-то избежал клещей такого фанатика, как вы.

Пелхэм проговорил еле слышно:

— Это был враг государства, слуга папы…

Неожиданный звук труб, донесшийся с галереи, заглушил его слова.

— Клянусь, я добьюсь, чтобы вас посадили в Тауэр, Варринер, где вам и место.

Нед устало ответил:

— Господи, я просто не понимаю, о чем вы говорите, и никто не понимает. Вы ведете себя как круглый дурак, Пелхэм.

Он снова повернулся к людям Нортхэмптона, но Пелхэм схватил его за плечо и повернул к себе.

— Дурак? Позвольте вам сказать, что я должен встретиться здесь сегодня с Уадом, чтобы получить ордер на ваш арест; но я хочу вызвать стражников сам, сейчас же, чтобы вас взяли под стражу.

Пелхэм уже озирался с возбужденным видом. Нед подумал: «Черт побери, он собирается позвать кого-то и арестовать меня прямо здесь, они будут сражаться за честь отвести меня в тюрьму».

Но он получил отсрочку, потому что, когда музыка, сопровождающая представление, снова заполнила зал, Нед понял, что наконец-то прибыл Нортхэмптон. Великолепный, но зловещий, в черном бархате, украшенном множеством драгоценных камней, старый граф стоял у входа в переднюю и смотрел в спину Пелхэма.

Пелхэм, поняв, что им больше никто не интересуется, обернулся и увидел Нортхэмптона. Он натянуто поклонился и пробормотал с горечью, так что услышал только Нед:

— А! Теперь я понимаю.

И он, пятясь, вышел из комнаты, все еще кланяясь Нортхэмптону, но последний взгляд, который он бросил на Неда, был полон ненависти.

Нортхэмптон жестом велел своим людям отойти, а Неда поманил к себе.

— Я дал тебе задание, Варринер. Но ты что-то тянешь.

— Милорд… Это дело не такое простое, как кажется…

— Мне оно кажется достаточно простым. Слушай, Нед. Ты солдат. Ты убивал людей. Я думал, что мы поняли друг друга. Доверились друг другу.

Нед вспомнил распаленную плоть Нортхэмптона, его горячие сухие губы на своих губах. Он изо всех сил старался не показать сейчас свое отвращение. Он сказал:

— Если вам угодно представить это таким образом…

И он добавил с легким поклоном:

— …милорд.

Нортхэмптон продолжал:

— Сейчас опасное время. Смерть ходит незаметно. Ведь только накануне одного из моих людей нашли выброшенным на берег реки, половину его лица разнесло взрывом. Убийство кажется делом довольно простым.

Нед не отводил взгляда от его глаз.

— Возможно, милорд. Но если жертва — человек, занимающий видное положение, убийство не самый лучший выход. Иногда правда бывает более убийственной.

— Правда? Но мне нужна только смерть Ловетта, — спокойно сказал Нортхэмптон. — Разве я не ясно выразился? Если ты все еще нуждаешься в моем покровительстве, а судя по выходке Пелхэма, свидетелем которой я только что был, оно тебе очень скоро понадобится, лучше выполни мои приказания, и побыстрее. Иначе я начну думать, что ты больше не можешь быть мне полезным.

Он повернулся, собираясь уйти. Нед бросился за ним.

— Милорд, вы знаете, что Ловетт незаконно ввозит оружие, прикрываясь именем принца Генриха?

Нортхэмптон поджал губы. Тени, отбрасываемые свечами, подчеркивали старческую изможденность его морщинистого лица.

— Какое оружие? Несколько шпаг? Несколько дротиков для мальчишеских турниров принца в Сент-Джеймском дворце?

— Нет, милорд, гораздо больше. Ловетт устроил так, что ввозится значительное количество огнестрельного оружия — я думаю, что из Франции, и его хранят на складе принца в Дерптфорде. Рядом с вашим складом. Я видел небольшую часть его. На них стоит метка Ловетта, как на произведениях искусства. Он что-то затевает. Я надеюсь узнать больше, и очень скоро. Я был в Сент-Джеймском дворце, и там жена Ловетта сообщила мне кое-что по секрету. Она обещала передать мне больше сведений, когда я приду туда опять. У меня есть приглашение. Через пару дней.

Нортхэмптон подошел ближе. Он схватил Неда за плечи. Изо рта у него сильно пахло, хотя он и пытался ароматизировать свое дыхание лепешками с корицей.

— Знает ли что-нибудь об этом Сесил? Видел ли ты там его соглядатаев?

— Если у Сесила и есть шпионы во дворце, то они таятся. Мне, кажется, повезло, что я получил эти сведения от жены Ловетта.

Нортхэмптон отступил, его тонкие губы скривились в злобной усмешке.

— Ты ей понравился, не так ли? Ну-ну, ты и впрямь стараешься. Я надеюсь, что это не просто рискованная игра, чтобы потянуть время. Я дам тебе его еще немного, чтобы ты принес мне действительно важные сведения о Ловетте и принце, его господине. Но если я узнаю, что ты лжешь, Варринер, тогда я пошлю кого-то еще сделать то, что не смог сделать ты.

Призывный звук труб в главном зале объявил о высшей точке представления. Нортхэмптон нетерпеливо повернулся в ту сторону, а потом снова обратился к Неду:

— Кстати, я вижу, что Френсис Пелхэм может стать костью у тебя в горле. Ты знаешь, потому что я не думаю, что ему это известно, что хорошенькая женушка Пелхэма навещает узника Рейли в Тауэре? За Рейли и всеми его друзьями внимательно следят в настоящее время люди Сесила. Ей следует быть поосторожнее.

Нед похолодел. Резкий и нестройный звук труб сбивал с мысли. Он сказал:

— Милорд, Кейт Пелхэм давно знает Рейли. Он был другом ее отца.

Нортхэмптон поднял брови.

— Друг, сидящий в Тауэре, представляет опасность для любого. И вряд ли Пелхэм в должной мере интересуется, куда она ходит. Их брак не может быть очень удачным ни для нее, ни для него. Она кого-то посещает тайком, и он тоже. Я слышал на днях, что он выскользнул из дома какой-то шлюхи на Кэндлвик-стрит.

Нед стоял не двигаясь.

— Эта история сильно забавляет меня, — продолжал Нортхэмптон, — потому что, понимаешь ли, эта шлюха — знает он об этом или нет — испанка по рождению и тайная католичка. Не пристало такое охотнику за католиками, не так ли?

Он оглянулся на дверь, где его ждали слуги.

— Докладывай мне, Варринер. Об этих ружьях, о Ловетте, о принце. Иначе я сам предприму какие-то шаги. Я ясно выразился?

Он вышел, впереди бежали слуги, расчищая для него дорогу в толпе пиршественного зала.

Двенадцать богинь, участвующих в представлении, задрапированные в газ и венецианскую парчу, допели свою заключительную песнь о победе и теперь скользили одна за другой по широким ступеням, ведущим со сцены в зал, возглавляемые королевой Анной. Придворные собрались вокруг, чтобы аплодировать ей. Остальные богини разошлись, переговариваясь между собой и своими друзьями в зале. Одной из них была Кейт Пелхэм. Она беседовала со своей соседкой, леди Арабеллой Стюарт, о каких-то деталях вышивки на своем рукаве; он видел, как она оттянула светло-зеленую ткань и указывала на нее. Ее гладкие каштановые волосы были зачесаны кверху под газовым головным убором, украшенным жемчужинами; лоб слегка нахмурен, мягкий румянец окрасил щеки.

Когда он встретил Кейт более трех недель назад в саду ее дома, она была одета просто, волосы были распущены, как у деревенской девушки. Теперь она выглядела так же изысканно, как все окружающие ее благородные леди.

Музыканты заиграли куранту, подавая знак к началу танцев, которые всегда следовали за представлением. Придворный капельмейстер выкрикивал свои указания, объясняя слугам королевы, где им встать, как двигаться. Кейт была среди них. Неда она не видела.

Нед, озираясь, взял лютню, которую кто-то из музыкантов оставил, прислонив к стене. Он подошел к двери и взял несколько громких нестройных аккордов.

Куранта началась. Почти никто не обратил на него внимания. Но Кейт обернулась, и он знал, в какой миг она его заметила, потому что краска исчезла с ее лица, а кожа стала полупрозрачной. На белом лице ее зеленые глаза казались темными, в точности как в тот день, когда он сказал ей, что должен уехать из Англии. Она проговорила только: «Как я буду жить без тебя?»

Он взял второй аккорд. То был вызов. Она вышла из блестящего круга танцующих и направилась к нему.

Он заиграл громче, пятясь в комнату, и она шла за ним.

— Нед, — голос ее дрожал от волнения и напряжения, — о чем вы думаете? Что вы здесь делаете?

Он положил лютню с такой силой, что все ее струны застонали. Потом захлопнул дверь. Они остались одни. Нед взял ее за руки и привлек к себе.

— Ты говорила, что не можешь жить без меня. Но ты вышла за Пелхэма. Господи боже! За Френсиса Пелхэма.

Она оглянулась на дверь, словно собираясь убежать. На глазах у нее были слезы.

— Ты делаешь мне больно, Нед.

Он сказал с жаром, потому что понимал, что сейчас потеряет ее:

— Я знаю, что ты больше не хочешь меня видеть. Ты ясно дала это понять. Но я должен знать: почему ты не дождалась меня? Потому что у меня было мало денег?

— Ты знаешь, что это не так…

— Потому что я был недостаточно хорош для тебя? Кейт Ревилл, родственница графа Шрусбери, фрейлина королевы…

Он махнул рукой в сторону зала, откуда сквозь закрытую дверь доносилась музыка.

— Ты всегда смеялась вместе со мной над такими пустыми зрелищами. Ты всегда презирала их и говорила, что никогда, ни за что не станешь в них участвовать. А теперь ты одна из фрейлин королевы и говоришь мне: «Больше никаких стихов…»

Она вырвала руки.

— Нед, — тихо сказала она. — Почему ты так со мной обходишься?

Он вспомнил, как она пришла к нему в ту первую ночь в его скромное жилище в Темпле, в плаще с капюшоном, лучась любовью. Потом она плакала в его объятиях и говорила, что не хочет покидать его.

— Ты должна была сказать мне, — сказал он. — О мальчике.

Ее глаза расширились. От потрясения. От страха.

— Кейт, Кейт, — сказал он. — Я же знаю, что он мой.

Она закрыла глаза руками.

— Это нехорошо, — прошептала она. — Нед, я должна идти.

И высоко держа голову, она открыла дверь и быстро пошла к танцующим в зале.

Нед смотрел ей вслед. Кто угодно, только не Пелхэм… Но Нед знал, что он лжет самому себе. Кто бы то ни был — все одинаково плохо.

Нед пошел домой в Аллею Роз, где старый Тью дал Варнаве огромную берцовую кость, чтобы тот не грустил, пока Неда нет. Нед увел Варнаву и запер его в пекарне, где огонь в печке почти догорел, хотя в тигле все еще слабо мерцала смесь лошадиного навоза и вина, испаряющаяся, конденсирующаяся и сбегающая по стенкам.

Он подивился, что в тигле происходит то, чему полагается происходить, — все остальное в его жизни происходило как-то иначе, — и положил еще угля в печку, чтобы согреться. Варнава устроился с костью на полу. Нед сел на каменную скамью.

Итак, ему удалось на некоторое время обеспечить себе безопасность, обещанную Нортхэмптоном. Но что толку? Нортхэмптон все равно захочет уничтожить его, когда он больше будет ему не нужен. Кейт все равно останется женой Пелхэма. Клети с оружием, на которых стоит странный знак радуги, будут спокойно продолжать свое путешествие к неизвестной цели; незаконная торговля привозным оружием — вещь не новая…

Вдруг он встал. Радуга.

«Увеличь огонь, пока не появится великолепная радуга Востока, которая есть Cauda Pavonis…»

Так написано в письме к Ариелю. Он сунул руку в куртку. Но письма там не было.

Он вскочил, роясь в карманах и под подкладкой дублета.

В дверь постучали. Послышался мужской голос:

— Нед! Нед!

Нед пошел и отодвинул засовы. Это был Мэтью — о совершенном на него нападении напоминал только заживающий кровоподтек на лбу.

— Господи, что ты здесь делаешь, Нед? — спросил он. — Из окна воняет какой-то мерзостью.

Он с подозрением глянул на тигель.

— Что это такое?

— Я хочу создать лекарство, — устало сказал Нед, — от похмелья. Это принесет мне состояние.

Мэтью наморщил нос.

— Дерьмо это, а не состояние. Пошли, поешь с нами. Расскажешь, какие у тебя новости. Ты, верно, голоден.

— Нет, я не голоден. Правда.

— Все уже там. Стин хочет, чтобы ты взглянул на баллады, которые он написал. Нужно, говорит, чтобы ты прошелся по завершающим строчкам. Они непристойные, но они вовсе не так хороши, как твои…

Он пытался взглянуть через плечо Неда на тигель.

— Я гляну на них завтра.

Мэтью кивнул и пошел к двери, но вдруг обернулся.

— А рыжие парики-то…

— Что?

— Чуть не забыл. Дейви снова оплошал. Привез воз рыжих париков. Но рыжий уже не в моде при дворе. Есть идеи, Нед?

— Я подумаю, — обещал Нед.

Мэтью снова собрался уходить, потом вдруг опять что-то вспомнил.

— Дейви сказал, что кто-то искал тебя здесь недавно. Конечно, Дейви сказал ему, что всякий, кто приходит сюда и задает вопросы без важных оснований на то, рискует получить удар ножом. Незнакомец сказал, что он твой старый друг, но имени своего не назвал. Он сказал: «Скажи Неду, чтобы он вспомнил Злату улочку». А потом утопал.

Нед недоуменно покачал головой. Единственная Злата улочка, которую он знает, находится в Праге. Кто из тамошних обитателей станет разыскивать его?

Едва Мэтью ушел, как Нед снова принялся искать письмо — под каменной скамьей и среди разбросанных баллад, которые он написал для Мэтью. Он пошел в свою комнату над конюшней и поискал там, но и там ничего не было, и постепенно до него дошло, что письма там и быть не могло, потому что он знал уже почти наверняка, что с ним случилось. Кто его взял.

19

Как хитромудрый мастер-златоков

Простой металл покроет позолотой,

А выдает, мороча простаков,

За золото и хвалится работой,

Вот так и он — наводит глянец, чтобы Подделку сделать наивысшей пробы.

Эдмунд Спенсер (ок. 1552–1599). Королева фей. Книга 4, песнь V, стих 15

На другой день — первый день декабря — мастер Тобиас Джебб заставил подмастерьев работать в своей мастерской в Людгейте допоздна, потому что спрос на его товар по случаю приближающихся праздников был очень велик.

Робин устал и проголодался. Прошлой ночью он лег поздно, потому что пытался при свече расшифровать письмо к Ариелю. Он хотел вернуть его Неду вечером, надеялся, что Нед простит его. Робин тщательно изучал письмо и как никогда был уверен, что оно представляет собой большую ценность.

Но часы тянулись мучительно медленно. Тобиас, который только что закончил набор серебряных блюд для одного богатого заказчика, наблюдал за тем, как Робин и другой подмастерье, Уилл Фревин, золотили их.

Мальчики часто делали это и раньше, но все же серебряных дел мастер наблюдал за ними орлиным взором, пока они мочили льняные тряпки в хлориде золота и сжигали в пепел, а потом натирали пеплом поверхность каждого серебряного блюда, пока оно не начинало блестеть позолотой.

Это был прекрасный трюк и, в общем-то, законный, если мастер сообщал о нем заказчику. Конечно, Тобиас, будучи человеком честным, всегда сообщал. Но когда он отвернулся, чтобы приготовить новый раствор хлорида, Уилл Фревин, в обращении которого с Робином в последнее время появилось какое-то лукавство и чрезмерное дружелюбие, подмигнул ему и прошептал:

— Такими золотыми тарелками можно одурачить много народу, верно, Робин? Нажить целое состояние.

Робин, который не любил Фревина, не обратил на это внимания и продолжал молча натирать серебряную тарелку, которую держал в руке, черной от пепла тряпкой, пока ее поверхность не превратилась мало-помалу в золотую. Он надеялся, что Нед со своим письмом обойдется и без трюков.

Наконец, серебряных дел мастер решил, что тарелки достойны его богатого клиента, и запер их в дубовый сундук, в который прятал на ночь ценные вещи. Фревину было велено принести угля для печки миссис Джебб. Робину было приказано прибраться и подмести пол.

А после этого Тобиас сказал Робину, что его работа еще не кончена; он не получит ужина до тех пор, пока не сходит с поручением на пристань Вул, примерно в миле отсюда, и не заберет новый молоточек, заказанный тамошнему кузнецу.

Город был во власти холодной декабрьской ночи. Тьму, опустившуюся над ним, лишь немного рассеивал свет луны, и туманная сырость поднималась от реки. Остатки снега растаяли, но воздух все равно был промозглый. Робин торопливо, сколько хватало сил, шел через город к пристани Вул, забрав молоточек, он сунул инструмент глубоко во внутренний карман, потом, совсем ослабев от голода, потому что не ел ничего, кроме корки хлеба и жидкой каши в полдень, пустился в обратный путь, надеясь, что от скудного ужина, который миссис Джебб с большой неохотой предлагала подмастерьям мужа, хоть что-то останется. Еще он думал на бегу о Неде и его письме; и поэтому прошло некоторое время, прежде чем он понял, что свернул не там, где надо.

Он не знал, где находится, и когда увидел темную громаду Тауэра, нависшую перед ним, то понял, что, наверное, пошел на восток вместо того, чтобы идти на запад. Еще больше его смутило, что темная улица впереди была загорожена медленно двигающейся повозкой, которую тянули вверх от реки две крупные лошади. Повозка была накрыта просмоленной парусиной и охранялась сзади и спереди шестью дюжими бородатыми мужчинами с палками, которые на каждом шагу оглядывались со свирепым видом. Робин, решив, что от них не стоит ждать ничего хорошего, попятился в какой-то дверной проем, когда они подошли ближе.

Тут повозка застряла — колесо попало в яму. Людям пришлось с силой толкать повозку, чтобы вытянуть ее; они вспотели и сыпали ругательствами, но старались не повышать голоса, как заметил Робин. Пока тянули и толкали повозку, парусина соскользнула, и блеснул металл. Блестели орудийные стволы — пушки, — и так близко, что он различил стоящие на них клейма.

Кто-то выругался и торопливо натянул парусину снова, чтобы спрятать поклажу. В этот миг подъехал еще один человек — верхом. Остальные явно знали его, потому что повернулись к нему с почтительным видом и начали что-то объяснять. Всадник был одет не просто, как они, на нем было строгое и хорошо сшитое платье джентльмена. Он спешился и обошел вокруг повозки, оценивая сложившееся положение. Робин вжался в дверь. Но подъехавший был остроглаз и заметил его.

Он медленно подошел к Робину. Лицо у него было тонкое и холодное, глаза светлые, серо-синие. Он схватил Робина за плечо.

— Что ты здесь делаешь, мальчик?

Зубы Робина выбивали дробь.

— Ничего, сэр. Прошу вас… меня послал с поручением хозяин… я опаздываю…

— Тогда почему ты прячешься?

— Я только хотел уйти с дороги, сэр…

Тот легко толкнул мальчика правой рукой, и Робин увидел у него на мизинце кольцо с рубином, которое блеснуло, как кровь.

— Разве тебе никто не говорил, что опасно находиться на улице после вечернего звона? А теперь быстро убирайся отсюда, мальчик. Здесь тебе не место.

Задыхаясь от страха, Робин проскользнул мимо повозки и всю дорогу бежал по темным городским улицам.

Уилл Фревин в последние дни внимательно следил за Робином, и как только Робина послали с поручением, Уилл пошел в крошечную комнатушку на чердаке рядом со своей комнатой, чтобы порыться в его скудных пожитках.

Уилл был из уважаемой семьи. Его отец торговал углем и платил хорошие деньги, чтобы выучить Уилла. Уилл возмущался, что ему навязали общество Робина, нищего мальчишки из работного дома, который при этом все, за что ни брался, всегда делал лучше Уилла.

Все время прислушиваясь к шагам на лестнице, Уилл быстро просмотрел изношенную одежду, хранившуюся в старом дубовом сундучке Робина. Он нашел на дне аккуратно завернутые в рваное одеяло стеклянные трубки и маленький пеликан — стеклянный сосуд с носиком, который представлял собой некоторую ценность и в котором он узнал сосуд мастера Тобиаса. Уилл ухмыльнулся.

— Попался, — прошептал он.

После чтого он начал исследовать соломенный матрас Робина. Под ним он ничего не нашел. Но отдвигая его в сторону, он понял, что в матрасном тике есть дыра, и, сунув туда руку, обнаружил книгу мастера Тобиаса об алхимии. И сложенный смятый лист бумаги.

— Никак не ожидал, — тяжело сказал серебряных дел мастер, — я и представить себе не мог, что мне вот так отплатят за мою щедрость к сироте, которого я взял из работного дома.

Робин наконец вернулся, выполнив поручение, и нашел Тобиаса Джебба, ожидающего его с констеблями, стоящими по обе стороны от него. Робин в ужасе отпрянул.

— Сэр, — промолвил он, — я сделал, что вы велели. Вот молоточек. Простите, что я так долго…

Тобиас указал на стол, и Робин увидел там стеклянные трубки и книгу по алхимии, которую собирался отнести Неду. Он сказал в отчаянье:

— Я взял это только на время…

Констебли подошли ближе. Мастер Тобиас поднял руку.

— Один момент.

Он подошел ближе к дрожащему Робину.

— Я нашел кое-что еще, что ты, полагаю, также украл. И я хочу знать в точности, откуда ты это взял.

Робин увидел, окончательно впав в отчаянье, что его хозяин держит в руке письмо к Ариелю. Он сказал:

— Мне одолжил его один мой друг. Прошу вас. Позвольте мне вернуть ему письмо…

Тобиас Джебб мрачно улыбнулся.

— Так я и думал. Это ты тоже украл. Кто этот так называемый друг, которого ты ограбил?

— Я… я не помню, как его зовут…

Тобиас взял Робина за ухо и повернул лицом к себе.

— Я хочу знать, где ты взял это письмо. Это письмо, на котором нарисован лев — символ самого Джона Ди, да, и его девиз: «Qui non intelligit aut discat aut taceat». Посидишь в тюрьме, подумаешь и скажешь мне, как тебе на самом деле попало в руки письмо, написанное доктором Ди. Говорю тебе в последний раз — отвечай, у кого ты украл его.

— Я не могу.

Боль в ухе была почти невыносимой.

— Я не знаю его имени…

— Где он живет, у тебя тоже выпало из памяти?

— Да! То есть… я не знаю, где он живет…

Тобиас отшвырнул Робина так резко, что он упал на колени. Тогда серебряных дел мастер велел констеблям увести его, как уличенного в воровстве.

Когда Робина выводили из комнаты в сопровождении констеблей, шедших с обеих сторон, он увидел, что Уилл Фревин ухмыляется ему, глядя из темноты, а мастер Тобиас, поднеся письмо поближе к свечке, исследует его, и в глазах старика горит страсть.

С рассвета Френсис Пелхэм усердно трудился над тем, что умел делать лучше всего: выбивал ответы из тех, кто предпочитал хранить молчание.

После посещения дворца принца Генриха у него возникло чувство, что битва, которую он ведет против католиков, стоит того, чтобы ее выиграть. В это утро пришло короткое сообщение от одного из его многочисленных осведомителей о том, что старая леди Монтэгю только что умерла, а Пелхэм знал — и все это знали, — что она укрывала священников. Ее дом в Саутуорке, рядом с мостом, был известен соседям как «маленький Рим», и говорили, что за сложным лабиринтом потайных комнат и запертых дверей у нее была крошечная часовня с кафедрой, и там днем и ночью горели свечи, освещающие идолопоклоннические гипсовые фигуры. Говорили, что она привечала иезуитов, приплывших на корабле в Грейвсенд; они подошли на веслах к ее дому поздней ночью, чтобы отдохнуть и подкрепиться, прежде чем разъехаться в разные стороны и распространять римскую отраву среди английских селян.

Все знали, что у старой леди Монтэгю есть покровители. У нее были могущественные друзья при дворе, среди которых не последней была королева Анна, регулярно слушавшая мессу в своей личной часовне в Гринвиче. Поскольку королева Анна была иностранка, пришлось ей простить такое поведение, граничащее с изменой; но ей позволили и простирать свое покровительство на английских подданных, а это было, по мнению Пелхэма, жестокой ошибкой.

Теперь леди Монтэгю умерла. И Пелхэм, вместе с несколькими дюжими помощниками, получил разрешение не от кого иного, как от сэра Уильяма Уада, возглавлявшего официальное преследование католиков, произвести обыск в ее доме.

И вот в глухие предрассветные часы он постучал в дверь именем короля, очистил дом от тех, кто в нем еще оставался, — домоправительницы, горничной и двух слуг, которые ушли, радуясь, что на них не пало никаких подозрений, и послал своих трех дюжих подчиненных обойти дом. Эта работа была для них привычной. Они крались из комнаты в комнату, простукивали стены, разводили огонь, чтобы выкурить тех, кто мог прятаться в больших каминных трубах, искали отверстия, просверленные в покрытых панелями стенах, через которые можно было ночью накормить священника водой или жидкой кашей.

Сначала они работали тихо, внимательно прислушиваясь к любому шуму, любому движению, если только это не был топот крыс под половыми досками. Но они ничего не нашли, и поскольку рассвет уже занимался над городом, Пелхэм все больше начинал тревожиться. Он был уверен, что найдет здесь что-то такое, что сможет восстановить его все уменьшающееся состояние и подарит благосклонность его хозяев.

За окнами дома оживали улицы Бэнксайда. По переулку грохотали подводы торговцев, а с реки доносились крики лодочников. Пелхэм приказал своим помощникам отбросить осторожность, потому что скоро прибудут могущественные родственники леди Монтэгю, чтобы войти во владение домом, и делать ему здесь будет нечего. Он коротко приказал им срывать со стен куски панелей, отодвигать большие кровати и поднимать половые доски. Они проработали еще час. Когда солнечный свет проник сквозь узкие окна и осветил беспорядок в комнатах, они остановились, чтобы отдохнуть, устав от трудов. Пелхэм был близок к отчаянью.

А потом он услышал приглушенный кашель.

Пелхэм молча указал на часть стены, откуда, по его мнению, донесся звук. Люди принялись за работу с новым усердием они оторвали панель, которая при простукивании казалась сплошной, швырнули ее на пол и увидели узкое отверстие, тоннель всего в четыре фута длиной между комнатами. В конце, где тоннель немного расширялся, находился священник, согнувшийся и трясущийся от страха. Они чуть не задохнулись от вони, исходившей от его тела, от его экскрементов. Рядом с ним стоял пустой кувшин из-под воды и оловянная миска в пятнах засохшей подливки, которая, возможно, находилась здесь уже не один день.

Помощники Пелхэма вытащили священника из этой дыры. Он был стар, тело у него было иссохшее и съежившееся под просторной священнической одеждой. Когда помощники. Пелхэма поставили его на ноги, он тут же упал и лежал неподвижно, подогнув колени к подбородку, поросшему белой щетиной. «Похоже, — подумал Пелхэм, пятясь от исходившей от него вони, — что он не может стоять после сидения в такой тесноте». Но все же ему удавалось громко молиться в лежачем положении, бормотать молитву, предшествующую исповеди, повторяя «mea culpa»[11], пока помощники Пелхэма сооружали самодельные носилки из двух шестов, которыми они прощупывали отверстия, и снятой с одной из кроватей льняной простыни, которую привязывали узлами к шестам. Пелхэм подумал, что, когда они займутся этим священнослужителем в Тауэре, тот пожалеет, что не умер в этой дыре.

Полученные Пелхэмом инстукции состояли в том, что, если он найдет что-нибудь, он должен немедленно доложить об этом Уаду в Уайтхолл, поэтому, предоставив своим людям доставить узника в тюрьму Маршалси, он нанял лодку вверх от Лондонского моста, мысленно повторяя свой доклад и придя к выводу, что за поимку этого священника его ждет не только похвала, но и нечто более весомое — денежное вознаграждение. Возможно даже, что священник выдаст кого-нибудь при дознании, увеличив при этом прибыль Пелхэма. Он старался обуздать свои резвые мысли, пока лодочник упорно греб мимо Блэкфрайарза и Темпл-гарденз к лестнице Уайтхолла, но он не мог не предаваться надеждам.

Надежды его возросли еще больше, когда он услышал, спросив коменданта Уада, что сначала его желает видеть столь высокопоставленная особа как сэр Роберт Сесил — лорд-казначей короля и главный секретарь.

Должно быть, вести о его успехах разносятся быстро, несмотря на запутанные переходы Уайтхолла. Неужели сейчас его лично поблагодарит за сегодняшнюю работу один из самых могущественных людей королевства? Кажется, так, потому что его провели по освещенным свечами коридорам наверх по лестницам в одно из внутренних святилищ дворца, в комнату, где собирается тайный совет, но где сегодня его главный член, Роберт Сесил, сидел один за большим столом.

Пелхэм низко поклонился. Слуги и клерки держались в отдалении. Сквозь единственное окно он видел шпили городских церквей, блестящие под бледным зимним солнцем.

Наконец Сесил сказал:

— Итак, я слышал, что вы, мастер Пелхэм, — охотник за католиками.

Некоторые называли Сесила самым умным человеком в Англии; без сомнения, он был и самым богатым, потому что хорошо кормился на службе государству. Пелхэм снова наклонил голову.

— Милорд, я имею честь служить сэру Уильяму Уаду в этой должности.

Теперь изящные пальцы Сесила вертели гусиное перо, лежавшее перед ним на столе.

— Я слышал в последнее время, что некоторые из ваших помощников, мастер Пелхэм, излишне старательны в преследовании католиков.

Пелхэм был ошеломлен. Он сказал:

— Милорд, я и не знал, что можно быть слишком усердным при исполнении гражданского и нравственного долга.

Сесил поджал губы, затем произнес:

— Мы не воюем с теми, кто придерживается католической веры, мастер Пелхэм. Мы ни с кем не воюем. Его величество король хочет, чтобы в его королевстве царил мир. Если человек не отказывается присягнуть на верность королю, то стоит проявить терпимость. Вы меня понимаете? Преследования католиков, в которых нет необходимости, вызывают сложности с нашими друзьями дома и за границей.

Католики. Друзья за границей. Испанцы… Пелхэм глубоко вздохнул.

— Милорд, мое единственное желание — служить королю и его слугам. Всегда.

Сесил придвинул к себе какие-то бумаги и перелистывал их. Вдруг он поднял глаза.

— Сэр Уильям Уад сообщает мне, что в настоящее время у него больше нет для вас работы, мастер Пелхэм. Он благодарит вас за верную службу, но сожалеет, что больше не может держать вас на должности охотника за католиками. Мы должны приспосабливаться к временам, в которые живем. Без сомнения, вы найдете другую работу где-нибудь еще, и очень скоро. Всего хорошего.

Вот оно что. И никакой возможности просить, оспорить. Слуга уже открыл перед ним дверь. Пелхэм вышел, хромая, с горечью думая: это из-за испанского брака. Король Яков хочет женить принца Генриха на католической инфанте, как и Сесил, потому что инфанта принесет в приданое испанское золото…

Пелхэм не помнил, как он выбрался из лабиринта дворов и зданий, составляющих дворец Уайтхолл, и снова оказался у реки. И тогда им постепенно начало овладевать отчаянье. Он безработный. И если он не найдет способа выплатить свои растущие долги ростовщику — пока не придет его корабль, — он погиб окончательно.

20

Познавайте меня те, кто влюбится вновь

В мире ином, иною весной,

Я — материя мертвая, я — перегной,

В коем новой алхимией правит любовь.

Джон Донн (1572–1631). Ноктюрн на день Святой Люции

В тот день поздно вечером снова пошел снег, как и предвещал холодный восточный ветер. Свечи мерцали за закрытыми ставнями больших домов в нижней части Людгейта рядом со старой городской стеной. Торговцы закрывали на ночь свои лавки. Бережливые лондонские хозяйки с верными спутницами-служанками освободили лавки от дешевых вечерних товаров и направлялись домой, подставив лица резкому ветру. Богатые бюргеры и их жены кутались в меха, а нищие в лохмотьях дрожали в подворотнях.

Огромная башня полузаброшенного собора Святого Павла, мрачного стража Лондона, возвышалась в темноте ночи. Подмастерья бежали по Чипсайду, покончив с последними поручениями хозяев. Сегодня беспорядков не было, не было драк с вездесущими шотландцами, не было пьяных потасовок даже между слугами лордов королевства. Для таких развлечений было слишком холодно. В такие дни, как этот, полагается закончить работу и спешить домой, к огню — или в таверну, где тоже неплохо.

Нед Варринер мог бы соперничать с любым горожанином в целеустремленности, когда шагал по улице Людгейт рядом с Варнавой, низко надвинув шляпу с пером, плотно закутавшись в плащ от восточного ветра, который свистел в переулках Лондона. Он шел, чтобы получить обратно свое письмо к Ариелю. Подойдя к вывеске «Серебряных дел мастер Тобиас Джебб по разрешению короля», он замедлил шаг. Ставни не были закрыты. Внутри еще горели свечи.

Из-за угла Тобиасовой лавки выбежал подмастерье, тащивший ведро с углем. Нед стал перед ним, напугав паренька, так что тот чуть не уронил ведро, и сказал:

— Где другой мальчишка? Робин?

Фревин бросил на него плутовской взгляд. Потом сказал:

— Его арестовали. Он в тюрьме на Вуд-стрит.

— По какому обвинению?

— Он украл вещи у мастера Тобиаса. Он заслужил все, что его ждет.

И с этими словами мальчишка повернулся и убежал. Первой мыслью Неда было: «Странному ученому подмастерью плохо придется в тюрьме на Вуд-стрит».

Второй мыслью было: «Где мое письмо?»

Он посмотрел на свет, льющийся из заведения Тобиаса Джебба. Либо письмо к Ариелю Робин имел при себе, когда его арестовали, — в этом случае власти уже заполучили его, — либо оно где-то здесь. Он заметил, что подмастерье оставил дверь в лавку приоткрытой. Нед быстро подошел к ней, прижался к стене и заглянул внутрь.

В канделябре на стене горела одна свеча. Мастерская была прибрана на ночь, инструменты и материалы разложены по полкам — молотки и клещи, циркули и паяльники, куски пемзы и паста, используемая для полировки законченных изделий.

У стены стоял высокий дубовый ящик с крепким замком. Нед решил, что именно здесь хранятся ночью ценные серебряные вещи. Что еще мог бы процветающий серебряных дел мастер хранить в таком месте? Наличные? Тайны своего мастерства? Письмо, сообщающее о золоте, от Джона Ди?

Нед услышал торопливые шаги возвращающегося подмастерья. Он быстро скользнул в темноту и сердито пошел домой под быстро падающим снегом. Вечерний звон уже умолк, когда он отошел от лавки Джебба, и городские ворота были теперь заперты и под охраной, так что ему пришлось повернуть на север, где городская стена рухнула. Снег придавал всему какой-то незнакомый вид и приглушал звуки.

Подойдя ближе к Аллее Роз, он увидел, что на этот раз нищие отошли от костра и окружили какого-то человека, выпрашивая милостыню. На фоне снежной белизны их лохмотья походили на строгие черные одеяния монахов, лица были истощены, руки тянулись к жертве, как когти.

— Подайте, подайте милостыньку, — хрипло повторяли они.

Подойдя ближе, Нед увидел, что попрошайки пристают к Кейт. Он решительно оттолкнул в сторону двух самых назойливых. Остальные недовольно заворчали, но попятились, когда Нед двинулся на них.

Кейт сжимала у подбородка отороченный мехом плащ, как будто это могло защитить ее, но капюшон упал с головы, и длинные каштановые волосы, ничем не сколотые, падали на плечи. Ее зеленые глаза вызывающе сверкали — именно так и бывало, когда она маленькой попадала в переделку.

Нед заметил, что она дрожит и увлек ее прочь от мрачных нищих, которые снова собрались вокруг своего костра. Он сказал ей:

— Эти не причинили бы вам вреда. Но другие могли бы. Что вы здесь делаете? Не следует ходить одной в такие места.

— Я пришла, чтобы найти вас.

— Найти меня?! После нашей вчерашней встречи в Уайтхолле я решил, что вы больше никогда не захотите меня видеть.

Она на минуту отвернулась, потом взглянула ему в глаза и ответила:

— Я должна была увидеться с вами ради Френсиса. Просить вас, умолять вас оставить его в покое.

Нед провел рукой по лбу.

— Ну конечно. Френсис. Ваш муж. Что я еще натворил, по-вашему?

Кейт пристально посмотрела на него.

— Его отстранили от службы. Но я забыла. Вы ведь уже знаете об этом?

— Если бы я отрицал, что я в этом виноват, — грустно сказал он, — вряд ли бы вы поверили мне хотя бы на минуту. Я не знал, что его отстранили. Кажется, вы наделяете меня властью, которой я ни в малой степени не обладаю.

— Я знаю, что вы опять служите у графа Нортхэмптона, который презирает охотников за католиками и с удовольствием пакостил бы им.

Нед молчал.

— Прошу вас, — продолжала она тихим голосом, — я знаю, что вы ненавидите Френсиса, я знаю, что вы ненавидите меня за то, что я вышла за него. Но, Нед, мой маленький сын болен. Ему нужны лекарства, доктора…

— Наш маленький сын, — сказал он. — Наш ребенок, Кейт.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза от страха.

— Я не скажу вашему мужу, — устало сказал он. — Что толку?

— Толку никакого, — прошептала она, — совсем никакого… Нед, ради Себастьяна, не ради меня, я прошу вас — перестаньте губить Френсиса, который считает, что это его ребенок, и любит его так же, как я. Оставьте нас в покое, Нед, и давайте попробуем спасти что-то в этой жалкой путанице, в которую вы и я превратили наши жизни… Прошу вас…

Он все еще молчал, не отрывая глаз от ее лица. Потом произнес:

— «Бегут меня, а некогда входили босые ножки в дом мой без опаски…»

— Прекрати, — сказала она. — Прекрати.

Она посмотрела вдаль, где нищие снова в молчании сгрудились у своего костра, и он увидел слезы у нее на глазах.

— Кейт, — сказал он, беря ее за руки, — почему ты вышла за него? Почему из всех ты выбрала именно Френсиса Пелхэма?

Она высвободила руки.

— Ты уже решил, судя по всему, что я вышла за него из-за денег. Разве недостаточно, что без него я была бы обесчещена, а наш ребенок не имел бы отца? Я думала, ты никогда не вернешься.

— Но я же сказал тебе, что вернусь.

— Да, когда-нибудь. Сколько времени я должна была ждать? А теперь ты снова служишь у графа Нортхэмптона. Я помню, ты как-то поклялся мне, что больше не возьмешь от него ни пенни. Никогда.

— Кейт, мне нужно иметь покровителя, чтобы оставаться в Лондоне…

— Тогда не оставайся, — ожесточенно сказала она. — Уезжай. И оставь в покое моего мужа. Вот и все. Вот это я и пришла сказать.

Они смотрели друг на друга при тусклом свете, проходившем сквозь закрытые ставнями окна дома Мэтью. Звук приглушенных голосов и смех доносились изнутри, обычный разгул становился все громче.

Она плотнее закуталась в плащ. Лицо ее побледнело от холода.

— Мне нужно идти. Мое отсутствие будет замечено. Ты запомнишь, Нед, что я сказала?

— Я никогда не забываю ничего, что ты сказала. Но ты не можешь сама вернуться. Тебе ни в коем случае не следовало приходить сюда одной.

— Я не могу брать с собой слуг Френсиса. Они следят за мной.

— Ты должна позволить мне проводить тебя до дому…

— Нет!

Потом она сказала, уже спокойнее:

— Я не могу допустить, чтобы нас видели вместе. Со мной ничего не случится.

Но в ее взгляде, брошенном на притихших нищих, он заметил страх и сказал:

— Погоди.

Он поспешил в дом и вышел оттуда с Дейви и маленьким Пентинком. Он велел им проводить Кейт домой и как следует охранять ее. Они были заинтригованы и охотно согласились, увидев, какая она хорошенькая.

Неду не хотелось, чтобы она уходила вот так. Он отвел Кейт в сторону и сказал:

— Еще одно. Я знаю, что тебе не нужны мои советы. Но ты должна перестать навещать Рейли.

Она подняла голову и сказала:

— В этом я никак не могу тебя послушаться. Иногда мне кажется, что это единственный верный друг, который у меня есть.

Нед выругал себя за дурацкий совет. Он смотрел, как ее силуэт скрывает пелена снега, потом повернулся и с тяжелым сердцем вошел в полный народа дом брата, где очень много пил и пел, чтобы все хорошенько посмеялись, хотя самому было совсем не до смеха.

В парке Сент-Джеймского дворца, несмотря на выпавший снег, суетились Хэмфриз и его садовники. Они выкопали несколько рядов тутовых саженцев, требующих очень большого ухода, из их временного обиталища, закутали их нежные корни вместе с комьями земли в дерюгу, которая была укреплена вокруг стволов бечевкой. Ветвистые тюки погрузили на четыре повозки, стоявшие у ворот. Хэмфриз внимательно присматривал за Николасом и другими садовниками, умоляя их обращаться с молодыми деревцами так же осторожно, как если бы это были младенцы. Эти тутовые деревья, выращенные вместе с теми, которые уже были высажены в Сент-Джеймском парке, должны были уехать далеко. В тусклом послеполуденном свете Хэмфриз метался от покрытых снегом земляных гряд к повозкам, все время говоря тихим голосом с самим собой, с растениями и с помощниками. Возчики ждали, неподвижно сидя на высоких насестах, и их дыхание превращалось на холодном воздухе в пар.

Спустя некоторое время за погрузкой пришел наблюдать Джон Ловетт, он притоптывал и постукивал каблуками сапог, чтобы согреться, и посматривал на часы, когда Хэмфриз останавливал сначала одного, потом другого садовника, несущего саженец, чтобы распрямить загнувшиеся ветки или закрепить размотавшийся конец дерюги.

— Потому что иначе, — пояснил он раздраженно Ловетту, — мороз доберется до корней и убьет их; они слишком молодые, слишком нежные для такой перевозки; их следовало оставить в своих зимних грядах до весны.

Но Ловетт нетерпеливо отмахнулся от его слов, явно жалея, что не может также отмести в сторону самого Хэмфриза, и сказал:

— Они нужны теперь. Вы поняли? Весной будет слишком поздно.

Хэмфриз ответил резко:

— Прекрасно. Прекрасно! Но поскольку они привыкли к теплым краям, они не переживут зиму.

— Это последние саженцы? — спросил Ловетт, когда Николас положил очередную связку маленьких деревьев на перегруженную повозку.

Николас кивнул, не глядя на него. Ловетт снова повернулся к Хэмфризу и ответил:

— Слушайте. Я понимаю, что вы волнуетесь. Но их посадят в защищенные места, как вы посоветовали. Даже я понимаю, что тутовые деревья не выживут в суровом климате.

Хэмфриз ничего не ответил; все с тем же невеселым видом он смотрел, как возчики натянули поводья. Ловетт тем временем — теперь, когда дело было сделано, его нетерпение почти улеглось — отдал приказание возчикам и отошел с удовлетворенным видом, когда груженые повозки начали двигаться, покачиваясь, по заснеженной дороге. Но Хэмфриз смотрел вслед им с грустью, пока деревья не исчезли из виду, а Ловетт, сказав, что хочет видеть его в доме, повернулся и поспешил обратно в Сент-Джеймский дворец.

Хэмфриз сказал садовникам, что они могут идти. Уже почти стемнело, и на сегодня их работа была закончена. Но Николас, который смотрел вслед торопливо уходящему Ловетту, бросил последний взгляд на заснеженный сад — ему не хотелось возвращаться в свою одинокую комнату в дворцовой пристройке.

Садовники Хэмфриза были добры к нему, но вечером они уходили и ночевали в другом месте. Дворцовые же слуги, если он пытался присоединиться к ним, смеялись над ним, постоянно насмешничали, притворяясь, что их трясет, и издавали сдавленные звуки, как это делал он, когда у него случался приступ болезни. Он не винил их, потому что даже отец не признавал его своим и не мог его видеть. Он хотел быть таким же, как они, делать все так, как делают они.

Хэмфриз как-то сказал Николасу, что может помочь ему. Хэмфриз был просто волшебник, он столько всего знал о растениях, о звездах, о том, как работают тело и мозг. Николас всегда очень старался делать то, что говорит ему Хэмфриз. Но ожидание — тяжелая вещь.

Николас помог Хэмфризу убрать остатки соломы, которой они защищали более нежные растения от холода. Но когда он бегал взад-вперед, Хэмфриз протянул руку, чтобы остановить его.

— Смотри, — сказал он. — Ты видел, какая полная луна сегодня?

Николас посмотрел вверх и зажмурился — такая яркая была луна.

— Поможет ли мне луна, мастер Хэмфриз?

Хэмфриз отложил инструменты, которые держал в руках.

— Ну вот, я же сказал, что тебе поможет, разве нет, Николас?

— Да, — ответил юноша. — Но я не знал, что на это понадобится столько времени.

— Значит, тебе нужно научиться терепению. И упорству.

Николас повесил голову, как ребенок; странное зрелище, потому что он возвышался над Хэмфризом и все же казался беспомощнее младенца, когда крутил своими большими руками. То были сильные руки, молодые, но в мозолях и загрубевшие от работы; при этом он прикасался к растениям очень осторожно и ухаживал за ними именно так, как указывал Хэмфриз.

Хэмфриз сказал ему, что пора идти. Потом запер свои инструменты и вышел из дворца; но вместо того чтобы пойти домой к матери, которая станет попрекать его за позднее возвращение, он свернул к северу, к деревне Холборн, и пошел по дороге между полей, пахнущих мерзлой землей, к старой церкви, которая находилась в пустынном месте между деревнями Холборн и Кларкенвелл; эта церковь со времен короля Генриха VIII служила духовным пристанищем для испанского посла, его штата и для множества английских католиков, которые приходили сюда тайком на мессу.

Его явно знали здесь, потому что священнослужитель, который был испанцем, пригласил его войти. А когда Хэмфриз вышел, он нес в руках кошелек с золотом.

Четырьмя днями позже, седьмого декабря, Френсис Пелхэм бродил по Лондону в поисках работы. Прошла неделя с тех пор, как его уволили. Он думал, что его имя и репутация честного человека говорят за него; но вместо этого перед ним закрывались все двери. Он знал, что не все его любят; он знал, что его пуританские взгляды отталкивают от него людей свободомыслящих. Но он не понимал, что его запретили нанимать на работу.

Он подошел к реке у Биллингсгейта, где зимнее солнце блестело на теснившихся у причала судах, а в воздухе стояли крики рабочих, разгружающих скандинавский лес и тюки крашеной шерсти из Брюгге. Он пошел вдоль пристани в контору Вирджинской компании.

Он сказал им, что пришел узнать, не появились ли какие-нибудь новости о «Розе». Клерки переглянулись, и он понял, какая будет эта новость.

— «Роза», — ответили ему, — потерпела крушение у Багамских островов. Весть пришла с прибывшим вчера в Дептфорд кораблем.

Перед глазами все плыло. Пелхэм вышел на холодное зимнее солнце, в шум и суету, царящие на пристани. Надежды выплатить долги окончательно рухнули. Разве только продать дом?

Голова кружилась, он пошел на Кэндлвик-стрит, к Марте, женщине, покрытой шрамами, но даже там ему не удалось сделать то, что он хотел. Там, в темной комнате, где горели свечи с запахом благовоний, ее старания истерзали его измученную душу; и тогда он пошел в таверну и сделал то, чего не делал много лет. Он нашел забвение в вине.

Наконец он явился домой и обнаружил Кейт и Себастьяна в гостиной. Кейт рассказывала сыну какую-то историю, но когда он вошел, она замолчала.

Она была красива: мягкие каштановые волосы свернуты в узел на затылке, жемчуг, доставшийся от матери, блестел на шее. Вдруг Пелхэм вспомнил, как любил ее раньше, какое желание она вызывала у него, когда они только что познакомились, он попытался сказать ей об этом, но она проговорила спокойно, с отвращением:

— Вы пьяны.

Себастьян заплакал. Она взяла ребенка на руки и вышла, взметнув шелка. Пелхэм подумал, не почувствовала ли она наравне с запахом вина в его дыхании приставший к нему запах шлюхи.

Он рухнул в кресло, обхватил голову руками и позволил отчаянью овладеть им.

21

Рейли время оседлал,

Ветер волны обогнал.

Аноним. Баллада «Сэр Уолтер Рейли» (1601)

Каждый день у лондонского Тауэра трижды собирались толпы людей, чтобы посмотреть, как старый Рейли расхаживает по высокой стене. Без сомнения, то была хорошая шутка, и жители Лондона ее ценили, ибо комендант Уад выстроил эту стену год назад, чтобы лондонцы не могли видеть своего героя-заключенного, но несломленный Рейли поднимался на новую стену Уада и разгуливал по ней каждый день, в девять, в час и в последний раз — перед наступлением темноты.

И Уад ничего не смел сделать. Каждый раз, когда появлялся Рейли, люди, стоявшие вдоль берега реки, приветствовали криками своего старого хромого героя и вспоминали о добрых временах королевы Бесс. Уходя, они тайком проклинали тех, кто засадил в тюрьму такого доблестного человека.

К вечеру десятого декабря, когда зимний день почти закончился, сэр Уолтер Рейли, завершив свой последний проход по стене на жгучем восточном ветру, направился в свою комнату, где ему сказали, что к нему пришел посетитель.

Там спиной к двери стояла Кейт Пелхэм и смотрела в окно. Когда он вошел, она быстро повернулась и улыбнулась ему.

— Я не могу пробыть долго, — сказала она. — Но я принесла вам новые гусиные перья, как вы просили.

Она уже рылась в корзине, которую поставила на скамью у окна.

— И еще здесь есть напиток из малины, облегчает боль в горле.

Он взял у нее то, что она протянула ему, поблагодарил и поставил все на письменный стол. Потом положил руку ей на плечо и почувствовал, что она дрожит.

— Вы чем-то расстроены, — сказал он. — Или кем-то.

— Нет, нет, ничего…

Но он заметил, что в глазах ее сверкнули слезы, хотя она быстро отвернулась от него и вытерла их.

— Как ваш сын?

— Он хорошо себя чувствует.

Она улыбнулась.

— Себастьян очень хорошо себя чувствует и озорничает.

Рейли оглянулся и принял решение.

— Пойдемте со мной. Позвольте, я покажу вам нечто такое, что немного вас развлечет, как развлекает меня. Если угодно — времяпрепровождение старого человека.

Он взял фонарь, чтобы осветить дорогу сквозь ранние сумерки, и повел ее наружу, в обнесенный стеной тюремный сад. Он отвел ее к маленькому каменному домику в дальнем углу под яблонями, в котором когда-то держали кур. Уильям Уад, сделав еще одну ошибку в обращении со своим прославленным узником, как-то раз, в приступе безумия, сказал Рейли, что тот может пользоваться этим домиком как садовой беседкой. Рейли пользовался им не только для своих писаний, но и в других, эзотерических целях.

Он повесил фонарь на крюк, ввернутый в балку, и Кейт увидела, что в углу есть очаг, который Рейли переделал в горн алхимика. На полке рядом с ним стояло множество горшков, тиглей и мисок для очистки. «Хотя теперешние мои интересы, — сказал он Кейт, — сосредоточены не на изготовлении золота, но скорее на анализах». У него имеется коллекция образцов руды из Нового Света, объяснил он, которые навезли ему моряки и исследователи за многие годы, надеясь, что среди них окажется золото. Теперь он показал ей кое-какие образцы, над которыми работал, объяснил, как исследует их в этой маленькой лаборатории, ища следы золота и других минералов. Он был доволен, увидев, что Кейт повеселела и отвлекалсь от своих горестей.

— Вот, — сказал Рейли, протягивая ей маленький камешек, — это золотоносная руда из Гвианы. Несколько дней тому назад, следуя старому рецепту, я взял двенадцать гранов ее и разогрел в тигле вместе с половиной унции шлифованного свинца и четвертью хальмозы.

— И что получилось?

— Мне удалось извлечь из этого крупицу золота.

Он протянул ей какой-то невзрачный камень, и она взяла его в руки, очарованная.

— Это похоже на попытки сделать золото, — сказала она. — Только более осуществимые. Как бы мне хотелось узнать и изучить все это. Побывать в тех странах, где находят эти минералы. Как вам, должно быть, хочется снова…

Она неохотно отдала ему кусок руды.

Он взял его и сказал:

— Знаете ли, существуют и иные пути добыть золото.

Она немного наморщила свой гладкий лоб.

— Конечно. Вы думаете о письме, которое, как говорят, доктор Ди собирался послать вам, — о письме, в котором, как он обещал, будет содержаться тайна получения золота.

Он поднес палец к губам.

— У стен есть уши. Сколько у вас времени, Кейт?

— Я могу побыть еще немного. Горничная будет ждать меня.

Он отвел ее обратно через сгущающуюся темноту в свою комнату-камеру, закрыл дверь и усадил молодую женщину у стола. Она смотрела на него с тревогой, широко раскрыв глаза.

— Кейт, — сказал он. — Я хочу попросить вас об очень важной вещи. Помните, что я вам рассказывал? Как однажды мой старый друг Джон Ди написал, что пришлет мне тайну получения золота и вместе с этим сообщит мне и о плане моего освобождения?

— Конечно, помню. Вы что-нибудь узнали об этом?

Он снова пошел проверить, закрыта ли дверь, сел рядом с ней и ответил тихим голосом:

— Нет. Но помните ли вы, что в письме Ди упоминался некто по имени Черная Птица?

— Да. Я помню. — Она слушала очень внимательно.

— Это имя, — сказал он, — одного моего доброго старого друга, морского путешественника, храброго командира. Мы вместе плавали в Кадис. Я только что услышал, что после долгого отсутствия Черная Птица — которую на самом деле зовут Альварик Джонсон — возвращается в Лондон перед Рождеством. Если и есть человек, знающий о плане, о котором говорит Ди, то это Джонсон.

Он замялся на минуту и смущенно продолжил:

— Кейт, мне не следует просить вас об этом, я понимаю, что не следует, но…

— Вы хотите, чтобы я что-то передала ему, — сказала она. — Конечно, я отнесу.

— Я не мог и надеяться на такое…

— Отец сказал бы, что это мой долг, — просто ответила она. — Вы были очень добры ко мне. Как могу я вам помочь?

— Подождите, — сказал он. — Разрешите, я кое-что напишу. Эго не займет много времени. Я хочу сообщить ему, что золотое вино все еще ждет, чтобы его выпили.

Он сел за письменный стол и написал письмо, запечатал его и подал Кейт, указав, что Джонсона знают в свечной лавке в углу Беруорд-лейн, в середине Петти Уэлс.

— Я найду. Когда мне пойти туда?

— Мне сказали, что он вернется в Лондон к двадцать первому декабря. Подождите до этого времени. Помните, что идти нужно днем. И возьмите с собой слуг! После наступления темноты это место небезопасно. Конечно, мне не следовало просить вас…

— Я уже сказала, что все сделаю.

— Вы настоящая дочь своего отца.

Он коротко обнял ее и кликнул сторожа, чтобы тот проводил молодую женщину.

Таким образом Кейт вышла из Тауэра с письмом от Рейли к Черной Птице, спрятав его под плащом.

Когда стемнело, Рейли зажег побольше свечей и сел за письменный стол работать; но понял, что не может написать ни строчки. Воспоминания охватили его, и были там среди прочих воспоминания об Альварике Джонсоне, Черной Птице, который, как и множество храбрых английских моряков, оказался не у дел после окончания войны с Испанией. Тринадцать лет назад в Кадисе Джонсон отважно сражался рядом с Рейли, когда пушки английских судов взрывали испанские галеоны, стоявшие в гавани. Английские солдаты шли по охваченному страхом городу, грабили его и то и дело находили бочки с редким испанским напитком, который местные жители называли золотым вином. Джонсон оставил бочку для Рейли и его людей. В ту ночь, когда все еще горели вражеские галеоны, они пили на борту флагманского судна за славу Англии, за поражение испанцев и за смерть всех изменников.

Теперь Рейли развернул смятое письмо Ди, полученное почти год назад, которое всегда хранил при себе.

Ариелю. Можно ли возродить славу былого? Может ли золото вырасти из холодной земли? Скоро я напишу опять, сообщу о сокровище столь ценном, о надеждах столь золотых — воистину это будет чудодейственным эликсиром. Черная Птица надеется, что не пройдет и двенадцати месяцев, как будет снова пить с вами золотое вино…

Написал ли Ди ему еще раз? Если так, то где это письмо?

Он беспокойно заходил по комнате; сумерки сгущались, и он ощутил тревогу из-за письма, отданного Кейт. Сделав ее своей посланницей, он подверг ее опасности. Но ведь он должен был действовать. Он должен был узнать, что задумал Альварик Джонсон. Ибо этот год — год, когда он, по словам Ди, будет свободен, — подходил к концу.

Он жаждал свободы. Вот почему Ди называл его Ариелем. Старый маг знал, что Рейли жаждал быть свободным, как ангельский дух, жаждал воспарить высоко над пределами этой каменной тюрьмы.

22

Для благородного любой удар кинжала,

Любая рана кажется легка

В сравнении с позором — это жало

Отравленное бьет наверняка.

Эдмунд Спенсер (ок. 1552–1599). Королева фей. Книга 6, песнь VI, стих 1

Было двенадцатое декабря, снег перестал идти, но злобный ветер разбрасывал по Сент-Джеймскому парку сухие листья, собранные в кучи, и свистел у стен дворца. В большом дворцовом холле Френсис Пелхэм, совершенно озябший, ждал вместе с другими просителями и прихлебателями, а короткий зимний день подходил к концу.

Большая часть просителей сидела, опустив головы, на дубовых скамьях, стоящих вдоль стен. Но Пелхэму не сиделось. Он ходил взад-вперед, его сапоги стучали по выложенному каменными плитами полу, отчетливо выдавая неровность походки. Вокруг него шевелились тени, как живые существа, потому что ветер проникал через старые оконные переплеты, заставляя свечи беспокойно вздрагивать в своих нишах. Два солдата в зеленых с серебром мундирах гвардии принца Генриха стояли в дверях, подняв алебарды и охраняя проход на двор. Пелхэму вдруг пришло в голову, что отсюда так же трудно выйти, как и войти.

