Анатолий Галкин

Других версий не будет

Глава 1

Родители ругались между собой зло и достаточно громко.

Сидя в шкафу, Лана слышала почти каждое слово… В новой шикарной квартире гардероб был единственной действительно старой вещью. Вся остальная мебель в гостиной подбиралась под этот огромный антикварный шедевр мебельного искусства. Монстр был сделан из настоящего дерева и поэтому предательски скрипел. Хорошо, что Лана успела предупредить Гошу, и они сидели в шкафу прижавшись и не шевелясь.

Может быть они и зря здесь спрятались, но, когда хлопнула входная дверь и в дальнем коридоре раздались громкие голоса родителей, Лана не размышляла. Она схватила в охапку юбку, кофту, Гошины джинсы с кроссовками и впихнула своего друга во чрево этого гиганта, пропахшего нафталином. Сама устроилась к нему на колени, закрыла створки и замерла.

На первой минуте сидения в шкафу Лане стало смешно. Когда-то ее бабушка рассказывала, что девушкой она иногда пряталась в этом гардеробе, который она странно называла «шифоньер». Но это было до войны. Бабушка еще говорила, что и ее бабушка любила здесь прятаться. Но это было до революции… Лану рассмешило не это. Она представила, что бабушки прятались здесь не одни, а со своими Гошами.

А чем плох Гоша? И не Гоша он вовсе, а Егор Рюмин, двадцатипятилетний довольно удачливый бизнесмен. Почти новый русский, но без малинового пиджака и пальцев веером. Сам он называет себя книготорговец. Это звучит гордо! Не какой-нибудь продавец куриных ног, не торговец пивом, а несущий народу культуру, внедряющий в массы умное, доброе, вечное.

Конечно, Егор давно уже сам не стоял у прилавка. У него была сеть магазинчиков, киосков, палаточек в самых людных местах.

Но дело не в профессии. Гоша был просто отличный парень, и Лана хотела показать его родителям, но не без штанов же! Да и она сама в кружевных трусиках выглядела уж очень откровенно. Нет, гораздо надежней отсидеться в шкафу…»

Родители ругались все громче. Теперь и вовсе нельзя покидать убежище. Это будет ведро бензина в костер их ссоры. Все сгорят! И за что?.. За любовь!

Нет, характер у Ланы был железный. Она знала, что в любом случае Гоша не преодолел бы сегодня последнего рубежа её обороны… Были бы поцелуи и страстные объятия… Возможно, она дала бы чуть больше воли его шаловливым ручонкам. Может быть и еще что-нибудь, но не дальше… Это был бы, конечно, секс, однако очень ограниченный и строго нормированный.

И все это надо было объяснять родителям, стоя перед ними в одних французских трусиках рядом с полуголым книготорговцем… Нет, в шкафу душно, тесно, но спокойно.

Родители продолжали ругаться…

Только потом Лана поняла, что надо было не вспоминать бабушкины проказы, не размышлять о путях сохранения девической чести, которую к двадцати годам не грех и потерять. Надо было слушать родительскую ругань с первого слова.

А Егор размышлял о своем. Он, как оказалось, тоже в суть разногласий будущей тещи с тестем врубился одновременно с Ланой на ключевой фразе: «Я двадцать лет воспитывал твою дочь и всегда хотел иметь своих детей. Но ты мне этого не дала. Я не забыл о трех твоих абортах… Почему?»

Сидящие в шкафу не успели переварить сказанное, как последовал не менее яркий ответ: «Я не хотела, чтоб такие уроды размножались!»

На этой фразе Лана, забыв об осторожности, прошептала: «Вот это, блин, шок! Это по-нашему».

Сказанное в шкафу слилось со звоном хрусталя со всего размаха влетевшего в стену. По дрожанию створок своего убежища и Лана, и Егор поняли, что взорвалась не рюмка, не фужер, а тяжелая ваза или в крайнем случае графин.

Это была салатница из богемского стекла. Ее смерть оказалась пиком скандала, после чего последовал мгновенный спад страстей. Мать шуршала веником, звонко сгребая осколки в совок. Отец же ходил мимо шкафа и затравленным тихим голосом говорил:

– Я боюсь… Нет, это действительно опасно. Позавчера такое письмо получил Ботаник. Вчера Гарик и Шишка. Сегодня я! Наверняка и Титан получил или получит скоро. Кто-то всех нас приговорил.

– За все надо отвечать.

– Надо, Люба. Я готов покаяться. Деньги дать на храм или в приюты.

– Для написавшего письмо это не равноценный ответ.

– А что такое равноценный? Смерть за смерть? Но я не убивал. Да и срок давности прошел. Двадцать один год… Надо охрану нанять. Или спрятаться… В милицию нельзя. Не арестуют, не докажут ничего, но фактики журналюгам продадут. Все к черту полетит, а угроза останется… Надо самим что-то делать. Ты мне поможешь, Люба? Мы столько с тобой прожили если не в любви, то в согласии… Поможешь?

– Помогу.

– Точно обещаешь?

– Обещаю… Нам уходить надо, Володя. Я не хочу со Светланой встречаться.

– Да уж! По нашим рожам Лана сразу все поймет. Умная девочка.

Голоса затихли, хлопнула входная дверь и узники вывалились из шкафа. Встать на ноги удалось не сразу, но язык ворочался. Они сидели на ковре и короткими фразами обсуждали услышанное.

– Лана, а твои всегда так базарят?

– Ты что, блин, сдурел? Я сама в полном шоке… Получается, что я ему не родная дочь?

– А ты забудь! Сразу легче станет.

– Не смогу, Гоша. Любить буду как отца родного, но забыть не смогу… Не это сейчас главное: родной – не родной. Ты про угрозы слышал? И голос у отца какой-то упаднический. Он реально смерти боится.

– И не он один. Ты клички не запомнила? Ботаник, Титаник…

– Не так, Гоша. Ботаник, Титан, Шишка и Гарик. Надо записать… Там на столике бумага и ручка. Ползи!

Егор пополз, но перед журнальным столиком вскочил на ноги.

– Это не бумага, Ланка. Это письмо. То самое.

Пока Светлана читала письмо Егор замер рядом и уставился на ее грудь. Он подирал глазами это чудо. Конечно, в журналах он видел и не такое, но это были картинки с далекими и чужими девушками, а здесь живая, близкая и своя. Час назад, когда Лана впервые скинула перед ним футболку, он ничего не успел разглядеть: все мелькало, в голове туман, в глазах искры.

Светлана по третьему разу вчитывалась. Она почти не заметила, как рука Гоши легла ей на плечо и ласково спустилась чуть ниже. Когда его вторая рука проделала тот же маневр, Лана игриво выскочила, схватила футболку и, стоя в метре от него, очень медленно начала натягивать на себя, приговаривая:

– На сегодня спектакль закончился. Занавес закрывается. Продолжения не будет.

– Сегодня не будет, а завтра?

– Завтра только после работы.

– Какой работы?

– Завтра я займусь поисками автора письма. Будешь помогать?

– Буду.

– Тогда начинай! Перепиши, Гоша, эту анонимку и положи письмо, как оно и лежало. Да, не забудь потом джинсы одеть.

Задание было простым. В письме всего несколько машинописных строк:

«За все надо платить!

Наслаждайся последними днями своей подлой жизни. Кайся и вспоминай тот вечер в архиве.

Жаль, что твоя смерть не искупит всего".

Пока Егор переписывал этот странный и страшный текст, Лана листала семейную записную книжку. Вдруг она закричала:

– Нашла! Первый попался. Смотри, Гошенька, есть Андрей Викторович Шишов. Чем не Шишка. Осталось найти троих.

Егор тоже полистал телефонную книжку.

– Гарика не найти. Он может быть и Игорем, и Гришей, и Егором. Вон их здесь сколько… А Ботаник просто очень умный и в очках… Самсонов есть! Он мне Титана напоминает. Тоже крепкий мужик. Тот льву пасть раздирал, а этот небо на руках держал.

– Неуч ты, Гошенька! Небо держали Атланты. А Титаны…ну они совсем другие… Завтра начинаем пасти Шишова.

– До скольких работаем, пастушка? Ты мне обещала после работы.

– После успешной работы!

* * *

Москву заволокло дымом. Такого жаркого лета не было уже давно. Горели леса, тлел торф, плавились мозги и слезились от едкого смога глаза.

Олег старался не гнать, хотя звонок, позвонивший его в путь, был тревожный. Новая клиентка по имени Маргарита разбудила его в шесть утра и буквально кричала о покушении, об уликах, об убийцах, проникающих через забор.

Надо было бы задать уточняющие вопросы, но мозги просыпаются медленнее языка. Олег уверил клиентку, что будет у нее через час и только после чашки крепкого кофе проснулся окончательно. Он понял, что поспешил пойти на поводу у взбалмошной клиентки. Ему даже показалось, что он не услышал ее первых слов: «Мне приснилось…» Тогда бы было все на своих местах: и бомба под кроватью, и взрывники на заборе.

Однако – клиент всегда прав… Маргарита Семеновна появилась в офисе детективного агентства «Сова» вчера в полдень.

Из-за августовской жары, дыма и полного отсутствия клиентов шеф «Совы» распустил сотрудников в длительный, очень мало оплачиваемый отпуск. Олегу досталась почетная задача – сторожить офис и ждать того чудака, которому в это пекло вдруг понадобится помощь частного детектива. Не отходя от вентилятора, Олег терпеливо ждал клиентов.

Терпение всегда вознаграждается. Вчера в офис ворвалась Маргарита Семеновна. Ей было лет сорок, выглядела она на тридцать пять, но старательно играла тридцатилетнюю.

– Мне будет удобней, Олег, если мы сразу перейдем на «Ты». Мы почти ровесники и я для тебя просто Рита… Я так волнуюсь. Даже не знаю с чего начать.

– А вы, Маргарита Сергеевна… Начинай, Рита, с главного!

– Слушай, Олег, моего мужа хотят убить!

– Кто?

– Аноним.

– А кто у нас муж?

– Депутат Государственной Думы.

На слабые нервы Олег никогда не жаловался. Но после неожиданного заявления клиентки ему не удалось скрыть растерянности.

Конечно, взбалмошная Маргарита могла и соврать. Она вообще могла быть шутницей, искательницей приключений, сдвинувшейся от жары. Или, что еще хуже, обыкновенной нормальной «шизой», сбежавшей из дурдома. Такое уже бывало. Раньше все шизики в период обострений толпами шли в КГБ, но в рыночную эпоху и у них появился выбор. Свобода! Альтернатива: хочешь в ФСБ, а хочешь в частное детективное агентство «Сова».

Очевидно, что Маргарита уже не раз попадала в подобные ситуации:

– Ты мне не веришь, Олег? Я это предвидела и захватила доказательство. Вот фотографии: это мой Дрюсик на трибуне рядом со Спикером…» А это мы с ним на банкете в Кремле. Видишь к нам рука с бокалом тянется? Это честь от Бориса Николаевича. Весь он в кадр не попал, но рука его. Узнаешь?

Руку Олег не узнал, банкетный зал был действительно Кремлевский.

– Убедился, Олег? Я и сама раньше думала, что депутаты или министры люди особые. Сливки общества! Так нет – обычные мужики. Многие очень скучные и тупые… Так вот, сегодня утром мой Дрюсик…

– Прости, Рита, а как полное имя вашего…твоего мужа?

– Дрюсик ласкательное. Андрей Викторович Шишов… Итак, Дрюсик сегодня в почте находит письмо. Читает и зеленеет. Вскакивает злой, дрожащий, суетливый. Рвет письмо и бросает в урну… У нас очень красивая урна: мраморная с зеленоватыми крапинками. Итальянская. Она сорок три доллара стоила, но мне удалось за двадцать пять ее взять… Так вот, Дрюсик рвет письмо и убегает в столовую. Там у нас в баре для снятия стресса на любой вкус есть. Дрюсик в таких случаях обычно виски принимает, а я джин. И чистый, без всяких тоников… Пока Дрюсик успокаивается, я складываю обрывки, читаю и получаю шок – прямая и явная угроза убийством, а еще в таком издевательском тоне.

– Рита, ты письмо захватила?

– Естественно! Я же все понимаю: улики, отпечатки… Я помню, такой случай у Гарднера описан. Жена приносит адвокату Мейсону письмо с угрозами, а на следующий день мужа убивают… Вы любите Гарднера?

– Люблю… А ты не предложила мужу обратиться в милицию?

– Естественно! Дрюсик даже и слушать об этом не хотел. Категорически был против. Никто, говорит, об этом не должен знать: ни МВД, ни ФСБ, ни черт, ни дьявол. Но, поскольку он не упомянул частных детективов, я к вам и пришла… Сыщик, он как личный врач. Ему можно доверять, Олег?

– Без всяких сомнений… А где письмо?

Наклеенные на картонку обрывки анонимки содержали текст с угрозой. Правда, она не была уж очень явной и сосем не прямой. Первая фраза была философской и поэтому туманной: «За все надо платить!..»

…Визит Маргариты завершился авансом в пять тысяч зеленых, и теперь Олег не мог не работать по этому пока еще странному делу. Ко вчерашнему вечеру у него уже было маленькое досье на депутата Андрея Шишова, известного также под домашней кличкой Дрюсь.

Все это было вчера. А сейчас Олег мчался по дымному Киевскому шоссе в сторону дымного поселка Внуково.

Встречу взбалмошная Маргарита назначила не около дачи уважаемого депутата, а в километре от нее: «на повороте около столетнего дуба».

Возможно, что в этом был какой-то тайный смысл. Опять же удобно: Олегу не пришлось светиться на улочках дачного поселка в поисках нужного дома.

Маргарита ждала в тени дуба. Легкий спортивный костюм плотно облегал молодящееся тело. Бывший при ней яркий пластиковый пакет являлся, очевидно, элементом конспирации: вышла, мол, в столь ранний час за хлебом и молочком для мужа.

Еще не успев захлопнуть за собой дверцу машины, Марго начала выкладывать Олегу факты:

– Я их видела! Обоих! Не знаю, как они проникли на наш участок, но я их заметила вечером в беседке. В первый момент я не испугалась, а даже заинтересовались. Сами понимаете, Олег, зачем молодая парочка может уединиться в тенистой беседке на чужом участке.

– Понимаю.

– Вот и я так решила. Подглядывать за всякой ерундой я не люблю, но здесь совсем другой случай… Я подкралась и затаилась в двух метрах от них. И что вы думаете? Они двадцать минут смотрели в сторону дома, шептались и вяло обнимались. Даже не целовались! Меня это возмутило. Я встала и шуганула их.

– Как?

– Потребовала убраться! Я сказала, что нечего здесь устраивать гнездо разврата… Они моментально рванули к забору, где навалены доски. Перемахнули его и скрылись. Я на всякий случай вышла за ворота и не зря. Мимо пронеслась машина с этой подозрительной парочкой.

– Цвет машины?

– Синий.

– Марку, конечно, не знаете?

– Отчего же… Опель-Вектра.

– Может быть и номер запомнили?

