Анатолий Михайлович Галкин

Черный чемодан

Глава 1

Дима Назаров боготворил журналистику. Он не знал других профессий, где можно было за один день стать знаменитым. Одна статья – и утром о тебе говорят все, у тебя берут интервью, за тобой гоняются издательства.

Надо только найти тему и нужные слова – яркие, хлесткие, щекочущие нервы. А для этого нужен азарт, порыв, злость…

Дима очень не любил, когда кто-то наблюдал, как он разжигает в себе вдохновение. Он даже запирался от жены…

Неделю назад редактор дал ему убойное задание. Тему он сформулировал примерно так: «О возврате культурных ценностей… Война – всегда грабеж! Но победитель имеет такое право. Римляне ограбили греков. Австрийцы итальянцев. Французы египтян. Англичане, так те вообще со всего мира понатаскали… Но немцам-то от нас чего-то требовать? Это идиотизм и полное бесстыдство. Хрен им на постном масле, а не их ценности! Пусть сначала Янтарную комнату вернут…»

За три дня сидения в библиотеке он собрал достаточно материалов для статьи. Оказалось, что многие города и их музеи просто завалены сокровищами, которые вывозились когда-то из побежденных стран. И почти никто не пытался забрать все это назад у тех, кто силен и богат. А нас, как только мы ослабели, стали щипать со всех сторон…

Прежде чем сесть за стол, Назаров стал ходить по комнате, размахивать руками и распалять себя. Он ждал, когда к нему начнут приходить нужные слова и сами выстраиваться в броские, язвительные фразы. Но в голове крутилось лишь одно: «Кукиш вам, а не ваши ценности!»

Через некоторое время Дима сел за стол без малейшего желания писать. Вдохновение не пришло… Он печально посмотрел на большой конверт лежавший поверх вороха бумаг. Вскрывать его и перебирать бумаги, что были внутри, не хотелось. Времени не было. Да и что мог оставить ему этот хмурый старик? Вырезки из фронтовых газет, грамоты с профилем Сталина, наставления для молодого поколения?

Написание статьи затормозила внезапная смерть деда жены… Виктор Петрович был, конечно, нормальный старикан. Суровый, но не злой.

Дмитрию даже казалось, что дед его любит. Особенно, когда пришлось бросить бизнес и уйти в журналистику. Старики уважают представителей прессы. А все предприниматели для них или, в лучшем случае, мелкие жулики, хапуги и спекулянты, или кровопийцы и бандиты…

Вспомнилось, что в день получения задания по этой статье они с женой были у деда и тот обещал помочь, рассказать, что творилось в Берлине в последние дни войны… И не успел.

Взгляд опять упал на конверт, на котором дрожащим старческим почерком было написано: «Дм. Азарову».

Это был один из его псевдонимов. Назаров – это просто, примитивно, грубо. А убери первую букву – и уже некое благородство, аромат прошлого века…

Дмитрий потянулся за конвертом. … Внутри была лишь тонкая ученическая тетрадка с текстом, написанным, очевидно, в последние дни… или даже в последние часы жизни Виктора Петровича Бражникова…

«Это был конец апреля. Мы воевали уже в самом центре Берлина.

В эти дни никто и не собирался отдыхать. Но всему бывает предел. К ночи мы с полковником Горюновым разместили своих людей в огромном здании, которое еще недавно было каким-то музеем.

Наверху все еще шел бой, а мы спустились вниз, в подвалы.

Тишины не было даже здесь, в этих мрачных подземельях с мощными перекрытиями и метровыми стенами старинного фундамента. Но полностью звуки боя сюда не доходили. Не было слышно грохота рушащихся зданий, автоматной стрельбы и криков, возгласов азарта, ярости и боли.

Здесь были слышны только отдельные, самые близкие взрывы. И невозможно определить, с какой стороны ухнул снаряд. Просто вздрагивало все здание и земля под ним. Начинала скрипеть старинная мебель и ящики, расставленные вдоль стен. Раскачивались бесполезные люстры под высокими сводчатыми потолками…

В некоторых подвалах были свалены скульптуры и картины в золотых рамках, для которых не успели еще сколотить ящики. Очевидно весь музей переместился недавно сюда.

Проверив посты и решив вопросы со связью, мы стали искать место для себя… Винтовая лестница привела нас в полуподвальный хорошо обставленный кабинет. Здесь было все, что нам нужно: два мягких дивана, керосиновая лампа, кое-что из посуды… Пришлось только перетащить в соседнюю комнату два трупа в черной офицерской форме. Не то, что бы они помешали нам спать, но все же…

Я сразу завалился на диван, а Горюнов пошуровал в той комнате и принес оттуда чемодан с ремнями и медным немецким орлом на боку. Он долго колотил прикладом автомата по замкам. Потом со злостью саданул по орлу, отколов ему одно крыло… Все это я видел как в тумане. Уже засыпая, я заметил, что он сорвал все же замки и на стол высыпались побрякушки, миниатюры, табакерки, шкатулки… Очевидно, что кто-то собрал в этот чемодан все самое ценное из музея. И может быть те двое, что лежали в соседней комнате, должны были вывезти все это в Париж, в Швейцарию или в Парагвай…

Утром мы крупно поговорили с Горюновым, когда я увидел, что он уже упаковал чемодан в сорванную с окна штору и перевязал телефонным проводом. На мои возгласы об офицерской чести он ответил: «Мы победители, Виктор. Они нас четыре года грабили. И неужели я, трижды раненый, не могу в Москву военный трофей привезти?»

В то утро не до споров было. В километре от нас маячили Бранденбургские ворота… А еще через час в развалинах соседнего дома меня так тряхануло, что очнулся я лишь в госпитале под Москвой.

Через месяц я совсем оклемался. И даже написал в особый отдел бумагу о том эпизоде с чемоданом. И отправил бы ее. Но в тот день к нам привезли долечиваться лейтенанта из нашего полка. Его подстрелили уже в Праге.

Он и рассказал обо всем, что произошло со мной… Очень глупо получилось. Мальчишка – фаустник стрелял по танку с противоположной стороны улицы, но промахнулся и снаряд угодил в обломок стены, за которым сидел я… Потом он сказал, что полковник горюнов прямо под огнем выскочил на середину Унтер ден Линден, остановил один из танков, рвавшихся к Рейхстагу и, уложив меня на броню, приказал развернуться и лететь в медсанбат.

Получалось, что Горюнов спас мне жизнь… Донос свой на него я не стал рвать. Я его сжег…

Последний раз я видел Горюнова уже в семьдесят пятом. Он был совсем плох. Понимая, что я все помню и что видимся мы в последний раз, он упомянул и о чемодане с однокрылым орлом: «Богаче от него я не стал. Валяется он на антресолях, место занимает. Скорее всего – дочери передам. Но им ни за что не возвращу. Лучше все в Клязьму выбросить, чем им…»

Вот такая история, Дмитрий. Вот тебе и возвращенные ценности. Это живой материал для твоей статьи.

Кстати, я знаю, что в квартире Горюнова живет его дочь Нина Ивановна. Она одинока. Поговори с ней. Вот ее телефон и адрес…»

Дмитрий посмотрел на дату в конце этого большого письма – это был день смерти Виктора Петровича.

Вкладывая тетрадку в конверт, он заметил, что руки у него дрожат. А что, собственно говоря, произошло? Дед дал дополнительную информацию к статье. Свидетельство ветерана. Обязательно надо использовать… Но можно не упоминать эту старушку с ее чемоданом. А вот встретиться с ней необходимо.

Азаров потянулся к трубке и вдруг перед его глазами всплыло лицо антиквара Фридмана. Недавно они встречались в его квартире на Арбате… Этот старик, отсидевший по валютной статье еще в брежневские времена, и сейчас, должно быть, промышляет такими вещами… Интересно, сколько бы он дал за этот чемодан?..

Да что Фридман? Найти сейчас покупателя на такие вещи – раз плюнуть…

Набрав номер, Дима глубоко вдохнул и заставил себя улыбнуться – со старушками надо говорить ласково, доброжелательно. Они это любят.

– Добрый вам вечер, Нина Ивановна. Я журналист из газеты «Актив»… Да, нас пока мало кто знает. Я пишу статью о реституции… Это я при встрече вам объясню. Мне надо обязательно с вами поговорить – это задание редакции… А завтра?.. Может быть послезавтра?.. Хорошо, я буду у вас в субботу двадцать пятого. В десять утра… Фотографировать? Да, возможно буду и фотографировать. Всего вам доброго, Нина Ивановна. Будьте здоровы.

* * *

Тот, у кого нет дачи, мечтает ее купить, а у кого она есть – не знает, как от нее избавиться… Прошептав эту мудрую мысль, Савенков вздохнул и с силой надавил на лопату. Теперь по всем правилам надо было наклониться и, разворошив ком земли, вытащить вредительский корень одуванчика. Огромный, сочный белый корень, который ни в коем случае нельзя разрубить и оставить в земле – из каждого кусочка появятся новые враги…

Этот участок земли Савенков приобрел несколько лет назад. Тогда, когда казалось, что на лучшее денег не хватит.

Сама земля вполне хорошая. И от Москвы близко. Но большинство соседей было из местных. Они распахали свои наделы под картофельные грядки и на том остановились. Дорога им нужна была дважды в год – завезти весной навоз, а осенью убрать мешки с урожаем… Водопровод – желательно, но если бесплатно. А электричество – это вообще буржуйская забава.

Так думало большинство, но далеко не все. На огромном поле садоводческого товарищества строились и солидные дачные дома. На этих смельчаков можно было смотреть и как на первооткрывателей, прорывающих окружение огородов и пустырей. Но вечерами, когда в их окнах чуть заметно мерцали свечи, эти брусовые, срубовые и щитовые хоромы выглядели жалко…

Сейчас у Савенкова появились деньги. Дела в детективном агентстве «Сова», которое он возглавлял, шли более чем успешно. И он мог бы сменить месть, купив домик со всеми благами цивилизации. Пусть не коттедж на Рублевке, но нечто, где есть выключатели на стене и теплый туалет. И где машина не застрянет в вязкой колдобине за сто метров от дома.

Сменить-то можно, но… Когда на семейном совете этот вопрос встал ребром, его пришлось сразу же не закрыть. Все сразу поняли, что в этих кустиках сирени, в этих молодых яблоньках, во всей этой земле часть их души. А это не продается…

Савенков закинул в ведро очередной корень одуванчика и переместился на новый участок борьбы с сорняками, поближе к соседскому забору. Совсем недавно за ним был пустырь, шесть соток бурьяна. Но три месяца назад там впервые появилась хозяйка – миловидная маленькая Нина Ивановна.

Возраст позволял уже назвать ее старушкой, но действовала она неожиданно энергично. Через месяц на участке уже стоял маленький домик, появились кусты и начал зеленеть скромный газон. А недавно пять внезапно появившихся ребят азиатской национальности за неделю построили за домом нечто непонятное.

Это сооружение Савенков сразу же обозвал бункером. Толстые стены в два кирпича, бетонная плита вместо крыши, стальная дверь с гаражным замком… Понятно, если бы туда помещался автомобиль. Но строить такое для мотоцикла? И зачем старушке мотоцикл?

Кроме того, вся эта кирпичная коробка была чуть заглублена и почти до самой крыши засыпана землей. Почти как погреб. Но не погреб. Да и зачем он ей? Картошку она явно сажать не собирается… Одним словом – бункер.

Проще всего было спросить саму Нину Ивановну. Она почти постоянно копалась на своем участке. И всегда одна. Но Савенков не искал легких путей. Уж если он, раскрутивший столько сложных дел, сам не сможет разгадать назначение каменного короба – грош ему цена. Никакой он тогда не детектив, а рядовой копатель одуванчиков…

Савенков продолжил бесконечную битву с сорняками. На этот раз он крушил их около калитки, которая выходила на участок Нины Ивановны. Он сделал ее давно – через пустырь было ближе ходить за водой. Но последние три месяца калитка была наглухо закрыта.

Еще раз, взглянув на бункер и на работавшую рядом Нину Ивановну, Савенков окликнул ее:

– Дорогая соседушка! Что, если нам открыть сегодня эту калитку? Есть повод. Сегодня у нас застолье. Вечером друзья обещали заскочить. Так что – приглашаю вас на шашлык. И никаких возражений. Соседи должны жить в любви и согласии…

Дачную вечеринку организовать проще, чем банкет в городской квартире. Здесь допустима и одноразовая посуда, и стол без скатерти, и дымящаяся картошка «в мундире». Главное – близость к природе и соблазнительный дым от мангала… Трудно найти человека, которого не манил бы запах шашлыка. Этот аромат наверняка записан в нашем генетическом коде, как символ отдыха, благополучия, счастья. За сотни тысяч лет это впечаталось в подкорку: если горит костер и над ним шкворчат куски мамонтового мяса – значит, все будет хорошо, будет тепло, сытно и безопасно…

Гости запоздали. Кроме того, Дибич привез всех на своей служебной машине и заявил, что «у него всего два часа».

Но два часа – это тоже время. Особенно, если его не тратить зря. Первым это понял Павленко, под напором которого все моментально оказались за столом, а он приступил к роли тамады.

Тосты были не очень оригинальными, но зато почти безостановочными.

Первый пластиковый стаканчик он поднял за милую соседку… Потом последовательно за жен всех присутствующих… Потом за «Сову», которая уже дважды спасла его от врагов… За Савенкова, мудрого как Холмс, беспощадного как Жеглов и доброго как Шарапов… За Дибича, число звезд, на генеральских погонах которого, должно удваиваться ежегодно… За природу, за каждую яблоню, за уютный дом…

До машины Павленко дошел сам. И таким уверенным шагом, что Савенков несколько смутился – не в русских традициях выпускать из-за стола совершенно трезвых гостей…

Черная «Волга» медленно приплыла по колдобинам и скрылась за поворотом… Жена Савенкова вернулась к грядкам, а он, оставшись наедине с Ниной Ивановной, планировал разговорить ее, молчавшую весь вечер. Этот ее бункер не давал ему покоя.

Но разговор Нина Ивановна начала сама:

– Славные у вас друзья, Игорь Михайлович.

– Да… Друзья с сорокалетним стажем.

– Школьные?

– Да, Нина Ивановна.

– Это редко бывает… Я только в кино такое видела. Помните, они еще по реке на плоту плавали. И тоже трое.

– Хорошая мысль. Нам на плоту что ли сплавать? Я им предложу.

– У вас не получится. Работаете вы много. Вот ваш генерал всего-то на два часа и смог вырваться. А он настоящий генерал?

– Настоящий, Нина Ивановна. Почти настоящий. Он милицейский генерал.

– С Петровки?

– Верно.

– Хороший он, веселый. И жена у него добрая. А вот у Павленко она… суровая. И ревнивая. Когда он про меня тост говорил, она так на него зыркнула…

– Проницательная вы, Нина Ивановна. Екатерина действительно Отелло в юбке. Павленко только ее и боится… Вы прямо готовый сыщик. Не взять ли мне вас к себе на работу?

– А вы сыщик?

– Вроде того… Вы же слышали тут за столом о «Сове» разговор был. Детективное агентство. А Павленко его основатель. Спонсор.

– Он очень богатый?

– Да, не бедный. Он, Нина Ивановна, бизнесмен. По строительной части.

– Понятно… А вы, стало быть, сыщик… Это мне подходит… Вы, Игорь, говорите, что я проницательная? А я заметила, как часто вы на мой сейф поглядываете. Заинтересовались?

– Сейф?

– Да… А как вы его для себя назвали? Чулан? Склад? Бункер?

Савенков заметно смутился. Он планировал совсем другой разговор. Ловкая старушка. Пока не он, а она «выкачивает» информацию. Очень методично и ненавязчиво… И со словом «бункер» она в точку попала.

– Верно, Нина Ивановна, заинтересовался. Уж очень необычное сооружение… Этот ваш сейф.

– Дальше будет еще интересней… Я хочу показать вам сейф. Мне так надо… Я почему-то доверяю вам… И вашим друзьям…

Солнце зашло, но было еще достаточно светло… Они прошли через калитку, возле которой сегодня утром Савенков воевал с одуванчиками… Пересекли молодой, пушистый газон и оказались перед входом в бункер. Нина Ивановна извлекла из сумочки огромный ключ гаражного замка, открыла тяжелую дверь и сразу же включила два фонарика, которые были прикреплены к стене и светили в белый потолок…

На задней стенке пятиметровой камеры из простых досок был сбит стеллаж. На нем аккуратно размещались обычные картонные коробки разного размера, а в центре, прямо перед глазами стоял чемодан. Черный, кожаный, перетянутый ремнями. Необычным было то, что на его пузатом боку крепился большой, с ладонь медный орел… Одноголовый и однокрылый…

– Вот это, Игорь, мои сокровища… В коробках – так, ерунда вещи ценные, но исключительно для меня… Здесь вот магнитофон «Айдас». Он давно уже не работает, но под него я сорок лет назад танцевала с человеком, который мог бы быть моим мужем… Лирика это. Старческие воспоминания. Но выбросить не могу… А вот в чемодане… Там действительно ценные вещи. Ценные, но не мои… Я не очень религиозный человек, Игорь, но я не хочу уходить, не вернув этот долг.

– Нина Ивановна… Вы просто вынуждаете меня выдать букет комплиментов… Мы с вами еще лет тридцать будем соседствовать и рядышком сорняки полоть.

– Я не об этом, Игорь. Не о здоровье… Я теперь другого боюсь. Уж очень много людей вдруг вспомнили об этом чемодане.

– А что в нем?

– Ценности. Большие ценности. Очень большие… Он, как вы видите, немецкий.

– Трофейный?

– Можно и так сказать? Но можно и по-другому… Сейчас об этом много говорят. Перемещенные ценности, конфискованные, украденные… Я хотела все это вернуть. Написать дарственную и просто отнести в их посольство. Но Никита Сергеевич сказал, что так делать нельзя. Что может быть международный скандал.

– Кто такой Никита Сергеевич?

– Это юрист. Я к нему обратилась с просьбой нужную бумагу составить.

– Он видел, что там внутри?

– Конечно, Игорь. Он даже опись составил и фотографии сделал. И сказал, что пока это надо держать у себя и никому не говорить… Потом он еще сказал, что здесь столько всего, что я могла бы купить особняк во Флориде и сто лет в богатстве купаться… Я эти описи однажды чуть не потеряла. Целый день искала. Потом в магазин пошла. Прихожу домой. а они лежат себе прямо на столе. На самом видном месте.

– Понятно, Нина Ивановна… Но вы сказали, что много людей об этом чемодане вспомнили.

– Не очень много, но… Племянник стал приставать, чтоб я все это продала. Шалопай он у меня. Занялся продажей автомобилей. Из Амстердама их пригоняет. Я знаю, что это самый страшный город. Там все продается. Возможно, оттого и долги у него какие-то появились…

– Понятно… А кто еще интересовался вашим чемоданом.