Он думал, что у него есть здесь друзья. «Нам очень нужны люди, которым можно доверять», — сказал Ловетт. Но оказалось, что Пелхэм ошибся — он был им не нужен.

— Мне сказали прийти сюда, — снова и снова говорил он тем, кто расспрашивал его. — Спенсер и Ловетт…

— С какой целью?

Он не знал, что сказать.

— Я думал, что у них есть для меня работа. На слубже принца.

— У вас есть приглашение? Письмо?

— Нет…

После чего последовало долгое ожидание в холле наравне с другими молчаливыми, покорными просителями. Ему было холодно, он проголодался, и больше всего ему хотелось, чтобы он никогда не приходил сюда.

Кто-то наконец назвал его имя. Его провели наверх по какой-то лестнице и по галерее в пустую комнату, где он наконец-то увидел разведенный в камине огонь. Пока он ждал, ему казалось, что он слышит слабые звуки лютни, которую настраивают в соседней комнате, но он не пытался прислушаться к ним, потому что презирал музыку.

Он ждал в одиночестве, грея руки у огня. Услышав шаги, он повернулся, надеясь увидеть Спенсера или Ловетта или даже самого принца; но нет, то был Ричард Мэпперли, священник принца, в сопровождении еще двух священников.

Мэпперли был моложе Пелхэма, но выше и худощавей; внешность его была почти зловещей — бледное как воск лицо, куполообразный лоб, к этому нужно было прибавить темную одежду священника. Когда он заговорил, голос его звучал холодно:

— Будьте любезны оставить ваше прошение принцу у меня. Я прослежу, чтобы принц получил его.

Пелхэм сказал:

— Но у меня нет прошения. Я пришел, надеясь увидеть главного секретаря принца Генриха или даже самого принца.

— У вас есть письменное приглашение?

— Нет, письменного нет! Но когда я был здесь в последний раз, меня пригласили прийти еще…

Мэпперли прервал его:

— У вас есть приглашение?

— Нет.

— В таком случае я предлагаю вам вернуться домой и в письменной форме изложить свое дело. Принц и его ближайшее окружение слишком заняты, чтобы принимать кого бы то ни было без приглашения. Я велю кому-нибудь проводить вас.

— Но…

Мэпперли сказал коротко:

— Вам, мастер Пелхэм, следует быть разборчивей со знакомствами, которые вы водите в городе.

Пелхэма передернуло. Мэпперли продолжал, медленно и многозначительно:

— Вас видели, когда вы выходили из дома шлюхи-католички.

Пелхэм покраснел, потом побледнел как мел. Кликнули еще одного слугу, чтобы проводить его, так что он направился обратно по тому же пути, по которому только что прошел своей хромающей походкой. Когда он вошел за своим провожатым в главный холл, несколько человек, погруженных в оживленный разговор, так решительно перешли ему дорогу, что ему пришлось отступить в сторону. И среди них он увидел одного своего знакомого с лютней, висевшей через плечо.

Пелхэм неверной походкой пошел к нему.

— Варринер, что вы здесь делаете?

Группа остановилась. Взгляды, любопытные и насмешливые, обратились на него со всех сторон. Нед Варринер медленно повернулся к нему и сказал:

— Меня сюда пригласили.

Пелхэм почувствовал, что все его отчаянье, все его разочарование взорвалось у него в душе. Он понял в этот миг, кто мог рассказать приближенным принца о шлюхе-католичке.

— Этот человек, — сказал он, обращаясь к спутникам Неда, — разве вы не знаете, кто это?

Он оглядел в отчаянье их циничные лица. Кто-то открыто рассмеялся, подстегивая его, и это было невыносимо.

— Разве вы не знаете, — не унимался он, — на кого он работает?

Кто-то вышел вперед и холодно произнес:

— Этот человек — бывший солдат и музыкант. Он путешествовал по Европе. Он будет играть для принца.

Они хотели уйти, но Пелхэм бросился вперед и преградил им путь, заявив:

— Эго шпион! При дворе его все знают, но не за его красивые песенки, а потому что это лакей Нортхэмптона, шлюха Нортхэмптона…

Наконец ему удалось привлечь их внимание. Все знали, что граф Нортхэмптон не числится среди друзей принца Генриха. Пелхэм продолжал в отчаянье:

— Он будет ходить сюда, а потом будет передавать сведения графу. Спросите у него. Спросите у него…

Он не сознавал, что в его позе есть что-то угрожающее, но, наверное, это было так, потому что двое попытались оттащить его назад, а он был в таком возбуждении, что начал сопротивляться. Нед побледнел и вышел к нему из толпы. Пелхэм вырвался из рук тех, кто держал его, они схватились, их растащили, они сопротивлялись — Пелхэм, возможно, неистовее, чем его старинный враг. Наконец Пелхэм, которого крепко держали два стражника, бросил:

— Солдат? Музыкант? Варринер, да вы изменник. Не следовало разрешать вам возвращаться из ссылки.

Неда тоже держали.

— А вас, Пелхэм, — спокойно сказал он, — давно уже следовало посадить в тюрьму за преследования ни в чем не повинных людей. Наконец-то вас остановили, и вы больше не будете мучить своих жертв.

— Жертв?! Вы говорите о католиках? Это должны были быть вы. Из-за вас я потерял работу. Будь ты проклят…

Пелхэм снова рванулся. Вырвавшись, он бросился на Неда и ударил его кулаком в лицо, разорвав кожу на скуле. Нед, которого все еще крепко держали, ударил ногой, попал Пелхэму по голени и повалил его; теперь Нед, который тоже высвободился, стоял над ним, сжав кулаки, его синие глаза пылали, и кровь текла по щеке. Один из стражников принца крикнул, указывая на лежащего Пелхэма:

— Выведите отсюда этого сумасшедшего!

Они без всяких церемоний выволокли его вон. Нед пожал плечами, поправил свой дублет и поднес носовой платок к кровоточащей щеке. Теперь была его очередь встретиться со стражниками, которые собрались вокруг него, держа руки на рукоятках шпаг, и в глазах у них была неприкрытая враждебность.

Пелхэма вывели из дворца и велели ему уйти немедленно. Он оправил одежду и пошел к воротам, сгорая от унижения.

Поскольку было почти темно, он не заметил главного садовника принца Генриха, пока почти не налетел на него. Несмотря на скудный свет и жгучий холод, Стивен Хэмфриз осматривал ряды растений, высаженных под защитой изгороди из тисов. Высокий медлительный юноша, который нес лопату, следил за каждым его движением. Хэмфриз повернулся к Пелхэму — глаза его под выпуклым лбом были равнодушны — и сказал:

— Значит, расположение светил не было благоприятным для вашего судна.

Пелхэм остановился.

— Да. Не были. Откуда вы знаете?

— Я слышу все. В следующий раз вы должны тщательней подсчитать, чем вы рискуете.

Хэмфриз поднял палец.

— Все растет или процветает в соответствии со своим планетарным временем, идет ли речь о людях, растениях или странствиях. Невозможно бороться с влиянием звезд. Подумайте только, как ноготки открываются под солнцем, как женский цикл меняется с луной, точно приливы и отливы; нет, никак нельзя отрицать власти небесных тел.

Он окинул взглядом сад, затем указал на серебристые кустики у своих ног.

— Возьмем вот это растение, лаванду. Ею правит Меркурий, и значит, она полезна при заболеваниях головы и мозга. Но небезопасно использовать ее, если тело изобилует кровью и влагой, из-за ртутного духа, которым одержима лаванда, ведь Меркурий — это ртуть.

Он ходил между рядов растений, и рослый юный простак ходил за ним по следам. Пелхэм, поняв, что садовник уже забыл о нем, поднял воротник от холода и поспешил прочь, подставив лицо резкому восточному ветру, а Хэмфриз все бормотал что-то сам себе и своему помощнику. Но когда Пелхэм шел, хромая, к воротам, он услышал, как его окликнули по имени, и, обернувшись, увидел Джона Ловетта, главного секретаря принца Генриха, который бежал к нему, задыхаясь.

— Мастер Пелхэм, остановитесь, пожалуйста. Прошу вас, пойдемте со мной. Боюсь, что произошла ошибка; я не знал, мне не сказали, что вы здесь. Примите ли вы мои самые искренние извинения? Не вернетесь ли со мной во дворец? Нам нужно поговорить.

Теперь настала очередь Неда Варринера расхаживать в одиночестве, потому что его без всяких церемоний отвели в отдаленную комнату во дворце, где и заперли. Морщась от прикосновений к свежей ране, он стер носовым платком, насколько сумел, кровь со щеки и оценил свое положение.

Лютня оставалась при нем, и она не была испорчена, слава богу. Он взял несколько жалобных аккордов, потом прошел по комнате и выглянул в окно, за которым быстро сгущалась темнота.

Он решил, что для Пелхэма посещение дворца тоже будет иметь неблагоприятный исход, но это было небольшое утешение.

Он услышал, как снаружи отодвигают засов. Вошел седовласый старый солдат Спенсер, напыщенный и потный, в своем давно вышедшем из моды кожаном дублете — можно не сомневаться, что он сообщал всем и каждому, что не один раз дрался в этом дублете с испанцами. Его не менее древняя шпага клацала сбоку. Нед отложил лютню и устало повернулся к нему. Спенсер тяжело дышал.

— Ввязаться в обычную драку, здесь, во дворце его высочества, — непростительно! Это правда, что ты — слуга Нортхэмптона?

— Я когда-то работал у графа — до того, как уехал за границу.

— А теперь?

Нед сложил руки и пожал плечами.

— Теперь я пытаюсь зарабатывать на жизнь музыкой.

— Я не об этом спрашиваю. Ты все так же работаешь у Нортхэмптона?

Нед не ответил. Спенсер подался вперед, угрожаще погрозил пальцем.

— Отвечай мне, черт бы тебя побрал. Ты явился сюда шпионить для него, как заявил Френсис Пелхэм?

Нед поднял руки, чтобы отстранить наседавшего Спенсера.

— Разве я похож на шпиона? Разве у меня была возможность узнать здесь какие-то тайны?

— Да, — коротко ответил Спенсер, — отвечу я на твой первый вопрос и нет — на второй, раз и навсегда: у тебя не будет никаких шансов выведать здесь какие-либо тайны. При твоем первом посещении я сказал, что ты — человек хитрый и растленный, и что тебе нельзя доверять. Ты уйдешь отсюда немедленно. И видит бог — больше ноги твоей здесь не будет.

После чего Неда Варринера так же бесцеремонно, как и Пелхэма, проводили по коридору и вниз по лестнице к ближайшему выходу, через который вытолкали во двор. Проходя по почти темному саду, он в какой-то момент увидел неподалеку странного садовника вместе с рослым юношей-эпилептиком. Потом Нед снова поспешил дальше к дворцовой стене и вышел через высокие ворота.

Темнота быстро сгущалась. Нед вспомнил, что завтра день святой Лючии — время оплакивать исчезновение света и приход середины зимы. Угрюмый провожатый Неда прошел за ним немного дальше по дороге, чтобы удостовериться, что он не собирается возвращаться, потом оставил его и повернул назад в дворцовый сад, и ворота с шумом закрылись. Нед стоял там, среди пустоты сельской местности, живая изгородь подрагивала от порывов ветра. Яркая луна сияла в вышине — то было последнее полнолуние перед зимним солнцеворотом.

Он не увиделся даже с Сарой Ловетт, от которой надеялся узнать многое. И ее муж, Джон Ловетт, теперь знал, кто такой Нед — шпион Нортхэмптона.

Еще одна неудача. Благодаря Пелхэму.

Он пустился домой через Сент-Джеймс-филдз по дороге, что вела к домам и огонькам деревни Чаринг; но тут он услышал шаги, приближающиеся сзади. Он быстро повернулся, сердце у него бешено забилось; потом кто-то — Нед не понял, кто это был, — прыгнул на него и поднес к горлу нож, а другой, подойдя, обыскал его на предмет оружия.

— Пойдешь с нами, Нед Варринер, — сказали ему.

То была ночь сюрпризов.

Пелхэм оказался в верхних покоях дворца, но на сей раз обошлось без надменных стражников и бесконечного ожидания. Вместо этого сам Джон Ловетт провел его в богато обставленную гостиную и предложил сесть перед камином, в котором горели дрова. Слуга поспешил налить ему вина со специями.

— Я прошу прощения, — говорил Ловетт, беря себе стакан вина и в то же время жестом приказывая слуге выйти. — Боюсь, что имело место непонимание. Духовник принца излишне ревностно исполняет свои обязанности. До него дошли слухи о ваших встречах с католичкой с Кэндлвик-стрит. И я боюсь, что он неверно их истолковал.

Пелхэм сказал, понизив голос:

— Если вам кажется, сэр, что я должен уйти, что я не достоин здесь находиться, то я уйду сию же минуту.

Он хотел было встать, но Ловетт остановил его, протянув руку.

— Постойте. Вряд ли это преступление — бывать у шлюхи, даже если она и папистка. Хотя я сказал Мэпперли, что вы ходили туда, конечно, только для того, чтобы попытаться обратить ее.

Пелхэм тяжело опустился на стул, сложил руки.

— Увы, это не так. Я предавался греху с этой женщиной.

— Да ради бога, — раздраженно сказал Ловетт. — Даже если бы у вас были плотские сношения с испанским послом и всем его штатом, меня это не заинтересовало бы, я сказал это только, чтобы заткнуть рот Мэпперли и вообще всем, кто слышал эту историю. А теперь слушайте. Если бы я знал, что вы придете сюда, это… это непонимание никогда бы не возникло.

— Мне следовало сначала прислать записку. Я просто хотел, чтобы вы знали — я не забыл ваших слов. «Для тех, кто желает служить принцу, — сказали вы мне, — всегда найдется место». Вы сказали, что вам нужны преданные люди.

Ловетт наклонился вперед.

— Так и есть. Но я думал, что вы полностью заняты на работе.

— Уже нет.

И Пелхэм коротко объяснил, чем кончилась его служба в должности охотника за католиками,

— Теперь, когда между Испанией и Нидерландами заключен мир, — пояснил он, — Сесил желает дальнейшего потепления отношений между Испанией и Англией. Соответственно Сесил приказал приостановить допросы и задержание тайных католиков.

— Вот дурак, — с горечью сказал Ловетт. — Дурак, горбатый недомерок.

Он встал и заходил по комнате.

— Ничего же не изменилось. Эти мирные договоры — всего лишь бумажки. Испания и папство всегда будут жестокими врагами Англии. Мы должны наносить удары в их ядовитые католические сердца, мы должны поддерживать протестантскую Голландию, мы должны помогать королю Генриху Французскому при Юлихе, куда даже сейчас стягиваются войска, чтобы противостоять католическим силам империи Габсбургов.

Он снова обратился к Пелхэму:

— Я прошу прощения. Иногда мне бывает трудно сохранять спокойствие в связи с этими делами.

Пелхэм сказал серьезно:

— Не извиняйтесь, прошу вас. Я понимаю.

Ловетт подошел к окну и посмотрел в темный двор.

— Я слышал, что у вас неприятности. Что вы в долгах.

Он поднял руку, чтобы предотвратить сбивчивый ответ Пелхэма.

— Нет ничего постыдного в том, что вы не были вознаграждены досаточно хорошо за вашу работу. Мне бы хотелось помочь вам.

Ловетт снова сел.

— Но на данный момент я должен просить вас быть терпеливым. Принц уезжает завтра утром на охоту в Ройстон со своим отцом. Он может пробыть там несколько дней, и я, конечно, должен быть с ним. Но я вас не забуду. Как только мы вернемся сюда готовиться к рождественским праздникам, я с вами свяжусь.

Пелхэм был разочарован. Он уже начал было надеяться на что-то.

Но он сдержанно и с достоинством высказал свою благодарность, и его снова проводили, на этот раз вполне вежливо, в сад. Слуга с фонарем довел его до главных ворот. Там не было никого, кроме стражи, собравшейся вокруг жаровни. Он натянул плащ на плечи и ушел в ночь.

Теперь пришло время заняться Варринером.

23

Павлинье мясо съев, она пила

Кровь Льва Зеленого, которая была

Принесена Меркурием с жезлом

Из Вавилона в кубке золотом.

Джордж Рипли (ум. ок. 1490). Кантилена. Стих 17

В деревне Чаринг среди кучки домов рядом с тем местом, где три столетия назад король Эдуард I поставил каменный крест, чтобы обозначить дорогу, по которой несли в Вестминстерское аббатство гроб с телом его жены, стоял трактир под названием «Белый лебедь», вполне приличное заведение, им пользовались приезжие, у которых были дела в Уайтхолле и которым нужно было где-то переночевать. К дверям этого трактира и подвели в темноте Неда Варринера.

«По крайней мере, — подумал он, — меня привели сюда не для того, чтобы убить. Это было куда удобнее сделать на сельских дорогах, по которым мы только что шли».

— Поднимись по этой лестнице, — тихо сказал ему на ухо человек с ножом.

Нож уперся Неду в затылок. Он начал подниматься, сопровождающие шли следом. Остановившись перед дверью в комнату, один из них постучал, потом открыл дверь и втолкнул Неда внутрь. Он споткнулся о порог, а выпрямившись, разглядел в свечном свете служанку, которая делала вид, что шьет, но при этом с жадным любопытством смотрела на бесцеремонное появление Неда. Нед услышал, что дверь закрылась у него за спиной, а сопровождающие исчезли. И еще он услышал, как справа открылась другая дверь в маленькую внутреннюю комнатку, и, повернувшись, увидел стоящую там Сару Ловетт.

Нед глубоко вздохнул.

— Зачем меня привели сюда? — спросил он.

Вместо ответа она велела служанке уйти. Тут-то Нед и ощутил, что от нее сильно пахнет вином; хотя он уже понял, посмотрев на нее и заметив графин и бокалы на дубовом сундуке у окна, что она пила. Наконец, она ответила:

— Я услышала, что сегодня ты будешь во дворце. Я попросила своих людей найти тебя. Надеюсь, — она указала на его раненую щеку, — это не их рук дело.

— Как ни странно, нет. Вы велели им привести меня сюда, угрожая оружием?

Он все еще был зол.

— Я велела им непременно доставить тебя сюда.

— И вот я здесь. А вы почему здесь?

Она пожала плечами и потрогала прекрасное жемчужное ожерелье у себя на шее.

— Иногда мне нравится уединяться. Иногда мне хочется оказаться как можно дальше от этого притона — дворца.

— А муж вам это разрешает?

— А с чего бы ему возражать? Я часто останавливаюсь здесь. Так мне легче посещать моего врача или портниху в Чипсайде, которая шьет мне платья. В плохую погоду это утомительное путешествие, а дни сейчас такие короткие. Мой муж знает, что если стемнело и дворцовые ворота заперли, а я не вернулась, значит, я проведу ночь здесь со своими слугами. Он не жалуется. Он даже доволен, потому что может взять к себе в постель кого-нибудь из служанок. Я всегда узнаю об этом. На другой день я чувствую, что на моих простынях спала шлюха.

Сара рассмеялась и повернулась к дубовому сундуку, на котором стоял графин с вином. Там было два бокала, один наполовину пустой. Она осушила его и наполнила оба. Один подала Неду, и когда протягивала ему бокал, он заметил, что рука у нее дрожит. Он взял у нее бокал, но пить не стал.

Она коснулась лютни, которая так и осталась висеть у него за спиной.

— Как ты играл сегодня, мастер Варринер? Понравилось ли принцу?

— Я не играл, — ответил он. — Меня выгнали.

— Почему?

— Советчики принца решили, что мне нельзя доверять.

Она с горечью рассмеялась.

— Нельзя доверять? А скажи, кому можно доверять из этого сонмища прихлебателей, лизоблюдов и фанатиков? Все они служат собственным интересам: старый Спенсер, которому кажется, что он все еще воюет один с целой армией испанцев, или этот вкрадчивый Мэпперли, который борется в своих проповедях против греха, а сам кричит во сне от похоти, или молодые друзья Генриха — Дункан и прочие щеголи, которые крутятся вокруг него только для того, чтобы самим побыть во власти и попользоваться его деньгами. Они все бросят его в мгновение ока, если решат, что в другом месте им будет лучше. Что же до моего мужа, он, как всегда, занят тем, что набивает свои карманы.

Какие превратности судьбы! Долгая, извилистая дорога привела его этим вечером к тому, за чем он охотится.

И Нед сказал медленно:

— Вы говорили мне, когда мы встретились в прошлый раз, что у вашего мужа есть иные интересы. Кроме службы у принца.

— Это так. И я поняла, что тебя это заинтересовало. Вот поэтому-то я вызвала тебя. Ну, отчасти поэтому…

Она рассмеялась и снова выпила вина, ее темные глаза опасно блеснули.

— Я вижу, как ты смотришь на меня, — проговорила она. — Я знаю, что тебя удивляет, почему я говорю тебе такие вещи. А почему бы и нет? Почему бы мне не рассказывать всем о своем муже?

Она закатала рукав. У Неда перехватило дыхание. Ее запястье и предплечье покрывали отвратительные синяки.

— Это его рук дело. Моего мужа. Он называет меня пьяницей и потаскухой. Но это он сделал меня такой.

Она спустила рукав и рассеянно прошлась по комнате, а потом снова повернулась к нему.

— Кто ударил тебя?

Она опять указала на свежую рану у него на щеке.

— Это был он?

— Это произошло случайно.

Сара недоверчиво покачала головой.

— Он ворует, — сказала она. — Я тебе говорила, да?

— Вы говорили мне о золоте, которое он получает. За картины, что ввозит принц.

Она подошла ближе и коснулась его руки.

— Я не думаю, что эти картины существуют. Я думаю, что мой муж оставляет золото себе. Я говорю тебе об этом потому, что хочу погубить своего мужа. Тебя не удивляет, что я так его ненавижу?

— Я полагаю, что этим вы мне все объяснили.

И он указал на ее синяки.

— Это не все, — сказала она и снова выпила. — Меня заставили выйти за него — ах, в этом нет ничего необыкновенного, я знаю, но он никогда, никогда не любил меня. Когда родился наш единственный ребенок, когда семнадцать лет тому назад у нас родился сын, он поначалу его любил. Но когда младенец подрос и муж увидел, что тот болен, он отвернулся от него и от меня. Он сказал, что это не его сын.

Внезапно она совершенно успокоилась.

— Я возненавидела его за это. Возненавидела. Потому что до того времени я была ему верна, и я любила мальчика. Я и сейчас его люблю… Я сделала так, чтобы он смог остаться рядом со мной. Я вижу его каждый день. Наверное, муж тоже его видит, но делает вид, что мальчика не существует.

Она повернулась и налила себе еще вина.

— Николасу семнадцать лет. Он слаб рассудком, но достаточно силен, когда не бьется в эпилептическом припадке. Сейчас он работает у безумного садовника Хэмфриза, который добр к нему — на свой лад. По крайней мере, его сила находит применение.

Слуга Хэмфриза. Дитя Джона и Сары Ловеттов.

Нед сказал:

— Я видел его там.

— Я думаю, что ты заметил много разных вещей. Я думаю, что у тебя есть свои причины добиваться доступа во дворец. Но я все еще доверяю тебе, доверяю больше, чем любому из окружения принца.

— Тогда расскажите мне о своем муже. О картинах и о золоте.

Она приложила руку ко лбу.

— Он всегда был причастен к темным махинациям, которые имеют место в королевских доках. Для него там не существует препятствий; понимаешь, он раньше работал там, а теперь у него есть объяснение, почему он надзирает за товарами, присылаемыми для принца Генриха. Это делается просто — изменения в документах, или взятки за молчание, или доля в прибыли. К мужу приходят разные люди, и когда я могу, я подслушиваю. Вчера, например, я услышала, как они рассказывали ему, что перенесли кое-какие товары, по его приказанию. Они говорили сначала о «картинах», но потом, понизив голоса — но я все равно услышала, — они говорили об оружии. Пистоли, порох, пушки. Мой муж выслушал и отдал кое-какие приказания, которые я не расслышала, но был сердит на них за то, что они пришли к нему в Сент-Джеймский дворец. Он сказал, что им никогда, ни в коем случае не следует приходить к нему без предварительных указаний, что он свяжется с ними, когда будет готов.

— Они — это кто?

— Я не знаю. Я их не узнала. Потом они разговаривали о двух новых судах в Дептфорде, которые почти готовы к спуску. Я знаю, что в связи с этим состоится большая церемония вскоре после рождественских праздников. Будут присутствовать король и принц Генрих. Так что мой муж, естественно, занят приготовлениями. Это займет его — теперь, когда тутовые деревья увезены. Конечно, с помощью этих тутовых деревьев он получал золото.

Она замолчала и снова потянулась за вином. Он схватил ее за руку и остановил.

— Объясните, — произнес он.

Она рассмеялась. Провела рукой вверх и вниз по его руке.

— Интересно, да, мастер музыкант? Очень интересно? А что ты предложишь мне взамен?

Она придвинулась к нему, положила руки ему на плечи.

Он попытался отстранить ее.

— Сара…

— Мой муж получает золото, — сказала она. — Оно поступает к нему тайно, от курьера, из разных частей страны. В обмен за эти несчастные тутовые деревья. Я видела этого странного, противного Хэмфриза, который заботился о том, как они растут; я видела, как их увезли в разгар зимы, когда ни одному человеку в здравом уме не пришло бы в голову такое.

Нед спросил:

— Почему за тутовые деревья платят золотом? Никакие растения не могут быть такими ценными.

— Наверное, платят не за тутовые деревья, но за письма, которые приходят вместе с ними.

Нед схватил ее за руку.

— Что за письма?

— Сначала я думала, что это просто указания. Как выращивать деревья, как выкармливать на них шелковичных червей — некая схема, как делать деньги, конечно…

Ее голос замер. Ей хотелось еще вина. На этот раз Нед позволил ей наполнить бокал и сам немного выпил, а потом спросил:

— Вы видели такое письмо?

— Нет. Я поискала в конторе мужа, но письма запечатываются перед отправкой. Вот почему я начала интересоваться ими.

— Как вы думаете, сам принц вовлечен в эту схему?

— Конечно, он знает об этих деревьях. Ты ведь слышал, да, как он суеверен? Ему сказали, что тутовые деревья, если их повсюду рассадить, принесут ему состояние. Но самое большое состояние они принесли моему мужу.

Она казалась рассеянной, играла прядью своих волос.

Нед сказал:

— Сара, выслушайте меня. Мне нужно видеть одно из этих писем. И мне нужен список лиц, кому они адресованы.

Она снова рассмеялась.

— А что ты сделаешь, чтобы вознаградить меня? Чтобы мне было выгодно достать для тебя такое письмо и составить список?

— Я думал, что вы хотите выставить вашего мужа в истинном свете. Разве этого не достаточно?

— Возможно. Когда ты снова придешь повидаться со мной?

— Я не могу приходить во дворец. Меня туда не пустят.

— Тогда где я могу связаться с тобой?

Он быстро сообразил и предложил:

— Есть такая таверна, называется «Корона», на Шу-лейн. Можете оставить записку там.

— Хорошо. «Корона». Так и я сделаю. А ты можешь вознаградить меня и сейчас. В качестве задатка.

Он понимал, что она пьяна и втягивает его в рискованную игру, но она целовала его и через некоторое время нагнулась и задула свечи.

Он сказал себе, когда она провела его рукой по своим грудям, что уйдет, сейчас уйдет, что он отведет ее в заднюю комнату и уговорит ее уснуть, а сам пойдет и позовет служанку. Но она увлекла его за собой, легла на богато расшитое покрывало и подняла юбку. Зашелестел шелк. Кожа у нее над чулками была гладкой и светлой. Она раздвинула ноги и положила руку на свою плоть. Вино буйствовало в голове у Неда.

— Это вторая причина, почему я вызвала тебя, — сказала она, нежно поглаживая себя. — Ну же…

Когда Нед вернулся в Аллею Роз, Мэтью там не было, несмотря на поздний час, но его товарищи столпились вокруг него и втащили в дом, чтобы попотчевать рассказом о том, как недавно приходил одетый в черное хромой пуританин и спрашивал о нем, и расспрашивал не как друг.

— Вид у него был, — пылко сказал Неду маленький Пентинк, — такой, как будто он собирается убить Неда, если найдет его.

Некоторое время они забавлялись с незваным гостем, притворяясь, что не знают, о ком он говорит; потом послали его в полуразвалившийся дом в конце переулка, где жили две безобразные старые шлюхи, сказав, что он найдет Неда там, но для верности сперва нужно предложить денег, чтобы попасть в дом. Они смотрели, как этот человек вошел в развалюху, держа монеты наготове, и почти сразу же выскочил обратно с лицом, раскаленным от ярости. Они описали Неду, как человек этот постоял немного на улице, сжав кулаки, как будто намеревался наброситься на компанию Мэтью в одиночку, а также на шлюх и на нищих, собравшихся вокруг своего костра. Потом он повернулся и пошел, хромая, по направлению к Ладгейту.

Сам Мэтью появился, когда они еще продолжали свой рассказ. Мэтью послушал, улыбнулся через силу, но лицо у него было измученное. Он положил на тарелку тушеного мяса из котелка и сел поесть.

Нед уселся рядом.

— Мэтью, я хотел поговорить с тобой. Дела идут неважно, да?

Улыбка Мэтью исчезла.

— Неважно? Они идут от плохого к худшему. Сегодня утром Стин объявил мне, что ему нужно еще больше денег, чтобы освобождать мне дорогу от этих проклятых констеблей. А мне это не по средствам, Нед.

Нед знал, что Стин регулярно откупается от местных властей — констеблей, ночных сторожей и местных судей, чтобы они не совали нос в дела Мэтью. Теперь он сказал резко:

— Ты уверен, что знаешь, на чьей стороне Стин?

Он не удивился бы, если этот мерзавец — бывший стряпчий — брал бы деньги у обеих сторон и набивал свой карман.

— Ну, Стин никогда не забывает себя. Это я знаю. Но пока что он был более или менее верен мне. Здесь его дом, он не хочет, чтобы я прогорел. Но он говорит, что у нас сильный противник. Помоги мне, боже, но кто-то решил занять мой участок, Нед. Скорее всего это кровожадная банда воров с Уайтфрайарз.

Уайтфрайарз — «белое братство» — так называлась издавна пользующаяся особыми правами территория, примыкавшая к берегу Темзы к западу от Флита, территория старой кармелитской обители, которая после закрытия монастырей не попала ни под юрисдикцию Вестминстера, ни государства. Зато она стал прибежищем самых отчаянных лондонских головорезов.

— И самое плохое, — тяжело сказал Мэтью, — что мои планы в точности известны каждому. Всякий раз, когда я собираюсь переместить какой-либо товар или услышу о месте, которое так и просится, чтобы его ограбили, кто-то оказывается там раньше, чем я.

Он оглядел свою банду и понизил голос.

— Это никуда не годится, Нед, — считать, что среди твоих друзей есть предатели. Вчера вечером Элис сказала мне, что у нее есть сомнения насчет Пэта и его ирландцев.

Он колебался.

— Мы несколько дней не видели их здесь.

— Я слышал, что Пэт и его друзья работают в доках. Ты знаешь, что ему и его товарищам пришлось наняться на ту работу, которую они смогли найти в это время года. И ты знаешь, конечно же, что Пэт никогда не предаст тебя. Никогда.

Мэтью поскреб свой щетинистый подбородок и нахмурился.

— Не знаю. Вчера я пошел с Дейви в Чипсайд, понес туда несколько рулонов славной ткани, которую мы получили на верфи. Продавец, который обязан мне, собирался продать их для меня. Но нас задержал констебль, когда мы шли по Ладгейту. Пришлось уносить ноги и бросить товар. Кто-то предупредил их, что мы придем, нет сомнений. Еще месяц таких дел — и я прогорю.

Добравшись наконец до своей комнаты над конюшней, Нед растянулся на кровати и лежал, глядя в темноту. Наконец он уснул, и ему снились львы и ангелы с отвратительно искаженными лицами, появляющиеся и снова исчезающие в зарослях тутовых деревьев, охваченных огнем. Ему снилось, что он бежит к горящим зарослям, потому что знает — а больше не знает никто, — что там принц, и только он, Нед, может спасти его. Но как бы быстро он ни бежал, он не приближался к зарослям, пока вдруг не понял, что находится на корабле, который плывет по большой реке между горящими берегами, а вдали слышится стрельба. «Это Скорпион», — прошептал кто-то ему на ухо, указывая на черное существо зловещего вида, появляющееся из пламени.

— Нет, — отвечал он, — нет, Скорпион — это король Испании, так сказано в моем письме…

Он сует руку в карман, но тут вспоминает, что письма у него больше нет, а пламя приближается все ближе, по воде.

И тут он видит Кейт, бегущую к нему по палубе корабля. Волосы у нее распущены, как бывало, когда она была девочкой. Кейт держит в руках маленький пистоль, красивую вещицу, вроде тех, что носят люди Нортхэмптона, с красновато-коричневой рукоятью, украшенной резными вставками черного дерева. Нед пытается предупредить ее о том, что ей нужно спрятаться, что ей нужно спасаться.

Но тут он понимает, что ее пистоль наведен на него.

Примерно в полдень на другой день Джон Ловетт вернулся верхом из города в Сент-Джеймский дворец; сапоги его были в дорожной грязи, лицо горело от легкого восточного ветра. Но не запах дороги, не запах лошади остался на его одежде; Спенсер, старый солдат, встретившись с Ловеттом на конюшне, почуял запах пороха и орудийного металла. Ловетт, словно понимая это, прошел прямо к себе, чтобы переменить дорожное платье. Руки он тоже вымыл, а потом пошел искать жену.

Она сидела за спинетом в пустой музыкальной комнате и наигрывала что-то бессвязное, но когда он вошел, прекратила игру, однако не повернулась к нему. Ловетт поднял ее, схватив за запястья. Женщина вскрикнула, потому что ей было больно.

— Говори, — сказал он, — говори, потаскуха, что произошло вчера ночью.

Она покачала головой, и он ударил ее. Потом ударил ее снова, но Сара хранила суровое молчание, пока он не сказал:

— Если ты мне не расскажешь, я избавлюсь от юного дурня, которого ты взвалила на меня, сказав, что это мой сын. Я говорю о мальчишке садовника. Я ушлю его куда подальше.

Тогда ее глаза сверкнули ненавистью, но она прошептала:

— Как вы уже, вероятно, знаете, я встретилась с человеком, который был здесь вчера. С лютнистом. С Варринером.

Ловетт сказал:

— А чем ты с ним занималась? Шлюха.

И он снова ударил ее.

Оправившись, Сара бросила на него полный презрения взгляд.

— А вы как думаете?

Ловетт стал выкручивать ей руку.

— Ты изменница, ты шлюха, и к тому же ты не умеешь держать язык за зубами. Говори: он задавал тебе вопросы? Обо мне, о дворце, о принце?

От боли на глазах ее выступили слезы, но она по-прежнему с вызовом смотрела на него.

— С какой стати? Варринер музыкант. И я уж постаралась, чтобы у него не было времени на разговоры о таких скучных вещах.

Ловетт прошипел:

— Иди в свою комнату, черт бы тебя побрал.

Он толкнул ее к двери, потом вышел в коридор и быстро отдал приказания страже. Вскоре привели Хэмфриза. Ловетт закрыл дверь и стал к ней спиной, разглядывая вошедшего. Вид у Хэмфриза был покорный. Ловетт сказал:

— Мы здесь все время ищем врагов. Ты меня понял? Если кто-нибудь придет и будет задавать вопросы о чем бы то ни было, даже о чем-то незначительном, как растения, за которыми ты ухаживаешь в саду, ты должен прийти и сообщить мне. Я ясно выражаюсь?

Хэмфриз произнес осторожно:

— Незначительном? Незначительном, вы говорите? Я не понимаю, милорд. Я не думаю, что молодой принц назвал бы мою работу незначительной. Растения — это свидетельство здоровья земли под нашими ногами, они — плоды земной утробы…

Ловетт проговорил, скрывая отчаянье:

— Да, да, мы знаем, как все это важно. Вот почему мы не хотим, чтобы люди задавали вопросы, не хотим, чтобы люди вмешивались в это. Например, саженцы тутовых деревьев и их распространение в южных графствах — это часть важного плана, который посторонние своим вмешательством могут расстроить.

— Действительно, план важный, — с серьезным видом кивнул Хэмфриз, — потому что тутовые деревья приносят с небес дающие жизнь силы, которые охраняют молодого принца.

— Хорошо, — сказал Ловетт, чье терпение явно начинало иссякать, — хорошо. Все это ты уже говорил нам. Кто-нибудь расспрашивал о тутовых деревьях? О том, как их рассаживают на юге Англии, о письмах-указаниях, которые к ним прилагаются?

— О письмах с указаниями? Нет. Все это тайна. Вы сказали, что это должно храниться в тайне.

— Да. Мы сказали. Но ты должен дать нам знать, если произойдет что-то неожиданное. Если кто-то станет задавать вопросы, потому что это могут быть враги принца. Ты меня понимаешь?

— Я вам говорил. Эти растения охраняют принца, они способны защитить принца от всякого вреда…

Ловетт поднял сжатый кулак, но поднес его ко лбу и тяжело опустился на стул.

— Будь ты проклят, — тихо сказал он. — Если бы испанцы не попытались удавить тебя, я, наверное, сделал бы это сам.

Он указал на дверь.

— Иди. Иди отсюда.

Хэмфриз вышел, он был уязвлен.

И тогда Ловетт, который платил осведомителям не только в трактире «Белый лебедь» в Чаринге, но также и в других местах по всему Лондону, начал наводить справки о странствующем музыканте по имени Нед Варринер.

Радость, которую испытал Пелхэм после стычки с Недом в Уайтхолле, прошла после бесплодной попытки найти своего врага на Аллее Роз. Пелхэм устал от бессонницы, терзавшей его из-за денежных осложнений, от молчаливых, но постоянных упреков Кейт. Единственным его утешением был маленький сын, которого он действительно любил. Но на следующее утро его пригласили придти к Роберту Мэнселлу, казначею морского ведомства, в контору в Дептфорде; и там ему предложили должность чиновника на верфях. Некто, как туманно выразился Манселл, разговаривая с ним и одновременно разбирая документы у себя на столе, высоко о нем отзывался.

Пелхэм был уверен, что это Ловетт, который, как он знал, когда-то служил в морском ведомстве. Он исполнился невероятной благодарности. Подумать только, в вонючей яме темных махинаций, охвативших и город, и двор, есть люди, которые ценят его честность.

Должность не давала большого дохода, но его хватало, чтобы успокоить ростовщика, одевать в шелка жену и устроить такую жизнь любимому сыну, чтобы тот был здоровым и веселым.

24

Мягко и с большой осторожностью отдели землю от огня, тонкое — от густого.

Изумрудная таблица (приписывается Гермесу Трисмегисту)

— Это ты, Нед! Пришел узнать, как можно безопасно удрать из Англии?

Нед был в доках Дептфорда. Прилив достиг высшей точки, и чайки кружили над головой. Он шел по берегу реки среди свернутых веревок и бревен, пока не увидел знакомую худую фигуру того, кого искал. Пэт грузил бочки с дегтем, стоявшие на ступеньках пристани, на подводу, которой правили двое его товарищей с Брайдз-филдз; он остановился, увидев Неда, и ухмыльнулся, вытирая крупные руки о полотняные штаны.

— Безопасно удрать? — переспросил Нед и покачал головой. — Пока еще дело обстоит не так безнадежно. А что, ты сможешь устроить мне это по-быстрому?

— Ну конечно. Это, в общем-то, правильно — обдумывать отъезд, пока ты еще свободный человек.

Говоря так, ирландец отвел Неда в сторону, подальше от остальных рабочих.

— Слушай, Нед. Я следил за человеком, о котором ты говорил. За Джоном Ловеттом, секретарем принца. Он приходил сюда несколько раз. Но кажется, его скорее интересуют эти новые корабли Ост-Индской компании, чем очередной ввоз так называемого искусства для его царственного господина.

Он указал на строящиеся корабли, стоявшие у берега немного ниже по течению.

— Что же до склада принца, так теперь его охраняют строже, чем когда мы с тобой там побывали. Там теперь всю ночь на часах стоит сторож. Если и прибыли товары, какие видели мы с тобой, то я их не приметил.

Кто-то громко позвал его; он кивнул Неду и вернулся к своим товарищам, грузившим новые бочки на поджидавшую подводу.

Нед пошел дальше, глядя на людей, работавших на борту «Роста торговли» и корабля поменьше — «Перечного зерна». Они работали торопливо, стараясь использовать хорошую погоду, потому что суда должны быть спущены на воду в присутствии королевской семьи вскоре после Рождества.

Ловетт заинтересован в быстром строительстве этих кораблей. Его жена уже сказала об этом Неду; но, без сомнения, он имеет касательство к организации церемонии спуска, в которой принц Генрих, с детства питавший любовь к кораблям и морским путешествиям, будет обязательно играть видную роль.

Нед подошел взглянуть поближе на «Перечное зерно», где плотники настилали палубу, и группа рабочих готовила слипы для спуска. Он подумал о тех краях, куда поплывет это судно, — о бескрайних морях, о жарких благоухающих островах. Если здесь он во всем потерпит неудачу, тогда какое-нибудь рискованное путешествие будет, наверное, хорошим вариантом изгнания. Бродячие собаки бегали по верфи в поисках объедков, охотились на чаек. Нед снова оставил Варнаву у Тью, с которым его пес завязал тесные отношения, подогреваемые кормежкой. Он постоял еще немного на зимнем солнце, глядя на работу плотников и портовых рабочих.

И тут он увидел кого-то в отдалении. Знакомая фигура, со стрижеными светлыми волосами и в черной одежде, целеустремленно шагала по верфи, чуть прихрамывая. Френсис Пелхэм. Нед быстро отошел, чтобы не попадаться на глаза; сердце у него забилось. Потом, когда Пелхэм исчез, он подошел к ближайшему рабочему и спросил:

— Человек, который только что прошел здесь, в черном, — ты не знаешь, что он тут делает?

Рабочий посмотрел туда, куда указывал Нед, а потом сказал с презрением человека физического труда к канцеляристу:

— Этот? Его только что назначили. Что-то связанное со счетами. Бумажки подписывать. Манселл привел его сюда вчера.

Поначалу Нед ушам своим не поверил: чтобы Пелхэм уцелел после того, как явно впал в немилость в Сент-Джеймском дворце, и не только уцелел, но даже получил должность здесь, на верфях, где, по словам Сары Ловетт, ее муж все еще занимается махинациями. У него вдруг мелькнула мысль — не Ловетт ли устроил это назначение Пелхэму?

Нед обещал брату, что зайдет в мастерскую его друга Саммерза, что на Патерностер-роу, чтобы взять баллады, которые тот печатал для них. Когда он дошел туда, сумерки уже сгущались.

Саммерз, который стоял, склонившись над станком, выпрямился; руки у него были черны от чернил; он принес стопки отпечатанных листков и подал Неду.

— Недурно, — фыркнул он. — Это вы написали? Совсем недурно. Мне особенно понравилась вот эта, «Придворная пастушка».

Она пасла овечек,

Коленки заголив,

Для пущего соблазна

Спустив пониже лиф.

— Интересно, кто эта пастушка? Она может быть любой из знатных леди при дворе. Скажите Мэтью, что я пришлю ему достаточное количество. Но мы могли бы что-то написать насчет чумы. Она снова разразилась.

Нед пролистал верхние листы, проверяя качество.

— Я думал, что для чумы слишком холодно.

— Отдельные случаи бывают всегда, даже в разгар зимы. На этот раз она унесла одного состоятельного человека, серебряных дел мастера. В Ладгейте. Вы могли бы написать об этом славные стишки, верно? Смерть, которая залегла в ожидании неосторожного…

Нед шлепнул стопку на стол. Несколько листов упало на пол.

— Как его имя?

— Джебб. Тобиас Джебб. Вот с этими поосторожнее — чернила могли еще не совсем высохнуть…

Нед устремился к двери.

— Послушайте, Саммерз, ничего, если я заберу это потом?

— Но Мэтью очень просил именно эти! Он сказал, что их должны прочитать сегодня…

Но Нед уже шел в Ладгейт, проталкиваясь через толпу горожан, направляющихся за покупками, и торговцев. Он остановился, запыхавшись, перед лавкой Тобиаса Джебба, но внутри нигде не горело огня, и он увидел то, что и полагал увидеть: ужасный крест, означающий чуму, окна, заколоченные досками, прибитыми большими гвоздями.

Он смотрел на эту картину опустошения. Сосед с фонарем в руке окликнул его:

— На вашем месте я бы убрался отсюда. Вы что, не видите, что здесь побывала чума?

Нед обернулся.

— Они все умерли?

— Теперь уже все. Вы знаете, как оно бывает. Как только врач подтвердил, что в доме зараза, всех заперли и дали им столько хлеба и воды, сколько понадобится, пока все не будет кончено.

Сосед глянул на дом и суеверно перекрестился.

— Весь день никого не было слышно. Завтра придут за трупами.

— Кто там был?

— Мастер Джебб и его жена. Да, еще один из подмастерьев.

— Как его звали?

— Это был юный Уилл Фревин. Он звал на помощь после того, как пришел врач и вынес свой приговор. Потом дом заколотили, и мы снова услышали его. Страшно это было. Он пытался оторвать доски голыми руками. Но всегда стараются сделать так, чтобы убежать было невозможно. Другой подмастерье сейчас в тюрьме по обвинению в краже, иначе он тоже был бы мертв.

— А как же слуги Джебба?

— Они здесь не жили. Их заперли в их собственных домах.

Насколько было известно Неду, никто не мог заразить чумой кого-то другого, если не был заражен сам. Но, кажется, письмо к Ариелю приносит с собой смерть. Альбертус умер, и аптекарь Андервуд. Робин украл это письмо — и сидит в тюрьме. Но прежде чем письмо украли, видел ли его Тобиас Джебб?

Сосед ушел в дом, а Нед все еще стоял на месте. Говорил ли кому-нибудь Тобиас Джебб о письме к Ариелю? Нужно ли было заставить замолчать и его?

Он стоял и смотрел на дом с крестом, начертанным на двери судьбой. Он прошел за угол, чтобы осмотреть остальные окна и дверь в мастерскую. Все возможные выходы были забиты досками, крепко заколоченными большими железными гвоздями; воистину сделавшие это очень постарались.

Тьма овладела городом. Дальше, у Чипсайда, владельцы лавок и держатели ларьков зажигали фонари и свечи, последние горожане спешили домой. Но в лавке Джебба было темно и тихо. Страх смерти был почти осязаем. Чума. Правда ли это? Или только повод, чтобы заколотить дом и заставить людей молчать?

Нед обошел дом сзади, быстро проверил, не следит ли кто за ним, и рассмотрел остальные окна и двери, пока наконец не нашел изъян — узкое окно, к которому доски были приколочены не очень крепко, так что он сумел просунуть под них руку и оторвать. Треск раздался такой, что мог бы разбудить мертвого; Нед немного подождал — но никого не увидел, ничего не услышал. Снова проверив, нет ли на улице соглядатаев, он отодвинул ставень и перебросил ноги через подоконник.

Нед не сразу привык к темноте. Ему показалось, что он слышит, как что-то шевелится в темноте — крысы, или, возможно, это старые балки проседали в молчании смерти.

А потом он заметил, что кто-то наблюдает за ним из темноты.

То была женщина, совершенно одетая, обмякшая на деревянном сиденье. Лицо у нее было бледное и восковое. Зубы были оскалены. Труп.

Глаза Неда постепенно привыкали к темноте. Он огляделся и увидел распростертого на столе человека средних лет, одетого в платье процветающего лавочника. Это, должно быть, серебряных дел мастер Тобиас: руки раскинуты, голова — набок. Глаза широко раскрыты, из уголка рта сочится струйка блевотины.

Нед отступил и в темноте чуть не споткнулся о труп мальчика. Второй подмастерье, Фревин. Он лежал на полу, его руки все еще тянулись к двери. Мальчик разодрал себе пальцы в кровь о доски и гвозди, пытаясь выйти на свободу. Рот у него был открыт, как будто он все-еще кричал от ужаса.

Нед почти ожидал, что они повернут к нему свои маски-лица, протянут к нему руки; ему казалось, что они слышат, как у него бешено бьется сердце. Бешено, но не из-за трупов — он был солдатом и навидался всякого, — а из-за того, что он понял, и любой мог бы понять, что эти люди умерли не от чумы. На коже у них не было ни нарывов, ни бубонов.

Левая рука мастера Тобиаса лежала на столе, в луже засохшей крови, и Нед увидел, что у него отрезан мизинец.

Нед принялся ходить по комнате. Книги, стоявшие рядами на настенных полках, были сброшены и раскиданы по полу. Возможно, кто-то из жертв, в последней попытке спасти свою жизнь, сбросил их. Но также было вероятно, что здесь что-то искали. Нед прошел в мастерскую, куда заходил в свое последнее посещение. Когда глаза привыкли к более густой тьме, он увидел, что тяжелый дубовый ящик взломан, и все его содержимое раскидано по полу: бумаги, книги, даже какие-то серебряные тарелки, которые, вероятно, положили туда на ночь для сохранности. Он встал на колени и принялся просматривать книги и бумаги, роясь в важных рецептах мастера Тобиаса, в векселях и счетах. Никаких признаков его письма.

Нед отложил бумаги. Возможно, оно все еще у Робина. Возможно, его уничтожили.

Он снова посмотрел на книги, вытащенные из деревянного шкафчика, подобрал их одну за другой с упорством отчаянья, сам не зная в точности, что ищет, зная только, что здесь что-то должно быть, какая-то причина всех этих смертей.

Одна книга — потрепанный томик в кожаном переплете с маленьким висячим замочком и кожаными тесемками, на которые была завязана, — лежала несколько в стороне от других. Он взял ее и прочел в полумраке буквы, вытесненные золотом на корешке. «Путешествие».

Он вспомнил слова Робина: «Есть книга, которую мастер Джебб особенно ценит, “Путешествие”, одного старинного химика Вольфрама…»

Он с усилием открыл запор. Внутри лежали сжатые между первыми страницами два сложенных листа бумаги.

Его письмо к Ариелю. Он быстро сунул его в куртку. Не это ли искали убийцы?

Поднявшись на ноги, он повернулся и бросил последний взгляд на осевшие тела, на тихую мастерскую, на разбросанные книги и бумаги. Едкий запах смерти наполнял воздух. Нед быстро вылез из узкого окна, через которое вошел, закрыл ставень и поместил доски на место.

Он стоял на улице, тяжело дыша, чтобы набрать в легкие вечерний воздух. И тут, рядом с собой, он услышал приглушенный плач. Он вжался в темноту, вспомнив о мальчике с окровавленными руками, который плакал, умирая. Потом снова услышал этот же звук и увидел, прячась в темноте, маленькую сутулую фигурку, дрожащую от горя. То был Робин Грин, подмастерье мастера Джебба.

Нед протянул руки и поставил мальчишку на ноги. Он с трудом узнал Робина, потому что лицо его превратилось в призрачную маску со свежими обрубками там, где надлежало быть ушам. Уши были отрублены — так приказывал закон поступать с ворами. Раны грубо прижгли, но они не успели затянуться и кровоточили.

Мальчик скулил от боли и страха. Нед, не отпуская его, сказал:

— Что ты здесь делаешь? Ты замерзнешь на таком холоде, да еще со свежими ранами.

— Я хотел пойти к вам, — всхлипнул Робин. — В Аллею Роз. Но сперва я хотел попробовать найти письмо. Я взял его только на одну ночь, но мастер Тобиас отобрал его у меня, а вот теперь он умер.

— Письмо у меня, Робин. Я потом объясню. Когда мы с тобой уберемся отсюда. Идет?

Нед взял паренька под руку, чтобы увести поскорее от этого пустынного места. Они прошли к стене у Амен-корнер, пролезли через дыру и поспешили дальше, мимо костра с нищими, в Аллею Роз, куда Робин приходил совсем недавно и где с таким пылом рассказывал ему, что это письмо к Ариелю написано, конечно же, самим доктором Ди. Они свернули за угол у дома Мэтью, где Нед с удивлением отметил, что дверь широко раскрыта; они пошли дальше, к конюшне, только теперь Нед уже бежал, и Робин поспевал за ним, задыхаясь, потому что Нед увидел дым и почуял запах горящего дерева и соломы. И он увидел на бегу, что здание конюшни с его верхним этажом, где находилась комната Неда, превратилось в ад, увенчанный пламенем, возносящимся в черное зимнее небо.

Мэтью и его товарищи — Дейви, Пентинк, угольщики Черного Петри и даже пухлый старый Льюк бегали взад-вперед с кожаными ведрами, которые наполняли у уличной водокачки, где, как безумный, трудился Тью. Но огонь разгорался, и они ничего не могли поделать, разве только выливать воду на нижний этаж и сбивать пламя, пытаясь не дать огню распространиться на соседние дома.

Огонь будет разведен…

Нед подбежал к Тью.

— Где Варнава?

Ему пришлось прокричать эго второй раз, потому что старый повар был туговат на ухо; наконец Тью крикнул в ответ, что пес был в комнате Неда, над конюшней; он отвел его туда недавно, пока сам ходил за провизией. Нед побежал к наружной лестнице, которая еще держалась, а наверху огонь уже пожирал деревянные ступени и перила. Он преодолел первые несколько ступенек, уже кашляя от дыма и жара, когда Мэтью затопал сзади и схватил его за руку.

— Туда нельзя, парень! Ты что, спятил?

В ответ Нед встряхнулся, высвободился и полез дальше, но пламя вырвалось ему навстречу. С сильным треском дом начал крениться на сторону. Перила лестницы сломались под рукой Неда; ступеньки подались, и Нед упал, размахивая руками, в развалины.

«Сгорел до пепла», — подумал он, а потом пламя охватило его.

25

Вот соответствия пальцам: Венера — большой,

Средний — Сатурн, указательный палец — Юпитер,

Меркурий — мизинец, безымянный же — Солнце.

Бен Джонсон (1572–1637). Алхимик. Акт 1, сцена 3

Нед медленно открыл глаза. Он лежал на кровати на чердаке в доме Мэтью. В печке горел огонь, но все равно было холодно. Дождь стучал в маленькое оконце в наклонной крыше, через которое просачивался серый дневной свет.

Он повернул голову и увидел Мэтью, сидевшего на табурете рядом с его кроватью. Рядом был Робин, его худое лицо казалось невероятно бледным по сравнению с красными обрубками-шрамами, оставшимися от ушей. Оба с тревогой смотрели на него. Он понял, что его руки, лежащие на грязном одеяле, которым был укрыт, перевязаны. Они ужасно болели. Наверное, падая, он цепялся за горящие обломки лестницы. Откинув одеяло и заметив, что одет в просторные штаны и полотняную рубашку — наверное, братнины, — он попытался встать и свесил ноги с кровати; но когда поставил на пол правую ногу, резкая боль пронзила лодыжку, заставив снова лечь. Тут Нед увидел, что ступня у него перевязана, как и руки.

— Лежи смирно, парень, — посоветовал Мэтью.

Нед закрыл глаза.

— Вряд ли я способен на что-нибудь еще. Сколько времени я здесь?

— Всего одну ночь и день.

— Ночь и день?!

— Ну, большую часть дня. Сейчас почти три часа. Пожар был вчера вечером. Мы все решили, что с тобой кончено, — тебе на ноги упал кусок горящей балки, и ты оказался в ловушке. Но Робин побежал к обломкам, на которые ты упал, и вытащил тебя. Если бы не сапоги, было бы еще хуже, но правая нога у тебя сильно повреждена. Сразу же пришел доктор Льюк и обработал ожоги. Он заставил тебя проглотить сонное зелье, потому что ты кричал, как сумасшедший, об огне и пепле.

— Что сталось с Варнавой? — спросил Нед.

Он снова сел.

Мэтью потянул себя за лохматую черную бороду и нахмурился.

— Погиб, — сказал он с извиняющимся видом. — Очень жаль, Нед. Именно его лай предупредил нас о пожаре. Мы очень старались спасти дом и вызволить пса; ты видел, как мы бегали с ведрами от водокачки, но было слишком поздно.

Нед опустил голову.

— Старый Тью отвел его туда ненадолго, — пояснил Мэтью, — потому что ему нужно было сходить в Шемблз за мясом на ужин, и он знал, что мясники не любят, чтобы поблизости ошивались такие большие собаки, как Варнава. Вот он и нашел запасной ключ и запер его в твоей комнате. Хорошая была собака, — договорил Мэтью и высморкался.

Внезапно Нед посмотрел на него.

— Как ты думаешь, кто это сделал?

Мэтью замялся.

— Это могла быть случайность. Искра от фонаря или что-то в этом роде.

Нед не сводил с него глаз.

— Я все потушил, уходя. Кто это сделал?

Мэтью было не по себе.

— Вчера к вечеру в Аллее Роз появились два незнакомца, они спрашивали у Петри и еще у других насчет тебя, где ты живешь. Петри велел им убираться, но они, видно, наткнулись на Петинка, а ты знаешь, что это за человек. Не успел никто из нас остановить его, как он брякнул им, что твоя комната над конюшней. Он не хотел ничего плохого.

Мэтью нахмурился и добавил:

— Хотя после этого мы сделали ему хорошее внушение. Они, наверное, вернулись позже. Когда стемнело. Думаю, их послал тот парень, который искал тебя вчера вечером.

Нед сжал было перевязанные руки, но тут же разжал, потому что стало больно. То была его первая, бессознательная реакция — это месть Пелхэма. Но теперь он уже не был так в этом уверен.

— Да, — сказал он. — Наверное, это так. А Льюк сказал, долго ли я не смогу ходить?

— Он сказал, что раненой ноге нужен покой, на нее нельзя ступать, но он не думает, что там что-то сломано. Неделя или около того — и нога будет как новенькая. Рукам понадобится больше времени. Конечно, ты можешь оставаться здесь, сколько захочешь. И я уже сказал твоему другу, что он может жить у Пентинка.

Мэтью указал на Робина.

— Он спас тебя.

Потом Мэтью встал и потрепал Робина по плечу, сказав, что нужно присмотреть за делами, но что вскоре вернется и что велел принести наверх поесть. Как только он ушел и дверь за ним закрылась, Робин наклонился вперед, крепко сжав перед собой руки, и прошептал:

— Письмо в безопасности, Нед. Я вынул его из вашего кармана, когда вы покалечились.

Нед прислонился к подушке.

— Ты ведь никому не говорил здесь о нем, да?

— Конечно, нет!

И Робин принялся тереть свои ушные обрубки, а потом поморщился.

— А Льюк видел твои уши? — уже ласковей спросил Нед.