– Естественно! И запомнила, и записала. Держите: здесь и номер, и приметы преступников. Девица так себе, а парень очень симпатичный.

Олег на несколько минут затих и забыл о сидящей рядом Маргарите. Он работал. План дальнейших действий складывался сам собой: через час он установит машину, через два – выйдет на преступную шайку в количестве двух сопляков, через три – добудет образцы их почерков и, если один из них совпадет с запиской, дальше дело техники. Вечером Олег организует захват. Легкое психологическое давление и парочка расколется, осознает и будет просить прощения, осознает и будет просить прощения у Марго и ее сановного мужа. Все! Можно считать, что гонорар Олег отработал… Неприятно только, что в успехе столь большая доля самой клиентки…

На слове «успех» Олег пришел в себя. Какой успех?! Пока это не журавль в руках, а лишь синица в небе.

– Вот что, Рита. Я получил от тебя отличные наводки. Надо срочно работать. Я помчался. Хорошо?

– Хорошо… А как же бомба?

– Какая бомба?

– А ты, Олег, решил, что я тебя в шесть утра из-за этой вчерашней парочки звонила? Бомба это самое главное… Сегодня около шести мне захотелось встать и погулять. Ну, ты понимаешь… Спросонья загнала тапок под кровать, наклонилась, а она там и лежит.

– Кто?

– Бомба… Коробка меньше обувной, а внутри брусочки в изоленте, проводки и часы. Все как в кино.

Олег похолодел. До сих пор Марго ему не врала. Очень похоже, что бомба действительно была. Вернее – есть! Но где?

– Муж еще спит?

– Да.

– Бомба под кроватью осталась?

– Нет, я ее вытащила.

– Не трогала в ней ничего?

– Как же, не трогала… Я ее обезвредила. Как в кино: сначала красный проводок перекусила, потом синий.

От такой тупости и простодушия похолодевшего Олега опять бросило в жар. Он попытался задать вопрос спокойно, но последнее слово прокричал как последний истерик:

– Ты только не волнуйся, Рита. Сама больше ничего не делай… Где бомба?!

– Нечего на меня орать! Вот она в сумке. Я ее с собой принесла. Я же понимаю: улики, отпечатки и все такое.

Олег еще раз похолодел. На такой жаре это было даже приятно. Только скулы свело и руки дрожали, когда он вытаскивал из сумки картонную коробку.

Взрывник оказался аккуратистом: шесть толовых шашек залиты силикатным клеем, в котором утопали ровные шеренги крупных гаек и шурупов. В правом углу топорщились перекусанные Маргаритой проводки, а над ними весело прыгали секунды электронного будильника.

Было утро, но часы таймер в коробке почему-то показывали двадцать три часа пятьдесят семь минут.

Поскольку кроме двух перекусанных проводков на задней стенке коробки были видны дублирующие: и желтые, и зеленые, и белые, Олег сразу же понял намек будильника: «Время – без трех минут полночь».

Он вылетел из машины, стараясь не трясти коробку, и побежал к дубу.

Это все врут, что в минуту смертельной опасности перед глазами проходит вся жизнь. Перед Олегом витал лишь образ его любимого шефа, основателя детективного агентства «Сова» Игоря Савенкова. Старик из последней заначки купил для фирмы новенькую красную "Шкоду", жизнь которой висела на волоске. Не вспомни глуповатая Маргарита о бомбе и через две минуты десятки шурупов и гаек впились бы в конструкции новенького автомобиля. Взрывная волна подняла бы крышу, оторвала колеса, смяла все внутри…

Олег почти поравнялся с дубом, за которым была роща на краю оврага. Опустив коробку на склон, можно было бы не волноваться: взрывная волна пойдет вверх, вбок, вниз. Куда угодно, но не в сторону красной "Шкоды".

За три метра до огромного корявого ствола Олег услышал за спиной требовательный возглас:

– Постойте, Олег! Я никак не могу вас догнать. Остановитесь на минутку.

Олег неуклюже затормозил, попытался оглянуться и, зацепившись за выпиравшие из земли дубовые корни, завалился на бок. Коробка отлетела вперед и легла на дно небольшого провала, уходившего куда-то под ствол великана. Крышка отвалилась еще в полете и Олег четко видел мигающий будильник: двадцать три пятьдесят девять.

Маленький рывок вперед и Олег со злостью запихнул адский прибор в «лисью нору» под дубом. Рука ушла вглубь по самое плечо.

Без груза назад бежать было легче.

Они успели даже сесть в спасенную "Шкоду", отъехать метров двадцать, когда сзади ухнуло.

За поворотом на основную дорогу Олег остановился и оглянулся: дуба больше не было. Вместо него образовался пейзаж, напоминающий картину Шишкина «Бурелом»…

– Олег, ты вчера верил, что моего мужа хотят убить?

– Почти не верил!

– А сегодня утром?

– Верил, но не очень.

– А сейчас?

– Сейчас верю… Спасибо, Рита, что вспомнила о бомбе.

– Олег, ты меня научи, какие провода надо перекусывать. Вдруг еще раз бомбу подбросят…

* * *

Олег уже третий час наблюдал за зелеными воротами одинокого кирпичного гаража. Он мог уже с закрытыми глазами описать все особенности этого неказистого сооружения: отогнутые створки со следами взлома, потеки старой краски на петлях, несколько ржавых пятен, расположенные в виде ковша Большой медведицы.

Так рано начавшийся день был суматошным.

После гибели дуба Маргарита бросилась к мужу, а Олег занял позицию перед дачей. Он ждал самого простого решения: депутат выдает звонок Директору ФСБ, через час и дуб, и дачу облепит толпа следователей со спецназом, сиренами и мигалками. В такой толпе место частного сыщика десятое: собирай через свои связи информацию о ходе следствия и докладывай клиенту.

Однако минут через двадцать Марго вышла и сообщила неожиданное: «Очень удачно! Муж решил на две недели уехать в деревню… Ни о какой милиции он и слышать не хочет. Считает, что у меня крыша поехала. Я ему говорю, что взяла бомбу под кроватью и взорвала дуб, а он ехидно смеется. Считает, что дерево завалили те, кто хочет коттеджики на том участке построить, а дуб – памятник природы… Короче, пока муж в деревне, мы сами это дело распутаем… Ты, Олег, ищи сладкую парочку, а я пойду другим путем».

Хозяин – барин! Если Маргарита платит немалые деньги, то имеет право и командовать бедным сыщиком.

Олег бросился на поиск проникших на дачный участок молодых злоумышленников. Тем более, что найти их плевой дело: Марго дала и номер синего "Опеля", и приметы обоих.

Через два часа Олег был в одном из переулков на Сретенке, где проживал некий Егор Рюмин, двадцатипятилетний бизнесмен без определенного места работы. Его торговая фирма была зарегистрирована на домашний адрес. И офиса у него не было: двадцать книжных лотков на самых людных местах и три «Газели», развозившие продавцов с товаром утром и собиравшие их вечером. Сам Рюмин руководил: закупал книги, платил зарплату, считал и скрывал от налогов доходы.

Олег не стал опрашивать соседей и старушек около дома. Слишком большой риск засветиться раньше времени. Достаточно было маленькой задушевной беседы с дворовым алкашом: «Правильно, ты, Олег, говоришь – все сейчас куплено! У кореша моего гараж был, и тот у него купили. И кто? Пацан из пятой квартиры… Каждый вечер теперь он, пацан этот, свою иномарку синюю туда загоняет, а в ней уже девица сидит. И цельный час они в машине сидят. Не знаю, чем занимаются, но догадываюсь… Откуда девица? Здешняя. Из соседнего дома…»

Гараж прятался в глубине старого двора в Колокольниковом переулке. Справа его прикрывали два огромных тополя, слева – строительный забор.

Сидя в засаде, Олег выучил наизусть угрожающее письмо, с которого все и началось. Он пытался вытянуть из текста какую-нибудь информацию, но ничего не получалось. Единственная ключевая фраза: «…вспоминай тот вечер в архиве». Получалось, что муж Марго депутат Шишов сделал когда-то в каком-то архиве что-то очень нехорошее. Такое нехорошее, что не хочет об этом вспоминать и даже после бомбы под кроватью боится вмешивать в это дело милицию. Бессмысленно гнаться за ним в деревню и выяснять где тот архив и что там случилось. Ну и черт с ним! Олег не сомневался, что завтра, пройдясь подробненько по биографии Шишова, он найдет и архив, и его страшную тайну. Но все обнаружилось уже сегодня и почти само собой…

Синий "Опель-Вектра" появился после захода солнца. Он мягко прокатился по двору и встал около гаража. При свете фар Рюмин распахнул ворота. До того, как он загнал машину в кирпичный короб, из нее вышла девушка. Она подождала, пока Опель встанет не свое законное место, и начала закрывать ворота.

Олег проскочил внутрь в последний момент:

– Спокойно, ребята! Сопротивление бесполезно… Два-три вопроса и мы мирно разойдемся… Вы были на даче у депутата Госдумы Шишова.

– Депутата?!

Изумление обоих было очень искренним. Кроме того, их уж очень испугал вид газового пистолета, который сразу же продемонстрировал Олег… Нет, эти ребята не вписывались в образы боевиков – бомбистов. Слабо им!

– Да, ребята. Вы напали на депутата. А это уже дело политическое. Кто вам дал бомбу?

– Какую бомбу?

Девушка сделала шаг вперед, отстранив Егора Рюмина. Она давала понять Олегу, что разговоры надо вести с ней. Она здесь хозяин.

– Так вот, милая девушка, вы со своим сообщником незаконно проникли на дачу депутата вчера вечером. Ночью кто-то подложил ему бомбу, а утром он чудом избежал смерти… Улавливаете связь?

Лана уловила все очень быстро… Парень, задержавший их не мент, не бандит. Угрожает, но не грубо, а вкрадчиво. Скорее всего он из ФСБ, а с этой конторой лучше не юлить. Да и нет тут большой тайны… Лана начала сбивчиво:

– Про бомбу ничего не знаем… Вчера родители пришли не вовремя, а мы… не в полном порядке. Пришлось прыгать в шкаф…

Все, сообщенное Ланой, вызывало доверие. Такое трудно придумать… Изредка Гоша перебивал девушку, поправлял, уточнял детали.

Олегу все это не очень нравилось. Еще утром была одна угроза, одна бомба и пара подозреваемых. Теперь же подозреваемых нет, но зато минимум пять писем и… Об этом не хотелось и думать. Если автор угроз последователен, то и бомб может быть пять. Это в том случае, когда убийца без фантазии. Творческая натура угробит свои жертвы любым из десятков способов криминального меню: отравит, утопит, прирежет, повесит, застрелит. В крайнем случае устроит аварию или сбросит на голову кирпич.

Пауза затянулась… И Лана, и Гоша ожидающе смотрели на Олега. Это был честный взгляд.

В свое время, обучаясь в Высшей школе КГБ, Олег полюбил психологию, прикладную ее часть, где по элементам поведения, мимики, движениям рук и глаз можно было определить любую скрываемую информацию. Глаза, они недаром всегда были зеркалом души.

Человек обычный воспринимает все интуитивно, а наука говорит, что взгляд может быть бегающий, блестящий, отсутствующий, пристальный, остекленелый. Смотреть можно искоса, отводя или опуская глаза, настойчиво вглядываясь. Зрачки могут расширяться или сужаться, сумбурно бегать. Веки могут быть широко открыты или часто моргать.

Каждому из этих положений соответствует свое состояние: страх, стыд, недоверие, возбуждение, обман, враждебность… Скрыть это почти невозможно.

И Лана, и Гоша смотрели чуть взволнованно (что нормально), чуть смущенно (и это в их положении естественно), но взгляд их был честен.

– Значит так, ребята. Я вам почти верю. Но бомба-то была. Не хочу пугать, но твой отец, Лана, в большой опасности… Выпускать вас из гаража я пока не хочу. Звони, Света, домой. Пусть отец срочно придет сюда.

По ходу разговора лицо Ланы стало тревожным. По ее коротким репликам Олег понял, что день страшных новостей для него еще не закончился и что сейчас он получит очередную «бомбу»:

– Понимаете, Олег, отца дома нет. Он уехал к другу, полковнику ФСБ, потому что еще одного их друга похитили… Фамилия того, которого украли – Самсонов. Помните, Олег, это Гоша решил, что Самсонов может быть Титаном, а значит, ему тоже прислали письмо… Страшно другое. Мать говорит, что свидетель видел, как машину Самсонова прижал к обочине синий Опель-Вектра… Теперь, Гоша, на нас и бомбу повесят и Самсонова.

Олег очень хорошо понимал, что Лана права. Стоит следствию узнать то, что знает Олег: про письмо, про бомбу, про беседку на даче Шишова, про синий Опель – ребята сядут без вопросов. Особенно, если на сегодняшний вечер у них нет внятного алиби.

– Егор, твоя машина весь день была под присмотром?

– Да, весь день… Сначала я по своим точкам ездил. Потом мы с Ланой поехали к офису Самсонова. Я представился родственником, но внутрь меня не пустили. Охранники сказали, что, если вы племянники, то поезжайте вечером на дачу. Дали адрес, мы и поехали… Три часа его у ворот ждали, а он все не ехал. Мы вернулись и вот с вами встретились.

Олег поежился. Ребята засветились везде, где только можно. Будь Олег адвокатом, он не взялся бы защищать эту парочку…

– Значит так… Звони, Светлана, матери. Пусть срочно приходит сюда. Если охрана у офиса Самсонова запомнила хоть часть номера твоей машины, Гоша, то милиция уже у тебя дома…

– Не милиция, – перебил Олега Егор. – Не милиция! Самсонов, он Управделами «Макойла». Его ФСБ искать будет.

– Тем более! Звони, Лана! Будем думать, как выпутываться.

…Любовь Саблина вошла в гараж через пять минут после звонка дочери.

Она была всего на пять-семь лет старше Олега. Ей чуть перевалило за сорок…

Олег Крылов никогда не оценивал женщин по внешности. Он не понимал людей, которым нравился определенный тип: длинноногие брюнетки или пухлые блондинки. Губки, носик, бедра, грудь, наконец, – это же все внешние приметы из протокола. Красота не в этом. Она в глазах. И не в их цвете или размере, а в том, что они отражают…

Мать Ланы была красавицей: в ее глазах был и ум, и доброта, и какая-то глубинная печаль.

Саблина «врубилась» очень быстро. Могло даже показаться, что она была готова к такому повороту событий:

– Не все так страшно, Олег. Если основная улика эти угрожающие письма, то я знаю, кто их написал. Точно знаю и могу доказать… В памяти компьютера остался текст… Возможно на бумаге есть отпечатки пальцев. Можно сверить конверты. Их целая пачка в столе.

– В каком столе, Любовь Сергеевна? Кто написал и отправил письма?

– Я написала… И я отправила.

Глава 2

– Ни к бомбе, ни к похищению Самсонова я отношения не имею. Но письма, – повторила Люба Саблина, – письма направила я. У меня были на это причины… Олег, пусть дети погуляют снаружи. Если вы обещаете хранить тайну, я скажу вам то, что никогда не буду говорить при них.