– Еще сосед просил денег на новую квартиру.

– А сосед-то, откуда знает?

– Он не совсем сосед. Он мне почти как муж был. Мы с ним несколько лет вместе жили. Пока он был свободен…

– Он что – сидел?

– Нет, Игорь, что вы. Избави бог. Он очень порядочный человек. Просто он был три раза женат. Официально женат, а в перерывах… Чемодан я ему показала очень давно. Тогда еще мой отец был жив.

– С соседом вашим все понятно. Но зачем это ему сейчас новая квартира понадобилась.

– Он жениться собрался. Говорит, что нашел ту, что искал всю жизнь. А без квартиры она не соглашается…

– А вы, Нина Ивановна, решили чемодан на даче спрятать? От греха подальше, так?

– Да. Я этот участок тайно купила. Никто не знает… А ключ от этого сейфа я вам, Игорь, оставлю. На всякий случай.

– Хорошо… Но я не так часто здесь бываю. Теперь мы с вами только в субботу увидимся.

– Нет, Игорь. В субботу меня здесь не будет. Как раз двадцать пятого числа ко мне должен приехать журналист Дима Азаров. Он сказал, что я очень ему нужна. Он для газеты научную статью готовит о какой-то… реституции. Вы, Игорь, не знаете, что это такое?

– Знаю, Нина Ивановна. Это означает… возврат ценностей, захваченных в ходе войны.

Глава 2

Он прилетал в Амстердам шестой раз. Это уже не волновало. Думалось только о деле. Работа есть работа. Правда, в этот приезд он попытается решить еще один вопрос. Главный, который должен вывести его из финансового кризиса.

Ефим Уколов даже улыбнулся, оценив пришедшую к нему в голову столь обтекаемую формулировку. Кризис… Для алкаша – это хроническая нехватка денег на бутылку. Для банкира – отсутствие десятка миллионов. А для него, случайно врубившегося в этот бизнес, всего-то тридцать тысяч баксов… Когда он их брал, то был уверен, что быстро их «прокрутит», что через два-три месяца он удвоит сумму и, возвратив долг, спокойно начнет свое дело…

Смешная фраза – крутить деньги. Ее знает вся страна, но мало кто представляет, как это делается. Многим чудится некое колесо, куда, как белку, запускают деньги. Потом оно долго вращается с дикой скоростью. Останавливаем его – а там уже две белки…

Того, что осталось у Ефима после его прокрутки хватило чтоб снять стресс в первый день… Все правильно. Все подчиняется общему закону сохранения денег в природе. Если двое крутят одинаковую сумму и у одного она удвоилась, то у другого…

И еще один прокол был в этой истории – не у того взял в долг… Гера не был лохом. Деньги дал при свидетелях с бритыми затылками. Бумажку взял по всей форме.

Тогда, в восторге от легкого получения крупной суммы, Ефим не обратил на это внимание. Но последние дни он начал понимать, что Гера знал все заранее. Знал, что он покупает на эти деньги.

Уже пять дней Ефим Уколов сидел «на счетчике». Через месяц его долг превратится в тридцать пять тысяч, через два – в сорок. Что остается делать?

На этот раз он будет перегонять в Москву не обычную старенькую иномарку, купленную по цене металлолома, а почти новый «Мерседес». Наверняка – ворованный, с фальшивыми номерами и липовыми документами. Пригоняет и счетчик останавливается. Доставляет еще один – нет трети долга… Четыре ходки и он свободен. Такая вот прокрутка получилась…

Ефим был уверен, что в аэропорту его встретит Семен Чернис. Но это никак не связано с автомобильными делами. Семен Давидович совсем из другой компании… Смешной парнишка. Романтик. Ему еще и тридцати нет, а всю Европу знает как свои пять пальцев. Уже пять лет колесит по столицам Старого Света…

Семен Чернис старался забыть некоторые детали своего переезда на Запад. Без этих мелочей все было очень красиво – исполнение детской мечты. Но и мечта требует денег… Тогда, за месяц до прощания с родиной, Семен приобрел готовую фирму и под нее смонтировал кучу липовых документов: договор о поставке из Германии пяти вагонов спирта в бутылках, согласование с таможней, телеграмму МПС о возможном хранении товара на их складах. Одним словом, все те, к кому потом приходил Семен, ни на минуту не сомневались, что спирт этот реально существует… За три недели он успел собрать почти четверть миллиона долларов. А к концу четвертой недели, именно в день «прибытия вагонов в Москву» он уже улетал в Париж…

Они познакомились случайно. Здесь, в Амстердаме, рядом с ювелирной фабрикой «Даймонд». Ефим, услышав русскую речь, машинально подошел к группе туристов. Для Семена же это было почти ежедневное занятие. С какого-то момента это стало для него наркотиком – хоть десять минут потолкаться среди своих. Среди бывших своих.

Когда группа нырнула внутрь огромного красного здания, предвкушая возможность обменять привезенную с родины валюту на «бриллианты из Амстердама», Семен и Ефим остались одни и, переглянувшись, протянули друг другу руки.

Весь вечер Сема Чернис водил нового друга по кабакам. А в полночь повел в квартал Красных фонарей.

Они действительно чувствовали себя старыми друзьями. Особенно Семен, который все эти годы, довольно свободно общаясь со всякими голландцами и шведами, всегда чувствовал дистанцию. Вероятно, в каждом человеке, как в военном самолете, заложена система «свой – чужой». Ты можешь общаться с какой-нибудь амстердамкой или жителем Брюсселя, выпивать с ними, улыбаться, а прибор в твоей черепушке все время будет сигналить: чужой, чужой, чужой…

В Москве Семен Чернис был чистокровным евреем. А здесь, вдали от Садового кольца любой рязанский парень был для него ближе, чем парижский иудей.

В первый же вечер Ефим сообщил Семену, что когда-нибудь он будет очень богатым и скупит все эти амстердамские кабаки… и все эти «Красные фонари» будут светить только для них.

– Ты представь, Семен, у тетки чемодан добра, а я единственный наследник. Чемодан! И не мелочь, не кольца и серьги. Крупные вещи. Букет с камнями. Что-то вроде короны…

– Диадема?

– Может быть… Но очень красиво. И все блестит.

– А это не стекляшки из Чехословакии? Был в Москве магазин «Власта», так там на одну зарплату можно было как раз чемодан этих побрякушек купить.

– Обижаешь, Семен! Я не лох какой-нибудь. Я с лупой на них смотрел. Пробы, нечеты – все прошлый век.

– И откуда твоя тетка все это взяла? Она что – бывшая графиня?

– Нет, Семен. Она честнейший человек. Нина Ивановна никогда бы… Я думаю, что это дед с фронта привез. На том чемодане еще медный орел был. Вроде немецкого…

– Значит это военный трофей? Контрибуция?

– Никакая это не контрибуция. Это просто фронтовой сувенир.

– Допустим, Фима, ты и прав. Это такой сувенир на миллион долларов. Но зачем ты хочешь ждать пока станешь наследником… естественным образом? А если твоя тетка долгожитель? Нет, я не предлагаю ей помочь. Но можно же уговорить ее продать этот клад… Ты сам продашь, а сумму ей назовешь несколько меньшую. В десять раз. И все будут довольны.

– Думал я об этом. Я, Семен, как узнал о ее чемодане, такой с ней ласковый стал, что самому противно… Ну, уговорю я ее, а кому продавать? В Москве обязательно грабанут или надуют. Жулик на жулике сидит. Никому верить нельзя.

– Согласен… Есть у меня, Фима, нужный для тебя человек. Исключительная честность. Столько дел провернул и ни разу не попался…

На следующий день они уже были в ювелирном магазине Леонида Марковича Геймана. В его кабинете на втором этаже, откуда через небольшие окошки был виден весь торговый зал.

Ефим именно так и представлял себе амстердамского ювелира: черный костюм с закругленными полами пиджака, пышный галстук-бабочка, над которым – круглое спокойное лицо с толстыми очками и сверкающая лысина…

За двадцать пять лет амстердамской жизни Гейман не забыл русский язык и даже не приобрел импортного акцента. Он уехал из Москвы вместе с родителями. Тогда покинуть навсегда великий и могучий Союз можно было лишь по израильской визе. Но в Вене, где у них была пересадка, он заявил отцу, что предпочитает делать свой бизнес в спокойной Европе, а не драться с этими сумасшедшими арабами… И он оказался прав: через пять лет в Хайфе от шальной пули погибла мать. Через год умер и отец – горе и жара доконали его больное сердце…

А Леонид Маркович процветал, упорно поднимаясь по ступенькам благополучия. Сейчас он уже совершенно не был склонен рисковать. Зачем ему нужны эти заморочки с опухшим племянником и чемоданом его тетки? Или Семен Чернис не знает, куда он приводит новых людей? Он что, совсем идиот?

– Вот так, уважаемый Ефим Степанович. В этом деле я вам помочь не могу… Привозите товар – я возможно его куплю. Пока я не вижу, о чем разговаривать. Я не ясновидящий. Это могут быть и стоящие вещи, а может быть и барахло.

– А если я их фотографии привезу?

– Привозите… Но и тогда я вам все не скажу. Мне надо в руках вещь подержать. В лупу поглядеть. Пощупать, понюхать, лизнуть в конце концов. Я ясно выражаюсь, молодой человек?

– Я вас понял, Леонид Маркович. Скоро я еще раз приеду и привезу что-нибудь… Но я очень на вас надеюсь.

– Очень правильно, молодой человек. Надейтесь! Для вашего возраста это самое главное…

Эта первая встреча с ювелиром придала Ефиму чувство уверенности. Он стал действовать лихо и нахально. Именно тогда он взял деньги у Геры и так бесшабашно их растратил…

Добыть фотографии чемоданных ценностей оказалось проще, чем он предполагал. Тетка целыми днями пропадала на даче у какой-то подруги, а ключи от квартиры у него были. Но когда Ефим запасся фототехникой и приготовился к долгой нудной работе, он вдруг обнаружил, что кто-то уже проделал все за него. На столе были разбросаны цветные фотографии, а в пакете лежали негативы, список того, что на снимках и документ на бланке какого-то юриста.

К вечеру Ефим сделал по два экземпляра фотографий и отксерокопировал документы. До приезда Нины Ивановны успел вернуть все на место. Он же не вор…

При второй встрече с ювелиром Ефим Уколов заметил, что тот очень заинтересовался. Особенно внимательно Гейман изучал список – там было то, чего нельзя было различить на фотографиях: описание проб и клейм.

– Любопытно, молодой человек. Возможно, это и стоит больших денег. Но кто вам их даст? Я вам их не дам. Поищите другого идиота… Это все краденые вещи. Я даже догадываюсь откуда… Ладно, если бы это знали только вы и я. Но я и предположить не могу, кто еще пасет эти вещицы.

– Никто!

– Да? А список… Или вы меня за дурака имеете? Этот список писал знающий человек. Кто угодно. Но не ваша тетя… Хорошо, молодой человек, вы оставляете эти картинки, а через две недели я вам скажу да или нет. И если да, то где, как и сколько. Я тоже живой человек. Мне надо все спокойно обдумать…

Сейчас прошло ровно две недели… Уже на выходе из аэропорта Ефим услышал топот за спиной. Он обернулся и сразу же попал в объятия Семена Черниса. Тот, ни слова не говоря, потащил приятеля к машине.

– Значит так, Фима, к ювелиру мы не едем. Леонид Маркович решил соблюдать конспирацию… Но ты не переживай. Все в порядке! Я сам все решил… Значит так – привозишь чемодан, передаешь его мне и сразу получаешь сто тысяч. И я даже комиссионных с тебя не возьму. Так, дружеская услуга.

– Здорово! Сто тысяч – хорошие деньги… Правда, я думал, что там больше.

– Конечно, больше. В два или в три раза. Но Гейман больше не даст. И никто больше не даст. Здесь все до противности законопослушные… Гейман, этот лысый хорек, так прямо и сказал: «Я единственный, кто из-за вас свою шею подставляю. Вам – привез и убежал. А мне эти камушки дальше продвигать. Можно и влипнуть». И он, Фима, прав. Так что, уговаривай свою тетку и вези.

– Вези… Самолетом не повезешь. Просветят – и на таможню.

– А ты машиной. Машины не просвечивают.

– Машиной тоже страшно. Через три границы ехать.

– Страшно? Ладно – плачу тебе не сто, а сто пятьдесят тысяч. Гейман заплатит. Я его уломаю. А ты тетку свою уламывай.

– С этим еще сложнее… Я вам не сказал прошлый раз. Тот список юрист составлял. Так моя Нина Ивановна просила его оформить передачу всего немцам. Возвратить им хочет.

– Как это возвратить?

– Просила юриста дарственную на посольство составить.

– У нее с головой все в порядке?

– Не жаловалась… Только я думаю, Семен, что трудно будет ее уговорить.

– Да, дара убеждения у тебя нет… Ты, Фима, дай мне телефончик этой старушки. Вдруг я в Москву поеду – подключусь к уговорам… Ты когда назад собираешься?

– Дней через пять…

– Перед отъездом найди меня. Обязательно найди. За пять дней я что-нибудь придумаю.

Самое страшное осталось позади. Теперь он ехал по своей земле. Правда, это еще Белоруссия, но границ впереди уже не будет…

За Минском дорога началась отличная. «Мерседес» летел вперед, убаюкивая плавным покачиванием… Вечером машин было мало, можно расслабиться после почти бессонной ночи на польской границе. Ефим даже позволял себе на несколько секунд закрыть глаза и подремать, если впереди была ровная, свободная от машин дорога…

Этот трактор с прицепом он заметил еще за километр. Старенький колесный «Беларусь» медленно двигался в правом ряду… Когда Ефим открыл глаза, тормозить было уже поздно. Не спасал и поворот влево – прицеп с молочными бидонами перегородил всю дорогу. Тракторист, найдя пробел между столбиками ограждения, пытался протиснуть туда свой транспорт, выводя его поближе к родным полям.

Ефим рванул руль вправо и, сшибая столбики, грохнулся в кювет… Сознание не отключилось ни на секунду… Вот после резкого торможения он втиснулся в привязанные ремни… Вот после первого сбитого столбика сработала подушка безопасности, сжав его со всех сторон… Второй…

То, что осталось от «Мерседеса», замерло у колес трактора, который успел к этому времени рывком освободиться от прицепа, завалив его вместе с бидонами на обочину.

– Эй, мужик, живой? Как же тебя тут зажало… Хорошо, мягкое все. Ты отстегни ремни, а я тебя через окошко вытяну… Чего не тормозил? Заснул? Я однажды заснул, так стену сарая протаранил. Точно! Глаза продрал – я под крышей, мотор заглох, а вокруг козы… Ну, если с тобой все в порядке – я поехал. Менты сейчас понаедут, хлопот не оберешься.

– Постой, парень. Мне тоже не с руки с ментами встречаться. Ты зацепи это железо и оттащи его за кусты. Там можешь разобрать на запчасти к своему стальному коню.

– И колеса можно снять?

– Все снимай… Я только сумку из багажника возьму… Тут все в гармошку смяло. Дай кувалду или ломик…

Удивительно, но он сразу поймал попутку до Москвы. Правда, это был «КАМАЗ» с двумя водителями. И в первый момент тот, что лежал на полке за сиденьями, поигрывал в руках монтировкой. Так, на всякий случай…

Это хорошо, что их двое. Значит, будут ехать всю ночь… «Мерседес» надо предать Гере в понедельник. А тут он будет в Москве в Субботу, двадцать пятого числа… Хорошо бы пораньше. Пока Нина Ивановна не уехала на дачу… С Герой лучше не встречаться. Теперь долг удвоился. Или утроился? Такая машина и на полтинник могла потянуть… Теперь – или бежать из Москвы, или добыть чемодан. Он достанет его. Уговорит старуху. На коленях будет просить. Требовать будет. Угрожать, если надо… Только бы застать ее дома…

* * *

Двадцать пятого, в субботу Савенков был на даче. Он знал, что соседка сегодня не приедет, но все время поглядывал на ее участок… Доверчивая, однако, старушка. Почти с первого знакомства и о сокровищах рассказала, и даже ключ отдала… Это ее Павленко к себе расположил. Он до сих пор считает, что никакая женщина перед ним не устоит… И Дибич вызывает доверие. Действующий генерал. Это вам не какой-нибудь полковник запаса… Но и у меня физиономия располагающая. Жена всегда говорили, что влюбилась в меня из-за глаз. Они честные и добрые…

Нина Ивановна не появилась и в воскресенье… Савенков почти не волновался по этому поводу. Он всегда прислушивался к своей интуиции, но на этот раз она молчала. Вернее, подбрасывала успокоительные версии. Десятки причин могли задержать старушку – приболела, подруга пригласила в гости или заявился племянник с невестой…

Вечером Савенков позвонил Нине Ивановне, но телефон молчал. Интуиция и тут пыталась его успокоить, но он ей уже не верил.

Детективное агентство «Сова» переживало мертвый сезон. Это был первый случай за два года работы. И если раньше все мечтали о таком периоде, то сейчас после недели вынужденного безделья все в офисе стали ныть… Добросовестный Ермолов просто попросился в отпуск, хотя планировал его на сентябрь… Варвара принялась доводить до ума кухню: шить новые шторы, красить подоконник, перемывать и без того чистую посуду… Олег Крылов изучал компьютер, сражаясь с ним в шахматы…

Каждое утро сотрудники встречали Савенкова вопросительными взглядами, но заявок не было. Все клиенты как повымерли. Вернее, все они были живы, очень здоровы и слишком счастливы. Но за спокойную жизнь детективам не платят. Они становятся нужны в совершенно других случаях.

– Олег, есть маленькая работа. Установи по этому телефону адрес и смотайся туда.

– Сей момент, шеф… Это где-то на Фрунзенской… О, точно – Хользунов переулок. Каковы мои действия?

– Там старушка должна жить. Одинокая. Зовут – Нина Ивановна. Ее телефон два дня не отвечает.

– Понятно… Подробности будут?

– Зачем тебе подробности. Если она жива и здорова, то никаких подробностей тебе не надо.

– А если..?

– Вот тогда и будут подробности.

– Задание понял. Разрешите выполнять?

Олег щелкнул каблуками и, подхватив на лету брошенные Савенковым ключи от машины, выскочил на улицу.

Задание он, конечно, выполнит. Но это явно не то, что ему хотелось бы сейчас. Характер не тот, да и привычки…

За эти два года он являлся основным «боевиком» в «Сове». Всего хватало – до перестрелок и погонь. Всего и везде – от Парижа до Находки, от Севастополя до московских чердаков и подвалов… А тут – телефон у старушки сломался. Ну починит он его. Попьет чайку с благодарной бабусей и опять к компьютеру – сшибать черные шахматные фигуры.

Дверь в квартиру была опечатана… Олег понял это, еще не поднявшись на лестничную площадку. В темном мрачном подъезде ярко выделялась полоска белой бумаги на двери.