— Да. Он дал мне мази для них и заверил, что все будет в порядке. Нед, мне так жаль, что я тогда взял ваше письмо. Я взял его на время, чтобы попробовать помочь вам, и хотел сразу же вернуть.

— Но тут Тобиас Джебб завладел им.

— Да. Но теперь он умер, а письмо снова у вас!

Робину страшно хотелось, чтобы Нед простил его.

— А вы не думали, — продолжал он, придвигаясь к Неду, — что все, что произошло — смерть мастера Тобиаса, пожар, — могло случиться из-за вашего письма?

Нед ответил:

— Твой мастер умер от чумы. Пожар — случайность.

Робин затряс головой.

— Может быть. Но люди не остановятся ни перед чем, чтобы завладеть тайной получения золота. Дом мага Агриппы сожгли до тла, когда пошли слухи, что он нашел эту тайну; люди убивали друг друга после того, как он умер, чтобы завладеть его записками, но так и не узнали его тайны. Нед, вы искали ваш тигель?

— Если пекарня еще стоит, он там. Но Робин, это просто вонючая смесь вина и горелого навоза. Печка, должно быть, давно прогорела.

— Разрешите, я проверю это, — взмолился Робин. — Я ничего не испорчу.

Нед поднял руку усталым жестом, выражающим покорность.

— Ладно. Мэтью даст тебе ключ. Ты сказал, что взял мое письмо. Дай мне его.

Робин кивнул, сунул руку в куртку и вытащил сложенные листки бумаги. При этом что-то выпало вместе с ними и звякнуло об пол — маленький серебряный сосуд, едва ли двух дюймов в высоту, с кривыми ручками с обеих сторон.

Робин подхватил сосуд и с виноватым видом сунул его обратно в карман, а Нед спросил:

— Что это такое?

— Ничего, — быстро сказал Робин. — Я сделал его несколько месяцев назад. Мастер Тобиас учил Уилла и меня, как прикреплять ручки, но у меня получилось криво, и он побил меня.

Робин вспыхнул.

— Я должен был положить его обратно, в переплавку, но я этого не сделал, а потом уже было слишком поздно. Мастер Тобиас обвинил бы меня в воровстве, понимаете. Вот я и сохранил его. Это мои талисман.

Он убрал сосуд и протянул Неду письмо к Ариелю. Пока Робин с мрачным видом тер свои щеки, пытаясь смягчить боль в обрубках, Нед развернул письмо и пробежал глазами хорошо знакомые слова.

Теперь он был уверен, что люди умирают из-за этого письма. Обысканный дом Тобиаса — свидетельство тому. И у убийц есть покровители. Но почему? И по чьему приказанию?

Мальчик смотрел на него нетерпеливо, глаза нездорово блестели.

— Я попытался запомнить, — сказал он, — что в точности сказал мастер Тобиас, когда отобрал его у меня. Он был уверен, понимаете, что ваше письмо написано доктором Ди, как я вам и говорил. Он сказал, что Лев — это знак доктора Ди. Вот тут — видите?

Он наклонился, чтобы указать на знак.

— А латынь…

Нед произнес:

— «Qui non intelligit aut discat aut taceat».

— Да. И опять же, мастер Тобиас сказал, что это девиз Джона Ди. «Тот, кто не понимает, должен либо понять, либо молчать». Я видел, что рука у моего хозяина дрожала, когда он читал это.

— Кто-нибудь кроме тебя слышал, как он все это говорил?

— Констебль был рядом, — ответил Робин и голос его дрогнул. — И Уилл Фревин. Это подмастерье, который подсматривал за мной…

«Тот, что лежит мертвый, — подумал Нед, — тот, что кричал, пытаясь выбраться из дома».

— Но никто из них, — продолжал Робин, — не смог бы понять…

Нед поднял письмо повыше, чтобы поймать гаснущий дневной свет. Если бы только сам он понимал содержание письма.

— Робин, — сказал он, — я знаю, что уже спрашивал у тебя. Но что еще может означать в алхимии слово «Скорпион»?

Лицо у Робина посветлело.

— Я знаю, что слово Скорпион используется некоторыми старыми алхимиками как символ процесса разделения. Понимаете, знаки зодиака могут быть использованы, чтобы обозначать разные стадии превращения. И Скорпион, означая разделение, идет следом за Либрой, что означает возгонку.

Нед кивнул, как будто что-то понял, но на самом деле он не понял ничего. Он провел пальцем дальше по мелкому неразборчивому почерку.

— А что же тогда вот это? «Когда эмблема моруса распространится по всей стране, тогда настанет время для возрождения…» У тебя есть какое-то представления о том, что означает «морус»?

Робин нахмурился.

— Я не встречал такого ни в одной книге хозяина. Но я знаю, что «morus» на латыни означает тутовое дерево.

Нед сказал:

— Нет. Этого не может быть.

Робин посмотрел на него, удивленный его пылкостью.

— Но это так. Я в этом уверен.

Нед сказал настойчиво:

— Ты не знаешь случайно, твой ученый мастер Тобиас не упоминал кому-нибудь, что алхимический смысл содержится в названиях судов или верфей?

— Судов?

Робин в недоумении покачал головой.

— Нет. Почему суда и верфи должны иметь что-то общее с алхимией?

— Нипочему. Совсем нипочему.

Но ведь Ловетт занимается тутовыми деревьями. Он платит золотом за них. И жена Ловетта сказала: «Церемония спуска займет его теперь, когда тутовые деревья увезли…»

— Робин. Я хочу, чтобы ты узнал для меня все, что можешь, о смысле этого письма. Я хочу, чтобы ты дал мне все возможные алхимические толкования каждого слова до единого. Можешь ты это сделать?

Робин сник.

— Я не уверен, что смогу без помощи книг мастера Тобиаса.

— У меня есть кое-какие книги. И еще есть те, которые взял ты, чтобы показать мне.

— Они погибли при пожаре.

— Нет, не погибли. Они были в пекарне. Они и сейчас там. Сходи и принеси их сюда, ладно? Мне нужна твоя помощь.

Робин встал.

— Я могу посмотреть, все ли в порядке с тиглем.

— Можешь делать с тиглем, что хочешь. Но не задерживайся. И помни — ни слова обо всем этом никому, в том числе моему брату и его нечистым на руку друзьям.

Робин кивнул и поспешил к двери. Глаза у него горели от нетерпения.

Нед лежал, устало откинувшись на подушки. Варнава умер. У него болит нога и обожжены руки. Кто-то пытается убивать каждого, кто соприкоснется с этим письмом. Нед поднес листок письма к быстро тающему свету. «Когда эмблема моруса распространится по всей стране, тогда настанет время для возрождения…»

Тутовые деревья. Он подумал о вкрадчивом Ловетте, который, судя по словам его жены, тайком превращает тутовые деревья в золото.

Возможно ли, что причастность Ловетта к махинациям в доках и даже его знак на оружии, оплаченном золотом тутовых деревьев, также скрыты в письме к Ариелю? Но зачем? И зачем бы стал Джон Ди писать об этом? Откуда ему было знать?

Вдруг он вспомнил, что Пелхэм только что начал работать на Дептфордских верфях. Он положил письмо. В голове застучало; ему показалось, что он все еще ощущает запах горящих вокруг него бревен. Ему не хватало Варнавы.

Позже Льюк, еще относительно трезвый, пришел осмотреть его раны и посоветовал использовать табак как лечебное средство.

— Вдыхание дыма смягчает мозг, — объяснил он, — и уменьшает количество телесной жидкости.

Он разжег свою трубку и добродушно протянул ее, говоря при этом:

— Можешь попробовать мою, если хочешь. Дикари Перу курят общую трубку по вечерам после еды. Они считают, что втягиванье дыма вызывает райские видения и в то же время продлевает активную жизнь.

Нед закашлялся и замахал руками, чтобы разогнать дым.

— Возможно, в другой раз. Льюк, мальчик выздоровеет? Его шрамы заживают как надо?

Тот нахмурился.

— Это воистину варварское наказание, верно? Что он натворил? Украл пару монет у хозяина, который, судя по его виду, морил парня голодом?

— Что-то вроде.

— С ним все будет хорошо. Конечно, вид у обрубков противный. Но прижигание обычно бывает очень эффективно. Они заживут, если он будет держать их в чистоте. Ему нужно бы чем-то заняться, и не будет никаких проблем.

Он посматривал на дверь, явно торопясь в таверну, но Нед сел на кровати и сказал:

— Льюк, еще одна вещь. Не знаешь ли ты какой-либо причины — из области медицины, или из области суеверий, вообще из какой бы то ни было — по какой у мертвого человека отрезают палец? Особенно мизинец?

Льюк нахмурился.

— Не знаю в точности. Конечно, есть люди, которые считают прикосновение к повешенному лекарством от многих болезней. Посмотри, как больные толпятся вокруг мертвого тела, когда его снимают с виселицы. Но мизинец? Никакого медицинского значения этого я не знаю. Хотя есть одна забавная вещь — астрологи верят, что мизинец управляется ртутью, то есть Меркурием.

Меркурий. Планета, которая правит принцем Генрихом, по словам Хэмфриза, и планета, под знаком которой процветают тутовые деревья. Еще недавно он пропустил бы это мимо ушей, как суеверный вздор.

— Значит, каждым пальцем управляет определенная планета?

— Ну да. В соответствии с традицией, большой палец принадлежит Венере, указательный — Юпитеру, средний — Сатурну, безымянный — Солнцу. Если ты веришь в такие вещи. Многие верят.

— Я начинаю понимать.

И Нед на мгновение закрыл глаза.

Льюк сказал:

— Ты устал. Я ушел, а ты отдохни.

— Льюк! Если ты сможешь узнать, почему отрубают мизинец, есть ли в этом что-то ритуальное или магическое — что угодно, — ты мне сообщишь?

— Ну, ясное дело.

Как только Льюк вышел, Нед осторожно попробовал походить, но боль в раненой правой ноге была ужасной. Он быстро снова лег в постель, как вдруг услышал, что кто-то поднимается по лестнице. То была Элис, в цветастом платье с низким вырезом, которое плотно облегало ее пышную грудь. Она принесла миску с супом, которую поставила на стол рядом с кроватью. Потом села рядом с Недом.

— Где Мэтью? — спросил он многозначительно, думая о Пэте и о том, как Элис очернила ирландца перед братом.

Она пожала плечами и подала ему тарелку.

— Пьет до одурения, как обычно в это время. Нед, кто-то хотел напакостить тебе. И очень сильно.

Он задыхался от запаха ее крепких духов, как и от табака Льюка. Нед поставил миску обратно на стол.

— Это был несчастный случай, — возразил он. — Не следовало ни в коем случае оставлять наверху Варнаву с горящей свечой. Он, должно быть, опрокинул ее.

Она внимательно смотрела на него.

— Я так не думаю. Я думаю, Нед, что ты напрашиваешься на неприятности, якшаясь с нехорошими людьми.

— В Аллею Роз не приходят в поисках благопристойного общества.

В ее глазах с тяжелыми веками блеснуло возмущение.

— Я не это имела в виду, и ты это знаешь. Это Кейт Пелхэм, вот кто. Она навлечет на тебя несчастье, Нед.

Нед сказал устало:

— Элис, это не твое дело. И Кейт Пелхэм не желает иметь со мной ничего общего.

— Вот как?

Она нагнулась вперед, так что ее пухлые плечи и груди почти касались его.

— Она пришла сюда поговорить с тобой тогда. Она снизошла до посещения Аллеи Роз. Можешь не сомневаться — люди, которые следят за ней, уж точно узнают, где ты живешь.

— Что ты хочешь сказать? Какие люди следят за ней?

Она снова пожала плечами.

— А я почем знаю? Может, шпионы ее мужа? Может, их послало правительство? Я видела ее на днях. Она ходила навестить кого-то — наверное, подругу, — в Блэкфрайарз. Она шла домой по мосту Флит со служанкой. А за ней шли двое мужчин. Когда она останавливалась — они тоже останавливались. Когда она обернулась сказать что-то своей служанке, я увидела, как эти двое спрятались в проулке, пока она не пошла дальше. У нее неприятности, Нед. И она притащит их сюда, к тебе.

«Не слуги ли это Нортхэмптона», — подумал он с мрачным гневом.

— Никуда она их не притащит, — проговорил он. — Она не хочет иметь со мной ничего общего. Она считает, что мой образ жизни непригляден.

Элис протянула руку и коснулась его щеки. Он отвернулся и попросил ее уйти, сказав, что устал.

Ее глаза сверкнули, и она разочарованно отодвинулась. Потом сказала:

— Это потому что я не знатная леди, да?

— Элис, я брат Мэтью.

— Твой брат, — презрительно фыркнула она, — дурак.

Он сказал спокойно:

— Я так не думаю. И я думаю, что он заслуживает соблюдения верности.

— Нед, — она быстро стала на колени рядом с ним. — Послушай. Здесь не место ни тебе, ни мне. Я накопила немного денег. Я могу устроить так, что мы уедем вместе, далеко отсюда. Только скажи мне, когда тебе надоест эта проклятая нищета…

Он сказал сердито:

— Неужели я дал тебе повод подумать, что могу согласиться на такое? Тогда прошу прощения.

Она побледнела.

— Лучше бы ты принял мое предложение, Нед.

— Ты мне угрожаешь?

Она встала молча, с вызывающим видом. Он продолжал, понизив голос:

— То, что произошло между нами, Элис, ошибка. Я не хочу, чтобы это повторилось. Мне не нравится, как ты обращаешься с моим братом и его друзьями. Можно ли выразиться яснее?

Внизу весело закричал мужской голос. Это был Мэтью, звавший Элис.

— Будь ты проклят, — сказала она тихим голосом и вышла, взметнув юбками, обдав его духами, с лицом, напряженным от гнева.

Нед лег в полном изнеможении и вспомнил, что сказал ему Нортхэмптон о Кейт, которая находится в подозрительно дружеских отношениях с заключенным Рейли.

Не поэтому ли за ней следят? И кто?

Когда шаги Элис замерли, он снова в отчаянье попытался встать на ноги и походить, но не смог; раненая нога не выдерживала нагрузки. Нед упал на кровать и уставился в маленькое окошко в темноту. Наверху луна плыла в облаках, насмехаясь над ним.

Хотелось поиграть на лютне, но это было невозможно.

Как жаль, что рядом нет Варнавы.

Несмотря на поздний час, некий разносчик шел по горной дороге Южной Англии рядом с вьючной лошадью. Он держался древнего тракта, глубоко утоптанного бесчисленным количеством ног, обсаженного дубами, на ветвях которых сверкал иней. В дальних чащах ухали совы, бесшумно проплывая над деревьями, как огромные бабочки. Таинственные существа прятались в мертвых папоротниках, казавшихся серебряными. Лошадь разносчика везла ивовые корзины, наполненные саженцами — саженцами тутовых деревьев, корни у которых были обвязаны дерюгой для защиты от холодного ночного воздуха.

В трактирах, где он ел и спал, его спрашивали об этих саженцах, и когда он объяснял, что их сажают, чтобы кормить червей-шелкопрядов, у некоторых появлялось желание купить их.

— Я тоже смогу делать шелк, разносчик? Это и впрямь так легко? Нужно только посадить дерево?

— Нет, — говорил разносчик, — это не легко.

— Почему же?

И приходилось им объяснять.

— Нужна почва с надлежащими свойствами, определенным образом обогащенная, омытая солнечными лучами в должное время суток. А деревья нужно высадить, когда Меркурий перемещается с востока на запад, чтобы мощные лучи этой планеты обогащали почву.

И так далее, пока его слушатели не начинали смеяться над ним, как над дураком, и не отворачивались. Но разносчик продолжал путешествие, улыбаясь, со своей верной лошадкой и ивовыми корзинами, постепенно пустеющими; он шел ночью и днем, потому что он хорошо помнил список из двадцати или более человек, которые ждут эти саженцы и не станут смеяться над ним. И письмо.

«Когда эмблема моруса распространится по стране, настанет время для возрождения…»

Ему велено было говорить этим людям, что следует приготовиться и ждать более подробных указаний.

Ему также было приказано убить себя, если появится какая-либо опасность. В любом случае лучше умереть, чем терпеть пытки и мучения, которым он может быть подвергнут, если его схватят.

Поэтому он хранил в своем дублете маленький сосуд с ртутным ядом. «Смерть будет быстрой и безболезненной», — заверили его. «И ртуть, то есть Меркурий, — все одно к одному, — думал он, — ведь это та самая планета, которая управляет хрупким тутовым деревом, отдающим свою энергию шелку».

Если спросят его имя, то велели отвечать, что называют его просто Вороной.

Когда на следующее утро над Сент-Джеймскнм дворцом занялся холодный рассвет, Стивен Хэмфриз наблюдал в Фрайари-гарден, как новые груды собранных граблями листьев тлеют в утренней дымке. Вокруг ходили садовники, похожие на призраков, молчаливые, занятые своей работой и не оставившие ее, даже когда посыльный сообщил Хэмфризу о новом пожаре: на этот раз сгорело здание, где жил лютнист, про которого говорили, что он балуется алхимией.

Хэмфриз нахмурился и покачал головой.

— Люди, которые исследуют тайны золота и огня, — сказал он, — должны соответствующим образом защищать себя. Как его зовут?

Ему назвали имя.

— И где, ты говоришь, он жил?

— В центре воровского логова рядом с Флит, на Аллее Роз.

Хэмфриз кивнул и заплатил посыльному, и тот ушел.

Торопливо подошел и обратился к Хэмфризу еще один человек — юный Николас Ловетт; поведение и неуклюжая походка выдавали его возбуждение.

— Мастер Хэмфриз, я опоздал, потому что разговаривал с матушкой…

Хэмфриз жестом успокоил его.

— Извиняться ни к чему. Я понимаю. Как поживает твоя матушка?

— Неплохо. Она расспрашивала меня о тутовых деревьях. О тех, что я выкопал для вас, мастер Хэмфриз. Она хочет знать, куда их повезли.

Хэмфриз насторожился.

— Послушай, Николас, — сказал он, — а почему она интересуется тутовыми деревьями?

Николас нахмурился. Потом его большое, простое лицо посветлело.

— Матушка сказала, что один друг хочет это знать! И еще она сказала, что это нужно держать в тайне…

— Ты знаешь, что мне можно доверять, — успокоил его Хэмфриз. — Я узнаю для тебя, и очень скоро, куда увезли тутовые деревья. Мы хотим, чтобы твоя матушка была довольна. Но ты, Николас, должен говорить мне, о чем еще она будет тебя расспрашивать. Тогда мы и впрямь сможем помочь твоей матушке. Обещаешь? Это будет нашей тайной.

— Да, — сказал юноша. — О да.

Хэмфриз показал ему, как укладывать плитку для мощения травяного сада, и оставил там, поглощенного работой. Он знал, что муж наказывает Сару Ловетт за то, что она спит с лютнистом, который дважды посещал дворец. Хэмфриз был уверен, что лютнист также наказан. Пожаром. Но знает ли Ловетт, что его жена интересуется тутовыми деревьями? Кто надоумил ее задавать такие вопросы?

В последнее время ходило много разных разговоров. О тутовых деревьях и о золоте. Эти разговоры приносили несчастье. Только прошлой ночью умер некий золотых дел мастер, человек начитанный, распространявшийся о каком-то письме, которое очень многие хотели бы заполучить. И все его домашние тоже умерли, кроме мальчика-подмастерья, нашедшего прибежище, как узнал Хэмфриз, в том самом месте, где он был в наименьшей безопасности — в тюрьме.

Он вернулся к своей работе — подрезал яблоню, которая росла на шпалере у южной стены. Когда он обрезал ветки, выросшие неправильно, и принялся подвязывать другие, более слабые, то начал тихонько напевать своим странным, с присвистом, голосом:

Себя пожрал дракон,

И черный ворон умер;

Металл — но жидкость он,

Материя — но дух,

Холодный — но весь в огне,

Лекарство — но страшный яд.

То была песня, которую пел Нед Варринер во время своего первого посещения дворца принца Генриха.

Ниже по реке, у Дептфорда, где воздух наполнен запахами дегтя и олифы, заканчивалось строительство новых кораблей для Ост-Индской компании, «Роста торговли» и «Перечного зерна». К палубам прибивали последние доски, конопатили последние щели. Мастер Финеас Петт, королевский кораблестроитель, ходил по докам под буйным западным ветром, наблюдая за плотниками и столярами, которые трудились, как муравьи, на кораблях, спроектированных им. Строительство заканчивалось, и Финеас Петт оценивал результат с гордостью собственника.

Френсис Пелхэм тоже был там, но в более скромной роли. Он был четвертый день на службе. Главной его обязанностью, как он узнал, было вести записи о прибывающих и убывающих товарах в королевских доках; и соответственно в своей конторе Пелхэм раскладывал в скрупулезном порядке тяжелые гроссбухи, записки о поставках и множество квитанций, которые нужно подписать, записать и подшить. Он ходил по доку, по-прежнему хромая, но походка у него была более легкой.

В это утро, на рассвете, прежде чем добраться до своего нового места работы, Пелхэм зашел на Ломбард-стрит, чтобы заключить новый договор с ростовщиком о выплатах своего долга. Он сказал Кейт, что ей не нужно больше беспокоиться относительно платы врачу, посещавшему Себастьяна.

Когда он в первый раз появился в доках три дня назад, сам сэр Роберт Манселл оказал ему честь, проводив в контору и ознакомив с работой. С самого начала Пелхэм стремился узнать как можно больше о своей новой работе, но Манселл не останавливался на подробностях.

— Просто подписывайте накладные на поступающие товары, — сказал довольно отвлеченно Манселл, показывая Пелхэму транспортную накладную на какой-то лес, который сгружали со стоящего на якоре небольшого шведского судна. — Потом записывайте подробности в гроссбухи и передавайте их клерку для оплаты.

Пелхэм слегка нахмурился.

— Но ведь я должен следить, чтобы все было в порядке, разумеется? Что товар действительно доставлен, что соответствует всему перечню?

Манселл искоса посмотрел па него и потер нос.

— Можете быть уверены, мастер Пелхэм, — сказал он, — что все будет правильно. Ваше участие в этих делах — всего лишь формальность.

Пелхэм кивнул. Они прошли вдоль верфи, где Манселл показал ему остальные конторы и выдал ключи, которые могут понадобиться. Соленый ветер дул Пелхэму в лицо, вокруг раздавались крики дептфордских корабелов, и в тот день ему показалось, что возвращаются полузабытые мечты его молодости, чего с ним давно уже не бывало.

Они подошли к тому из двух строящихся кораблей, который был поменьше размером. Судно «Перечное зерно» возвышалось над слипами на стапель-блоках. Зашел разговор о балках и соотношениях глубин, о сравнительных достоинствах скандинавской сосны и британского дуба. Именно тогда Пелхэм решил, что стоило бы разобраться в ценах на лес, который привозят в порт, так как множество иностранных судов — особенно балтийские суда — были в основном выстроены из сосны, цена на которую была более чем в два раза ниже цены на дуб. Он потратил все утро, делая подробные записи о ценах и разговаривая с главными плотниками, после чего отправился проверить квитанцию, лежащую у него на столе, об уплате таможенной пошлины за последние поставки. Пошлина была уплачена, как он заметил, за бочонки с порохом.

— Просто подпишите, и все, — небрежно заметил Мансвелл.

Но кого ни спроси, всякий мог бы сказать, что Френсис Пелхэм делает все как следует и гордится этим. Кого ни спроси, всякий мог бы сказать, что если Пелхэму доверили работу, Пелхэм не обманет это доверие. Поэтому он взял квитанции и пошел на верфь к складу, где порох хранился до той поры, пока его не отправят к месту назначения.

Он попросил молодого клерка, единственного оказавшегося на месте служащего, показать ему бочонки с порохом, обозначенные в квитанции. Клерк держался с ним бесцеремонно, почти грубо. Он указал на отдел кладовой и сказал:

— Они должны быть где-то там.

— Где ваши записи? — спросил Пелхэм.

Клерк открыл для него реестр, потом сказал, что ему нужно заняться другими делами, и быстро вышел.

Пелхэм изучил реестр, в котором действительно все соответствовало его квитанции. Потом пошел искать бочонки, помеченные номером партии, и пересчитал их. Потом пересчитал еще раз. По меньшей мере четверти не хватало.

Он пошел искать молодого клерка — того нигде не было видно. Затем спросил еще у двоих клерков, которых нашел в другой части склада, насчет бочек, но они сказали, что это не их дело. Пелхэм пошел искать Манселла, но ему ответили, что тот отправился в город обедать с сэром Томасом Смитом из Ост-Индской компании. Никто не знал, когда он вернется и вернется ли сегодня вообще.

Пелхэм снова сел за рабочий стол. Он решил составить свой собственный список и пошел, хромая, по докам, задавая вопросы. Но его рвение сразу же попытались умерить, когда он подошел представиться начальнику службы артиллерийского снабжения и был встречен вопросом:

— Пелхэм. Пелхэм… Я знаю это имя. Ваша жена — близкий друг сэра Уолтера Рейли, верно?

Пелхэм нахмурился.

— Она знала его много лет назад, — сказал он. — Когда была ребенком. Ее отец был знаком с сэром Уолтером до его заключения. Но моя жена — не друг ему.

— Понятно, — торопливо сказал чиновник. — Я неверно понял…

— Неверно, — коротко отозвался Пелхэм и пошел своей дорогой.

И продолжал задавать вопросы.

26

Цветные земли, сера и зола,

Сосуды из графита и стекла,

Реторты, колбы, тигли и фиалы,

Сублиматории и уриналы,

Куб перегонный, волоски к весам

И прочий никому не нужный хлам.

Джоффри Чосер (ок. 1342–1400). Рассказ помощника каноника [12]

Когда Нед оставался один, он ходил по тесному пространству своей чердачной комнаты, заставляя себя час за часом все сильнее наступать на больную ногу. Один он оставался нечасто, потому что друзья Мэтью заботились о нем, по очереди приносили ему поесть, а также сообщали городские новости. Как-то раз появился Дейви с неожиданным подарком — пачкой больших листов с непристойными изображениями лондонских леди — позабавить его. Потом Мэтью принес более практичный дар — какие-то бывшие в употреблении кожаные сапоги. «Краденые», — подумал Нед.

Робин был постоянным посетителем. Ему устроили соломенную постель в комнате у Пентинка, и Мэтью нашел мальчику черную кожаную шапку с ушами, немного похожую на те, что носят в Тауэре сержанты; закрывая заживающие обрубки, уши шапки защищали их от злого декабрьского холода, сковавшего город.

Пока Нед ел в своей чердачной комнате, Робин сидел рядом и докладывал ему все, что касалось пекарни и тигля, присмотреть за которым он ходил самое малое три-четыре раза в день. Он говорил о ваннах, очищении и повторной перегонке, и Нед слушал с болезненной сосредоточенностью, просил повторить определенные фразы, чтобы сличить их с письмом. Робин с жаром сообщил Неду, что третья операция, вываривание, теперь закончилась. Он взял алхимической воды и добавил ее к прокаленной земле, которая снова должна была претерпеть томительный процесс конденсации и очищения, пока не будет получен Ворон; на этом месте Нед поднял руку в знак протеста и сказал:

— Стоп. Я не успеваю за тобой. Что это за алхимическая вода?

— Роса, — терпеливо пояснил Робин. — Я собирал ее, раскладывая чистые тряпки на кустах по ночам в старом саду у Флита, а утром выжимал их.

— А Ворон? Какое отношение ко всему этому имеют вороны?

— Это следующая стадия, — сказал Робин. — Мастер Агриппа писал, что «чернота Ворона показывает совершенное разложение семени». Я думаю, я надеюсь, что тигель почти готов для разложения. Можно я еще раз посмотрю ваше письмо, проверить, не упустил ли я чего-нибудь?

Нед дал ему письмо.

— Я понимаю, что все время спрашиваю об одном и том же. Но тебе удалось найти что-нибудь в этом письме о доках? Какой-нибудь символ или древнее алхимическое слово?

Робин поднял глаза от письма.

— Я ничего не нахожу. Но посмотрите. Вот немного о Вороне. «Теперь от разложения мертвого остова надежды родится плодоносный Ворон, который с помощью Attramentum, мало-помалу расправляя крылья, начнет летать со своими драгоценными отпрысками». Поскольку Ворон черный, в алхимии этим словом называется Nigredo, темная стадия меланхолии и смерти, которая, в чем согласны все алхимики, очень важна для того, чтобы творение свершилось. Разве это не удивительно?

— А что такое «attramentum»?

— Это алхимическое название черных чернил.

— Черных чернил…

Нед схватился за голову.

— Ну почему они не пользуются обычными словами?

Льюк приходил регулярно, всегда с одышкой после подъема по лестнице, он менял повязки и накладывал свежую мазь, — процесс, который длился дольше или короче, в зависимости от степени опьянения доктора. Руки у Неда быстро заживали.

Часто на чердак поднимался Мэтью, иногда поздно вечером, после хорошей попойки, и многословно желал Неду скорейшего выздоровления, а также передавал ему новейшие уличные слухи, в страстной надежде, что это поможет вернуть брата к сочинению баллад. Нед слушал, поднимал свои перевязанные руки и говорил, что как только ему полегчает, он сочинит целую книгу баллад.

— Что-нибудь веселое, чтобы продавать на улицах, — предлагал Мэтью. — Песни, которые можно петь в тавернах во время рождественских праздников.

Нед пытался расспросить его, как идут дела и удается ли ему сдерживать своих врагов. Но Мэтью всегда заявлял, что дело идет лучше некуда, и заговаривал о другом.

Элис заходила редко, явно затаив недовольство оттого, что он пренебрег ее вниманием. Она иногда приносила ему поесть и с грохотом ставила все на стол у кровати. Однажды сказала укоризненно, уходя:

— Этот твой мальчишка, подмастерье, часами просиживает в старой пекарне. Ты что, дал ему ключ? Он напускает на себя такой таинственный вид всякий раз, когда я спрашиваю у него, что он там делает.

Нед сказал:

— Мальчик стесняется своей внешности. Своих обрубков. Наверное, лучше оставить его в покое — пусть сидит наедине с самим собой.

Она недоверчиво кивнула и вышла.

Когда до Рождества оставалась всего неделя, Нед наконец-то смог ступить на ногу, и Льюк снял повязки с его рук. Нед подождал, пока внизу не начнется обычный разгул, и закадычные друзья Мэтью, оценив и заперев награбленное, начнут пировать.

Он некоторое время прислушивался к веселью, потом надел плащ и шляпу, натянул поношенные сапоги, подаренные братом, и тихонько спустился по задней лестнице.

Времени почти не осталось, особенно если Нортхэмптон уже узнал, что его шпиона бесцеремонно вытолкали из Сент-Джеймского дворца. Неду было нужно увидеть Сару Ловетт, которая обещала узнать побольше о тутовых деревьях. Ему нужно было увидеть Кейт, чтобы убедить ее, что ее дружба с Рейли навлечет на нее опасность. И он хотел узнать, не разнюхал ли Пэт чего-нибудь еще насчет тайных делишек Ловетта в доках.

Но прежде всего он хотел выяснить, отчего умер Тобиас Джебб.

По просьбе тайного совета королевская коллегия врачей пять лет назад составила список действий, которые надлежит предпринять местным властям в случае вспышки чумы. Обо всех новых случаях этой болезни следовало доложить осмотрщикам и наблюдателям, которые назначались в каждом приходе и в чьи обязанности среди прочего входило следить за тем, чтобы никто не нарушал карантин. Воистину то была мрачная работа, потому что здоровых приходилось запирать вместе с умирающими.

И еще приходской осмотрщик был обязан проверять, не умерла ли от старости или не была ли убита каждая жертва чумы, о которой ему докладывали. Затем эти сведения передавались приходскому псаломщику, делавшему записи в церковных книгах. Нед Варринер знал это; и вот в этот вечер, под дождем и ветром, от которых раскачивались уличные вывески и гасли фонари на домах, так что темнота стала почти повсеместной, он шел, спрашивая дорогу у встречных. Наконец он пришел на Гудрун-лейн у Уэст-Чипа, хромая, как Пелхэм, из-за больной ноги, и там постучал в дверь дома, в котором жил приходский псаломщик.

Ему не хватало Варнавы, который бежал бы за ним по пятам. Он обернулся, почти ожидая увидеть, что пес отстал, привлеченный крысиной норой или каким-то заманчивым кусочком; но, конечно, улица была пуста. Он снова постучал. Пока он ждал, внезапный порыв ветра хлестнул ему дождем по лицу.

Наконец слуга приоткрыл дверь и с подозрением посмотрел на Неда. Тот сказал:

— Мое имя Варринер. Доложи обо мне своему хозяину. Я думаю, он примет меня.

Слуга закрыл дверь, и на мгновение уверенность Неда несколько поколебалась. Потом дверь снова открылась, на этот раз там стоял сам приходской псаломщик, Томас Крэбтри.

Вид у него был раздраженный и взволнованный.

— Ну, Варринер? Что вам нужно?

— Мне нужно, чтобы вы поискали в своих записях, — сказал Нед, — подробности смерти серебряных дел мастера Тобиаса Джебба. Умершего от чумы.

В прошлом Крэбтри был платным осведомителем Нортхэмптона. Нед знал, что он старается сохранить это в тайне. Псаломщик вспыхнул:

— Я не могу. У меня гости. Возможно, если вы придете утром…

Нед сказал спокойно:

— Нет, сейчас. Если только вы не хотите, чтобы в приходе узнали, как вы получали деньги от Нортхэмптона.

С крайней неохотой Крэбтри пригласил Неда в коридор и удалился с лицом мрачным и раздраженным. Вскоре он вернулся с тяжелой книгой записей, положил ее на стол и начал перелистывать. Он посмотрел на Неда; выражение его лица представляло собой смесь возмущения и торжества.

— Как его звали? Джебб? Здесь ничего не записано.

— Но он умер от чумы. Он и его жена. Это произошло всего несколько дней назад. Дом был заколочен и помечен крестами.

— Я вам сказал — его имени здесь нет.

— Я побывал у осмотрщика, который велел заколотить дом досками. Он признался, что вы отдали приказ о похоронах.

Крэбтрн побагровел.

— Это, должно быть, ошибка в записях. Я не помню, что там была чума.

— Хотя вы велели свезти тела в чумную яму рядом с госпиталем Святого Варфоломея? Ночью?

— Пропади вы пропадом, говорю вам, я не помню…

Нед круто повернулся и вышел в темноту. Теперь он убедился, что убийство Тобиаса Джебба и его жены было организовано кем-то, кто занимал могущественный пост; кем-то, кто мог повелевать всеми приходскими служащими.

На другой день в полдень Нед оказался безымянным участником суматохи у дома модной портнихи на Кордвейнер-стрит — оживленной улице, где лошади, покупатели и торопливые грумы боролись за место. Чисто выбритый, одетый в просторный плащ и в широкополой шляпе, Нед позвонил в боковую дверь большого дома портнихи, и его провели мимо мастерских на первом этаже, полных закройщиц и помощниц, рулонов батиста и атласа, к черной лестнице в отдельную комнату на втором этаже.

Сара Ловетт впустила Неда, потом заперла дверь.

— Значит, ты получил мою записку. Я помню, ты сказал, что тебя можно найти в «Короне».

Она была одета в простое платье из синего шелка, отороченное кремовым кружевом. Ее темные волосы были убраны в сетку; они блестели, но Нед заметил в них седые пряди.

Она села на стул перед огнем и жестом пригласила его сесть рядом.

— Мой муж узнал о нашей последней встрече.

Нед вскочил, но она жестом велела ему сесть снова.

— Все в порядке; он просто считает, что ты — один из моих многочисленных любовников. У меня есть новости для тебя, Нед, и это — единственное место, которое я смогла придумать, где за нами не станут шпионить. Мужчин сюда не пускают, только по приглашению. Грума я отослала на час — это, конечно, один из осведомителей моего мужа. У нас, наверное, есть двадцать минут, пока делают выкройку моего нового платья.

— Вы сказали, что у вас для меня есть новости.

— Есть. Конечно есть.

Она сунула руку в карман своего платья и вынула лист бумаги — но почти сразу же снова сунула его обратно.

— Твои руки, — сказала она. — Что случилось с твоими руками?

Она заметила блестящие красные шрамы.

— Ничего, — ответил он.

— Но ты не сможешь играть на лютне.

— Какое-то время не смогу. Прямо скажем — невелика потеря.

— Не могу согласиться.

Она грустно улыбнулась.

— Но все равно — это ничто по сравнению с тем, что сделал бы мой муж, узнай он, что ты здесь со мной.

Она кашлянула, прикрыв рот носовым платком, обшитым кружевом. Он подумал, что она выглядит бледной и усталой.

— Вот, держи, — она снова вынула бумагу. — Здесь имена тех, кому отправлены тутовые деревья. Взамен они присылают моему мужу золото.

Нед быстро просмотрел список. Он бывал при дворе и теперь узнал несколько имен, принадлежащих сельским джентльменам, тех, кто приезжал в Лондон, когда собирался парламент, хотя такие события в эти дни были редкими. Но ничто не связывало этих людей, насколько ему было известно. Ничто не вызывало особенных подозрений.

— У вас есть копия письма, которое посылается вместе с саженцами?

— Да, — сказала она. — Но я не поняла ни слова.

И она вынула еще один лист бумаги. Он взял его и прочел: «Когда эмблема моруса распространится по всей стране, тогда настанет время для возрождения».

Он почти ожидал увидеть это, но все же точная фраза из письма Ариелю ошеломила его. Он не сразу смог заговорить.

Она внимательно наблюдала за ним.

— Ну и как? Ты что-нибудь понял?

Он наконец поднял глаза.

— Хотел бы понять. Все ли саженцы тутовых деревьев увезли?

— Думаю, да. И я видела, как поступает золото — в качестве платы.

— Как вы думаете, принц знает об этом?

— Да, — сказала она. — Это одна из тех вещей, о которых я хотела тебе рассказать. Генрих, должно быть, знает о золоте. Мой муж запирает золото в казну принца. И принц ставит свою подпись каждый раз, когда оно поступает. Столько денег за полумертвые растения, разосланные в разгар зимы…

Нед сказал с осторожностью:

— Как вы думаете, здесь больше ничего не кроется? Все это делается ради прибыли?

— Ну да. А зачем же еще?

Она горько рассмеялась.

— Моего мужа интересуют только деньги. И, по-видимому, принц вполне доволен, что его сундуки наполняются.

— Хотел бы я знать, что думает этот садовник, Хэмфриз, насчет денег, которые приносит его мастерство.

Она немного вздрогнула.

— Кто знает? Это странный, очень странный человек. Мне кажется, он, со своей стороны, тоже прилагает усилия, чтобы узнать, куда отправляют эти деревья. Я как-то раз видела, что он смотрит на записи о том, куда отправлены саженцы, — мой муж оставил записи на столе, когда его неожиданно куда-то позвали. Хэмфриз притворился, что ищет моего мужа, но не сделал никаких попыток найти его, просто пошел куда-то торопливо.

Она снова вздрогнула.

— Что-то смущает меня в Хэмфризе, хотя я знаю, что должна быть ему благодарна. Он дает работу моему сыну. Он помогает ему почувствовать себя полезным. Он говорит ему, что ему станет лучше. Бедный Николас. Надеюсь, Стивен Хэмфриз не пробудил в моем сыне надежды на любовь отца.

Неожиданно луч зимнего солнца упал на ее лицо, на очертания грудей под платьем. При свете дня она казалась старше, казалась усталой и печальной, хотя все еще красивой. Ему стало жаль ее, хотя она явно не испытывала жалости к себе.

Он спросил:

— Как вы думаете, ваш муж все еще связан с махинациями в доках?

— Конечно, связан. Хотя можно с таким же успехом назвать это воровством. Я тебе говорила, что слышала, как приходящие к нему посланцы сообщают о строительстве кораблей и о материалах, которые растворяются в воздухе. О товарах, количество которых никогда не соответствует записям в книгах. «Усушка», как они это называют. И я еще кое-что узнала для тебя. Ты просил узнать что-нибудь о человеке по имени Френсис Пелхэм. Ну вот, я узнала, что мой муж ответствен за его недавнее назначение в дептфордский док. Я нашла письма, в которых он рекомендует Пелхэма Манселлу.

Сердце у Неда забилось быстрее.

— Вы должны быть осторожны. Если ваш муж узнает, что вы роетесь в его бумагах, если он узнает, что вы все это рассказываете…

— Надеюсь, — тихо сказала она, придвигаясь к нему, — что ты сумеешь должным образом отблагодарить за то, что я подвергаю себя риску.

— Конечно, я благодарен. Вы знаете, что это так.

— А как сильна твоя благодарность?

Она придвигалась все ближе. Ее горестное настроение изменилось; она радостно улыбалась.

— Настолько же сильна, как в прошлый раз, когда мы были вместе?

— Сара, — сказал он предостерегающим тоном, — вы уже сказали, что ваш муж знает о нашей последней встрече. Если он поймет, что вы снова встречались со мной, что он сделает?

— Ничего, — сказала она, — чего он не делал бы раньше. Это как бы игра между нами. Подумать только, что перед тем как выйти замуж, я мечтала о любви, о детях…

Она снова рассмеялась, уже над самой собой.

— Ах, Нед. Тебе, знаешь ли, следует завести детей. Где-нибудь должен существовать человек, которого ты любишь.

— Когда-то такой человек был, наверное, — произнес он. — Но это было давно. Ошибка юности.

— Тебе, вероятно, лет двадцать пять — двадцать шесть, и ты считать себя сведущим в любви. Мне тридцать четыре. И мой муж бил меня в течение всего нашего супружества.

— Должен быть кто-то, к кому вы могли бы пойти. Ваши родственники, ваши друзья; кто-то, кто мог бы вам помочь.

— Что толку? Он найдет меня. И потом я уже говорила — я научилась придумывать себе собственные удовольствия. В порядке возмещения, если угодно…

Она взяла его за руку и посмотрела на шрамы от ожогов.

— Бедные руки. Я могла бы их вылечить.

— Сара, мне нужно идти.

Он высвободился и потянулся к двери у нее за спиной, но она преградила ему дорогу.

— Приходи повидаться со мной в Сент-Джеймский дворец, — сказала она. — Я еще что-нибудь узнаю для тебя, если ты обещаешь погубить моего мужа.

Он покачал головой.

— Как я смогу попасть во дворец? Даже если бы меня не вытолкали оттуда за то, что я шпион Нортхэмптона, это слишком опасно для вас.

Она быстро ответила:

— Приходи в сочельник. Там будет много посетителей — актеры, музыканты, мимы. Это единственная ночь в году, когда принц разрешает немного попраздновать. Да поможет нам бог. Если ты возьмешь лютню и как-то переоденешься, ты легко затеряешься среди остальных.

— Я постараюсь.

Он собрался уходить, но она быстро подошла к окну и выглянула на улицу.

— Пока что ты не можешь выйти из дома. Там Дункан, шталмейстер принца, со своей женой. У нее примерка в одно время со мной. Она пробудет здесь еще какое-то время.

Нед тихо выругался. Дункан, конечно, узнает его.

— В таком доме, — сказал он, — должен быть задний выход.

— Есть, но не из этой части дома. Отсюда только один выход — мимо Дункана и его людей.

Нед вернулся в комнату, стараясь держаться подальше от Сары Ловетт.

— Вам следовало предупредить меня об этом.

Она пожала плечами. На ее лице была улыбка.

— Я не могу оставаться здесь, — сказал он ровным голосом. — У меня дела. Надеюсь, что Дункан и другие меня не узнают.

Она встала перед дверью.

— Если ты попытаешься пройти мимо меня, я закричу. Я позову Дункана и скажу ему, что ты напал на меня.

Жалость, которую он испытывал к ней, исчезла. Она сняла с себя платок, волосы упали вниз, начала расстегивать корсаж. Нед сказал с невеселым видом:

— Если вы принудите меня, вряд ли это будет вам приятно.

— Будет, — тихо сказала она, придвигаясь к нему.

27

Для этого есть множество названий:

Для нас то будет «вранья голова»,

А для иных то «клюв», конечно, «враний»

Иль «дерева Гермесова зола»…

Джордж Рипли (ум. ок. 1490). Книга двенадцати ворот

Когда Нед вышел из дома портнихи, не было видно ни Дункана, ни его сопровождающих. Он не знал, действительно ли Дункан был здесь, или Сара Ловетт солгала. Он вышел в дождь и ветер и глубоко вздохнул.

Разложение, унижение. Воистину чернота.

Он все еще чувствовал запах духов Сары Ловетт; слышал, как шелестели ее шелка, когда она двигалась под ним. Он предупредил ее, что сердит, и причинил ей боль, когда брал ее; но она не возражала. Она даже поощряла его. «Не с этого ли начались побои ее мужа», — подумал он.

Но все же она кое-что рассказала ему. Принц. «Время для возрождения…»

Он услышал шум, доносящийся из дома Мэтью, еще не подойдя к нему. Несмотря на дождь, брат устроил вечеринку, веселье выплеснулось на улицу. Пригласили нескольких девок из «Короны», они привели дружков, так что пронзительные голоса женщин соперничали со стуком кружек и шумом падающей мебели, потому что Тью и Дейви подрались из-за какого-то оскорбления, которое Дейви бросил по поводу кулинарных способностей повара, и тот в кои-то веки расслышал это.

Если Мэтью и ожидал краха, то он и его товарищи делали это со вкусом.

Нед замешался в толчею, расспрашивая о Льюке, потому что у него появились новые вопросы к лекарю.

— Его здесь нет, он в городе! — крикнул Дейви. — Ушел несколько часов назад с друзьями. Он может быть в «Трех гроздьях» или в «Черном быке». Ты присоединишься к нам?

— Наверное, попозже.

Нед снова вышел на улицу, размышляя, с какой таверны начать, и стоит ли вообще начинать, если Льюк пьет уже не один час. Потом он увидел Робина, бежавшего к нему со стороны пекарни. Худое лицо мальчика светилось от волнения.

— Нед, — сказал Робин. — Вы должны пойти посмотреть. На тигель.

Усталый Нед сказал:

— Это и вправду так необходимо? Прямо сию же минуту?

— Да, — сказал Робин; голос выдавал его нетерпение. — Пожалуйста. Прямо сейчас.

И Нед пошел за Робином по переулку к пекарне, мальчишка отпер дверь и подошел прямо к печке. Мерцание угля освещало взволнованное лицо мальчика, присевшего на корточки над тиглем, так что он весьма походил на ученика колдуна с лицом в саже, огромными темными глазами и заживающими обрубками на месте ушей. Ужасный химический запах наполнял воздух.

Робин повернулся к Неду, задыхаясь от волнения.

— Вчера жидкости грозила опасность высохнуть, так что я вспомнил, что сказано в вашем письме. Я делал выписки из него каждый раз, когда вы мне его показывали, так что я знал — нужно добавить немного активированной ртути.

Он поднял флягу.

— Активированной ртути? Я даже не знаю, что это такое. И как ее получить.

— А я знал! — Робин начал подпрыгивать на месте. — Я получил это от доктора Льюка. Видите?

Он откупорил сосуд и протянул его. Нед понюхал и тут же попятился.

— Это же моча.

— Правильно! Но не чья-нибудь — она должна принадлежать тому, кто родился под знаком Овна.

— Ясное дело.

— Я знал, что у доктора Льюка найдется хоть немного, — продолжал Робин, не смущаясь выражением лица Неда. — Он исследует мочу, чтобы определить болезнь пациентов.

— И чья же она? — с подозрением спросил Нед.

— Не знаю. — Робин пожал плечами. — Но поскольку знак, под которым родился его пациент, был знаком Овна, это не имеет значения! Я долил ее и снова подогрел тигель, а потом начал работать над совершенным разложением семени, как в вашем письме — письме доктора Ди!

Он закрыл глаза и процитировал:

— Затем брось местных птиц справедливости в тюрьму с чужим зверем — cinis et lixivium…

Нед вынул письмо и посмотрел сначала на него, потом на Робина.

— Ты все это знаешь наизусть.

— О да. Ну, почти каждое слово. Cinis et lixivium — это зольный щелок. А потом я добавил сурьмы…

Нед все еще смотрел в письмо.

— Да, вижу. Скрупулезную сурьму. Это что?

— Я не был уверен, но я знаю, что scrupuius означает четверть унции, так что такое количество я и добавил. Сурьмы, которую добыл у аптекаря. И смотрите!

Он оставил Неда держать письмо в руке и взял тигель. На дне его скопилось черное, как деготь, вещество.

— Вы, — благоговейно сказал он, — получили Ворона.

Нед запустил руку в волосы.

— Верно. И что именно мне с ним делать?

— Начинать работать над следующей стадией, цель которой — получить Cauda Pavonis. Хвост павлина. Дайте-ка мне еще раз посмотреть письмо…

Нед отдал письмо. Робин нетерпеливо пробежал пальцем сверху вниз.

— «Родится плодоносный Ворон, — прочел он вслух, — но который, мало-помалу расправляя крылья, начнет летать со своими драгоценными отпрысками…»

Робин поднял глаза от письма.

— Нам понадобятся еще стеклянные трубки. И ванна, чтобы тигель не остывал. И еще уголь, для горна. Мне, наверное, придется попросить у доктора Льюка еще активированной ртути.

Нед отобрал у него письмо.

— А вот здесь о твоей активированной ртути сказано еще кое-что. «Должно добавить активированной ртути на манер navicularius». Что означает в алхимии navicularius?

Робин опустил голову.

— Не знаю в точности. Но кажется, это как-то можно сделать.

— Я знаю, что navicularius по-латыни означает «капитан торгового судна». Робин, я спрашивал тебя об этом раньше. Но разве корабли или доки имеют какое-то отношение к алхимии?

— Нет, насколько я знаю, — сказал Робин, хмурясь. — Я ничего не знаю о кораблях. Я был на набережной всего один раз. И там меня чуть не убили.

Нед глубоко втянул в себя воздух и откинулся назад, глядя на Робина.

— Для обычного подмастерья ты вел довольно бурную жизнь. Как же эго случилось?

— Это было, когда мне пришлось пойти по поручению мастера Тобиаса. Я увидел что-то такое, чего не следовало видеть, у Биллингсгейта. Я заблудился, но потом понял, где нахожусь, потому что узнал церковь Всех Святых. Со стороны реки двигалась повозка с лошадьми, люди, которые сопровождали повозку, торопились, но им пришлось остановить лошадей, потому что парусина, которой она была покрыта, соскользнула. И я увидел жерло пушки, которое торчало оттуда и блестело, как новенькое. Час был поздний, и копыта у лошади были обмотаны. Я уверен, что они украли пушку в доках.

Нед замер.

— Они тебя видели?

— Видели. Они быстро укрыли пушку и вытащили меня оттуда, где я прятался. Я думал, они меня убьют. Один из них задавал мне вопросы. Он, кажется, был главным. Остальные были простые люди, но он другой. Он говорил не как вор, а как джентльмен. У него на мизинце правой руки кольцо с рубином. Рубин напомнил мне о крови. Он велел мне идти.

Кольцо с рубином, вроде того, что носит Джон Ловетт. Navicularius — капитан. Краденое оружие. На этот раз не пистоли, а пушка…

Нед сказал Робину:

— Вернись к Мэтью. Там вечеринка. На сегодня с тебя хватит всего этого.

— Но…

— Иди.

Когда он ушел, Нед запер дверь, потом повернулся и посмотрел на тигель. Его содержимое мерцало черным, как земляное масло. Неожиданно из окна на него упал лунный луч, и Неду показалось — всего на миг, — что он видит разные цвета в самой его глубине.

Он снова просмотрел письмо.

«Увеличь огонь, пока не появится яркая радуга Востока, которая есть Cauda Pavonis…» Он порывисто подошел к печке и добавил туда угля. Потом сел на каменную скамью, ближайшую к тиглю, и снова уставился на него, глядя на шевелящуюся, вязкую черноту, освещенную лунным светом. Никаких других цветов в ней не было, но на миг ему показалось, что он видит лицо старого Альбертуса, смотрящее на него оттуда; потом он понял, что это его собственное отражение.

Он отодвинулся и задул свечи. Хотел было позвать Варнаву и осекся.

Ему казалось, что с каждым шагом он погружается все глубже в черноту.

Nigredo.

Выйдя от Неда, Робин послушно поспешил обратно по Аллее Роз к задней лестнице шумного дома Мэтью, где и начал подниматься в маленькую комнату, которую делил с Пентинком, этажом ниже комнаты Неда. Там было темно. «Жаль, что я не сообразил захватить свечу», — подумал он, и вздрогнул, когда из дверного проема вышла женщина и воскликнула:

— Господи, Робин. Напугал. Куда это ты так спешишь?

То была Элис. Робин резко остановился и попятился к стене. Сердце у него громко забилось.

— В свою комнату, — пробормотал он.

Он подумал, что Элис красива. Опасна, но красива. Он знал, что она любовница Мэтью. Мальчик слышал приглушенные разговоры, которые вели дружки Мэтью, когда были вполне уверены, что Мэтью не может их слышать, — насчет других мужчин, с которыми она иногда бывала ласкова. О том, чем она с ними занималась. Элис, с ее красивыми золотистыми волосами и спелыми грудями, которые то вздымались, то опускались. И с ее полными губами, которые она облизывала языком…

— Так рано? А я думала, что ты идешь веселиться на вечеринку. Тебе не нравится быть в компании?

— Нравится. Нравится! — пробормотал он. — Но я должен кое-что сделать.

Снизу доносились крики товарищей Мэтью, грянули беспокойные скрипки и оглушительный смех хозяина дома.

Ее рука схватила его запястье.

— Не может у тебя быть таких важных дел, чтобы ты не мог сперва поговорить со мной, — сказала она. — Мне одиноко, Робин. Где Нед?

Паренек в отчаянье оглянулся.

— Он куда-то вышел.

— Я так и думала. Он, конечно же, в этой пекарне, где вы с ним проводите столько времени. Мне страшно хочется узнать обо всем этом. Но я не стану долго тебя задерживать.

Она осторожно провела пальцем по его щеке, испачканной в саже.

— Если только ты не захочешь этого.

К северу от пристани Вул и к западу от Тауэра стояла низенькая таверна под названием «Галеон», завсегдатаями которой были матросы, временно оказавшиеся на берегу, но особенно ее любили каперы; эти люди во времена Елизаветы нападали на испанские суда с золотом и грабили их. Теперь Англия заключила мир с Испанией, но многие английские моряки мириться отказались.

Ни один капитан во флоте Елизаветы не был так хорошо подготовлен к сражениям, как пират Истон с его одиннадцатью судами, или капитан Бард с его двадцатью двумя судами с полным вооружением и полностью укомплектованными командами; никто из елизаветинских капитанов не был готов бежать в безопасные гавани Бэнтри Бей, если силы закона и порядка погонятся за ними; обстоятельство воистину немыслимое, потому что те, кто должен был следить за соблюдением морских законов, закрывали глаза на деятельность каперов в обмен на жирный кусок от их прибылей.

Этот квартал к северу от пристани Вул был лондонским логовом пиратов. Именно сюда по ночам прибывали с реки укрытые повозки с грузами, и горе тому, кто вмешивался или пытался следить за ними. Робин Грин, которому однажды удалось дешево отделаться из-за молодости и явного неведения, знал это по собственному опыту, потому что повозки, которые приходили сюда, привозили товары, не предназначавшиеся для глаз таможенников, но должны были быть сложены в глубокие подвалы за запертыми дверьми; иногда то были товары, украденные у испанцев, но чаще крали в других местах, ближе к дому.

В тот вечер в «Галеоне», окруженный своими дружками, сидел старый моряк, только что вернувшийся в Лондон; моряк этот был известен в молодости до того, как годы покрасили его агатово-черные волосы и бороду в серый цвет, как Черная Птица. Его настоящее имя было Альварик Джонсон, и он часто рассказывал историю о том, как после взятия Кадиса они с Рейли пили прославленное золотое вино, самый лучший напиток в Испании. Джонсон был очень ожесточен против тех, кто посадил старого Рейли под замок. Сам же он продолжал битву с Испанией на свой собственный лад, как капер.

В этот вечер, заранее узнав о возвращении Джонсона, его отыскал некий человек, пользующийся определенным влиянием. Джонсон привык к этому; он был знаком с опытными менялами, с представителями власти, приходящими к нему по вечерам, чтобы выгодно купить что-то из добычи, которую привезли его корабли, и этого человека Джонсон уже встречал раньше. Тот был одет в дублет из тонкого зеленого бархата, скрытый под простым плащом, голос мягкий, речь правильная. Он пришел убедиться, сможет ли Джонсон помочь ему.

— В одном пустом доме на Крэб-лейн, рядом с Тауэром, есть подвал, — сказал Джонсону этот человек. — Его недавно надежно укрепили. Мои люди покажут его вам и дадут ключи. Сможете ли вы перевезти туда некий груз ночью перед Рождеством?

Джонсон понял, что некий груз — это оружие, предназначенное для морских доков. Везде взяточничество и махинации; ну да это не его дело.

Человек ждал ответа Джонсона. Тот заставил его прождать некоторое время, а потом сказал:

— Это можно. Мои люди всегда делали все, о чем вы просили. Если только вы уверены, что не будет неприятностей. Я слишком стар для виселицы.

— Все уже устроено, — заверил его пришедший.

Все пили за здоровье друг друга: за вино заплатил человек в плаще; пили, пока свечи не догорели. Тогда этот человек вышел один на пробирающий до костей холод, и Джонсон увидел, что он улыбается.

Нед нашел Льюка в «Черном быке», низеньком трактире за уголом Фейтур-лейн. Врач был пьян. Его собутыльников не было видно.

Нед вывел его в ночь. Льюка тут же вырвало в канаву. У водокачки Нед сунул голову доктора под кран, нажал на рукоятку, и хлынула ледяная вода. Потом поводил его по улице, пока старый врач не обрел способность говорить членораздельно.

— Наверное… болен, — бормотал Льюк, а вода капала с его тонких белых кудрей. — Голова…

— Перепили плохого эля. С еще более негодными друзьями, — коротко отозвался Нед.

Он отвел врача обратно в «Корону», усадил перед огнем и велел принести ему поесть. Когда Льюк съел немного хлеба с сыром, Нед придвинулся к нему и сказал:

— Льюк, если бы ты хотел убить человека, не оставив следов, чем бы ты воспользовался?

Льюк нахмурился и потер лоб.

— Не оставив следов? Тогда, конечно, яд. Медленно действующий яд. Лучше всего мышьяк. Не слишком много; полная доза вызовет конвульсии, изменения цвета лица; все будет слишком очевидно. Разумней регулярно использовать маленькие дозы, в течение нескольких месяцев. Никто никогда не поймет, что произошло.