Пока Егор и лана недовольно выползали из гаража, любовь Сергеевна пыталась сосредоточиться… Частный детектив – это то, что в настоящее время нужно. Она, конечно, не расскажет ему все. Невозможно передать ощущение счастья, которое предшествовало тому страшному вечеру, сломавшему ее жизнь. Она выложит Олегу только сухие факты, но он должен ее понять. У этого парня очень добрые глаза.

Заметив, что Олег вынул диктофон, Саблина согласно кивнула:

– Да, конечно. Стоит все записать. Будет много фактов, фамилий, дат… Все началось пятого ноября восьмидесятого года. У нас на работе был праздничный вечер. Я со своим другом сбежала с концерта. Мы заранее с ним договорились…

Люба говорила четко, спокойно, но где-то в глубине сознания мелькали совсем другие картинки. Вспоминалось то, что было за год до этого вечера:

«…Я воспитывалась в семье, которую тогда называли интеллигентной. Мама работала в детском издательстве, а отец был кандидат наук и писал исторические монографии.

Школу заканчивала почти круглой отличницей. Я не была умней других. Просто мне не хотелось отвлекаться от учебы. Я не понимала, зачем все стремятся на танцы или собираются у кого-нибудь на квартире и слушают громких «битлов». Тем более было непонятно, зачем поздними вечерами уходить с мальчиками в далекий парк, прятаться, целоваться.

Тогда я вообще считала, что целоваться можно только с будущим мужем. И только в день свадьбы или, в крайнем случае, накануне. А жених, думала я, появится в нужное время сам собой.

И еще я считала, что поцелуй это верх близости между мужчиной и женщиной. Понятно, что детей не в капусте находят, что есть беременность, но я думала… Да ничего я тогда об этом не думала! Не знала и знать не очень хотела. Просто жила, училась, готовилась в институт.

Первая трагедия в жизни – я провалилась в МГУ.

Весь август я проплакала. В сентябре родители, лечили мои нервишки в Крыму, а в октябре я уже пошла работать.

Отец по своим историческим связям устроил меня в архивный городок на Пироговке. Место было относительно престижным – не завод, не магазин, не домоуправление. Огромный комплекс из нескольких государственных архивов и Главное управление. Сюда приходили и аспиранты и академики – солидная публика. Здесь пахло вековой пылью и витали тени предков.

Однако, коллектив был на три четверти женский и потенциальных женихов опекали плотно.

Моей подружкой стала Маринка, библиотекарь Главка. Сотрудники столько читали на работе, что к ней почти никто не заходил.

Мы болтали обо всем на свете… Однажды Маринка сообщила, что познакомилась с хорошим парнем по имени Диего: «Нормальное имя. Он просто иностранец. Из Колумбии. У них все не как у нас. В магазинах все есть и поцелуев у них двадцать три способа. Точно! Диего меня научил самому страстному. Он у них называется «мурмурале». Губы надо широко, язык глубоко и все это очень долго. Сначала медленно, а потом быстрее, быстрее… Хочешь покажу?»

Через неделю Диего провел с Маринкой еще несколько уроков колумбийской любви. Потом их отношения углубились…

Каждую свою встречу с Диего Маринка описывала мне в мельчайших подробностях. Как-то приволокла импортный журнал с фоторгафиями барельефов из индийских храмов. Это было наглядное пособие для моего обучения.

Странно, но слушать Маринкины рассказы мне не было противно. Возможно, подкупала ее бесхитростность, наивность… Сначала мне было интересно, потом очень интересно. Я вдруг начала представлять себя не ее месте и тогда приятно кружилась голова, а по всему телу разливалась сладкое томление.

Я долго не решалась пойти вместе с Маринкой и встретиться с другом Диего, которого тот готов был предоставить в любой момент. Меня останавливало только то, что они иностранцы. Отец с детства научил меня бояться «не наших» людей. Половина из них шпионы, а остальные их пособники. Я даже спросила об этом Маринку, но та отшутилась: «Диего – шпион? Он не шпион, а бандит. Ты знаешь, что он вчера со мной проделывал? Вот, слушай…»

Я уже решилась на встречу с другом Диего, но за хорошую комсомольскую работу мне вдруг предложили срочно поехать в братскую тогда еще Польшу. Там я в первый раз влюбилась.

Вадим был молодой горкомовский работник. Красив, умен, жизнерадостен. На всех встречах с местными он провозглашал грузинские тосты, а завершал застолье выученной в первый же день польской песенкой – здравницей:

Сто лят, сто лят

Нех жие, жие нам…

А хто з нами не выпие,

Нех го Перун чашне!

Пеенка была длиннее, но запомнилось только начало и конец. Переводилось это смешно и просто: «Давайте жить сто лет. А кто с нами не будет пить, путь того Перун поразит громом и молнией».

С каждым днем он мне нравился все больше. В последний вечер группа гуляла по Варшаве. Вадим взял меня за руку, мы отстали и затерялись в городском парке… Теперь я понимаю, что была тогда первой, кто попался ему под руку. Но все было прекрасно, как в волшебном сне. В безлюдном парке мы нашли самое глухое место: скамейка пряталась в зарослях высокого кустарника, а до ближайшего фонаря было не менее ста метров.

Маринкины рассказы подготовили меня ко всему. Я знала, что будет делать Вадим, ждала и хотела этого.

Сначала он долго шептал мне ласковые слова, потом его губы прикоснулись к моей щеке, а правая рука проскользнула под плащ.

Странно, что через двадцать с лишним лет я помню эти прикосновения так реально… Есть вещи, которые невозможно повторить. Вадим до конца моих дней будет первым, кто меня поцеловал, первым, кто дотронулся до моей груди. Он мог бы и вообще быть моим первым мужчиной. В ту ночь я была готова отдать ему всю себя, но помешал вдруг вынырнувший из темноты человек в смешной форме варшавского полицейского. Его фонарик скользнул по Вадиму и остановился на мне. Из двух звонко – шипящих польских фраз я поняла, что он потребовал мои документы. Я до сих пор помню этот ехидный голос. Он принял меня за проститутку. Вадим, как клиент, его интересовал мало, а задержанная в борьбе за нравственность девочка могла пригодиться. Для галочки в отчетах или для других целей.

Я окончательно влюбилась в Вадима, когда он бросился меня защищать. На дикой смеси русского, украинского, польского и немецкого языков он заявил, что мы советские люди, что мы любим Варшаву, но завтра убываем в Москву. И вообще – спасибо и привет. Звучало это так: «Мы естем радецки. Завтра мы нах хаузе фарен. Нам бардзо пшиятно в Варшаве… Дьякую, шановний пан. До побаченья».

На последних словах Вадим выдернул меня со скамейки и быстрым шагом удалились от ошалевшего полицейского.

Жаль, но Вадим был, очевидно, выбит из колеи и ему было не до нежностей. На следующий день был поезд до Москвы, в котором тоже ничего не сложилось, кроме коротких поцелуев в тамбуре…

Следующий месяц был самым длинным в моей жизни – я ждала звонка Вадима. Наконец я наплевала на гордость и позвонила сама.

Он узнал меня сразу, обрадовался, начал вспоминать ту ночь в Варшаве, глупого полицейского, наш испуг… Вадим был нежен. Он сам предложил встретиться и продолжить то, что мы начали в варшавском парке. Он сказал, что будет свободен через неделю, когда отвезет жену в родильный дом…

Тогда мне казалось, что произошла самая страшная трагедия в моей жизни. Я просто не знала, что произойдет через несколько месяцев.

…Сережу Ляхова я видела часто. Он работал в соседнем архиве и мы встречались в столовой, в клубе, по дороге к метро. Я видела его каждый день. Видела, но не замечала. Тихий, милый мальчик с добрыми глазами. Невзрачный какой-то. Без гордо расправленных плеч и орлиного взгляда. Не такой, как Вадим.

Пока я страдала, я не замечала никого. Я проклинала всех: тех, кто подсунул мне путевку в Варшаву, всю польскую полицию, Вадима, его жену, рожавшую ему ребенка, своих родителей, давших мне неблагозвучную, несчастливую фамилию. Можно ли полюбить Любовь Гнилову? Можно ли вообще жить с таким именем?

Через месяц мне надоело страдать. тогда я впервые заметила глаза Сергея. Мне показалось, что все это время он следил за мной, оберегал меня, понимал. Его взгляд сопереживал.

Через неделю мы «случайно» встретились после работы и пошли к метро. Но не к ближайшему, не на Фрунзенскую, а на Ленинские горы.

На следующий день Сергей ждал меня с цветами. Мы опять гуляли, но дольше и говорили откровенней.

Сергей Ляхов не был напорист в ласках. Он был робок, но завоеванные позиции держал крепко и с каждым днем хоть на сантиметр продвигался вперед.

Так к концу октября мы подошли к последней черте. Прямо об этом не говорили, но чувствовали, что оба готовы к самому главному.

Ноябрьские вечера проходили в нашем управлении как и везде: торжественное заседание с красным сукном и графином, концерт жалкой самодеятельности и танцы в полумраке, перед которыми все разбегались по кабинетам, звенели стаканами и возвращались в зал веселые, громкие и раскованные.

Еще утром Сергей предложил: «Давай не пойдем на собрание. Народу будет много. Не заметят… У меня будет ключ от девятого этажа. Я все подготовлю». Ни о чем не спрашивая, я радостно кивнула…

Девятый этаж, это огромное хранилище документов, где работал Сергей. Я уже бывала там несколько раз – нескончаемые стеллажи с коробками, полумрак, запах старой бумаги и несколько уютных закутков в дальнем конце.

Сергей свил наше первое семейное гнездо из подручных материалов. Между стеной и старинным письменным столом он уложил несколько телогреек, которые накрыл белыми халатами.

Последнее, что я хорошо помню: мы стоим с Сергеем рядом и смотрим на наше брачное ложе. Потом почти полный провал в памяти. Сумбур из ярких осколков: мы пытаемся раздеть друг друга, дрожащие руки, страх, жаркие беспорядочные действия, жажда, боль, восторг…

Сергей не успел мне сказать, но я думаю, что это было у него первый раз в жизни. Первый и последний. Второй нам не дали закончить…

Они вошли в хранилище стремительно, подгоняя друг друга грубыми шутками. Надвигающийся топот заставил Сергея вжать меня в телогрейку. Я почти ничего не слышала – уши утонули в складках халатов.

Их было пятеро. Они остановились у стеллажа всего в нескольких метрах от нас. Тот, кого остальные называли Титан, чувствовал себя хозяином. Он все время приговаривал: «Я его надежно спрятал. Сейчас сами увидите… Вот оно! Читайте. Только, как договорились, никому ни слова…»

Кто-то другой начал читать документ. Делал он это тихо и до меня долетали лишь отдельные фразы, самые важные, которые выделялись голосом, а иногда повторялись: «Завещание… Все оставил в усадьбе… Родовое гнездо Барковских… Только на добрые дела… Ключ от шифра…»

Потом они начали возбужденно спорить. Стало ясно, что ребята не совсем трезвые, а содержание документа опьянило их еще больше.

Мы затаились и ждали. Что нам еще оставалось? Если пятерка быстро завершит свои споры и вернется на танцы, то они вполне могут нас не заметить. Это если они сразу пойдут к выходу, а если кто-то сделает несколько шагов в нашу сторону… Почти вся одежда Сергея лежала на письменном столе, а наши ноги торчали из-под него.

Улучив момент, когда разговор за соседним стеллажом стал особенно громким, Сергей стал уползать вперед, продвигая и меня и груду телогреек.

Теперь в просвете между коробками я могла видеть этих ребят. Не всех сразу и не целиком, но я их узнала. Один из них, Вася Самсонов, работал вместе с Сергеем. Игоря Лабоду я знала по комитету комсомола. Другие лица мелькали в столовой, на собраниях…

Я успела заметить, что встреча пятерки завершается. Они разделили одну из бумажек на пять частей и распихали эти листочки по карманам. Основной документ был заправлен в большой желтый конверт и отправлен в коробку, а ребята начали выходить в центр хранилища.

Очевидно, нервы Сергея не выдержали: он приподнялся надо мной и стал стаскивать со стола свою одежду. Это ему удалось, но брючный ремень зацепил консервную банку с карандашами. Все это грохнулось на пол, зазвенело, покатилось.

Все остальное произошло мгновенно: топот ног в нашу сторону, тряпки, закрывающие мое лицо, злые крики, звук удара и обмякшее тело Сергея… Потом начали душить меня.

Я не знаю, когда я очнулась, прошло ли пять минут или час. Попыталась пошевелиться, но руки не слушались: левая была прижата, а в правой я ощутила что-то массивное, холодное… С трудом приоткрыла один глаз – расплываясь в тумане на меня смотрел еще один мой знакомый, Саша Гутман. Он не был в той пятерке, но у меня не было сил соображать, как здесь оказался еще один человек.

Поняв, что я жива, Саша отскочил в сторону, пробежал за стеллажи, где недавно стояли те пятеро, вытащил из коробки желтый конверт и побежал по коридору.

Я успела услышать, как за ним захлопнулась дверь хранилища, и опять вырубилась.

Очнулась я только в больнице, нет, реально я очнулась только через год, за который я успела побывать подозреваемой в убийстве, выйти замуж, родить…»

Любовь Сергеевна пересказала Олегу Крылову только часть своих воспоминаний, только факты из случая в хранилище. Она понимала, что этого недостаточно. Она ждала вопросов.

– Странная история, Любовь Сергеевна. Странная и страшная… На следствии вы рассказали правду?

– Следователь появился в больнице только через три недели. Для него все было ясно. Он считал, что был факт изнасилования – это подтверждали все экспертизы. С моей же стороны была необходимая оборона. Дело можно закрывать. Требовалось только мое заявление.

– И вы согласились?

– Нет, Олег! Тогда я не могла предать Сергея. Это я сделала позже. А тогда я рассказала следователю правду. Назвала фамилии и описала всех пятерых. Сообщила о возможном свидетеле.

– И следователю все это очень не понравилось? Еще бы – можно закрыть дело об убийстве, а вы ему предлагаете бегать, искать, копать.

– Именно так. Он все записал, недовольно покачал головой и ушел… через неделю он сообщил, что Александр Гутман три дня назад отбыл на ПМЖ в Израиль, а значит свидетеля нет. Названные мной ребята проверены и нет основания их подозревать. Одним словом, или я соглашаюсь, что была изнасилована и защищалась, или мне сидеть за умышленное убийство.

– И вы согласились?

– Тогда еще нет… Сразу за следователем в палате появился Володя, один из тех пятерых. Я отвернулась к стене. Он положил цветы и бананы и тихо ушел… На следующий день он опять навестил меня. Потом поехал за мной в санаторий.

– Минуточку, Любовь Сергеевна. Давайте я их всех запишу. Один из пятерых мой клиент, вернее, меня наняла его жена. Это Андрей Шишов. Вы еще называли Василия Самсонова по кличке Титан и Игоря Лабоду. Так?