Только под светом зажигалки он увидел печать и несколько подписей: «следователь ОВД, участковый, понятые…»

Так, следователи к больным или мирно умершим старушкам не ездят… Олег несколько раз позвонил в две соседние квартиры. Подождал и пустил в ход кулак. Стукнул – а в ответ тишина.

Можно было посетить следователя, оставившего на двери свой автограф… Не самый лучший вариант. Говорил я шефу – давай подробности! К следователю только попади: «кто, зачем, откуда знаете покойную?»

Олег вышел из подъезда и остановился, внимательно оглядывая окрестности в поисках телефона – автомата. Надо звонить Савенкову и докладывать результат… Краем глаза он заметил, что за ним внимательно наблюдают три старушки, расположившихся в тени старых лип на детской площадке.

Было понятно, что они давно так сидят. Всегда. А значит – знают все, потому что бдительны и наблюдательны.

– Доброго вам здоровья… А у меня незадача. Друг попросил его знакомую проведать, а дома никого.

– Какая квартира?

– Двадцать первая.

– Как хозяйку зовут?

– Нина Ивановна.

– Опоздал, милок. В субботу она преставилась. Насильственной смертью померла. Зарезали ее… Ты, парень, знал ее?

– Нет… Я же сказал, друг попросил заехать. Телефон у нее не отвечал, а он волновался… Значит не зря… А не поймали?

– Кого? Злодея? Поймали. Зина наша помогла… Ты не смущайся, подруга. Важную птицу ты накрыла. Главный киллер. Они и кличку его называли – журналист.

– Так вы сами его поймали.

– Нет, милок. Ты послушай, как дело было… Он приехал, а мы сидим. Наверху этот злодей не больше десяти минут пробыл. Выбегает – на рубашке пятна, глаза шальные. Прыг в машину – только его и видели… А Зинка глазастая. Номер она запомнила и в 02 позвонила… Это уж когда милиция понаехала, мы слышали, что взяли они этого журналиста.

– А после журналиста кто-нибудь из дома выходил?

– Выходили… Но те выходили чинно и спокойно. А этот, как оглашенный выскочил.

– Вам, уважаемые, медаль надо дать. Или орден.

– Как же, медаль… Они даже и разговаривать не стали. Лейтенант белобрысый подошел, спросил из какого мы дома и ушел. Ему, видишь ли, соседей велено было опросить, а мы из другого дома. Не нужны значит… Зина, ты чего грустная такая?

– Я, девочки, думаю, что не туда я их направила. Не того они взяли. Ты, Вера, хвалишь меня, а вдруг тот журналист не убивал.

– Как же, не убивал… Кровь на нем была?

– Была.

– Отпечатки его, участковый говорил, нашли?

– Нашли. Но там, небось, и твои отпечатки нашли. Ты же к ней, Вера, третьего дня за таблетками ходила. Ходила? То-то же.

– Ты не дури, Зина. Если не журналист, то кто?

– А хоть Вавилов – пьянь такая. Или Ефим, племянник, покойного Степана Петровича сын…

В какой-то момент Олег сообразил, что ему лучше не задавать вопросы. Он превратился в заинтересованного слушателя. Это была самая выгодная позиция. Ни один опер или следователь, пригласивший этих бабушек в кабинет и задавая им прямые вопросы, не получил бы столько информации, как молчаливый доверчивый Олег. Нужно только в соответствующих местах удивленно хлопать глазами, вздыхать, улыбаться, сочувственно качать головой.

Олег узнал, что племянник погибшей Ефим Уколов появился во дворе уже после убийства, когда у подъезда стояли милицейские машины и группа любопытствующих соседей. Правда, он мог быть здесь и раньше, а это был второй приход – «решил злодей посмотреть на дело рук своих». Тем более, что руки его в этот день были в синяках, а на лице красовались три яркие царапины. Чем не результат драки, последней битвы погибшей Нины Ивановны?

Вавилов же оказался соседом с верхнего этажа. Но если бы просто соседом… Это была старая и единственная любовь Нины Ивановны. Еще с послевоенных времен. Из-за него она и семьей не обзавелась. Все его ждала. И он периодически приходил. Когда на год, когда на два. Такой вольноопределяющийся гражданский муж. Очень для него удобно – официальные жены приходят и уходят, а Нина Горюнова всегда рядом, всегда примет. Надо только спуститься на один этаж.

Так вот этот любвеобильный Юрий Николаевич в очередной раз нашел себе новую пассию. И очень, по мнению собеседниц Олега, молодую – «ей еще и пятидесяти не было». И это очень могло обидеть Нину Ивановну, столько раз прощавшую своего неверного соседа. Действительно, погулял в молодости, а после шестидесяти пяти мог бы и остепениться.

А эта новая его краля – пробы негде ставить. Все деньги с Вавилова тянула. Он, возможно, и решил к Нине Ивановне подкатиться, денег в долг взять. Как обычно – без отдачи. Да что с нее возьмешь? Одно слово – Горюнова.

Глава 3

Этим утром в юридической конторе Никиты Сергеевича Рубина было многолюдно.

Савенков не стал прорываться без очереди. Он спокойно сел на свободный стул рядом с секретаршей и стал ждать. Ждать пока она по звонку шефа на минутку заскочит в его кабинет. Этого времени хватило, чтоб под недоуменными взглядами посетителей пролистать журнал учета клиентов, еженедельник и несколько документов, лежащих на столе «командного пункта».

Очевидно, Савенков нашел в этих бумагах нечто, позволяющее больше не томиться в очереди. Когда пришла секретарша, он встал из-за ее стола, протянул свою визитную карточку и громко произнес:

– Передайте Рубину, что мне нужна срочно встреча. Я по делу об убийстве гражданки Горюновой…

Если это подозреваемый, пусть даже потенциально, то все его действия воспринимаются несколько иначе, под особым углом зрения.

А Рубин явно суетился. Нет, он не был испуган. Но был излишне приветлив и услужлив. Он выскочил из своего угла, пожал руку в легком поклоне, затребовал для гостя кофе, предложил расположиться у приставного столика, не сев при этом первым… Возможно, он всегда такой. Но после того, что Савенков увидел на столе у секретарши, у него был повод насторожиться.

– Надеюсь, вы знаете, Никита Сергеевич, зачем я здесь?

– Увы… Ни сном, ни духом, как говориться… То есть, я знаю, что моя клиентка госпожа Горюнова убита в субботу, но это все… Вы, Игорь Михайлович, как я понимаю, частный детектив. Агентство «Сова». Красиво! И со смыслом – даже ночью все видит и слышит.

– И очень когти цепкие. Захватит кого – не выпустит.

– У вас прямо зловещий тон, Игорь Михайлович. Если вы меня решили зацепить, то зря. Пустой номер. Горюнова – просто клиентка. Имущественный вопрос. Детали, уж извините, от вас скрою. Так требуют наши правила. Известная вам юридическая этика.

– Этого я и не требую… Но скажите мне, в котором часу вы пришли в квартиру Горюновой в субботу?

– Стоп! Не надо меня так грубо ловить… Не был я у Горюновой в субботу двадцать пятого числа.

– Отлично… Понятых у нас хватит. Я вызываю следователя для изъятия еженедельника вашей секретарши.

– Зачем?

– Там есть хорошая запись за пятницу: «Согласовать встречу с Горюновой на 9.30». И стрелочка на субботу. А в субботу вы не работаете, значит, встреча на ее квартире. А убита она была в девять тридцать… Дальше объяснять?

Рубин отскочил к своему столу, схватил трубку прямой связи с секретаршей и прокричал:

– Анастасия, немедленно уничтожь свой еженедельник. Немедленно! Сожги, порви, в туалет спусти… Новый заведешь!

Савенков во время этой тирады встал и, подойдя поближе к Рубину, ехидно прошептал.

– Зря вы, Никита Сергеевич, так явно себя выдаете. Важна не запись, а ваша реакция на нее. Значит в ней что-то страшное для вас… Но представьте: у вас в приемной сейчас пять – шесть свидетелей, которые на суде сообщают, как после вашего звонка испуганная Анастасия схватила еженедельник и побежала в туалет…

Рубин опять поднял трубку:

– Настя, ты еще не ушла? И не надо. Оставь все как было.

Они вернулись к приставному столику и заняли исходную позу, погрузившись в мягкие кресла.

– Вы правы, Игорь Михайлович. Эта запись и моя реакция… дают основание подозревать. Но не был я у Горюновой в субботу. Хотел, но не был. Не получилось. По семейным обстоятельствам.

– И алиби есть?

– Есть.

– Жена засвидетельствует?

– Нет… Любовница.

– Тоже не самое беспристрастное свидетельство. Ваша дама – заинтересованное лицо, некоторым образом… Крутится у меня в голове коронная фраза нашего великого Станиславского: «Не верю!»

– Понимаю… Но я действительно не был у Горюновой в субботу утром. Хотел, но не смог… оторваться… Плохо еще, что Анастасия действительно с ней договорилась.

– Плохо, Рубин, не только это… Вещи в квартире Горюновой разбросаны. Но только крупные. Шкафы не трясли, ящики не вскрывали. Искали нечто крупное. Чемодан, например. А вы единственный, кто знал, что хранила у себя Нина Ивановна.

– Но вы же знаете. Значит, не я один был в курсе.

– Молодец, Рубин. Вы вновь обретаете форму. Шок прошел… Скажем так, вы один из немых, кто знал о чемодане с однокрылым орлом… Кстати, как вы узнали о ее смерти? Газеты об этом не писали. Вездесущее телевидение не передавало. Телефон Горюновой молчал… Колитесь, Рубин.

– Мне вчера позвонили.

– Кто?

– Не знаю. Он не назвался. Он сообщил о ее смерти и сказал, что я главный подозреваемый. И еще он сказал, что чемодан не нашли.

– И что хотел этот инкогнито?

– Встретиться хотел. В каком-нибудь пустынном месте… Я бросил трубку. Очень трудно разговаривать на такие темы без подготовки. Да еще с неизвестным.

– Хорошо, Рубин. Ваша версия мне понятна. Ее трудно подтвердить, но трудно и опровергнуть… Будет правильно, если вы будете сразу же сообщать мне и о таких звонках, и обо всем, что связано с этим делом… Следователь, кстати, может вас и не вызвать. Раз в квартире нет чемодана, то, возможно, нет и связанных с вами бумаг. А самому вам проявлять инициативу нет никакого резона…

* * *

Его взяли в квартире… Дима Назаров долго стоял под мощной струей прохладного душа и не слышал настойчивых звонков в дверь. Он понял, что происходит, только тогда, когда до него донесся грохот ударов и шум вышибаемой входной двери… А через несколько секунд слетела с петель и дверь в ванную комнату и к голому Дмитрию заглянули ребята в бронежилетах и с автоматами… Не выключая воду, он поднял руки вверх.

Если бы его арестовали на улице или даже в его редакции – было бы не так обидно. Он был в шоке, а эти сатрапы просто издевались над ним. Им почему-то срочно понадобилось предъявить его понятым и снять отпечатки пальцев. И все это они проделали пока он был еще в том самом первозданном виде. При этом и понятые, и капитан криминалист были, некоторым образом, женского пола.

Тогда он воспринял все это как самое большое унижение в своей жизни… Дима Назаров просто не знал, что его ждет в ближайшие дни…

Обыск провели очень быстро. В четырехкомнатной квартире с кладовками, антресолями, старинными книжными шкафами можно было «шмонать» три дня. Но знать бы – что искать…

Рубашка со следами крови лежала на полу ванной под рухнувшей только что дверью. Найдя ее, следователь Бухонин сразу решил, что этого достаточно не только для привлечения «купальщика» к ответственности, но и для его осуждения. Тем более что криминалист подтвердила с ехидной улыбкой, что «следы в квартире Горюновой совпадают с отпечатками голого мужчины…»

Нельзя сказать, что Дмитрий совершенно перестал соображать. После подписания всех протоколов, когда его уже собирались выводить, он попросил разрешения взять с собой блок «Мальборо» и большую полукилограммовую пачку индийского чая. Он был интеллигентным и образованным человеком и знал, что там самое большое богатство – курево и чифир… Правда, его знания о нравах и порядках в СИЗО на этом заканчивались.

Он думал, что его сразу же посадят в камеру. И непременно в одиночку, где будут толстые решетки на маленьком окне под потолком.

Но до камеры было еще далеко. В довольно большой комнате с грязными кафельными стенами и единственным столом в центре его заставили раздеться. Предстояло нечто вроде регистрации и медосмотра. Потом Дмитрий узнал, что это называется «сборка».

У него еще раз взяли отпечатки пальцев. Измерили рост, вес. Все это заносилось в «дело», заведенное на нового постояльца… В остальном он оказался очень удобным клиентом – ни особых примет, ни шрамов, ни татуировок, ни видимых признаков болезни.

Несколько часов он провел в камере, где проводился первый для него тюремный «шмон». Здесь ему снова пришлось снять с себя все. Одежду, после прощупывания каждого шва, отправили на санитарную обработку… Теперь пришла очередь самого Дмитрия. Обыскивали, заглядывая и ощупывая каждое углубление его тела.

Затем пришла очередь стрижки. Пока с него начисто снимали волосы, придавая вид уголовника, Дима подумал, что теперь его наверняка не отпустят. Не оправдают. На суде всем будет ясно, что не может быть честным человек с отсутствием намека на прическу.

Когда после бани, которая здесь называется «прожаркой», ему вернули одежду – узнать ее было трудно. Брюки превратились в нечто бесформенное. Химия съела всю синтетику в ткани, сделав из нее бугристую сизую тряпку. Исчезла и пластиковая молния на ширинке – от нее осталась лишь бурая клейкая полоска… Понятно, что не был возвращен ремень и шнурки.

Фотографируясь в фас и профиль, Дима еще раз представил свой вид – «был бы я народным заседателем, не поверил бы такому».

Камера по размерам могла бы быть одиночкой. Но в нее ловко вместились двухъярусные нары на восемь лежаков. Жителей же в этой «хате» было ровно двенадцать. Дмитрий довел их число до чертовой дюжины…

Машинально он делал все правильно. Он не сел на лежак у «кормушки», у дверного окна – это законные места «блатных». Он не суетился, не трепался, не казался слабым и униженным.

Его сразу приняли за «индивидуала», за такую темную лошадку, которую лучше не трогать. К нему даже возникло некоторое уважение, когда узнали, что новому их собрату «клеят убийство при отягчающих…» Два дня его не трогали.

Но Дмитрий не знал, что такое его состояние может продлиться лишь пару – тройку дней. Ему было не избежать «прописки». Сейчас за ним просто приглядывают и соображают, какую ему «подлянку кинуть». Он не прошел бы этих испытаний. Они не так сложны, но их надо знать.

Утром он уже допустил ошибку, когда косой старик передавал ему кусок мыла и уронил его. Дмитрий поднял. Совершенно машинально… Пустяк, но это уже было началом его падения. Поднял – значит поклонился. Поклонился, значит, покорился… Здесь действует простая формула: «Ты уронил, ты и подними».

Дима не чувствовал, что для жителей «хаты» назревает развлечение. Спектакль, где он главный герой. Только сюжет вот до конца не ясен. По ходу действия можно возвысить себя, а могут тебя и опустить…

Косой старик уже встал и, потирая руки, подошел к Дмитрию, когда вдруг звякнул засов и надзиратель бесстрастно произнес:

– Назаров, к следователю.

Никакой следователь не любит, когда вмешиваются в его дела. Приятно, конечно, когда тебе звонит генерал с Петровки и просит о чем-то… И просьба странная: разрешить какому-то Савенкову встретиться с подследственным и переговорить с ним. Да еще наедине… Кто он такой, этот Савенков? Мы даже адвокатов не очень пускаем. А этот – частный сыщик… Надо было у этого генерала Дибича бумагу попросить.

Бухонин понимал, что мысль стребовать с генерала письменный приказ, по крайней мере, глупа.

Успокаивало то, что дело по убийству Горюновой развалить невозможно. Есть свидетели, отпечатки Назарова на ноже, кровь убитой на его рубашке… Тут даже адвокат Перри Мейсон не поможет… И кто это сказал, что этот Савенков убийце помогать будет. А кому? Следствию помогать не надо – сами справимся…

Савенков оказался человеком достаточно добродушным и не вызывающим никаких антипатий. Спрашивал извиняющимся тоном и вопросы задавал только такие, на которые Бухонин четко знал ответ.

Они разговаривали уже двадцать минут, когда конвоир ввел Назарова.

Бухонин впервые видел его после того суматошного голого ареста.

– Итак, подследственный, сегодня я начну с вами плотно работать. Наши с вами интересы совпадают. Побыстрей завершим следствие, а после суда – на зону. Там намного лучше, чем в нашем СИЗО. Природа, уютные бараки… С вашим образованием могли бы эти десять лет в библиотеке просидеть. Или редактором лагерной стенгазеты… Но это все потом. Сейчас вот Игорь Михайлович хотел с вами поговорить. Я вас на тридцать минут оставлю… Кнопка здесь. Конвоир у двери…

Бухонин зачем-то оглядел свой кабинет, вздохнул, вышел и сел в коридоре рядом с конвоиром…

* * *

– Вот что, Дмитрий. Следователь, наверняка, хороший человек, но задачи у нас с ним разные. Ему быстро дело закрыть надо, а мне, правда нужна.

– Мне тоже.

– Значит, не собираешься сознаваться.

– Не в чем.

– Но я знаю несколько больше, чем следователь. Знаю тему твоей статьи и почему вдруг тебя так заинтересовала Горюнова… Ты чемодан у нее искал?

– Нет! Нет… но я знал о чемодане… Вы следователю об этом не говорили?

– Пока не говорил.

– Не надо… У них все против меня есть. Нет только мотива. Пришел вдруг корреспондент и убил старушку. Достоевский и только… Без мотива все это глупо. А чемодан – это мотив. Знал и хотел убить и ограбить.

– Логично рассуждаешь… А что же было на самом деле?

– О чемодане знал. Дед перед самой смертью сообщил. Он с ее отцом в Берлине воевал… Хотел с ней поговорить. Хотел статью яркую написать… Договорился. Пришел. Дверь открыта и она лежит. Я машинально нож из трупа вытащил, приподнял ее – не дышит. Вскочил и бежать… Вот вам и отпечатки, и кровь на рубашке… А кому теперь докажешь?

– Если все так, Дима, то ты крепко влип… Когда появится у тебя адвокат, пусть со мной свяжется. Запомни: я – Савенков, детективное агентство «Сова».

* * *

На дачных участках трудно сделать что-либо незаметно. Особенно на новых, где лишь молодые кусты и чахлые полутораметровые яблони. Никто не отказывает себе в удовольствии понаблюдать за соседями. И даже в жару, в будний день, когда кругом казалось бы пустынно, в мансарде дальнего домика могут находиться любопытные глаза, пристально за вами следящие…

Операцию по переносу ценностей решили начать в полночь.