Нед сказал решительно:

— Это не пойдет. Я думал о чем-то таком, что действовало бы мгновенно, но что нельзя было бы распознать. Что если, скажем, вместо того, чтобы человек что-то проглотил, он был бы вынужден вдохнуть какой-то яд? Может ли это вызвать смерть?

— Ну что ж…

Льюк снова поскреб голову, его слезящиеся синие глаза казались незрячими. Он с тоской посмотрел на эль Неда; Нед заказал ему кружку самого слабого пива, какое только было в «Короне», подогретого с пряностями. Льюк выпил с жадностью, потом откинулся назад, закрыв глаза.

— Яд, — напомнил ему Нед. — Льюк, это действительно важно.

Льюк кивнул.

— Дай подумать. Могут убивать пары свинца. Но на это потребуются месяцы. Самые ядовитые пары исходят при высушивании на огне сульфидной руды. Если человека заставить вдохнуть эти пары, легкие у него разрушатся, а сердце остановится. Почти немедленно. Никто не может выжить при вдыхании чистой ртути.

— Мне показалось, вы сказали — сульфидная руда.

— Сказал. Понимаешь, при нагревании руда испускает ртутные пары.

Ртуть. Меркурий. Планета, которая правит принцем Генрихом. Планета, которая правит мизинцем и тутовым деревом…

— И это не оставит никаких следов?

— Нет, видимых следов — никаких.

Нед пододвинул Льюку кусок хлеба.

— Съешь немного вот этого, и тебе станет легче. И выпей еще немного эля; это хотя бы приличный напиток, он не отравит тебя, как та дрянь, которую ты пил в этом последнем заведении. Еще один вопрос, Льюк, а потом можешь идти домой и лечь в постель. Ты не узнал, есть ли какие-либо медицинские причины, почему людям ампутируют пальцы, либо перед, либо после смерти?

Льюк, жевавший сухой хлеб, скривился.

— Пальцы? Нет. Я помню, ты меня уже спрашивал. Мизинцы… может, это связано с каким-то странным ритуалом. Возможно, это какие-то талисманы. Хотя я вспомнил, после того как ты спросил меня, я подумал, что это напоминает мне о маленьком трюке, который испанцы проделывали со своими пленными. Ты не слыхал разговоров об этом, когда воевал в Нидерландах? Они обычно отрезали пальцы пленным по одному, чтобы заставить их говорить. Я там видел нескольких человек с красноречивыми обрубками. Это были счастливчики, которым удалось выжить.

— Ты ведь служил там какое-то время?

— Да. Я был врачом в английских войсках пару лет, до того как умерла старая королева. Потом я опять вернулся домой. Я повидал достаточно. Испанцы были очень жестоки. Если трюк с пальцами не помогал — а ты удивишься, если узнаешь, сколько мучений может доставить человеку ампутация одного пальца, — они обычно придушивали своих пленников, чтобы вытянуть из них, что им нужно. Те, кто выжил, на всю жизнь остаются со шрамами.

— Какими шрамами?

— Какие могут быть от веревки. Вспухший, отвратительный рубец — сначала красный, со временем выцветающий до белого, но совсем он не исчезает никогда.

Льюк опять потянулся к элю, но Нед остановил его движением руки.

— Не сейчас. Слушай. Тебе не встречался на стороне англичан человек по имени Стивен Хэмфриз? Испанцы пытали его таким вот образом.

Льюк немного подумал, потом покачал головой.

— Хэмфриз? Нет. Я не помню такого имени. Но я был там только до 1602 года, а война продолжалась до 1604-го, когда король Яков заключил мир с проклятыми испанцами и бросил своих голландских союзников на произвол судьбы. Если ты на самом деле хочешь узнать о поступках этого Хэмфриза, то я знаю некоторых старых солдат, которые когда-то там служили. Они — завсегдатаи таверны в конце Олд-Дин-лейн. «Петух». Знаешь такую?

— Нет, — сказал Нед. — Но я найду. Теперь я отведу тебя домой, Льюк. Выспись как следует — и придешь в себя.

Льюк с трудом встал на ноги.

— Да и тебе не мешало бы — судя по твоему виду, — сказал он.

28

Напастей редкостных немало претерпела

Грудь слабая сия, но никогда

Подобной не встречала…

Эдмунд Спенсер (ок. 1552–1599). Королева фей. Книга 4, песнь 7, стих 14

На другое утро Кейт Пелхэм стояла в своем саду, где ветерок, прилетавший с реки, шелестел среди мертвых зимних растений — пустых семенных коробочек мака и водосбора, сухих листьев левкоев и гераней. Она думала о Рейли, который ходит по своей тюрьме в Тауэре, мечтая о далеких морях, далеких странах. Затем вынула из кармана запечатанное письмо, доверенное ей Рейли, и повертела в руках.

— Я хочу передать ему, что золотое вино еще есть и ждет, чтобы его выпили, — сказал ей тогда Рейли.

Было восемь часов. Рейли говорил, что она должна доставить письмо в свечную лавку на углу Беруорд-лейн сегодня. За четыре дня до Рождества.

Себастьян был на попечении няни. Пелхэм готовился уйти на новую службу и скоро уйдет. Она пошла в комнату слуг поискать служанку и сказала ей, что вскоре они поедут в город, на лодке.

— Опять в Тауэр, миссис?

— Почти так же далеко, Бесс. На пристань Вул.

Потом она прошла к себе надеть плащ и паттены, чтобы защитить башмаки от грязи; в этот момент муж и нашел ее. Его лицо побледнело от возмущения.

Она произнесла:

— Я думала, вы ушли.

— Именно так вы и поступаете, стоит мне уйти? Покидаете дом и оставляете сына одного?

— Я оставила его с няней, — ответила Кейт.

— Я только что был у него. Он болен. Он еле дышит. Как вы можете оставить его?

Она побежала к сыну и увидела, что он действительно дышит с большим трудом. Пелхэм уже послал за врачом, который пришел и сказал, что он мало что может сделать для такого маленького пациента; он рекомендовал камфору, поскольку более сильные лекарства не подходят для младенца, которому нет еще и двух лет. Придется подождать, когда пройдет приступ. Он вернется позже. Себастьян пытался вдыхать пары камфоры, которую приготовила няня согласно указаниям врача, но он был огорчен и напуган, и от этого ему было еще труднее дышать, он плакал, звал мать. Кейт обнимала его, такая же бледная, как и Пелхэм; она молча выслушала последние упреки мужа, которые он высказал ей и наконец-то ушел на службу.

Она укачивала Себастьяна, и плач его стихал. Дышать ему стало легче. Письмо Рейли тяжким камнем лежало у нее в кармане.

Она оставалась с сыном и ждала, когда вернется врач. Порой Себастьян засыпал, порой он просыпался и судорожно всхлипывал. Время шло. Когда ближе к вечеру врач вернулся, Себастьян дышал уже легко. Небо потемнело, и слуги зажигали свечи.

Оставив сына на попечении няни, она позвала Бесс и сказала домоправительнице, шпионке Пелхэма, что ей нужно купить лекарства для Себастьяна. Потом, когда совсем уже стемнело, она и служанка наняли лодку до пристани Вул. Выйдя на берег, Кейт бессознательным движением плотнее завернулась в плащ.

Рейли предупреждал ее, что эти места оживают с наступлением темноты. Мужчины собирались на освещенных фонарями углах, смотрели, что происходит, обменивались новостями. Начали наполняться таверны.

Было что-то морское в облике этой части города, расположенной рядом с рекой и доками. Многие мужчины носили яркие, хотя и потрепанные костюмы, а в ушах у них были серьги с драгоценными камнями или золотые кольца. Кейт была хорошо одета и понимала, что этим привлекает к себе внимание. Хотя Бесс и шла рядом с ней, она чувствовала себя беззащитной.

Кейт уже почти подошла к тому месту, где, по словам Рейли, должна находиться свечная лавка, на середине Петти Уэлс. Здесь, в палатках и лавках, особенно там, где торговали съестным, еще толпились люди; обычно такие заведения торгуют до позднего вечера; но, пройдя дальше, она с огорчением увидела, что в свечной лавке уже темно и ставни закрыты.

Она обернулась, чтобы сказать Бесс, что им нужно торопиться обратно на пристань. Придется прийти сюда завтра. Но тут какой-то человек вышел из темного бокового проулка, а потом еще один, и они преградили ей дорогу. Сначала она решила, что они хотят ограбить ее, но они были одеты в темное платье и изъяснялись грамотно, не так, как все вокруг.

Первый сложил руки и сказал:

— Очень странное место для такой леди, как вы.

— У меня здесь дело, — ответила она с вызовом. — В свечной лавке.

— Ну-ну. Мы отправились за покупками, а? И не взяли с собой слуг-мужчин. А служанка только что исчезла в темноте. Необычная прогулка, как вы считаете, для леди вашего положения?

Мужчины надвигались на нее. Улица словно вымерла.

Второй мужчина сказал:

— Известно, что мастер Кобб, свечник, знается с пиратами и склонен к дурным поступкам. Какова истинная причина вашего прихода сюда?

Она высоко подняла голову.

— Я уже сказала. Причина чисто деловая. Мой отец был мореплаватель, после него остались секстанты и карты, которые я хотела бы продать. Я подумала, что мастер Кобб поможет мне избавиться от них…

— А мы думаем, — мягко сказал первый мужчина, — что вы лжете. Мы думаем, что у вас есть письмо к мастеру Коббу. Пойдемте с нами, миссис Кейт Пелхэм.

В таверне «Петух», что на углу Олд-Дин-лейн и Шемблз, не привыкли к чужакам, и сначала на явившегося туда Неда завсегдатаи посматривали враждебно. Но когда он протянул руку за элем, кто-то заметил свежие рубцы на его руках; нескольких вопросов хватило, чтобы все выпивохи поняли, что Нед два года служил наемником в Нидерландах. К тому времени, когда он прикончил две пинты крепкого напитка, подаваемого в «Петухе», они уже считали его своим. Как сообщил ему Льюк вчера вечером, в этом месте собирались старые солдаты, и некоторые из них уцелели при осаде Остенде.

Нед знал, что Спиноле потребовалось три года, чтобы превратить великую прибрежную твердыню Остенде в обломки, прежде чем был подписан мирный договор.

— Я слышал, — сказал Нед, — что некоторые английские солдаты, когда попытались получить помощь для города были схвачены, и испанцы пытали их. В последние месяцы войны.

— Это верно, — согласились одни. — Они вышли ночью, чтобы добыть провизии и боеприпасов. Горожане умирали с голоду. Суда с боеприпасами не могли прорваться в течение нескольких недель. Эти храбрые солдаты пустились в путь под покровом темноты. Но они больше не вернулись. Проклятые испанцы окружили их и отвели в свой лагерь. Там их пытали, душили и жгли, привязав к столбу. И все время наш король и его советники здесь, в Лондоне, сытые, удобно расположившись в своих дворцах, вели переговоры о мире с королем Испании. Они умерли, эти солдаты. Все до одного.

Кто-то заговорил о военных событиях у Слюиса. Нед заказал еще эля и вдруг понял, что за ним наблюдает старый хромой солдат, сидевший за соседним столом. Он поманил его к себе. Неприятно дыша на Неда табачным дымом, солдат привлек его ближе и прошептал:

— Это неправда. То, что он сказал насчет Остенде. Не все, кто принимал участие в этой вылазке ради спасения, умерли. Один из них, который спасся, самым распрекрасным образом предал нас всех.

— Предал вас всех? Откуда вы знаете? Вы были там вместе с ними?

— Да. Я участвовал в этой вылазке. Предатель был англичанином. И он заранее сообщил испанцам, что мы собираемся выйти из Остенде в ту ночь, чтобы попытаться получить помощь от принца Морица в Слюисе. Этот англичанин, будь он проклят, был, верно, тайным католиком; он, верно, все время состоял на жалованье у испанцев…

И он сплюнул на тростники, которыми был устлан пол.

— Если он работал на испанцев, — сказал Нед, — почему они его пытали?

— Они хотели, чтобы все выглядело как взаправду, эти люди Спинолы, верно ведь? И я думаю, что они на свой лад презирали этого ублюдка за то, что он предал своих товарищей. Так что его наполовину придушили, как и всех остальных, пока испанцы допрашивали нас насчет планов голландцев и о боеприпасах.

Он протянул руку к своей кружке, которую Нед поспешил наполнить пивом.

— В середине допроса этого предателя, который к тому времени потерял сознание, унесли. Наши стражники-испанцы сказали нам, что он нас выдал. Сказали, что это их агент. Они посмеялись над нами — дескать, мы были такими дураками, что посвятили его в наши планы. Затем заявили, что он умер — они тоже не любят предателей, — но я знаю, что он выжил, проклятый. Я знаю, что он все эго пережил, потому что я снова встретил его.

— Где? — спросил Нед.

— В Слюнсе, несколько месяцев спустя, после заключения мира. Я ждал корабля, чтобы вернуться в Англию. Погода была мерзкая, никакой корабль не мог войти в гавань. Но я видел его там, узнал его по багровому шраму вокруг шеи. И он видел меня. Проклятие! Мы же очень хорошо знали друг друга. Наши глаза встретились, и он тут же исчез в толпе. Как будто две проклятые души встретились в преисподней.

Нед сказал тихо:

— Вы знаете имя этого человека?

— Испанцы, — сказал старик с презрением, — называли его Стефано.

Нед немного помолчал. Потом сказал:

— Предполагалось, что в живых не останется никого. Вы не рассказали мне, как вам удалось спастись.

Старый солдат быстро оглянулся.

— Вы только не говорите другим. Сдается мне, что вы ищете Стефано, потому я вам все это и рассказываю. Я убил товарища-солдата, чтобы убежать. Молодого голландца. После первого дня пыток нас сковали попарно на ночь. У меня в одежде был спрятан нож. Я убил паренька, с которым был скован, и отрубил ему руку.

Он с вызовом посмотрел на Неда, словно подзадоривая его выразить удивление или ужас.

Нед сказал:

— Я был когда-то солдатом. Я знаю, что такое война.

Человек кивнул, одобряя эти слова.

— Так вот я и убежал, — заключил он. — Стража не ожидала, что кто-то хотя бы попытается бежать. Остальных сожгли заживо. Я хотя бы избавил от этого молодого голландца.

Вдруг он схватил Неда за руку.

— Он еще жив, этот Стефано? Потому что если это так, ты найди его для меня, и я убью его своими руками.

Нед заказал ему еще эля и вскоре после этого ушел из таверны. Ночь оказалась морозной. Он постоял немного, глядя на звезды.

Может ли быть, что Стефано — это Стивен Хэмфриз? И работает ли он все еще на испанцев?

На другое утро в открытых дверях высокого дома на Вудраф-лейн стоял французский торговец по имени Бертольт Хагранс, который ввозил с континента тонкие шелковые ткани. Это был хорошо одетый красивый человек средних лет, и он прощался со своими друзьями, которые один за другим отходили от его дома и торопливо удалялись по улице, проходя мимо заброшенного дома Братьев Креста. Когда ушел последний, мастер Хагранс вздохнул с облегчением, собравшись закрыть дверь — погода была промозглая, — как кто-то подошел к нему и сказал:

— Мастер Хагранс, могу я поговорить с вами?

Хагранс обернулся, лицо его омрачилось, хотя голос оставался спокойным.

— Нед Варринер. Сколько лет, сколько зим. Следует ли мне опасаться вашего появления здесь?

— Я больше не служу шпионом ни для кого. Я мог бы предположить, что вы с вашими друзьями служили здесь мессу — один из них был, без сомнения, скрывающийся священник. Но я пришел сюда не за этим.

Мастер Хагранс смотрел на него еще некоторое время, потом открыл дверь и провел Неда в маленькую гостиную.

— Насчет вас ходят всякие слухи, Нед. Когда вы уехали из Англии два года назад, говорили, что вы знаете довольно много о побеге старого Айвена Эшворта из-под стражи по дороге в Тауэр.

Хагранс закрыл дверь гостиной и посмотрел на него.

— Я знаю, что Эшворт бежал на континент и до сих пор великолепно играет на лютне в особняке богатого банкира в Турине. Вы всегда были добры к нему. И ко мне. Вы предупреждали меня по меньшей мере в двух случаях, когда Френсис Пелхэм собирался неожиданно напасть на мой дом.

— Я предупреждал всех католиков, которых знал, когда Пелхэм собирался напасть на них. Это привычка, с которой трудно бороться.

— Теперь вы пришли сюда не по этой же причине?

— Нет. О нет. На этот раз я пришел сюда просить вас об одолжении.

Нед сел на стул, указанный ему хозяином, и взял предложенный стакан со сладкой марсалой.

— Мастер Хагранс, мне нужно знать побольше о человеке по имени Стивен Хэмфриз, который работает садовником в Сент-Джеймском дворце. Мне нужно знать, испытывает ли он симпатии к католикам.

Мастер Хагранс нахмурился.

— Вы хотите, чтобы я выдал товарища-католика.

— Этот человек, если правда то, что я слышал, при осаде Остенде выдал многих английских солдат, и по его вине они погибли от жестоких пыток. Я думаю, вы согласитесь, что человека, так поступившего, трудно простить, каковы бы ни были его религиозные взгляды. Вы мне поможете? Как я помогал вам в прошлом?

— С одним условием, — сказал мастер Хагранс немного устало. — Если вы узнаете, что в этом деле скрыто больше, чем кажется на первый взгляд, больше, чем вы мне сейчас рассказали, и что любые расспросы с моей стороны могут быть сочтены за преступление, вы предупредите меня, чтобы я мог бежать во Францию?

— В таком случае я уеду с вами, — проговорил Нед.

Он вышел из дома Хагранса и остановился на Вудраф-лейн. Было холодно и ясно. И тут он увидел знакомую высокую фигуру.

— Пэт, — окликнул он. — Есть новости? Мэтью скучает по тебе.

— И я скучаю по нему, — сказал рослый ирландец. — Но не по шлюхе, которая спит с ним. Нед, тут есть такое, о чем тебе следует знать.

Нед насторожился.

— Новости из доков?

Пэт покачал головой.

— Нет. Это касается не оружья. И не кораблей. Тут кое-что другое. Я услышал это в городе сегодня утром. Жена Френсиса Пелхэма арестована и посажена в тюрьму на Вуд-стрит.

Нед поднес руку ко лбу. Он медленно проговорил:

— Мне бы хотелось, чтобы ты принес новости получше. В чем ее обвиняют?

— Пока обвинения не выдвинуты. Но говорят, что она собиралась побывать в свечной лавке мастера Кобба, что на пристани Вул. Конечно, все знают, что мастер Кобб по локти засунул руки в дела с крадеными товарами из доков. Говорят, что она должна была отнести ему записку, но она не сказала, кто дал ей эту записку. Поэтому ее взяли, чтобы допросить.

На мгновение Нед ощутил такую слепящую ярость, что почти не мог думать. Кейт использовали как посыльного. Кто? Неужели Пелхэм вовлек ее во все это?

Он огляделся, соображая, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до пристани Вул.

Но Пэт сказал:

— Проку нет идти туда прямо сейчас, Нед. Ее допрашивает полицейский судья. Говорят, это займет не один час.

— Ладно, — тихо сказал Нед. — Тогда мне нужно побывать еще и в других местах.

29

Какой мороз стоял, какая тьма!

Какой пустой декабрь царил вокруг!

Уильям Шекспир (1564–1616). Сонет 97[13]

Френсис Пелхэм ходил по двору лондонского Тауэра. Низкое зимнее солнце поднялось над крепостной стеной, и вороны с карканьем кружили над головой. Он ходил, всем своим видом напоминая одного из тех королевских львов, что сидели в клетке внизу, в главной башне, поскольку его жена опозорила себя, посещая это место. Она навещала изменника Рейли.

Вчера ему сообщили об этом, и утром он собрался посетить ее в тюрьме. Собрался пройти под мрачным порталом на Вуд-стрит, пройти мимо надзирателей и тюремщиков, которые так хорошо его знают. Но сначала ему нужно было сделать здесь одно дело.

Он услышал свое имя и обернулся. То был сэр Уолтер Рейли, торопливо подходивший к нему, опираясь на палку. Пелхэм узнал в нем того доблестного морского капитана, который был одним из командиров Азорской экспедиции двенадцать лет назад. Но жизнь сурово обошлась с ними обоими.

Рейли подошел к нему.

— Пелхэм, — сказал он. — Мне сказали, что вы здесь. Я должен объяснить, насчет вашей жены…

Пелхэм обхватил себя за плечи.

— Сэр Уолтер, — прервал он Рейли, — я должен сказать вам, что, женившись на Кэтрин Ревилл, я запретил ей всякое общение с вами. И вот я узнаю, что она меня не послушалась, и к каким последствиям это привело…

Он потер висок сжатым кулаком.

— Сэр, вы должны сказать им, что ее посещения были совершенно невинны, совершались в полном неведении с ее стороны; я уверен, что вы постараетесь, чтобы ее освободили немедленно. У вас остались влиятельные друзья…

— Стойте, — сказал Рейли, — стойте, Пелхэм. Разве вы не знаете, что ее арестовали из-за письма?

Пелхэм отступил.

— Какого письма?

Рейли сделал жест отчаянья.

— Я свалял дурака. Я попросил ее отнести записку к одному старому другу. Ее задержали с этой запиской. И ее будут допрашивать, как допрашивали и меня. Они всегда пытаются связать мое имя со всякими заговорами…

Пелхэм ушам своим не верил.

— Заговор? Вы хотите сказать, что существует заговор и моя жена принимает в нем участие?

— Если заговор и существует, — тяжело сказал Рейли, — это не моих рук дело, и ваша жена ничего об этом не знает. Совершенно ничего. Но она относила мое письмо.

Пелхэм уже повернулся и пошел прочь, крикнув страже, чтобы его выпустили. «Будь она проклята, — думал он, — будь она проклята, она же совсем погубит меня; разве не достаточно, что предприятие ее отца уже почти погубило меня?»

Ему хотелось отречься от нее, как честные мужчины — он слышал о таких вещах — отрекались от своих жен, узнав, что те — тайные католички, которые поддерживают отношения с тайными священниками.

Пелхэму сказали, что на Вуд-стрит Кейт содержится в верхних комнатах, известных как Господская половина; это место он хорошо знал, потому что именно туда помещали католиков, которых подвергали допросам, если они были достаточно богаты и хотели избежать ужасов мрачных нижних камер. Его одолевал стыд — подумать только! — его жена находится в тюрьме! Если есть вероятность ее освобождения, придется отвечать на вопросы, подписывать бумаги, платить деньги судьям.

Но сначала Пелхэм пошел из Тауэра в свою контору в дептфордских доках, чтобы проверить ждущую его документацию и сказать сослуживцам, что будет отсутствовать час или два. Пелхэм решил, что другие клерки будут рады, что он уйдет, поскольку его вопросы и упорные поиски следов исчезнувших товаров в записях ни у кого не вызвали симпатии к нему. Хотя если сослуживцы думают, что он не станет выполнять свой долг, они плохо знают Френсиса Пелхэма.

И вот он вошел в контору, где были зажжены свечи, чтобы разгонять зимний полумрак. На улице начинался дождь. Пелхэм сказал младшим клеркам, что скоро вернется. Они встретили это сообщение, не скрывая свою неприязнь к нему, но он повторил распоряжения и заставил клерков подтвердить, что они их получили, чтобы потом те не могли отговориться — дескать, мы ничего не сделали потому, что Пелхэм нам ничего не поручал. Потом вышел на пристань, где с грохотом катились повозки, груженные лесом и парусиной, где кричали матросы и высоко над покрытой рябью водой Темзы галдели чайки. Теперь дождь полил сильнее. Поэтому Пелхэм запахнул плащ и низко надвинул шляпу, мысли его угрюмо обратились к Вуд-стрит, к жене, как вдруг он увидел быстро идущего к нему Неда Варринера.

Пелхэм хотел наброситься на него. Но Варринер, у которого было бледное и небритое лицо и такой вид, будто он не спал несколько дней, подошел к нему с поднятыми руками, показывая, что у него мирные намерения, и сказал, стоя под проливным дождем:

— Пелхэм, я пришел насчет вашей жены. Вы должны помочь ей. Вы должны вызволить ее из этого места.

Горький смех Пелхэма раздался в воздухе.

— Что за чушь! Вы, вы, предатель, шпион Нортхэмптона — и вы приходите ко мне сказать мне, что мою жену арестовали по моей вине?! Сейчас я иду в тюрьму. Я сделаю для нее, что могу, хотя и не знаю, что именно. Прочь с дороги.

Но Нед, по-прежнему бледный, вытер мокрое от дождя лицо тыльной стороной руки и не двинулся с места.

— Вы знаете, что вы можете сделать. Вы должны сказать властям, что ваша жена оказалась невольной соучастницей махинаций. Вы должны объяснить, что она не виновата, сообщить им, что ею воспользовались…

Пелхэм уставился на него.

— Слушайте, Варринер. Ваша неосведомленность и ваша самоуверенность, как всегда, поразительны. Вы, очевидно, понятия не имеете, что мою жену арестовали, потому что она носила тайные письма этого изменника, сидящего в Тауэре.

— Она носила письма для Рейли?!

— Вот именно. Вам следует хорошенько проверять полученные сведения, Варринер.

Нед быстро сказал:

— Кейт, наверное, делала это в полном неведении. Как дружеское одолжение. Она очень уважает Рейли — он был другом ее отца.

Пелхэм смотрел на него с каменным видом.

— Не могли бы вы сообщить мне, какое вам до этого дело?

— Когда-то мы дружили. В детстве. Когда-то мой отец был другом ее отца. Я не могу поверить, что она замешана в чем-то нехорошем.

— Ваш отец, — сказал Пелхэм, — был проходимец, который покончил с собой от стыда за то, во что он превратился. Что же до дурных поступков моей жены, то она постоянно лгала мне относительно своих посещений Рейли, которые я запретил, женившись на ней. Почему бы ей было не обманывать меня и другими способами?

— Скажите мне одно. Вы собираетесь помочь ей?

— Зачем? Если она не принесла мне ничего, кроме бесчестия и неприятностей?

Нед сказал спокойно:

— Если вы не станете ей помогать, тогда помогу я.

Он повернулся и пошел прочь под проливным дождем, Пелхэм продолжал стоять, глядя ему вслед.

Друзья детства, значит?

К тому времени, когда Пелхэм, вымокший до нитки, наконец добрался до тюрьмы на Вуд-стрит, уже стемнело. Кейт находилась в отдельной комнате с камином и свечами, но стены комнаты были каменные, голые, и холодный сквозняк проникал сквозь высокие окна.

Она встала, услышав, что он вошел, и молча повернулась. Он начал расспрашивать ее о письме, которое дал ей Рейли. Поначалу Кейт попыталась хитрить, заявила, что оно вовсе не от Рейли, что сама написала его. Но Пелхэм возразил: Рейли сам сообщил ему, что дал Кейт письмо. После этого она больше ничего не сказала, даже когда Пелхэм сурово упрекнул ее за посещения Рейли вопреки его явному запрещению.

— И надо же, — сказал он, — чтобы все это случилось в такое время. Мне дали шанс проявить себя, а теперь я стану посмешищем. Моя жена якшается с осужденным изменником…

Когда он кончил, она ответила тихим голосом:

— Рейли был близким другом моего отца. Мой долг был посещать его.

— Вам, сударыня, — сказал он, — надлежит помнить о вашем долге передо мной. И лучше бы вы не забывали об этом.

Они заспорили; Пелхэм ударил ее. Она чуть не упала и снова опустилась на стул, держась за щеку. Издалека через сводчатые каменные переходы донесся крик истязуемого человека; потом настала тишина. Пелхэм стоял, тяжело дыша. Он спросил:

— Нед Варринер уже побывал здесь?

Тут она быстро обернулась, и он увидел, что глаза у нее широко раскрыты от страха.

— Нет, — сказала она. — С какой стати ему навещать меня?

— Вот об этом я и спрашиваю. Что для вас Варринер?

Она покачала головой и ничего не сказала.

— Что для вас Варринер?! — повторил он. — Он ваш любовник? Отвечайте.

Она встретила его взгляд с твердостью.

— Я и двух слов с ним не сказала с тех пор, как он вернулся с войны.

— А вы знаете, что он был шпионом Нортхэмптона? Вы знаете, что он был любовником Нортхэмптона?

— Я думаю, что среди нас мало кому не приходится скрывать что-то, содеянное в молодости.

— Я говорю о настоящем времени, — сказал он, ударяя кулаком о ладонь. — После своего возвращения он снова стал девкой этого старика; неужели вы не понимаете, что весь двор знает это и смеется?

Краска мгновенно сбежала с ее лица, и ему показалось, что сейчас она упадет в обморок. Но Кейт встала и проговорила:

— Оставьте меня. Если в вас еще сохранилось какое-то благородство, оставьте меня.

Он повернулся и вышел.

Пелхэм подписал бумаги, в которых брал на себя ответственность за нее. Он заплатил деньги за удобства и питание, которые предоставлялись заключенным на Господской половине, и сказал, что пришлет к ней ее служанку на все то время, пока она не выйдет на свободу. Он понял, что Кейт пробудет здесь по меньшей мере еще одну ночь. Завтра Кейт снова предстанет перед судом, и будет вынесено решение, виновна она или нет.

Пелхэм не смог заставить себя спросить, в чем ее обвиняют.

Он пришел домой темной сырой ночью, велел Бесс, служанке жены, отправиться к своей госпоже с одеждой и прочими необходимыми вещами. Затем обнял Себастьяна, который хотел знать, когда придет домой мама. Он помог своему маленькому сыну расставить вокруг кроватки оловянных солдатиков.

— А я скоро стану солдатом? — спросил Себастьян.

— Скоро, — заверил его Пелхэм, крепко прижимая к себе, — ты станешь таким же славным солдатом, как самый великий из рыцарей короля.

Пелхэма позвали вниз, в холл, потому что к нему пришел посетитель, его ростовщик Дюпре. Пелхэма удивило и расстроило, что этот человек незваным вторгается в его дом; но Дюпре поднял руку, чтобы остановить его возражения, и сказал, что пришел потому что, к сожалению, просрочена выплата крупной суммы денег. Пелхэм провел Дюпре в свой кабинет и запер дверь.

— Прошу объяснить, — сказал Пелхэм.

И Дюпре сказал, что ему придется лишить Пелхэма права выкупа заложенного имущества, если две сотни фунтов не будут уплачены в ближайшие три дня.

— Три дня? Но мы же договорились. Я сказал вам, что получил новую должность в доках, с регулярным жалованьем; мы решили, что я буду выплачивать свой долг постепенно.

— Разве? Я думаю, сэр, что этот долг уже просрочен.

Пелхэм сказал:

— Но у меня нет денег.

— Три дня, — тихо сказал Дюпре. — К сожалению, такова деловая необходимость.

С тринадцатого века в лондонском Тауэре содержали зверинец для развлечения монарха и его друзей. Король Яков особенно увлекался львами, помещение для которых было расположено к западу от средней башни. У них был двор, вымощенный камнем, и их выпускали из клеток, чтобы подвигаться, через деревянные двери, которые сторожа поднимали при помощи веревок и блоков.

Летом этого года окотилась львица, и король находил бесконечный источник любования, глядя, как растут ее детеныши. Король побывал там в этот вечер, двадцать третьего декабря, в сопровождении знатных лордов и придворных; он обсуждал с Уильямом Уадом, комендантом Тауэра, благополучно ли пройдет для львят эта холодная зима.

Граф Нортхэмптон находился в свите короля; он наблюдал вместе с остальными, как львица обихаживает малышей, в то время как лев-отец беспокойно бродит, обращая на зрителей свои янтарные глаза. Запах нечистот и звериных шкур, мокрых от дождя, был невыносим. Нортхэмптон, одетый из-за холодной и ветреной погоды в отороченное мехом верхнее платье из черного бомбазина, поднес к носу футлярчик с ароматическими шариками и с облегчением пошел следом за королем, когда тот наконец объявил, что все отправляются на королевскую барку, ждущую у ступеней Тауэра, чтобы отвезти его и свиту обратно в Уайтхолл.

Слуги высоко подняли факелы, чтобы осветить им дорогу, но Нортхэмптон не увидел фигуры, вышедшей из темноты, пока она не оказалась совсем рядом с ним.

— Милорд…

Настойчивый знакомый голос. Нортхэмптон обернулся, нахмурившись.

— Варринер. Я ждал от тебя сообщений.

Вид у Варринера был усталый и потрепанный. Неуместный здесь вид. Нортхэмптон жестом велел ему отойти в тень, отбрасываемую стеной Тауэра, и только тогда подошел к нему.

— Ну? Последнее, что я слышал, это что тебя пинком вышвырнули из Сент-Джеймского дворца. Кажется, ты не очень-то преуспеваешь, Варринер.

— Милорд, я по-прежнему получаю очень важные сведения от жены Ловетта. Происходят вещи, в которых замешаны Ловетт и его партнеры. Я встречаюсь с Сарой Ловетт завтра вечером.

Нортхэмптон сузил глаза.

— Возможно, тебе следует знать, что дни жены Ловетта сочтены.

Он заметил, что подбородок у Варринера напрягся.

— Что вы имеете ввиду?

— Она умирает. Разве ты не знаешь? Она смертельно больна.

«Кашель. Бледность», — подумал Нед.

— О, она выглядела хорошо, — продолжал Нортхэмптон, — в те дни, когда у нее наступало улучшение. Никто не мог предположить. Но врачи сказали, что жить ей осталось недолго. Так что время, когда она будет тебе полезна, ограничено. Как, возможно, и твое.

— Милорд, я думаю, вы решите, что стоит подождать. Понимаете, мне кажется, что я вот-вот раскрою некий план, в котором замешан сам принц.

Нортхэмптон заинтересовался и проговорил:

— Снова даешь воображению далеко завести себя, Варринер?

— Думаю, милорд, что нет. У меня есть две просьбы.

— И в чем же они состоят?

— Во-первых, дать мне еще немного времени. А во-вторых, помочь Кейт Пелхэм. Она арестована.

— Жена Пелхэма? А с какой стати мне ей помогать?

— Я думаю, милорд, что ее использовали заговорщики. Использовали как ничего не подозревающего посыльного. Мне нужно, чтобы она была на свободе, если я должен продвигаться дальше.

Нортхэмптон некоторое время смотрел на него.

— Я думаю, что твое время тоже истекает, — тихо сказал он.

Потом повернулся, закутался в плащ, и поспешил вернуться в круг, где факелы освещали короля и его свиту, сходящую на королевскую баржу.

30

Алхимику следует быть сдержанным и молчаливым и никому не открывать результатов своей работы.

Альбертус Магнус (ок. 1193–1280). Libellus de alcliimia

В тот же вечер у Мэтью Варринера состоялся неприятный разговор с Элис.

— Ты знаешь, — сказал он, лежа на спине в своей постели и глядя, как Элис расчесывает волосы, — ты знаешь, какое-то время я даже думал, что ты хочешь переспать с моим братишкой.

Элис медленно повернулась. Она была голая и все еще теплая после объятий Мэтью. Груди у нее были пышные и розовые; в комнате царил полумрак.

— С ним? — переспросила она. — Он же сходит с ума.

— Элис, Элис, почему ты так говоришь?

— Он думает, что может делать золото.

— Золото?

Мэтью больше интересовало, как темные соски Элис затвердевали, оказавшись на холоде.

— Иди сюда, — сказал он, но она покачала головой и продолжала расчесывать длинные светлые волосы. Он встал, снова возбужденный, и потянул ее к себе в постель.

— Да, золото, — сказала она. — Пусти меня, Мэт Варринер. А ты как думал, что делает Нед в этой пекарне, которую так старательно запирает?

Мэтью, который ласкал ее груди, ответил:

— Пытается найти средство от похмелья. Он мне так сказал. Иди же ко мне…

— Ты что, совсем дурак? — презрительно сказала она, опираясь на локоть и глядя на него сверху. — Да. Конечно, дурак. Он же тебе наврал. Твой брат пытается сделать золото. Как алхимики.

— Ты имеешь в виду философский камень, — поправил Мэтью. — Алхимики пытаются сделать философский камень, который все превращает в золото. Откуда ты знаешь, что Нед этим занимается?

— Его маленький помощник Робин рассказал мне об этом. Посмотри.

Она оттолкнула его и снова слезла с кровати. Мэтью с ругательством упал на спину, а Элис порылась в кармане своего платья, которое лежало грудой на полу. Потом повернулась и помахала каким-то листом бумаги.

— Смотри. У Робина все это записано — как делать золото, или философский камень, или что там еще; а я списала. Я уже на полпути. Я знаю, где находится еще один ключ от пекарни, так что я вхожу туда, когда никого нет поблизости. Он, наверное, раздобыл рецепт получения золота, Мэтью! Почему бы тебе не узнать, правда это или нет, заплатит ли за это какой-нибудь дурак? Скажи мне ради бога, неужто тебе хочется вечно жить в такой грязной дыре, как Аллея Роз?

Она обвела рукой комнату, указывая на паутину, грязь, осыпающуюся штукатурку.

— Да, — ответил он.

Но он все же встал с постели и протянул руку к бумагам, которые она держала в руке. Элис подняла их высоко над головой.

— Сколько они стоят, по-твоему? — спросила она.

— Красивое ожерелье. Может, новое платье.

— Вот еще. Гораздо больше, старый ты скупердяй. По меньшей мере ты мог бы сделать из них балладу и продавать по всему Лондону за хорошие деньги. Два новых платья, Мэт.

Он снова бросился на кровать.

— У меня нет денег. Скажешь мне, когда Нед и его юный дружок сделают кучу золота. Тогда я, может, и заинтересуюсь. Иди сюда.

Она начала терять терпение.

— Господи, Мэт, если тебя это не интересует, найдутся и другие. Ладно, это чепуха, но ею можно одурачить уйму народу. Это как-то связано с тем, кого зовут Ариелем. Выслушай меня. Если ты не попытаешься сделать деньги, тогда это сделаю я, пропади ты пропадом. Ты груб и глуп!

Он неторопливо потянул ее на постель и снова начал ласкать.

— Глуп — может быть. Груб — да.

Он нагнулся и сунул руку ей между ног.

— Но разве тебе это не нравится? Насколько я должен быть груб, чтобы тебе понравилось?

Она оттолкнула его и начала одеваться, путаясь в застежках.

— Я тебе покажу, — бормотала она. — Черт бы тебя побрал, я тебе покажу.

И дверь за ней захлопнулась. Мэтью Варринер разразился громким цветистым ругательством.

Позже, в ту же ночь, напившись, Мэтью снова подумал о том, что сказала Элис. Он пошел в таверну «Звезда», что на Флит-лейн, и кто-то там посмеялся над ним, потому что он попытался продать хозяину воз морского угля, который был не более чем пылью. Он еще раньше поспорил с Дейви насчет покупки этого угля, потому что Дейви с самого начала сказал ему, что этого не стоит делать. Мэтью в душе был согласен, что поступил неправильно, но все равно ему не понравилось, что над ним смеются. И еще ему приходилось смотреть в глаза тому факту, что он на грани разорения. Мэтью давал взятки местным констеблям, которые никак не защищали его лавочку, и он был сыт этим по горло. Конкуренты занимали его территорию; если люди Мэтью шли на дело, кто-то оказывался там раньше, чем они; если пытались продать краденое, им предлагали такие жалкие гроши, что это не могло даже окупить перевозку товара.

За этим кто-то стоял.

От всего этого Мэтью охватило отчаянье, и он вспомнил о том, что сказала Элис. О своем брате и о тайне получения золота. Он даже попробовал найти Неда, расспросить его об этом, но Нед куда-то запропастился, время шло, и интерес Мэтью нарастал. Обычно он смеялся над теми, кто хвастался, что делает золото, но его брат был не дурак, и Мэтью уже знал, что он занимается в пекарне чем-то необычным.

— Ты никогда не разбогатеешь, пока не научишься дурачить своих покупателей, — заметил один из насмешливых незнакомцев, сидевших в «Звезде», когда услышал о неудачных попытках Мэтью продать уголь.

Мэтью был сердит и довольно сильно пьян.

— Скоро, — сказал он, с вызывающим видом встретив взгляд незнакомца, — скоро я буду богаче всех на свете. Один человек, которого я знаю — и очень хорошо знаю, — открыл тайну получения золота.

Человек, измывавшийся над ним, ухмыльнулся.

— Вот как? Он, наверное, страх какой умный.

— Вот и умный! Уж он-то сделает себе состояние. У него есть письмо, а в письме эта тайна!

— Неужели? — насмешливо спросил незнакомец. — И к кому же это письмо? К Мефистофелю?

— Нет, — возразил Мэтью, — нет, оно к… к кому-то по имени… странное имя, кончается на «ль»… — Он почесал голову. — Пропади оно пропадом, не могу вспомнить.

Все вокруг смеялись. Но потом к нему подошел кто-то, тоже незнакомый, и отвел его в сторонку.

— Я слышал, вы продаете воз морского угля, — сказал этот человек. — Я покупаю. А что там насчет этого письма?

— Это письмо к Ариелю! — торжествуя, вспомнил наконец Мэтью. — Да, так. К Ариелю.

Незнакомец дружелюбно сказал ему, что он, конечно, безумен либо пьян, но все равно славный парень, несмотря на всю свою придурь. Они ударили по рукам насчет угля, и тогда этот человек предложил Мэтью выпить эля в другой таверне, получше, чем эта, там и женщин можно получить бесплатно; и вот Мэтью, все еще страдая от отказа Элис, пошел со своим новым другом в какой-то пьяный притон, о существовании которого не знал раньше. Бесплатных женщин видно не было — незнакомец сказал, что они появятся позже, — но там было несколько мимов. Мэтью всегда нравились мимы, особенно в это время года, перед Рождеством. Он смеялся, когда шут с важным видом расхаживал по таверне со своими колокольчиками, сыпал непристойными шутками и распевал, а рыцарь и турок кланялись, произносили речи и размахивали деревянными мечами, пока наконец рослый турок не притворился мертвым, лежа на спине и суча в воздухе ногами. Все захлопали. Новый друг Мэтью швырнул им несколько монет, а Мэтью, которому песенки шута показались почти такими же хорошими, как песни его друга, ирландца Пэта, но которому он страшно скучал, смеялся и хлопал вместе со всеми и совсем забыл о своем брате и об Ариеле.

Спустя какое-то время Мэтью сказал своими собутыльникам, что ему нужно идти. Наконец-то он может сообщить Дейви, что продал этот проклятый уголь. Но когда он отошел от фонарей Феттер-лейн, то услышал шаги, быстро приближающиеся сзади.

Он выругал себя за то, что зашел так далеко без товарищей и что выпил слишком много эля, а потому не может иди быстро. Он попытался ускорить шаги, но шедшие сзади тоже пошли быстрее

Он резко повернулся, чтобы оказаться лицом к преследователям, и испустил яростный рев, поняв, что они появляются со всех сторон. Кто-то схватил его за руки, и он почувствовал, что кончик ножа уперся ему в затылок.

Мэтью увидел, что эти люди одеты в странные костюмы и при этом в масках. Мимы из таверны пошли за ним. Может, они хотели над ним подшутить? Шут, глаза которого блестели в прорезях дурацкой маски, стал перед ним и сказал:

— Вы говорили, мастер Варринер, о тайнах получения золота и о духе по имени Ариель.

Высокий турок, который давеча умер и сучил ногами в воздухе, стоял поодаль, воткнув в землю кончик шпаги. Мэтью, несмотря на холод и дождь, бросило в жар.

— Ну, а что если и так? Вся эта болтовня об изготовлении золота — вздор, всякому ясно.

— Но некто, кого вы знаете, явно уверен, что он владеет этой тайной. — На этот раз заговорил Святой Георгий. Его шлем блестел под дождем. — А вы сказали там, в таверне, что у него есть письмо, в котором содержится рецепт. Вы сказали, что оно адресовано Ариелю.

Наверное, проговорился тот, кто купил уголь.

— Может, и сказал. А может, и наврал.

— Не такая это вещь, которую человек станет выдумывать. Кто этот ваш друг с письмом?

— Я же вам сказал. Это вранье, от начала и до конца — пустите меня, черт бы вас…

Он попытался бежать, но они схватили его за руки, и человек с ножом приставил его кончик к горлу Мэтью. Их дурацкие костюмы и ухмыляющиеся маски были самым страшным из всего, что он видел в жизни.

— Пустите меня, — пригрозил он, — черт бы вас побрал, не то я позову дозор…

Они рассмеялись.

— Зови, — сказали они, — давай, зови.

Примерно в то же время Робин Грин, ученик волшебника, торопился в пекарню под проливным дождем со стороны Флит-стрит, где он был у аптекаря и покупал новую ванну для согревания своего драгоценного тигля. Он питал надежду, что после того как будет снова и снова подвергать его содержимое разложению и конденсации, так что жидкость вернется в твердое тело, Ворон превратится в павлина; и он достигнет Cauda Pavonis, последней стадии перед получением Серебряной Луны — Белого Камня.

Свернув на Шу-лейн, Робин ускорил шаг. Большая куртка из грубой шерстяной ткани хлопала вокруг его костлявых ног, а кожаная шапка с ушами промокла насквозь. Дойдя до Аллеи Роз, он увидел, что из окошка пекарни льется свет, и весело подумал, что это Нед. Пришел наконец-то поглядеть на тигель. Как он будет рад, что все идет так хорошо.

Дверь была не заперта. Он толкнул ее и увидел не Неда, а Элис, склонившуюся над листом с записями, который он оставил на рабочем столе; то были его выписки из драгоценного письма к Ариелю, которое Нед уже в который раз велел ему никому не показывать.

Она медленно повернулась к нему и улыбнулась. Сердце у него забилось быстрее. Он вспомнил, что произошло в прошлый раз, когда она вот так же улыбнулась ему.

— Элис, как ты сюда попала? — выпалил он наконец, все еще прижимая к груди сверток.

Она повертела ключ на пальце.

— Запасной ключик, любовь моя. В доме Мэтью. Ну что ты встревожился? Разве тебе не было хорошо в прошлый раз?

Робин был потрясен.

— Я не думал, что… Нам не следовало… А Мэтью об этом знает?

Она прикоснулась пальчиком к его щеке.

— Мэтью, — сказала она, — убрался куда-то, и никому не сказал куда. Я думаю, у него завелась новая женщина. Но ты-то, Робин, ты ведь не станешь искать новую женщину? Я жалела, когда ты не пришел ко мне, как я тебя просила. Я огорчилась.

Робин пробормотал:

— Пожалуйста. Тебе не следует здесь находиться. Это тайная…

— Попытка сделать золото, ты хочешь сказать?

Она взяла у него сверток и осторожно положила на стол.

— Это интересно, Робин. Правда, интересно. Я думаю, что ты ужасно умный.

Она села на скамью и начала расстегивать свой корсаж, при этом лукаво глядя на него. Он увидел, как ее пышные груди вывалились наружу, с уже затвердевшими темными сосками, и у него перехватило дыхание, и кровь бросилась в лицо.

— Ты должна уйти, — прошептал он.

Но она поманила его к себе и шепотом велела ласкать ее тело губами. Он понял, что не может не послушаться; ощутил, как жар душит его, когда она коснулась его. И принялась гладить его поверх одежды.

— Ах, Робин, — прошептала она, — ты был плохим мальчиком. Ты пренебрег мной. Давай не будем больше придумывать отговорки…

Она начала расстегивать его штаны и ласкать; и Робин снова забыл обо всем в объятиях Элис. А некоторое время спустя он остался один, раскрасневшийся и утомленный, а она тихо и осторожно вышла. Он встал и словно в качестве искупления пошел готовить тигель к возгонке в новой ванне.

Он работал, а руки у него дрожали, потому что, в конце концов, он сам только что получил возгонку и испытывал жгучий стыд.

— Как, Элис? Вот так сюрприз.

Эйкен Саммерз, печатник, друг Мэтью, сидел за столом в своей мастерской на Патерностер-роу, окруженный кипами отпечатанных баллад и листовок. Его руки и поросший щетиной подбородок были, как всегда, в чернилах. Когда Элис вошла одна, в плаще, потемневшем от дождя, лицо у него было задумчивое и похотливое.

Он отложил листок, который рассматривал, и подошел к ней.

— Можно, я сниму с тебя плащ? Можно предложить тебе подкрепиться?

Он вдруг посмотрел на дверь.

— А Мэтью с тобой нет?

— Нет.

Она откинула мокрый капюшон, но плащ снимать не стала. Потому что не собиралась здесь задерживаться.

— Он где-то пьет. Напьется до бесчувствия. Вернется с головной болью либо с триппером.

— Жаль. — Эйкен склонил голову набок. — Он обещал мне новый материал.

— А я могу кое-что тебе предложить, Эйкен. Тайна получения золота. Что скажешь? Хочешь напечатать что-нибудь такое?

— Элис, дорогуша, все это уже было.

Он вздохнул.

— Слишком много раз, поверь мне.

— У меня хороший материал, — настаивала Элис.

Она откинула назад распущенные волосы, рассыпав при этом капли дождя.

— Здесь есть много интересного. Насчет звезд, ангелов. Интересуешься?

— Может быть, — осторожно сказал он. — Сначала мне хотелось бы посмотреть.

— Ну нет. Я вас знаю, мастер Саммерз. Вы все спишите и напечатаете, а мне ничего не заплатите.

— Я не могу ничего заплатить, не посмотрев, — повторил он.

— Тогда слушай, — нетерпеливо сказала она. — Я тебе намекну, о чем тут речь.

Она вынула из кармана смятый листок с записками.

— «Ариелю я дам дар золота…» А потом много всякого о земле, и огне, и сере — и все такое прочее. Людям это понравится. Ну, сколько ты мне дашь?

Он почесал подбородок; чернил на подбородке стало еще больше.

— Дам? Элис, дорогуша, это же совершенная чушь, — сказал он.

Элис начала засовывать свои листочки обратно в карман юбки.

— Тогда я найду кого-нибудь еще, кто даст мне за это золото. Вот увидишь.

В тот вечер в тени собора Святого Павла произошла драка. Она началась в пивной на Патерностер-роу с воображаемого оскорбления, за которым последовал вызов. К обоим дерущимся быстро присоединились их товарищи, сбежавшиеся из соседних таверн и борделей, точно выросшие из зубов дракона воины, с которыми сражался Язон и его аргонавты, и через четверть часа обе банды вооруженных, хорошо обученных мужчин дрались не на жизнь, а на смерть под карнизами собора, а дождь лил и лил; они размахивали шпагами, их сапоги оскальзывались в грязи.

Ночная стража старалась держаться подальше, потому что знала, что это не бой между преступными братствами, но проявление традиционной вражды между людьми двух соперничающих групп — тех, кто служит лорду Сесилу, и тех, кто служит Нортхэмптону. Личные схватки между двумя великими людьми, членами тайного совета, очень часто переходили в кровопролитные схватки на лондонских улицах, и всякий разумный человек старался убраться с дороги.

Одного из людей Нортхэмптона унесли, истекающего кровью от удара шпагой в грудь. Его товарищи, издавая оглушительные крики, с новыми силами набросились на его врагов. Вместе со шпагами пошли в ход книжалы. Упав в грязь на соборном дворе, дерущиеся наносили удары снизу, рубили и кололи, пока снова не вставали на ноги. Длинные лезвия соударялись, мокро блестели под проливным дождем, и звуки ругательств и лязг металла отдавались от холодных серых стен заброшенного здания. Еще один упал, громко крича, потому что у него были перерезаны сухожилия руки. Но драка все равно продолжалась.

А потом кто-то подъехал верхом и приказал всем остановиться.

У новоприбывшего был такой властный вид, что все подчинились, хотя и неохотно. Это был курьер — слуга из тайного совета. Он сообщил, что есть приказание немедленно заключить перемирие. Создалось положение, слишком серьезное, чтобы великие мужи города теряли своих таким образом. Все верные слуги Короны должны объединиться в эти опасные времена против скрытых изменников.

Заговор. Это слово, произносимое шепотом, пробежало по толпе уставших драться людей. Испанский заговор…

Уже появились слухи о том, что люди Сесила ищут некое загадочное письмо, выдающее, как говорили некоторые, тайную организацию иезуитов, которой помогают испанцы. Другие, более циничные, говорили: нет, люди Сесила ищут рецепт изготовления золота. Как будто этот маленький горбун Сесил уже не набил свой карман золотом, собирая пошлины, огораживая общинные земли и получая от короля пожалования на возведение своего большого дворца в Хэтфилде.

Этим слухам сильно способствовали люди Нортхэмптона. Но придворный, который прекратил драку, снова поднял руку и заявил, что граф Нортхэмптон, который распознал опасность, надвигающуюся на государство, хочет, чтобы его люди знали, что ради сохранения безопасности королевства он решил объединить усилия с Сесилом. Каждый должен быть начеку. Очень важно, чтобы заговорщики были обнаружены к двадцать шестому декабря — дню спуска кораблей на воду. В трехдневный срок.

— Хочет ли Сесил получить их живыми? — крикнул кто-то.

Предпочтительно, но можно и мертвыми.

31

Как на воде круги из середины,

Так от любви проистекают сферы,

Одна в другой, они же — небо веры,

И все в тебе, а посему — едины.

Джон Донн (1572–1631). Возрастание любви

Была поздняя ночь, когда Нед добрался до тюрьмы на Вуд-стрит. Он подошел к зарешеченному окну, через которое выглянул ночной стражник, и когда тюремщик спросил его имя, Нед спрятал лицо в тень и вместо этого сунул ему денег. Его отвели на Господскую половину, в комнату наверху; всю обстановку комнаты составляли только кровать и стул, на котором сидела Кейт; ее темная голова склонилась над какой-то измятой вышивкой, в которую она упрямо тыкала иглой. Она не подняла голову, когда открылась дверь, но ее служанка, которая клала дрова в камин, встала, когда вошел Нед, посмотрела на свою госпожу и вышла. Тюремщик тоже вышел, заперев за собой дверь.

Нед сказал:

— Кейт.

Она все еще работала иглой, почти неистово. Поначалу ему показалось, что Кейт не слышала, как он вошел.

Но потом она подняла голову. Ее мягкие каштановые волосы падали в беспорядке на плечи. Платье было из бледно-серого шелка, без всяких украшений, кроме узкого кружевного воротничка. У него перехватило дыхание, потому что она была так красива. Кейт медленно встала, вышиванье соскользнуло с колен и упало на пол. Ее ясные глаза встретились с его глазами, и ее глаза были равнодушны.

— Кейт, — тихо сказал он. — Вы же терпеть не можете вышивать.

— Я спросила, — сказала она, — что мне делать здесь, по их мнению. Молиться, размышлять или шить, ответили они. Последнее показалось мне менее бесполезной тратой времени, чем все прочее.

Она посмотрела на него, и он увидел свежий синяк на щеке.

— Я не понимаю, зачем вы пришли.

Ему захотелось убить того, кто это сделал.

— А что же мне было делать? Мы когда-то были друзьями, — сказал он.

— Да. Когда-то.

Ее холодность убивала его.

— Мне следовало прийти раньше, — сказал он. — Но я пытался узнать, почему вас сюда посадили. Вас подозревают в заговоре вместе с Рейли, но я знаю, что этого не может быть, я знаю, что он просто очень близкий ваш друг. Прошу вас, расскажите обо всем, что случилось. Я, возможно, смогу вам помочь.

— Вы сможете мне помочь? Вы — или ваш хозяин Нортхэмптон?

Он сказал спокойно:

— Вот почему вы не хотите видеть меня?

Она опять села и взяла в руки свое вышивание. Потом подняла на него глаза.

— Я слышала, что вы снова разделяете с ним ложе. Он хорошо вам платит?

— Нортхэмптон вообще ничего не знает об этом.

Он быстро огляделся, схватил стул и поставил его поближе.

— Слушайте. Я узнал, что вы несли письмо от Рейли и что из-за этого письма вы попали в опасное положение. Кейт, Кейт, вы подошли очень близко к очень пагубным вещам.

Она слегка вздрогнула.

— Я решила, — сказала она, — что это просто письмо к старому другу.

— Вы так не думали, — возразил он. — Вы не могли не знать, что все не так просто. Что вы сказали судьям?

— Сначала я сказала, что письмо написала сама. Но это была ошибка, потому что Рейли уже признался людям Сесила, что дал мне письмо. Наверное, он пытался помочь мне.

— Что сталось с письмом?

— Это будет передано непосредственно Нортхэмптону?

У Неда перехватило дыхание.

— Нет. Я с ним не веду беседы. Я только сплю с ним. У нас общие девки. Если вы предпочитаете верить в это. Что сталось с письмом?

Она молчала, и он сказал:

— Ах, Кейт. Как вы думаете, кто же еще станет вам помогать?

— В какое грустное положение я попала, — тихо сказала она.

— Подумайте о своем сыне. О нашем сыне.

В первый раз на лице ее выразилась мука.

— Вы считаете, что бывают мгновения, когда я не думаю о нем?

Он ждал, и она в конце концов продолжала:

— Ладно. Письмо. Поскольку я подозревала, что оно опасно, я отдала его своей служанке Бесс, когда мы отправились с этим поручением. Я сказала ей, что если меня схватят — что и произошло, — ей нужно быстро уходить и уничтожить его. Она так и хотела поступить, но ее схватили с письмом. Так что теперь Уад уже прочел его, и Сесил, и все враги бедного Рейли…

— Вы знаете, что было в письме?

Она глубоко вздохнула.

— Да. Вы правы. Оно опасно. Существует заговор с целью освободить Рейли.

— Рассказывайте, — попросил он. — Быстро. Тюремщик может войти в любую минуту.

И он бросил взгляд на дверь.

— Оно написано так, как полагается писать тайные письма. Сэр Уолтер сказал мне, что Джон Ди написал ему в конце прошлого года, обещая, что пришлет ему тайну получения золота, а также сообщил, что существует план освободить его.

— Джон Ди писал к Рейли? О золоте, о каком-то плане освобождения? Вы вполне уверены?

— Совершенно. Разве у меня не была всегда хорошая память?

— Да, — тихо сказал он. — Расскажите, что помните, об этом письме насчет освобождения.

— Рейли показал его мне, — сказала Кейт. — Я помню его почти целиком. «Можно ли возродить славу былого? Может ли золото вырасти из холодной земли? Скоро я напишу опять, сообщу о сокровище столь ценном, о надеждах столь золотых — воистину это будет чудодейственным эликсиром…» Оно было адресовано Ариелю.

Нед тихо вскрикнул.

— Ариелю?

— Да. Разве я не объяснила? Ариель — это тайное имя, которым Ди называл Рейли. Оба они знали, что везде полно соглядатаев.