– Да. Игоря ребята называли Гарик.

– Это трое. Кто четвертый?

– Четвертый. Это Юра Воловик. Очень умный парень. Его называли Ботаник.

– Записал… Пятый, это Володя, который к вам приходил. Как его фамилия?

– Вы еще не догадались, Олег? Его фамилия Саблин.

– Не понял… Это ваш муж? Это отец Ланы?

– Отец Ланы – убитый в тот вечер Сергей Ляхов. А Саблин… Он долго уговаривал меня. Когда узнал, что я беременна, даже обрадовался: «Я заменю ребенку отца. Я всю жизнь буду искупать…» Я сдалась… Перед свадьбой мне пришлось задним числом подписать у следователя рад бумаг и дело закрыли.

– Вы с ними еще встречались? С мужем, понятно. А с остальными?

– Не просто встречалась. Мы с Вовчиком были на их свадьбах, крестили детей. Все пятеро, что называется, дружили семьями… Я ни разу не забывала, что один из них убил Сергея, кто-то другой душил меня. И сама я не лучше: Макс Ляхов остался жить как брат насильника, а их мать вскоре умерла…

– Но, Любовь Сергеевна, прошло уже двадцать два года. Почему вы вдруг написали эти письма? Вы действительно хотели их убить?

– Что вы, Олег? Убить я не смогла бы… Хотела их хоть чуть-чуть наказать. Хотела попугать.

– Но почему именно сейчас?

– Месяц назад, Олег, я увидела около дома знакомое лицо. Потом бабки около подъезда сказали, что кто-то выспрашивал обо мне и муже… Через три дня я столкнулась с ним около своей машины и сделала вид, что не узнала, хотя он почти не изменился: худой, высокий, черненький, с пухлыми губами и толстыми очками. Типичное лицо еврейской национальности.

– Кто это был?

– Это был Саша Гутман.

– Так он же в Израиль уехал.

– Тогда уехал, а сейчас, очевидно, приехал.

* * *

Он всегда считал себя человеком деловым, обстоятельным и справедливым. Авантюрист? Да! Мошенник? Да! Но не вор, не истерик и не сволочь.

Дело, которое Александр Гутман уже два месяца готовил в Москве, было исключительно честным. На чужое имущество он не зарился, убийств не предвиделось. Так, немного беготни, дюжина психологических этюдов и легкий шантаж.

Интуиция подсказывала, что сбоя быть не должно. Это в первой половине жизни Гутман часто увлекался и ловился на пустышке, на туфту. В сорок пять лет такое непозволительно… Кроме того, сейчас ему очень нужны деньги. Они всегда нужны, но сейчас нужны очень! И большие…

Саша не зря в свое время работал в архиве, где его научили подбирать документы, вкладывать в корочки, подшивать, нумеровать. Сейчас перед ним на столе лежало шесть пухлых дел: пять персональных по каждому клиенту и одно общее под названием «Желтый конверт».

Два месяца назад эти папки были пусты. Сейчас их пухлость вызывала просто физическое удовлетворение. Это он наполнил их фотографиями клиентов, их жен, детей, друзей. Он достал адреса и планы их квартир и дач. Он составил расписание их жизни, собрал их привычки, пристрастия, их фобии и мании. Более того, он похнакомился с любовницами трех клиентов (остальные двое или были чисты, что сомнительно, или занимались этим делом сверхосторожно).

Саша придвинул к себе самую тощую папку. На обложке значилось: «Самсонов Василий Викторович, 1957 года рождения, кличка Титан, управляющий делами нефтяного концерна Макойл».

Этот клиент самый капризный, самый тайный. Сам всегда с телохранителями. Дача с высоким забором, с сигнализацией, с собаками и с охраной. В офисе вообще мрак. Кабинет Титана за тремя линиями обороны. В окнах тройные стеклопакеты – тонированные и бронированные.

Гутман чувствовал, что надо начинать именно с этого клиента. Он, конечно, Титан, но трус. Это Саша понял, когда обнаружил, что каждый четверг Самсонов освобождается от охраны, ловит такси и, втянув голову в плечи, озираясь, проскакивает в подъезд тихого дома в Бобровом переулке, где в снятой им квартире живет двадцатилетняя Ирочка. Не зря сказано, что у каждого Титана есть своя путана.

Ирочка провинциалка и по московским меркам простовата. А Самсонов при своем титаническом уме глуповат. Он думает, что все дни и вечера (кроме четверга) Ирочка читает умные книги и готовится к поступлению в институт. Как же! Конечно она не посещала тусовки верхнего эшелона – там можно было и со своим «милым Васенькой» столкнуться, но дома она тоже не сидела.

Учитывая доверчивость девушки, Саша познакомился с ней простеньким классическим способом.

В прошлую среду по пустынному Боброву переулку шли трое: Ирина, подходившая к дому, в пяти метрах за ней Саша Гутман, а навстречу хорошо проинструктированная личность бандитского вида.

Личность у самого подъезда нападает на Ирину, грубо матерится, отнимает сумочку и грозится отнять часть. Гутман бросается спасать, вырывает сумку и получает удар бутылкой по голове. Результат: «бандит» бежит, Саша лежит, Ирина охает, поднимает спасителя и ведет к себе на квартиру…

Вспоминать о дальнейшем было невозможно без сожаления. Переполняемая благодарностью, Ирина была готова на все. И все складывалось. Было где, было чем, было кого, но Гутман устоял. Он оказался крепче Титана… Уходя от Ирины, Саша забрал с собой лишь ее улыбку и слепки ключей от квартиры, в которой оставил более дорогое: долгоиграющий диктофон, реагирующий на звук голоса… Это было в прошлую среду, а в прошлую же пятницу титановой Ирине был нанесен визит с цветами. Пока розы обрезались и опускались в воду Саша извлек из спальни диктофон с достаточно чистой записью: взволнованный голос Самсонова, воркование, охи-вздохи, скрип…

Досье Самсонова было тощим, но в нем был номер прямого телефона нефтяного управляющего. Эти семь цифр стоили Гутману трех сотен баксов. Страшные времена! Все продается, все покупается.

Сегодня был четверг… Саша взглянул на часы – пора! Около сами вечера он будет у дома на Бобровом переулке. В семь двадцать туда прибежит жаждущий любви Самсонов. Значит заходить, используя новенький, но уже проверенный ключ. Ровно в восемь! В самый разгар. Противника надо брать тепленьким и в самой неудобный позе…

Самсонов оказался не таким уж трусом. Не орал, не возмущался, не прятался под одеяло. Был виден деловой подход: раз пришел ко мне человек, то надо поговорить… Он гордо натянул трусы и жестом пригласил Гутмана в гостиную. За его спиной Ирина отчаянно делала Саше жесты, прикладывая палец к губам. «Хотелось бы помочь тебе, милая Ирочка, но… Лес рубят, щепки летят. А ты в моем большом деле очень маленькая щепочка…»

Человек редко совсем случайно занимает высокий пост. В досье Самсонова в раздел черты личности Гутман вынужден будет записать: «…очень крепкие нервы, умеет владеть собой, хорошая память».

Самсонов успел на ходу накинуть рубашку, вытащить из бара коньяк и жестом указал Саше на кресло около журнального столика:

– Садитесь, незванный гость. Я понимаю, без причины в чужую квартиру не врываются… Давно мы не виделись, Гуталин. Странно, прозвище помню, а имя… Гутерман? Нет, Гутман. Именно – Саша Гутман. Я был на комитете, когда тебя из комсомола исключали.

– Да, было такое дело. И, что характерно, ровно за неделю перед ноябрьским вечером.

Гутман всегда чувствовал в себе актерские способности. Не каждый мог бы так многозначительно выделить два последних слова. Интонация была убийственная: спокойная уверенность, ехидство и отсутствие злобы. Гутман заявлял о своем превосходстве, но приглашал к взаимовыгодному диалогу.

Самсонов все понял правильно. Он прошел в коридор, прикрикнул на Ирину, запер ее в спальне и вернулся к столику с коньяком.

– Значит, Саша, ты что-то знаешь о том вечере?

– Знаю!

– Что?

– Все!

– Откуда?

– Был я там.

– Где?

– В хранилище. Был там, все видел и слышал.

– Допустим… Все это, Саша, маловато для шантажа. Кто этим заниматься будет? Срок давности давно истек. Это раз! Второе – ты один, а нас пятеро. Можем и за лжесвидетельство привлечь.

– Согласен! Но у меня и прямое доказательство есть. Взгляни на эту ксерокопию.

– Ну и что? Чья-то грязная лапа.

– Не лапа это, Титан. Это кровавый отпечаток. Пальчики очень хорошо различимы, а кровь убиенного Сережи Ляхова. Сейчас это в два счета докажут… Теперь сопоставь.

Самсонов еще раз посмотрел на ксерокопию с грязными неполными отпечатками ладони. Потом взглянул на свои пальцы…

– Ты где это взял?

– Где взял, где взял… Очень вы суетились над клиентом. Кто-то оперся на стол, а там листочки лежали. Пришлось за вами убирать… Спас я вас тогда, Титан! Всех, не всех, но одного спас точно. А он бы на следствии и остальных подтянул.

Самсонов влил в себя рюмку коньяка, хотел налить еще, но… Рюмка маленькая, жажда большая, а бутылка в руках. Он сделал несколько глотков прямо из горлышка, неторопливо выдохнул, переждал пару секунд и приложился еще.

– У тебя все, Гутман?

– Почти… Вот кассетка. Это запись твоей последней встречи с Ириной. Очень эмоциональный контакт… Это не для следствия. Это для жены твоей. Очень ты о ней грубо высказываешься. Просто стыдно…

Самсонов опять потянулся к коньяку, но Саша перехватил бутылку и поставил ее за свое кресло.

– Пока не договорились, Титан, ты мне трезвый нужен.

– Что ты хочешь?

– Пустяки. Небольшую сумму на оперативные расходы и зашифрованную часть завещания.

– Мы ее разорвали.

– Видел я все. Не разорвали, а разделили на пять частей.

– Послушай, Гутман, а желтый конверт у тебя?

– Тугодум ты, Титан. Только сейчас догадался? Да, ключ у меня, а замок у вас. И тот на пять частей разобрали… Ты, кстати не вздумай сообщать обо мне своим подельникам.

– Почему?

– Соберетесь вместе. Сдуру решите, что коллектив это сила, и начнете глупости делать… Я привык с индивидуалами работать.

Очевидно коньяк оказал свое благотворное действие. Самсонов расслабился, откинулся в кресле и даже улыбнулся:

– Я тебя уважаю, Гутман. Красиво работаешь. На такой элегантный шантаж даже обижаться грешно… Поедем-ка мы сейчас на дачу. Интересующий тебя документик все равно там… И сауна там и все удовольствия. Ну, не все, конечно… Так мы можем Ирину прихватить…

По дороге на дачу молчали…

Гутман анализировал свои действия и пытался просчитать реакцию Титана.

Еще в квартире на Бобровом переулке он предупредил, что никогда не идет на шантаж без крепкой страховки. Любые глупые действия погубят всех. Самсонов должен был это понять и не дергаться… Зря, не взяли с собой Ирину. Лишний свидетель и вообще… Саша вдруг вспомнил, как недавно во дворе на Сретенке столкнулся с Любой Гниловой. она очень изменилась. А в тот вечер она была изумительно хороша… Узнала она его или нет? Трудно сказать. И он изменился и встреча была случайной…

Это только кажется, что вся жизнь состоит из случайностей. Все мелкие и крупные события это звенья, которые нам подбрасывает судьба или Высшая закономерность. Потом она плетет из этих звеньев цепь и тащит нас по жизни…

Все мы немножко психи. У каждого есть задатки любых отклонений. Все зависит от умения держать наши пунктики в узде… Клептомания это болезнь. Но у кого не чесались руки, когда можно без приключений, на халяву стать обладателем чужой вещи? Не украсть, а вроде как присвоить… Или мания преследования? Кому приятно, когда ночью по темному переулку за тобой стучат каблуки? Вот они задатки самой распространенной мании… А боязнь замкнутого пространства. Или боязнь высоты. У кого не дрожали колени на краю обрыва? Еще адвокат Кони говорил, что у каждого в душе есть своя свора собак. Надо только уметь держать их на поводках.

У Саши Гутмана было две мании. Одна маленькая с политическим оттенком, другая большая с сексуальным.

Первое – Саша очень не хотел быть евреем. К двадцати годам у него уже был план, как избавить себя и особенно своих детей от этого недостатка. Девушек он выбирал пофамильно. Наиболее подходящей представлялась Катя Егорова. При женитьбе можно взять ее фамилию, а первого сына назвать Иван… Когда замаячил отъезд в Израиль этот пунктик у Александра Моисеевича Гутмана отпел сам собой вместе с Катей. Действительно, что будет делать в Израиле его сын Иван Александрович Егоров?

От второго пунктика Саша не избавился до сих пор. Его очень тянуло подглядывать и особенно за лицами противоположного пола.

Началось это, когда подросток Сашенька Гутман плыл с родителями по Волге. Старый пароход доставлял туристов в Астрахань, день стоял и шел обратно. Все удовольствие длилось двадцать два дня.

В первый же день в железной переборке между женским и мужским душем попалось на глаза ржавое отверстие величиной с пяток. Случайно Саша наклонился и заглянул в дырку. От увиденного все внутри забурлило, затрепетало и возрадовалось.

В этот день Гутман мылся в душе еще три раза. Потом стал целенаправленно поджидать захода в соседнюю кабинку самых интересных особ…

Эта навязчивая идея не стала болезнью, но и не отпустила его. При каждом удобном случае он не мог утерпеть… Через год была поселковая баня, под окна которой Саша подставил лестницу… Потом были пляжные раздевалки… В семнадцать лет он упросил родителей подарить ему мощный бинокль и вечерами шарил по окнам соседнего дома…

А уж тот самый эпизод в архивном хранилище был явно случайностью… Очень не хотелось идти на торжественное собрание. Удобней всего было опаздывать и потом потихоньку смотаться.

Саша затаился в дальнем углу хранилища, хозяином которого был Сергей Ляхов. Он до последних минут работал, двигал мебель, копошился в закутке. Когда он запер свое хозяйство, Саша выполз из своего укрытия и готов был идти домой. Хотел, но не смог. Аккуратный слой телогреек и белоснежные халаты на них не оставляли сомнений.

Саша очень торопился, сооружая из груды новых коробок для архивных дел нечто наподобие блиндажа с амбразурой, направленной на место действия, на сцену. Именно! Это был не блиндаж, а закрытая ложа в театре одного зрителя.

Актеры появились очень скоро. Профессиональность их оставляла желать лучшего. Первое действие они играли слишком быстро, суматошно, но искренне и эмоционально.

В самом начале второго действия хлопнула дверь, послышался топот и рядом со сценой в проход между стеллажами вошли пятеро ребят, каждого из которых Гутман хорошо знал. Они и не предполагали, что ворвались в чужой спектакль в непонятной роли. Для Саши это были новые действующие лица, но не из той оперы. А для актеров – опоздавшие и, главное, совершенно ненужные зрители.