Савенкову пришлось ждать, пока почти полная и совершенно лишняя в данном деле луна скрылась за одиноким, медленно плывущим облаком. Только тогда он открыл калитку и запустил на соседский участок Олега Крылова. Тот двигался быстро, сжимая в одной руке ключ от сейфа – бункера, а в другой – маленький «оперативный» фонарик. Он перемещался, пригнувшись к земле. Не полз, а скакал вприсядку, как хохол в гамаке.

Он вернулся с чемоданом в тот самый момент, когда облако начало освобождать предательскую и яркую луну.

В комнате они зажгли вонючую керосиновую лампу китайского производства и около дюжины свечей – все, что Савенков смог найти. Он просто не знал, что стратегические запасы этих дачных светильников жена хранила в морозильной камере старого, давно не работающего холодильника, выполнявшего теперь роль книжного шкафа.

Савенков сомневался до последнего момента. Могло быть и так, что все эти ценности – миф. То, что чемодан был – очевидно. Не был, а есть. Вот он – на столе. Но внутри может быть сборище безделушек милых сердцу покойной старушки. А она создала и поддерживала легенду о сокровищах. И это не сумасшествие, а так, чудачество, маленький пунктик, который привел к такой развязке… Так могло бы быть.

Все сомнения Савенкова испарились, когда Олег открыл чемодан, добытый им в результате ночного налета.

Сверху лежали документы, подписанные юристом Рубиным. А под ними нечто, завернутое в обрывки старых тканей и в газеты с портретами «отца всех народов».

Разворачивали все это они молча, аккуратно раскладывая на свободный дальний край стола.

Все извлеченное из черного чемодана с однокрылым орлом на боку сверкало и искрилось. Но это был благородный блеск. За версту было видно, что это не какие-нибудь чешские стекляшки в легкой латунной оправе… Потом пошли эмалевые миниатюры, несколько статуэток и четыре небольших холста на подрамках…

– Давай, Олег, соображать… Мою соседку убили из-за этих вещей.

– Факт!

– Есть у нас подозреваемые?

– Есть, шеф… Даже четыре штуки.

– Вот именно… Когда, Олег, сразу четыре подозреваемых, считай, что нет ни одного. И окажется, что убийство совершил кто-то пятый.

– Это так у Агаты Кристи… У нас все проще… Вот кто из этих четверых главный подозреваемый.

– Ты, Олег, как директор НИИ. Всех решил по должностям распределить: главный, ведущий, младший… Сам и отвечай – кто для тебя главный?

– Не знаю, Игорь Михайлович. Они все время местами меняются. Вчера еще я думал, что племянник. Он знал о чемодане…

– Они все о нем знали!

– Да, но он появился у дома после убийства, со следами борьбы на лице и руках. Прислушивался к разговорам милиции, в квартиру не заходил, а на следующий день исчез.

– Да, претендует на роль главного. Но может быть и недостоин этой должности. Он, Олег, машины перегонял. Попал, скажем, в аварию. Получил отметины на физиономии. Пришел к тетке денег просить, а тут такое. Понял, что может попасть под допросы и подписку о невыезде. А надо в новый рейс. Вот он и исчез. Он же не знал, что менты уже на журналиста настроились.

Этот журналист тоже, я думаю, на главного претендует. Все улики против него.

– Слишком много улик… Я, Олег, в Бутырку только с одной целью ездил – в глаза этому Назарову посмотреть.

– Посмотрели и поверили. Поверили?

– В некоторой степени.

– Если бы их всех четверых посадить, вы бы всем и поверили… Вы, Игорь Михайлович, типичный русский интеллигент. Жалеете униженных и оскорбленных. Верите бедным арестантикам.

– Какой я, Олег, интеллигент. Я бывший сотрудник КГБ. Не та компания. Нас всегда за душителей свободы считали. И во все, заметь, времена. И при Пушкине, и при Чехове, и при Окуджаве с Высоцким… Трудно совместить свободу и порядок… Ну, поехали дальше. Ты по Вавилову что-нибудь выяснил?

– То-то и оно. Он тоже на главного может потянуть… Я вчера весь день им занимался. Его запутанные взаимоотношения с Горюновой вы знаете?

– Сволочь он. Он Нину Ивановну всю жизнь на крючке держал. Могла бы еще в пятидесятые годы хорошего мужа себе найти. Сейчас бы уже внуки школу кончали.

– Верно, Игорь Михайлович, с моральным обликом у этого Вавилова неважно. Не любит однообразия. Недавно появилась у него новая подруга…

Свечи догорели. Китайская керосиновая лампа закоптилась и почти не давала света. Зато она выдавала солидные порции выхлопных газов, как из автомобиля с паршивым карбюратором.

Погасив коптящий светильник, они открыли окна, и вышли из газовой камеры на вольный воздух.

Очень не хотелось удаляться от дома, от стола, на котором разложено содержимое чемодана с однокрылым орлом… Они устроились прямо под окном, на бревнах, которые Савенков называл завалинкой.

Разговаривали почти шепотом. Им казалось, что в этой ночной тишине любой более громкий звук будет разноситься на сотни метров. А в такой темноте невозможно поручиться, что за ближайшими кустами не расположился кто-то с любопытными ушами.

Рассказ Олега был весьма любопытным. Он действовал как профессионал…Бдительные старушки, занимавшие пост около дома, поведали, что новую знакомую Вавилова зовут Галина и что работает она в соседнем хозяйственном магазине. Продавцом… Описание ее внешности было слишком эмоциональным, но Олег узнал ее по двум точным приметам: «на губах кило помады, а в ушах – огромные побрякушки, как у папуаски».

Знакомиться с Галиной Олег не стал и направил все свои чары на ее соседку по прилавку. Ольга была молода, доверчива, словоохотна. Отличный источник информации!

После закрытия магазина Олег ждал ее у дверей с маленьким букетом. Он сразу пояснил, что она достойна всех цветов мира, но поскольку они сегодня будут гулять весь вечер – с охапкой роз было бы не так удобно.

И они гуляли… Олег говорил мало. Он лишь периодически вставлял короткие комплименты и отдельными фразами направлял щебетание Ольги в нужное для себя русло.

Удачной оказалась тема: «Женщины всегда готовы замуж. За любого».

– Вот и не так, Олег. Я, скажем, не хочу замуж… Если и хочу, то не за любого. И все другие так. Только всем разные нужны… Вот и Галина Семеновна об этом говорит.

– Это кто такая?

– Она из нашей секции. Да, ты же ее сегодня видел.

– Это такая яркая женщина?

– Да. И я заметила, что ты сразу на нее глаз положил… Только потом ко мне подошел, когда понял, что она старуха.

– Старуха?

– Да, Олег! Ей уже сорок пять. А может быть и того больше… Так вот, она и говорит: «я в последний раз замуж иду. Все было. А теперь мне богатый нужен. За любого бы я не пошла».

– Так, раз она замуж идет, значит, нашла богатого!

– Нашла.

– Новый русский, что ли?

– Ну ты и сказал, Олег. Какой он новый? Он очень даже старый. Совершенно старый.

– Но он хоть очень богатый?

– Пока нет. Но он ей обещал, что через месяц у него все будет – и дача хорошая, и машина, и куча денег. У него богатый родственник наследство оставил или еще что-нибудь. Подробности я не знаю, но Галина Семеновна ему верит… Вот, три дня назад веселая такая пришла. К свадьбе, говорит, надо готовиться…

– А сегодня утром и какой-то парень на улицу ее вызвал, гордая потом пришла. Иностранец, говорит. Специально из Амстердама приехал. Обсуждали, говорит, как подороже старухино наследство продать.

Олег еще несколько раз пытался вернуться к этой теме, но больше ничего важного не узнал. Да и время было позднее, а Ольга ждала от него не разговоров… Это была работа и он не стал раскручивать ситуацию на всю катушку. Но для конспирации ему пришлось вести себя естественно. Не мог же он после романтической беседы в парковом полумраке сразу вывести Ольгу к автобусной остановке и сказать: «Спасибо за информацию. Проводить не смогу. Счастливо доехать…»

О последних часах своего свидания Олег не стал рассказывать Савенкову. Этот эпизод не имел отношения к делу. Так, технология сыскного дела. Издержки производства…

– Очень любопытно, Олег… У меня никогда такого дела не было. Куча подозреваемых и все – первосортные… Юрист этот, Рубин, тоже хорош. Прямо при мне решил улики уничтожить. И он один, пожалуй, настоящую цену этих вещей знал. Опись составлял, консультировался…

– И он же тормозил любые действия по возврату… Время тянул. Ждал удобного момента.

– Возможно… Так, что будем делать, Олег?

– Будем ловить злодея… Все они знают, что чемодан был, а при обыске его не нашли. Обыск-то был по убийству и по дальним антресолям не лазили. Убийца тоже туда не успел добраться – спугнули.

– Журналист не вовремя пришел.

– Возможно, Игорь Михайлович… Так должен же он попытаться еще раз. Цель-то не достигнута. Чемодан в квартире, как он думает, а квартира пустая.

– Но он сегодня может туда полезть. Сейчас.

– Сегодня не может. Следователь попросил участкового недельку покараулить эту квартиру. Так тот прибил мощные петли и навесил свой замок. Достаточно сложный – отмычкой не взять… И ломать нельзя – все соседи настороже… Я с участковым разговаривал. Завтра он замок снимет и возвратит на свой гараж. Своя машина ближе к телу.

– А старый запор?

– Видел я его. Защелка. Ее ночью можно запросто открыть. Ну, хоть отверткой.

– Так ты, Олег, хочешь засаду в квартире устроить?

– Не хочу, но надо… Только вы, Игорь Михайлович, Анастасию предупредите. Вам она доверяет. А то я вчера до двух ночи с этой Ольгой… работал. Сегодня вот здесь. Завтра – в пустой квартире.

– Так ты ей сам скажи. Или она тебе не верит?

– Мне – верит, а вам – доверяет. Возможно, мне и не одну ночь там сидеть… Но должен он появиться… А кто за чемоданом придет, тот и старушку убил.

Глава 4

Раньше Вавилов такого за собой не замечал. Это была явная бессонница. Три часа ночи, а он даже не ложился, сидел в полумраке большой комнаты. В дальнем ее углу, в огромном кожаном кресле, которое помнил с самого раннего своего детства, еще с довоенных времен.

Вавилов просто сидел и думал, что было тоже впервые. Нет, он и раньше обдумывал кое-какие вещи, но то была сплошная конкретика. А этой ночью мысли его были философские – о судьбе, об удаче, о смысле жизни… Раньше она всегда была с ним, эта самая удача.

Он никогда не был привередлив в еде, не был жаден до вещей, а значит, ему всегда хватало денег… Женщин и их любви тоже было в достатке. Никогда он ни за кем не бегал, не завоевывал. Они все сами липли к нему. И каждую из них он страстно любил. Особенно первый месяц… А через год становилось скучно. И в этот момент всегда появлялась очередная любовь, теперь уже, казалось, навсегда. А потом опять все повторялось.

Все разрывы и разводы он старался проводить очень аккуратно. Для этого он с самого начала следил за тем, чтоб было как можно меньше крепких связей – тогда и рвать не так больно. У него никогда не было детей, хотя все его жены пытались подловить его не этот счет. Но он был человеком ученым и четко выполнял все медицинские предписания по этой части… Он также никого к себе не прописывал, не знакомил с друзьями, не совершал совместных покупок… И, главное, он до самого конца старался казаться ласковым и немного несчастным. Каждой он оставлял надежду, что в самый последний момент не будет никакого развода, что он не поставит последнюю подпись, а порвет все бумажки и в слезах бросится в ее объятия. Она же все простит…

Вавилов очень этим гордился – несколько официальных и десяток неофициальных разводов, и ни одного скандала, ни крика, ни одной разбитой тарелки, ни одного синяка.

При этом он не играл. Он был с ними ласков, потому что любил их всех. Но еще больше он любил разнообразие. Действительно, если человек любит грибы, то не издевательство ли постоянно кормить его маринованными маслятами, когда кругом полно лисичек, груздей, рыжиков…

Серьезно Вавилов обиделся на женщину всего один раз. Правда, это была уже и не женщина. По известной классификации – девочка, девушка, женщина, старушка – соседку свою Нину Ивановну Вавилов более десяти лет назад перевел в четвертую категорию… Так вот разозлился он на соседку крепко. Теперь, раз уж так случилось, об этом не хотелось и вспоминать. Она сама во всем виновата. А сейчас и ее жалко, и чемодан…

Впервые этот черный немецкий трофей он увидел лет двадцать назад. Это был один из промежутков между его женами, когда почти год он жил вместе с Ниной. Он всегда считал ее слишком холодной в любви. Но в тот вечер… До сих пор Вавилов не мог вспомнить, что такого необычного он с ней делал, но однозначно – впервые в жизни Нина Ивановна испытала то самое состояние любовного восторга. И это в пятьдесят лет.

Почти сразу после случившегося, движимая чувством благодарности и полного доверия, Нина Ивановна выскользнула из-под простыни и, чуть пошатываясь от неутихшей еще дрожи в коленях, бросилась в кладовку. Достав стремянку, она приставила ее к антресолям и, взлетев на верхнюю ступеньку, начала сбрасывать на пол тюки, коробки… Эта картинка запомнилась Вавилову не меньше, чем последующее обозрение сокровищ из чемодана. Да и смотрел на них он не очень внимательно. В тот момент его больше волновала Нина, ее возбужденные горящие глаза и… все остальное.

… А через месяц Вавилов встретил свою очередную жену, но Нину покинул только перед самой свадьбой… Они вместе собирали его вещи, накопившиеся за год. И вместе переносили их этажом выше.

Увидев пустовавшую долго квартиру Вавилова, Нина Ивановна принялась за уборку – как можно в такой беспорядок привести молодую жену…

Но все это было очень давно. После этого он несколько раз возвращался к Нине и столько же раз уходил.

О чемодане они больше не говорили… Вавилов вспомнил о нем месяц назад, после крупного разговора со своей новой подругой. Он почувствовал, что в свои шестьдесят пять он уже ничего не получит бесплатно. Во всяком случае, ему придется очень много заплатить за обладание этой почти пятидесятилетней яркой продавщицей из хозяйственного магазина.

И тогда он вспомнил об этом чемодане, что наверняка спокойно ждет его в глубине антресолей. Вспомнил и на другой день с жаром рассказал «коварной» Галине Семеновне о тайне соседки снизу. Он говорил ярко, убедительно, но при этом чувствовал, что говорит гнустности: «Эта дура, как собака на сене, на богатстве сидит. Ни себе, ни людям. Но меня она любит. Как кошка… Власть я над ней имею. Мне она все отдает. Скажу – и отдает… Только Нинка платы от меня потребует. А в постель я к ней не полезу! Она же на три года старше меня… Ни за что с ней не лягу… без твоего, Галина, согласия».

Согласие он получил сразу же, но разговор его с Ниной Ивановной получился не такой гладкий… Он спешил. Нужен был долгий предварительный разговор с воспоминаниями о былых ласках. А Вавилов почти сразу предложил ей передать ему «в долг» часть вещей из чемодана и сразу же на этом диване получить премию. Проценты по долговым обязательствам.

Но, похоже, что постель Нину Ивановну уже не интересовала. Тем более – диван… И были у нее какие-то принципы: «Не имею права их разбазаривать».

Вавилов уговаривал, убеждал, даже попытался вручить свою плату насильно, но получил достойный отпор и исцарапанное лицо… Вот тут он впервые в жизни разозлился на женщину. Сразу на обеих, которые усомнились в его неотразимости. Одна не отдается без денег, другая – из принципа.

На самом деле Вавилов злился потому, что ему придется предстать перед Галиной с пустыми руками. И тут – что ни говори, что ни сочиняй – все ясно как божий день. Старик ты, Вавилов. И никакой у тебя власти над соседкой нет. Одна пустая бравада.

Но его сбивчивый рассказ Галина Семеновна встретила спокойно, как будто и не ожидала другого. Вместо обид и скандала она потащила его в спальню и там минут двадцать тормошила, постепенно раздеваясь до полной готовности. А когда он оказался в самом крайнем возбуждении, она быстро оделась и ушла, бросив на ходу: «Остальное – в следующий раз. Когда чемодан с этих антресолей принесешь. Не часть, а весь! Ключи от ее квартиры у тебя есть – остальное придумаешь… Со старушкой справиться не смог. Слабак!»

… Нины Ивановны часто не было дома. И он мог украсть чемодан. Он уже готов был к этому. Но хотелось еще раз с ней поговорить. Уговорить.

Однажды он встретил ее во дворе, но она торопилась на какую-то дачу. Вавилову показалось, что Нина сожалеет о последней их встрече. Она так и сказал: «Давай поговорим спокойно. Не так, как прошлый раз. Я приеду в субботу утром, двадцать пятого. Приходи…»

Но разговора не получилось… Жаль! И чемодан жаль – застрял теперь в этой квартире… То, что его не нашли, он знал точно. Он все время крутился на площадке, когда обыск шел. Все тихо было: ни криков, ни визгов… Да и с понятыми он потом пообщался.

Смерть Нины Ивановны мало взволновала Галину. Раз чемодан там – ничего не изменилось… Она продолжала дразнить, подзадоривать Вавилова. Она была хитра и чувствовала, что это гораздо надежнее, чем топать ногами и требовать. Старикашка был давно на взводе. Он сделает все, что она захочет. Возможно, это последний всплеск в его жизни.

Надо только подождать, когда амбарный замок с двери снимут. Ломать его нельзя. А так – открыл своим ключом и зашел за своими вещами. Все же знают, что Вавилов периодически жил с убитой. Оставил, мол, когда-то пижаму. Не пропадать же добру.

* * *

Отмычки не понадобились – просунутая в щель отвертка легко отжала защелку. Боясь скрипа в ночной тишине, Олег чуть приоткрыл дверь, проскользнул внутрь и включил фонарик.

Он прошел на кухню и плюхнулся на табурет. Предстояло мучительное ожидание – свет включать нельзя, курить нельзя, кофе заварить и то нельзя… И если бы была уверенность, что убийца появится сегодня.

Олег умел ждать. Надо только не напрягаться. Не думать ни о чем конкретно. Мысли должны свободно перескакивать на удобные им темы…

«Сегодня ровно четыре года, как я ушел с государевой службы. Старшим опером ушел. Сейчас мог бы быть начальником отделения или того выше. Очень быстро рост идет у тех, кто остался. Все активные разбежались – вот и места для роста… Интересно у нас рыночную экономику делают: столько свободных денег в разные фирмы вбросили, а органы безопасности в черном теле держат… Деньги – это как полив для огорода: и овощам полезно, и сорнякам. Только сорняки прут быстрее и мощнее. Тут бы резко усилить тех, кто пропалывает, а их ослабили. Вот все и заросло. Да так, что за сорняками ничего не видно. Зачахло все полезное. Тут уж не полоть надо, а косить под корень и перепахивать…»

Звук открываемого замка Олег услышал сразу… Он медленно поднялся и отошел в нишу возле мойки – даже если включить свет, за углом его не будет видно… Но тот, кто пришел, тоже был с фонариком.