Нед встал. Прижал ладонь ко лбу.

— Ариель — это Рейли. О господи, как же я не понял. Если бы я только знал…

Кейт смотрела на него. Потом сказала спокойно:

— Я поступила глупо, да, Нед? Вероятно, это означает, что мне тоже грозит опасность.

— Я вам помогу, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Я вас защищу. Потому что теперь я, по крайней мере, начинаю понимать, что все это означает. Но я мог бы предположить! Это что-то вроде заговора, Кейт. Не только с целью освободить Рейли, но поднять мятеж, в результате которого, возможно, будет низвергнут король.

Она тоже встала.

— Наподобие Порохового заговора?

Она была очень бледна.

— Наподобие Порохового заговора. Только вместо пороха они говорят о тутовых деревьях, львах и благородных принцах. И воруют из доков.

Кент резко взглянула на него. Он продолжал:

— Повторите еще раз, что вы помните из первого письма от Ди к Рейли. «Можно ли возродить славу былого…»

Она повторила еще раз, сосредоточившись и хмурясь.

— Очевидно, Ди обещал снова написать к Рейли. Но письмо так и не пришло. А потом Ди умер. Рейли был напуган, потому что к тому времени до него дошли слухи, что первое письмо было перехвачено и скопировано людьми коменданта Уада, прежде чем оно дошло до него, — а в таких случаях содержание сразу же передается Сесилу. И если второе письмо вообще было отослано, Сесил будет его искать. Рейли беспокоился, что если в нем излагается план его освобождения, враги могут воспользоваться им как поводом для его казни.

Нед положил руку ей на плечи.

— Кейт, Сесил не получил второго письма.

— Почему вы так уверены? Это Нортхэмптон вам сказал?

Нед покачал головой.

— Нет. Я знаю. Оно у меня.

Она снова села.

— Боже мой, Нед. Вы уверены?

Он вынул из куртки письмо к Ариелю. Сел рядом с Кейт, показал ей две смятые странички и объяснил, понизив голос, что понял из него. Он прочел ей те части, которые не понимал, где упоминались скорбные planities, attramentum и Меркатор.

Она смотрела на него, молча вникая.

— Я думаю, — продолжал он, — что Лев относится к королю. Благородный Принц — это, должно быть, Генрих. Скорпион, конечно же, Испания — у Вальсингама это было кодовое слово для испанцев, и у Сесила тоже. Ариель, как я теперь понял, это Рейли — он должен подняться, другими словами — выйти на свободу. Но Меркатор — это, конечно, означает «купец», по-латыни, и есть картограф с таким именем, но я не могу нигде узнать, что это значит в этом контексте. «Берегись, Меркатор растет до полного размера под громкие фанфары и взрывы…»

— Нед, — спросила она, — как попало к вам это письмо?

Она слушала, а он вкратце рассказал ей о том, как выиграл его в кости в «Трех песенках». Теперь казалось, что это было очень давно. Еще он рассказал ей, как заподозрил, что все, кто рассказывал об этом письме, были убиты.

Она прижала руку к виску — этот тревожный жест он помнил с детства, — но ее красивый голос прозвучал совершенно ровно:

— Да, — сказала она, — некоторые не пожалеют сил, чтобы заполучить его, да? И люди Сесила, и заговорщики.

Он кивнул.

— Мне бы нужно побольше узнать о письме, которое Рейли просил вас отнести. Кому оно было адресовано?

— Оно было адресовано человеку по имени Черная Птица, старому другу Рейли, моряку. Его настоящее имя Алварик Джонсон; Рейли сказал, что он еще время от время плавает по ирландским морям как капер, а его лондонская база находится на Беруорд-лейн.

— Что было сказано в письме Джонсон}'?

— Я не читала его. Оно было запечатано. Но, по словам Рейли, он хотел сообщить Джонсону — Черной Птице, — что золотое вино все еще ждет, чтобы его выпили.

— Значит, Рейли, — медленно проговорил Нед, — должен был предположить, что его друг Джонсон будет замешан в заговоре, цель которого — спасти его из Тауэра. И он спрашивал, получил ли уже Джонсон указания. Рейли должен был знать, что все это опасно. Он не имел никакого права просить вас отнести это письмо.

Кейт покачала головой.

— Рейли был очень добр ко мне, Нед. Если бы я выполнила все в точности и пошла бы туда засветло, со мной ничего не случилось бы. Но я пришла поздно, и там были люди, какие-то чиновники, которые расспрашивали меня и, кажется, знали, что я там делаю…

Она осеклась, посмотрела на Неда и вдруг поняла:

— Они знали, да? Они знали, что я там буду. И что я несу.

Он вспомнил, как Элис говорила ему о людях, следящих за Кейт. Без сомнения, за ней следили уже некоторое время.

Нед сказал:

— Может быть, вас подслушали в Тауэре. Там везде смотровые отверстия и решетки для подслушивания. Они постоянно наблюдали за Рейли и его посетителями, равно как перехватывали его письма. В обществе по-прежнему почитают его. Как вероятная главная фигура любого мятежа, Рейли — самый опасный человек в королевстве для короля Якова и для Сесила.

— Не говоря о принце Генрихе, — сказала она.

Он быстро посмотрел на нее.

— Да. Не говоря о принце.

— Бедный сэр Уолтер.

Она сжала руки и медленно склонила к ним голову — это движение он тоже хорошо помнил.

— Если это заговор, значит, я попала в неприятное положение, да?

— Нет, — сказал он. — Нет! Вы всего лишь друг Рейли, ни о чем не осведомленный. Он попросил вас отнести письмо старому товарищу, вот и все. Вам не нужно бояться. Вы скоро будете свободны.

Она откинула волосы со лба и сказала:

— Откуда вы знаете? Когда вы сегодня ночью расскажете все Нортхэмптону, предложит ли он защитить меня? В знак расположения к вам?

Она подошла к огню и повернулась к Неду спиной, крепко сжав руки.

— Кейт, — сказал он, — я не горжусь своей связью с Нортхэмптоном. Но он могущественный человек. Мне нужно было его покровительство, если я хотел благополучно вернуться в Англию.

Она все еще не хотела встречаться с ним взглядом.

— Зачем было утруждать себя возвращением? Спустя столько времени?

— Потому что я услышал, что у вас родился сын.

Теперь в глазах ее появились слезы.

— Ты уехал, Нед, так неожиданно. А потом от тебя не было никаких, никаких вестей.

— Я узнал, что ты вышла замуж за Пелхэма, — сказал он.

— Мне ничего другого не оставалось.

— Наверное, как и мне оставалось только снова начать работать на Нортхэмптона. Но это не то, что ты думаешь, Кейт. Те дни давно миновали. Они миновали, когда я встретил тебя. Я хотел одного — увезти тебя и Себастьяна далеко отсюда, от Пелхэма, от Нортхэмптона…

— Не стоило тебе так рисковать. Здесь тебе грозит опасность.

— С этим я как-нибудь справлюсь, — с горечью сказал он. — Справлюсь лучше, чем с сообщением о том, что ты вышла за Пелхэма.

Она раскинула руки жестом бессилия, отчаянья.

— Когда умер отец, я осталась одна и без всякой помощи. Френсис часто навещал меня. Он всегда считал себя другом моего отца. Он предложил помочь мне с отцовскими делами. Сначала я ему отказала. Я просила его не приходить. Но когда ты оставил меня, я была слаба, я испугалась. Я никак не думала, что ты когда-нибудь вернешься.

— И к тому времени ты поняла, что беременна. Кейт, тебе следовало сообщить мне. Я бы вернулся.

— Да здесь тебя ждала тюрьма, а может быть, и смерть? Конечно, ты не мог вернуться. Но я была одна, Нед, я ждала ребенка, а Пелхэм был моей единственной надеждой, единственной защитой. Я воспользовалась им. Я.

Нед притянул ее к себе. Он коснулся синяка у нее на щеке и сказал:

— Я убью их за это, за то, что они посадили тебя сюда.

Она попыталась улыбнуться, но задрожала в его объятиях.

— Ах, Нед, Нед, ты ничуть не изменился, да? Ты только снова окажешься в изгнании. Или тебя убьют.

— Мне все равно, — сказал он. — Кто ударил тебя? Кто-то из тюремщиков? Или судьи?

Она прошептала:

— Это Френсис.

— Придется убить его, — сказал он.

— Он был взволнован; его тревожит все то, что ему приходится делать в новой должности.

— Разве это оправдание?

Она покачала головой. Он снова привлек ее к себе и стал убаюкивать, целуя в лоб.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда любил тебя. И никого больше.

Нед услышал, что стражник стучит в дверь. Он обнял ее еще крепче.

— Когда тебя освободят, — прошептал он, — как только все это кончится, мы уедем все вместе, за море, в безопасное место. Ты, я и Себастьян.

Она улыбнулась и вытерла глаза носовым платком.

Он оставил ее, улыбнувшись в ответ. Но когда стражник вывел его в мрачный коридор и запер дверь ее темницы, на сердце у него было тяжело.

Теперь он знал, что потрепанное письмо, которое лежало в его дублете, было тем самым письмом, которое Ди написал Рейли — Ариелю, чтобы сообщить ему о некоем рискованном заговоре с целью освободить его и предположительно низвергнуть короля, подняв мятеж по всей стране. Еще до конца года.

Сегодня двадцать третье декабря. А Кейт по неразумию оказалась замешанной в дело, которое может оказаться таким же смертоносным, как Пороховой заговор, имевший место четыре года назад. И он тоже замешан в этом деле.

32

Когда он (алхимик) ожидает за свои труды награду — рождение золота, молодости и бессмертия, потратив на это огромное количество времени и денег, старый, оборванный, богатый только нищетой, и такой нищий, что готов продать душу за три фартинга, он в конце концов ступает на дурной путь.

Генрих Корнелиус Агриппа (1486–1535). Тщетность наук и искусств

— Я был там, — признался старый моряк, придвигаясь ближе к Неду и вынимая из зубов, желтых от табака, глиняную трубку. — Я был там, на корабле Рейли.

Выйдя из тюрьмы, Нед быстро пошел по Кэндлвик-стрит к набережной Вул, где в многочисленных тавернах собирались матросы. Он расспрашивал, не помнит ли кто-нибудь морской битвы при Кадисе, тринадцать лет назад, и нашел пожилого моряка, известного своими воспоминаниями.

Он рассказал Неду, как Рейли и Эссекс сожгли испанские суда, стоявшие на якоре в этом огромном порту.

— Все их огромные галеоны, — сказал он, и его обветренное лицо посветлело. — Казалось, будто горит само море. Испанцы были разбиты. Солдаты Эссекса пошли в Кадис и разграбили его. Люди Джонсона носили добычу на корабли мешками.

— Это был Альварик Джонсон?

— Он самый. Рейли называл его своим самым верным товарищем. Для Рейли они принесли особые подарки из разграбленного города, потому что все его любили. Золото и драгоценности, еда и напитки… В ту ночь мы пировали и пили прославленное золотое вино Кадиса.

— Значит, золотое вино на самом деле существует?

— Ясное дело, — сказал старый моряк, облизываясь при воспоминании. — Там были полные бочки. Их принесли из губернаторского дворца. Тебе в жизни не попробовать вина вкуснее.

Нед выпил с моряками эля и еще послушал их воспоминания, потом пошел к дому, на небе собрались ночные облака, и снова полил дождь.

«Золотое вино еще есть, и ждет, чтобы его выпили…»

Что же затевалось? Что слышал Ди и что он пытался сообщить Рейли в своих письмах?

Кучка пьяных подмастерьев направлялась домой по Олд-фиш-стрит. Он шагнул в сторону и снова вспомнил рассказ Робина о повозке с пушкой, которую под руководством Ловетта тайком перевозили с реки в направлении Тауэра. Логово Альварика Джонсона находилось недалеко оттуда, на Беруорд-лейн.

Он знал еще одного человека, который живет под сенью Тауэра, на Крэб-лейн. Это был помощник испанского посла Фабрио, который взял на себя большую часть обязанностей своего начальника — старый посол Зунига, здоровье которого сильно пошатнулось и который боялся чумы, уехал далеко от Лондона в городок Хайгейт. «Скорпиона выкурят из его логова. Ариель снова восстанет…»

Он представил себе, как станет объяснять Нортхэмптону, что узнал и что подозревает. «Я еще не убил Ловетта, потому что у меня есть письмо к человеку по имени Ариель. Поначалу кажется, что в нем идет речь об алхимии, но я думаю, что в нем излагается план, как убить короля. Думаю, что Ловетт замешан в этом заговоре, но, наверное, он — всего лить один из многочисленных, очень многочисленных его участников. Возможно, он просто подчиняется приказаниям…»

Приказаниям принца Генриха?

Завтра вечером, в Рождественский сочельник, он должен встретиться с Сарой Ловетт в Сент-Джеймском дворце. Завтрашний вечер, казалось, наступит очень и очень нескоро.

Он провел рукой по лицу, смахнул дождевые капли, и задумался — существует ли кто-то, кому он может доверять.

Едва он миновал Флитский мост, как убедился, что за ним следят. Неловко, по-любительски. Он прошел еще немного, потом быстро шагнул в дверной проем и вжался в темноту. Когда шаги приблизились, шлепая по грязи и лужам, он выскочил из своего убежища, толкнул преследователя к стене и приставил нож к его горлу.

Человек заскулил от страха. Он был средних лет, тощий, кожа да кости, одетый в старый пурпурный дублет и плащ, потрепанный и промокший. Его волосы выцветшего рыжего цвета висели из-под шляпы жидкими прядями.

— Не убивайте меня! — проскулил он, от него разило спиртным. — Вы меня не помните, мастер Нед? Мы часто пили вместе в Праге. Я услышал, что вы вернулись в Лондон, и я вас искал, везде искал.

— Лазарь, — тихо сказал Нед, убрал нож и покачал головой в задумчивости. — Лазарь, шотландец из Праги. Не могу себе представить, зачем это вам понадобилось искать меня. Где вы прячетесь? Зачем вы вернулись?

— Тоска по родине, — сказал шотландец, почесывая нос.

— Значит, в Праге вам показалось слишком жарко, да? Я помню ваш трюк с оловянной миской, натертой свечным воском.

— Ну да! — вздохнул Лазарь. — Трансмутация. Этот трюк всегда производил впечатление.

— Ах вы старый жулик, — сказал Нед. — Значит, трюк производил впечатление? Вы хотите сказать, что спрятали малость золотых опилок под восковым покрытием, потом нагрели миску, пробормотали какой-то вздор и показали людям золото, сверкающее в растаявшем жире. Золото, которое вы волшебством добыли из ничего, как вы уверяли. Потом вы продали людям несколько фальшивых рецептов и еще одну дешевую оловянную миску и исчезли. Вы все еще пользуетесь теми же уловками, как я понимаю? Как и фальшивым именем?

— Имя Лазарь служило мне очень неплохо последние двадцать лет! Я вам говорил, мне пришлось взять себе какое-то ученое имя, что-то древнее, иначе никто не стал бы мне верить.

— А вам верят, не так ли? И что же случилось с вами в Праге? Вам пришлось бежать?

— Я соскучился по Лондону, — сказал Лазарь жалобно. — Так что решил вернуться и продолжить свои занятия.

— Вы хотите сказать — разные мошенничества?

— Нет, мастер Нед! Я почти у цели, говорю вам, я на грани получения философского камня! Но мне нужен кто-то, кто бы субсидировал меня, — джентльмен с хорошо подвешенным языком и деньгами, который помог бы мне устроиться, как нужно.

— Лазарь, — сказал Нед, — меньше всего вам нужно связываться со мной. Денег у меня нет. И если вы решили, что у меня были неприятности в Праге, это ничто по сравнению с неприятным положением, в которое я попал здесь.

— Тогда я помогу вам! Я живу в монастыре Уайтфрайарз — у меня там есть хорошие друзья.

Нед нахмурился. Злостные преступники, которые обосновались в бывшем монастыре кармелитов и образовали белое братство, также известное как Альсатия, сделали территорию монастыря запретной для всех остальных; именно они были той бандой, которую Мэтью подозревал во вмешательстве в его дела и в стремлении разорить его.

— Хорошие друзья? Я удивляюсь, что вы еще живы, поселившись в этом притоне. И потом, я думал, что они терпеть не могут шотландцев.

— Я сказал им, что я наполовину поляк. Kocham London — я люблю Лондон! И меня защищает сам Герцог.

— Последний раз, насколько я слышал, вожаком альсатийского сброда была беззубая старая дама, которая только и делала, что всех проклинала.

Лазарь покачал головой.

— Это было много лет назад. Они избавились от нее. Теперь они выбрали себе нового вожака, нового Герцога Альсатии; это суеверный старый болван, который верит, что я принесу ему удачу. И он нанял меня, чтобы я работал над тайной получения золота.

— Я сыт золотом по горло, — вздохнул Нед. — И трюкачами тоже. Понятно?

Лазарь лукаво посмотрел на него.

— А я могу быть вам полезен. Мэтью Варринер — ваш брат?

— Да, — ответил Нед, мгновенно настораживаясь. — Я живу в его доме. А что?

— На вашем месте я убрался бы из его дома. И предупредил бы его. Герцог зарится на его территорию, хочет расширить свое дело.

Нед тихонько выругался.

— Это я знаю. Брат и его люди будут драться.

— Уже поздно. Альсатийская банда добыла все сведения, которые им нужны, чтобы покончить с вашим братом.

— Какие сведения? И откуда они их добыли?

Лазарь взволнованно посмотрел на Неда.

— Человек, который знает вашего брата…

— Кто, черт бы вас побрал? — он схватил шотландца за плечи.

— Я не помню имени! Но я знаю, что это женщина.

— Женщина?!

— Да. Я видел ее с Герцогом. Молодая. Красотка. С длинными светлыми волосами.

Элис. Нед отступил, провел рукой по лбу. Элис предательница. Нужно возвращаться, предупредить Мэтью.

Лазарь захныкал:

— Я делаю вам одолжение, Нед, что рассказываю все это!

— Тогда я тоже сделаю вам одолжение, черт вас побери. Я дам вам бесплатный совет. На вашем месте я бы снова убрался за границу. В Лондоне не очень любят мошенников-шотландцев.

— Полюбят, когда я получу золото! — крикнул Лазарь.

Нед уже шагал по улице.

— Полюбят, мастер Нед!

Не оборачиваясь, Нед поднял руку, грубо отмахиваясь от него.

— Qui non intelligit aut discat aut taceat! — крикнул он. — Либо разберитесь, либо заткнитесь.

Он пошел к Аллее Роз, оставив шотландца позади.

Лазарь грустно смотрел ему вслед, а потом вдруг хлопнул себя по голове и воскликнул:

— Qui non intelligit… Но ведь так любил говорить доктор Ди! Я это знаю. Я бывал у доктора Ди в его доме в Морт-лейке, много лет назад. Мастер Нед! Мастер Нед! Подождите меня. Что вы знаете о докторе Ди?

Но Нед уже исчез из виду. Он думал о предательстве Элис.

— Мы поссорились с Мэтью, — объяснил взволнованный Дейви Неду. — Из-за повозки с морским углем, которую он купил. Сказали ему, что это просто хлам.

— Хлам, — грустно подхватил маленький Пентинк.

Нед вернулся в Аллею Роз и узнал, что его брат пропал и никто не может его найти.

Дейви продолжал:

— Он ответил, что сам ее продаст. С тех пор мы его не видели.

Элис тоже пропала. Наверное, для нее это было к лучшему. Нед пошел вместе со всеми искать Мэтью, прочесывая улицы и берега Флита, потому что кому-то почудилось, будто бы он совсем недавно слышал доносившиеся оттуда крики. Они ничего не нашли.

Нед сказал себе, что исчезновение его брата никак не связано с письмом к Ариелю, потому что Мэтью ничего о нем не знает. Или знает?

— Ты сказала нам, что у тебя есть что-то необыкновенное, Элис, а оказывается, все это чепуха. Ты нам солгала. А мы не любим лжецов.

Элис договорилась о встрече с членами альсатийской банды в таверне недалеко от Чипсайда, в том же месте, где она встречалась с ними постоянно и брала у них деньги в обмен на выдачу планов Мэтью.

Но теперь дело Мэтью потерпело крах. И они грозили рассказать ему о ее предательстве, если она не предложит им что-нибудь еще.

Поэтому она показала им то, что успела списать из письма Неда о золоте; но они отмахнулись от бумаги, как от совершенно бесполезной вещи.

Их было трое, этих прихвостней Герцога. Поначалу они держались с ней довольно дружелюбно, болтали, наливали вино. Но теперь выражение лиц у них стали просто отвратительны. Она сказала сердито:

— Я никогда вам не врала, вот уж нет! Я помогла вам погубить Мэта Варринера. Я помогла вам занять его территорию, так что у него ничего уже не осталось. Больше я для вас ничего не стану делать. Если вам не нужно это письмо, оно понадобится кому-нибудь другому!

Зачем она только пила вино. Элис устала и плохо себя чувствовала.

— Пойду подышу свежим воздухом, — сказала она.

Она вышла как раз вовремя, потому что ее вырвало на грязную мощеную площадку перед входом. Теперь она почти не сомневалась, что забеременела. Ослабев, она прислонилась к стене, голова у нее кружилась. Тут рядом с ней оказался еще кто-то, незнакомый человек отвел ее подальше от дверей. Она снова наклонилась, чтобы ее вырвало, и как только она кончила, незнакомец предложил ей чистый льняной носовой платок, чтобы вытереть лицо, и руку, на которую она могла опереться. Был ли это кто-то из людей Герцога? Если так, то она не узнавала его. И на мгновение ей стало все равно. Он отвел ее от трактира, и они оказались в тихом проулке. Проверив, не идет ли кто за ними, он сказал:

— Вы выбрали себе опасную компанию.

Это был человек со странной внешностью, уродливый, с бесцветными волосами и светлыми голубыми глазами, которые смотрели на нее из-под выпуклого лба. Голос у него был хриплый, как будто он болел и теперь ему было трудно говорить. Девушка оттолкнула его и сказала отрывисто:

— Я сама разберусь, мистер. А теперь я пойду.

Но он преградил ей дорогу.

— Боюсь, что вы слишком ценный человек, — сказал он, — чтобы я позволил вам так быстро уйти.

— Не дурите. Дайте пройти.

Но уродливый человек не двинулся с места, и что-то в его взгляде заставило ее задрожать.

— Кто вы, черт возьми? — спросила она. — Вы из белого братства?

— О нет. Я хочу стать вашим другом. И я вижу, Элис, что вас ждет богатство, — продолжал он упрямо. — Большое богатство. Вы обладаете некоей властью, неким тайным знанием в вашем сердце…

Она снова рассмеялась, на этот раз смущенно.

— Господи, да вы сумасшедший.

Голова у нее кружилась.

— Я могу вам помочь. Мы можем помочь друг другу.

Она отпрянула от него как раз вовремя, потому что ее опять вырвало. Ее рвало, а он держал ее, стоя в темноте. Потом отвел к водокачке, чтобы она умылась и прополоскала рот.

Теперь ее охватила слабость, она почти не могла держаться на ногах, и он отвел ее в ночлежный дом дальше по дороге, дом был лучше других; пол в комнате был устлан свежим тростником, а на кровати были чистые полотняные простыни. Он заказал для нее горячий поссет — сладкий напиток из молока и пряностей с вином — и белый хлеб, чтобы избавиться от тошноты. Мужчина запер дверь их комнаты и сказал ей своим странным голосом, что она прекрасно понимает, как может расплатиться с ним.

Говоря это, он снял с себя плащ. Теперь, когда он остался в рубашке и штанах, она увидела, что он моложе, чем ей показалось сначала, моложе и сильнее. Она громко ахнула, увидев ужасный шрам вокруг его шеи, и крикнула, что он, верно, висельник, что-то вроде привидения, которое явилось, чтобы преследовать ее. Но он улыбнулся и объяснил: нет, это сделали испанцы, и разве не может она представить себе, как он мучился? Он уже сидел на кровати рядом с ней, прикасаясь к ней, раздевая ее.

Он действовал умело, что показалось ей поразительным для человека с такой странной внешностью. Иногда он делал ей больно, но прежде чем она успевала запротестовать, боль снималась новым наслаждением, и она громко ахала, ахала снова и снова, и когда все кончилось, она зарылась в подушки, снова чувствуя тошноту, и ей было стыдно. Но этот человек еще не был готов уснуть, он дернул ее за плечо и сказал:

— А теперь рассказывай. Рассказывай о письме к Ариелю, Элис. Ты только что пыталась его продать.

Она увидела, что он держит в руке ее бумаги. Все, что она списала с того, что было у Робина о получении золота. Наверное, он нашел их среди ее одежды. Она снова насторожилась, ругая себя на чем свет стоит.

— Это просто так.

Она попыталась встать, но он притянул ее обратно, повернув лицом к себе; теперь он был с ней груб. Она хотела оттолкнуть его, но он схватил ее за запястья, и его светлые глаза стали жесткими.

— Я не спрашиваю, — сказал он, — твоего мнения, которое, разумеется, будет настолько же никчемным и глупым, насколько ты сама никчемна и глупа. Я прошу тебя рассказать мне о письме, которое ты скопировала. О котором ты рассказывала Саммерзу и которое пыталась продать в трактире. Я хочу знать, где ты видела само письмо. И у кого оно теперь.

И поскольку он делал ей больно, она рассказала ему все, что знала, а по правде говоря, знала она не очень-то много, но боль была такая, что Элис и не пыталась что-либо утаить. Она рассказала и о Неде, и о Робине, и о записях, которые они делали, и о книгах, которые изучали, когда работали в старой пекарне на Аллее Роз.

— Нед-лютнист, — сказал он.

Она кивнула и описала ему, как они пытаются получить золото, а ведь всем известно, что это трюк и шарлатанство. Но человек со шрамом вроде бы был доволен тем, что она вспомнила и рассказала ему.

Но когда допрос подходил к концу, ей стало по-настоящему страшно, потому что она поняла, что больше она не представляет для него ценности.

— Мэт, — прошептала она, — ах, Мэт…

Это произошло в тот же день, поздним вечером, у реки в Дептфрорде. Высокая приливная волна катилась мимо доков, где ждали наготове новые корабли Ост-Индской компании «Рост торговли» и «Перечное зерно», подставив под декабрьский дождь голые деревянные корпуса.

Стояла полная тишина, если не считать равномерной поступи сторожа по пристани и плеска приливной волны о берег. Но в конторе мерцала свеча, которую переносили из комнаты в комнату. Френсис Пелхэм искал куда-то запропастившиеся документы. Несмотря ни на что, он не забыл о своих обязанностях. Он уже два часа рылся в папках, но не находил того, что хотел.

Он искал доказательства тому, что его новая служба, к которой он с таким пылом приступил всего пять дней назад, не оказалась фальшивкой, как все остальное в его жизни. Он хотел убедиться, что важные записи, которые он отложил, чтобы обратить на них внимание Манселла, поскольку в них обнаружилось множество неувязок, оставались на месте, где он их, конечно, запер. И все же, хотя он искал снова и снова, записей здесь не было.

Он не знал, где еще искать. Наконец он запер дверь, вышел на улицу и сказал сторожу, что уходит. Уходя, он чувствовал, что сторож смотрит ему вслед с подозрением и неприязнью.

Пелхэм направился в город, тяжело ступая по набережной, где лежали груды просмоленных канатов и бегали крысы. Он прошел мимо стоявшего на разгрузке судна с углем, фонари на нем покачивались, в то время как рабочие с черными лицами поднимали мешки с углем на блоках. В этот полуночный час в их движениях было что-то таинственное. Пелхэм шел, опустив голову, а они ритмично перебрасывали мешки друг другу, напевая старинную песню грузчиков:

Еще пятеро пойдут, хо,

Уголечку принесут…

И тут он почувствовал на плече руку, круто обернулся, потянувшись за шпагой, и оказался лицом к лицу с рослым угольщиком, одетым в куртку из грубой парусины. Глаза угольщика блестели на измазанном лице. Угольщик спросил:

— Почему люди мечтают о золоте, когда могут иметь серебро?

Пелхэм воззрился на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вы слишком стараетесь, мастер Пелхэм. Перестаньте искать неприятностей, и вы увидите, что все ваши трудности исчезнут, как… ну, как утренняя дымка на реке, когда встает солнце.

Еще четверо пойдут, хо…

Угольщик подбоченился и усмехнулся. Пелхэм переспросил, задыхаясь:

— Кто вы? Кто вас послал?

— Вы задаете слишком много вопросов, мастер Пелхэм. Запомните это. Слишком много вопросов.

А потом человек ушел, или, точнее, его не стало видно, потому что он растаял среди остальных. Их было по меньшей мере дюжина, с черными лицами и руками, одетых в одинаковые просторные парусиновые куртки, перебрасывающих мешки с углем один за другим на пристань.

Еще трое пойдут, хо,

Уголечку принесут…

Ошеломленный Пелхэм ушел, спотыкаясь, в ночь.

И была еще одна встреча, на этот раз в отдельной комнате в Уайтхолле, и на этот раз не случайная.

Сесил и Нортхэмптон сидели лицом друг к другу за длинным лакированным столом, который блестел в свете, льющемся от позолоченного канделябра. В камине горели дрова вишневого дерева. На стол поставили графин с вином и два стакана, но ни один из них не пил. Слуги ждали снаружи.

— Есть один человек, — говорил Нортхэмптон, вертя стакан в унизанных перстнями руках, — которого, как я полагаю, вы, возможно, сочли бы полезным допросить. Его зовут Варринер.

— Нед Варринер? Не был ли он вашим э-э-э… слугой?

Слову «слуга» предшествовало ровно столько намеренного колебания, сколько требовалось, чтобы Нортхэмптон вспыхнул. Но он лишь улыбнулся и ответил:

— Безусловно. Пока не навлек на себя слишком много неприятностей. Тогда он мудро решил уехать за границу. Но теперь он вернулся. Он посетил миссис Кейт Пелхэм, близкого друга Рейли, и задавал слишком много вопросов. Но я думаю, что он может быть полезен. Пока.

Сесил кивнул.

— Как его легче найти?

— Освободите Кейт Пелхэм. Он сразу же пойдет за ней хвостом. Последите за ним немного. А потом — он ждет новой встречи со мной. Время и место еще не назначены.

— С ним не нужно обращаться осторожно?

Нортхэмптон слегка улыбнулся, показав зубы.

— Когда мы узнаем, что он задумал, будет не нужно. Совершенно не нужно, милорд, совершенно.

33

Любое семя, за которым ухаживает посадивший его человек, вырастет и будет нести в себе свой плод. Так и маг сочетает землю с небом, то есть он сочетает низшие вещи с дарованиями и силами высших вещей.

Пико делла Мирандола (1463–1494). Речь о величин человека

Настало утро, канун Рождества, а Мэтью все еще не было. Нед предоставил Дейви и остальным искать брата далеко от дома, в Холборне, и обещал присоединиться к ним позже. Было девять часов, и Нед сидел в гостиной в доме торговца шелком Хагранса на Вудраф-лейн. Ночью подул холодный ветер, перед самым рассветом выпал снег, лучи зимнего солнца проникали сквозь окна из ромбовидных стекол, освещая стены в дубовых панелях и резную мебель, пахнущую воском. В очаге потрескивал огонь. За окнами колокола Святого Олава пробили час, и было слышно, как кричит угольщик, оповещая о своем товаре, как грохочет его повозка, двигающаяся по направлению к Тауэру; стук ее колес приглушал снег.

— Это верно, — говорил Хагранс, расхаживая взад-вперед по гостиной, — это верно. Я навел справки о человеке, о котором вы говорили, о Стивене Хэмфризе, и узнал две вещи. Во-первых, он, как вы и подозревали, не один раз посещал церковь Святой Этельдреды, у которой расположено испанское посольство.

— Но ведь посол там не живет, да?

— Не живет. Здоровье посла в плохом состоянии. Он живет уединенно, ожидая, когда прибудет его заместитель. Его помощник, Фабрио, живет на Крэб-лейн рядом с Тауэром, откуда он управляет большей частью посольских дел. Но некоторые посольские чиновники все еще остаются у Святой Этельдреды. И все знают, что тайных английских католиков с радостью допускают туда на мессу.

Сердце Неда учащенно забилось.

— Значит, Хэмфриз туда ходит. Но вы сказали о двух обстоятельствах. Какое второе?

— Второе…

Хагранс нахмурился и покачал головой.

— Он пишет Роберту Сесилу. О растениях.

Нед вздохнул.

— Хэмфриз — садовник с хорошей репутацией. Возможно, даже лучшей, чем я думал. Он поездил по Европе, изучая ботанику, когда его военная служба закончилась. Я знаю, что он работал в парке графа Шрусбери, прежде чем был нанят принцем Генрихом…

— И Сесил, ясное дело, — вставил Хагранс, — тратит часть своего огромного состояния на новый сад в Хатфильде. Скорее всего он советуется с этим Хэмфризом. Возможно, он даже пытается сманить его к себе от принца.

— Но зачем Хэмфризу посещать испанское посольство?

— Возможно, все очень просто — он тайный католик. Таких много.

Нед кивнул и встал.

— Благодарю вас. Крайне признателен.

Бертольд Хагранс предложил ему вина со специями и поздний завтрак, если он пожелает разделить его скромную трапезу. Но Нед покачал головой и вышел на улицу, где солнечный свет и снег превратили город в волшебное царство. Он стоял там в тени, отбрасываемой давно не жилым зданием братства креста, наслаждался городским пейзажем.

Он был почти уверен теперь, что Стивен Хэмфриз — это Стефано, предатель, который тайком помогал Испании захватить Остенде. Но конечно, Сесил, с его широко раскинутой шпионской сетью, не стал бы иметь ничего общего с человеком, который подозревается в том, что выдал английских солдат испанцам. Больше того, с человеком, который тайком посещает испанское посольство.

Каждый раз, когда Нед чувствовал, что вот-вот что-то поймет, картина снова сдвигалась, как в фокусе с зеркалами и тенями, который он как-то видел в палатке на передвижной ярмарке. Но возможно, Джон Ди все понял. И Джон Ди пытался предупредить своего старого друга Рейли, что в течение двенадцати месяцев его освободят тайные друзья, возможно, в то же время, когда Испании будет нанесен какой-то удар — удар, сравнимый с тем, что тринадцать лет назад нанес по Кадису Рейли со своими товарищами.

Вызов испанцам, который может поколебать мирные усилия тайного совета и может подорвать самое правление короля, отчаянно стремящегося к договору с Испанией и к испанскому браку для своего сына и который хочет больше всего остаться в стороне от нарастающей в Европе борьбы за Юлих-Клевское наследство. Что же они задумали? И как Джон Ди узнал обо всем этом в последний месяц своей жизни, да еще в таких подробностях, что смог написать заключенному Рейли и поманить его надеждой на близкое освобождение?

Нед должен был встретиться с Сарой Ловетт в этот вечер в Сент-Джеймском дворце, переодевшись странствующим музыкантом, что сделает его, как он надеялся, неузнаваемым, и затесавшись в толпу мимов и песенников, которые будут принимать участие в редком празднестве, которое принц позволил устроить в канун Рождества для своих слуг. Но сначала ему нужно повидать Кейт. Нед должен узнать, делается ли что-нибудь для ее освобождения. Он пошел по улицам, освещенным зимним солнцем, где дети играли на свежевыпавшем снегу, кричали продавцы горячих каштанов, а горожане спешили сделать последние покупки перед праздником. Мужчины несли зеленые ветки, везли на санках детей или поленья, которые предстояло сжечь на Святки. Лондонские хозяйки в сопровождении раскрасневшихся слуг несли корзины с праздничными припасами, и дыхание их на холодном воздухе превращалось в пар.

Над узким переулком, где собаки рылись в снегу, отыскивая объедки, мрачно и угрожающе нависала тюрьма. Нед подошел к тюремной решетке и приготовил монеты, чтобы купить себе доступ на Господскую половину, где содержалась Кейт. Сначала ему коротко сказали, что посетителей к ней не допускают, но он добавил монет, и его провели наконец-то в сводчатый внутренний холл, откуда коридор вел во всем известную Дыру. Это была огромная подземная тюрьма, в которую заталкивали самых бедных узников, где они не имели возможности уединиться ни на минуту и где содержались в зловонной темноте. Нед знал о людях, которые умерли там, — если их не уносила тюремная лихорадка, то это делали холод или голод, в котором держали многих из них.

— Она ведь не там, скажите? — спросил он, хватая тюремщика за руку. — Не могли же ее посадить туда, черт бы вас побрал…

Тот пожал плечами.

— Ее перевели из комнаты на Господской половине. Мы пытаемся узнать, где она. Придется вам подождать.

Нед заходил взад-вперед, чтобы согреться. Ему казалось, что он слышит стоны больных. Запах сырого воздуха и немытых тел пропитал холодный камень. Прошел час, два. Он снова и снова спрашивал, где Кейт, когда ему разрешат повидать ее, и слышал только: «Мы наводим справки».

Наконец он увидел идущего к нему тюремщика, который объяснил, что ее отвезли снова в Ньюгейт, чтобы она ответила на новые вопросы.

Нед вспылил:

— Вы могли бы сказать мне об этом и раньше. Я жду больше двух часов.

Едва удержавшись, чтобы не ударить тюремщика, Нед пошел к выходу. Он резко остановился, увидев трех сержантов полиции, которые разговаривали с надзирателем, и попятился, став так, чтобы его не было видно, но чтобы самому все слышать.

— Мы пришли узнать насчет вашей узницы, миссис Пелхэм, — сказал один сержант.

— Опять об этой миссис Пелхэм! — и надзиратель сделал жест отчаянья.

Второй сержант шагнул вперед.

— Это как? О ней еще кто-то спрашивал?

— Ну да. Какой-то парень ждал несколько часов, чтобы повидать ее. Был здесь и вчера вечером. И это не ее муж, будьте уверены.

— Где он сейчас?

Надзиратель огляделся.

— Только что был здесь.

Но Нед узнал достаточно. Тут появилась группа стражников, сопровождавших нового узника, который кричал и сопротивлялся. Нед проскользнул мимо них и вскоре уже быстро шел прочь от тюрьмы, сворачивая в занесенные снегом переулки, которые вели к Уэст-Чипу, смешавшись с толпой, теснившейся на оживленных улицах. Наконец он остановился, тяжело дыша.

Шли ли они за ним? Не дело ли это рук Пелхэма?

Натянув плащ на плечи, почти радуясь колючему холодному воздуху после тюремной вони, Нед некоторое время шел медленно, но осторожно, на каждом повороте стараясь определить, не идут ли за ним. Сержантов видно не было.

У Ньюгейта, где судьи слушали дела этого дня, он нигде не увидел Кейт. Он снова заплатил; чиновник сверился с регистрационной книгой и сказал: да, вчера она предстала перед судом, но ее имя не стояло в списке тех, кого предполагалось допрашивать сегодня. Чиновник устал и начал терять терпение от расспросов Неда. Сегодня предстояло слушать гораздо больше дел, чем обычно, потому что завтра, в первый день Рождества, был выходной.

Нед поел в соседней пивной, и когда он вышел за городские ворота, короткий зимний день уже подходил к концу. Он шел к западу, мимо деревни Холборн и Барнардз-инн, по обсаженным деревьями заснеженным дорогам, которые вели в глубь страны. Когда оранжевое солнце опустилось, точно огненный шар, за дальний горизонт, он наконец подошел к дворцу принца, где голые вязы и тисы были усыпаны снегом, а покрытые инеем крыши блестели на фоне оловянного неба. Еще не дойдя до ворот, он услышал музыку и смех, что было большой редкостью для этого сурового места. Он низко надвинул на глаза свою шляпу с пером и, выставив перед собой лютню как пропуск, сказал страже принца, что музыкант, и его пропустили. Ему указали в сторону внутреннего двора, где смоляные факелы горели в железных канделябрах на стенах, и кричаще-яркие костюмы мимов пестрели на снегу. Слуги и придворные стояли вокруг, тепло одетые, потирая руки над открытыми жаровнями, смеялись в ответ на кривлянье мимов и пили вино с пряностями. Хэмфриза видно не было. Не видно было ни принца Генриха, ни его главных советников. Наверное, решил Нед, побыв здесь некоторое время из вежливости, они удалились под священные своды церкви. С их уходом стало веселее, и Нед почувствовал себя в большей безопасности, хотя и старался держаться в тени.

Он надеялся, что Сара Ловетт увидит его из какого-нибудь окна наверху, что Нортхэмптон лгал, говоря, что она безнадежно больна. Он ждал ее и смотрел на мимов, которые изображали действо о святом Георгии и драконе, особенно смакуя кровавые сцены. Шут расхаживал среди зрителей, его колокольчики звенели, он протягивал шапку за деньгами, то и дело отпуская язвительные замечания. Вдруг Нед заметил помощника Хэмфриза, Николаса Ловетта. Юноша был поглощен созерцанием действа, как вдруг какие-то люди — дворцовые слуги, как решил Нед, свободные на этот вечер от своих обязанностей, — стали приставать к Николасу, размахивая факелами перед его глазами, прищелкивая пальцами. Один размахивал факелом в опасной близости от лица Неда. Нед схватил слугу за запястье и твердо потребовал:

— Ради бога, оставьте его в покое.

Они разразились ругательствами и снова угрожающе махнули факелами перед Николасом. Тогда Нед выхватил факел и погасил его в бочке с водой.

— Оставьте его.

Он держал шипящий факел в руке, как дубинку.

Слуги стояли в нерешительности, но тут их внимание привлекла новая бочка с элем, и они решили, что не стоит связываться с Недом. Они ушли, отпуская через плечо шуточки в его адрес. Малый пробормотал благодарные слова, и Нед коротко кивнул.

— Мне следовало быть с ними, — сказал Николас, указывая на мимов. — С ними. Тогда никто не стал бы мне надоедать. Никто не понимает, знаете ли. Никому нет дела, что мою маму увезли.

Он уставился на Неда своими круглыми грустными глазами. Нед положил руку ему на плечо.

— Что ты сказал, Николас?

— Мою маму увезли, — повторил юноша. — Она была больна. И мне не дали увидеть ее, а потом она уехала.

— Куда ее увезли?

— Не знаю. Они сказали, что она не вернется. Я хотел сказать ей, что мне очень жаль, что я делал то, что меня заставляли…

Николас побрел прочь, а Нед остался стоять в темноте.

Как раз в эту минуту одна из дверей, ведущих со двора, распахнулась, оттуда быстро вышел человек, следом за ним шли несколько стражников. Это был Джон Ловетт, и шел он прямо к Неду.

— Задержите его! — кричал он. — Задержите этого человека!

Нед уже бежал к темным конюшням.

Его бросились ловить люди Ловетта, но в последний момент Неду удалось спрятаться. Ловетт сообщил всем, что сбежал шпион Нортхэмптона. Выглянув из своего укрытия, Нед увидел, что несколько стражников стоят перед Николасом Ловеттом и расспрашивают его, сердито жестикулируя. Может, они заметили, что парень разговаривал с Недом? Вот Николас поднял палец, чтобы указать направление, и Нед услышал, как он сказал голосом, на удивлением четким:

— Он пошел вон туда. К церкви.

И он указал в сторону, противоположную той, где притаился Нед.

Стражники поколебались, потом повернулись и пошли в указанную сторону. Нед пробормотал короткую благодарственную молитву за Николаса, который, знал он это или нет, спас его. Нед ринулся в лабиринт сада, петляя между покрытыми снегом кустами и зимними грядками. Он нашел бесснежную тропу, чтобы скрыть свой след, как лиса, бегущая от своры собак; потом подбежал к стене, из последних сил перебрался через нее и упал на снег, который нанесло с другой стороны. Он лежал там, переводя дух. Сара Ловетт, его единственный союзник, уехала. Больна, как сказал Нортхэмптон. Николас сказал, что она не вернется.

А Хэмфриза нигде не было видно.

Нед прятался некоторое время в лесу, на случай погони, но вокруг стояла полная тишина. Он пошел, хромая, под полной луной, к дому на Аллее Роз. Его путь лежал через поля и тихие леса, простиравшиеся между дворцом и городом. Он подумал, что слышит лай собак в отдалении, и ему показалось как-то раз, что за ним наблюдают светящиеся глаза Варнавы из теней среди заснеженных деревьев. Но то была лисица, она остановилась и смотрела на него янтарными глазами, когда он шел мимо.

Он выбрался на Шу-лейн, где начинались дома и таверны, сам же старался, где можно, держаться в тени. Нед слышал, как похрустывает наст под ногами; время от времени с крыш срывался снег. Наконец он добрался до Аллеи Роз, где благодаря снегу стало очень красиво, чего с этой улицей давно уже не бывало. Сияла луна. Серебряная Луна Робина.

Сначала он зашел в дом Мэтью, надеясь вопреки всему, что брат вернулся, но там не оказалось никого, кроме старого Тью, помешивающего какое-то колдовское, дурно пахнущее варево. Он нагнулся к Неду.

— Все ушли, — сказал Тью. — Все до одного. Все еще ищут вашего брата.

— Элис еще не вернулась? — крикнул Нед.

— Элис что?

— Я спрашиваю: Элис еще не вернулась?

— Элис тоже нет. Хотите поесть? — и Тью указал на котелок.

— Наверное. Попозже.

Он снова вышел из дома — без всякой цели. Дом был противоестественно тих без брата и его друзей. Он заметил проблеск огня в окне пекарни и попробовал дверь. Она была незаперта. Робин, склонившийся над печкой, обернулся с наполовину виноватым, наполовину испуганным лицом. «Кого это он ждал?» — подумал Нед, но когда мальчик увидел, что это Нед, его глаза загорелись от радости, и он произнес:

— Нед, Нед, вы должны это видеть. Смотрите, что происходит.

Нед вошел и закрыл дверь.

— Что именно?

Робин отошел и указал на тигель.

И у Неда, несмотря на усталость, захватило дух и широко раскрылись глаза. Он придвинулся ближе; внутри стеклянного сосуда, который он сам так давно — как теперь казалось — наполнил навозом и кислым вином, разрастался сад. В парах, исходивших от слегка пузырящейся жидкости, пестрели цветы — яркие, как радуга, переливчатые, как солнечный свет на маслянистой воде. Он сел на скамью у печки и молча смотрел, в то время как Робин сел рядом с ним и тоже уставился на тигель, опершись подбородком на руки.

Наконец Робин задумчиво процитировал:

— «Когда разложение нашего семени будет таким образом завершено, огонь можно усилить до появления великолепных цветов, которые сыны герметического искусства называют Cauda Pavonis, или Павлиний Хвост. Эти цвета появляются и исчезают, в то время как жар осторожно регулируют, пока все не станет красивого зеленого цвета…»

Нед спросил:

— Это не из моего письма, да?

— Да. Это написал Тритемиус, — пояснил Робин.

Его худое лицо все еще светилось от удивления. Он смотрел на тигель, словно опасаясь, что тот может внезапно исчезнуть.

— У мастера Тобиаса было несколько его трудов, и я выучил их наизусть, потому что они такие красивые.

— Робин, этого не может быть. Это какой-то фокус.

Робин не ответил. Он встал и осторожно подложил в печку углей; потом повернулся к Неду.

— Теперь мы должны работать, чтобы достичь стадии Серебряной Луны. Дайте мне глянуть на ваше письмо.

Нед вынул письмо и молча протянул Робину. Тот прочел вслух:

— «Увеличь огонь, пока не появится великолепная радуга Востока. Берегись, Меркатор растет до полного размера под громкие фанфары и взрывы. Соответственно ты должен подогревать и улучшать благородную белую смесь…»

Нед понимал, что все это — обман зрения. Но он не устоял и позволил своему рассудку на некоторое время отдаться во власть этого архаического языка и красоте того, что происходит в тигле.

Переливающиеся цвета все еще трепетали на старых, покрытых паутиной стенах пекарни, превращая ее на мгновение в сказочную пещеру, место, где обитает волшебство, неземные силы.

Он произнес:

— Я думал, для таких опытов требуются годы, даже целая жизнь. Я думал, что этот процесс нужно повторять снова и снова.

— Тритемиус сказал: «Мастер столько же может достичь за одну минуту, сколько за столетие». Я не мастер. Но доктор Ди был им. И он все это записал вот здесь. — Робин благоговейно коснулся письма. — Осталось достичь еще двух стадий: Белого Камня, то есть Серебряной Луны, и Красной — философского камня. Я должен оставаться здесь, при тигле. Я не могу допустить, чтобы на этом этапе что-то пошло не так.

Нед встал. Цвета в стеклянном сосуде исчезали, но лицо у мальчика по-прежнему было восторженное. Нед ни за что не смог бы убедить его, что происходящее нереально.

— Робин, — сказал он, — помни, и теперь больше, чем когда-либо: жизненно важно, чтобы никто не знал о письме, кроме тебя и меня.

Исходил ли от тигля красноватый отблеск — или Робин действительно покраснел?

— Конечно, — ответил мальчик.

Нед вернулся в дом Мэтью, где уже в полном унынии сошлись товарищи брата. Они собрались вокруг стола, молча поедая варево Тью. Льюк отвел Неда в сторону и спокойно сказал, что кто-то искал здесь, но не Мэтью, а его, Неда.

Нед отложил ложку. Люди Ловетта? Или Нортхэмптона?

— Он сказал, что ты должен встретиться с ним на пристани Святого Павла, — продолжал Льюк. — В десять. Но сперва поешь. Судя по твоему виду, тебе это не помешает.

— Он назвал свое имя?

— Нет. Но он сказал, что ты его знаешь. Он хорошо одет, в ливрею какого-то знатного лорда, и он заикается. Он велел передать тебе, что хочет тебе помочь.

Нед отодвинул тарелку.

— Ты не поел…

— Я доем потом, — ответил Нед.

Снова выйдя в ночь, он размышлял о том, на чьей стороне Саймон Терстен. Вряд ли на его.

Вдруг он вспомнил, что завтра — Рождество.

Снег кончился, речной берег был тих, склады пустынны. Дойдя до пристани, где стоявшие на якоре суда торговцев и лодочников качались на отливной волне, Нед поместился в дверном проеме заколоченного склада; он ждал и наблюдал. Было почти десять. Поднимался холодный туман, заполняя легкие ледяным воздухом и клубясь странными призрачными фигурами в промежутках между высокими зданиями, стоявшими вдоль кромки воды. Услышав плеск весел по воде, Нед сначала решил, что это просто игра его воображения. Но потом плеск стал слышен более отчетливо.

Снизу подходила лодка. Из тумана появился лодочник, стоявший на носу, как Харон. Одним ударом весла он направил лодку к ступенькам. Высокая фигура в плаще неловко поднялась на берег, сунула лодочнику несколько монет и послала лодку плыть своей дорогой, обратно в темноту.

Нед шагнул вперед. Как всегда неуклюжий, Саймон с трудом преодолел остальные ступеньки и пробормотал ругательство, потом увидел Неда и поднял руку приветственным жестом:

— Нед, р-рад вас видеть.

Его лицо, покрытое шрамами, посинело от холода. Он сжал руку Неда своими руками, одетыми в перчатки из хорошей кожи, отороченные мехом.

— Нортхэмптон велел мне связаться вами. Он сказал, что Кейт в безопасности. И он хочет помочь вам обоим покинуть Англию. Как можно скорее.

Нед обдумал сказанное. Потом проговорил:

— А что если я не хочу уезжать?

Саймон нахмурился.

— Но ведь это именно то, о чем вы просили! Возможность покинуть страну вместе с К-кейт…

— А он не хочет сначала повидаться со мной? Не хочет ли он узнать, что я обнаружил для него?

— Насчет махинаций, о которых вы подозревали?

Нед сказал:

— Это хуже, чем махинации, Саймон.

Саймон тревожно оглянулся на окутанную туманом пристань.

— Нед, я думаю, он уже все знает. Он велел передать вам, чтобы вы не беспокоились. Он договорился, что вы вместе с Кейт сядете на корабль в Грейвсенде…

Неду показалось, что он слышит шаги в темноте. Снег приглушал их, но шаги были быстрыми.

— Что происходит, Саймон?

— Ах, Нед, — тихо ответил Саймон, — вы всегда были слишком упрямы себе во вред.

Неду показалось, что он видит тени, двигающиеся между складами. Саймон тоже увидел их — он поднял руку. Нед понял, что это знак и что тени, которые он заметил между складами, окружают его.

Нед круто повернулся. Под ним, там, где серая река билась о пристань, он увидел ряд привязанных лодок. Прыгнув вниз, в какую-то лодку, с такой силой, что чуть не задохнулся, а лодчонка сильно закачалась, он стал перебегать, где прыгая, где крадясь, с одного суденышка на другое. Он слышал крики людей Нортхэмптона, их топот, ругательства, они поднимали фонари, пытаясь рассмотреть сверху, в какую сторону он направился, но вскоре потеряли его в темноте. Нед побежал обратно, перепрыгивая с лодки на лодку; потом нашел лестницу. Он поднялся по ней; перекладины рвались под его руками. Низко присев, побежал в маленький проулок между складами. Кто-то из людей Норт хэмптона увидел его издали и поднял крик, но Нед свернул в открытый дверной проем заброшенного дома и подождал, пока преследователи пробегут мимо.

Потом он медленно вышел из своего укрытия. Он увидел Саймона, который ходил взад-вперед по пристани, с негодованием ударяя одним одетым в мех кулаком о другой, и вглядывался в темноту. Он был один.

Нед в мгновение ока накинулся на Саймона, утащил его в темноту, одной рукой завел ему руку за спину, а другой рукой обхватил шею.

— А теперь говори, Саймон. Говори, почему Нортхэмптон послал тебя сюда лживыми посулами безопасного отъезда за границу вместе с Кейт. Для чего я нужен на самом деле?

Саймон задыхался.

— Я не могу говорить, я задыхаюсь, черт бы вас…

Нед повернул его к себе, толкнул к стене и поднес к его горлу нож.

— Так лучше?

Саймон сглотнул, лицо у него побледнело. Он сказал:

— Нортхэмптон хочет допросить вас. О заговоре в доках и о принце Генрихе. Ради бога, острожней с этой штукой…

Нож проткнул ему кожу. Блеснула кровь.

— Тебе ничего не грозит, пока ты говоришь, Саймон. Разве они никогда не объясняли тебе? Куда было приказано отвести меня?

— В Т-тауэр…

— Тауэр. И дыба, это уж точно. Я был бы очень важным узником, да, Саймон? Но ведь у Нортхэмптона нет такой власти — помещать не признанного виновным человека в Тауэр для допроса?

— Нет. Н-но у Сесила такая власть есть…

— A-а. Вот теперь мы кое-что выяснили, кажется. Так Сесилу я тоже нужен?

Саймон молчал.

— Сесил и Нортхэмптон, старые враги, объединили свои силы, — вздохнул Нед. — Значит, Саймон, дело серьезное.

Он все еще держал нож у горла Саймона. Тот следил за ним широко открытыми испуганными глазами.

— Отпустите меня, Нед, и я помогу вам, — взмолился он. — Я увезу вас из Англии, клянусь. И эту женщину, Кейт. Это не ваша ссора, не ваша и не моя. Уберите свой нож, дайте мне отдышаться, и мы поговорим по-хорошему…

Нед чуть-чуть ослабил хватку. Саймон оттолкнул его и закричал, созывая людей, но осекся на удивленной ноте, потому что Нед бросился на него, держа рукоятку ножа обеими руками, и нанес изо всех сил смертельный удар в грудь.

Саймон встретился с ним взглядом, глаза его наполнились удивлением, потом ужасом. Он протянул неуверенно руки к рукоятке ножа, но Нед с силой толкнул одной рукой его в грудь, а другой вытащил лезвие. Хлынула кровь. Саймон с посеревшим лицом опустился на колени.

Нед быстро вытер нож плащом Саймона, потом схватил его, подтащил к краю пристани и сбросил вниз. Раздался тяжелый всплеск. Причаленные лодки подпрыгнули на волнах. А Нед уже бежал по улицам, хотя и знал, что теперь нигде не будет в безопасности. Нортхэмптон и Сесил…

И они знают о Кейт. Она тоже в опасности.

Он побежал к дому брата, но, свернув за угол Аллеи Роз, остановился. Ему следовало предвидеть это, следовало предвидеть, что именно так и будет.

Улица в конце Шу-лейн была пуста. Обычно даже в такой поздний час у двери таверны стояли кучки пьяниц, а шлюхи смотрели из окна.

Но теперь дверь таверны была плотно закрыта, окно загораживали ставни. Даже жаровня нищих была брошена.

Нед пошел осторожно, держась в тени. Стояла зловещая тишина. И тут он увидел пекарню.

Пекарня была разрушена, хотя это была крепкая каменная постройка. Двери и окна выбиты, крыша рухнула, стены почернели от огня. А дом Мэтью, эта надежная твердыня беззакония, был окружен приходскими констеблями, которые сновали туда-сюда через сорванную с петель дверь.

Из шайки Мэтью не было видно никого. На складе Черного Петри было тихо.

Нед снова вжался в тень, сердце у него громко стучало. Знал ли Саймон, что это должно произойти? Было ли это частью согласованных усилий Сесила и его союзников, среди которых был теперь Нортхэмптон, усилий, целью которых было заполучить Неда и его письмо и разрушить всякое возможное для него убежище?

Он увидел, что к нему кто-то бежит — знакомая фигурка в кожаной шапке с ушами и куртке, большой, не по размеру. Робин.

— Нед, Нед, это в самом деле вы?

По лицу Робина потекли слезы.

Нед быстро втянул его в укрытие.

— Расскажи, что случилось.

— Мэтью мертв, — всхлипнул Робин. — Нашли его тело. Потом пришли констебли. Я побежал спрятаться, но услышал крики, когда они вломились. Констебли расспрашивали всех нищих, всех людей Черного Петри, всех, кого могли задержать, о пекарне и об Элис…

— Элис?

Лицо Робина было воплощением страдания. Он прижимал к груди какой-то сверток.

— Они сказали, что Элис тоже мертва, что она пыталась продать тайну получения золота.

Нед вздохнул.

— Откуда Элис узнала тайну, чтобы торговать ею?

Робин проговорил через силу:

— Это моя вина. Я рассказал ей. Простите меня, Нед. Она прочла мои выписки из вашего письма…

Нед провел рукой по волосам.

— Почему? Почему ты ей показал их, будь ты проклят?

— Она пригласила меня в свою комнату. А потом… Робнн замолчал и повесил голову.

— Потом?

Молчание Робина говорило за него. Нед сказал с горечью:

— Стоила ли она того? Нет, не трудись, не отвечай. Удалось ли вовремя убраться Дейви и остальным ребятам?