Актеры замерли, а пятерка занималась своим делом. Вася Самсонов достал из коробки желтый конверт, который осмотрели со всех сторон и передали Игорю Лабоде.

Когда Гарик завершил чтение содержавшегося в конверте документа, прятавшийся в куче коробок Саша Гутман уверовал в судьбу. Именно она привела его сюда. Влюбленная парочка была лишь приманкой, призывным гласом судьбы. Главное же здесь, в этом желтом конверте, который некий граф Сергей Барковскимй вложил свое завещание. Сделал он это в конце войны в далеком, еще не взятом Белграде.

Гутман знал, что двумя этажами ниже есть закрытое хранилище. Секретные фонды. Спецхран, одним словом. Кроме причего, там лежат и белогвардейские архивы, привезенные в сорок пятом из освобожденного Белграда. Людей – в лагеря, а все бумаги сюда… Но как этот конверт перекочевал из спецхрана в коробку с мало кому нужными делами Наркомпроса времен Остапа Бендара? А важно ли это?

В схроне из коробок было тесно. Дрожащие от волнения пальцы били по пустотелым картонным блокам и Саше пришлось сжать руки в кулаки. Лежащая за столом парочка его уже не интересовала совершенно. Желтый конверт рождал азарт и возбуждение во сто раз большее. Такое, как у старателя, нашедшего золотую жилу, или у игрока, готового сорвать миллионный банк.

Первые строчки завещания деньгами не пахли. Благородный граф Барковский заявлял, что оставляет детям и внукам честь, достоинство, любовь к России. Вещи, конечно, важные, но не очень материальные.

Конец документа ошеломлял. Особенно после фраз: «Все наше фамильное достояние я оставил в России. Спрятал в нашей усадьбе в Бродниках…»

О размере «достояния» Барковских говорило обращение графа к своим наследникам: прошу, мол, вернуться, найти мой клад и направить все на благо России, на возрождение флота, на постройку университета в городе Уварове и трех церквей. Было ясно, что речь идет не о фамильном серебре и паре бабушкиных сережек.

Последние строчки насторожили… Стало ясно, что наследников пять человек и что граф большой оригинал и любитель криптографии. Он зашифровал место хранения клада: ключ – на обороте конверта, а основной текст на пяти записках для каждого наследника. Прочесть можно только соединив все вместе… Умный был дед: дружите, дети мои, иначе ничего вам не достанется.

Ребята, стоявшие между стеллажами обсуждали ситуацию недолго, но бурно. Это не было спором. О чем тут спорить? У графа было пять наследников и их пятеро. Значит они и есть наследники. Шифровку разделили и каждый взял свою часть. Желтый конверт вернулся в коробку. Так надежней – никто не сможет предать или обмануть. А уж летом они одновременно возьмут отпуска и вместе в город Уваров… Дальнейшее было совсем просто: они вместе расшифруют текст, найдут усадьбу в Бродниках, выкопают, разделят…

Споры начались на последнем этапе и на самую интересную тему, как тратить деньги.

Гутман с удивлением отметил, что голоса у ребят становились все более пьяные. Пока они пробирались в чужое хранилище, водка, которую они выпили до концерта, их не брала. Но при расслабляющих мечтах о сундуках с золотом она воспрянула и ударила в головы ребят.

Смешно, но их желания были примитивны. Правда, и старуха на первом этаже захотела лишь новое корыто.

В пьяном гомоне Саша различал фразы: «Куплю два магнитофона, буду записи делать и продавать…» «У меня дед на Волге живет. Купим лодку с мотором и пять спилингов…»

Ребята уже собирались уходить, когда вдруг началось страшное… Парочка за столом начала уползать поглубже в угол, Сережа Ляхов в поиске своих брюк смахнул со стола стакан с карандашами. Грохот, топот, злобные крики, удары, хрипы…

Когда захлопнулась дверь, Гутман переждал пару минут и выбрали из своего укрытия. К столу он подходил осторожно. Ему казалось, что сейчас он услышит стеснительный визг Любы Гниловой, а Сергей натянет наконец брюки и попытается дать ему, Гутману, в глаз – чтоб не поглядывал… Пока Саша никак не думал об убийстве.

Он завис над неподвижными телами.

Рана на виске Сергея не оставляла сомнений… Его кровь залила половину лица Любы, а в ее правую руку был вложен чугунный брусок, каких в архиве десятки или сотни – ими очень удобно прижимать страницы пухлых дел.

Когда Люба попыталась открыть глаза, Гутман бросился к выходу, но притормозил у первого стеллажа: желтый конверт должен быть у него!

…Позвонил Саша из уличного автомата: «В архиве убийство. Один ранен. Нужна скорая помощь…» Себя он не назвал, но этот звонок всю жизнь грел его душу. До своего отъезда в Израиль он успел услышать в курилках архива много диких версий о случившемся. Но одну фразу, сказанную врачами, передавали все: «Успели! Через двадцать минут она бы умерла…»

Утром, проснувшись на даче у Самсонова, Саша почувствовал себя гадко. Его грызла совесть.

Самсонов вчера без всяких предисловий передал ему зашифрованный листок, который, как он сказал, хранил вместе с десятком других сувениров молодости.

Потом они вкусно ели, много пили, парились в сауне, вспоминали старых знакомых, обнимались… Самсонов выглядел искренним другом. Зачем надо было записывать его страстные речи в постели с Ириной? Зачем надо было врываться в квартиру на Бобровом, шантажировать…

Через час они уже сидели с титаном на заднем сидении его «Мерседеса». Титана ждал в Москве его нефтяной бизнес, а Гутмана очередной хранитель шифра…

Подмосковные дороги бывают очень пустынны. Встречных машин не было, а перед ними маячила лишь одна черная «Волга», которая начала притормаживать и вдруг остановилась, развернувшись и перегородив дорогу.

Вышедшие из «Волги» трое служивых людей с автоматами вразвалочку подошли к Мерсу, выволокли на свет божий сначала водилу, потом охранника, который все время оглядывался на шефа ища у Самсонова защиты.

После небольшой беседы водитель с охранником легли на обочину «мордой в песок» и положили руки на затылок.

Через минуту на руках Самсонова защелкнулись наручники, а на его голову был натянут мешок.

Очевидно, Гутман был лишней персоной и для него мешка и наручников сразу не заготовили. Один из автоматчиков подошел к «Волге» и начал копаться в багажнике.

Не надо было быть очень сообразительным, чтобы понять, что это похищение. Или с целью выкупа, или с целью убийства.

Быть похищенным, особенно со второй целью, Гутману очень не хотелось, а шесть лет его службы в израильском спецназе тоже даром не прошли.

Он выполз из машины с высоко поднятыми руками. Весь его скорбный вид и дрожащие коленки изображали испуганную покорность и явное непротивление злу.

Стоявший у машины автоматчик не возражал. На стоячего и мешок легче натягивать и наручники одевать. И вообще – приятно чувствовать власть даже над этим немолодым уже лохматым очкастым евреем.

Подошедший второй автоматчик позвенел наручниками и расправил их на уровне пояса, предлагая Гутману вложить в них руки.

Оба конвоира смотрели вниз, а руки будущего пленника подняты очень высоко, чуть выше их голов.

Такое положение было лишь одну долю секунды. Во вторую Саша выбросил ладони вперед, захватил головы служивых и резко с силой направил их во встречном направлении.

Они ударились лбами и мягко осели на землю…

К ближайшей роще Гутман бежал зигзагами – очень не хотелось получить пулю в спину. После такого удара ожидать от автоматчиков прицельной стрельбы не приходилось, но если те очнулись, то сдуру могли и попасть.

Саша был уже в полусотне метров от дороги, когда прозвучала первая очередь. Он успел взлететь на небольшой холмик, театрально взмахнуть руками и «замертво» свалиться, выпадая из сектора обстрела… «Сейчас эти вояки будут совещаться: оставить меня и сматываться, бежать ко мне ради контрольного выстрела…»

Гутману удалось выставить один глаз между кочкой и березкой: парни в комуфляже не опускали автоматы, но и не бежали вперед. Они ждали команды от главного, который стоял рядом и что-то кричал, зло и грозно. Одно слово – Титан… Самсонов был уже без наручников и, естественно, без мешка на голове. Вытянутая вперед рука указывала на холмик, за которым спрятался Гутман. Эта поза напоминала зовущие к победе скульптурки перед зданиями горкомов…

Саша вскочил, сделал бросок метров на двадцать и свалился за очередной холмик. Только потом он понял, что лежит посреди проселочной дороги на краю картофельного поля. Справа малой скоростью приближался грузовик с мешками покрытыми брезентом, а сзади должна была начаться погоня.

Гутман бросился к КАМАЗу, обогнул его, схватился за задний борт и вспорхнул наверх, ловко укутываясь в складки брезента…

Уже в Москве на первом же светофоре Саша оставил гостеприимный картофелевоз, отряхнулся и смешался с толпой добропорядочных граждан, спешащих на работу.

Глава 3

Гоша с тоской посмотрел на стремительно пустеющую пачку сигарет. Там оставалось всего две штуки – на двадцать минут, не больше.

Когда Егор Рюмин волновался или ждал кого-нибудь, время для него измерялось не в минутах, а в сигаретах. Однажды Лана опоздала на свидание на девять сигарет…

Гаражная дверь открылась неожиданно. Вернее, когда и Лане, и Гоше уже надоело молча ждать и тупо смотреть на старые ворота.

Все дальнейшее Гошу удивило, а Лану обидело. Мать, сопровождаемая симпатичным детективом, прошла мимо, не заговорив, не махнув рукой и даже не оглянувшись.

Лана почувствовала ревность и за себя, и за отца. Интересное дело: ночь на дворе, а мать идет почти под ручку с приятным мужчиной средних лет, с которым до этого час провела в закрытом гараже: прикольно, но и обидно…

Олегу Крылову было около тридцати пяти и «средних лет» он был только для Ланы. Для Любы Саблиной он выглядел молодым парнем, а бабушка Ланы и вовсе могла воспринять его как мальчишку. И все правы со своей точки зрения.

Лана заметила, что Гоша усиленно потирает руки и разминает пальцы, словно собирается сесть за рояль. Это был верный признак, что он готовит сюрприз. Возможно, приятно, но скорее ожидается ехидная шутка, прикол.

– Лана, давай узнаем, о чем они целый час говорили.

– Давай… Сейчас побегу за ними, верну в гараж и пусть все повторят.

– Не получится. Молчать будут, как партизаны… Придумай еще способ.

– Отвянь, Гоша! И без тебя тошно.

– Нет, ты придумай еще способ.

– Если ты такой умный, так сам и придумай!

– Я, однако, не умный. Я хитрый. И очень смекалистый… Пойдем в гараж.

Лана безропотно встала и пошла… В голосе Егора чувствовалась уверенность и торжество. Он явно звал ее в гараж не для страстных объятий. Или не только для этого…

Гоша долго извлекал из-под переднего сидения своей машины японский кассетник. В последний момент он отстегнул от задней стенки подголовника микрофон с усилителем.

– Теперь, Ланка, садись. Запись часовая, а в ногах правды нет. Садись и будем слушать… Если что-нибудь получилось.

Получилось очень хорошо. Почти студийная запись без шумов и помех…

Нажав на кнопку «стоп», Гоша замер, не решаясь сказать ни слова. Шутки сейчас явно не в масть, накручивать трагедию очень не хотелось. Оставалось молчать и ругать себя. И действительно, зачем его дернуло сделать эту запись. На всю жизнь Ланке занозу засадил… Это, возможно, в науке знание есть сила. А в личной жизни часто так: меньше знаешь – лучше спишь.

Лана смотрела перед собой и тоже почти не двигалась.

– Гоша, я уверена, что он не мог убить.

– Кто?

– Ну, мой отец не мог убить…моего отца… Вот, блин, влипла! Чистый мексиканский сериал. Там всегда или память теряют, или детей путают «Это мой ребенок! А это не мой ребенок!» А я, Гоша, чей ребенок?

– Ты же сама позавчера сказала, что у тебя один отец. Ты Саблина и забудь о всем остальном.

– Забыть? Не смогу я, Гоша, забыть… Если бы он нас с мамой бросил или алкоголиком был, тогда все правильно. Наплевать и забыть! А так… Он, наверное, умер еще до того, как я появилась.

– Понятно!

– Нет, я не о том. Не до того, как я родилась, а с самого начала. До того, как клеточки слились… Ой, Гоша, сделай что-нибудь, а то у меня сейчас крыша поедет. Пошути что ли…

– Пошутить? Запросто… Ты еще вчера была только Саблина. Сейчас уже почти Ляхова, а через месяц Рюминой будешь. Хочешь? Мое дело предложить…

– Вот уж точно пошутил. Нашел время предложение делать… Впрочем, я согласна. Ты только завтра повтори. Но не так, а романтично. Встанешь на одно колено, левая рука у сердца, а в правой куча белых роз…

– Размечталась! Нет, я, конечно, согласен. Могу и фрак с бабочкой надеть, но зачем?

– Хочу, чтоб красиво.

– Согласен… Лана, а давай я им морду набью.

– Кому?

– Всем! Олегу этому. Зачем приперся сегодня. Мать твою вызвал. Если бы не он, то ты и не знала бы ничего. И не волновалась бы…

– Кое-что, Гоша, мы раньше узнали, когда в шкаф прыгнули. Не стал бы ты меня раздевать мы бы вообще сейчас ничего не знали.

– Я тебя раздевал?! Да ты сама…

– Хватит шутить, Гоша… Давай найдем всех пятерых. Я правду хочу знать. Их пятеро, а убивал-то один… Завтра опять на дачу к Шишову поедем. Только открыто, не через забор.

– Верно. Сначала общие темы, а потом этому Шишову прямо вопрос в лоб: убивал или нет? Это может сработать. Эффект неожиданности…

* * *

Гутман не сомневался, что ушел чисто. Преследователи потеряли его еще там, на картофельном поле. Но для страховки пришлось побегать по центру Москвы, проскакивая проходные дворы, ныряя в метро, и меняя направления движения. Погони не было точно!

Теперь можно было успокоиться и разложить все по полочкам. Были ли плюсы в его теперешнем положении? Несомненно! Добыта и уютно лежит в кармане первая шифровка из завещания графа Барковского. Далее: в него стреляли – не попали, гнались – не поймали… На этом плюсы закончились. Минусов было больше. И почти все со знаком вопроса. Кто похитил Титана – Самсонова? Или он сам себя похитил? Если он командовал стрелками на дороге и хотел убить Гутмана, почему не сделал это раньше? Вчера вечером он мог взять его в сауне тепленького и голенького. Одним ударом медного ковша…

Подходя к своему дому, Гутман решил один из важных вопросов – квартиру он менять не будет. Соседи тихие и нелюбопытные. Хозяин квартиры, хотя и видел израильский паспорт Гутмана, но смотрел пьяными глазами и не столько на документ, как на полторы сотни баксов, лежавших сверху… Опять же, есть золотое правило – не дергаться. Интуиция подсказывала, что плохо не менять квартиру, а менять ее еще хуже.