Его действия Олег определил по звуку… Вот скрипнула дверь шкафа или кладовки… Вот позвякивание и скрежет. Очевидно, вытаскивается складная стремянка… Вот он установил ее в холле. Пробует ступеньки…

Брать его лучше, когда скрипнет четвертая или пятая ступенька. Фонариком в морду и «Руки вверх!»

Олег ощутил, что посетитель влез высоко. Надо готовиться к броску. Осторожный выход из ниши. Палец на кнопку фонарика…

Новый звук заставил замереть и Олега, и того, кто стоял на стремянке – во входную дверь подергались и начали скрежетать замком.

Все произошло за две-три секунды. В холл влетел новый посетитель с фонариком. Первый же, понимая неудобство своего положения на шатких ступеньках, попытался спуститься, но рухнул ко входной двери, обнимая только что вошедшего, используя его как единственную опору… Жалобный вскрик, звук падающего тела, цокот каблуков по лестничной площадке.

Когда Олег впрыгнул в холл, он успел заметить силуэт в дверном проеме. Машинально он рванулся за убегавшим, но споткнулся о что-то грузное и мягкое… Олег пролетел вперед и шлепнулся, ударившись плечом о дверной косяк. Частично, головой он был уже за порогом. Все же остальное лежало в холле квартиры и неприятно ныло.

Пока он поднялся, растирая ушибы, пока нащупал фонарик и осветил виновника своего падения, пока определил, что с этой минуты лежащего здесь будут именовать в протоколах не иначе как «труп» – на улице послышался рокот мотора и визг шин петляющего по двору автомобиля…

Олег вернулся на кухню, протер стакан, крышку стола, кран холодной воды. Проверил свои карманы и, стараясь не наступить на темную лужу вокруг тела, переступил его и, держа ручку носовым платком, легко, без стука закрыл дверь.

Олег знал за собой эту черту и очень ею гордился. В самые критические моменты он мог действовать очень спокойно и рассудительно. Было бы глупо говорить, что он совершенно не волновался, споткнувшись о труп. Это только ему, лежащему в холле старику было теперь все до фени. Но Олег умел на время загнать свои эмоции в дальние уголки подсознания. Запереть их там, чтоб не мешали планировать и действовать…

По лестнице он спустился согнувшись, прикрывая лицо – мало ли кто, разбуженный грохотом в нехорошей квартире, притаился за стекляшками дверных глазков.

Из подъезда он сразу нырнул под защиту темных густых зарослей. Лишь метров через двести, когда его нельзя было заметить из окон соседних домов, Олег вышел на тротуар возле одинокого тусклого фонаря и осмотрел себя… Крови на одежде не было. Старик сразу же получил удар в грудь и упал лицом вперед, а Олег, споткнувшись скользнул по его спине.

Странно… Тот, кто убил старика, он именно этого и хотел? Иначе зачем у него в руках нож. Нож или… отвертка? Олег вспомнил, как три часа назад он сам открыл отверткой замок и, выставив правую руку вперед, шарил ей в темноте незнакомой квартиры… Фонарик он зажег только через пять секунд. Если бы до этого кто-то свалился на него со стремянки, вполне бы мог наколоться на эту отвертку…

Метро было уже закрыто. Вернее – еще не открылось… Выходить на трассу и ловить машину Олег не хотел. Опасно и глупо – можно нарваться на милицейский патруль с проверкой документов… Сейчас это не так страшно, но завтра, когда проявится труп, о ночном прохожем могут вспомнить.

Олег перебежал пустынную улочку и снова углубился в заросли. И это был уже не придомовой садик, не сквер, а роща, переходящая в лесной массив. Здесь можно спокойно дождаться потока первых тружеников, спешащих к метро. Удобней всего оказалось на детской площадке. Там под навесом был длинный низенький стол – все не на голой земле и крыша над головой.

Растянувшись на фанерном ложе, Олег задался коварным вопросом: спать или не спать? Лучше потерпеть еще полтора часа и принять вертикальное положение еще до прихода собачников – очень любопытная публика, а лишние свидетели не нужны.

Ему было, чем занять себя эти полтора часа… Лицо убитого он рассмотрел. По возрасту это вполне мог быть Вавилов. Олег никогда его не видел и знал лишь по рассказам старушек. И ключ от квартиры у него вполне мог быть. Как у приходящего мужа… Это был Вавилов и пришел он за чемоданом. Допустим… Если бы не этот второй визитер, Олег взял бы Вавилова и тот сидел бы уже в кутузке, а журналиста бы выпустили… Сейчас все только запуталось… Мог Вавилов убить Нину Ивановну? Мог! Но кто тогда убил его… Если убийца один, то это не Вавилов…

Олег чувствовал, что очень хочет спать и весь его анализ ситуации сводится к примитивным дурацким вопросам… Через несколько часов он выложит всю информацию Савенкову и пойдет спать. Пусть мудрая «Сова» сопоставляет факты, анализирует. И вообще – пусть начальство решает, как дальше ловить этого убийцу… Этого или эту?

Простая мысль заставила Олега даже приподняться на его жесткой кровати… А действительно, почему это убийцей не могла быть прекрасная Галина из «Хозяйственного». Она знала о чемодане – раз. Она любила деньги – два. Она не любила Вавилова – три… Хорошо бы получить Вавилова и деньги впридачу, но лучше – деньги без Вавилова… С помощью этого чемодана старик покупал «молодую» невесту. Но Галина Семеновна сама могла проделать тот же финт и прикупить себе тридцатипятилетнего парня. Он и Вавилов – это две большие разницы… Это не высшая математика, это – арифметика.

Олег встал и попытался припомнить виденный им силуэт в дверном проеме. Но он представлялся ему бесполой тенью. Разве что – в брюках.

Пытаясь помочь своей памяти моторикой, Олег закрыл глаза, сгруппировался, как тогда на кухне, бросился вперед и резко повернул голову в сторону воображаемой двери… Мелькнувший в его сознании силуэт обрел довольно пышный и виляющий зад… Олег решил повторить все еще несколько раз. Он напрягся, готовясь к прыжку, и с закрытыми глазами ворвался в холл квартиры – хорошо, что никто не видел его в этот момент. Та еще была картинка!

* * *

Редакция газеты «Актив» оказалась более внушительной, чем ожидал Савенков – охрана в камуфляже, обилие импортной техники, качественная отделка помещений, называемая теперь «евроремонтом».

Редактор издания Илья Фокин, приглашая Савенкова, был предельно учтив и любезен: «Я мог бы и сам приехать, но обстоятельства… Не могли бы вы… Буду весьма признателен…»

В телефонном разговоре Фокин ни разу не упомянул Диму Назарова, своего ведущего корреспондента, печатающегося под псевдонимом Н. Азаров. Или он чего-то опасался, или таким образом проявил уважение к Савенкову: мы, мол, солидные люди – и так понимаем, о чем речь пойдет.

Его явно ждали в редакции. Ребята на входе пропустили моментально. Чуть взглянули на паспорт и сразу, чего обычно не делается, взяли «под козырек». А тремя ступеньками выше уже ждала длинноногая девушка от Фокина. Она вела Савенкова по витиеватым коридорам, постоянно оглядываясь и «евроулыбаясь».

– Мне очень неловко, уважаемый Игорь Михайлович. Мне, мне надо было к вам приехать… Спасибо… Виски, коньяк?.. Понятно, я тоже на работе. За рулем! Очень, кстати точное определение. Наша газета мчится в потоке, а соседние так и норовят подрезать, в бок ударить, грязью обдать.

– Понимая, Илья Васильевич. В нашем деле тоже рулить приходится.

– Совершенно не то! У нас, в средствах массовой информации совсем иной мир. Зависть, подставы, погоня за рейтингом. страшная вещь! Все ниши заняты. И поднять себя можно лишь утопив соседа, коллегу, так сказать, журналиста.

– Но пока у вас все в порядке. Ваш «Актив» в первой десятке, как я понимаю?

– В пятерке! Так-то! А в интеллектуальной среде, которая не читает бульварные листки – даже в тройке… Но крах может наступить буквально завтра. Вы меня понимаете?

– Крах? Из-за Назарова?

– Именно… Если бы Дмитрий писал о, извините, сексе. Или о политике. Так нет, его конек – борьба с преступностью, юридические вопросы, чистота рядов соответствующих органов… И на тебе – старушку убил. Нет бы хулигана или милиционера, в крайнем случае… Старушка – это совершенно другой эмоциональный подтекст, понимаете…

Глава 5

На Петровке Савенков бывал часто – его старинный, еще со школьных времен друг генерал Дибич никогда не отказывал ему в аудиенции. И делал это открыто, хотя понимал, что в какой-то момент контакт с «Совой» может выйти ему боком. Он хорошо знал, что не все методы этого детективного агентства находятся в рамках закона. Как старый законник, Дибич четко знал, что это не есть хорошо. Но как не менее старый и профессиональный сыщик понимал, что иначе нельзя. То есть работать иначе можно, а получить результат – нет.

Правильно говорят – война с преступностью. А на войне, как на войне! В конце концов, и все партизанское движение вне классических законов войны. Тогда и Кузнецов, стреляющий гауляйтеров на улицах Львова и Ровно, банальный террорист. Нет уж! Здесь цель оправдывает средства. Правда, если цель благородна, а средства моральны. Моральны, а не законны.

Конечно, Дибич мог лишь рассуждать так, оправдывая «партизанские» методы «Совы». Но сам за границы закона выходил очень робко, лишь иногда делал маленький шаг и опять запрыгивал «в рамки».

Общая поддержка Савенкова была из таких нарушений. Иногда Дибич страховал «Сову», иногда снабжал ее информацией – если не «секретной», то уж «для служебного пользования».

И сегодня он планировал сделать это, зная, зачем к нему рвется Игорь Михайлович.

– Ты, Игорь, остынь. Я готов с тобой согласиться, – не виноват этот журналист. Не он убивал, но отпустить его мы не можем.

– Спасибо, – Савенков попытался вложить в свою реплику море иронии и сарказма. – Большое спасибо! Что еще ждать от ментов? Не виноват, но сидеть будет. Все сидят. Только Дибич в кабинете с кондиционером, а Назаров на нарах с двадцатью жлобами.

– Сам виноват.

– И чем же это, господин генерал, виноват молодой журналист? Или он слишком активно Петровку трепал? Так у него газета так называется – «Актив». Вот он и активничал.

– Не надо мне такие гнусности приписывать. Я мстить не стану… А Назаров твой сам виноват. Сам вляпался.

– Чем виноват? Готовил статью, зашел к старушке, а она с ножом в груди. Попытался помочь – В крови испачкался и пальчики оставил. Все!

– Нет, Савенков, не все. Сбежал с места преступления.

– Испугался…

– Струсил! Вот и пожинает… Но и это еще не все. На вот, читай…

Савенков без энтузиазма взял лист с темной ксерокопией рукописного письма на клочке бумаги с ладонь величиной. Стало понятно, что он зря кричал на Дибича – тот, очевидно, знает что-то важное, очень осложняющее судьбу Назарова.

Савенков начал читать, чертыхаясь по поводу ксерокса-развалюхи, закупленного ментами еще в эпоху застоя: «Второй раз прошу тебя: пошуруй в той квартире. Пусть поймут, что не только я там был. Выйду – отплачу. То, что ты всегда хотел, твое будет…»

Записка была странная. Без конца и без начала… Савенков сообразил, что это писано рукой Назарова. И что достали ее в Бутырке через «свои возможности» – потому, вероятно, и не полная. Не успел дописать… А первой записки у них нет. Не перехватили. Была бы – Дибич и ее бы дал…

– Вот так, Савенков. Без этой записки – твоя правда. Убийца и Горюновой, и Вавилова, скорее всего, один человек. Значит это не Назаров… А с этой писулькой другой расклад. Журналист убил Горюнову, попросил дружка создать ему алиби, тот влез в квартиру и убил Вавилова. Складно?

– Одна из версий…

– Да, Савенков. Но она убедительная. И достаточная, чтоб не выпускать Назарова. Согласен?

– Согласен… А Назаров что говорит?

– Молчит… Этот дурак Бухонин…

– Следователь?

– Да… Так он сразу ляпнул ему про записку и про второе убийство. А Назаров – криминальный журналист. Сразу все сообразил. Если он Горюнову не убивал, то второе убийство вполне мог совершить тот, кто записку получил. Значит он, Назаров – заказчик, наводчик, соучастник… Вот он и молчит.

– А адвокат?

– Тоже молчит. Молчит и улыбается. Черт его разберет: то ли он первую записку передал, то ли в глаза ее не видел… За это время из камеры Назарова трое на волю вышли… Мог и из охраны кто-нибудь…

Они замолчали, чувствуя, что дальнейший разговор бесполезен. Каждый знал, что можно спросить, но спрашивающий знал, что можно на это ответить.

Немного поговорили о семье, детях. И уже перед уходом Савенков опять зацепил дело Назарова:

– А ваш Бухонин другие версии прорабатывает? Или он только в журналиста вцепился? Я же говорил, что бабки у подъезда в то утро видели племянника Горюновой. Его-то вы нашли?

– Ищем… Объявлять в розыск – нет оснований, а дома он не появляется… Есть у меня парнишка – Корин Слава. Я лично просил его внимательно поработать. Правда, его сразу же на другое дело перебросили. Но кое-что он наковырял. Ты ему позвони. Вместе найдете этого племянника. У него еще фамилия какая-то хитрая…

– Уколов.

– Вот-вот… Мы его ищем, а он где-нибудь на дно залег. Укололся и упал на дно колодца…

* * *

В последние дни Дима Назаров часто вспоминал мудрую присказку: «Весь век учись». Он многое знал в жизни, но здесь, в камере СИЗО начал учиться заново. Того, что нужно было здесь он почти не знал…

Камера Назарова была довольно спокойной, «правильной хатой». Постояльцев с тюремным опытом здесь было меньше половины, но остальные непонятным образом тянулись к ним и быстро впитывали принятые в подобных местах правила. Они понимали, что, возможно, надолго попали в чужой монастырь и хотели жить по его законам. Правда, здесь это называлось жить по понятиям.

Назарова приятно удивило лишь одно – матерятся здесь значительно меньше, чем на редакторских летучках. Оно и понятно – народ тут очень ранимый и нервный. Случайно, для связки вставленная в разговор «мать» могла стать причиной смертельной обиды и новичок, который «без понятий», очень просто мог оказаться головой в параше.

Несложными для Назарова оказались и многие другие правила общежития. нельзя ронять хлеб или ложку, нельзя плевать на пол, нельзя, в конце концов, садиться на вмурованный в углу унитаз, когда кто-нибудь ест.

Уже вскоре Назаров увидел, как встречают в камере новичков. При этом он очень удивился, что ему удалось избежать целой серии незлых, но довольно болезненных «подлянок». Так, одного из прибывших настойчиво заставляли подраться с нацарапанным на стене злым мужиком. Отказываться было нельзя и парень остервенело лупил кулаками по шершавому бетону. Когда он в достаточной степени сбивал руки в кровь, ему под общий хохот объясняли, что всего-то надо было сказать: «А пусть тот, кто на стене, ударит первым».

Десятки подобных «шуток» составляли традиционную тюремную «прописку» и были одновременно развлечением для давно прошедших эту церемонию. Трудности переносятся намного легче, когда видишь, что в данный момент кому-то еще хуже, еще больнее.

Назарову удалось избежать не только «прописки», но и «крестин». Попавший в тюрьму без клички вполне может быть «кинут на решетку» – его заставят орать в окно и просить соседние камеры «дать кликуху». При этом наверняка можно получить что-нибудь обидное или оскорбительное.

Дмитрию повезло – он сразу открыл свою «масть», а статья за умышленное убийство была здесь почитаема. Кроме того, использовав материал из своих статей и назвав ряд непогрешимых в этой среде авторитетов, Назаров смог «умняка замакарить», то есть произвести впечатление очень нужного всем, образованного человека.

Местный камерный авторитет «Голубь» это быстро сообразил, окрестил Назарова и призвал на личную беседу: «Журналист, значит?.. Писатель?.. Ну, иди, Писака, ко мне, тянись на мою шконку, побазарить надо».

Конечно, и кличка «Писака» была не самая благозвучная, но Назаров воспринял ее спокойно. В основе ее – благородная профессия, а главное, что нужна она на неделю. В этом он был уверен. И адвокат внушал доверие, и Фокин не оставит в беде, не допустит пятна на своем любимом «Активе».

Покровительство «Голубя» было приятно и полезно, но «базар» с ним ничего почти не давал. С такими уликами он лишь советовал «идти в полную несознанку и гнать гусей». И если по первой части Дмитрий был согласен, то строить из себя дурака ему не хотелось – он был очень гордый.

Правда, планы поведения на следствии хороши, когда активно идет это самое следствие. Но за неделю Бухонин вызвал его только раз. И это была формальная встреча – для бумажки, для протокола:

– Поймите, Назаров, я готов поверить, что не вы убивали. Значит есть настоящий убийца. Заявится он к нам – хорошо! А если нет? Кто его будет искать? Какому оперу при таких на вас уликах нужны новые приключения?.. Значит доведем мы вас до суда – и им будет достаточно улик. Отпечатки, кровь на одежде, свидетели вашего бегства… Но при этом вы, Назаров, не сознаетесь. Значит вы – злостный нераскаявшийся преступник. Значит – дать вам надо максимальную меру. Сообразили?

– Сообразил… Но я же не убивал.

– Это детали, Назаров. Надо сознаваться… Найдем с вами линию поведения, разжалобим, смягчим. И получите вы минимум… Вам, Назаров, не все равно же: пять лет сидеть или десять?

Логика была железная и трудно возразить. И Назаров не возражал. Он не мог ни о чем думать. В голове у него крутилась только одна фраза: «Все равно не сознаюсь, не дождешься!» И ему казалось, что среди потока слов следователя Бухонина он слышит непроизнесенный вслух ответ: «Ну и не сознавайся. Мне это не очень и надо».

Почти сразу после первого допроса «Голубь» предложил Назарову написать записку – есть, мол, возможность «натянуть провода», связь с волей установить.

Первая записка ушла успешно, а через несколько дней со второй получилась накладка. Осмелевший Назаров начал писать ее прямо в камере, за столом и в разгар дня. Охранник, вызывавший его на допрос, не только выкрикнул фамилию, а открыл дверь и шагнул в «хату». Назаров с глупым видом вскочил и замер – в правой руке он держал обломок карандаша, а в левой – неоконченное письмо на развернутой коробке от «Примы»…

Этот второй допрос доставил Бухонину истинное наслаждение.

Убийство Вавилова давало некий шанс журналисту, заставляло сомневаться в его вине. Но с запиской все становилось на свои места.