— Да. Все догадались, когда увидели сержанта в конце Шу-лейн, и убежали.

— Мы тоже должны смываться. Если у нас вообще есть такая возможность.

И он посмотрел в оба конца улицы, втиснув Робина в темноту, потому что новый отряд констеблей торопливо прошел мимо.

Робин прошептал:

— А тигель все-таки у меня, Нед. Я унес его.

Он похлопал по свертку под своей курткой.

— Если его держать в тепле, он проживет еще какое-то время.

Нед произнес угрюмо:

— Я думаю, что нам с тобой повезет, если мы проживем еще какое-то время. Пошли.

— Куда мы идем?

— На Бригитта-филдз. Там у меня могут еще найтись друзья. Бежим, бога ради.

34

Все те, кому бывал я рад служить

Своим искусством ради вящей славы…

Всех, всех изъела ржа времен.

Эдмунд Спенсер (ок. 1552–1599). Слезы муз

Френсис Пелхэм провел день накануне Рождества в состоянии все нарастающего возбуждения. В это утро он сидел за своим письменным столом в конторе в дептфордских доках перед стопкой документов, а клерки и торговые чиновники каждую четверть часа приносили ему новые бумаги. Им не терпелось уйти домой к своим очагам, так как в его комнате был жестокий холод, несмотря на кафельную печь, которая топилась в углу. Но даже торопясь поскорее покончить с делами на этот день, они с удивлением замечали, что сегодня, вместо того чтобы откладывать бумаги для дальнейшего дотошного изучения, Пелхэм бегло просматривал их, а потом подписывал и передавал дальше.

«Перестаньте искать неприятностей…»

В это утро он не задавал никаких вопросов. Как можно? Его жена в тюрьме, под подозрением в сотрудничестве с изменником Рейли. Кредиторы грозят лишить его права выкупить заложенное имущество. Он погибнет, если лишится этой службы.

Пелхэм подписывал все без возражений; он больше не задавал вопросов о документах, которые аккуратно отложил в сторону вчера, потому что в них обнаружилось множество неувязок. Он ничего не сказал, но презирал себя за молчание.

Когда вошел Манселл, казначей военно-морского флота, клерки вытянулись по стойке смирно. Пелхэм тоже встал. И Манселл приблизился к его столу.

— Пелхэм, — сказал казначей, — я слышал, что вы искали меня вчера. Мне сказали, что вы хотели зачем-то видеть меня.

Пелхэм заставил себя посмотреть ему в глаза. Интересно, знает ли Манселл о Кейт.

— Это было обычное дело, сэр. Теперь оно улажено.

Его протестантская совесть невыносимо страдала.

— Прекрасно.

Манселл обошел вокруг стола Пелхэма, указал на стопку, лежащую на нем, на гроссбух. Он был богато одет и ухожен; руки у него были мягкие и пухлые.

— Значит, вы освоились с новой должностью?

— Надеюсь, что так, сэр.

— Я в этом уверен.

Манселл поднес к свету гусиное перо и прищурился, глядя на него. Потом повертел его и положил на место, улыбаясь Пелхэму.

— Скоро у нас появится особая работа. Мне кажется, что вы как раз тот человек, который с ней справится.

Пелхэм промолчал.

— Она касается спуска на воду двух судов Ост-Индской компании, — продолжал Манселл, — который состоится послезавтра. Король и вся королевская семья прибудут посмотреть на него. Поэтому нас попросили обеспечить особую безопасность — организовать сооружение платформы, выходящей на ту сторону, где будет стоять король, чтобы стража его величества могла постоянно видеть его.

Он нервно откашлялся.

— Вам придется набрать плотников из доков и проследить, чтобы у них было все, что понадобится. Вы не возражаете против того, чтобы заняться этим, Пелхэм?

— Отнюдь нет, — с некоторым облегчением ответил Пелхэм, — отнюдь нет. Я приложу все свои способности, сэр.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал Манселл. — Здесь требуется всего лишь руководство, но тем не менее это важное дело. Я прослежу, чтобы главный плотник доложил вам о своих планах.

Остаток дня Пелхэм усердно работал. Позже он встретился с главным плотником и обсудил с ним сооружение платформы для солдат короля, плотник также пояснил, что платформа должна быть достаточно крепкой, чтобы выдержать семь церемониальных пушек, из которых выстрелят в момент спуска кораблей на воду. Пелхэм дал ему необходимые полномочия для получения нужных материалов и дополнительного набора рабочих, и плотник сказал, что он и его люди начнут работу прямо сейчас, что световой день короткий, но конструкцию можно будет легко завершить утром в день спуска на воду.

Пелхэм еще некоторое время поработал за своим столом. Пробило пять, давно уже стемнело, и служащие начали уходить. Вскоре и он закончил дела и пошел по городу своим обычным путем.

Он отправился на Ломбард-стрит, где жил ростовщик Дюпре, чтобы добиться отсрочки выплаты. Дюпре подошел к двери и протянул ему руку.

— Мастер Пелхэм. Ну, ну, очень рад вас видеть. Я так доволен, знаете ли, так доволен, что вам удалось столь удачно уладить все ваши, скажем, маленькие неприятности.

— Неприятности?

— Ваши долги, сэр, ваши долги. Все выплачены. Как приятно.

— Да, — изумленно сказал Пелхэм. — Конечно. Я только решил, что нужно зайти к вам проверить, не нужно ли уладить что-нибудь еще — какие-либо документы, подписать какие-то счета…

— О нет, нет. Ваш коллега проделал все необходимое как раз сегодня.

— Мой коллега?!

— Да. Такой любезный. Все было выплачено. Все.

— А мой коллега сказал вам свое имя?

— Ага, — Дюпре приставил палец к носу. — Теперь вы меня испытываете, мастер Пелхэм? Он не проронил ни слова, кроме самых необходимых. Он сказал, что, по вашим словам, в этом деле крайне важна осторожность. Разве это не так?

После этого Пелхэм медленно побрел домой. В доме было тихо. Он решил, что няня унесла Себастьяна в комнату, чтобы уложить спать.

Себастьяну и всем слугам он говорил, что Кейт отправилась с рождественскими визитами к родственникам, но понимал, что пройдет немного времени, и правда станет известна.

Он поработал в кабинете, проверил с изумлением счета, все еще не веря, что заем, который тяготил его столько времени, полностью возвращен. Затем запер бумаги на ключ и решил просмотреть план, который главный плотник в Дептфорде недавно дал ему, план платформы, которую строили для королевских солдат и пушек ко дню спуска кораблей на воду.

План куда-то подевался. Пелхэм снова стал рыться среди бумаг, лежащих на столе, и решил, что, наверное, забыл план в конторе в Дептфорде.

Потом он услышал, что кто-то идет по коридору. Решив, что это, должно быть, экономка, он вышел; но он увидел Кейт, еще в плаще, с лицом, раскрасневшимся от мороза.

— Как вы здесь оказались? — спросил он, задыхаясь.

Она спокойно ответила:

— Все обвинения против меня сняты. Я думала, вы знаете. Я думала, что вы заплатили им.

— Заплатил?

— Другими словами, обвинения были сочтены беспочвенными. Разве не вы заплатили сорок фунтов судьям, чтобы меня освободили?

— Нет, — сказал он, — нет…

Но кто заплатил эти деньги? Нед Варринер? Он сжал руки.

— Сорок фунтов. Я разузнаю. Я не люблю быть кому-то обязанным.

Он выпрямился.

— Сударыня, я не считаю свои собственные обвинения против вас беспочвенными. Отныне вы не будете покидать свою комнату без моего разрешения.

Она казалась бледнее, чем всегда, темным оставался только синяк на щеке.

— Надеюсь, вы позволите мне приходить к сыну. Если нет, я бы предпочла находиться в тюрьме, которую только что покинула.

— Довольно! — сказал он.

Он шагнул к ней с занесенной рукой, как сделал это в тюрьме, но увидел при свете свечей, что она вздрогнула, потом собралась с духом.

— Довольно, — повторил он, но уже спокойнее. — Вы можете быть свободны в пределах этого дома. Но вы не сможете покидать его без моего разрешения. Мы поговорим позже.

Она повернулась и пошла вверх по лестнице. Он вернулся в кабинет, закрыл дверь и положил в отчаянье голову на руки.

Нед уже некоторое время подозревал, что за ними с Робином кто-то идет. Робин хромал, выбился из сил; но Аллея Роз осталась позади, и они почти добрались до зарослей боярышника и рябины, окружающих место, куда онн шли, — Бригитта-Филдз.

Но когда они проходили мимо последнего из нескольких уединенных домиков, где жили сыромятники, Неду снова померещились торопливые шаги преследователей; хотя когда он остановился, чтобы посмотреть назад, то не увидел никого, кроме хромого нищего, который сидел, сгорбившись, в дверях, да где-то у Флит-стрит пьяница пел песню, обращаясь к невидимой луне.

От реки наползал густой туман, приглушая все звуки. Потом вновь послышались шаги, на этот раз близко, и тихий голос. Тявнула собака, но ее быстро заставили замолчать.

Самой зловещей была тишина, которая настала после этого. Нед потащил Робина за разрушенную стену и заставил присесть в полурастаявший снег. Он увидел людей, идущих по пустой дороге. Людей с собаками. Даже пьяница перестал петь.

Констебли? Нет. Эти люди были одеты в оборванную яркую одежду и поеденные молью отороченные мехом плащи. На их лицах лежала печать пьянства и распутной жизни. У них были три собаки, натягивавшие длинные поводки, — твари с длинными мордами, у которых из-под шкуры проступали ребра.

Нед втянул Робина дальше в тень.

Робин смотрел на свой тигель. Он дернул Неда за рукав.

— Нед, Нед! Он остыл!

Нед прошептал:

— Ты сможешь снова его нагреть. Успокойся.

— Но вы не понимаете. Если он остынет, значит, он умрет…

Один из тех, на дороге, резко оглянулся. Собака заскулила, натягивая поводок. Их услышали.

Собаки нашли их быстро. Робина тут же схватили. Нед попытался сопротивляться, но преследователей было слишком много. Им связали вместе руки и потащили в южном направлении мимо затихших таверн и домов на Флит-стрит, где если кто-то и видел их, то всячески старался спрятаться сам, мимо церкви Святой Бригитты, туда, где высокая каменная стена, поросшая лишайником, нависала из тумана.

Нед уже почти догадался, кто и куда их ведет.

Они пришли к старому монастырю кармелитов — белых братьев — насмешливо называемому Альсатия, то есть Эльзас. На этой территории обитала самая лихая бандитская шайка во всем Лондоне. Их-то главарю и выдала Элис шайку Мэтью.

Робина и Неда подтолкнули к большим утыканным гвоздями воротам в стене бывшего монастыря. Один из сопровождающих пнул ворота ногой и выкрикнул пароль. Послышался скрип засовов, и створки распахнулись. Неда и Робина провели через них, мимо троих сторожей, одетых в оборванную военную форму и вооруженных пистолями. Один из них поднес фонарь к лицам Неда и Робина и обратился к их захватчикам:

— Кого это вы привели в такое время, черт побери?

Нед хотел было заговорить. Кто-то с силой ударил его.

Он услышал позади приглушенное всхлипывание Робина, обернулся и увидел, что мальчик побелел от страха. Хотя руки у него были связаны, он сберег свой тигель в целости и сохранности; Нед видел его — почти незаметный сверток, засунутый под подпоясанный дублет. Нед снова обратился к своим захватчикам и крикнул:

— Многие жители Лондона ищут убежище здесь, на территории белого братства, с ее старинными вольностями. Я хочу знать, почему меня привели сюда насильно?

Кто-то рассмеялся и попытался подтолкнуть его.

— А ты бы пришел, если бы мы тебя попросили? Попросили вежливо?

На этот раз рассмеялись все. Но человек с фонарем вынул изо рта глиняную трубку и сказал:

— Стойте, братья. Мы должны выслушать его. Он верно говорит, у нас хорошие традиции.

Нед сказал:

— Спасибо. Вы привели меня сюда насильно. Я не знаю почему. Во-первых, я хочу, чтобы вы развязали эти веревки. А во-вторых, я хочу встретиться с вашим Герцогом.

Они опять рассмеялись и потащили пленников через большие старые деревянные ворота.

— Герцога ты увидишь. И очень скоро. А теперь шевелись, чертов нахал.

Он услышал, что ворота заперли на тройной засов.

Их провели между разрушенными зданиями белого братства. Здесь был построен маленький городок из камня и дерева, позаимствованных в заброшенном монастыре — лабиринт ветхих лачуг и покосившихся развалюх, поставленных вдоль извилистых грязных дорожек. Были там и более крепкие здания, прижавшиеся друг к другу, — трактиры, лавки, торгующие съестным, дома более состоятельных обитателей Альсатии. Из окон низеньких таверн сочился свет, оттуда доносились звуки непристойных песен и приглушенный смех. Хотя час был поздний, кучка оборванных ребятишек стояла у двери в пивную, их лица осунулись от голода и холода. Они смотрели, как мимо идут, спотыкаясь, пленники.

Наконец небольшой конвой подошел к концу темной улицы, где Робина и Неда протолкнули в дверь какого-то дома и заставили спуститься вниз по каменным ступеням, ведущим в подвальное помещение. Один из захватчиков повесил фонарь на ржавый крюк, и Нед увидел, что по стенам течет вода — это помещение, вероятно, находилось ниже уровня соседней реки — и крысы разбегаются по темным углам. Единственной мебелью были грубый деревянный стол и табурет.

Кто-то столкнул Робина с последних ступеней. Он споткнулся и тяжело упал на каменный пол. Нед сказал, задыхаясь:

— Оставьте мальчишку, черт побери. Нашли бы себе ровню и толкали его.

Они тут же врезали парню. Поскольку руки были по-прежнему связаны, он почти не мог сопротивляться. Когда разделались с Робииом, Нед тоже лежал на полу, изо рта у него текла кровь, ребра ныли — его пинали ногами до тех пор, пока кто-то не сказал с сожалением, что, наверное, его нужно оставить в покое, потому что Герцог предпочел бы видеть его живым. И тут вдруг поднялась суета, и кто-то еще сбежал в подвал по ступенькам, расталкивая конвойных.

— Нед! — радостно кричал вновь прибывший. — Нед! Мне сказали, что вы здесь!

То был Лазарь. Нужно отдать ему должное — он отступил с потрясенным видом, разглядев, в каком состоянии Нед. Робин дрожал, забившись в угол. Нед медленно поднялся на ноги. Он попробовал языком кровь, текущую изо рта.

— У меня не было возможности выбирать, — сказал он.

Лазарь повернулся и начал что-то с яростью выговаривать людям Герцога. Нед увидел, что Робин плачет, и подошел к нему.

— Ничего, — сказал он. — Им нужен я, а не ты.

— Вы не понимаете!

Робин печально смотрел на свой запечатанный тигель, который лежал на полу, целый, но холодный.

— Он мертв, — прошептал мальчик. — Ах, Нед! Он мертв.

Лазарь все еще разглагольствовал перед слугами Герцога, которые, судя по всему, довольно хорошо знали шотландца и послушались его. Они развязали веревки на пленниках и отошли, что-то бормоча, а Лазарь хлопнул Неда по плечу:

— Теперь не волнуйтесь, — сказал он с энтузиазмом, впрочем, не очень уверенно. — Здесь явно произошло недоразумение.

— Рад слышать.

Лазарь прошипел еще какие-то выпады по адресу слуг Герцога.

— Уходите. Idz sobie!

Они уходили один за другим, последний что-то угрюмо бормотал при этом. Лазарь повернулся к Неду и потер руки.

— Немного польского, — сказал он. — Я время от времени вставляю пару слов на нем — дьявольский язык, этот польский, вы ведь это помните, Нед, — и это не дает им вспомнить, что я наполовину шотландец. Шотландцев они не любят.

— Значит, их легко провести, да?

— Они глупы, как угонщики скота из Южной Шотландии, и этим все сказано.

Лазарь, удовлетворенно ухмыляясь, поправил фонарь, висящий на стене.

— Я прослежу, чтобы Герцог велел устроить вас поудобнее, не бойтесь. Вас и вашего юного друга.

Робин поднял голову. Глаза у него были широко открыты от страха.

— Герцог?

— Герцог Альсатии. Он правит здесь, и он мой добрый друг, как хорошо известно этим головорезам.

Лазарь весело махнул рукой в сторону двери.

— Я пойду и скажу им, что вам нужна квартира получше, хотя сейчас он, наверное, уже напился до беспамятства. Так что вам придется какое-то время подождать. Но я прослежу, чтобы эти дураки ничего с вами не сделали. Их предводитель хочет, чтобы с вами обращались как с особым гостем.

— Довольно странное представление о гостеприимстве. Лазарь, сделайте для меня одну вещь, а? Кажется, вы можете входить и выходить отсюда, когда вам захочется?

— Так же легко, как и сам Герцог! — похвастался Лазарь.

— Тогда узнайте для меня, нет ли сведений о некоей женщине по имени Кейт Пелхэм, которая находится в заключении в тюрьме на Вуд-стрит.

— Кейт Пелхэм, — повторил Лазарь. — Будет сделано.

Он постучал в дверь — ее открыли. Лазарь сказал им предостерегающе:

— Оставьте его в покое. Вы меня слышали?

И все ушли.

Нед услышал, как кто-то запер дверь снаружи.

Боль в разбитых ребрах стала невыносимой. Откуда-то издалека доносился смутный звон церковных колоколов.

Была полночь, настало Рождество. Робин в полном изнеможении свернулся на полу, положив тигель на согнутый локоть.

Когда пробило полночь, в тени, отбрасываемой Тауэром, на Беруорд-лейн произошли беспорядки другого рода. По обоим концам улицы были сложены праздничные костры, их подожгли, когда зазвонили колокола церкви Всех Святых; некоторые решили, что это предвестие рождественских праздников, другие, находясь на безопасном от них расстоянии, слышали в ответ, что это бунт против судей, попытавшихся проинспектировать какой-то дом на Беруорд-лейн в связи со слухами, что там прячут краденое.

Планы судей явно были нарушены — не было видно никаких представителей закона и порядка. На этой улице стоял дом, принадлежащий старому пирату Альварику Джонсону; и пока горели костры по обоим концам улицы, были отворены и подняты закрытые на засов крышки люков, ведущих в подвал дома. На веревках и блоках подняли ящики и с осторожностью выложили содержимое — то были не сокровища пиратов, хотя и ходили слухи, что они лежат здесь в большом количестве в глубоких подвалах под улицей, а корабельные пушки, порох и амуниция — все приобреталось неделя за неделей и месяц за месяцем посредством тайных краж из доков Дептфорда. Это были товары, которые сразу же узнал бы добросовестный Френсис Пелхэм, по крайней мере по записям, так как они должны были храниться на складах Ост-Индской компании.

Но они оказались здесь, в ящиках, их погрузили на поджидающие повозки и покрыли брезентом под надзором того, кого слушался даже Альварик Джонсон. Распоряжался человек высокого роста, с мягким голосом джентльмена, в черном плаще, отороченном бархатом, как если бы он носил траур. Это был Джон Ловетт, жена которого, как говорили, недавно умерла.

Недалеко от этого места, на Крэб-лейн, где жил помощник испанского посла Люсилио Фабрио, блеск костров был виден из верхних окон. Запах обугленного дерева и дым наполняли воздух, смешиваясь с густым речным туманом.

На ночь помощник посла всегда закрывал ставнями окна нижнего этажа и запирал дверь на засов. Беспорядок, царивший на улице, неприятно напомнил ему годовщину Порохового заговора, которая была несколько недель тому назад; тогда пришлось вызвать стражу из Тауэра, чтобы защитить дом от вооруженных мятежников, угрожавших ему. И из-за этих ставней он не увидел людей, которые спустя некоторое время принялись, крадучись, рыскать у его дома и у пустующего строения рядом с ним, выясняя, насколько близко друг к другу они стоят, и переговариваться тихими голосами.

Он не видел, как в промозглой тьме за несколько часов до рассвета ящики, покрытые парусиной, отнесли с величайшими предосторожностями в этот пустой дом и остались сторожить.

Он не видел, как к исходу этого позднего часа влекомые лошадьми повозки увезли корабельные пушки, украденные в Дептфорде, с Беруорд-лейн в разные сторожевые пункты старого города: к Олдгейту и Бишопсгейту, к задним воротам Тауэра, к Крипплгейту и Ладгейту — всем старинным бастионам Лондона. Там их сгрузили и спрятали.

Но спрятали их ненадолго.

В Сент-Джеймском дворце, несмотря на поздний час, все еще горели лампы, но не из-за праздничного веселья — музыканты и мимы уже давно ушли, — здесь царила бессонница.

Принц Генрих, молодой, пылкий, ходил по комнате на первом этаже. Ставни были открыты, так что яркий свет свечей отбрасывал золотистый отблеск на покрытые снегом кусты во дворе за окнами. Эти кусты были украшены фестонами ягод, которые сверкали, как драгоценные камни, под светом, падающим из окон. Принц жаловался на жару, хотя огонь уже почти догорел. Щеки его были бледными, а глаза блестели, как в лихорадке.

— Я не женюсь на испанской принцессе, — говорил он. — Не женюсь.

В это утро его отец король объявил ему, что, как только минут двенадцать дней рождественских праздников, начнутся переговоры о брачном контракте. Потом пришло сообщение от Сесила, попытавшегося осторожно объяснить мудрость такого союза.

Генрих перестал ходить и повернулся к тем, кто сопровождал его, — Спенсеру, Дункану, королевскому шталмейстеру и Мэпперли. Не было только Ловетта.

— Я этого не сделаю! — повторил он.

Советники почтительно сбились в кружок и стали его успокаивать.

— Нет, — говорили они, — конечно, вы этого не сделаете. А скоро вы сможете диктовать свою волю всем им.

Он посмотрел на них.

— Вы правы. Скоро.

Он подошел к дальней стене, где висела карта Европы.

— Собираются войска католического Хапсбурга, — сказал он, указывая на карту, — но король Франции сосредоточивает свои войска, чтобы защищать протестантские королевства против папистского зла. Когда начнутся сражения, я буду там, на его стороне, во главе английской армии; а в это время наши корабли очистят моря от испанцев. Звезды расположены благоприятно, я знаю… Все ли устроено?

— Да, — прозвучало в ответ. — Сир, уже поздно; вы устали. В предстоящие дни вам понадобятся все ваши силы.

Принц еще некоторое время внимательно смотрел на карту. Потом позволил позвать слуг, которые отвели его в личные апартаменты.

Мэпперли отправился на полуночную службу в церковь. Дункан тоже ушел, чтобы лечь спать. Но Спенсер все еще ходил по комнате, задумчиво склонив седую голову. Из открытых окон до него доносился звон церковных колоколов, а в отдаленье все колокола Лондона звонили в честь наступления Рождества. Во дворе под окнами ветерок внезапно пошевелил заснеженные кусты, так что они засверкали при свете, льющемся из дворцовых окон. Потом Спенсер остановился, рука его потянулась к шпаге, потому что он услышал, как в отдалении открываются и закрываются двери. Послышались шаги. Вошел Джон Ловетт и закрыл за собой дверь.

У него был такой вид, словно он скакал во весь опор. От его одежды несло лошадиным потом и кострами. Он снял шляпу и черный плащ и, сев на стул, провел рукой по лбу.

Спесер спросил:

— Итак?

— Все на месте. Все готово.

— И никто ничего не заподозрил?

— Джонсон подкупил местных судей.

— Вы уверены? Достаточно всего лишь одного человека, всего лишь одного…

— Совершенно уверен.

Ловетт отрывисто засмеялся.

— Откуда было кому-то узнать? Как, во имя всех святых, мог бы кто-то что-то предположить? Каперы проследят, чтобы в доме на Крэб-стрит было все необходимое на второй день Рождества. Воистину мы расшевелим логово Скорпиона…

— Воистину. Знают ли Джонсон и его люди что-то еще?

Ловетт покачал головой.

— Мы решили оставить их в неведении. На всякий случай.

Они понимающе переглянулись. Потом Ловетт налил обоим вина, и они переменили тему разговора, начав обсуждать приготовления, сделанные в Сент-Джеймском дворце к Рождеству: службы, которые пройдут в церкви, присутствие после этого принца Генриха при дворе своего отца-короля и турнир, который состоится днем позже в Уайтхолле.

Внезапно Ловетт подошел к окну, не закрытому ставнями и выходившему прямо в сад, и увидел совсем рядом с домом садовника Хэмфриза, поливающего что-то из ведра. Он поманил Спенсера, тот тоже выглянул из окна. Спенсер распахнул дверь, ведущую в сад, и подошел к Хэмфризу.

— Господи, что ты здесь делаешь в такое время? Ты что, подслушиваешь? Я велю тебя уволить, позволит принц это сделать или нет.

Ловетт стал позади него. Хэмфриз поставил ведро и отряхнулся. Взгляд его светлых глаз был кроткий, почти оскорбленный.

— Я поливал айву, — сказал он.

— Поливал? Айву? Нашел чем заниматься в рождественское утро. В разгар зимы, на земле снег. Или ты совсем спятил?

— Я должен напитать деревья водой, которая омыта лучами Юпитера, — мягко пояснил Хэмфриз.

Он указал на яркую серебряную звезду высоко на востоке ночного небосклона.

— Это вода из озера. Понимаете, она содержит в себе лучи этой планеты, но только в течение двенадцати часов, так что ею нужно немедленно напитать айву — в тот час, когда Юпитер достигает зенита, иначе все ее благоприятные свойства исчезнут.

Спенсер занес кулак, как будто хотел нанести удар. Ловетт удержал его.

— Я делаю это для принца Генриха, — продолжал Хэмфриз. — Плоды айвового дерева, надлежащим образом питаемого, это сильное противоядие. А айвовые деревья, привитые в полнолуние и питаемые водой, которую благословил Юпитер в середине зимы, оказывают особенно сильное воздействие.

— Ба! — сказал с отвращением Спенсер и вернулся в дом.

Ловетт пошел за ним, и, войдя в комнату, запер на засов все ставни и дверь.

А Стивен Хэмфриз занимался своим делом спокойно, с блаженной улыбкой на лице, он поливал деревья, и шрам на его шее под лунным светом казался багровым.

35

Сами бедные, алхимики обещают богатство, которое никак не появляется; мудрые в своем нескрываемом самомнении, они падают в яму, которую сами же и выкопали.

Папа Иоанн XXII. Эдикт против алхимии (1317)

Глубоко в лабиринте кривых закоулков Альсатии стояла таверна — лачуга из камней, взятых из старого здания капитула кармелитов. Над ее дверью на ночном ветру скрипела грубо намалеванная вывеска, и фонарь освещал надпись «Трактир “Иерусалим”». Внутри всю ночь продолжалась попойка, и в самом центре густого табачного дыма сидел Герцог Альсатии и весь его совет. Было четыре часа, рождественское утро.

Герцог был грабителем, убивавшим всех, кто встанет у него на дороге. Совет состоял из банкротов, игроков и таких же, как он, убийц, бесчестных стряпчих, пары священников-расстриг и нескольких старых солдат из Нидерландов, которые нашли здесь множество возможностей либо драться с силами закона и порядка — силами, которые очень редко пытались вторгнуться на эту изолированную территорию с ее вольностями, либо драться друг с другом, — а это казалось делом неизбежным, судя по виду, с которым они дотягивали рейнское из своих пинтовых кружек и переругивались за игрой в кости и карты. Шлюхи в ярких отрепьях сидели и смотрели из темноты, иногда удаляясь на время с тем или иным мужчиной.

Перед такой вот компанией и предстал Нед Варринер — потрепанный, избитый и усталый, — а также дрожащий, не отстающий от него Робин. По сравнению с Герцогом и его разгульной шайкой беспутные друзья Мэтью казались детьми, играющими в разбойников. Лазарь стоял среди них, позади кресла Герцога. Он подмигнул Неду, но Неду показалось, что улыбается он как-то нерешительно.

— Мастер Нед Варринер, — объявил один из стражей и кто-то вытолкнул Неда вперед. — Приведен сюда, на территорию старинных вольностей белого братства по вашему приказанию, ваша милость.

Нед оцепенел. Они уже говорили это — его привели сюда с какой-то целью. С какой? Из-за злобы, которую Герцог питал к Мэтью? Если так, туго ему здесь придется.

Конвойный пнул его.

— Наклони голову, черт тебя подери!

Нед склонил голову перед Герцогом, человеком, который выглядел, пожалуй, отвратительнее, чем все остальные в этом освещенном свечами кругу: мясистое лицо в шрамах и тучное тело, облаченное в какое-то солдатское платье времен Елизаветы.

Герцог сердито посмотрел на него осоловелыми от выпитого глазами.

— На колени, — сказал он. — На пол. Малый тоже.

Нед встал на колени. Робин последовал его примеру. Нед произнес:

— Милорд, я понял, что это место известно как территория вольностей белого братства. Как обитель свободы.

— Так и есть. Для всех, кроме папистов и проклятых шотландцев.

Нед увидел, что Лазарь снова ухмыльнулся и поглубже натянул шляпу.

— Я ни то ни другое, — сказал Нед, — как и мой товарищ. Если вы не хотите освободить нас, скажите хотя бы, зачем нас сюда привели.

Герцог помрачнел и подался вперед.

— Ты — брат Мэтью Варринера, верно? Он надул меня, этот Варринер. На десять золотых.

Десять золотых. «Ах, Мэтью, — подумал Нед, — как же ты был беспечен: сделать такого человека своим врагом из-за такой пустяковой суммы». Нед снова попробовал заговорить. Один из прихвостней Герцога ткнул его в ребра, и он согнулся пополам, с трудом переводя дух.

— Но не из-за этого, — медленно продолжал Герцог, — ты здесь.

Он оттолкнул кружку с элем и оперся локтями о стол, не обращая внимания на разлитое вино и табачный пепел.

— Что нам нужно, так это золото.

Нед все еще пытался набрать воздуху в легкие и сказал:

— У меня нет золота.

Герцог поскреб подбородок.

— Мне рассказали, — сказал он, — что это не так.

Он обратился к какой-то неясной фигуре, стоявшей в тени позади него:

— Напомни всем нам, дружок, что ты нам рассказал. О брате Мэтью Варринера.

Человек, который вышел вперед, был худ и чисто выбрит, одет в черное, почти как духовное лицо. Он уставился на Неда, и лицо его исказилось в знакомой ехидной улыбке.

Стин. Бывший союзник его брата. Здесь, в Альсагии.

Стин повернулся к Герцогу и ко всем остальным.

— Когда-то этот человек был шпионом при дворе, девкой Нортхэмптона, — сказал он ровным голосом. — И у него есть нечто такое, что должно принадлежать более достойному человеку, чем он. Нечто такое, что должно принадлежать нашему доблестному предводителю.

Он замолчал и оглядел всех присутствующих.

— Он владеет тайной получения золота.

Нед сердито встал.

— Ты забыл рассказать Герцогу, что ты — прирожденный лжец, Стин. Если бы я на самом деле владел тайной изготовления золота, неужели я стал бы жить в таком месте, в каком жил, и одевался бы вот так? Я не обладаю этой тайной. Никто не обладает.

Тихое разочарованное бормотанье всей компании начало постепенно перерастать в сердитый рев. Герцог повернулся к Стину, вид его не предвещал ничего хорошего.

— Ты сказал мне, что этот человек — алхимик.

Стин быстро ответил:

— Он еще и хитрый обманщик. Он знает гораздо больше, чем говорит, ваша милость. Вы помните женщину по имени Элис, которая передавала вам сведения о шайке Варринера? Она рассказала мне, что этот человек стоит на краю важного открытия. Она сказала, что он почти открыл тайну философского камня в своей лаборатории в Аллее Роз.

Нед все еще не мог отдышаться. Значит, это правда. Элпс предавала его брата. Элис также знала о тигле Неда, о пекарне в Аллее Роз — благодаря Робину, который стоял теперь позади него, ссутулившись, бледный от страха.

А Стин, как крыса с тонущего корабля, тоже, судя по всему, переметнулся в шайку Альсатии. Они сговорились и погубили Мэтью. Теперь пришла очередь Неда.

— Если этот заключенный нам бесполезен, тогда предайте его суду! — гаркнул кто-то.

— Нет, прирежьте его! — крикнул другой. — И выбросьте в реку.

— Выбросьте его, выбросьте его, — и они ударяли в такт словам своими пинтовыми кружками.

Лазарь встал и визгливо прокричал среди этого шума:

— Выслушайте его! Выслушайте его, черт вас побери. Если вы только дадите ему шанс, он скажет вам, как он завладел тайной золота…

— Я это отрицаю, — холодно произнес Нед. — Никто не может сделать золото, и я меньше всех.

Маленькие глазки Герцога, выглядывающие из мясистых складок его лица, еще больше сузились. Лазарь возбужденно приплясывал рядом с Недом.

— Заткнись, — прошипел шотландец. — Ты знаешь больше, чем говоришь, разве не так?

Потом, видя, что Нед продолжает молчать, он выругался и повернулся лицом к обществу. В то же время он сунул руку в свои выцветшие пурпурные штаны и вынул маленькую медную миску. Нед мысленно застонал.

— Ваша милость, мастер Нед Варринер дал мне вот это на сохранение. Это миска, которая может делать золото, когда бы вы ни пожелали; и это всего лишь образец того, чего он может достичь! Он сможет показать вам больше, целые слитки золота, но его лаборатория в Аллее Роз и его священный плавильный горн разрушены людьми короля. Но все равно, у него осталась тайна, глубоко в сердце…

Нед схватил его за руку.

— Ад и преисподняя, что вы делаете?

Лазарь обернулся к нему и тихо процедил:

— Молчи, парень, не то ты труп.

Он шагнул вперед, протянул миску Герцогу и его товарищам, словно она сама была из золота. Миска, судя по всему, была совершенно пуста.

Но Нед видел, что внутри она покрыта тонкой восковой пленкой.

— А теперь смотрите, леди и джентльмены, — произнес нараспев Лазарь, — видите эту маленькую миску, изготовленную мастером Недом в его алхимической лаборатории? Она просит, чтобы ее нагрели, чтобы ее одарили теплом, как птица-мать согревает своих птенцов.

— Ложь, — устало сказал Нед, — все ложь.

— Здесь наличествует rubedo, — продолжал Лазарь, — здесь наличествует совершенное разложение нашего семени.

Одной рукой он держал миску над лампой, пальцами другой выразительным жестом описывал над ней круги.

— Таким образом тайна золота высвобождается, таким образом яйцо высиживается — и вот преобразование завершено!

Он благоговейно держал миску перед Герцогом и его людьми. На дне было немного блестящих крупинок.

— Золото, — объявил он. — И можно сделать больше, гораздо больше, если нашему алхимику, мастеру Неду Варринеру, предоставить вольности Альсатии и позволить ему работать здесь для вашей милости!

Герцог жадно уставился на золотые крупинки, которые заманчиво сверкали на дне миски.

— Это правда? — проревел он.

Он посмотрел на Лазаря, потом на Неда.

— Это правда?

Стин слушал и смотрел, переводя оценивающий взгляд с одного на другого. Нед вышел вперед, намереваясь заговорить. Но Лазарь локтем отодвинул его с дороги.

— Ваша милость, мой друг излишне скромен, — пояснил Лазарь. — Ну да, он действительно владеет тайной философского камня! Только дайте ему несколько дней, и он обеспечит вас неограниченным количеством золота — всех вас, ваша милость!

Глаза Герцога алчно горели. Нехотя он вернул миску Лазарю и испытующим взглядом впился в Неда. Потом повернулся к совету.

— Очень хорошо. Итак, я предлагаю дать Неду Варринеру несколько дней, как просит мастер Лазарь, чтобы он явил нам тайну алхимии. Все ли мы согласны?

— Да, — закричали они. — Да!

И стукнули кружками об стол.

Нед посмотрел на Лазаря ледяным взглядом, потом опять на Герцога.

— А если я не сумею сделать для вас золото?

— Тогда ты умрешь. — Герцог медленно улыбнулся. — Но ты сделаешь золото. А потом ты станешь свободным человеком в Альсатии, поклявшимся противостоять подписям и печатям, повесткам, и ордерам, сержанту и приставу и судье…

— И смерть шотландцам и чужакам! — крикнул один из его товарищей.

— Смерть маленькому горбуну Сесилу!

— И старому содомиту графу Нортхэмптону!

— А также папе. Будь они прокляты! Вечные им муки!

Все подняли кружки и выпили до дна. Герцог сказал вдруг:

— Бросьте Варринера обратно в камеру. Он пока что не свободный человек Альсатии.

Двое стражей Неда грубо схватили его за руки и потащили было прочь, как вдруг Герцог заметил Робина.

— Что это за малый с тобой?

— Он ничего не знает о золоте. Он просто случайно прибился ко мне. Отпустите его.

Герцог встал — дюжий, с мощными плечами, в старом солдатском костюме. Нетвердой походкой он подошел и обхватил рукой худое лицо Робина.

— Что это случилось с твоими ушами, малый? А?

Робин ответил, запинаясь:

— Милорд, их отрезали. Решили, что я виновен в краже…

Герцог грубо повернул его лицо туда-сюда, сердито глядя на обрубки ушей. Потом внезапно расхохотался.

— Да ты такой же, как мы. Будь я проклят, если это не так! Корноухий преступник, в твои годы! Сколько тебе годочков? Пятнадцать? Шестнадцать? Отпустить его, — рявкнул он своим стражникам, — дать ему еды и постель на всю ночь, и девку; сегодня он может присоединиться к нам на рождественском пиру!

Робин в отчаянье смотрел на Неда, побледнев еще больше, если это вообще было возможно.

— Иди с ними, — тихо сказал Нед. — И беги отсюда, как только сможешь. Иди к Пэту, на Бригитта-Филдз…

И тут Неда уволокли. Последние слова Герцога звенели у Неда в ушах:

— У тебя есть семь дней, чтобы сделать золото, друг мой. Если не сделаешь, прощайся с жизнью.

Спустя три часа Пед проснулся от звука открываемой двери, к которой вело несколько крутых ступенек, и впустившей лучи жиденького солнечного света. Нед с трудом встал с соломенного матраса, лелеявшего в углу камеры.

Это был Лазарь. Он принес тарелку с хлебом и сыром, кувшин вина и большой тяжелый мешок за плечом.

— А твой мальчишка-то, — заявил он, — похоже, удрал ночью из Альсатии. Герцог будет недоволен. Он не любит, когда пренебрегают его гостеприимством.

Он стал разводить огонь в очаге в углу комнаты. Нед взял кусок хлеба и с жадностью откусил. Умница Робин. Он пойдет на Бригитта-Филдз и найдет Пэта. А Пэт поможет ему выбраться отсюда.

Он огляделся и мысленно посмеялся над собой. Все констебли и шерифы Лондона, вместе взятые, не смогут освободить его из Альсатии. На это нужно целое войско.

Хлеб был черствый, он выпил немного вина, чтобы проглотить его.

— Если таково гостеприимство Герцога, не думаю, что многие притязают на него. Зачем вы стали поддерживать этого мошенника-стряпчего, говоря Герцогу, что я умею делать золото? Вы что, сошли с ума?

— Сошел с ума? По крайней мере, я сохранил вам жизнь. У меня есть еще много разных трюков, чтобы ублажать Герцога пару дней, — золотые монеты, спрятанные в глине, серебро, покрытое золотыми пластинками… Смотрите, я принес вам кое-что, чтобы вы могли приступить к делу.

Он открыл свой мешок и достал оттуда стеклянный тигель, тарелку для нагревания и несколько фляжек с неведомым веществом.

Нед нетерпеливо вскрикнул и заходил по камере.

— Я в это не верю.

Но Лазарь не унимался; он установил металлическую решетку над горящими углями. Потом лукаво посмотрел на Неда.

— Кстати, я узнал кое-что о вашей Кейт Пелхэм.

Нед остановился.

— И что?

— Она на свободе. Вчера ее выпустили из тюрьмы на Вуд-стрит. Кто-то заплатил за ее освобождение.

Нед схватил его за плечо.

— Кто? Почему?

Лазарь попробовал высвободиться.

— Это все, что я слышал. Я решил, что хорошо потрудился.

— А обвинения с нее сняли?

— Никаких обвинений.

Лазарь с уязвленным видом оправил свое просторное платье.

— А теперь давайте перейдем к делу, хорошо? Огонь я развел. Вот тут есть тигель. Нужно все начать с первичных материалов.

— Вино и навоз, — сказал устало Нед. — Просто не верится, что мне предстоит увидеть все это снова.

Нед подошел и посмотрел сквозь решетку. Лазарь порылся в мешке и вытащил маленькую полотняную сумку.

— Вот они! Первичные материалы. Спрашивайте меня обо всем, о чем хотите, — о Фичино, об Агриппе, о Тритемиусе, даже о самом Джоне Ди — я ваш человек! Я когда-то встречался с ним, знаете ли.

Нед обернулся.

— Вы встречались с Джоном Ди?

— О да!

Лазарь энергично смешивал какие-то темные катышки — очевидно, сушеный навоз с вином, которое вылил в тигель из кувшина, принесенного Неду.

— Я пошел повидаться с ним в его дом в Мортлейке. Перед самой его смертью. Мне пришлось немного подождать, потому что он составлял гороскоп для какой-то важной особы — знатной леди из придворных принца Генриха. Леди, которая имела слабость к вину. И она была ожесточена — очень ожесточена — против своего мужа; я слышал, как они беседовали потом. Я думаю, что она пришла просить доктора Ди навести на него порчу.

— Как ее звали?

Лазарь нахмурился.

— Ловетт. Да, так. Миссис Сара Ловетт.

— Ах, — сказал Нед, прижав руку ко лбу, — вот вам ваша мудрость древних! Вот как на самом деле Джон Ди все узнал, вот как он разобрался во всем этом. Сара Ловетт! Если бы я только знал.„

И он в возбуждении зашагал по камере.

Лазарь посмотрел на него настороженно — он ворошил уголь, — в его взгляде была еще и жалость.

— Ну, мастер Нед, успокойтесь. Скоро мы что-нибудь такое сделаем, не бойтесь. Мы можем сделать это вместе. Сделаем красный камень.

— Я ничего об этом не знаю. Я не могу сделать философский камень для Герцога.

Лазарь нагнул голову набок.

— Как можно так говорить? — насмешливо спросил он. — Когда у вас есть рецепт самого доктора Дп?

— Откуда вы узнали о письме?

— Я заинтересовался, когда вы процитировали мне девиз Ди. Qui non intelligit… Стин рассказал мне остальное.

«А Стину рассказала Элис».

— Дайте его мне, — ластился к нему Лазарь. — Чтобы ублажить Герцога на какое-то время. Иначе — терпения у него хватает ненадолго, как вы знаете, самообладания тоже.

Нед колебался. Потом вынул два потрепанных листка с письмом к Ариелю и отдал Лазарю.

Лазарь уставился на них, потом восхищенно вздохнул.

— «Ариелю я дам дар золота». Рецепт самого доктора Джона Ди…

— Сколько времени дал нам Герцог? Когда он поймет, что ничего не получается?

— Но у нас получится!

— Сколько времени, я спрашиваю?

— Ах, мы всегда можем как-то одурачить Герцога, вы и я. Дайте-ка мне взглянуть. «Сначала исходный материал должен быть погружен в spiritus vini, затем выращен в запечатанном сосуде в священном горне, носящем знак, который также питает многих пилигримов…» Знак, который питает пилигримов? Что это такое?

— Створка раковины, — сказал Нед. — Знак святилища Святого Иакова в Компостелле.

— Ну конечно! Я найду такие створки и превращу наш огонь в святилище, в священный горн. Что там дальше? «Пусть земная часть хорошо прокалится…»

Нед оставил Лазаря бормотать над письмом. Сам же сел за стол и положил голову на руки.

Кейт на свободе. Но надолго ли?

Лазарь обернулся.

— «Местные птицы справедливости» — что это значит?

— В этом разбирается Робин, а не я.

— Вы хотите сказать, что этот ваш безухий малый знает об этом? Черт, черт, если бы я знал. Я найду его и спрошу…

Нед быстро встал. На этих поисках золота лежит проклятие. Каждый хочет узнать тайну его получения, и это его губит.

— Не смейте и близко подходить к мальчишке. Я вас предупреждаю — если с ним что-нибудь случится, я скажу Герцогу, что вы на самом деле шотландский враль, а вовсе не наполовину поляк. Понятно?

Лазарь обиженно промолчал и отвернулся; он еще немного повозился над тиглем, потом дело дошло до вонючей стадии, хорошо известной Неду.

Потом на наружной лестнице загрохотали шаги, вошли стражники Герцога и грубо велели Лазарю убираться вон. Они стали вокруг Неда и проговорили:

— Герцог недоволен, что твой малый отверг его гостеприимство. И мы тоже. Куда он делся?

— Откуда мне знать?

Кто-то ударил его. Нед ударил в ответ. Трое держали его, он вырывался, они издевались над ним, называя девкой Нортхэмптона, и при свете мерцающего тигля они повалили его на пол.

Они вытворяли с ним такое, что ему отчаянно хотелось оказаться далеко отсюда — или умереть. Или и то и другое вместе.

Он попытался вспомнить имена семерых ангелов Ди, чтобы отвлечь свой ум от того, что происходит. Он тихонько произносил эти имена — Сабатиэль, Мадимиэль, Семелиэль. Но это тоже не помогало.

А потом он осознал, что в подвал вошел Стин и молча наблюдал за происходящим, и его глаза горели от омерзительного наслаждения; а тигель, который Лазарь поставил нагреваться на огне, испускает серные испарения, исходящие от скорбных plantities. Наконец они оставили его и пинками затолкали в угол, в кровоподтеках, дрожащего.

Разложение мертвого остова надежды.

Он лежал, распластавшись на каменном полу, жалея, что не умер.

36

На следующий день она свое —

Чуть глаз живой заметил свет с востока —

Покинула проклятое жилье,

Дабы злодею отомстить жестоко.

Эдмунд Спенсер (ок. 1552–1599). Королева фей. Книга 5, песнь VI, стих 35

Ночью Кейт разбудил Себастьян, закашлявшийся во сне. Она пошла успокоить его, и после того как он затих, провела оставшуюся часть ночи на раскладной кровати в его комнате. Больше она не спала. После тюремных звуков тишина большого дома казалась гнетущей.

Рассвело, и она откинула занавеску, чтобы видеть солнце, сверкающее на замерзшем снегу за окном. В доме Пелхэма первый день Рождества всегда бывал днем тишины и строгости — посещение церкви утром и вечером, молитвы вместе со слугами перед полуденной трапезой.

Когда Кейт спустилась с Себастьяном к завтраку, она поняла, что муж уже ушел. Наверное, он пошел пораньше в церковь. Она видела, что Себастьяну хорошо с няней, и решила в отсутствие мужа заняться домашним хозяйством, поскольку знала, что привычные занятия и работа лучше всего утешают в беде и горести. Она попросила управляющего принести все счета за последний месяц, в основном за провизию и уголь, а также счета от доктора за лечение Себастьяна. Но тот ответил, несколько недоумевая по поводу ее неведения:

— Все счета уже оплачены, сударыня.

Она откинулась назад и посмотрела на него.

— Оплачены? Все целиком?

— Ну да. За то время, пока вы ездили навестить ваших родственников.

— Оплачены моим мужем?

— Именно так. Мы вчера просмотрели их. Никаких задолженностей.

Она прижала пальцы ко лбу, потом отвела их и покачала головой.

— Ну конечно. Как глупо с моей стороны. Он же мне сказал.

— Да, сударыня.

Управляющий поклонился и хотел выйти.

— Подождите. Счета от врача. Он оплатил все счета от врача?

— Да, сударыня. Я видел, как он это сделал.

Она кивнула и разрешила ему уйти.

Счета от врача, накопившиеся за последний год, превышали сорок фунтов. Всего неделю назад Пелхэм предупредил ее, что на новой службе ему платят недостаточно, чтобы разделаться со всеми долгами и обеспечить им жизнь, к какой они привыкли; этого не стоит ждать ни через год, ни через два года.

Синяк на щеке, на том месте, где Пелхэм ударил ее в тюрьме, ныл. Она быстро приложила к нему руку.

Она подумала о Неде и о том, что он ей рассказал.

Она подошла к кабинету мужа, где прошлой ночью застала его за работой, отперла дверь, потом отперла ящик его письменного стола. Пелхэм не знал, что у нее есть ключи. Он забыл, что дом со всей обстановкой до их свадьбы принадлежал ей.

Она заглянула в ящик и увидела несколько счетов, сложенных вместе, и все они были помечены как оплаченные, и стояла дата — вчерашний день. Кейт увидела письмо о долге ростовщику Дюпре и развернула его. То была бухгалтерская запись суммы, которую одолжил ее муж, проценты на нее, как она знала, резко выросли за последние два года. Она увидела, что этот счет тоже подписан и на нем стоит печать, означающая, что он оплачен.

Видимо, совсем недавно — судя по всему, пока она была в тюрьме на Вуд-стрит, — ее муж получил крупную сумму денег. Как? Что он сделал, чтобы заработать ее?

Она раскрыла еще один пакет с документами и быстро прочла их, прислушиваясь, не вернулся ли муж. Она поняла, что эти бумаги имеют отношение к спуску двух новых кораблей Ост-Индской компании, который состоится завтра после полудня в доках Дептфорда. Ее муж, кажется, должен был играть какую-то роль в связанной с этим церемонии.

Здесь у Пелхэма были записаны все подробности, касающиеся спуска кораблей. Она прочла о королевской страже, о фанфарах, которые должны были зазвучать, когда король и его семейство прибудут на церемонию, и о семи пушках, которые должны будут выстрелить, давая сигнал к спуску. И все время, пока она читала, ей слышался голос Неда, зачитывавшего ей фразы из письма к Ариелю, из письма, которое, как он боялся, и было тем самым потерянным письмом, что Рейли ждал от своего друга Джона Ди и в котором сообщались под видом рецепта изготовления золота сведения о заговоре, имеющем целью освободить старого моряка и, возможно, свергнуть с трона самого короля. Еще до конца года.

«Берегись, Меркатор растет до полного размера под громкие фанфары и взрывы… При виде Серебряной Луны, поднявшейся, чтобы совершить возлияния, Благородный Принц будет вознесен, а Лев падет…»

Ариель — это Рейли. Это она смогла сообщить Неду. Но Меркатор? Серебряная Луна?

— Меркатор, — повторяла она самой себе, — Меркатор. Нед не сумел расшнфоровать, что это значит. Он знал, и она знала, что «Меркатор» по-латыни означает «купец», но теперь она подумала о другом.

Купец. Торговец. Торговля, растущая до полного размера. Растущая. Она резким жестом положила бумаги на стол.

«Рост торговли»…

Она снова просмотрела бумаги Пелхэма. Руки у нее дрожали. Кейт снова прочла содержащиеся там приказания, касающиеся клерков, трубачей, пушечной пальбы, которые дадут сигнал к спуску. «Под громкие фанфары и взрывы…»

Она отбросила бумаги, чуть было не уронив их на пол. Вот что искал Нед. Все это должно произойти во время спуска кораблей завтра, и Пелхэм замешан в этом — Пелхэм, которому недавно заплатили крупную сумму денег, такую крупную, что этих денег хватило расплатиться со всеми его долгами, и он утаил это от нее.

Руки ее, только что дрожавшие, теперь были спокойны. Она заперла бумаги в стол и вышла из кабинета.

Нужно найти Неда. Она должна рассказать ему обо всем этом. Но сначала нужно сделать так, чтобы Себастьян был в безопасности, подальше от всего этого.

На Колман-стрит, ведущей от церкви Святой Маргариты в Лотбери, на север, к городской стене у Мургейта, среди аккуратных лужаек и плодовых садов стоял особняк Джильберта, графа Шрусбери. На рассвете пахнущий углем дым поднимался из высоких каминных труб, торчащих среди множества остроконечных крыш, потому что то был первый день Рождества, и слуги графа встали рано, чтобы развести огонь и проветрить комнаты, предназчавшиеся для гостей, которых граф ожидал в этот праздничный день. Жена графа леди Мэри сообщила им, что уже прибыли двое неожиданных гостей, родственники графа, — это была молодая женщина с маленьким сыном не старше двух лет, который, как им сказали, был болезненным ребенком.

В это утро у графа побывал еще один посетитель — странный неприятной наружности человек в широкополой шляпе и в светлом просторном плаще, человек, которого из-за его речей и манер слуги приняли за безумца, но он не был безумцем, сурово сообщил им управляющий; скорее, это был мудрейший человек, хорошо постранствовавший по континенту и сведущий в науке о растениях и в астрологии, а от таких вещей люди часто кажутся полусумасшедшими, хотя они вовсе не являются таковыми. Некоторое время назад он работал у Шрусбери, с четырьмя своими садовниками, и поскольку сегодня было Рождество, он на этот раз пришел не работать, а поздравить графа и всех его домочадцев. Потом он спросил, можно ли ему осмотреть сад, в котором сделал очень многое; и слуги, следившие за ним из окон большого дома, видели, как он бродит вокруг по мощеным дорожкам, где утреннее солнце уже растопило снег и теперь блестело на шпалерных грушевых деревьях, которые он же и посадил.

Слуги видели, что этот странный человек привел с собой крупного, рослого юношу лет шестнадцати-семнадцати, повсюду ходившего за своим хозяином. Но он не был таким здоровым, каким казался с виду, потому что, находясь в саду, он забился в припадке. Они видели, что он упал и заметался с пеной у рта, в точности как это бывает с нищими-эпилептиками на лондонских улицах. Те, что подобрее, пошли предложить свою помощь, и когда припадок кончился, его отнесли в большую комнату для прислуги и положили отдыхать у огня.

А потом гости лорда Джильберта, его родственники, собрались в утренней гостиной. Прислуживать им было приятно, потому что молодая женщина была немногословна, но любезна, и вся прислуга, даже суровый управляющий, были очарованы ее маленьким мальчиком с черными вьющимися волосами и розовыми щечками. Поев с большим аппетитом, он вышел, хорошо закутанный, в сад с лакеем поиграть в марширующих солдатиков, а его мать наблюдала на кухне, как для него готовят отвар из трав. Мальчик всем сообщал, что хочет стать солдатом. Даже странный садовник остановился, погладил его по головке и спросил, как его зовут.

Кейт, смотревшая из окна, видела лицо садовника, когда он выпрямился после разговора с ее сыном. Внезапно она ощутила смятение, что сердце у нее сжалось: ей показалось, что она уже видела этого человека, хотя и не помнила где. Кейт нахмурилась и покачала головой, встревоженная каким-то навязчивым воспоминанием.

Она вышла, чтобы позвать Себастьяна в дом. Садовник повернулся к ней и улыбнулся, и она заставила себя улыбнуться в ответ. Она понимала, что несправедлива; но тут Кейт увидела шрам у него на шее и снова подумала — я, должно быть, знаю его…

Пока горничная мыла Себастьяну руки, лорд Джильберт подошел и встал рядом с Кейт. Он произнес:

— Это человек раньше был солдатом. Он храбро сражался в Нидерландах.

— Это оттуда у него этот ужасный шрам?

— Да. Испанцы пытали его во время осады Остенде. Это испытание положило конец его службе. Теперь он садовник. Он работал у многих знатных людей. Одно время Сесил и я соперничали из-за его услуг. Вы должны приехать сюда весной, и тогда вы увидите наш сад во всей красе. Вы можете посещать нас, моя дорогая Кейт, в любое время, когда вам будет угодно.

Кейт была тронута теплым приемом, который оказали ей Шрусбери и его жена.

— Вы, дядя, прислали нам приглашение, — пояснила она, придя к Шрусбери, — как вы делаете год за годом, я очень надеюсь, что мы по-прежнему желанные гости здесь, хотя мы с вами очень долго не виделись.

— Всегда будем рады вам, — сказал Шрусбери пылко, — всегда.

Явно очарованный мальчиком, он отвел Кейт и Себастьяна в свой кабинет, где показал малышу коллекцию старинных кинжалов и шпаг, украшенных драгоценными камнями, — все это были напоминания о его славных предках. Себастьян указывал на оружие с восторгом и болтал с леди Мэри о том, какие красивые цвета у драгоценных камней и о том, как он хочет иметь шпагу, как у папы. Леди Мэри нашла для него игрушечное оружие, которое когда-то принадлежало ее детям, и Шрусбери, посмотрев на свою жену с мальчиком, предложил Кейт:

— Оставьте-ка нам его на день. Скоро прибудут новые гости, другие дети. Устройте мальчику настоящее Рождество. Это будет для него лучше, чем провести праздник в молитвах. Оставайтесь здесь и сами. Мэри будет очень рада.

Кейт знала, что Шрусбери и его жена, симпатизировавшие католикам, испытывали отвращение к ее мужу и его пуританскому образу жизни.

— Вы очень добры, — сказала она. — Дядя, а можно я оставлю Себастьяна здесь на некоторое время? Я должна кое-что сделать. Мой муж очень занят, назавтра планируется спуск кораблей на воду.

— Непременно оставьте. Делайте ваши дела. Потом возвращайтесь. Побудьте с нами, сколько вам захочется.

— Я очень благодарна.

И она пошла обнять Себастьяна и сказать ему, чтобы он вел себя хорошо, пока ее не будет. Он тоже обнял ее, и сразу быстро занялся игрушечной пушечкой, которую нашла для него леди Мэри.

Кейт закуталась в плащ и вышла из дома. Мысли ее стремительно неслись. Она должна найти Неда. Будет ли он в Аллее Роз? Она отчаянно надеялась, что будет. Если нет, то кто-то там должен знать, где он.

Она не видела садовника, пока он не оказался почти что прямо перед ней. Высокий юноша, бледный после приступа, держался в стороне. Она кивнула и хотела пройти мимо, но садовник стал у нее на дороге. Он сказал:

— Я удивлен, что вы оставляете ребенка без присмотра.

Вмешательство постороннего человека вызвало у нее раздражение.

— Без присмотра? — возразила она. — Он в полной безопасности с милордом Шрусбери. А я ухожу ненадолго.

— Безопасность, — проговорил он почти что про себя, — является преимущественной заботой всех нас. Ваш муж в настоящее время заботится о безопасности короля, верно?

Она внимательно посмотрела на него.

— Он имеет отношение к завтрашнему спуску кораблей на воду, если вы это подразумеваете. Извините меня. Мне нужно идти.

— Спуск корабля. Конечно. Он должен постараться, чтобы в логове Скорпиона ничто не пошевелилось. Воистину напряженное время для всех верных слуг короля.