Только расположившись в своем временном жилище Гутман совершенно успокоился и начал анализировать. Жизнь научила его, что из любой безвыходной ситуации есть как минимум два выхода. «Даже если тебя проглотили – все равно у тебя есть два выхода». Или три…

Первый выход был очевиден: бросить все и вернуться в Израиль. Не сразу, а на перекладных: попутками до Брянска, электричкой до Киева, поездом до Одессы, а дальше морем через Босфор… Выход очевидный, но плохой. Последняя акция по «продаже воздуха» на земле обетованной была грандиозной и правильной. Сразу же у Гутмана появилось очень много денег и еще больше врагов. Странно, но люди совершенно не умеют расставаться со своими деньгами. Недавно спокойные и улыбчивые они вдруг становятся злыми. Они жаждут найти и растерзать того, кому сами вручили свои деньги. Короче, Гутману пришлось бежать по тропе Моисея, но в обратную сторону, через пустыню в Египет. И деньги, и враги остались в Израиле. Деньги в подвале одного из домов, враги почти в каждом доме… Возвращаться – не выход!

Гутман посмотрел на темный экран телевизора. Сейчас не было никакого смысла включать этот ящик, но интуиция заставила протянуть руку к пульту и нажать нужную кнопку в нужное время.

На экране возникла толпа у обочины. Слева машина с мигалками, а справа знакомая поляна с кочками, за которой роща и картофельное поле. Камера выхватила даже бугорок и ложбинку, где гутман залег перед последним броском. Вспомнилось все: и запах травы и свист пуль.

Диктор, тем временем, выдавал свою версию событий: «Похитители под угрозой оружия ввели охранникам большую дозу наркотиков, но те успели заметить, как Самсонов попытался бежать. В него стреляли… Сейчас вы видите множество автоматных гильз на обочине… Здесь посреди поля похитители настигли Самсонова, связали, запихнули в машину и увезли в неизвестном направлении… Введенный план «Перехват» в очередной раз не дал результатов».

Саша переключил канал: там испуганный представитель концерна Макойл обещал награду за освобождение Самсонова. Сумма выкупа ошеломляла… Еще нажатие кнопки: партийный лидер клеймил правоохранительные органы, которые «не могут или не хотят защитить народ от разгула…»

Ситуация для Гутмана складывалась трагикомическая. Комичным было то, что он знал много больше умных голов, вещавших с экрана глупости и вранье. Все остальное было трагическим. Слишком большой шум вокруг персоны Самсонова говорил об огромных ставках в игре. В инсценировку похищения очень хорошо вписывался труп Саши Гутмана. Это бы подтвердило кровожадность нападавших. А живой он никому не нужен и даже вреден.

Саше стало жалко себя. Теперь он хранитель страшной тайны. Он случайный и незапланированный свидетель. Тот, кого в любом фильме закатывают под асфальт… Теперь его будут искать все… Стоп! А почему все? Титан вполне мог сам себя похитить, используя помощь нескольких человек. А это уже не так страшно. Им пока не до него.

Эта версия настолько понравиласт Гутману, что остальные варианты он даже рассматривать не стал. Он всегда верил интуиции, а она в данный момент весело подмигивала и, согнув правую руку в локте, изображала несколько неприличный, но уже полюбившийся народу победный жест.

Итак, завтра надо добыть очередной листок, в котором старческой графской рукой нанесены ряды цифр.

Завтра предстоит встреча с депутатом Андреем Шишовым. Если он уехал к избирателям, то придется организовать свидание с его женой Маргаритой. А если и она уехала, то надо пообщаться со шкафами и столами на их даче.

* * *

Самоуверенность никогда не приводит к добру.

Еще два дня назад Олег Крылов был счастлив. Оставаясь один в офисе «Совы», он заполучил для своего детективного агенства исключительно выгодного клиента. Клиентку Маргариту Шишову, которая отвалила огромный аванс за пустяковое, казалось, дело. Надо было найти шалунишку, пытавшегося глупым маловразумительным письмом напугать ее мужа.

Вчера Олег понял, что рано радоваться. Сначала бомба под кроватью депутата и взорванный дуб, потом гаражная исповедь о старом убийстве, где замешан клиент и четверо его друзей, одного из которых вчера же и похищают. И еще – неожиданное появление в Москве главного свидетеля. Ну что этому Гутману не жилось в Израиле? Солнце, море, фиги-финики на каждом шагу…

Всего за один день пустяковое дело о записке с угрозами превратилось в нечто опасное, огромное и непонятное. Пока непонятное.

Сегодня утром Олег разбросал заявки на установку новых фигурантов дела. Приятели, все еще работавшие на государевой службе в картотеках, архивах и других нужных для частного сыщика местах, помогали охотно, хотя и не бескорыстно. Еще несколько лет назад они работали на сторону с большой опаской, понимая, что из вознаграждение есть неприкрытая взятка. Но в последнее время все успокоились и решили, что это есть их законный дополнительный заработок. У всех рядовых сотрудников был свой маленький бизнес, у их руководителей – побольше, а у генералов самый большой.

Уже завтра у Олега появятся справочки, сводочки, выписки. Уже завтра Олег будет знать, если не все, то очень многое о пятерке из архива, о старом следственном деле, об их теперешних заслугах, об их фирмах и семьях, о неком Гутмане, вернувшемся из Израиля и даже о милой парочке Лане и Гоше.

Для себя Олег запланировал два важных дела. В первой половине дня он собирался «окучить» архив. Надо найти словоохотливых старожил, познакомиться, расположить к себе…

Стандартная работа по добыванию источников информации. В свое время Олег даже курсовую написал по методам вербовки и установлению доверительных отношений. При защите этой работы еще возник спор. Преподаватель заметил, что курсант Крылов умаляет идеологическую основу сотрудничества и вводит ненаучные термины: «задушевная беседа… обаяние оперработника… работа под простачка…»

Странно, но последние пятнадцать лет Олег часто продолжал спор с суровым подполковником, поставившим ему троечку за ту курсовую… Скажем, вопросы под простачка или под дурачка. Остановите прохожего и с умным видом спросите: «Как проехать к улице Х». Ответ будет коротким и не всегда точным. А если вы глупо улыбнетесь, похлопаете глазами и произнесете: «Ой, совсем я запутался, уже час плутаю. Мне вот такая странная улица очень нужна…» Уверен, что вам и план нарисуют, ориентиры покажут, и в конце концов проводят до места. Не зря говорят, что дуракам везет. Если ты умный и хочешь, чтоб тебе повезло, то будь дураком или прикинься им.

Второе дело на сегодня – встретиться с другом «Совы» муровским генералом Дибичем и узнать правду о похищении Самсонова. Телевидение передает об этом почти каждый час. Информации много, но нужна правда. Еще Грибоедов говорил: «Все врут календари!» Очевидно в те времена это были зачатки средств массовой информации.

Олег уже собирался уходить. Он даже открыл входную дверь, когда его остановил телефонный звонок.

Возвращаться нехорошо, но и верить в приметы большой грех.

Уже протягивая руку к трубке Олег подумал: «Только бы не клиентка. Если она, то жди новых неприятностей».

Подумал и зря. Сглазил! Накаркал! Звонила именно Маргарита Шишова и тон ее первых слов предвещал нечто большее, чем очередная бомба под кроватью:

– Немедленно приезжайте, Олег! Я очень боюсь. Он ходит где-то рядом.

– Что случилось, Маргарита Семеновна?

– Я видела тень в окне. За шторой ходил…силуэт.

– Вы хотите сказать, что у вас на участке кто-то есть?

– Конечно на участке. Я же видела силуэт не за забором, а за окном.

– И что делал этот силуэт?

– Сначала ходил, а потом начал вскрывать дверь.

– А вы?

– Я убежала наверх и вот звоню вам.

– Понятно… Запритесь и ждите меня.

– Запритесь? На втором этаже нет замков… Похоже, что лестница скрипит. Сейчас я его встречу табуреткой по башке…

Последние слова Маргарита Семеновна произнесла шепотом. Трубка легла на стол и все замерло…

Меньше, чем через минуту послышался скрип двери, за ним воинственный вопль, а потом грохот. Даже два грохота: сначала звонко полетела на пол табуретка, потом глухо шлепнулось тело.

Только в первые секунды Олег надеялся, что повержен на пол нападавший незнакомец. Но ожидаемого победоносного крика Маргариты не последовало и она не бросилась к телефону срочно сообщить об успешном отражении атаки.

Телефонную трубку поднял кто-то другой. Поднял, послушал, подышал и положил на рычаг.

На третьем коротком гудке Олег сорвался и полетел через ступеньки вниз, к машине, которая уже через минуту мчала его к кольцевой, а затем дальше – к дачному поселку Внуково.

Олег свалился в заросли малины. Сверху, с забора кусты казались ласковыми и пушистыми. Но в мире так много обманчивого! Руки и правую щеку обожгло царапинами.

Хорошо бы подобраться к дому конспиративно, проползая в тени навозной кучи и люпиновых зарослей, но, кто знает, что происходит внутри особняка. Возможно, клиентку еще можно спасти и счет идет не на минуты, а на секунды.

Вырвавшись из малиновых колючек Олег рывком в пять прыжков достиг крыльца.

Газовый пистолет, неотличимо похожий на «Макарова», болтался под мышкой. В помещении это не самое хорошее оружие, но для психологического устрашения сгодится.

Олег сжал в руке швейцарский армейский нож и приоткрыл дверь.

Из гостиной доносилось мелодичное мычание. Не вопль, не стоны, а именно мычание, да еще на два голоса. Низкий мужской голос задавал ритм, в который вплеталась пронзительная женская мелодия.

Открыв дверь пошире, Олег проскользнул в холл и заглянул в гостиную.

После его появления на пороге мычание моментально прекратилось. В центре комнаты за столом неподвижно сидели и мотали головами две фигуры. Двинуться они не могли по понятным причинам: широким скотчем они, наподобие баулов в аэропортах, были притянуты к дорогим дубовым креслам депутатам Шишова.

Нижняя часть лица пленников была перевязана шарфами, под которыми угадывались бугры кляпов.

Две пары знакомых глаз умоляюще смотрели на Олега.

Обычно первой спасают женщину, но в данном случае целесообразней было освободить Гошу: какая никакая, а мужская сила. Не убойная сила, но может пригодиться.

Убирая кляп, Олег прошептал: «Тихо. И без лирики – только факты».

Гоша кивнул, для разминки подвигал нижней челюстью и начал невнятное повествование:

– Мы решили посетить гражданина Шишова, исключительно в мирных целях. О жизни хотели поговорить… Заходим мы к нему…

– Через калитку?

– Через забор, конечно… Заходим и тишина. Мы постучали, покричали – никого, а дверь открыта…

– Дальше и побыстрее!

– Дальше все элементарно. Вхожу, получаю удар в челюсть, падаю и вырубаюсь… Нет, вырубаюсь и падаю. Очнулся в кресле…

– Нападающего видел?

– Только в зеркале. Мы в креслах сидим, а он за спиной по шкафам шарит. Огромный такой, черный и в очках.

– Почему черный? Негр что-ли?

– Черный не в том смысле. Вроде чеченец, но без усов и в очках.

– Где он сейчас?

– Наверху. Десять минут назад поднялся…

олег помнил, что наверху два окна выходящих на одну сторону. Прямой штурм рискован: или на пулю можно нарваться, или упустить противника.

Прихватив Лану и все, что напоминало веревки, Олег выскочил на крыльцо и, прижимаясь к стене дома, добрался до нужной точки. Наверху справа и слева окна второго этажа, а впереди высокая пышная клумба.

Лана стояла рядом, держа наготове три распущенных галстука депутата Шишова и легкий шарфик его жены.

Олег размял пальцы и приготовился к прыжку. Две минуты прошло и сейчас Гоша начнет изображать толпу.

И действительно в этот момент внутри дома раздался грохот и дикие крики на разные голоса: «Сержант Иванов, осмотреть подвал… Петров и Сидоров, срочно на второй этаж… Автоматы с предохранителя снять, товарищ майор?.. Непременно! И гранаты прихватите…»

Гоша продолжал орать в том же духе. При этом он еще топал, швыряя кресла и бал по подносу, как шаман в бубен.

Мышеловка сработала: окно спальни на втором этаже открылось и оттуда вылетел некто.

Прыгавший почти по колено ушел в рыхлую влажную землю. Равновесие он не потерял, а лишь присел и чуть наклонился вперед, упираясь правой рукой в гвоздики, а левой в куст пиона… Встать он не успел. Ошеломляющим броском Олег накрыл противника, заломив руки за спину и вдавив лицо недавнего гражданина Израиля в унавоженную российскую почву…

Лишним галстуком непонятно для чего Лана завязала Гутману глаза. Возможно, это была месть за кляп.

Ведя задержанного вдоль стены дома Олег отчетливо услышал душераздирающие крики из гостиной: «Взвод лейтенанта Васильева, занять оборону! Гранатометы к бою! Без моей команды не стрелять…»

В гостиной Гутмана усадили в кресло, на котором еще совсем недавно отдыхал Гоша, и на всякий случай зафиксировали его остатками скотча.

Олег принес из кабинета бумагу и разложил ее на столе – допрос должен быть по всей форме. Потом он вдруг вспомнил самое главное и рванулся наверх.

В спальне на широкой кровати мирон спала Маргарита. Именно спала – пульс ровный хорошего наполнения. Но спала она так, что никакие попытки Олега разбудить не увенчались успехом.

Пока Олег был наверху Лана внимательно и с явным злорадством разглядывала человека, связанного французскими галстуками по рукам и ногам. Она ждала стандартных угроз, виденных ею в фильмах. Обычно в таких ситуациях бандиты скалят зубы и произносят хриплым голосом что-то вроде: «Что, сволочи, взяли? Теперь вы все покойники!»

Но пойманный налетчик мило улыбнулся и произнес совсем неожиданное:

– Ты очень, Света, похожа на своего отца.

– На какого?

Вопрос вырвался у Ланы машинально. Она смутилась и стала рассматривать разбросанные по столу вещи – содержимое карманов бандита. Впрочем, уже после первой фразы, сказанной Гутманом она перестала воспринимать его как криминальную личность. оН, конечно, вмазал Гоше в челюсть, но в остальном они равны. У всех, кроме Олега, незаконное проникновение в чужое жилище для решения личных вопросов… Кроме того этот налетчик знает ее отца. Одного из них…

Олег приступил к допросу не очень надеясь на успех:

– Вы задержаны, гражданин, за проникновение в частный дом, за нападение на хозяйку и ее гостей, за причинение материального ущерба. Все это очень серьезно.

– Ой, только не надо меня пугать. Маргарита проспит еще два часа и проснется как огурчик. Еще лучше, чем была.

– Чем вы ее отравили?