– Так, Назаров, доигрались! Второе убийство на вашей совести. Придется все переквалифицировать. Я на вас целый букетик статей навешаю. Что, опять вы не виноваты? А зачем вы направили человека на квартиру Горюновой? Для визуального осмотра? Нет, вам нужен был шум. Лучше всего убийство тем же способом, что и произошло… Сознавайтесь, Назаров. Кому вы писали? Кто еще входит в вашу банду?

* * *

«Конец! Все сорвалось… Гера меня живым не выпустит. Теперь только скрываться…»

В тот момент, стоя около злополучного теткинского дома Ефим думал только об этом. Полагающиеся к такому случаю мысли о вечном в его голову не приходили.

Еще Уколов понимал, что торчать в этом дворе, где многие его знают, опасно. Но и уйти он не мог. Он ждал выноса чемодана… В самом конце вынесли тетку, а чемодан, должно быть, остался в завалах старухиного барахла.

Он ушел только, когда все успокоилось. Ушел не домой – там его наверняка ждали… Перелистал записную книжку и нашел ту, которая его обязательно примет и о которой почти никто не знает…

Маринка жила в Солнцево. Это только он, Ефим, называл ее так. Для всех остальных она была Марина Алексеевна, ведущий химик в разваливающемся НИИ и сравнительно молодой доктор наук.

Она приехала в Москву из маленького северного городка. За это и за то, что очень упорно грызла гранит науки, получила прозвище Ломоносов. Пробилась в аспирантуру, с блеском защитила кандидатскую, получила высокую должность и маленькую однокомнатную квартирку в Солнцево… Почти полный жизненный успех.

Но к тридцати годам Марина знала о любви лишь понаслышке – романы из школьной программы, парочки на лавочках, поцелуи, виденные на киноэкране… Вот тогда она и встретила Ефима, которому только перевалило за двадцать. Вернее – это он встретил ее.

В свои молодые годы он уже считал себя достаточно опытным в женских делах. Когда от скуки он начал составлять список своих «постельных» связей, то сбился на третьем десятке.

Главное – он научился по первому взгляду безошибочно делить всех особ женского пола на две категории: «даст – не даст». В его списке все были из первой… Разные, от пятнадцати до сорока, но все из одной категории. И с ними ему всегда и все было ясно – что должен говорить он, что ответит она, и когда допустит до тела: через час или через день.

Марина явно была из второй категории, но в этом и был его интерес. Что за удовольствие стрелять по мишеням в упор? Ты попробуй попасть со ста метров! Это интересно, даже если мишень – старая вобла в очках…

Уколов не ошибся. Он побеждал ее почти месяц, но финал был поразительным. Марина сдавалась совершенно ошеломленная происходящим, воспринимая все как второе пришествие…

Разве могли так взволновать те, которые отдавались легко и беззаботно, или те, кто, изображая невинность, кричали: «Нет, нет! Что ты делаешь?» и при этом принимали более удобную и привычную позу.

Но Марина не стала для него единственной. Он приходил к ней по несколько раз в месяц. Почти всегда без предварительного звонка. И она встречала его как мужа, вернувшегося после недельной смены.

Так было и в этот раз. Марину лишь взволновали многочисленные ушибы и царапины, которые он приобрел, кувыркаясь в «Мерседесе» на Минском шоссе. Но вскоре она даже обрадовалась возможности проявить заботу и покомандовать. Она сама долго мыла его в ванной. Потом в ход пошли разные мази, йод, лейкопластырь, бинты. Завершив работу, Марина оглядела голого пациента в белых отметинах и начала раздеваться. В последнее время она постоянно хотела, чтоб скорее произошло это… В первые годы их знакомства она лишь подчинялась его настойчивым требованиям. При этом Марина всегда выключала свет и закрывала глаза… Но это все было очень давно. К сорока годам она разошлась. Она сама начала теребить Ефима, требуя, чтоб все было ласково, медленно, долго и вкусно. Работай, раз сам научил всему на свою голову!

Впервые Ефим никуда не торопился на следующий день. И Марина, позвонив на работу, взяла отгул… Потом еще один… Потом неделю за свой счет.

За эти дни он всего несколько раз выходил из дома. И только вечером, когда начинало темнеть. А приходил – когда в полночь, когда в три часа ночи… Особенно он задержался в то утро.

Марина просто ждала его у окна и не волновалась, пока было темно. Потом очень быстро начала нарастать тревога. С рассветом она уже просто не знала, что делать… Тем более она не знала, что пару часов назад в квартире, где еще недавно жила тетка ее Ефима, кто-то убил старого бабника Юрия Вавилова.

* * *

Олег Крылов уже три дня искал Ефима Уколова. Сначала он вышел на молоденького опера, о котором говорил Дибич. Тот, услышав лестные отзывы о нем генерала, выложил на стол старые ежедневники и записные книжки. Оба прекрасно понимали, что все это хозяйство из квартиры Уколова, а законного обыска там не проводилось.

Слава Корин с жаром рассказывал, как он вскрывал замок, а участковый стоял на стреме.

– Поверь, Олег – сорок секунд и я два замка вскрыл… Не очень богато живет этот Уколов. Но и не бедно. Средний класс… Но до баб он охочий! Целая полка у него, штук сто журналов. И во всех они позах, и групповуха, и то, и се… Я| чуть не застрял там. Еле участковый вытащил. Так он, поверь, даже не взглянул на эти картинки. Мне, говорит, без интереса… Не дай бог, и мне когда-нибудь будет «без интереса»… Там один альбом был – сиськи у всех как арбузы. Не вру! Поверь, Олег…

В записных книжках было не менее ста телефонов. Половина – явно деловые связи. Остальное – женские имена… Слава Корин, пока его не перебросили на другое дело, успел установить все адреса, но отработал только пять из них.

На следующий день Олег начал обход… Он приходил без звонка и почти сразу же называл цель визита. Он просто спрашивал: «Ефим Уколов у вас?» Возможно он переоценивал свои способности как физиономиста, но был уверен, что первую моментальную реакцию трудно скрыть. Женщин понять невозможно. Они всегда настраиваются на игру, на обман. Но если застать врасплох…

После седьмой встречи Олегу стало скучно. Уж очень все они были одинаковые. В их ответах по Ефиму отличались только даты, когда состоялась прощальная встреча. Сейчас он уже их не интересовал. А вот Олег, этот широкоплечий блондин, который сам пришел и довольно глупо использует вопросы об Уколове как повод для знакомства.

Одна дамочка даже силой пыталась затащить к себе Олега «на чай».

Впрочем, кое-что удалось узнать. Трое девиц упомянули, что Уколова много лет держала на крючке странная «старуха», синий чулок, ученая вобла, профессорша, химичка. Лишь одна вспомнила, что эту «коварную змеюку» звали Мариной.

Две Марины, шестая и седьмая, не подошли. Теперь Олег ехал в Солнцево, к той, против телефона которой стояла одинокая буква М.

На звонок долго не открывали, но Олег чувствовал, что за дверью кто-то есть. Он отступил на шаг и, улыбаясь замер перед глазком – смотрите, я совершенно не страшный.

Так он стоял несколько минут. Потом дверь открыла сорокалетняя и вполне миловидная женщина. По крайней мере она совершенно не походила на воблу, тем более – сушеную. Только взгляд у нее был взволнованный и испуганный.

Марина маленькими шажками отступала вглубь коридора, увлекая за собой Олега. Но на него она не смотрела. Ее взгляд был устремлен в угол, в закуток за еще не закрытой дверью… Олег одним прыжком развернулся и даже успел вскинуть руки, блокируя возможный удар ножом. Но вместо блестящего лезвия над его головой взметнулось что-то большое, черное, круглое…

Олег очнулся минут через пять. Он не видел, как метался по квартире Уколов, боясь переступить через лежащее на пороге тело, как выскочил он на балкон и начал спускаться, сбивая цветочные ящики и путаясь в бельевых веревках…

Голова немного гудела, но, увидев трагический взгляд склонившейся над ним Марины, Олег попытался пошутить. Погладив внушительную шишку на своем лбу, он констатировал:

– Правильно говорят – против лома нет приема.

– И против сковородки тоже, – улыбнулась сквозь слезы Марина.

Олег приподнялся и посмотрел на валявшуюся рядом огромную чугунную посудину.

– Тяжелая вещь… Надо, хозяйка, идти в ногу с прогрессом. Приобрела бы что-нибудь легкое, тефлоновое. Очень полезная вещь… особенно в данной ситуации.

Глава 6

В разговоре с Савенковым Илья Васильевич Фокин неплохо играл роль редактора, взволнованного судьбой своей газеты, ее репутацией. И на самом деле – не очень приятно, если начнут мусолить тему, что ведущий криминальный репортер «Актива» сам попался на убийстве. Но это с одной стороны. С другой же – любой скандал только подогревает интерес читателя, а значит и поднимает тираж. И неизвестно, что перетянет…

Фокина не это волновало. Любой дотошный следователь и, что еще опасней – любой пронырливый журналист мог бы вытащить на свет маленькую тайну. Дело в том, что Фокин уже десять лет был знаком с женой подследственного Димы Назарова. Близко знаком. Ближе некуда…

В те годы у Фокина было все, о чем только можно было мечтать. Он – сравнительно молодой доцент факультета журналистики. Десять лет безупречного брака с миловидной женщиной. Двое детей. Родители жены, сделав все необходимое для устройства дочери почти одновременно ушли из жизни. При этом они оставили квартиру на Фрунзенской набережной, дачу на двадцати сотках около Внуково, старую крепкую «Волгу» в теплом гараже и еще много приятных мелочей.

Но от тестя и тещи Фокин получил в наследство еще один «подарочек». Единственную дочь свою они воспитали уж в очень строгих правилах. А может быть у нее гены так сложились. Но интимную жизнь она воспринимала как нечто грязное, животное, недостойное человека. Правда, супружеский долг она исполняла, но только раз в неделю, в полной темноте, молча и неподвижно.

В первый год это даже забавляло Фокина. Он пытался расшевелить ее, выступая в роли наставника. В ответ же получил слезы, упреки и довольно обидные советы «думать о высоком, светлом, добром, а не потакать низменным темным инстинктам».

Во всем остальном Фокинская жена была нормальным человеком: милая, добрая, хозяйственная. И он не хотел ее терять. Тем более что при разрыве с ней он потерял бы и все остальное, включая детей и теплый гараж.

Но жизнь часто сама все устраивает… Большую часть года все семейство обитало на Внуковской даче. В мае же начиналась сессия, а значит, появлялись у Фокина студентки с «хвостами», готовые получить его роспись в зачетке где угодно, когда угодно и за что угодно.

Лишь изредка встречались глупышки, которые за чистую монету принимали предложение пересдать экзамен у него на квартире, да еще в пятницу вечером. Их было сразу видно – робко войдя в подготовленную для других целей гостиную, они прижимали к груди зачетку и искали глазами столик с разложенными экзаменационными билетами. Таким Фокин быстро ставил «удочку» и отпускал с миром.

Таких было мало. Остальные же сдавали на отлично. Они честно отрабатывали эту отметку и уходили. Некоторые – навсегда, а некоторые – до следующей сессии.

Надолго осталась только одна – Нина Бражникова. Это потом, через несколько лет она стала Назаровой. А потом устроила своего безработного мужа в газету, которую уже на излете перестройки возглавил Фокин. И это оказалось очень удобно.

Дети Фокина учились и дачный, свободный период квартиры на Фрунзенской набережной сократился до двух месяцев. До Внуковской же дачи далеко и слишком много бдительных соседей… А тут – направил своего сотрудника Н. Азарова в служебную командировку и порядок…

Все было хорошо до этого дурацкого ареста…

Сегодня Фокин поймал себя на том, что, подходя к дому Назаровых начал сутулиться и прихрамывать. При этом он еще вытащил из кейса и водрузил на себя игривую шапочку – бейсболку с огромным козырьком и темные очки. Это было глупо, но он ничего не мог с собой поделать. Он боялся. А богатое воображение подсказывало, что его могут в чем-нибудь подозревать, а значит следить за ним, подслушивать, подглядывать.

Нина встретила его удивительно спокойно и приветливо. Она была в одном домашнем халатике, который периодически призывно распахивался.

И это злило Фокина. Они, конечно, займутся любовью. Но не так же сразу. Надо много обсудить… И чего это она радуется, когда муж у нее в тюрьме? Радуется приходу любовника? Хороша!

Мысли у Фокина путались. Он никак не мог уловить причину своего раздражения. Ведь ее любовник – это он. И радуется она его приходу. Это должно быть приятно. Должно греть, а не злить.

– Странно мне, Нина. Муж на нарах мается, а ты такая… Совсем ты его не любишь, не жалеешь.

– Очень люблю.

– А меня?

– И тебя, Фокин, очень.

– Очень ты любвеобильная. Всех мужиков очень любишь.

– Нет, Фокин. Всех не могу. Не успею. Пока я только вас двоих выбрала.

– Что это значит «пока»?

– То и значит, Фокин, что ты скоро можешь стать старым брюзгой, занудой. Вот тогда я перестану тебя любить… Я же тебя к твоей благоверной не ревную. И любишь ты ее… Любишь! Она – мать твоих детей. За всю жизнь – только тебе отдавалась. Пусть без удовольствия, но только тебе. Ты не можешь не ценить это, Фокин. Потом она прекрасный собеседник. Она же искусствовед у тебя? Раннее Возрождение? А я о нем так, понаслышке знаю… Зато я, Фокин, кое-что другое знаю, что ей недоступно. И знаю, и умею.

При этом Нина встала перед Фокиным и уже демонстративно распахнула халатик. Он понял, что сейчас серьезного разговора не получится. Да и нужен ли он? По сравнению с тем, что его сейчас ожидало, все остальное казалось мелким, тусклым, суетой сует…

Беседу они возобновили часа через два.

– К Дмитрию меня, Фокин, не пускали. А с адвокатом я встречалась. Ничего нового, но муж опять просит действовать через «Сову». Чем ему приглянулся этот Савенков?

– Так я и действую. Буквально на поводу у него иду. Две его статьи опубликовал, так он сегодня третью притащил.

– Читала я, Фокин, эти статейки. Непонятно, зачем он их публикует. Там только общие фразы и намеки, что он знает, из-за чего убили старушку. Так это и мы с тобой знаем. Он бы лучше сказал, где этот чемодан.

– Так он сказал! Савенков сегодня все мне сообщил. Ты мне слова не даешь сказать. Я еще два часа назад хотел…

О таких важных вещах Фокин не мог говорить лежа. Он вскочил и, бегая по комнате, выдавал важную информацию. Не всю сразу, а порциями, после каждой фразы останавливаясь и поднимая указательный палец к потолку.

– Этот Савенков случайно оказался дачным соседом убиенной старушки… А она на участке построила кирпичный бункер со стальной дверью. Зачем? Правильно – хранить там то, что не хотела держать дома… Завтра в номер пойдет заметка, где Савенков обещает сенсационный материал и освобождение невиновного Дмитрия Назарова…

Страстный монолог Фокина прервал робкий звонок в дверь.

Ситуация не располагала к приему гостей… Нина, наспех одевшись, пошла в коридор. По дороге она схватила со стула брюки и бросила их Фокину. Уже выходя из комнаты она обернулась, поднесла палец к губам и плотно прикрыла дверь.

Заглянув в глазок, Нина увидела незнакомого парня.

– Кто там?

– Нина Викторовна, я по поводу вашего мужа…

– Кто вы?

– Не хотелось бы говорить через закрытую дверь. У меня очень важная и… полезная для вас информация.

Нина открыла… Она понимала, что ей для столь важного разговора вошедшего следует пригласить хотя бы в кухню. Но рядом за дверью Фокин, который все будет слышать и, хотелось надеяться, поможет в случае чего.

– Кто вы такой?

– Это не важно, Нина Викторовна… Важно то, что я готов вам помочь.

– Мне или моему мужу.

– Вам, Нина… Муж ваш не убивал. Его и без нас скоро отпустят… Вы хотите иметь много денег? Глупый вопрос, да? Все хотят… Помогите мне, и я не торгуясь дам вам крупную сумму.

– Конкретней, мистер Икс.

– Вы знали, Нина, что у убитой старушки хранились некоторые ценности.

– … Знала.

– Вот и хорошо… Помогите мне их добыть.

– Каким образом.

– Через Фокина. Вы знаете такого?

– Нет.

– Странно. А в газете «Актив» все сотрудники считают, что знаете. И даже очень близко. Одна дамочка вчера вечером мне намекнула, что у вас с ним определенные отношения еще с Университета. Он преподавал у вас… Вспомнили?

– Ах, Фокин. Конечно я с ним знакома. Но он ничего не знает.

– А статьи?

– Это писал Савенков. Он сыщик. Он, возможно, что-нибудь и знает.

– Хорошо, Нина. Вы подумайте до завтра. И Фокину передайте, что я готов заплатить за бабушкины игрушки… сто тысяч баксов. И за информацию о них, но чуть меньше. Договорились? Завтра днем я позвоню.

– Послушайте, а вы не боитесь, что я скажу о вас не только Фокину, но и следователю, что ведет это дело. Или просто позвоню в милицию.

– Нет, вы этого не сделаете. И Фокин не сделает. Вы боитесь… Вы – устойчивая пара любовников, узнаете о бабкиных ценностях. Фокин пытается их достать, убивает и вешает все на вашего мужа, которого сам к бабуле и послал. А вы, Нина – сообщница… Что, хорошая версия для следствия? Улики по ней я обеспечу… Ну, до завтра.

Незнакомец сам открыл защелку, выскользнул на площадку и аккуратно прикрыл дверь.

Распахнув дверь в комнату, Нина увидела, что Фокин стоит неподвижно, прижимая к груди так и не надетые брюки. По его лицу было видно, что он все слышал, но ничего не понял.

– Кто это был, Нина?

– Откуда я знаю… Коллекционер какой-нибудь. Там же музейные вещи.

– Музейные?! Да он сто тысяч за них предлагал. Значит там наверняка на миллион… Я не успел тебе сказать: Савенков мне адрес своей дачи дал.

– Ну и что?

– А то, Нина, что старуха была его соседкой… Там и бункер ее… Послезавтра он ментов приведет – вскрывать будут. Он просил к этому времени нашего фотографа прислать. Для статьи… Послезавтра все это будет.

– Что, Фокин, думаешь, можем успеть?

* * *

До последнего времени она считала себя очень удачливой. То, что она, Галина Семеновна Тамко к своим пятидесяти годам всего лишь продавец в хозяйственном магазине – не так уж и плохо. Потом, не просто продавец, а старший. Зато, когда год назад налоговая инспекция закрыла магазин, директор схватил инфаркт, а у нее лишь получился лишний месяц отпуска.