Он повернулся и ушел, и юноша вместе с ним. Кейт смотрела ему вслед. Логово Скорпиона? Он, конечно, безумен; хотя она слышала, что иногда эти садовники несут всякий вздор о звездах, о сверхъестественных вещах.

Потом она вспомнила, где видела его раньше. Он разговаривал со стражей в тот день, когда ее выпустили из тюрьмы на Вуд-стрит. Было ли это совпадением?

Наверное. Она поспешила дальше, нужно было найти Неда, рассказать ему о своих опасениях, связанных со спуском кораблей.

Пелхэм был не в церкви — он находился сейчас в Дептфорде. Обязанности действительно заставляли его торопиться, как и сказала Кейт графу Шрусбери. Наняв одну из немногих лодок, курисировавших по реке в этот день, он отправился туда, чтобы забрать план, который забыл вчера в конторе.

Из-за праздника на пристани было пустынно. Легкий ветерок с реки теребил плащ, Пелхэм стоял один и смотрел на два почти готовых судна. «Рост торговли», стоявший в своем сухом доке, был почти готов. Его палуба была покрыта сверкающим инеем.

«Перечное зерно» будет спущено со слипов. У этого маленького судна под корпус были вставлены клинья, при помощи которых будут удалены блоки из-под него. Вчера он видел здесь людей с длинными направляющими шестами, возившихся с обеих сторон корабля. Другие карабкались вниз-вверх по судну, накладывая расплавленный жир на платформу для спуска, чтобы судно легче сошло на воду.

Флаг, уже украшающий главную мачту «Перечного зерна», трепетал на ветру. Немного дальше на пристани была смотровая площадка, где соберутся король и его свита. Позади нее находилась почти готовая платформа; отсюда королевская стража будет наблюдать за своим монархом, а пушки выстрелят, чтобы подать знак к спуску.

Пелхэм прошел под зимним солнцем в свою контору, чтобы взять план платформы. Он потянулся за ключом, чтобы открыть дверь, и остановился.

Дверь уже была приоткрыта. Он удивился, потом рассердился. Ночной сторож должен был охранять ее. Пелхэм вошел и закрыл дверь. Внутри было темно и очень холодно, поскольку дрова в печи давно прогорели. Он зажег свечи на своем столе, сел и начал рыться в бумагах.

И тут он понял, что в конторе уже кто-то есть, что этот кто-то стоит в тени и наблюдает за ним. Он удивленно вскрикнул. Это был Джон Ловетт.

Пелхэм быстро встал из-за стола и сказал смущенно:

— Простите мое удивление. Я не думал, что сегодня здесь окажется кто-то еще.

Ловетт шагнул в круг света. Он был весь в черном.

— Я только что был в церкви, — пояснил он, — и пришел проверить кое-какие детали завтрашнего спуска.

— Я думаю, все в порядке, — сказал Пелхэм, все еще не оправившись от удивления.

Ловетт кивнул.

— Конечно, у меня есть официальная программа от сэра Томаса Смита из Ост-Индской компании. Но теперь мне бы хотелось узнать ваши планы, мастер Пелхэм.

Он улыбнулся. Но сегодня он и выглядел, и говорил как-то необычно. Его взгляд, прежде всегда такой открытый и доброжелательный, теперь терялся в неверном свете свечей. Мысль об анонимных платежах, которые Пелхэм принял в обмен на прекращение расследования краж, шевельнулась в нем, как какой-то отвратительный червь, но ведь Ловетт не знает о них, не может знать…

И Пелхэм объяснил Ловетту, как все организовано — насколько он знал сам; рассказал о тщательном согласовании во времени всех частей церемонии и о платформе, которую быстро строили под его личным надзором для стражи короля.

Ловетт вставил:

— Вы очень добросовестны. И ваше появление здесь избавляет меня от необходимости прийти к вам позже с новыми указаниями. Вам ведь сказали, не правда ли, о необходимости обеспечить платформу опорами еще и для семи пушек?

— Да, для церемониальных пушек.

— Вот именно. И в утро спуска вы лично проследите, чтобы группа вооруженных людей, которые придут к вам за своими полномочиями, получила доступ к складам амуниции, которые находятся в конце пристани и от которых у вас есть ключ, — равно как и доступ на эту платформу. Вы узнаете их по зеленым и серебряным лентам, они носят их заткнутыми за нагрудники кирасы.

Пелхэм был в недоумении.

— Я не знал об этом. Я должен согласовать все это с советником короля.

— В этом нет необходимости, — мягко сказал Ловетт. — И вы никому ничего не скажете об этом. В особенности никому из людей короля.

И тогда-то, когда свечи почти догорели, и тени переместились, и шум рождественских колоколов, доносившийся из города, словно вторгся во все его чувства, как рев прибоя, — тогда-то Пелхэм и начал ощущать нарастающий страх.

— Я ничего не знал об этом…

— Вот я и отдаю вам приказания, мастер Пелхэм. А если вы склонны подвергать их сомнению, вы можете припомнить, вероятно, бумаги, которые вы недавно подписали в этой самой конторе, зная, что в них много ошибок; гроссбухи, которые вы фальсифицировали; большое вознаграждение, которым вы воспользовались без всяких возражений, насколько я помню, чтобы расплатиться со своими долгами. Вспомните обо всем этом и делайте, как я сказал.

Руки у Пелхэма дрожали.

— Я поступал неправильно. Но это новое дело — оно угрожает безопасности короля.

— Конечно, — спокойно продолжал Ловетт. — Безопасность короля — наша главная и постоянная забота. Равно как ваша главная забота — безопасность вашего маленького сына. Я дал вам приказания. Вы предоставите людям, о которых я говорил, доступ ко всему, о чем они попросят, и ничего не скажете. Никому.

Он вышел. Пелхэм сел. Его била дрожь.

Он вспомнил ненавистного Неда Варринера, который предостерегал его, что Ловетт замешан в махинациях, имеющих место в доках. В махинациях? А может быть, в чем-то посерьезнее?

Что произойдет во время спуска? И замешан ли в это каким-то образом он, Пелхэм, считающий себя самым верным, самым честным подданным короля?

Он еще немного посидел, обхватив голову руками. Потом собрался с духом, вышел и нанял лодку до Лондонского моста. Прилив не позволил ему подняться выше. Он неловко сошел на берег, ветер подхватил плащ, а хромая нога заныла на ледяном ветру. И тут он остановился, потому что увидел на берегу человека, которого знал; человек этот сидел на перевернутом ящике и бросал в воду камешки. Это был Хэмфриз, в широкополой шляпе, низко надвинутой на глаза, чтобы защитить их от бликов солнечного света, пляшущих в волнах.

Хэмфриз повернулся к нему и улыбнулся своей странной улыбкой. Воротник у него был отвернут и полностью обнажал ужасный шрам, оставшийся после пыток в Нидерландах. На мгновение Пелхэму показалось, что Хэмфриз сидит и ждет его. Сердце у него громко забилось.

— Я искал одного человека, — сказал ему Хэмфриз осторожно. — Но я опоздал. Птичка улетела, возможно, преследуя другую добычу.

Садовник встал и отряхнул полы своего плаща.

— А теперь мне нужно пойти проверить виноградные лозы в теплице одного богатого человека. Лозы не желают разрастаться. Ни я, ни кто-либо другой ничего не могут сделать. Я им говорил, я предупреждал, когда их сажали прошлой весной, что звезды не благоприятствуют.

Он отвернулся, глядя на восток, на далекую массу крупных морских судов. Потом снова посмотрел на Пелхэма.

— Ваш корабль. Он вернулся домой?

— Нет, — сказал Пелхэм. — Он пропал навсегда.

— А, — с сожалением сказал садовник. — Очень жаль. Но звезды должны благоприятствовать, чтобы такое предприятие имело успех. А спуск корабля, любого нового корабля, связан с большой опасностью.

Он встал и собрался уходить, его плечи были неестественно ссутулены для человека далеко не преклонного возраста. Вдруг Пелхэм окликнул его:

— Стойте. Что вы хотите сказать?

— Наверное, я хочу сказать, — сказал Хэмфриз, — что я тоже совершал ошибки. Теперь я собираюсь сделать, что могу, чтобы исправить их.

Пелхэм видел, как он поманил неуклюжего увальня, слонявшегося поблизости и глазеющего на корабли. Юноша быстро подошел к нему, на лице его было выражение наивного прилежания. Хэмфриз сказал Пелхэму:

— Присматривайте за вашим сыном.

И они оба ушли — странный согбенный садовник и его юный помощник, возвышающийся над ним.

Пелхэм стоял в смятении. Потом продолжил свой путь домой, где и узнал, что ни его жены, ни Себастьяна нет дома. Слуги сказали, что госпожа отвела сына к своему родственнику графу Шрусбери праздновать Рождество.

Пелхэм через силу улыбнулся.

— Конечно. Она же мне говорила. Я и забыл.

Но в эту минуту он решил, что Кейт больше не жена ему. А самому ему, очень может быть, больше вообще не стоит жить.

Кейт торопливо шла по холодным улицам Лондона в северном направлении. Лавки и дворы торговцев были заперты, а покрытые снегом улицы пусты, если не считать закутанных по случаю холодной погоды людей, возвращающихся из церкви или идущих в гости к соседям.

Она свернула в Аллею Роз, где нищие собрались вокруг костра. В прошлый раз, когда она была здесь, они окружили ее, клянча милостыню, по теперь остались стоять на месте, молча глядя на нее. Для них было все равно: что Рождество, что любой другой день.

Кейт посмотрела в конец улицы на дом Мэтью Варринера и увидела, что дом этот разрушен, ставни болтаются, двери — там, где они не обуглились от огня, — выбиты и сорваны с петель.

Она стояла, не в состоянии ни думать, ни дышать. Потом услышала, как мужской голос тихо сказал у нее за спиной:

— Что толку искать людей в этом доме, мэм. Как видите, здесь больше никто не живет.

Она обернулась и посмотрела на крупного человека с крючковатым носом, темноволосого и темнобородого.

— Я Патрик, друг Неда, — сказал он с характерным мягким выговором ирландца.

Она заметила, что в руках у него лютня. Лютня Неда. Кейт произнесла:

— Что случилось с ними?

— Пришли в полночь, мэм.

— О ком вы говорите? Кто пришел?

— Враги. Они подожгли дом. Мэтью мертв, Элис мертва, прости, Господи, все ее грехи против Мэтью. Они умерли, потому что слишком много знали о тайне изготовления золота. Воистину страшное это дело — жадность, которой заражено столько людей.

Сердце у Кейт громко билось, и ей показлось, что оно разорвется. Тайна изготовления золота. Письмо Джона Ди к Ариелю. В горле у нее пересохло. Она прошептала:

— А Нед? Что сталось с Недом? Прошу вас, скажите мне. Я должна поговорить с ним.

— Он жив. Но его держат в заключении в Альсатии.

Она тихо вскрикнула.

— Некоторое время с ним ничего не случится, — продолжал Пэт, — потому что они полагают, что он может делать золото. Это Робин мне рассказал.

Он указал на тощего паренька с тревожным лицом, казавшимся особенно жалким из-за красных обрубков на месте ушей.

— Жажда золота, — продолжал Пэт, — вот почему все это случилось. Смерти. Пожары. Плохое дело, мэм.

Он обвел жестом разрушенные дома.

— Но хотя бы лютня Неда спасена. Я сберегу ее, пока он не выйдет на свободу.

Из развалин появились еще люди и молча подошли к ним. Кейт узнала рыжеволосого Дейви — одного из тех, кто так радушно отнесся к ней, когда она в первый раз пришла сюда; но теперь вид у него был подавленный, он растерянно сжимал шляпу в крупных руках, а маленький Пентинк топтался рядом. Были и другие — цыгане, как она решила, и несколько рабочих, кожа и одежда которых была пропитана угольной пылью. И там был старый человек, взволнованный, с добрым лицом, которого они звали доктор Льюк.

— Патрик, — сказала она, — я должна найти Неда. Как мне попасть в белое братство?

— Сами вы этого не сможете. Но если вы сделаете, как мы скажем, мы приведем его к вам. Скоро.

В ее сердце затеплилась надежда, но Кейт боялась ее спугнуть.

37

Здесь вольная воля, здесь судит нож,

Здесь око за око и ложь за ложь,

Божись, чертыхайся, до чертиков пей,

Бей, защищайся, а хочешь — убей

Ради шлюхи своей.

Клятва, которую должны повторять новые свободные люди Альсатии

В этот вечер Нед не спал и ходил по камере; снаружи в темноте раннего вечера белел снег, а обитатели вольной Альсатии отмечали Рождество шумным пиршеством, которое время от времени стихало, потому что его участников охватывало пьяное изнеможение. Насколько он мог слышать, празднование продолжалось весь день, и кажется, ему предстояло длиться всю ночь. Лазарь обещал, что он утащит и принесет ему парочку жареных каплунов, когда начнется главная часть празднества. У Неда все попытки Лазаря скрасить нынешнее заключение вызывали лишь сожаление. Шотландец не мог не видеть, не мог не знать, как обошлись с Недом.

Теперь Лазарь склонился над огнем в углу, вцепившись в выписки из письма Неда, и хихикал, подмешивая в тигель то каплю того, то щепотку сего.

— Я видел, как это делают в Праге, — сказал он, подбрасывая уголь в огонь. — Помните, Нед? Я наблюдал за ними в их маленьких домах у стен замка, на Златой улочке. Очищение, очищение и еще раз очищение… И так они получали Белый Камень — самое прекрасное зрелище, которое я видел за многие годы, пока не взглянул на письмо, что вы заполучили, письмо доктора Ди.

Он указал на письмо, которое Нед оставил на столе.

Бормотанье Лазаря почти потонуло в шуме пьяных голосов, орущих снаружи. «Интересно, — думал Нед, — как дела у Робина? Слава богу, что он оказался вне всего этого».

Раздался треск — это шотландец-алхимик уронил медный сосуд, который держал в руке, и быстро поднял его. Нед спросил:

— Господи, что вы там делаете?

Лазарь искоса глянул на Неда и сказал:

— Сегодня вечером я разговаривал с вашим юношей. Нед.

— Вы разговаривали с Робином?!

Лазарь кивнул.

— Он на Бригитта-Филдз, с цыганами.

— Если кто-нибудь видел вас, если вы подвергли его какой-либо опасности…

— Все в порядке! — сказал Лазарь и попятился. — За мной не следили, клянусь! Я просто проверял, благополучно ли он добрался туда. И мы немного поболтали. Его собственный тигель снова заработал, и он посоветовал мне добавить flores. Как и прочие ингредиенты, упомянутые в вашем письме.

— Письмо, — сказал Нед, расхаживая по комнате, — не о том, как сделать золото, Лазарь. Я говорил эго Робину много раз…

— Вот здесь вы ошибаетесь, мой мальчик. А этот паренек разгадает все его тайны, поверьте мне! Я думал, что flores имеют какое-то отношение к цветам, flowers, но он сказал нет, это окись свинца. Вот я и добавил немного свинцовых опилок. Видите?

Он указал на тигель.

— Ваш Робин решил, что его тигель умер, потому что он очень долго находился в холоде. Но он не умер. В нем еле-еле теплилась жизнь. Он показал мне его. Этот юный ученик знает, что делает.

Лазарь лукаво усмехнулся.

— И я тоже, благодаря вашему письму от доктора Ди.

Нед выдвинул из-под стола табурет и сел лицом к Лазарю.

— Вы ведь не бросите это занятие, да? Но если вы действительно верите в это, то скажите мне: почему здесь все так туманно?

Нед указал пальцем на письмо.

— Почему Ди пользуется словами вроде «albedo» и «питаемый»? Или он хочет, чтобы его тайна осталась навсегда тайной?

Лазарь закатил глаза, размышляя.

— Он, возможно, хотел, чтобы его тайна была сохранена от разных интриганов. Но это вовсе не так туманно, как вам кажется. Любой, кто вообще что-то знает о Великом искусстве, понимает, что «albedo» означает «очищение», которое следует за стадией «nigredo», символом черноты и меланхолии. Что же до «питаемого», так ведь Камень выращивается в запечатанном сосуде из семени. Но заметьте, питающим должен быть мастер своего дела, тот, кто овладел этим искусством в результате долгого и мучительного процесса.

— Но что все это означает?!

Лазарь постучал пальцем по лбу.

— Не существует простых ответов, парень. Вот что это означает.

Нед подавил нетерпеливый возглас и встал, чтобы посмотреть через решетку — его единственное окно во внешний мир, где на улицах горели костры и шатались гуляки. Он потерпел поражение. Его письмо, что бы оно ни означало, бесполезно для него. Неужели этой ночью стражники снова придут к нему в камеру?

Лазарь с торжествующим видом поднес тигель к свече.

— Терпение, терпение. Разве я не сказал, что скоро сделаю вас таким богатым, каким вы не видели себя даже в самых своих безумных мечтах? Смотрите, как Серебряная Луна подмигивает нам из тигля; она там, внутри, она прячется, и скоро мы получим благородный белый раствор…

Нед, обернувшись, сказал язвительно:

— А разве вы не говорили принцу Сигизмунду Польскому, что умеете делать серебро? И когда вам это не удалось, он велел бросить вас в тюрьму.

— Он сам был виноват! Он хотел серебряных монет, и только, этого человека никогда не интересовала настоящая тайна философского камня.

Нед рассмеялся.

— Ваше снадобье было мерзкой смесью мышьяка и мочи, насколько я помню.

Лазарь нахмурился.

— Да. Он вылил его на меня. Вот она, человеческая благодарность…

Он осекся, потому что дверь затряслась — это отодвигали засовы. Нед обернулся, когда дверь отворилась, и увидел людей Герцога. Лазарь поспешно встал, пытаясь спрятать тигель в своем широком плаще.

Один из вошедших с важным видом подошел к Неду и сказал:

— Тебе оказывают честь, мастер Варринер. Герцог хочет, чтобы ты принял участие в празднестве.

— А что если у меня нет желания принимать в нем участие?

Вошедшие переглянулись и пожали плечами. Двое шагнули вперед и схватили Неда за руки, а говоривший с силой ударил его два раза по лицу. Нед пошатнулся. Он заметил, что Лазарь вздрогнул.

Неда потащили на освещенную фонарями улицу. Снова пошел снег. Нед возмущенно велел грубиянам не распускать руки; в ответ его ударили еще сильнее.

На улице холодный воздух хлестнул по разбитому лицу. У Неда кружилась голова от побоев. Он понимал, что его ведут по улице. Потом они пришли туда, где Герцог и его товарищи в крайне возбужденном состоянии сидели за большими столами на возвышении на дворе, освещенном висящими фонарями, и грелись у яркого огня в железных жаровнях. Ясеневые поленья посылали фонтаны искр в небо. На вертеле жарилась свинья, наполняя воздух густым запахом горелого жира, от которого Неда мутило. Бочка вина стояла рядом со столом Герцога; из нее то и дело наполнялись кружки. Сосновые просмоленные факелы пылали вдоль полуразрушенных улиц, отбрасывая красноватый свет на отвратительные пьяные рожи. «Похоже на сцену в преисподней», — устало подумал Нед.

Конвойные подтолкнули его к Герцогу. Нед спотнулся и упал на колени.

— А, мой алхимик, — взревел Герцог, когда Нед встал. — Как дела с золотом?

Нед сказал:

— Такие вещи требуют времени, милорд.

— Времени?

Герцог нахмурился. Лицо у него в отблесках пламени было багровое.

— Мне не нужны объяснения, Варринер, лопни твои глаза! У нас есть этот сумасшедший парень, он тебе поможет! Этот поляк!

Он подозвал молодую шлюху, которая наливала вина одному из его прихвостней. Потом повернулся к Неду и похлопал по сиденью рядом с собой.

— Иди. Садись рядом со мной. Посади на колени девку — да, вот так, — и бери кружку с вином. И спой мне ту песню о Нортхэмптоне, ее еще все пели, ну которая про то, как смазливые мальчишки пляшут голыми вокруг его кровати! Давай пой.

Это была старая песня. Нед вспомнил ее, и слушатели, конечно же, оценили ее по заслугам. Потом они стали совать ему еще еду и вина. Он так давно не ел по-настоящему, что изобилие вызвало у него дурноту. В какой-то момент мимо прошел Стин. Нед сказал:

— Я знал, что все законники будут гнить в аду, и вот ты здесь.

— Поберегись, — сказал Стин своим вкрадчивым голосом, обнажив зубы в неприятной улыбке.

Девка, устроившаяся рядом с Недом, ласкала его между ног. Несвежий запах, исходивший от нее, был почти невыносим. Он выпил эля, который поставили перед ним, и его заставили снова спеть; факелы трещали, и свиной жир капал в огонь, а голодные псы рычали и дрались из-за объедков в тени. Он спел песню на французском языке, звучавшую беззаботно, но на самом деле это была ядовитая брань в адрес лондонских пьяниц. Он надеялся, что здесь никто не понимает по-французски. Его окружали освещенные странным мерцающим светом разрушенные дома и разрушенные пьянством и развратом лица, некоторые были наполовину изъедены оспой; раньше он думал, что места, которые он повидал за время своего изгнания, скверные, но это было еще хуже.

Герцог повернулся и устремил на него свои маленькие злобные глазки.

— Ты перестал петь, друг мой. Не помню, чтобы я разрешил тебе замолчать.

Стражники Герцога наблюдали. Ждали. Нед снова запел.

Мясо разрезали на большие куски и поставили на каждый стол в деревянных блюдах. Неду позволили сделать передышку, пока Герцог и его товарищи рвали мясо руками и зубами. Играли скрипачи. Он увидел Лазаря, танцевавшего с немолодой шлюхой, вскидывая костлявые ноги и руки в лад с музыкой, его длинные рыжие патлы развевались во все стороны. Вот тебе и тигель.

Потом в конце улицы показались другие музыканты в сопровождении людей Герцога. Герцог взирал на них благосклонно.

— Цыгане! — крикнул он Неду. — Мы всегда приглашаем их в Альсатию в рождественскую ночь. Они приносят удачу в Новом году.

Среди вновь прибывших были люди в ярких костюмах, со скрипками и бубнами. Герцог приказал им играть, и они заиграли. Были там и танцовщицы — темноглазые девушки, которые кружились и пели на непонятных языках под эту дикую музыку. Кое-кто из людей Герцога пустился в пляс, топая ногами, неуклюже пытаясь попасть в лад с неистовым ритмом, хватая девушек. Потом пляска на миг прекратилась, и три цыгана заиграли чужестранную мелодию о далеких пустынных краях. Нед, забытый на мгновение Герцогом и его людьми, встал, в темноте прислонился к стене и смотрел на главного скрипача. А скрипач, теперь переставший играть, подошел к нему. У него были черные волосы и борода и большой крючковатый нос, он положил руку на плечо Неду и тихо сказал:

— С Рождеством тебя, Нед.

— Пэт, — проговорил Нед. — Жаль, что ты пришел так поздно. Ты пропустил мое пение.

— Вот и возблагодарим за эго Господа. Робин сказал мне, что ты здесь.

Он оглянулся.

— Наблюдай и жди.

— Тебе нужно поторопиться. Герцог обещал, что скоро он снова попросит меня петь.

Пэт отвесил ему короткий эффектный поклон, взмахнув скрипкой, которую держал в руке.

— Поторопимся, — сказал он.

Музыканты снова заиграли, и девушки-цыганки начали танцевать с бубнами и развевающимися лентами. Была почти полночь, когда одна из девушек подошла к Неду и потащила его танцевать, смеясь, сверкая белыми зубами. Но через несколько минут она увлекла его в темный проулок, где не было горящих факелов. Она уже не улыбалась, а сказала тихим настойчивым голосом:

— Вот. Надевай это.

Она сунула ему узел с цыганской одеждой: яркого цвета жилет, красный шарф, чтобы повязать его на талии, и широкополую фетровую шляпу, украшенную лентами. Потом там же оказался Пэт, сунул Неду свистульку, инструмент, на котором ирландец когда-то научил его играть; и Неда ввели в круг цыган-музыкантов, вместе с которыми он и играл до тех пор, пока ирландец Пэт не поднял руку и не сказал Герцогу, сидевшему в пьяном отупении, обнимая одной рукой потаскуху, а в другой держа кружку с элем:

— Ваша милость, уже полночь. Нам нужно идти.

Герцог встал и стукнул по столу.

— Нет, нет, черт бы вас побрал. Сегодня Рождество. Музыка должна играть всю ночь!

Вперед вышел старый цыган. Возраст и тайные знания избороздили его лицо морщинами. Он произнес:

— Ваша милость, нельзя задерживать цыган заполночь против их воли. Это принесет вам несчастье.

Герцог махнул рукой.

— Ах, да проваливайте вы, я устал от ваших зловещих завываний! Приведите сюда моих музыкантов!

И вот огромные ворота в вольницу Альсатии были отперты, и цыгане толпою двинулись по Темпл-Гарденз, все еще ударяя в бубны и дудя в свистульки, и Нед шел в самой гуще.

Оказавшись вне стен, они затихли и пошли к северу мимо темных домов и таверн на Флит-стрит, по сельской местности, которая лежала к западу от Шу-лейн, к лагерю рядом со старым лепрозорием, известным как Бригитта-филдз. Лес сверкал от снега, и изгороди из боярышника блестели под полной луной. Потом кто-то из мужчин на ходу запел тихую песню на каком-то неведомом языке.

Заброшенные ныне земли этой округи некогда принадледжали церкви Святой Бригитты. Здесь когда-то был приют прокаженных, и с тех пор все избегали этого места, кроме тех, кому больше некуда было податься, — коробейников и лудильщиков, странствующих актеров и бродяг, а также цыган.

Костры мерцали среди заброшенных построек. Первым навстречу цыганской труппе выбежал Робин. Он радостно сообщил Неду:

— Я рассказал Пэту, где вы. Я рассказал ему! И я сохранил вашу лютню.

Он отвел Неда к старому коровнику, где пол был покрыт сухой соломой, и над головой сияли звезды сквозь дыры сломанной крыши. В углу горела жаровня. Лютня Неда была прислонена к стене. Нед взял ее в руки и оторожно ущипнул каждую струну. Но Робин все еще ждал, лопаясь от нетерпения.

— Вот здесь я сплю, — сказал Робин. — Но здесь есть кое-что еще. Посмотрите.

Нед осторожно поставил лютню. Он понял, что сейчас увидит.

— Он все еще действует, — гордо сказал Робин, указывая на тигель, стоявший на жаровне, наполненный каким-то темным маслянистым веществом.

— Он все-таки не умер. Этот ваш друг, Лазарь, помог мне…

А потом там оказалася еще один человек, который гихо подошел к Неду сзади.

Кейт.

Нед сказал:

— Потом, Робин.

Кейт стояла, крепко обхватив себя руками, с непокрытой головой. Глаза ее были темными от волнения, даже от страха, он подошел к ней, обнял и почувствовал, что она дрожит.

— Ах, Кейт, что вы здесь делаете? А как же Пелхэм? И Себастьян?

— Себастьян в безопасности у моего дяди Шрусбери на Колман-стрит, — сказала она. — Пэт сказал мне, что вы будете здесь.

Робин тихонько выскользнул за дверь. Нед привлек ее к себе. Ее губы были холодны от снега, но он согрел их. Наконец, он отодвинулся.

— Тем больше было причин не приходить сюда.

— Вы всегда говорили мне, что я ищу опасностей. Даже когда мы были детьми.

Она подняла на него глаза. В небе кружились снежинки, их было видно сквозь сломанную крышу.

— Ах, Нед… — она указала на свежие синяки у него на лице. — Нед, что они с тобой сделали?

— Я был упрям.

Она некоторое время смотрела на него, а потом взяла за руку и повела к одному из крытых соломой шалашей, находившихся неподалеку от костра.

— Мне сказали, что на эту ночь мы здесь в безопасности.

Некоторое время они сидели в дверях, глядя, как цыгане собираются у костра, чтобы поесть, попеть и поплясать.

Нед сказал:

— А что Пелхэм? Он думает, что ты у Шрусбери?

— Да. И это из-за него я должна была прийти увидеться с тобой. Нед, он замешан в махинациях, творящихся в доках. Я эго знаю, потому что я нашла кое-какие его бумаги, и ему заплатили деньги, очень много денег. И еще, Нед, мне кажется, теперь я поняла, что означает твое письмо. Что-то произойдет во время спуска кораблей Ост-Индской компании в Дептфорде завтра после полудня. Под твоим «Меркатором», вероятно, имеется в виду «Рост торговли»…

— «Меркатор», — медленно проговорил Нед. — Купец-торговец…

Кейт взяла его за руки.

— Да! Я думаю, что заговорщики, о которых ты мне рассказывал, собираются поднять нечто вроде мятежа во время церемонии спуска, и в то же время напасть где-то на испанцев — может быть, на их посольство — и освободить Рейли. Нед, все это произойдет, и очень скоро…

Он всмотрелся в ее страстное лицо. Ночной ветерок шевелил растрепавшиеся прядки волос вокруг ее шеи и плеч.

— Нам нужно убираться от всего этого, — сказал он. — Тебе, мне и Себастьяну.

Она кивнула и коснулась его поросшей щетиной щеки.

— У меня мелькнула мысль, — сказала она, — только на миг. Сейчас ты скажешь, что твой долг — остановить все это в одиночку.

— Я не герой. И я буду трупом, как только они поймут, как много я знаю.

Теперь цыганские скрипачи играли тише. Костры по ту сторону пустоши все еще горели между шалашами с односкатными крышами.

— Я пойду с тобой куда угодно. Мы будем странствовать. Как цыгане.

Она улыбнулась. Он поцеловал ей руку. Он отвел ее внутрь шалаша и начал расстегивать ее платье, намокшее от растаявшего снега.

— Завтра, на рассвете, мы заберем Себастьяна, — сказал он. — А потом найдем корабль, который увезет нас далеко-далеко. Но ты такая холодная. Тебя нужно согреть. Кейт, я всегда любил тебя.

Он поцеловал ее голые плечи. Кто-то уже развел огонь в очаге, и теперь Нед добавил туда еще угля, так что языки пламени прыгали, отбросывая на стены гротескные тени. Он вернулся к Кейт и стал перед ней на колени, чтобы растереть ее холодные руки. Она задрожала, когда он спустил ее платье с плеч и наклонился, чтобы поцеловать ее маленькие груди, соски которых были теперь твердые и темные.

— Нед, — сказала она, проведя рукой по его волосам, прижимая его к себе, — Нед…

— Тише.

Они слились в объятиях на соломенном матрасе под сломанными балками, и при свете луны, проникавшем снаружи, они разговаривали о тех местах, где побывал Нед и куда он отвезет ее, — о больших европейских городах, и о реках, и о южных морях, где зимы теплые, а виноградные лозы и апельсиновые деревья льнут к склонам гор. Они говорили о том, как Себастьян вырастет здоровым и сильным под жарким солнцем и у них будут еще дети, много детей, и Нед будет учить их играть на лютне, а Кейт будет учить их петь; а потом они перестали разговаривать и заговорили только, когда Кейт увидела синяки на теле Неда, и тогда она заплакала, но он стер ее слезы губами.

Нед проснулся за два часа до рассвета. Он оделся и вышел, оставив Кейт спящей. Лунный свет блестел на снегу. И пока он стоял и смотрел, как к нему идут Пэт и Дейви, он понял, что даже здесь безопасность только кажущаяся.

— Мальчик, — сказал Пэт.

— Робин?

— Да. К сожалению, он мертв.

Нед почувствовал, как холодный гнев растет в нем, пока они рассказывали ему, что среди ночи Робин ушел в направлении к северу, по полям, идущим к Холборну, с шотландцем Лазарем.

— С Лазарем?

— Да. Он пришел среди ночи искать мальчика.

— Но почему они ушли из лагеря? Почему вы позволили мальчику оставить лагерь?

Пэт положил руку ему на плечо.

— Ну, ну, Нед, тише. Лазарь и Робин постарались обойти наших часовых. Но я думаю, что за ними все время следил кто-то еще. Очевидно, они пошли поискать кору тутового дерева при свете луны. Какая-то магическая чепуха, которую, как сказал нам шотландец, нужно проделать ночью.

Эмблема моруса.

«Ах, — с горечью подумал Нед, — это письмо просто запятнано кровью».

— Значит, Лазарь жив, будь он проклят?

— Да. Он здесь.

Пэт указал на хлев Робина, где внутри горела лампа.

Нед подошел к нему, распахнул дверь и увидел Лазаря, склоненного над жаровней и тиглем Робина. Лазарь нервно обернулся.

— О, мастер Нед..

Нед схватил его за плечи и приподнял так, что ноги его не касались земли. От шотландца разило спиртным.

— Ах ты ублюдок, — сказал Нед. — Ты увел Робина из лагеря среди ночи, а теперь ты пьян, а он мертв.

Лазарь извивался у него в руках.

— Нам нужно было уйти и поискать тутовые деревья! Эмблема моруса… Робин сказал, что морус означает тутовое дерево, кору этого дерева, как он считал, и он уже приметил несколько деревьев на пустоши. Твой бедный паренек Робин настоял на этом. Он решил, что рослый ирландец не разрешит нам уйти, если мы попросим, вот мы и ушли без спроса.

Нед отпустил его. Лазарь споткнулся и упал на колени.

— Кто это был? — спросил Нед. — Кто схватил его?

Лазарь съежился.

— Кто-то из людей Герцога…

— Кто именно?

— Три-четыре здоровенных зверюги, его телохранители. И тот парень, которого ты знаешь, был с ними, Стин. Он указал им на мальчика. Он сказал, когда схватил его: «Варринер поймет, что Герцог не любит, когда его пленные убегают».

— Тебя они отпустили.

И Нед снова угрожающе приблизился к шотландцу.

— Я вырвался. Я убежал. Но бедный паренек, Робин, его схватили первым…

— И они знали, где его искать. Будь ты неладен, Лазарь, они, наверное, шли за тобой сюда. Как он умер?

Лазарь колебался.

— Вряд ли тебе захочется узнать подробности. Но когда они с ним кончили, они перерезали ему горло. Я прятался в кустах, я все это видел. Я молил Бога, чтобы он сжалился над беднягой.

Нед на мгновение поднес руку к глазам.

Лазарь с трудом встал на ноги и сжал руки в мольбе.

— Мне не стоило соглашаться и выходить из лагеря вместе с ним, я понимаю. Но он настаивал, Нед. И мы нашли то, что хотели, кору тутового дерева для тигля!

Он указал на стеклянный сосуд, стоявший на подставке над тлеющим огнем.

— Видишь, тигель достиг стадии Серебряной Луны! Теперь остается только одна стадия перед тем, как мы получим философский камень.

Нед снова схватил шотландца за плечи. Лазарь затрясся. Нед проговорил:

— Сказать тебе, что нужно сделать с твоим тиглем?

Облегчение светилось в лице рыжеволосого шотландца, когда он почувствовал в этих словах возможную отсрочку приговора.

— Да, да! Скоро мы будем богаты, Нед, так богаты…

— Возьми эту бурду, эту Серебряную Луну, как ее там — она горячая?

— О да! Птица-мать держит своих птенцов в тепле.

— Возьми этот сосуд, и чем горячее он будет, тем лучше, и проглоти всю гадость, которая в нем сидит. Надеюсь, несчастный шотландский поляк, что в один прекрасный день ты умрешь в муках и одиночестве, как Робин.

Лазарь упал, дрожа.

Нед вышел. Он захлопнул за собой дверь. Следовало бы убить его. Но и без того уже погибло так много людей.

Нед разбудил Кейт, когда было еще темно.

— Ты должна вернуться к Шрусбери и забрать Себастьяна, — сказал он. — Я буду рядом, с Пэтом и его людьми. Потом мы втроем уедем из Лондона. У Пэта в Грейвсенде есть лодка. Мы сядем на корабль, идущий во Францию.

Он подал ей кружку с горячим элем, который она с благодарностью выпила, надела платье и плащ. Потом они вышли вместе. Рассвет только-только занимался, на востоке облака чуть-чуть поднялись. Костры вчерашней ночи теперь превратились в тлеющий пепел. Она вздрогнула.

— Я забыла тебе сказать, Нед. В доме моего дяди Шрусбери был странный посетитель, садовник со шрамом вокруг шеи. Не упоминал ли ты о таком человеке принцу Генриху?

Нед замер.

— Расскажи мне о нем.

Увидев выражение его глаз, она испугалась. Но рассказала, как расспрашивала Шрусбери об этом человеке и как Шрусбери рассказал ей, что храбрый Хэмфриз был в Остенде, выдержал испанские пытки.

— Но ведь Остенде пал, — сказал Нед. — Многие умерли жестокой смертью. И я думаю, что их выдал Стивен Хэмфриз.

Она внимательно слушала.

— Я знаю только то, что рассказал мне Шрусбери. А теперь он садовник с хорошей репутацией. Он работал у Сесила, в Хэтфилде.

— Как садовник?

— Я так полагаю…

Она сжимала плащ, напуганная выражением его лица.

— Но Нед, есть еще кое-что. Я вспомнила только потом. Я видела этого Хэмфриза рядом с тюрьмой на Вуд стрит, когда меня там держали. И я испугалась его. Я решила, что он следит за мной.

Нед держал ее за плечи, почти причиняя боль. Хэмфриз. Неужели он действительно работает на Сесила? Или он работает на испанцев, которые тайком по ночам передают ему золото?

А что он делал в доме у Шрусбери? Следил ли за Кейт и Себастьяном? По чьему поручению?

— Ты с ним разговаривала?

— Очень коротко. Хотя разговор был очень странный. Он сказал, что кое-кто хочет расшевелить логово Скорпиона. Я не поняла. Он показался мне полубезумным.

— Я передумал, — резко сказал Нед. — Ты должна остаться здесь. Я пойду за нашим сыном.

— Нет. — Лицо у нее побелело. — Я должна пойти с тобой!

— Ты не должна выходить из лагеря. Понятно?

— Себастьян… Я хочу быть уверена, что он в безопасности.

— Так и будет. Я обещаю. Будет лучше, если я сделаю это сам. Оставайся здесь. Делай что хочешь, но оставайся здесь.

Он направился в город. Все еще было темно. Зловещие слова из письма к Ариелю крутились у него в голове.

«Огонь будет разведен рядом с логовом Скорпиона».

Как же он не понял? Давно уже пора было понять. Сколько же знает Стивен Хэмфриз?

38

И вскоре у этих благородных рыцарей было много турниров, и они весело бились, а потом вернулись они ко двору и пели рождественские песни.

Аноним. XIV в. Сэр Гавейн и Зеленый рыцарь

После бессонной ночи Пелхэм рано отправился в доки. Ветер переменился. Воздух стал мягче, снег быстро таял. Был день святого Стефана, день, когда корабли должны быть спущены на воду. «Рост торговли», стоящий в сухом доке, заканчивали конопатить, в то время как слип «Перечного зерна» еще раз смазывали топленым салом и ставили временные крепежи, которые упадут, когда корабль двинется с места.

Часть берега, по которой пройдут король и его спутники, была огорожена веревкой и освобождена от строительного мусора. Помост для королевских солдат, возвышающийся над верфью, был почти закончен и выстроен достаточно прочно, чтобы выдержать семь пушек. Пелхэм медленно шел к нему, подволакивая больную ногу. Главный плотник подходил к нему недавно, как и сказал Ловетт, просить о людях и материалах. Пелхэм молча подписал бумаги.

Теперь он пошел прочь, вернулся в контору, сел и просмотрел бумаги, ожидающие его на письменном столе. Потом отодвинул их, охваченный крайним возбуждением.

Вдруг он встал. Ловетт намекал, что существует угроза для его ребенка — но ведь Себастьян в безопасности в доме Шрусбери. Пелхэм должен доложить о том, о чем подозревает, о том, что Ловетт задумал сегодня какую-то измену.

Он ходил по конторе, и кто-то спросил у него, не болен ли он. Он хотел было сказать «нет», но потом ответил — да, кажется, болен, кажется, он чувствует некое легкое душевное беспокойство, предшествующее близкой лихорадке. Пелхэм предупредил, что уйдет из конторы на час-другой по делам в город, а потом вернется. Надевая плащ и шляпу и направляясь к двери, он заметил, что клерки шепчутся и смотрят на него с враждебностью.

Пытаясь подражать традициям своих английских предшественников, король Яков устроил большой рождественский турнир во дворце Уайтхолла. К десяти часам ристалище, которое простиралось от Холбейн-гейт на севере до входа со стороны реки, уже было наполнено зрителями, ряды деревянных скамей расставлены вдоль трех сторон двора, и в каждом углу флаги и вымпелы трепал западный ветерок. На четвертой стороне находился помост, где сидел сам король под роскошным позолоченным пологом. Королева была рядом с ним, как и принцесса Элизабет и младший принц Карл, болезненный ребенок, с запозданием научившийся ходить. Присутствовал также фаворит короля, Роберт Карр, разряженный в шелка и кружева. Король часто поворачивался к Карру, чтобы поговорить, клал руку ему на бедро. Он почти не смотрел на арену, где сидя верхом ждали начала состязания участники турнира — герцог Леннокс, граф Пемброк, сэр Томас Сомерсет и сэр Ричард Престон.

Френсис Пелхэм, прибывший только недавно, пробался сквозь толпу зрителей ближе к помосту, где и остановился рядом со входом, через который прибывали соревнующиеся. Он смотрел и ждал, напряженный, охваченный беспокойством.

Принц Генрих со всей своей свитой выехал верхом на арену. Он спешился и стал на колени, как делали его предшественники, чтобы получить благословение своего духовника; потом он снова сел в седло и поднял копье — великолепная фигура в зеленом с серебром; украшения на его лошади были таких же цветов. Когда зазвучали фанфары и забили барабаны, принц бросился в атаку через все ристалище, и его противник Пемброк поступил так же, ринувшись с противоположной стороны. Толпа взревела; пыль поднялась из-под копыт двух лошадей. Когда копья клацнули, Генрих устоял, но граф Пемброк рухнул на землю. Отовсюду послышлись громкие приветственные крики. В обоих концах ристалища вооруженная стража и хорошо обученные арбалетчики подняли свое оружие, салютуя молодому принцу.

— Miles a Deo! — громко пели они избранный Генрихом рыцарский девиз. — Miles a Deo! Воин Господень!

Пелхэм увидел Спенсера, стоявшего позади рядов арбалетчиков. Когда прннц приготовился ко второму нападению, старый солдат оценивающе прищурился. Пелхэм оставил свое место в переполненной галерее и протиснулся сквозь толпу, несмотря на многословные протесты тех, кого он побеспокоил. Принц снова отъехал в дальний конец ристалища, готовясь ко второй атаке, когда Пелхэм добрался до Спенсера.

— Милорд, на два слова, прошу вас.

Спенсер, обернувшись, не сразу узнал его и насторожился.

— Пелхэм, что такое?

— Милорд, то, что я имею сказать, касается безопасности принца и его отца. Крайне важно, чтобы мы поговорили наедине.

Спесер огляделся, потом сказал:

— У вас всего одна минута. Пойдемте со мной.

Вся арена аплодировала, когда принц издал громкий крик в знак победы над сэром Томасом Сомерсетом, сломав его копье и заставив сдаться. Спенсер быстро зашагал в проход между конюшнями, а Пелхэм, хромая, шел за ним. Когда они остались одни, Спенсер обернулся.

— Ну? Объяснитесь.

Пелхэм пришел в смятение от враждебного тона Спенсера. Несмотря на холодный ветер, он вспотел. Но он глубоко втянул в себя воздух и уже готов был заговорить, когда понял, что Спенсер смотрит уже не на него, но куда-то за его плечо — с нетерпением, почти с облегчением. Пелхэм обернулся и увидел, что в проходе стоит Ловетт. Ловетт глянул на Пелхэма, потом резко сказал:

— Какие-то затруднения?

Спенсер сказал:

— Никаких.

Заметив взгляд, которым обменялись Ловетт и Спенсер, Пелхэм подумал, что, кажется, никогда еще не чувствовал такого отчаяния.

Спенсер посмотрел ему прямо в лицо.

— Вы верный человек, Пелхэм, — сказал он. — О, в этой стране есть люди, которые ведут себя как предатели — я говорю о бесчестной шайке своекорыстных советчиков и трусливых советников, которые окружают короля. Есть у нас высокооплачиваемые трусы, которые побуждают его покинуть наших храбрых протестантских союзников за границей и сговориться с папистским скорпионом Испанией. Но вы, я думаю, с нами.

— Он с нами, — сказал Ловетт елейным голосом.

Он сжал предплечье Пелхэма.

— И, как и у нас, верность нашему принцу стоит у него на первом месте, и она непоколебима. Разве это не так?

Толпа взревела — это турнир достиг высшей точки. У Пелхэма земля поплыла под ногами. Он прошептал:

— Да.

— А по какой причине вы пришли сюда?

— Возникла одна незначительная проблема, — пробормотал он, — с погрузкой товаров для принца. Но это можно уладить и позже.

Ловетт сказал:

— Хорошо. Как себя чувствует ваш маленький сынок в это прекрасное утро, мастер Пелхэм?

— Благодарю вас, сэр, хорошо. Очень хорошо.

— Давайте верить, что так будет и дальше. Зима — такое коварное время для младенцев, не так ли? Даже для тех, у кого есть могущественные родственники.

С ристалища снова послышался рев толпы. Ловетт повернулся, посмотрел туда, потом снова устремил взгляд на Пелхэма.

— Возращайтесь в Дептфорд, — сказал он. — И займитесь своей работой.

Таким образом, от Пелхэма отмахнулись как от прихлебателя, каковым он и был. Зазвучали фанфары, объявляя о следующем туре состязания, а Пелхэм побрел прочь, назад через дворы и дворцовые здания к реке.

Если Спенсер тоже вовлечен в этот заговор, то кто еще в него вовлечен? Знает ли Ловетт, что Себастьян находится в доме Шрусбери? Что они замыслили?

Ответ на последний вопрос Пелхэм получил, подойдя к берегу реки. Он услышал новости, которыми взволнованно обменивались горожане, обильно украшая их яркими подробностями.

— Испанцев разорвало в клочья — помощника посла просто не узнать — кровь и тела, разбросанны между Тауэром и рекой…

Он понял, что в девять утра взрыв разнес на куски дом сеньора Фабрио, помощника испанского посла, что на Крэб-лейн.

Нед Варринер наконец-то добрался до Петти Уэлс и до извилистых улиц между Тауэром и Темзой. Громада Тауэра угрожающе нависала над ним. Он представил себе Рейли — там, в его тюремном жилище, тоскующего о свободе.

Только что рассвело, было безлюдно, и только ранние торговцы стали появляться на улицах. В этой части Лондона проживали купцы и их семьи, а также чиновники, работавшие на находящемся в Тауэре Монетном дворе и в Главном управлении артиллерийского снабжения. И еще здесь жил посол — в настоящее время заместитель посла — Испании, жившем на соседней с Крэб-стрнт — Фабрио.

Нед покачал головой, погружаясь в повседневный порядок этой мирной части города. Он сказал себе, что страдает от лихорадочного воображения. Или, возможно, от побоев, полученных в Альсатии.

И тут, когда он подошел к Крэб-лейн, он увидел нечто такое, от чего сердце у него забилось сильнее. Он увидел дом Фабрио, с крепкими ставнями и все еще погруженный во тьму, — в доме, судя по всему, пока никто не проснулся. Но зато в соседнем доме отворилась дверь, вышли двое, быстро окинули взглядом улицу в обоих направлениях и ушли. Почти что крадучись.

Нед подошел немного ближе, все так же плотно прижимаясь к соседним домам, чтобы его не заметили; и тут он увидел еще одного человека, который подходил по улице с четырьмя сопровождающими, — человека в светлом просторном плаще. Он хорошо знал этого человека — Стивена Хэмфриза.

Пришел ли он сюда за обещанным испанским золотом?

Но Нед увидел, что Хэмфриз идет не к дому Фабрио, а к соседнему; увидел, как он постучал в дверь, потом повернулся к своим спутникам, что-то сказал, пожимая плечами.

И тут что-то ослепительно вспыхнуло, раздался оглушительный грохот; балки, черепицу, стены и окна швырнуло наружу и вверх в тихое утреннее небо; потом последовал второй взрыв, и еще; и перед глазами Неда оба дома на Крэб-стрит разлетелись, превратившись в обломки и пыль. Он низко присел, закрывая лицо руками. Запах пороха, разрушения напомнил ему о войне, и на миг ему показалось, что он снова в Нидерландах; он вспомнил пушечный грохот и крики погибающих рядом в строю солдат.

Уцелеть не мог никто. Ни обитатели дома, ни те, кто был на улице снаружи.

Теперь обломки сыпались вниз; небо потемнело от дыма и грязи. Дальше по улице выбегали из жилищ горожане, в ужасе смотрели на разрушенные дома соседей, на открытые взглядам балки и рухнувшие стены домов, на полузасыпанные тела.

Где-то закричала женщина и кричала, не останавливаясь.

Началось. Что еще случится сегодня при спуске кораблей?

И тут он подумал: Себастьян.

На Колман-стрит, где жили богатые люди, все было спокойно. Светило солнце. Дети играли с ярким мячом. Молочница, напевая, вела корову по широкому обсаженному деревьями переулку.

Но Неду, стоявшему у большого дома графа Шрусбери, у входа для торговцев, казалось, что вокруг сгущается тьма. Он сказал человеку, открывшему ему дверь:

— Он должен быть здесь. У меня поручение от его матери отвести мальчика к ней.

И он сунул человеку несколько монет.

Слуга нахмурился.

— Я думал, он ушел. Подождите минутку. Я узнаю.

Он вернулся быстро.

— Да. Мальчика забрали, чтобы он посмотрел на корабли, которые будут спущены сегодня после полудня.

— Кто забрал?

— Слуги его матери, конечно. Она послала их, чтобы они его сопровождали, час или около того назад.

«Было ли это делом рук Пелхэма? Послал ли Пелхэм за своим сыночком? Нет, конечно, Пелхэм назвал бы себя. И он не стал бы прикрываться именем Кейт».

Как же он скажет Кейт, что ее сын исчез?

Главные ворота особняка Шрусбери открылись. Из конюшен сбоку от дома вышли люди в графских ливреях, выводя лошадей, уже оседланных и взнузданных.

Нед попросил слуг:

— Я должен поговорить с графом. О маленьком мальчике.

— Вам повезло. Его только что вызвали на собрание тайного совета в Уайтхолл. Конный прибыл перед тем как вы пришли. Вы слышали о взрыве? Взорвали дом помощника испанского посла. Королю придется постараться, чтобы умаслить испанцев.

— Я слышал. Известно ли, кто это сделал?

Слуга покачал головой и нахмурился.

— Уже арестовали каких-то каперов. Они, видно, много дней хранили порох в пустом доме рядом с домом помощника посла. Испанцам не понравится, что помощник и все его домочадцы убиты. Трудно придется лорду Сесилу и всем его гонцам.

Слуга немного подождал, вероятно, в надежде получить еще денег, но поскольку из этого ничего не вышло, он затворил ворота.

Нед постоял немного, прикрыв глаза рукой, словно у него кружилась голова от солнечного света.

Началось. И Себастьян оказался пешкой в завершающей стадии борьбы, потому что заговорщики схватили его.

39

Держи язык за зубами и руки прячь

От этих чинуш и всяких прочих властей —

Повесят тебя за твое ремесло без затей

Или привяжут к лошадке и пустят вскачь.

Аноним. Баллада времен Елизаветы

Какую-то боль выдержать можно, какую-то — нет; такое открытие сделали пираты, схваченные через час после взрыва и посаженные в мрачные каменные казематы под тюрьмой Маршалси. Им сказали, что вскоре они предстанут перед быстрым и коротким судом в зале Святой Маргариты. Исход дела был предрешен. Было объявлено, что их ждет приговор через повешение в Дептфорде в полдень того же дня, как раз перед спуском кораблей на воду. Их быстрая казнь, даже еще до того, как пыль и булыжники не успели осесть на улице перед домом помощника посла, позволит умиротворить Испанию, ибо сообщение о приговоре будет выслано в Мадрид, сопровождаемое самыми глубокими извинениями короля Якова вместе с обещаниями возмещения ущерба.

Немногие были свидетелями того, что происходило в мрачных недрах тюрьмы Маршалси в то утро. Но те, кто присутствовал, были довольно важными особами во главе с Уадом, комендантом Тауэра, и другими, менее известными слугами Короны. Они собрались вокруг, в то время как три пирата-зачинщика были отделены от своих товарищей и подвергнуты суду его величества способами, позаимствованными у могущественной испанской инквизиции, так как в свои молодые годы Уад много путешествовал и ознакомился с утонченным мастерством инквизиторов в испанских Нидерландах, когда там преследовали еретиков. Он подметил самые действенные наказания для людей, от природы стойких и упрямых.

Альварик Джонсон, галантная Черная Птица Рейли из Кадиса, висел в кандалах вместе со своими двумя товарищами. Эти трое выдержали мучения лучше, чем старый торговец мануфактурой Годвин Филипс семь недель назад. Они были не молоды, но привыкли стойко терпеть боль. Их полуголые, в одних только рваных штанах, сильные тела покрывали старые шрамы и следы от ран.

Уад допытывался о Рейли, о спуске кораблей и какое отношение все они имели к взрыву дома помощника посла Фабрио; но в ответ Альварик Джонсон, говоривший от имени всех троих, рявкнул:

— Мы ничего не знаем. Нам сказали только о порохе. Нам велели красть его в доках и прятать в пустом доме на Крэб-лейн.

— Да, до сегодняшнего дня. До утра дня святого Стефана, когда вам приказали зажечь огонь и бежать. А потом что?

Джонсон молчал.

Уад сказал:

— Что-то важное должно было произойти при спуске кораблей. Что?

— Я не знаю, о чем вы говорите.

— Какую роль играл в этом Рейли?

— Наверное, очень небольшую, — угрюмо сказал старый капер, — учитывая, что он заперт в этом клятом Тауэре, и, судя по всему, там и останется, и пусть Господь Бог покарает тех, кто виноват в его заключении, все они ублюдки и изменники.

Джонсон знал, что он скоро умрет. Это была своего рода роскошь — говорить то, что думаешь.

Уад шагнул ближе.

— Сэр Уолтер написал вам письмо, Джонсон.

— Не знаю ни о каких письмах!

— Конечно. Оно было перехвачено верными людьми до того, как дошло до вас. Но я скажу вам, что в нем было написано. «Черной Птице. Я слышал, что золотое вино все еще ждет, чтобы его выпили». Как вы думаете, Джонсон, что могло означать это письмо?

Не будь Джонсон подвешен за запястья, он пожал бы плечами. Вместо этого он рассмеялся.

— Вы и впрямь безнадежны, — произнес он, — и глупы. Расспрашиваете человека о том, какую выпивку он предпочитает, и считаете, что раскрыли заговор. Золотое вино? Что если я скажу вам, что это означает мочу? Я бы помочился на вас, если бы мог, — что если я скажу вам, что эти слова именно это и означают?

Его товарищи ухмыльнулись.

Уад приказал тюремщикам добавить грузил к кандалам на ногах Джонсона, так что пират скривился от новой боли — мышцы рук были растянуты до предела. Потом Уад дал знак двум стражникам, стоявшим с каждой стороны капера, и вместе они положили руки на бедра Джонсону и резко дернули его подвешенное тело.

Раздался тонкий и жалобный крик. Джонсону вывихнули плечи. Пот градом лился по его лицу. Тюремщики двинулись, чтобы снова дернуть его тело. Тогда один из пиратов крикнул:

— Стойте! Есть еще кое-что. Там были пушки, украденные из доков в то же время, что и порох.

— Где они теперь?

— Их развезли вчера по городу, по разным потайным местам. Больше мы ничего не знаем. Господи! Если бы мы что знали, мы бы все вам рассказали.

Крики Джонсона превратились в болезненные всхлипы. Один из подчиненных Уада повернулся и спокойно сказал ему:

— Я думаю, сэр, так оно и есть. Действительно замешанные в заговоре говорили им как можно меньше, на тот случай, если их схватят. Как и произошло.

Уад кивнул.

— Очень хорошо. Этого достаточно. Они нужны нам живыми, чтобы их повесили позже.

Пиратов сняли, и Джонсон, тихо всхлипывающий от боли, был оставлен лежать на полу. Всех заперли там, в темноте, ждать конца, который, как они надеялись, был уже близок.

Тайные гонцы выехали из Лондона в разные стороны с сообщением о разрушении дома на Крэб-лейн. Все было наготове так же, потому что это сообщение ожидалось давно. Они ехали к тем людям, которые получали тутовые деревья от бродячего разносчика.

К тому времени, когда разносчик завершил свой объезд, старое оружие было вынуто из тайников; мушкеты смазаны маслом, шпаги наточены. В графствах состоялись секретные собрания давно исчезнувшего ополчения, которое занималось тайными приготовлениями в тайных местах. Местные птицы справедливости.

Армия английских протестантов готовилась идти на Лондон, где ее ждали спрятанные пушки, а также другие вооруженные люди.

Они намеревались увидеть, как Благородный Принц возвысится, а Лев падет.

Главный и самый умный из слуг короля Якова, сэр Роберт Сесил, прекрасно понимая, что знает не так много, как следовало бы, был сердит на своих слуг, обшаривших Лондон в поисках письма к Ариелю и потерпевших неудачу. Хуже, чем неудачу, в том случае, если тех, кого они расспрашивали, придется заставить молчать.

Был один неприятный человек, с которым связывались последние надежды Сесила. Его звали Стивен Хэмфриз. Незначительный и изуродованный шпион, он только вчера прислал сообщение Сесилу, что близок к открытию, у кого находится письмо к Ариелю, и что он вскоре сообщит эти сведения; но он не назвал никаких имен, никаких мест. И пока Сесил ждал подтверждения того, что этот наименее обещающий из всех его шпионов на самом деле достиг успеха в двух главных пунктах — во-первых, схватив владельца письма, а во-вторых, раскрыв в подробностях планы врагов государства; пока Сесил ждал, лихорадочно расхаживая по комнатам своего просторного особняка на Стрэнде, поступило сообщение о жутком взрыве, при котором Стивена Хэмфриза разорвало в клочья, а также и помощника испанского посла.

Сесил прекрасно понимал, что это, по всей видимости, только начало. Уильям Уад прислал ему признания пиратов; они не сказали ему ничего такого, чего он не знал бы сам. Он позвал слуг и начал готовиться к казни пиратов и к церемонии спуска кораблей на воду. Но сначала он должен был посетить одного человека.