– Не отравил, а усыпил. Вот баллончик на столе лежит. Чу4десное импортное средство. Спецсредство… Теперь о гостях. Они такие же гости, как и я. И тоже незаконно проникли. Я хоть через калитку, а они через забор… Простите, молодой человек, я вам челюсть не сломал? Нет? Я так и думал. Просто легкий нокаут. Спортивный удар… Вот имущество мы с вами действительно испортили. Вы так шустро бросились на меня, Олег, что клумба, мягко говоря, испорчена… Вы, Лана, тоже по ней потоптались, когда вязали меня этими чудесными галстуками.

Последние фразы заставили Олега задуматься. Гутман вел себя исключительно спокойно, давая понять, что знает нечто, делающее его положение не безнадежным.

– Как вы узнали мое имя?

– Пустяки, Олег. Прослушать телефон в сельской местности сейчас может и ребенок… Кстати, Маргарита Семеновна сделала правильный выбор. Детективное агентство «Сова» очень на хорошем счету, а Олег Крылов в нем восходящая звезда… Кстати, как здоровье вашего шефа Савенкова Игоря Михайловича.

– Спасибо, хорошо… Он на даче.

– Дача, надеюсь, не на восток от Москвы. Там сейчас торф горит.

– Нет, он на юго-западе… Не отвлекайтесь, задержанный! Назовите себя.

– Зачем вам это надо, Олег? Вы же мой израильский паспорт в руках крутите… Хорошо, я Гутман Александр Моисеевич.

Минуту все молчали пока Лана не вскочила и не защебетала, бегая вокруг стола:

– Я почти сразу догадалась. Очень точное описание: худой, высокий, с типичным израильским лицом. И толстые очки… Гоша, это он, тот единственный свидетель из архива.

Олег в связи со вновь открывшимися обстоятельствами переориентировал доброе с Гутмана на Светлану. Действительно, она ничего не должна была знать ни о архиве, ни о Саше из Израиля. Люба Саблина ничего не должна была ей говорить. Она сама вчера предупредила: «Только, Олег, ничего не говори детям». Под детьми она, разумеется, имела ввиду и Лану, и Гошу.

– Стоп, Лана. Откуда ты это знаешь?

– Что?

– Все это. Про архив, про свидетеля, при израильское лицо. Это мама тебе сказала?

– Да… Вернее, не совсем мама, или так – мама, но не совсем мне. Это она вам говорила… Вы, Олег, может быть и хороший сыщик, но не заметить под сиденьем работающий магнитофон может только полный баклан… Микрофон так вообще у вас на плече лежал. Верно, Гоша? Ты что молчишь, как хомяк?

С «детьми» все стало ясно и Олег опять повернулся к Гутману. Несомненно, что его появление здесь связано с той архивной историей, с желтым конвертом. При допросе важно убедить противника, что следователь и так все знает и чистосердечные показания есть чистая формальность. Раз все известно, то почему бы и не говорить свободно.

Олег попытался применить эту тактику:

– Так вот, Гутман, нам все известно. И про желтый конверт, и про завещание, и про ключ к шифру. Мы даже знаем, зачем вы проникли сюда… Но зачем вы бомбу подсунули?

– Бомбу? Куда я подсунул?

– Под кровать.

– Кому?

– Шишову. И, разумеется, его жене. Кровать у них оющая…

– Ты что, Олег, очумел? Бомба это не по моей части. Я не Арафат палестинский, не шахид…

Этот высокоинтеллектуальный диалог прервал телефонный звонок. Его никто не ждал и поднимать трубку никто не собирался, но все замерли и ждали. После шестого перезвона включился автоответчик: «Вы позвонили депутату Шишову…»

Когда отзвучала торжественная заставка, автоответчик начал записывать звонкий женский голос:

– Ритка, привет! Это Ира Лабода. Ты сядь, если стоишь! Я такое сейчас расскажу – закачаешься! Слушай. Звонит мне сейчас Юра Воловик. Он моего муженька хотел застать, но на меня нарвался. Голос нервный, прямо истерический. Тут я его и расколола… Мы всегда знали, что Юра кот мартовский! Но уж очень скрытно работал. А тут сам сознался… Представляешь, он сегодня в обед берет секретаршу директора, сажает в свою машину и едет к себе домой. Зачем! Поработать! Он мне так и сказал: «Мы с ней час над документами работали». Это он под кровать документы положил и они над ними работали…

Автоответчик пискнул и отключился. Все переглянулись и, ожидая продолжения, уставились на столик, где находился хитрый японский прибор, включавший в себя радиотелефон, факс, определитель и, главное, автоответчик. Очень скоро он зазвенел, потом загудел и ответил голосом Маргариты: «Вы позвонили депутату…» После сигнального писка автоответчика опять звонко затараторила Ирина Лабода:

– Юрка, конечно, котяра, но не это главное. Слушай дальше… Секретарше надо на работу, а Воловика вдруг выдергивают по сотовому на какой-то ученый совет. Он дает этой стерве ключи от своей машины, а сам собирается ехать на метро… Рита, просто слов нет, как Софочку жалко. Пока она бедная шопингом занимается, этот, извини за выражение, доктор наук «над документами работает». Каким местом?! Зла на них, на мужиков, не хватает. Всем бы поотрывала… Единственно, мой не такой. Ему меня хватает. А была бы я такая, как Софочка, неизвестно, какой мой Игорек был бы. Помнишь, мы при ней о сексе заговорили, так она скривилась, будто лягушку проглотила. Софочка и секс – вещи несовместимые. Так что, Юрика, по большому счету, понять можно… Теперь слушай главное…

Автоответчик опять пискнул и отключился. Никто не стал переглядываться. Все спокойно ждали третьей серии. Через десять секунд новый звонок. Опять шесть гудков, опять «Вы позвонили…» и опять в комнату ворвалась звонкоголосая Ирина:

– Ритка, зла не хватает! Что у тебя за система? Двух слов не успеваешь сказать и в отключке… Слушай дальше… Садится эта стерва в юркино авто и бах! Взрыв! Машина вдребезги. Стерва, очевидно, тоже… Ой, Ритуля, я так нехорошо о покойнице. Она, возможно, его любила. Представь, какая смерть ужасная. Бурная страсть, вершина блаженства и через пять минут тебя всю в клочья. Сплошной Хичкок! Ужас… Жаль девушку… Юрка почему моему позвонил: думал, что если полковник ФСБ, то и в таких делах поможет. Помог бы, но у Игоря сейчас минутки свободной нет. Его по делу Самсонова главным назначили…

Автоответчик в очередной раз отключился, но вскоре настойчивая Ирина продолжила:

– Я что звоню тебе, Риточка… Страшно! Самсонова Васю похитили. Игорь мой сказал, что минимум две недели дома ночевать не будет. Раньше не найти, а дело чуть не у Президента на контроле… Я до тебя Любе Саблиной позвонила. Так ее Володя тоже срочно из Москвы уехал. И тоже на две недели… Ритуля, твой-то как? Жив? Он никуда не собирается? Ты мне сразу звони, когда что-нибудь произойдет…

Последняя фраза прозвучала зловеще, как смех Фантомаса в конце фильма.

Первым попытался разрядить обстановку Гутман. Положив на стол руки в разноцветных галстуках он начал ворчать:

– То у них под кроватью бомба, то машина взрывается. Черт меня дернул с вами связаться… Да развяжите меня наконец! Теперь очевидно, что взрывы не по моей части. Секретаршу Воловика минут сорок назад взорвали, а я здесь был. В челюсть Егора бил я, из окошек прыгал я, клумбу мял… Клумбу мы вместе лохматили. Но взрывал кто-то другой! Я даже предполагаю кто это.

Олег насторожился:

– И кто это?

– Есть у меня некоторые подозрения, но связанный говорить не буду. Даже соловей в клетке не поет.

Олег улыбнулся и махнул рукой:

– Ладно! Уговорил… Развяжи этого соловья, Лана. Послушаем, что он дальше петь будет.

Все остальное напоминало короткое совещание большой четверки под председательством Саши Гутмана:

– Мы с вами уже почти одна команда. У нас разные цели, но один путь решения… Мне, Гутману, нужно всего лишь несколько маленьких бумажек.

– Я поняла! Это те листочки из архива. Что-то о завещании… Вы ищите сокровища князя Барковского?

– Почти верно, Лана. Только не князя, а графа. И не сокровища, а так, какие-то семейные реликвии. В лучшем случае – фамильное серебро или хрусталь. Но может быть и личный архив… Этот граф просто чудак. Пишет детям, что оставляет им самое дорогое. И что бы это могло быть? Для десятилетнего парня самое дорогое – перочинный ножик, для двадцатилетнего – любовь, в тридцать лет – деньги, в сорок – работа, в пятьдесят – общественное признание, в шестьдесят – здоровье, в семьдесят – воспоминания. Те самые письма и фотографии под голубой ленточкой. Возможно их я и ищу… Но это моя цель. Для Олега надо найти взрывника, защитить клиента, честно заработать гонорар и славу для «Совы». Так, Олег?

– Ну, если отбросить детали, то так.

– А что нужно Егору? Нашему Гоше нужна Светлана. А ей нужен убийца ее отца. Я знаю его, но скажу лишь в последний момент. Тогда каждый получит свое и все будут рады.

– Так, что вы предлагаете, Александр Моисеевич?

– Ты еще не понял, Олег? Я предлагаю работать вместе. Действуя порознь, как сегодня, мы только мешаем друг другу. Гоша получил в челюсть, я пропахал мордой клумбу, а дело стоит. Ты согласен, Олег?

Было ясно, что Гутман прав. Или, по крайней мере, очень логичен. Но и согласиться сразу Олег не мог. На то были причины. Первое – гордыня. До сих пор олег вел дело Шишова единолично и был, естественно, главным. Вдруг скатывается какой-то фрукт с горы Сион и начинает командовать. Большое желание прогнать самозванца. Как говорят на Украине «Геть его!»

Вторая причина – об этом фрукте очень мало информации. Пока все очень складно: бывший свидетель убийства в архиве начал поиски клада. Найдет Гутман графские бумажки, состыкует, расшифрует, разузнает, раскопает и смотается. А по ходу дела поможет найти взрывника, сообщит Лане об убийце отца и в конце концов все будут довольны. Это так, но вдруг он играет другую игру. Но вдруг он связан со взрывником… Этих проклятых «но» можно было сочинить сколько угодно. Сыщик не должен доверять никому и никогда. Это раньше считали, что полную гарантию дает лишь страховой полис. Это так, но а если страховая фирма зарегистрирована на Барбаросе. Но а если ее возглавляет некто Мавроди. Но а если она построена по принципу пирамиды… Три таких «но» и вы можете своим полисом печку растапливать.

Третья причина – Олег, человек подневольный. Он, конечно, свободная личность, но работает в команде «Совы» и принимать столь ответственные решения без шефа как-то неприлично. Некорректно!

Гутман уставился взглядом на переносицу Олега, чуть повыше – в точку, где за сдвинутыми бровями шел мыслительный процесс.

Во всем хитросплетении «мудрых мыслей» Гутман не разобрался, но последнюю уж слишком очевидную мыслишку он зацепил:

– Я готов, Олег, повстречаться с вашим шефом. Я как узнал, что Маргарита обратилась в «Сову», сразу навел справочки. Поверьте, мне о Савенкове так много хорошего рассказали… Зубр сыска. За клиентов как лев дерется. Проницателен. Смелый, как орел… Одним словом – сова. Кстати, Олег, фамилия вашего шефа и название фирмы не совпадает, но очень похожи.

– Да, сова – это школьная кличка Игоря Михайловича.

– Я так и думал. Все мы родом из детства… Кстати, о совпадениях. Вы заметили, что Саблин уехал на две недели! Лабода скрылся от жены тоже на две недели. Я не удивлюсь, если сегодня вечером Юрий Воловик забудет о взорванной секретарше и исчезнет на две недели… Если честно, то я думаю, что и Самсонова украли на две недели… Итак, предлагаю следующее…

Услышать план действий Гутмана никому не удалось. На втором этаже послышался радостный возглас. Так кричат только люди, спасшиеся от смерти. С горящими глазами Маргарита выплыла из спальни и, пошатываясь, начала спускаться вниз.

Когда ее взгляд поймал Олега, она окончательно успокоилась, заулыбалась и переполнилась благодарностью к своему спасителю.

Олег не мог допустить второго за сегодняшний день падения клиентки. Перепрыгивая через ступеньки, он подскочил к Маргарите, галантно придержал за локоть и повел к креслу, на котором еще оставались обрывки скотча и веревок.

По дороге он начал успокоительную беседу:

– Все хорошо. Бандита мы прогнали. Все закончилось. Теперь вам, Маргарита Семеновна, надо успокоиться и отдохнуть.

– Почему так официально, Олег. Мы же с тобой договорились.

– Забыл, Рита. Так испугался за тебя, что все забыл.

– А где бандит?

– Убежал. Так из окна твоей спальни сиганул, что клумбу внизу попортил.

– Выпрыгнул из моей спальни… А он только клумбу попортил?

– С тобой, Рита, все в порядке. Он, возможно, хотел, но не успел. Вот эти ребята раньше меня сюда прибыли и помешали злодею. Знакомься, Рита! Мои друзья и, в некотором роде, тоже сыщики… Это Александр, человек решительный и нестандартно мыслящий… А это наша молодежь – Егор и Светлана.

– Ой, я знаю этих ребят. Они у меня пару дней назад в беседке прятались. Они меня уже тогда охраняли? Я сразу это поняла… Да, но я их заметила буквально через час, после обращения в «Сову».

– Час, Рита, очень большой срок. У нас, сыщиков, оперативность в работе это самое важное… Надо бы о сегодняшнем эпизоде мужу рассказать. Когда он приедет?

– Нескоро. Он к избирателям уехал. Он, Олег, очень ответственный депутат.

– И надолго уехал?

– На две недели.

– А где его избиратели?

– В городе Уварове. Андрюсик там прописан, там и избирался.

– Он же москвич?

– Был. Но восемь лет назад прописался в Уварове. Не в самом городе, а рядом. Мы особняк купили прямо с видом на Волгу. Чудесное место. Называется эта усадьба Бродники.

– Очень интересно, Рита… Чуть-чуть поподробней. Чья это усадьба?

– Как это чья? Наша! Это усадьба депутата Шишова.

– А раньше она чья была? Ну, раньше, до семнадцатого года?

– Не помню… Граф какой-то жил. Бендерский или Бурлацкий… Нет, не так. Граф Барковский!

Глава 4

Перед поворотом на лесную дорогу Игорь Савенков оглянулся и с тоской посмотрел на осиротевшую крышу своего домика. Свое жилище на девяти сотках он называл именно так – ласково и без особой фантазии.

Давно известно, что свою личную загородную постройку редко кто обозначает словом дача. Слишком скучно и единообразно. Нет оттенков, нет души, в конце концов… Вот, если у вас дачка из красного кирпича, это уже коттедж. А если фанерный домик, но стоящий с краю поселка – это особняк. Если с балкончиком – усадьба. Если рядом посадить кукурузу – фазенда, а подсолнухи – хата. Тесный дом – берлога, богатый – хоромы, из бревен – изба, щитовой домик – сарай. Он же, но со щелями – халупа или шалаш. Он же, но требующий ремонта – развалюха. Он же, но очень маленький – скворечник.