Мужа нет, так они у нее были. Если с неофициальными считать, то больше десятка наберется… А посмотреть на тех, у кого он, этот муж есть. У большинства – либо пьет, либо баклуши бьет… Если кому и попадется нормальный, так он теперь один на всю жизнь. И позади – он, и впереди – он. Скукотища!

А дети! Ни одной знакомой бабы нет, чтоб довольна была. Одни с ними заботы. Жди их по ночам, стирай за ними, корми, ругайся. И никакой благодарности. И бросить их нельзя. А значит, и свободы у тебя нет.

Она же – свободна. И впереди может случиться самое важное, самое хорошее.

И это почти уже случилось.

Галина разбиралась в мужиках. Она сразу поняла, что Вавилов ее не обманывает. Есть и старушка с нижнего этажа, которая всю жизнь любит непутевого мужика и готова многое для него сделать. И есть у старушки чемодан на антресоли, продав который можно всю оставшуюся жизнь как сыр в масле кататься.

В мечтах всю свою будущую богатую жизнь она планировала только для себя. С Вавиловым придется повозиться, но больше полугода он не выдержит. Есть у мужчин такая тупая гордость – в любой просьбе могут женщинам отказать, кроме этой.

А много ли старичку надо. Он и так над Галиной изо всех сил пыжится, пытаясь доказать, что есть еще порох в пороховницах. Вот достанет Вавилов чемодан – по пять раз в день будет это доказывать. Галине уменья не занимать. Она такие ласки знает, что никто не устоит. Она так его заставит себя любить, что в какой-то момент он вместе с последним порохом и дух испустит… И это никак не будет убийством. Любовью не убивают! Во всяком случае, когда Галина в подробностях планировала это мероприятие, совесть у нее даже и не пикнула…

Но все это было до убийства богатенькой Нины Горюновой.

В тот день Галине показалось, что удача утекает, как сухой песок сквозь пальцы… Мог ли старушку убить Вавилов? Мог. В том смысле, что в ту ночь Галина не была с ним вместе. Но она не спрашивала его и даже думать об этом не хотела. В одном она была уверена, что чемодан Вавилову не достался. Но не достался он и тому бедолаге журналисту, которого замели за убийство. И ментам, что наспех осматривали квартиру – не достался. А значит лежит он в дальнем углу антресолей за старыми одеялами, за коробками, банками и склянками.

Она несколько дней и, особенно, ночей уговаривала Вавилова пойти и взять то, что не может и не должно принадлежать никому, кроме как ему – многолетнему и единственному любовнику убитой. Почти даже мужу… И квартира та почти его – он же спал в ней несколько лет, хотя и с перерывами. И ключ от той квартиры у него остался…

Она уговорила его при условии, что пойдут они вместе.

Галина осталась у подъезда и, спрятавшись за кустами, страховала его, стояла «на стрелке».

Подъехавшая вскоре светлая «восьмерка» не очень испугала ее. Мало ли какой загулявший жилец вернулся домой посреди ночи. Но машину она осмотрела и номер запомнила. Его и запоминать-то нечего было: буквы МЖМ – два мужика, а между ними баба. И цифры такие же: 616 – она главная между них, первый номер, а они «шестерки» справа и слева к ней прицепились…

Правда, когда хозяин этого любовного треугольника выскочил из подъезда и, завизжав тормозами, дал по газам, Галина поняла, что ей лучше отбыть домой и там дожидаться утра, которое должно быть и вечера, и ночи мудренее.

Утро все прояснилось. Галина четко поняла, что Вавилов умер не от любви, что чемодан еще на антресолях и что… он еще кому-то нужен. И этот кто-то ездит по ночам на «восьмерке» с запоминающимся номером.

Найти хозяина «МЖМ» было для Галины плевым делом. Долгое стояние за прилавком имело и свои преимущества. В кругу ее широких связей был и сотрудник ГАИ. И не рядовой инспектор, а, как и она – старший. Он быстро «пробил» по учетам номер машины и уже к вечеру принес ей полные данные. И денег за свою услугу не взял. Только погостил у нее часа полтора.

Хозяином ночной машины оказался юрист Никита Сергеевич Рубин. И контора его была совсем рядом… У Галины хватило сообразительности решить, что юрист – это и завещание и другие бумаги, где старушка могла упомянуть про чемодан и его содержимое. Юрист мог все знать, а, значит, и должен был хотеть получить все это себе… А теперь она знает о нем такое, что он и чемодан добудет, и часть добра ей отдаст. Половину. Большую половину! Еще бы – он ей всю жизнь поломал, жениха лишил…

В приемной Рубина сидело несколько человек, но Галина, бросив на ходу «Я из налоговой полиции», решительно прошла в кабинет… Юрист оказался достаточно понятливым. Она почти не давила на него, не кричала. Так, пошумела три минуты – и он сник. А потом предложил план, который вполне ее устраивал…

Выходя из кабинета в бодром расположении духа, Галина чуть не сшибла плотного лысоватого мужчину, который суетливо топтался у двери, ожидая своей очереди.

Последнее, что она услышала, покидая приемную покладистого юриста, был возглас секретарши: «Теперь вы проходите, господин Савенков».

* * *

Ефим очень пожалел, что не отодвинул того парня от двери и не спустился вниз как все нормальные люди, на лифте. Это он понял где-то в районе четвертого этажа, сползая вниз вдоль балконных стоек и сшибая цветочные горшки. Ему надо было спешить, но и суетиться нельзя – руки дрожали и он вполне мог загреметь вниз… Почувствовав под ногами опору очередного балкона, он схватился за перила и, закрыв глаза, решил передохнуть. Всего десять секунд.

Когда он открыл глаза, прямо перед ним, попыхивая сигаретой стоял коротко стриженый мордоворот в майке и с довольно «приятным» голосом:

– Что, пацан, от кого лапти плетешь? Начудил или от шалавы?

– Не понял.

– Я говорю, от кого бежишь. Неудачно квартиру грабанул или баба подвела.

– Баба. Я от нее… От ее мужа. Мы лежим, а он пришел.

– Понятно. Залезай на балкон, тибетчик.

– Не понял.

– Я говорю, очень до баб надо быть охотчим, чтоб от них по балконам сигать… Ты не с седьмого этажа, не от Нинки?

– Нет, я с девятого. От Марины.

– Постой, это такая вобла в очках. Тихая, а туда же… А ты что в ней нашел? Она же чистая клизма с виду…

Уже сбегая по лестнице, Ефим услышал вдогонку обиженный крик:

– Постой, пенек. Ты что мне лепишь? Какой муж к ней пришел? У этой Маринки и мужа-то никогда не было…

Страх и напряжение первых дней постепенно ушли, стали забываться. Но так было до прихода того парня. Он появился у Марины потому, что искал его, Ефима. Значит он очень нужен им, ментам. А уж теперь – тем более…

Три дня Ефим жил на старой заброшенной даче. Он искал выход из этого капкана. В голову приходили лишь самые простые варианты: сменить все документы, бежать за границу, сделать пластическую операцию, отпустить бороду… Но только последнее он мог сделать бесплатно. На остальное нужны большие деньги… И эти огромные деньги есть. Совсем рядом. Надо только пойти и взять их.

Ефим постоянно ощущал в кармане куртки связку ключей. Правда, волновал его лишь один – тот, что от квартиры покойной тетки… Раз она дала этот ключ, значит, считала, что это и его квартира тоже. Там даже некоторые его вещи хранятся. Мать несколько тюков с его детской одеждой сбросила сестре. И две коробки с игрушками… Может он своим ключом открыть дверь в свою квартиру и проверить свои вещи?

Правда, рядом с домом тетки был еще один, который Ефим обходил стороной. Именно там жил Саша Герасимов. Тот самый Гера, который ждет возврата долга. То есть, не ждет, а не хуже ментов ищет его, Ефима. И если найдет, то не в камеру посадит, а «на перо».

исходных данных для размышлений было у Ефима не так уж много. Скоро он понял, что, куда ни кинь – всюду необходимость идти и добывать чемодан. Все остальное еще хуже.

И он пошел… Решил действовать открыто, но быстро. Пошел не утром, не ночью, а так, средь бела дня.

Уже подходя к подъезду, он заметил, что старушки, всегда упорно сидевшие под деревьями, встали у дверей в виде почетного караула. При этом они молча смотрели только на него. Просто пожирали его глазами.

Ефим замедлил шаг… Он не выдержал, когда вдали, из-за дома показалась желтая машина с мигалкой. Уже убегая, он понял, что это была какая-то ремонтная служба, но остановиться и возвратиться под пристальные взгляды старушек он уже не мог. Ноги сами несли его туда, куда он не хотел попасть. К дому Саши Герасимова…

Гера только что вышел и собирался сесть за руль своего «Опеля»… Ему даже не пришлось догонять Ефима. Он только сделал, несколько шагов в сторону, растопырил руки и притормозил беглеца в своих объятиях.

– Дорогой ты мой! долгожданный. Не от меня ли бегаешь, Ефим?

– Нет, нет… Я даже наоборот.

– Так ты ко мне бежал? Долг хотел отдать?

– Не совсем… Но я отдам. Все отдам, Гера.

– Не сомневаюсь… Полагаю даже, что ты отдашь много больше, чем думаешь… Пойдем ко мне, поворкуем.

Гера долго возился с замками двойной двери – два в стальной и два в обычной.

В прошлый раз эта квартира показалась Ефиму более мрачной, хотя ничего в ней не изменилось. Но тогда рядом с Герой стояли его бойцы – быки с короткой стрижкой и особым пустым взглядом. Рядом с такими везде мрачно будет.

За рулем Гера не пил много. Сегодня ему предстояли поездки и он лишь плеснул в бокалы коньяк и указал Ефиму на кресла.

– Я тебя, как гостя принимаю. А мог бы и сразу в подвал. Ты не хочешь в подвал, Ефим?

– Не хочу.

– Правильно! Там сыро, скучно… Там бьют больно… Лучше туда не попадать, но и долги отдавать надо. Ты зачем, Фима, тетю свою, гражданку Горюнову убил?

– Это не я… Я не убивал. Я ее очень даже любил… Меня вообще в Москве тогда не было.

– И где ж ты был?

– В тот день я Мерседес твой на Минском шоссе… разбил.

– Это, Фима, накануне было. А в то утро тебя у теткиного дома видели… Не хочу я больше об этом, не будем о грустном. Важно – зачем ты к ней шел. Это не вопрос. Это я знаю. И знаю, что нет его сейчас на квартире твоей тетушки.

– Чего нет?

– А того, за чем ты к ней тем утром направлялся.

– Откуда ты это знаешь?

– Эх, Фима. Газеты надо читать, – Гера обернулся, стащил с полки пачку газет и бросил их на журнальный столик. – Читай, брат. Нужное тут красным отмечено… Ты, главное, сегодняшнюю газету посмотри. Вот: «… преступники не знали, что Горюнова хранила эти ценности не в банке, и не дома, а в самом, казалось бы, неподходящем месте. Она построила у себя на даче крепкий кирпичный бункер… В среду газета «Актив» планирует сообщить об этом кладе и, очевидно, оперативники сразу же произведут выемку сенсационных вещей. В четверг только наша газета сообщит вам все подробности…»

– Гера, среда – это же завтра?

– Завтра… Хорошо пишет этот Савенков. Это у них новый криминальный репортер. Старый-то, Азаров вместо тебя на нарах парится. А этот – удила закусил. Очень рискованно пишет… Фима, где у тети дача? Знаешь?

– Знаю. Я год назад туда вещи ее возил.

– Скажешь или в подвал?

– Я адрес не знаю, а так – покажу.

– Вот вечером и поедем… Я, Фима, справедливый. У меня уже и покупатель на эти вещи есть. Все оптом ему скинем и поделимся. Тебе – тридцать процентов. А из них еще долг в тройном размере вычесть надо. Все равно и тебе еще останется.

– У меня, Гера, тоже есть покупатель, но там, в Амстердаме. Может и больше даст, но вывозить рискованно… Послушай, – Ефим вскочил и хитро улыбнулся, – а я ведь знаю откуда тебе все известно и про тетю, и про ее чемодан. Кто твой покупатель, Гера? Как его зовут?

– А твоего как зовут?

Глава 7

Только хорошо знающие Савенкова люди могли заметить резкую перемену в его настроении за последние дни. Он был такой же, как всегда, но чуть-чуть более суетлив. Часто тер кулаком переносицу – верный признак предвкушения какого-нибудь удовольствия. А поскольку последнее время все его мысли были заняты поиском убийц дачной соседки, для Олега Крылова не составляло труда сообразить, что шеф все для себя решил, расставил капканы и ждет добычу.

Олегу было немножко обидно, что Савенков не раскрывает все свои карты. Носится по Москве, встречается с кем-то, пишет статьи в газету «Актив». Нет, они продолжали обсуждать версии, но Олег чувствовал, что Савенков знает значительно больше, чем говорит. И скрывает это он не потому, что не доверяет. Просто – боится «сглазить». Хочет эффектной концовки, жаждет спектакля, где его роль – главная.

Но Олег тоже не был зрителем на этом представлении. Ночью, под присмотром Савенкова он устанавливал технику на соседской даче. Не на самой даче, а на чахлой яблоне, что торчала в трех метрах от двери хозблока – бункера. Камера величиной с орех не очень рассчитана на ночные съемки, но Савенков был доволен. Главное, что можно увидеть силуэт подошедшего к двери.

… После ночного рейда Олег спал крепко и долго. И разбудил его не громкие разговоры, не полуденный свет, а запах шашлыка. Возле мангала колдовал незнакомый молодой парень в футболке, а Савенков стоял за его спиной и выдавал руководящие указания:

– Слева огонь появился. Плесни водицы скорей… Средний шампур пора переворачивать… О, наконец-то Олег проснулся! Знакомься – это Слава Корин. Он наше дело начинал вести. Я выпросил его у Дибича на один день. Очень нам нужен будет представитель власти. С документом и при оружии.

– А где наша машина, Игорь Михайлович?

– Глазастый ты, Олег. Вид у тебя сонный, а изменение в обстановке сразу отметил… Машину я на дороге оставил, около склада, незачем светиться. Да и мы – позавтракаем сейчас и до ночи затихнем. Ждать будем.

– Кого?

– Если бы я точно знал, ребята, то сказал бы… Но это будет человек решительный, очень жадный и непременно читающий по утрам газету «Актив»… Ты, Олег, посмотри вон ту заметку. Разве можно после нее не броситься искать бункер на даче у старушки?.. И больше ни слова о деле. Давайте шашлыком заниматься… Удивительная это вещь – огонь и запах мяса. Первобытные инстинкты пробуждаются. Да, да! Вся наша человеческая история у каждого на подкорке записана. Почему мужики так рыбалку любят, или охоту, или тот же шашлык? Где-то там, в генах сидит зов пещерного человека – добудь для своего племени пропитание и жарь его на костре. И этот запах есть символ успеха, продолжения рода, жизни, в конце концов… Это у меня не просто баранина. Я ее сутки в белом вине мариновал. Вы, молодые люди, кроме уксуса, соли и перца ничего и не знаете. А у меня сотня способов готовить мясо для шашлыка. Считайте – в кефире, в луковом пюре, в горчице, в пиве, в коньяке… Да, да! Меня один армянин научил. Очень пикантный вкус получается. Хорошо, но дорого. Лучше в кефире или огуречном рассоле…

Савенков еще долго передавал молодым свой кулинарный опыт. Делал он это вдохновенно и был болтлив и суетлив. Для Олега это был еще один признак, что шеф, всегда сосредоточенный в ходе поиска, все для себя решил и ждет результата.

В три часа дня Савенков закрыл все ставни, загнал в дом ребят, а сам отправился «координировать некоторые вопросы с местными властями».

Вернулся он, когда уже стемнело. И не один, а с Дибичем, который явно не был в восторге от затеи Савенкова.

В полночь все четверо устроились перед экраном маленького монитора и стали вглядываться в чуть заметные очертания двери бункера на соседнем участке. Это очень напоминало ночную рыбалку при полном отсутствии клева. Все смотрели в одну точку, но поплавок – экран не шевелился.

Есть рыболовы, которым важен сам процесс. Важно ловить, а не поймать. Дибич был не из таких. Он вытерпел всего полчаса. Затем демонстративно встал, прошел в дальний конец комнаты, нащупал в темноте диван, плюхнулся в него и начал тихо ворчать:

– Надоели мне твои шуточки, Савенков… Почему это ты решил, что сюда кто-нибудь придет. И обязательно сегодня. Кто это тебе сказал? Это тебе твоя интуиция подсказала? Так передай ей мой привет… Если сегодня никого не возьмем, я всех собак на тебя спущу… Все, до двух ночи здесь сидим – потом разбегаемся.

– Ты же профессионал, Дибич. В какое время крадут машины чаще всего? Три, четыре часа ночи. Самое сонное время.

– Хорошо, Савенков. Я здесь на диване полежу до четырех. Потом ты меня будишь и отвозишь в Москву.

Ворчание генерала решительно и довольно нахально прервал Олег – единственный, кто еще смотрел на экран:

– Молчать всем! Тихо… Клюет! Двое их. Две спины вижу… Одна, кажется, женская.

* * *

Стоявший на ночной дороге автомобильный подъемный кран казался пустым. Свет в кабине не горел. Да и сама кабина была повернута к лесу так, что с дороги не разглядеть затаившихся в ней двоих мужчин. Один, молчаливый и с явным выражением скуки на лице – был, очевидно, милицейским офицером. Во всяком случае, второй, более молодой, поминутно обращался к нему с почтением и не иначе, как «товарищ капитан».

Капитан отвечал нехотя, всем своим видом показывая, что, если для этого парня, для крановщика сегодняшнее задание почти приключение, то для него – пустяк, рядовуха. Вот раньше в его жизни действительно «были схватки боевые…»

Крановщик чувствовал, что его собеседник не очень расположен общаться, но не мог удержаться от новых вопросов:

– Наверняка здесь бандиты должны проехать. Верно, товарищ капитан?

– Верно…

– А мы – в засаде. Пути отступления им перекроем. Правильно я говорю?

– Правильно…

– Хорошо это вы придумали кран развернуть. Получается – к дороге задом, к лесу передом. Они нас не заметят, а мы их видим. Это, чтоб их не спугнуть, да?

– Да…

– Правильно… Заметят нас – перестрелка начнется. У вас оружие-то есть, товарищ капитан?

– Есть…

– Хорошо бы и мне. Гранату или еще что-нибудь… А классное вы место выбрали. Самый узкий участок. А к тем дачам только через нас проехать можно. Я как перекрою дорогу и этим бандюгам полный абзац. Ни взад, ни вперед…

– Помолчи! Слышишь машина идет. Пригнись и не дыши…

Когда машина прошла мимо них и повернула налево к дачным домикам, кран заурчал и легко подхватив, лежавший вдоль обочины бетонный блок, переместил его поперек дороги.

Капитан взглянул на часы и засек время. Приказы он привык выполнять точно. Раз сказано, пропускать по одной машине каждые тридцать минут – так он и сделает. Тютелька в тютельку.