Рейли слышал взрыв, прозвучавший неподалеку. При запахе пороха и тревожных криках, топоте войска, бросившегося в оружейную, душу Рейли охватила безумная, немыслимая надежда. «Вести о сокровище столь ценном, о надеждах столь золотых…»

Но радость его угасла, когда раздался стук в дверь и ему сказали, что к нему необыкновенный посетитель — коварный горбун Роберт Сесил, которого Рейли когда-то считал своим другом. Их маленькие сыновья играли вместе. Но теперь Рейли знал, что Сесил с елейным голосом — его враг, который шесть лет назад поселил в сердце только что коронованного Якова подозрения относительно измены Рейли и заставил приговорить его к пожизненному заключению в этой холодной каменной темнице.

Когда Сесил вошел в тюремную комнату старого моряка в Тауэре, ему стало ясно, что Рейли удивлен взрывом на Крэб-лейн так же, как и все; он так же был удивлен и потрясен, когда Сесил коротко сообщил об участии в этом Джонсона и неизбежной казни изменника. Рейли ходил по комнате и с пылом рассуждал о том, что есть изменники внутри страны, которые побуждают верных и преданных людей к таким актам отчаянья.

Но Рейли не распространялся на эту тему, пока ему не предложил сделать это спокойный и беспощадный Сесил.

Вскоре Рейли стало ясно, что Сесил знает все о первом письме, посланном ему Джоном Ди. Сесил знал также о письме, которое Рейли пытался послать Джонсону, используя Кейт Пелхэм в качестве гонца. Но больше Сесил не знал ничего, потому что, как он и подозревал, Рейли так и не получил второго ключевого письма, написанного ему Ди, в котором сообщались бы последние детали плана его освобождения.

После этого Сесил сказал своим старшим офицерам, что они должны сосредоточить все внимание на спуске кораблей после полудня; потому что он испытывает серьезные опасения, что толпы людей и сама церемония могут быть использованы как прикрытие для дальнейших действий предателей.

— Милорд, — спросил один из них. — Не посоветуете ли вы королю держаться подальше?

Сесил бросил на него резкий взгляд.

— Как я смогу ему это объяснить? В поисках изменников король перевернет весь Лондон вверх дном. Он прикажет Высшему Королевскому суду казнить в порядке упрощенного судопроизводства каждого хоть в чем-то подозреваемого. Его паника не будет иметь границ. Нет. Мы не станем беспокоить его величество короля нашими подозрениями.

Другой спросил его, нельзя ли ему допросить приближенных принца. Или даже самого принца.

— Нет, — ответил Сесил, — потому что я могу ошибиться.

«И потому что когда-нибудь принц станет королем Англии».

* * *

Когда ближе к полудню Френсис Пелхэм вернулся в свой дом на Стрэнде, он увидел, что деревянные солдатики Себастьяна валяются в гостиной перед камином. Он сам удивился тому, как был потрясен при виде этих солдатиков. Он подумал: «Себастьяну будет не хватать своих игрушек у Шрусбери».

Затем он приготовился пойти в Дептфорд, чтобы присутствовать на церемонии спуска; он тщательно оделся в только что вычищенное черное платье и выслушал своего управляющего, сообщившего ему новые подробности о сильнейшем взрыве, который разрушил жилище помощника испанского посла на Крэб-лейн. Он слышал, что это дело рук каперов, которых уже схватили, и они признались, что это они взорвали испанцев. Пиратов должны повесить сегодня же, так что Испании сообщат о немедленном возмездии, которое ждет преступников.

А Пелхэм подумал: кончено. Единственный жест неповиновения, предостережение Испании… Кончено. В нем затеплилось что-то похожее на надежду.

В Дептфорде сняло солнце, освещая толпу мастеров-кораблестроителей и их подручных, работавших над двумя кораблями Ост-Индской компании; они надраивали медь, делали последнюю подгонку грот-мачты. В нижней части слипа, с которого должно быть спущено «Перечное зерно», покрывали мылом из щелока и золы затвердевший жир на сходнях, чтобы облегчить скольжение. Пелхэм появился вскоре после полудня и вовремя, чтобы увидеть, как потные рабочие с шестами начали выбивать клинья один за другим из-под огромного корпуса корабля, под руководством мастера с хронометром. Каждый удар подводил судно ближе к решающей точке спуска. Скоро судно будет готово с помощью стапель-блока и снастей соскользнуть вниз, и временные крепежи будут отваливаться от него.

Везде Пелхэм видел чиновников и стражу Ост-Индской компании в их синих с золотом костюмах. Везде он слышал разговоры о разрушении дома помощника испанского посла и о поимке и близкой казни пиратов, совершивших это преступление.

Он пошел туда, где плотники Ловетта устанавливали новую платформу для орудий, которая должна возвышаться и над пристанью, и над местом, где будет находиться король со своей свитой. Главный плотник подошел к нему и попросил у него ключи от складов.

— Работа почти готова, — сказал он Пелхэму, — но нужно еще немного бревен для усиления конструкции.

Пелхэм, сочтя тон этого человека излишне повелительным для такой мелкой сошки, ответил:

— Я сам отопру дверь склада.

— Мне нужны ваши ключи, — сказал тот, на этот раз еще настойчивее. — Я верну их вам, когда закончу, сэр.

В Пелхэме вспыхнул гнев. Тут он услышал, как знакомый голос позади него сказал:

— Делайте, как он просит, мастер Пелхэм.

Пелхэм круто повернулся и оказался лицом к лицу с Джоном Ловеттом.

— Делайте, как он говорит, — поторил Ловетт уже спокойнее.

Пелхэм отдал главному плотнику свой ключ. Тот кивнул Ловетту и пошел своей дорогой. Ловетт сказал, проверив, не может ли кто-нибудь их подслушать:

— Я надеюсь, что вы готовы сыграть свою роль, Пелхэм. Вы ведь знаете, что семь пушек должны быть устновлены на этой платформе? Чтобы дать сигнал к началу спуска?

— Да. Конечно.

Ловетт пригнулся к нему.

— В определенный момент пушкари могут попросить допустить их к пороховому складу. Вы будете помогать им, чем сможете. Вы поняли? И если вам покажется, что эти пушки готовятся к чему-то большему, а не просто подать сигнал, вы ничего не скажете. Совершенно ничего.

Пелхэм оглянулся с диким видом. Неужели Ловетт хочет сказать, что орудия будут заряжены? Если так, они выстрелят прямо в королевское войско.

Он сказал, качая головой:

— Я не понимаю. Я не уверен, что смогу участвовать в этом.

— У вас нет выбора. Понимаете, ваш маленький сын у нас. Одно слово об этом, Пелхэм, и мы заставим вас смотреть, как ребенок будет умирать, и умирать медленно. Если вы все еще отказываетесь помочь нам, мы найдем кого-то другого, который поймет, что нужно делать.

Он оглянулся. И Пелхэм увидел в толпе лица — наблюдающие и готовые. Наблюдающие за ним. Ловетт продолжал:

— Выбор за вами.

Ловетт повернулся и ушел.

Пелхэм, дико озираясь, увидел, что солдаты выстроились в ряд вдоль пристани. К нему подошел отряд стражи; их капитан отдал честь и сказал:

— Мастер Пелхэм? Нам нужна ваша подпись, сэр, для допуска в пороховой склад.

Он показал Пелхэму разрешение. На нем уже стояла подпись Ловетта. Пелхэм взял разрешение и тоже подписал его.

В семи милях от Дептфорда, перед дворцом Уайтхолл принц Генрих стоял среди великолепия стягов и вымпелов, между солдат, выстроившихся в ряд с обеих сторон от него. Солнце блестело на их доспехах и шпагах.

Он стоял, ясноглазый и нетерпеливый, а его придворные делали последние поправки в его костюме из богатого изумрудного шелка с прорезями, в которых виднелась подкладка из бледно-зеленого атласа; костюм украшали пучки серебряных лент. Плащ ниспадал назад с плеч принца и оставлял открытой украшенную драгоценными камнями шпагу на боку.

Флотилия барок, украшенных серебряными и зелеными флагами, стояла на якоре вдоль ступеней, спускающихся к реке, ожидая, когда понадобится отвезти принца и его военный эскорт в Дептфорд. Многим казалось, хотя они и не осмеливались это высказать, что принц Генрих больше походит на монарха, чем его отец.

Принц шагнул вперед, готовый занять свое место на головной барке. За ним последовала свита — священник Мэпперли, королевский шталмейстер Дункан, телохранитель и пажи, одетые в зеленые с серебром ливреи, с серебряными перьями на шляпах. Самый маленький из них, Себастьян Пелхэм, которому не было еще и двух лет, ехал на плечах крепкого всадника в полном вооружении, потому что сегодня ему предстояло быть солдатом.

40

Несколько из них пострадали.

Комментарии Роберта Сесила по поводу казни шести сотен мятежников в Тайбурне в 1570 г. после мятежа северных графов

В тот год состоялось несколько массовых казней пиратских шаек, потому что договор, заключенный летом между Испанией и Нидерландами, ограничил свободу действий пиратов в морях, отделяющих Британию от континента, и вытеснил их из вод Ирландии, где эскадры пиратских предводителей, таких как Бишоп и Истон, нанесли своими нападениями на королевский флот такой урон, что даже неповоротливым и сплошь продажным английским адмиралам пришлось действовать и поймать нескольких мелких каперов на их базах в Балтиморе и Крукхейвене.

Каперов обычно казнили в Ваппинге или Дептфорде, в том месте, где открывался вид на реку с идущими по ней кораблями.

И поэтому казнь Джонсона и его товарищей в качестве прелюдии к спуску кораблей была не внове для лондонской толпы. Спешно выстроили виселицы вблизи лесного склада в дальнем конце пристани Дептфорда, и к полудню того же дня пираты стояли там в цепях, все, кроме Альварика Джонсона, героя Кадиса, которого так изувечили на допросах, что он лежал на земле, привязанный к решетке.

Они должны были умереть с наступлением прилива, и уменьшающееся количество обнаженных при отливе участков берега, где морские птицы собирались стайками и поднимались, кружа, в небо, говорило им, что час близок. Эшафот был окружен солдатами. Три священника стояли и молились рядом с приговоренными, но их торжественные речи звучали всуе, поскольку взгляды пиратов были устремлены на море, и соленый ветер бил им в лицо.

Собралась толпа поглазеть, как умирают люди.

Нед Варринер, смешавшись с толпой в самой ее гуще, видел виселицы. Теперь Альварика Джонсона поддерживали двое солдат. Его лицо посерело от боли, конечности были странно вывернуты. Нед уже и раньше видел такого рода увечья. Интересно, что рассказал, не выдержав боли, Джонсон своим мучителям. И что он мог им рассказать. Больше Джонсону уже не пить золотое вино с Рейли.

Первого из пиратов потащили на эшафот. Руки у него были связаны, но он сопротивлялся, что пришлось по нраву толпе; стоявшие ближе подбадривали его громкими возгласами и выкрикивали непристойности. Двое солдат пытались сдерживать приговоренного, в то время как палач надел петлю ему на шею, но от попыток вырваться петля слишком затянулась, и в результате он повис в забытье, и вместо того чтобы его шея сломалась, он начал задыхаться.

Нед отвернулся, затем начал проталкиваться сквозь толпу, продвигаясь вдоль по пристани. Он часто видел смерть, но предпочитал поле битвы омерзительному зрелищу публичного повешения. Он знал по опыту, что вокруг сцен казни всегда разгорается насилие; зевак часто грабят или закалывают, либо и то и другое вместе, а шлюхи прямо на людях занимаются своим ремеслом. Силы закона и порядка сосредоточены на виселицах.

Он прошел мимо «Роста торговли», ждущего в сухом доке, когда прилив достигнет высшей точки; а потом добрался до открытого взглядам корпуса «Перечного зерна». Рабочие все еще трудились, поправляя спусковые блоки, укрепляя такелаж, выстраивая подпоры, которые будут необходимы, чтобы корабль сохранял устойчивость, когда начнет спускаться по слипу, и его корма поднимется от сильного толчка, достигнув воды. Он оглянулся и увидел, что начали прибывать высокопоставленные лица — граф Саффолк, лорд-адмирал сэр Чарльз Ховард, Финеас Петт, сэр Томас Смит, управляющий Ост-Индской компании, который позже будет принимать гостей на банкете в честь короля. Вдоль пристани стояли королевские солдаты и люди из Ост-Индской компании в синих с золотом костюмах. Великолепные барки короля и принца в сопровождении церемониальной стражи ожидались в течение получаса.

На столе, покрытом роскошным синим бархатом, стоял большой серебряный кубок, из которого принц будет пить вино при спуске каждого корабля.

«При виде Серебряной Луны, поднявшейся, чтобы совершить возлияния, благородный Принц возвысится, а Лев падет…»

Прилив быстро поднимался. Музыканты с цитрами и виолами рассаживались на ступеньках лестниц, настраивая инструменты к прибытию королевской семьи. Семь сверкающих пушек, окруженные солдатами, смотрели на место высадки с только что выстроенной платформы, и солдаты уже заряжали их, готовясь дать залп, который объявит о двойном спуске. Нед узнал в них двенадцатифутовые кульверины. Зачем, подумал он, понадобились орудия такого размера, если не будут стрелять боеприпасами?

Вдруг он замер. Леденящее подозрение начало складываться у него в голове.

Позади него нарастал рев толпы. Второй пират присоединился к своему товарищу на эшафоте. Ему повезло больше — падение сломало ему шею. Первый же все еще извивался в агонии, медленно задыхаясь. Скоро настанет время умирать Альварику Джонсону. Старого моряка, бывшего когда-то другом Рейли, искалеченного и ослепленного, уже отнесли на эшафот, чтобы надеть ему на шею петлю.

На заполненной людьми пристани послышался барабанный бой. Приближалась позолоченная королевская барка под синим пологом, лопасти весел опускались в воду и поднимались. Приветственно затрубили трубы. По пристани промаршировал большой отряд в зеленых плащах — цвет принца Генриха, — надетых поверх нагрудников кирас, и серебряные перья развевались на их блестящих шлемах.

Конечно, подумал Нед, церемониальный эскорт не состоит из сотни человек, в отличие от эскорта принца. Он протиснулся ближе. Он увидел, что солдаты Генриха полностью вооружены: короткие клинки на поясах и пистоли в чехлах.

И ведет их Эдвард Спенсер.

Мучения первого пирата наконец кончились, и толпа разразилась насмешками. Глаза закатились, а язык, бесцветный и распухший, вывалился изо рта. Когда его веревку срезали, несколько глазевших вскарабкались на эшафот, чтобы прикоснуться к еще теплому телу, поскольку прикосновение к руке повешенного является хорошо известным средством от золотухи, чахотки и эпилепсии…

Эпилепсии? Нед понял, что здесь кроется что-то очень важное, вот в этой мысли, но сейчас у него не было времени вдумываться. Он протолкался сквозь толпу, чтобы лучше видеть платформу и двенадцатифунтовые кульверины — орудия, способные нанести ряд мощных разрушительных залпов. Ветер усиливался, вода забурлила. «Очень скоро, — решил Нед, — прежде чем приливная вода поднимется слишком высоко, “Рост торговли” будет спущен на воду из сухого дока. Потом настанет очередь “Перечного зерна”».

Он снова оглянулся на пристань. Еще два пирата плясали на веревках. Толпа получила сполна за свои деньги. А время истекало.

Он почувствовал руку на своем плече, услышал у самого уха мягкий ирландский голос.

— Мы все здесь, мастер Нед. Как ты велел.

Это был Пэт. И он был не один. Нед быстро подсчитал свои силы. Их было пятеро, тех, которых он знал — Пэт, Дейви, маленький Пентинк, Черный Петри и старый Тью; но рядом стояли другие люди, примерно дюжина, все одетые в полотняные рубахи и драные штаны докеров. Он не стал спрашивать, где они взяли эту одежду.

Даже доктор Льюк был там; он держался на заднем плане и казался разгоряченным, беспокойным и трезвым, и еще Нед заметил в толпе несколько смуглых цыганских лиц, которые наблюдали и выжидали.

Он вздохнул и посмотрел на своих товарищей.

— Разбирается ли кто-нибудь из вас в пушках и порохе?

Дейви шагнул вперед и указал на маленького Пентинка.

— Вот он, — сказал Дейви. — Пентинк был канониром на капере.

Нед быстро обернулся па Пентпнка.

— Видишь вон те пушки? Что бы ты сделал, если бы не хотел, чтобы они выстрелили? И если бы не хотел, чтобы кто-то заметил, что ты сделал?

Морщинистая обезьянья мордочка Пентинка сосредоточенно напряглась.

— Отвечаю: древесный уголь, — сказал он, наконец.

— Древесный уголь?

— Да. Добавить к смеси много древесного угля. В порохе все равно есть древесный уголь. Выглядит на первый взгляд совсем как селитра. Никто никогда не заметит разницу. Вот только пушки не выстрелят.

— Тогда это то, — сказал Нед, — что нам нужно.

Пэт нахмурился.

— А как мы проберемся на пороховой склад? И к пушкам? Времени у нас немного.

— Это я знаю, — сказал Нед. — Знаю. Ждите здесь.

Он пошел к складам и тут услышал, что кто-то бежит сзади, и рука обхватила его за шею и принялась душить, пока он не притворился, что сдается, а потом круто повернулся и швырнул нападавшего на землю. Это был Пелхэм.

Он попытался встать и сказал, задыхаясь:

— Убирайтесь отсюда, Варринер, будьте вы прокляты, разве вы мало причинили вреда?

Нед поставил его на ноги, схватив за плечи.

— Сегодня здесь произойдет мятеж. Мы должны этому помешать. Вы должны мне помочь.

Пелхэм с серым лицом сказал:

— Я ничего не могу сделать. У них Себастьян.

И он указал на свиту принца. Среди придворных Нед увидел дюжину маленьких пажей, одетых, как воины в миниатюре, в зеленые плащи, с маленькими шпажками на боку и с серебряными плюмажами на шлемах. Рядом с пажами был ребенок, слишком маленький, чтобы идти вместе со всеми, поэтому один из солдат усадил его себе на плечи.

Ребенка было хорошо видно.

— Вы думаете, — спокойно спросил Нед, — мне безразлично, что станется с сыном Кейт? Слушайте, Пелхэм. Я считаю, что наши жизни — ваша и моя — все равно разрушены; но ради бога, давайте спасем от гибели то, что сможем. Я думаю, мы можем спасти ребенка. Эти пушки — ключ ко всему. Заговорщики собираются зарядить их и нацелить на людей короля. Мы должны их остановить.

Пелхэм смотрел на новые корабли, кишащие рабочими, на пристань, полную зрителей, на короля и его свиту, собирающуюся на своей смотровой площадке, на семь пушек, у которых стоят люди принца Генриха и которые наведены на королевские войска.

— Вы сошли с ума, — сказал Пелхэм.

— Возможно, — спокойно согласился Нед. — Но не больше, чем наши враги. Вы ведь понимаете, что пушки — это только начало? Я думаю, что заговорщиков гораздо больше, они разбросаны по всему городу, по всей стране, они ждали этого дня, этого сигнала. Они узнали это при помощи тутовых деревьев.

— Тутовые деревья… — Голос Пелхэма был резок и полон презрения. — Теперь я понял, что вы потеряли рассудок.

— Может быть. Но мы должны что-то сделать, иначе Себастьян и много других людей погибнут. Пелхэм, они получат порох и ядра для этих пушек. Вы знаете, где хранится порох? У вас есть доступ?

Лицо у Пелхэма оставалось серым и сокрушенным.

— Да. Но…

— Выслушайте меня. Вы должны пойти с моими людьми на склады. Вы можете здесь распоряжаться. Вы постараетесь сделать так, чтобы не произошло взрыва, но никто не должен заметить. Вы поняли?

Пелхэм огляделся почти с безумным видом, словно решив бежать. Нед сказал:

— Это единственный шанс спасти мальчика. Поверьте мне.

Пелхэм нервно сглотнул и кивнул. Пэт и остальные ждали поблизости. Нед поманил их к себе и все объяснил. Пелхэм ушел с Пэтом и Пентинком и еще двумя помощниками Пэта к складам. Нед же направился к доктору Льюку, который слонялся поблизости, и указал на свиту принца и на маленькую фигурку среди них.

— Я хочу, чтобы ты пошел туда, Льюк. Подойди к этому малышу как можно ближе. К тому, что сидит на плече у солдата. Потом ты должен наблюдать, ждать, когда канониры приготовятся стрелять…

Нед продолжал излагать свои указания, то и дело останавливаясь, чтобы бросить напряженный взгляд в ту сторону, где помощники Пэта подошли к складу. Он ждал, что кто-нибудь остановит их, но их никто не остановил, потому что с ними был Пелхэм. И потом внимание толпы и всех солдат было в данный момент устремлено на мучения последнего умирающего пирата.

Принц Генрих стоял в ожидании впереди своих людей, как король; а среди его пажей маленький мальчик, сидящий высоко на плече у солдата, плакал и звал маму.

Вблизи сухого дока толпа беспокойно зашевелилась, послышались протестующие крики. Из-за того, что казнь пиратов заняла столько времени, приливная вода поднялась слишком высоко, и теперь нельзя было спустить «Рост торговли», не повредив корпуса. Зеваки тяжело вздыхали от разочарования, хотя это не было редкостью при спуске корабля из сухого дока, потому что в таком случае все решал точный расчет времени.

Но у «Перечного зерна», стоявшего высоко на слипе, последние подпорки и килевые блоки были убраны, и мастер подал знак главному кораблесторителю, что все готово. Кораблестроитель кивнул и смотрел, старательно высчитывая момент, когда можно будет убрать последнюю временную крепь. Тогда натянутые канаты будут разрублены топорами и пойдут в ход шкивы, чтобы корабль начал медленно спускаться на воду, если ничего не случится, чтобы помешать этому. Нед, который уже видел, как спускают корабли со слипов, предполагал, что до решающего момента остается примерно четверть часа. Солдаты принца Генриха со Спенсером во главе стояли рядами в своей зеленой с серебром форме, и вид у них был угрожающий. Нед угрюмо вспомнил оружие, которым были вооружены солдаты принца.

Он посмотрел на платформу с пушками, размышляя, удалось ли Пелхэму и Пэту добраться до главных пороховых складов, но ему мешала это видеть повозка, груженная телами мертвых пиратов. Солдатам пришлось расчищать дорогу для нее сквозь толпу, которая указывала на распростертые тела пальцами и смеялась. Нед увидел, что какой-то высокий спотыкающийся человек пытается пробиться через толчею к двигающейся повозке — и узнал Николаса Ловетта. На его круглом лице застыла целеустремленность и сосредоточенность. Стража отталкивала его вместе с остальной толпой любопытных, но Николас был упорен. Он попытался пробраться к заду повозки, где болталась рука мертвого пирата. Кто-то из стражи ударил его тупым концом своей пики, сбив на землю. Неустрашеиный Николас встал и снова попытался добраться до обмякших тел.

Нед оказался позади него. Он схватил юношу за рукав и повернул лицом к себе.

— Николас, стража тебя не пропустит. Тебя побьют.

Николас широко раскрыл глаза — он узнал Неда.

— Но я должен прикоснуться к кому-то из них, — сказал он. — Я хочу выздороветь.

Нед понял, что речь идет о древнем суеверии, согласно которому прикосновение к мертвому излечивает от эпилепсии. Он покачал головой.

— Это же неправда, Николас. Ты меня слышишь? Это вздор.

Ему удалось оттащить юношу в сторону, и повозка прогрохотала мимо, а толпа пошла за ней следом по краю пристани.

— Но это правда, — сказал Николас. — Мастер Хэмфриз говорил мне. Вот почему он брал меня с собой добывать пальцы.

У Неда перехватило дыхание.

— Пальцы?

— Да. Мы выходили по ночам с другими садовниками. Иногда мы надевали странную одежду. Костюмы мимов. Поначалу я боялся, но мастер Хэмфриз сказал, что все в порядке.

— Ты был мимом?

— Да, иногда. Там был солдат, и шут, и мужчина, и лекарь, который, как предполагалось, лечит людей. — Он передернулся. — Я тоже переодевался — в турецкого рыцаря. Люди смеялись над нами и давали нам деньги. Но иногда все было по-другому. Иногда они пугали людей и делали им больно. И мне приходилось делать им больно, но только когда они уже были мертвы! Мне приходилось отрубать им мизинцы.

Позади них послышался сильный треск цепей и канатов — это «Перечное зерно» готовили к освобождению от уз.

— Это был ты, — сказал, задыхаясь, Нед. — Ты. Все время…

— Только потому что мне так сказали! Мастер Хэмфриз сказал, что от этого я выздоровею. Он сказал, что отрезанный палец мертвеца лечит лучше всего, потому что после убийства вся сила Меркурия сосредоточивается в одном маленьком кусочке тела.

Николас Ловетт. Невинное орудие Стивена Хэмфриза. Мимы посылались за теми, кто говорил об Ариеле.

— Никому не рассказывай, — сказал Нед. — Никогда.

— Вот и мастер Хэмфриз так говорил. А вы не знаете, где он? Я искал его, — сказал Николас, озираясь. — Но нигде не смог найти.

— Ах, Николас. Он тоже умер. Разве ты не знал?

Николас уставился на него в потрясении.

— Нет, — сказал он. — Нет, вы лжете.

Он повернулся и побежал в толпу, собиравшуюся теперь вокруг «Перечного зерна», которое скоро должно была начать свой скрипучий спуск по узким сходням к серой бурлящей воде Темзы.

На орудийной платформе канониры готовились заряжать семь пушек. Удалось ли Пэту и его семерым товарищам осуществить задуманное? Поблизости раздавались громкие команды; небольшой отряд солдат принца поднялся на платформу, чтобы стать вокруг пушек и отдать салют королю. Нед подумал, что они пришли для того, чтобы никто не смог увидеть, что пушки заряжены для стрельбы. Он быстро бросил взгляд туда, где стоял принц Генрих со своей свитой, и попробовал рассмотреть маленького мальчика, но ему это не удалось. Пэта с товарищами и Пелхэма тоже нигде не было видно. Неужели он опять потерпел неудачу?

Солдаты отодвинулись. Час настал. Нед увидел, как канониры зажигают длинные веревки, намоченные в селитре, и подносят к пушкам. Вокруг платформы воцарилось молчание. Минуты шли. Нед знал, что если запалить порох, то взрывная сила правильно изготовленной смеси селитры, угля и серы внутри пушечных жерл будет ужасна. Но ничего не произошло. Он подошел ближе; увидел лица канониров, увидел, как постепенно они начинают что-то понимать. Семь больших пушек молчали. Канониры торопливо заговорили друг с другом, лица их выражали смятение и потрясение. Кто-то подошел с новым фитилем, а они смотрели и ждали с нарастающим негодованием; катастрофа была очевидна. Потому что когда не стреляет одно орудие, — это казус. Когда не стреляют все семь — это катастрофа. Пушки придется разрядить и зарядить снова, и тогда всем станет ясно, что они были заряжены для стрельбы.

Нед почувствовал руку у себя на плече. Пэт тихо сказал Неду:

— Ты был прав. Они собирались зарядить пушки. Но мы подмешали много древесного угля. Они просто решат, что это речная сырость попала в порох. Чья-то голова слетит за то, что порох хранили неправильно.

Нед чувствовал, как нарастает ужас среди солдат и чиновников, знавших, что должно было произойти; слышал зловещий громкий говор, похожий на приближающуюся грозу. Напряжение вокруг «Перечного зерна» среди всех, кто отвечал за спуск, было просто осязаемо. Нед сказал Пэту:

— Это только часть дела. Теперь ты должен взять своих людей и отыскать Льюка. Я послал доктора привести маленького мальчика из свиты принца. Сыну Кейт грозит страшная опасность.

— Да как же мы можем его вернуть? Мальчик ведь заложник. Они будут следить за ним, как ястребы.

— Я сказал Льюку, чтобы он подошел к приближенным принца в тот миг, когда пушки не выстрелят, и сообщил, что дом, из которого взяли этого мальчика, заражен чумой. Что его нужно удалить от принца любой ценой.

— И они захотят, чтобы Льюк и мальчик оказались за миллион миль от них.

— Надеюсь, — ответил Нед. — Надеюсь. Это хотя бы даст им возможность…

Он уже пробирался к свите принца Генриха, зная, что Пэт вместе со всеми остальными пойдет за ним следом.

Потом, когда он проталкивался через сотни зрителей, столпившихся на берегу и все еще надеявшихся увидеть «Перечное зерно» на воде, то заметил вереницу людей в полном вооружении в сине-золотых формах Ост-Индской компании.

Казалось, они появились ниоткуда. Но было ясно, что им отдан приказ. Нед видел, как они дисциплинированно, безупречно и целеустремленно стянулись вокруг маленького войска принца — людей Спенсера, — пока не окружили их. Принц находился на церемониальном помосте, беседуя с отцом. Если он и заметил быстрый маневр внизу, то и виду не подал.

Но Сесила он игнорировать не мог, — маленького Сесила, одетого в черное и быстро подошедшего к королю и принцу; он обратился к ним своим ясным звенящим голосом:

— Ваши королевские величества, здесь измена! Вы должны уйти отсюда немедленно; пожалуйста, позвольте сопроводить вас в безопасное место!

Король Яков побагровел и пришел в неистовство от страха и тревоги. Принц Генрих был бледен и хранил молчание. Нед понял, что молодой наследник престола видел, как все его надежды превратились в ничто. Теперь принцу стало ясно, что Сесил и его люди все время были здесь, наблюдая и выжидая. Когда пушки не выстрелили, у Сесила зародилось подозрение, что орудия должны были подать знак к началу действий. Он поймет довольно скоро, когда его люди завладеют орудиями, что они были заряжены и должны были выстрелить в людей короля.

Нед слышал, как Спенсер кричит на своих подчиненных. Старый солдат пытался собрать свои войска, понуждая их к неповиновению. Но, вероятно, его солдаты поняли то, чего не понял сам Спенсер, — игра проиграна. Кое-кто протянул руку к шпаге, но через несколько мгновений Спенсер сам был окружен, и его быстро увели. Увели люди Сесила. И тогда Нед увидел, как люди Ост-Индской компании в синей форме выхватили пистоли и направились разоружать всех сторонников Спенсера, заставив их побросать свое оружие в кучу. Все было проделано с такой быстротой и так умело, что толпа, все еще смотревшая на «Перечное зерно», застывшее наверху слипа, и шипеньем выражавшая свое разочарование неудачей со вторым спуском, даже ничего не заметила.

И тут Нед услышал спокойный голос позади себя. Голос, от которого кровь его похолодела.

— Мы можем сделать все простым, Варринер, или сложным. К сожалению, ваш друг доктор мертв. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь еще умирал, вы и я. Верно?

Нед круто обернулся. Это был Ловетт. Он был одет в ливрею принца. Его тонкое холодное лицо было совершенно спокойно, но лоб покрывали бисеринки пота, а глаза беспокойно вспыхивали, устремляясь на ребенка, стоявшего рядом с ним.

Он крепко держал Себастьяна, вцепившись рукой в маленькое детское плечо. Себастьян прижимал кулачок к губам и дрожал, явно собираясь расплакаться.

Нед сказал:

— Отпустите мальчика. Тогда мы поговорим.

Себастьян расплакался.

— Тише, тише, — сказал Ловет успокаивающим голосом, наклоняясь к нему.

Но он все так же крепко держал мальчика. Потом снова посмотрел на Неда.

— Он сможет уйти, Варринер, как только мы с вами заключим сделку.

Нед сказал:

— С вами?!

Ловетт поджал губы и нахмурился.

— Вы, кажется, не поняли, — сказал он, — сколько здесь людей, которым хотелось бы убить вас. Вы слишком много знаете.

— Отпустите ребенка.

— Сначала выслушайте меня. У нас с вами много общего, Варринер. Мы могли бы сработаться. Вы виноваты в том, что пушки не выстрелили, не так ли? Это разрушило наши планы, и люди Сесила смогли захватить командные позиции. И при этом наш глупый трусливый король совершенно ни о чем не подозревает. Все кончено. И будьте вы за это прокляты.

Себастьян попытался сделать несколько неуверенных шажков и отойти от того, кто его не отпускал, но Ловетт сжал его плечо еще крепче, и Себастьян заплакал. Неду показалось, что он заметил где-то в толпе Пэта, двигавшегося вдоль пристани за спиной у Ловетта. Но потом тот исчез. Ложная надежда. Он повторил:

— Освободите ребенка. Возьмите меня вместо него.

— Варринер, я хочу, чтобы вы были моим союзником, а не заложником. Вы же на нашей стороне. Или вы не понимаете, что Сесил состоит на службе у испанцев? Ему нужен мир любой ценой — даже, можно было бы сказать, ценой измены. В конце концов, он получает золото от Испании.

— Вы хотите сказать, что Сесил состоит на жаловании у Испании?

— Так было всегда. Уже тогда, когда он хотел окончить войну с нашими голландскими союзниками.

Хагранс говорил Неду о Хэмфризе, который посещал испанское посольство в церкви Святой Этельдреды и уходил оттуда с золотом. Для Сесила. А измена в Остенде — тоже Хэмфриз, работавший на Сесила… Нед сказал тяжело:

— Я и не знал, что человек может пасть так низко и жить в мире с собой.

— А, — с горечью возразил Ловетт. — Но Сесил сказал бы на это, что он действует в лучших интересах Англии. Сесил говорит, что мир важнее всего. Но мы с вами знаем, что за это приходится платить очень большую цену. Мы с вами не должны быть по разные стороны. Но время еще есть.

— Нет. Время истекло. И даже если бы ваши люди одержали верх, как бы вы заставили всю страну подчиниться?

Ловетт посмотрел на него сердито и решительно.

— Господи, Варринер, на нашей стороне уже половина всей страны. Люди ненавидят короля-шотландца, его экстравагантный двор и его корыстных продажных советников. Они ненавидят дружбу с Испанией и разговоры о вступлении принца Генриха в брак с испанкой. Разве вы не слышали, что толпы собрались на Чипсайде сегодня утром и радовались, что разрушили дом помощника посла? На расстоянии часа езды от Лондона есть бесчисленное множество протестантов, которые готовы мчаться сюда со своими войсками и поддержать наше дело. Очень многие ждали этого долгое время.

Нед ответил:

— Повторяю в последний раз: отпустите ребенка. Тогда я буду разговаривать с вами.

— Только если вы согласны на сделку.

У Себастьяна началась истерика. Ловетт яростно обхватил его руками и огляделся; Нед не понял, в поисках помощи или бегства, потому что в этот миг рядом с ними оказался еще один человек, протиснувшийся через толпу.

То был Пелхэм. Он набросился на Ловетта и, выхватив у него Себастьяна, повалил придворного на землю и крикнул сбитому с толку мальчику бежать. Тут рядом появились Пэт, Дейви и Пентинк, и, воспользовавшись всеобщим смятением, Пентинк схватил Себастьяна на руки и побежал с ним в спасительную толпу, а Пелхэм набросился на Ловетта и дрался с ним один на один. Но Ловетт высвободил одну руку и выхватил из-за пояса пистоль. Он выстрелил, не целясь, — Пелхэм упал, кровь хлынула из раны в груди. Пэт и Дейви схватили Ловетта, но было уже поздно. Нед присел над Пелхэмом, корчившимся в агонии, сжимая рану окровавленными пальцами. Он давился собственной кровью. Нед сказал:

— Вы спасли вашего сына. Вы меня слышите, Пелхэм? Вы спасли жизнь своему сыну.

Пелхэм закашлялся, выплюнул кровь и упал на спину. Глаза его закрылись. Нед посмотрел на схваченного Ловетта. В нем полыхал гнев. Он увидел, что издали к ним спешат солдаты Сесила, подняв пистоли.

— Нам следовало быть на одной стороне, — крикнул Ловетт Неду, пытаясь высвободиться из рук держаших его людей. — На одной стороне, Варринер…

— Отойдите! — крикнул Нед Пэту и Дейви, видя, что солдаты Сесила подошли ближе и нацелили на Ловетта свои пистоли. — Отойдите от него!

Они отпустили Ловетта, и тот сразу же бросился на Неда и ударил его ножом, который выхватил из-за пояса. Нед схватил Ловетта за руку, пытаясь выбить нож из его руки.

— Лучше бы ты оставался за границей, — сказал Ловетт, задыхаясь, — лучше бы ты сидел со своими мальчиками и развратными старикашками. Они хотя бы хорошо тебе платили.

Он вырвал руку и снова нанес удар ножом, скользнув Неду по виску. Нед занес руку, чтобы отбросить руку Ловетта, но тут он услышал треск выстрелов — тело Ловетта дернулось, и он упал.

Нед отбежал, чувствуя, как кровь течет по лицу из ножевой рапы. Он не сомневался, что теперь солдаты Сесила займутся им. Нед попытался укрыться позади бухты каната, но они уже надвигались на него, целясь в новую мишень.

Толпа подалась назад, потрясенная звуками стрельбы и видом крови. Нед увидел Дейви и Пэта, которые растерянно маячили на некотором расстоянии. Он крикнул им:

— Уходите. Спасайтесь. Спасайте ребенка…

Внезапно раздался треск лопнувшего стекла, потом хруст и вспышка слепящего света, похожая на фейерверк в день коронации Якова I, но так близко, что Нед ощутил запах серы. Заклубился дым, ослепляя и заставляя его мучиться от удушья.

Он смутно увидел, как солдаты Сесила, тоже ослепленные, пятятся, закрывая глаза руками. Через разрыв в дыму Нед заметил безумного Лазаря, который достал из-под своего плаща еще один большой стеклянный сосуд и бросил его с ликующим криком в солдат. Сосуд разбился о стену позади них, последовала новая вспышка света, похожая на огненный фонтан. Когда все затянуло дымкой и звуки стихли, Нед осознал, что слышит новый, совсем другой звук — звук женских голосов, щебечущих и смеющихся.

Он повернулся и увидел леди Арабеллу и нескольких ее подруг — придворных дам, в сопровождении слуг и пажей, медленно шествующих по пристани во всей своей павлиньей роскоши по направлению к нему и громко восторгающихся кораблями и военными. Дам было так много, что на какое-то время берег реки наполнился цветом и яркостью их одежд и сверкающих драгоценностей; и когда серный дым развеялся, солдаты и простолюдины — все одинаково отступили, глазея на разряженных леди.

— Фейерверк! — воскликнула леди Арабелла Стюарт, настоящая старая дева, которая когда-то сама была средоточием тайных и потерпевших неудачу заговоров, имевших целью посадить ее на трон.

Она с восторгом показывала на крутящиеся кольца дыма, которые все еще поднимались от устроенной Лазарем демонстрации зажигательных средств.

— Как я люблю фейерверки! И все эти славные солдатики — я никак не думала, что их будет сегодня так много. Я так рада, что мы пришли вовремя и не пропустили это волнующее зрелище. А что случилось, почему ни один корабль не спущен на воду?

Нед почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел Кейт. Она побледнела при виде крови у него на руках и на лице, но голос ее, когда она заговорила, звучал твердо:

— У тебя есть несколько секунд, чтобы уйти, прежде чем Арабелла и ее подруги двинутся дальше. Пэт и его друзья спасли Себастьяна. Пожалуйста, поторопись.

Нед указал на Арабеллу и ее шумное общество, недоумевая:

— Но что она здесь делает?

— Я сказала ей, что будет фейерверк, — ответила Кейт, — в некотором смысле. И попросила Лазаря устроить его. А теперь пошли. Дело сделано.

41

Умолкни, лютня, завершив

Последний наш совместный труд.

Все бесполезно, все — игра:

Песнь кончилась, иссяк мотив.

Умолкни, лютня! Мне пора.

Сэр Томас Уайетт (ок. 1503–1542). Проснись, моя лютня

Тебе нужно убираться отсюда, — сказал Пэт. — Из Англии. Ты слишком много знаешь. Господи, да если они тебя найдут, они вздернут тебя на стеньге «Перечного зерна», как только им удастся спустить его на воду. Будь уверен, это развлечет лондонцев еще больше, чем несчастные пираты, пляшущие в петле.

Пока все пребывали в смятении, вызванном фейерверком и Арабеллой, Пэт с товарищами быстро увели Неда с пристани и проводили, держа путь вдоль берега, в пустую рыбачью хижину, стоявшую в четверти мили оттуда, скрытую позади ивовой рощи на болотистой земле Дептфорд-Крик. «Некоторое время им здесь ничто не грозит», — сказал Пэт серьезным голосом. Он велел своим товарищам сторожить и наблюдать, не появятся ли с какой-нибудь стороны преследователи, и зажег в домике сальные свечки. Внутри пахло старыми сетями, сваленными в кучу у стены. Кейт сидела в углу с Себастьяном, крепко обнимая его, но не сводя глаз с Неда.

Нед взял у Пэта носовой платок и вытер кровь на лбу, там, куда попал удар Ловетта. Потом повернулся к Кейт.

— С Себастьяном ничего не случилось?

— Он невредим, — спокойно сказала Кейт. — Но он очень напуган. И он видел, что произошло с Френсисом.

Нед наклонился к коленям Себастьяна и взял его ручки в свои.

— Твой отец, — сказал он, — был очень храбрый человек. Он любил тебя. Благодаря ему ты теперь в безопасности.

Он встал и сказал Кейт:

— Пэт прав. Я слишком много знаю. Сесил, Нортхэмптон, сторонники Генриха — все они захотят схватить меня. Я должен уехать, иначе из-за меня все попадут в опасное положение.

Кейт поцеловала Себастьяна и усадила его в угол на груду старых парусов. Маленький Петинк стал на колени рядом с ребенком и, вытащив из кармана бечевку, начал показывать ему морские узлы. Себастьян потер глаза пухлыми кулачками и заулыбался сквозь слезы.

Кейт обратилась к Неду:

— Позволь, я промою рану у тебя на лбу. Я думаю, немного времени у нас есть. Здесь где-то должна быть вода.

Она вышла за водой.

Пэт ждал, стоя рядом. Он сказал Неду:

— В Грейвсенде на якоре стоит судно. Ночью оно отходит во Францию. Там есть место для тебя, для твоей леди и малыша.

Тут вернулась Кейт с миской воды. Пэт и его товарищи вышли сторожить, не появятся ли преследователи. Пентинк вышел за ними, держа Себастьяна за руку. Кейт начала промывать рану Неда чистым носовым платком. Она произнесла:

— Теперь Рейли никогда не выйдет на свободу, да?

Нед покачал головой.

— Он хотя бы не был замешан во все это. Он будет гордиться тобой — из-за той роли, которую ты в этом сыграла. Лазарь — фейерверк — Арабелла. Ты спасла своего сына. И меня.

Она улыбнулась, хотя в ее ясных зеленых глазах блеснули слезы.

— Я ведь не могла допустить, чтобы ты все взял на себя, да? Я не была уверена — я не знала в точности, что должно произойти. Но мой отец часто говаривал, когда рассказывал о войне, что своевременное отвлечение внимания стоит пятидесяти солдат, вот я и подумала об Арабелле и ее подругах. Я сказала ей, что там ожидается зрелище, о котором все будут говорить. И еще я ей сказала, что ее присутствие вызовет раздражение у Сесила, которого она терпеть не может.

Нед громко рассмеялся, взял ее за руку и поцеловал.

— Когда я нашла Лазаря, — продолжала Кейт, — который бродил по пристани, ища тебя с какой-то неясной целью, я объяснила ему, что произошло, что ты в опасности. Как ни безумно это звучит, но я предполагала, что он сообразит, что нужно делать. Где добыть то, что ему было нужно.

— Подумать только! — Нед удивленно улыбнулся. — Ты была замешана в отчаянном заговоре, имеющем целью убить короля и посадить на трон его сына; везде были враждебные солдаты, умирающие люди, а ты решила, что Лазарь сумеет помочь. Почему он искал меня? Он знает, что мне давно следовало убить его.

— Я не знаю. Он бормотал какую-то историю о том, как сделать золото.

— В таком случае я не хочу этого слушать.

— Но он спас тебе жизнь…

— Нет. Это ты ее спасла, — сказал он.

Она снова занялась его раной.

— Нед, зачем ты все это сделал?

— Для тебя, — спокойно сказал он. — И для Себастьяна.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Кейт, Кейт, почему ты не сказала мне раньше о нашем ребенке? Я бы вернулся в Англию ради тебя, хотя и рискуя своей жизнью. Вы оба могли бы уехать вместе со мной.

Она покачала головой, на миг закрыла глаза.

— Я бы ни за что не стала принуждать тебя. Ни за что.

Он все еще держал ее за руку.

— Тебе следовало довериться мне. Тебе следовало знать, что я с радостью забрал бы с собой вас обоих.

Она сказала:

— Нед…

— Что такое? Ты можешь сказать мне все. Ты это знаешь.

Она высвободила руку и прижала ладони к вискам.

— Нед, Себастьян не твой сын. Это ребенок Пелхэма.

Ему показалось, что в голове у него взорвался фейерверк

Лазаря. Наконец он сказал:

— Нет. Не может быть.

— Это ребенок Пелхэма.

Она посмотрела на него.

— Он родился через десять месяцев после твоего отъезда. Мне следовало бы сказать тебе, но когда у нас появилась возможность поговорить как следует, ты уже предположил, уже решил, что он твой. Вот я и не сказала ничего, хотя все время собиралась. Никак не подворачивалось подходящей минуты. Нед! Нед, прошу тебя, скажи мне что-нибудь.

Он проговорил спокойно:

— А что тут можно сказать?

Дверь распахнулась, в проеме показался пьяный Лазарь, он глупо ухмылялся. Сзади него стоял Пэт, пожимая плечами с извиняющимся видом.

— Я получил, мастер Варринер! — крикнул шотландец. — Разве я не говорил вам, что найду?

Кейт встала. Она была очень бледна.

— Что ты получил, Лазарь?

— Ну как же, ясное дело, философский камень.

Он слегка пошатнулся, а потом вытащил из кармана сосуд с тусклым красновато-серым порошком и высоко поднял его. От шотландца разило вином.

Нед сказал устало:

— Лазарь, твой фейерверк был великолепен. Я очень благодарен. Но философский камень… Я в это не верю. Оставь нас в покое, прошу тебя.

— Но я действительно получил его! Это все благодаря одной вещи, которую твой паренек Робин нашел в письме доктора Ди. Он объяснил это мне, бедный умный мальчик. «Теперь увеличь огонь в сосуде из orichalcum, пока не появится краснота, похожая на кровь…» Понимаете, «orichalcum» — это алхимическое название латуни. Робин сказал, чтобы я попробовал использовать латунный тигель. Потом он показал мне остальное, что он выписал из вашего письма. Он считал, что нужно нагревать его снова и снова, и назвал имена семерых ангелов — «…именами Семерых примеси будут удалены…»

— Не ангелами они будут удалены, — устало сказал Нед, — не ангелами, а пушками. Уходи, Лазарь.

— Пушками? С ним все в порядке?

Лазарь бросил быстрый взгляд на Кейт. Кейт кивнула, и Лазарь снова с энтузиазмом повернулся к Неду.

— Выслушай же меня, дружище. Ты будешь рад, что выслушал. Итак, видишь ли, я называл имена снова и снова, пока нагревал смесь в латунном тигле, как велел мне Робин. Сабатиэль, сказал я, и Мадимиэль, и Зедекиэль, и остальные — и получилось, видишь? Я сделал это! Я получил камень — я могу превратить в золото все!

Нед сказал:

— Лазарь, это вздор.

Он подошел к двери и выглянул наружу. Пэт ждал на том же месте. Остальные сторожили вокруг домика, глядя на унылые болота и далекую ленту реки.

Тут Кейт позвала его изнутри.

— Нед, Нед, наверное, тебе стоит посмотреть на это.

Он оглянулся. Лазарь с безумной усмешкой на лице держал какой-то предмет, блестевший при свете свечей. Это была маленькая серебряная вазочка Робина, вазочка с кривыми ручками. Только теперь она была не серебряная, а золотая.

Нед взял ее и поставил на стол.

— Слушайте. Вам не кажется, что с меня хватит всей этой чепухи?

Лазарь сник. А Нед продолжал:

— Выписки у тебя? Те, что ты сделал из письма к Ариелю?

— Конечно, у меня! Я всегда ношу их с собой. Неужели ты думаешь, дружище, что я когда-нибудь расстанусь с рецептом доктора Ди, с тайной получения золота?

Все так же блаженно улыбаясь, он вытащил из кармана пачку бумаг. Нед взял их, посмотрел, а потом подошел к очагу и бросил бумаги одну за другой в огонь.

Лазарь завопил:

— Что ты делаешь, парень, что ты делаешь?

И он, стеная, подбежал к очагу.

— Уничтожаю безумную и лживую вещь.

Нед вынул из куртки письмо к Ариелю и посмотрел на него в последний раз. «Ариелю я дам дар золота…» Он бросил в огонь и его тоже.

Лазарь выхватил письмо, но оно уже загорелось, и было слишком поздно.

— Ты сошел с ума, — воскликнул он, дуя на обожженные пальцы, — просто сошел с ума.

— Нет, — сказал Нед, — но я был бы сумасшедшим, если бы поверил тебе.

Лазарь выбежал, стеная и схватившись за голову. Вазочку Робина он забыл. Кейт взяла ее и медленно повернула. Она мягко блеснула у нее в руках.

— Нед?..

— Это мошенничество, — сказал он, отбирая у нее вазочку, — известное всем серебряных дел мастерам. Робин рассказывал мне о нем. Окунаешь льняную тряпочку в раствор хлорида золота и сжигаешь ее, а потом натираешь пеплом поверхность серебряного блюда, пока оно не станет позолоченным. Лазарь рехнулся, решив, что меня можно этим одурачить.

Кейт неохотно поставила вазочку назад.

— Во всяком случае, он спас тебя своим фейерверком.

Она подошла к нему совсем близко и сказала очень спокойно:

— Нед, я надеюсь, ты понимаешь, что я всем своим сердцем хотела бы, чтобы Себастьян был твоим ребенком.

Он взял ее за руки.

— Он все равно нужен мне, — сказал он. — Вы оба все равно мне нужны.

— Ах, Нед…

Он протянул к ней руки.

— Пэт сказал, — проговорил он, — что сегодня ночью некий корабль отходит во Францию. Для нас есть койки. Мы можем начать новую жизнь.

— Ах, — тихо сказала она, припав к его груди, — какая прекрасная мечта.

— Это не мечта, — возразил он, но тут же понял, что она сейчас скажет.

— Дорогой мой Нед, — сказала она, обхватив его лицо ладонями, — я буду любить тебя до самой смерти. Но я не могу взять Себастьяна в такое путешествие. Пока не могу. Ему нужны удобства, хорошее питание, тепло; он так часто болеет. Ты и я — мы бы вместе бродили по большакам. Ты бы играл на лютне, и мы спали бы под звездами. Но Себастьян недостаточно крепок для такой жизни. Пока что.

Дверь отворилась. Пэт сказал:

— Лодка ждет, чтобы отвезти вас в Грейвсенд, Нед. Вам нужно уходить отсюда побыстрее.

Он вышел и закрыл дверь.

Нед обнял Кейт.

— Что если Сесил и его люди узнают о твоем участии в этом деле? Что ты мне помогала?

Она покачала головой.

— Не думаю. Арабелла ничего не скажет, потому что терпеть его не может. И уж во всяком случае мои родственники защитят меня. Мой дядя Шрусбери в хороших отношениях с могущественными людьми из тайного совета, и они его боятся, и довольно сильно. Сесил ничего не станет предпринимать против него.

— И против того, кого он станет защищать.

— Да.

Теперь Кейт плакала.

— Да… Нед, когда я виделась с ним вчера, он сказал мне, что мы с Себестьяном всегда можем пожить в его загородном доме. Я думаю, что Себастьян вырастет здоровым, далеко от Лондона, далеко от наших врагов. Поедем со мной, Нед. Там найдется место и для тебя.

— Я не могу поехать с тобой.

Он знал, что его выследят даже там. Слишком многим могущественным людям нужно, чтобы он замолчал. Он улыбнулся.

— Я уеду за границу и снова стану лютнистом. И когда-нибудь вернусь к тебе.

— Или когда-нибудь, — сказала она, — когда-нибудь мы приедем к тебе — Себастьян и я, когда ты станешь одним из самых прославленных музыкантов в Европе. Ты должен писать мне. Мы снова будем вместе.

И она поцеловала его.

В дверь снова постучали, на этот раз настойчивее, и вошел Пэт.

— Если ты сейчас же не пойдешь, ты наверняка пропустишь прилив.

Пэт подал Неду лютню. Наверное, кто-то принес ее из Бригитта-Филдз. Нед взял лютню и маленькую позолоченную вазочку Робина.

Он вышел, поцеловал Кейт и Себастьяна и пожал руки своим друзьям.

Он ушел, не оглядываясь.

Поздней ночью Нед плыл в лодке вниз по реке к Грейвсенду, мимо так и не спущенных кораблей, мимо виселиц, где недавно плясали тела пиратов, мимо Гринвича, где стоял дворец Нортхэмптона, который вошел в сговор со своим старым врагом Сесилом, чтобы спасти страну от измены, чтобы спасти короля от его сына.

Нед сидел на носу маленькой лодки, закутавшись в плащ от холодного ветра. Фонарь, покачивающийся на шесте, укрепленном на корме, бросал отблеск на вазочку, которую он держал в руках, думая о Робине, о мастере Джеббе и о том, что ему рассказывал Робин. Они добрались до Грейвсенда, где ждало судно, готовое отплыть в Кале. Нед расплатился с лодочником и поднялся на палубу, где нашел себе уголок под защитой запасных парусов. Было холодно, но не так пронзительно холодно, как у него в сердце. Он откинулся назад и устремил взгляд на звезды, вдохнул ветер далеких морей. Он подумал о том, как все это пришлось бы по душе Кейт — открытое море и небо. Нед взял лютню и заиграл старую песню:

И парус он поднял свой, и прочь он уплыл,

В дальние, дальние страны…

Когда матросы закончили работу, он отложил лютню и снова вынул вазочку Робина. Она блестела под луной, как огонь. Поскольку ему не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем, он вынул нож и начать царапать ее.

Золотое покрытие оказалось толще, чем он ожидал. Он попытался снова, царапая ножом в разных местах. Работая, Нед вспомнил мучительный вопль Лазаря, когда он бросил в огонь письмо к Ариелю: «Что ты делаешь, парень, что ты делаешь!»

Он перевернул вазочку и попытался соскоблить покрытие внутри, но результат был тот же. Куда бы ни углублялся нож, везде было золото.

«Теперь увеличь огонь в сосуде из orichalcum, пока не появится краснота, похожая на кровь, взятую у здорового человека…»

Кровь. Кровь Робина.

Он снова стал скрести, взвесив вазочку в руке; он вспомнил, как Лазарь кричал: «Я получил, мастер Варринер! Получил!»

Маленькая вазочка была из чистого золота.

А он сжег письмо к Ариелю.

Он прислонился к мачте. Палуба слегка покачивалась под ним. Он рассмеялся. Другие пассажиры и два-три матроса подошли к нему с любопытством; они собрались в круг, глядя на него.

— Поделитесь с нами, что вас так насмешило?

— Конечно. Конечно, если вам угодно. Я выбросил тайну получения золота. Я выиграл ее за игрой в кости, и вот выбросил. И еще я потерял ту, которую люблю…

Он опустил голову на руки. Кто-то принес флягу с крепким вином и сунул ему. «Это единственное средство от горестей жизни», — сказали ему. Они выпили за его здоровье; все в конце концов напились и стали говорить о тех местах, куда они идут, о местах, где побывали, — обо всех проклятых местах на этой земле.

Наконец он уснул там, где лежал. В холодном свете зари он подставил лицо под дождь, хлынувший над морем, и вынул огрызок карандаша и лист бумаги, которые хранил, чтобы записывать свои песни. Он сел лицом к серому горизонту, за которым была Франция, и начал записывать то, что помнил.

«Ариелю я дам дар золота…» А что там дальше?

И берег Англии, окутанный дождем и дымкой, исчез, пока он старался вспомнить все, что узнал о тиглях, о прокаливании и повторных перегонках. Он решил, что направится в Прагу. Там ему помогут безумные алхимики вроде Лазаря, живущие под сенью замка на Златой улочке.

Он заметил, что теперь его спутники наблюдают за ним издали, подталкивая друг друга локтями, посмеиваясь над ним. Он ниже наклонил голову над бумагой.

А вдали, когда зимнее солнце взошло над Лондоном, снова начался прилив и сменился отливом. Король Яков вместе со своим сыном с гордостью наблюдал, как удачно спустили на воду два корабля. А Рейли, Ариель доктора Джона Ди, ходил в стенах Тауэра, лелея давно забытые мечты о золоте, о дальних странах, о свободе.

Послесловие

«Золото Ариеля» — это вымысел, но следующие исторические замечания могут представлять интерес для читателя.

В октябре 1612 года принц Генрих в возрасте восемнадцати лет внезапно заболел. Доктора предлагали разные средства, и ходили слухи, что принца отравили, хотя его болезнь была скорее всего тифозной лихорадкой. Когда он умер шестого ноября, и двор, и вся страна были охвачены горем. Граф Дорсет писал, что «наше восходящее солнце закатилось, едва воссияв».

Младший брат Генриха Карл, болезненный ребенок, который, как ожидалось, умрет в раннем детстве, взошел на трон как король Карл I в 1625 году. Конфликты короля Карла с парламентом привели к гражданской войне в Англии, и король был обезглавлен в 1649 году.

Сэр Уолтер Рейли — некогда фаворит королевы Елизаветы, вице-адмирал флота, поэт, историк и исследователь — оставался в заключении в Тауэре до 1616 года, когда его освободили, чтобы он отправился в Гвиану и заново приступил к поискам золотоносных жил. С ним отплыл его сын Уот. Спутники Рейли, высадившись в устье Ориноко, столкнулись там с испанскими поселенцами, и сын Рейли был убит в бою. Рейли пришлось отказаться от экспедиции и вернуться домой обесславленным.

Испанцы пожаловались королю Якову на нападение Рейли на их поселение. Яков, старавшийся угодить Испании, с которой искал союза, возобновил старый приговор об измене, которая вменялась Рейли в 1603 году, и приказал его казнить.

Примечания

1

Камень с небес (лат.).

2

Кто не понимает, должен либо учиться, либо молчать (лат.).

3

Винный спирт (лат.).

4

Судовладелец, капитан торгового судна (лат.).

5

Зольный щелок (лат.).

6

Равнины (лат.).

7

Чернила (лат.).

8

«Павлиний хвост» (лат.).

9

Записки об алхимии (лат.).

10

Здесь и далее перевод стихов В. Тихомирова.

11

Моя вина (лат).

12

Перевод И. Кашкина.

13

Перевод С. Маршака.

Content

Редферн Элизабет Золото Ариеля

Золото Ариеля

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Послесловие

Примечания