Когда подошла вторая машина, капитан взглянул на часы, высунулся из кабины и заорал:

– Ремонтные работы! Ты, друг, подожди несколько минут.

– А другой дороги к тем дачам нет?

– Нет. Только через нас. А у меня стрелку заело.

– Долго возиться будешь?

– Еще семь минут.

Когда после проезда первой машины прошло ровно полчаса, капитан махнул рукой и крановщик поднял блок и развернул его вдоль обочины. Он даже не стал опускать его на землю. Через минуту, проводив взглядом вторую машину, он опять развернул бетонную глыбу поперек дороги.

* * *

После возгласа Олега никто не бросился к экрану. Все замерли, боясь спугнуть удачу. Лишь Дибич шустро сполз с дивана и начал лихорадочно нащупывать свои туфли. Он быстро сообразил, что пришел его час и он, как генерал, должен принимать командование на себя. А руководить босиком было неудобно.

Стараясь не наступить на незавязанные шнурки, Дибич подошел к столу, взглянул на экран и прошептал:

– Смотрите, как у него спина дергается. Это он замок пилит… Пилите, друг мой, пилите! Сейчас мы вас тепленькими возьмем.

Дибич сделал паузу и продолжал, чуть повысив голос и вводя в свой шепот командные нотки:

– Брать будем в момент их проникновения в бункер. С полномочным. Савенков остается у телевизора. Я командую группой захвата… Ты, Корин, наручники взял?

– Только одни…

– Достаточно. Каждому по браслету на правую руку… У тебя, Крылов, оружие есть?

– Газовый.

– Отставить! Не надо нам этой вони… И еще не известно, в какую сторону ветер подует… Приготовились! По моей команде – вперед без суеты и лишнего шума…

Буквально через три минуты после рывка группа захвата вернулась в новом составе. Впереди, вытянув сцепленные наручниками правые руки, ковыляли на ватных ногах задержанные.

Олег потянулся к выключателю, но Савенков притормозил его. Посветив фонариком несколько секунд в лица ночных гостей, он выдал предложение, которое несколько удивило его товарищей и погасило восторженный настрой победителей.

– Не будем пока свет зажигать. Еще часик – другой подежурим у экрана… Я не этих ждал. Не только этих… Знакомьтесь – Илья Васильевич Фокин. Представляете, послезавтра газета «Актив» выходит с шапкой: «Наш главный редактор задержан за распиловкой замка на чужой даче…» А это – Нина Назарова, если я не ошибаюсь. Муж в тюрьме, а вы…

– А я борюсь за его освобождение. Мы искали улики в пользу Дмитрия.

– Стоп! Больше ни слова. Эту версию будет развивать ваш адвокат. На суде!.. Слава, усади задержанных на тот диван и постереги их. Там на столике широкий пластырь есть, слово пикнут – клей им рты…

Разместив гостей в темном углу, Слава Корин сел в центре комнаты лицом к ним и стал небрежно поигрывать пистолетом. Оружия в полной темноте почти не было видно. Лишь изредка на стальных гранях «Макарова» мерцал отблеск экрана, над которым неподвижно застыли три головы…

Ждать долго не пришлось.

И все повторилось: две спины на экране, ожидание пока злодеи распилят новый, только что поставленный Олегом замок, решительный бросок, захват и пара задержанных. Отличие было лишь в том, что, за неимением наручников, эти были связаны простой веревкой. Да и даме из этой пары пришлось сразу залепить пластырем рот – уж больно громко и грязно ругалась.

На этот раз Олег даже не попытался включить свет без разрешения шефа. Он скромно осведомился:

– Новых будем ждать, Игорь Михайлович, или этих достаточно?

– Не достаточно, Олег. Все это не то. Мелочь. Этот вот – юрист Никита Рубин. А это его новая знакомая Галина Семеновна из хозяйственного магазина.

– Продавщица?! Из хозяйственного, – не удержался Дибич, – Я так и думал. У нее профессионально поставленный голос. И лексикон соответствующий.

– Она не просто продавщица, – продолжал Савенков, – Она старшая продавщица. И еще – бывшая невеста убитого на той же квартире Вавилова… Олег, ты знаком с этой дамочкой?

– Пару раз ее мельком видел за прилавком.

– Вот и я мельком ее видел. Но об этом потом… Слава, постереги теперь четверых, а мы еще телевизор посмотрим… Олег, быстро поставь на бункер новый замок. Там у меня в коробке пять штук припасено…

Новых гостей пришлось ждать почти час. Зато здесь было разнообразие… Двое сравнительно молодых ребят, не в пример интеллигентам с ножовкой, сковырнули замок «фомкой»… В остальном – все проходило по старой схеме.

Савенков сделал робкую попытку опять не включать свет, но Дибич решительно щелкнул выключателем:

– Хватит, Игорь. Ты так всю Москву переловишь. Шестерых вполне достаточно. Посмотри – им уже сидеть не на чем… Давай выберем из них убийцу и я позвоню, чтоб всех их забрали.

– Почему всех! Меня не надо, – попытался возразить один из последней пары задержанных, – Я племянник. Дача моей тети. Очень любимой. Значит, я теперь хозяин… Я пришел взять свои вещи.

– В два часа ночи?

– Так получилось… Мы задержались. Мы в кино были.

– На последнем сеансе? Понятно… А этот с «фомкой» ваш друг?

– Да. Это Гера. Приятель мой.

– Герасимов Александр, – галантно представился парень, – Мой друг Фима Уколов забыл здесь на даче свои брюки. Я не мог не помочь ему.

– Хорошо, – невозмутимо продолжал Савенков, – Это еще одна версия для адвоката. Поскольку племянник Уколов не вступил в права наследства, пока это кража с взломом. А взлом произвели вы, уважаемый Гера. Значит, разбираться будем в суде… Но дело не в пустом бункере. И не в трех моих замках, которые вы так успешно сломали. Сейчас я всех вас обвиняю в убийстве! Ведь вы все знали, что у убитой Горюновой хранятся огромные ценности.

– Я не знал! – Герасимов радостно подпрыгнул на стуле, – Я узнал об этом только через пару дней после ее убийства. А тогда не знал, значит, и не убивал.

– Через пару дней? Отлично. Значит, у вас появился повод посетить квартиру Горюновой. Там вы натыкаетесь на Вавилова и убиваете его. А потом вместе с Уколовым продолжаете поиск черного чемодана уже здесь, на даче. Логично?

За время этой реплики Савенкова лицо Геры медленно менялось от выражения бурной радости к угрюмой, тупой злости:

– Логично… Только это еще доказать надо. Не был я в той квартире, а значит и улик у вас нет.

– Верно, Герасимов. Это все надо доказывать. И следователи будут долго над этим работать. Каждый месяц будут вызывать вас из камеры на допрос… Я не пугаю, но это ко всем относится.

С последними словами Савенков встал и начал прохаживаться перед унылой шестеркой задержанных. Именно в этот момент по его сценарию и должна была быть эта многозначительная пауза.

Олег с явным удовольствием следил за выступлением шефа. Он хорошо знал, что в юности Савенков играл в самодеятельности и даже собирался стать адвокатом. Все сложилось по-другому, но любовь к лицедейству осталась.

Савенков неоднократно повторял, что сыщик – профессия многоплановая. Это, конечно, и юрист, и аналитик, и психолог, и боец, и технарь, но в первую очередь – артист.

Олег понял, что его шеф вышел на подмостки. На сцене будет он один. Все остальные – зрители, которых он заставит в нужный момент подыграть, подкинуть реплику.

– Значит так… Грабеж налицо! Статья у всех у вас уже есть. Но мы можем о ней забыть. Я лично упрошу генерала Дибича наплевать на эти ваши преступления. Вы, в конце концов, мои замки пилили. Я могу это сделать, если… Вас шестеро и никто из вас не убивал Горюнову. Так?

Все задержанные короткими фразами, жестами, мимикой подтвердили эту версию.

– Отлично… Значит есть седьмой. Тот, кто убил. И я уверен, что каждый из вас его хорошо знает. Хором назовите это имя!.. Молчание. Ладно, начнем разбираться последовательно… Журналист Дима Назаров не убивал. Это мне стало ясно сразу. Прежде всего, – слишком много улик против него. Перебор. Потом – о встрече он договаривался с Горюновой за неделю. Даже я об этом знал. И в редакции многие знали, куда он пошел. Нет, так не готовят убийство. Да и пробыл-то он в квартире пятнадцать минут. Если бы Нина Ивановна была жива, Назаров только и успел бы с ней познакомиться и начать разговор. А она готовилась к этому интервью. Даже со мной советовалась… В этом нашем последнем разговоре она успела сказать самое главное – она любила племянника и переживала, что он гоняет машины из злачного Амстердама, где все продается. Я запомнил это, но, когда валом повалили новые подозреваемые, эта голландская версия отодвинулась на второй план. Но неожиданно то там, то там начал появляться некто из Амстердама. Вначале в журнале посетителей, который я нахально украл в приемной юриста Рубина, потом в рассказе новой знакомой Олега продавщицы того же хозяйственного магазина… Да снимите вы с нее пластырь. Мне спросить ее надо… Так, Марина Алексеевна, приходил к вам в магазин парень из Амстердама?

– Приходил. Сказал, что все знает и готов у нас с Вавиловым купить весь чемодан. Оптом, но за большие деньги.

– Но почему у вас?

– Так Вавилов же почти бывший муж убитой. Он главный наследник и есть.

– Так. Еще раз амстердамец мне попался два дня назад. Я же почти стал сотрудником газеты «Актив». Девочки рассказали мне, что заходил какой-то Семен Давидович, «еврейчик из Амстердама» и искал главного редактора.

– Семен! – вскрикнул Ефим Уколов, пытаясь встать с дивана, – Это же Сема Чернис. Я с ним месяц назад познакомился…

– Познакомились и все ему рассказали. И про Геру, и про чемодан, и про тетю свою. И адрес ее дали.

– Нет, адреса я не давал… Так он купить все это хотел. Даже с антикваром познакомил…

– Понятно… Так его фамилия Чернис. То-то в журнале у юриста Рубина он записан как Ван Блейк… Итак, хитрый Чернис решил искать чемодан широким фронтом. После моих статей в «Активе» он каждому из вас предложил крупную сумму, а моя последняя заметка заставила вас действовать почти одновременно… Я думаю, что он всем вам назначил встречу на сегодняшнее утро. Колитесь. Иначе статья за грабеж… Начнем с юриста. Слушаем вас, господин Рубин – когда, где?

– В пять утра. За три километра до Москвы будет левый поворот на Хованское кладбище. Через двести метров с правой стороны недостроенный кирпичный дом без забора…

– Понятно… Теперь к вам, Гера, тот же вопрос – когда и где?

– В шесть утра. Там же.

– А вам, Илья Васильевич, как человеку творческому – попозже. Вам – в семь часов. Я прав?

– Точно.

– Видишь, Дибич. Пустой недостроенный дом, груды битого кирпича и по паре ненужных свидетелей каждый час. Завтра было бы у тебя шесть свеженьких трупов… Звони, Дибич, своим хлопцам. Встреча через два часа. Никак нам нельзя этого Черниса упустить.

– Взять-то мы его возьмем. А что мы ему предъявим? Ну, узнал он об этом чертовом чемодане, заинтересовался, приехал, хотел купить, спрашивал у всех. Где доказательства, что он убил.

– Ты возьми его сначала, а доказательства будут… Ну, есть у меня доказательства. У нашего юриста, у Рубина очень симпатичная и понятливая секретарша оказалась. Поскольку этот Чернис, которого она как Ван Блейка знала, три раза у них был, мы с ней через мои связи фоторобот его сочинили. А позавчера старушки, что у того подъезда всегда сидят, опознали этого амстердамца. Он вышел из этого дома через несколько минут после Назарова… Как, Дибич, это уже прямая улика? У меня и другие есть.

В этот момент Фокин, как школьник в классе робко поднял вверх левую руку – правая была все еще в наручнике:

– А можно… Можно я с вами на задержание поеду. Я сам этого Черниса скручу!

– Верно. Давай, Дибич, возьмем главного редактора. А он потом статью напишет, как лично задерживал убийцу и спасал доброе имя своего сотрудника Димы Назарова. Газете – лишний тираж, а милиции – реклама… Правда, в той статье придется опустить некоторые детали. Как вы, например, сидите в наручниках, задержанные за грабеж.

– Это была трагическая ошибка.

– Не волнуйтесь, Фокин. Это я виноват. Я вас всех спровоцировал. Я же этот черный чемодан под нос подсовывал, как кошелек на веревочке… Слава, сними ты с них наручники. И остальных развяжи… Пойдем звонить, Дибич. На улице лучше слышно.

Дибич полистал записную книжку, взял остовый телефон и уже на пороге вдруг резко повернулся к Савенкову. Его лицо выражало напряженную работу мысли:

– Постой, Савенков. Есть еще время… Так, Вавилова тоже Чернис убил… Ты сказал, что у тебя еще есть улики.

– Не только улики, но и свидетели.

Оставив Дибича у двери, Савенков быстро подскочил к окну, заслонил его собой, лишая кого-то возможности в последний момент сигануть в огород.

Сразу же после этого Савенков подозвал Корина:

– Я вижу, Слава, наручники уже освободились. Надень их быстренько на господина Рубина…

Савенков торжествовал. Он единственный ходил по комнате и улыбался. Все остальные изображали немую сцену… Даже Корин, быстро защелкнув браслеты на запястьях юриста, замер около него и вопросительно хлопал глазами.

– Итак, Дибич, ты просил свидетелей? Вот первый. Правда, ели соучастник может быть свидетелем… Чернис прилетел в Москву за день до племянника. Адреса Горюновой у него не было, но был перечень вещей из черного чемодана, заверенный нотариусом, юристом Рубиным. Вот к нему Чернис и направился, о чем говорит первая запись в выкраденном мной журнале посещений… Они сговорились и утром пошли вместе. Тем более, что Чернису Нина Ивановна могла бы и не открыть, а Рубина она знала… Дальше произошло то, что произошло… Они только приступили к поискам чемодана, как скрипнула незапертая ими дверь и в квартиру вошел Назаров. Они, очевидно, успели спрятаться, но после бегства журналиста не могли уже продолжать поиски чемодана. Они же не знали, что Назаров убежал домой, а не в милицию… Теперь о Вавилове. И здесь есть свидетель… Я имею привычку оказываться в нужное время и в нужном месте. Недавно я хотел посетить нашего уважаемого юриста, но в приемной меня опередила очень активная дамочка. Она так громко говорила, что мне даже подслушивать не пришлось… Так, Галина Семеновна, что вы сообщили Рубину?.. Смелее. Вы видели его в ночь убийства Вавилова?

– Видела! Я его гада точно запомнила. И машину его… Я у подъезда стояла, жениха ждала, а выскочил этот вот… Я все про него скажу. Он меня самого дорогого лишил.

– Все! Об этом потом… Пойдем, Дибич, звонить. Как бы нам Черниса не упустить.

Они прошли на край участка.

Дибич довольно четко начал выдавать указания дежурному: сколько человек, в каких машинах, где сосредотачиваются, когда и по каким сигналам начинают работать.

Генерал завершил разговор и вопросительно посмотрел на Савенкова:

– Порядок?

– Не совсем… Ты бы, Дибич, дал команду, чтоб отпустили Назарова.

– Сейчас?! Ночь сейчас… Завтра его отпустят. Чего его с постели посреди ночи поднимать.

– Он, Дибич, не в постели спит, а на нарах… Впрочем, такой разговор уже был в одном известном фильме.

– Помню… Ты прав, Шарапов. Сейчас позвоню. Отпустят его. И извиняться… Но нам с тобой надо этого Фокина подольше попридержать.

– Верно. Если рано отпустим, черт его знает на какую квартиру он поедет… Очень бы хотелось, что Назаров встретил своего главного редактора в его кабинете и в костюме, а не в своей квартире и в трусах.

* * *

Макс медленно обошел кровать, на которой спал его хозяин. Почему он так долго спит? Будить нельзя. Нехорошо тревожить хозяина пока он сам он открыл глаза или не пошевелился.

А Савенков отсыпался после вчерашней бессонной ночи.

Он мог бы спать и до середины дня, но в семь утра сработал какой-то внутренний будильник, подсказав, что надо и честь знать – пора выводить Макса.

Хотя Савенков не открывал глаза и не шевелился, большой черный пес почувствовал, что хозяин притворяется. Подойдя к кровати, Макс лизнул Савенкова в щеку. Потом зубами стянул простыню и забрался на кровать передними лапами, положив правую на плечо хозяина.

Савенков понимал, что нельзя допускать такой фамильярности. Но Макс был настолько добрым и ласковым псом и смотрел так жалобно, что ругать, его он не мог – сам виноват, что спишь по двенадцать часов.

– Понимаю тебя, Макс. Идем… Ты уж прости, друг. Дела вчера были очень важные. Ночь прошлую не спал… Понимаю, что это меня не оправдывает. Я, в первую очередь, о семье думать должен, о близкий своих. Однако двух убийц мы вчера взяли… Не скреби так дверь. Я уже готов. Пойдем.

Сделав свои дела, Макс почему-то потянул не на пустырь, а к метро. Савенков тоже был не против прогуляться к газетному киоску. По вчерашнему азартному настроению Фокина было понятно, что уже в этом номере «Актива» должна появиться статья.

Купив газету, Савенков удалился от людских мест и устроился на бетонном блоке на краю леса. Макс сел рядом и внимательно вглядывался в глаза хозяина.

Статья было там, где и полагалось быть сенсации – правая верхняя часть первой полосы. И фотография – Фокин встречает только что освободившегося Диму Назарова… Заголовок мог быть и более убойным. А так – нечто нейтральное: «Пора узнать правду».

Автором статьи значился «Коллектив редакции…» Савенков быстро просмотрел текст, пробегая глазами по строчкам и выхватывая отдельные фразы:

«Незаконный арест журналиста «Актива» вынудил нас к активным действиям. Мы защищали свою честь и боролись за свободу Дмитрия Назарова… Была разработана ловушка, мышеловка для убийц. Статьи нашего временного сотрудника Савенкова превратились в приманку. Наш главный редактор вызвал огонь на себя и вынудил убийцу пойти на контакт. Дальнейшее для нас было делом техники… Глубокой ночью на старой, неказистой даче в присутствии и при непосредственном участии нашего шефа И.В.Фокина был задержан один из убийц, юрист, некто Рубин… Для задержания основного преступника Семена Черниса пришлось выходить самому Фокину. Один на один… Справедливости ради, надо отметить, что милиция тоже сработала нормально. Они умеют надеть наручники, когда убийцу подведут им под нос…»

– Вот так, Макс. Меня в газете упомянули… Все здесь почти, правда. Только, почему это моя дача старая и неказистая? Вот здесь они соврали!

Content

Анатолий Михайлович Галкин
Черный чемодан

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7