Есть еще десятки синонимов для гордого слова дача. А если учесть формы ласкательные и ругательные, то можно набрать и сотни вариантов. При этом ни на один язык мира это русское народное творчество перевести невозможно. Если вы знаете английский – карты вам в руки. Переводите: «сараюшка – развалюшка». Что получилось? Наверняка что-то вроде: «небольшая ветхая постройка хозяйственного назначения».

Известно, как название сказки Ершова перевели на импортный язык, а потом обратно. Получили: «Маленькая горбатая лошадь». И это вместо «Конька-горбунка». Где поэзия слова? Где полет, широта русской души? Наш язык, как купола Василия Блаженного – разноцветные, яркие, сочные. А гады-капиталисты «спикают» на чем-то прямом, сухом и сером, как небоскребы Нью-Йорка…

Савенков еще раз взглянул на закрытые ставни пустого домика, на зеленый забор-штакетник, за которым наливался урожай, за которым все зеленело, цвело и пахло. И все это надо оставить на неделю или на две. А что делать? Зачем ляпнул вчера: «Вы вчетвером срочно отправляйтесь в Уваров, а все московские связи я сам отработаю?» Решение, конечно, правильное. Все логично, но это с точки зрения сыщика. А если посмотреть на это глазами садовода-огородника, то… лучше об этом и не думать. Ромашки спрячутся, поникнут лютики, не говоря уже об огурцах и укропе.

Савенков повернулся спиной к саду-огороду и довольно бурно для своей весовой категории пошагал на автобусную остановкую овощные мысли удивительно быстро его покинули. Впереди была не самая скучная работа. Дело Шишова было не просто любопытным. Оно представлялось многослойной головоломкой, да еще с опасностью для жизни. Именно такие дела заставляли Игоря Михайловича мобилизоваться. А это радовало! Плохо, когда в пятьдесят пять ничего не волнует кроме прожорливой тли, перепревшего навоза и утренних заморозков на почве.

В последнее время детективное агентство «Сова», которым руководил Игорь Савенков бралось за все дела подряд. Это раньше, когда и новоиспеченных богачей, и конфликтов между ними было много, а частных сыщиков мало, можно было крутить носом, выбирая дела на свой вкус. Теперь богатенькие поутихли, их стало меньше, а сыскарей больше. Тут уж не до жиру. «Украли собаку. Найдите! Партнер ворует. Поймайте! Жена изменяет. Накройте!»

Последние два года сотрудники «Совы» неизменно находили, ловили и накрывали, получая за это сносные средства для жизни. Сам же Савенков скучнел и каждую весну стал ощущать зов земли. Большую часть дачного сезона он руководил фирмой не отрываясь от огорода. Дело Шишова было первым, оторвавшим его от лейки и тяпки.

Домик Савенкова был не так далеко от Москвы. Двадцать минут до автобуса, еще двадцать до метро Теплый Стан.

Через час после выхода с участка Савенков уже сидел в пустом офисе «Совы» перед бирюзовой папкой, на которой красовалось одно единственное слово: «Дело № ___».

У Савенкова была примета: успешно завершаются лишь те дела, которые начинаются по всем бюрократическим правилам.

Первым делом в правом верхнем углу папки появились два грозных слова: «Совершенно секретно». Непонятно, для кого они предназначались, но без грифа секретности обложка смотрелась бы куцей и незавершенной, как инспектор ГАИ без фуражки и полосатого жезла.

С названием пришлось навозиться. «Дело об угрозах депутату Шишову» звучало скучно и, главное, не соответствовало в полной мере его существу. Угрожали не только уважаемому народному избраннику от города Уварова. Не только его пытались взорвать. Его друг Юрий Воловик пострадал еще больше – три дня назад на воздух взлетела и его машина, и любовница.

А Самсонов, за освобождение которого «Макойл» предлагает уже два миллиона баксов. Он тоже один из друзей Шишова.

А убийство в архиве. А сокровища графа Барковского… Все крутится вокруг пятерки, которую двадцать лет назад повязала кровь в архивном хранилище. Все они забрались на довольно высокие ступеньки и все – личности мрачные и темные.

Савенков вывел на обложке: «Дело черных ферзей».

Поставив дату в строке «Дело начато…» Игорь Михайлович оглядел готовую обложку. Все нравилось! Особенно название. Такое дело нельзя не раскрыть.

Савенков потер руки и, улыбаясь, начал кулаком массировать переносицу – это означало для него высшую степень азарта и предвкушения удачной охоты.

Первые документы, которые легли в папку, были малоинформативны. Ребята, получившие запросы Олега, поработали в полную силу, но нужных сведений не было, потому что их не было вообще.

Справка по старому уголовному делу сообщала, что Любовь Саблина подверглась изнасилованию и убила, находясь в состоянии необходимой обороны. Это подтверждали и справки медиков, и ее заявление, и порванная одежда, и синяки. Стало быть, она не виновата, а с убитого Сергея Ляхова уже ничего не спросишь. Дело можно закрыть и с плеч долой… Были ли другие заявления Саблиной, теперь не установить. Или она говорила не под протокол, или смышленый следователь вычислил все, что не ложилось в его версиях. И правильно! Зачем ему лишние болячки в мягких частях тела.

Установки по домашним адресам всех пятерых были идеальны. И участковые и соседи отмечали только положительное: под забором эти граждане не валяются, не матерятся, не дебоширят, жен своих не бьют, а наоборот: живут тихо и благопристойно. К дому приезжают на богатых машинах, привозят богатую еду, ходят в богатых одеждах… Ничего другого от установок Савенков и не ожидал.

Справки по местам работы «черных ферзей» были тоже пусты. О Самсонове и его концерне «Макойл» сейчас больше можно было узнать из газет. Игорь Лабода – полковник ФСБ и этим все сказано. По издательству «Альмо» сообщалось много, но это нормальные дрязги внутри фирмы: у кого какая ориентация, кто кого подсиживает, кто под кого ложится.

Интересней всего биография депутата Шишова. Это он сейчас депутат, а десять лет назад – партийный функционер правого толка. Пятнадцать лет назад – заключенный Мордовских лагерей, а до этого скромный учитель истории.

Сел Шишов по глупости, но, вероятно, сейчас благодарит за это судьбу… Начитавшись сказок Андерсена учитель Шишов решил сообщить народу, что король-то голый.

Прямо на школьной машинке он напечатал два десятка листовок и расклеил на соседних домах. Содержание было очень скромным. Примерно так: «Люди, посмотрите сами. Наш Генсек Черненко старый маразматик».

Это было правдой, но чекисты схватили его чистыми руками и с холодной головой отправили в суд. Там удалось доказать, что Черненко не старый маразматик, а молодой и мудрый руководитель. Следовательно, учитель Шишов есть клеветник и будет три года париться в Мордовских лагерях.

В рассаднике антисоветчиков Шишов провел всего год, но получил клеймо борца за свободу и приобрел друзей-уголовников, которые вскоре вознеслись к вершинам власти и его потянули за собой.

Больше всех Савенкова интересовал пятый ферзь – Юрий Игоревич Воловик. Он единственный мог еще быть в Москве. Должен был быть! Идет следствие, а он основной свидетель. Он же и потерпевший – его машину разнесло на куски. Правда, пока он не подозреваемый и подписку о невыезде у него, очевидно, не брали.

Набирая номер ИНИР, Института Новой Истории России, Савенков успел сообразить, что это телефон секретаря директора и что еще три дня назад по нему ответила бы та самая молодая женщина, которая…

– Институт истории. Смирнов у телефона.

Пожилой мужской голос не мог принадлежать какому-нибудь ученому. Интеллигенты говорят мягко, неуверенно, как бы заранее извиняясь за все. Это или хозяйственник, или охранник.

– Простите, господин Смирнов. Я хотел бы поговорить с доктором наук Воловиком.

– Нет его.

– А с кем-нибудь из его отдела.

– Так никого же нет.

– А руководство?

– Никого нет! Я один на посту. Все на похороны уехали. У нас тут такое приключилось… Террористический акт в обеденное время. Явный чеченский след.

– Где похороны?

– На Преображенском.

– Когда?

– В четырнадцать ноль ноль.

Преображенка на другом конце Москвы. С учетом центровых пробок на машине до кладбища часа полтора. На метро можно добраться за час.

Путь от метро до кладбища проходил через рынок. Обычный московский с бананами и куриными окорочками, с веселым гомоном, с запахами подгнивших фруктов и шашлыка. Возможно, что в другое время Савенков притормозил для философских размышлений и возможно сочинил бы глубокий афоризм типа: «От рынка до смерти четыре шага». Но сейчас он спешил. Если не отловить процессию у ворот кладбища, можно потеряться на его старинных аллеях.

Савенков ругал себя за то, что не спросил у охранника Смирнова фамилию покойной. Если он наткнется на несколько похорон, придется спрашивать обтекаемо, о жертве взрыва, например. Не искать же любовницу историка Воловика…

Преображенское кладбище старинное и, в некотором смысле, престижное, не для первого встречного. От главного входа веером расходятся аллеи с огромными мраморными крестиками и склоненными ангелами.

Перед конторой кладбища многолюдная разновозрастная толпа формировалась в процессию: впереди закрытый гроб, за ним убитые горем родственники, потом друзья с венками и замыкающая группа – товарищи по работе, сотрудники института новой истории.

Наметанным глазом Савенков заметил еще минимум пять-шесть личностей, находящихся, как говорят, «при исполнении». Дело вела прокуратура, и это могли быть и следователи, и оперативники из МУРа. У двоих были зажаты под мышкой сумочки-визитки или барсетки. В них явно были видеокамеры и ребята неестественно двигались, выставляя вперед правое плечо и стараясь крупным планом взять лица всех присутствующих.

Это странно, но давно доказано, что убийцу часто тянет и на место преступления, и на похороны своих жертв. Не всегда, но часто.

Савенков даже представил, как в кабинетах в присутствии друзей и сослуживцев будут многократно крутить эту запись, выясняя кто есть кто. В конце концов останется двое-трое непонятных, а значит подозрительных личностей, среди которых будет и он, Игорь Савенков. Не самый лучший вариант, но и иного выхода нет. Надо пристроиться к шествию и найти Юрия Воловика. Кто-кто, а он должен здесь быть. Миссия незавидная. Все взгляды будут устремлены на того, в чьей машине погибла секретарша. А в глазах суровое или ехидное любопытство и нескончаемые вопросы: «И зачем она поехала к нему днем? Что она в нем нашла? А не он ли ее убил?»

После нескольких поворотов процессия остановилась и неторопливо сгрудилась вокруг свежей могилы рядом с крестом, на котором еще читалось: «Тайный советник Брюсов…» Особенно поразила Савенкова, пробравшегося в первые ряды, дата смерти сановника – седьмое ноября тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Знал бы тайный советник, что произойдет ровно через двадцать лет после его ухода. А еще двадцать лет спустя, в ноябре тридцать седьмого…

Кто-то маленький с бегающими глазами начал траурный митинг. Савенков впервые услышал имя погибшей секретарши: «Наташа Бросова была замечательным человеком. Добрая мать, верная жена…»

Еще несколько человек что-то говорили. Потом короткое отпевание прямо у могилы. Половина присутствующих начала неумело креститься, часть отошла в сторону. Кое-кто вытащил сигареты и удалился на соседние аллеи.

Савенков догнал женщину средних лет и попытался заговорить:

– Вы из института истории?

– Да.

– Я не очень хорошо знаю детали трагедии… Простите, не представился. Савенков Игорь Михайлович.

– Очень приятно. Елена Жуковская.

– Жуковская? Удивительно. Погибла Наташа Брюсова. Вы – Жуковская. А ваш начальник, вероятно, Пушкин?

– О, нет! Руководство у нас приземленное. Не из родовитых. Директор института Ковалев, а мой начальник отдела и вовсе Воловик.

– Да, фамилия основательная. Представляется украинская степь, чумаки на возах и главный погонщик волов с усами и чубом.

– Все так, Игорь Михайлович. Но усов у Воловика нет. И чуба нет. И его самого здесь нет… Вы спрашивайте, не стесняйтесь. Вы же из прокуратуры?

– Не совсем.

– Ну, из милиции. Или из службы безопасности. Я не очень хорошо представляю вашу систему… Вы спрашивайте. У нас в институте не очень любили Юрия Воловика. А после этой трагедии его все ненавидят. Никто не верит в любовную встречу и случайный взрыв. Здесь что-то другое… Вы спрашивайте, Игорь Михайлович.

– Хорошо, Лена. Я действительно имею отношение к правоохранительным органам… Где сейчас Воловик?

– Его нет в Москве. Вчера утром взял отпуск на две недели и уехал.

– Куда?

– В Уваров, естественно. Он там сейчас очень нужный человек.

– Для кого?

– Вероятно, для господина Шишова. Есть такой депутат в Думе. Слышали об этом деятеле?

– Слышал, Лена. Я много о нем знаю. Но то, что вы говорите очень важно… Давайте куда-нибудь зайдем, помянем Наташу, поговорим.

– Пожалуй вы правы. Я действительно кое-что знаю. Мне кажется, я могу помочь найти убийцу Наташи… Не хочется разговаривать в людном месте. Давайте поедем ко мне. Я женщина одинокая и имею полное право пригласить симпатичного следователя.

– Спасибо за «симпатичного». Уважаю иронию. Когда красивая женщина обращается так к толстому, лысому, старому дядьке…

– Не такому и старому. И не очень уж толстому… Впрочем, вы правы, Игорь Михайлович. Мой игривый тон не очень уместен сегодня. Тем более здесь, на кладбище… Поехали ко мне. Я рядом живу, в Сокольниках…

Даже та информация, которую Лена Жуковская сообщила по дороге от Преображенки до ее дома уже была весьма интересна.

Юрий Воловик стал кандидатом наук давно, при раннем Горбачеве, а доктором недавно, при позднем Ельцине. Первая диссертация называлась «становление советской власти в Уваровской губернии». Вторая «Восстановление демократических институтов в Уваровской губернии».

Улыбку сотрудников института вызывало уже само созвучие тем: «Становление – восстановление». Но совсем смешно стало, когда один шутник сделал подборку цитат из двух «научных работ». Воловик страстно восхвалял то, что раньше гневно клеймил и наоборот… Над ним смеялись, но не зло. К всех историков рыльце было в пушку. История, она всегда была «продажной девкой правящего режима».

В период разгула демократии, когда стали появляться толпы безродных и богатых новых русских, Юрий Воловик с учетом своей профессии открыл свой бизнес. За приличные деньги он копался в архивах и составлял родословную клиента. Каждый обратившийся в пятом или седьмом колене оказывался или князем, или графом. За меньшие деньги – бароном.

Вскоре дело было поставлено на поток. Воловик зарегистрировал общество с ограниченной ответственностью «Императорское дворянское собрание», сокращенно – ООО ИДС. И вот это ИДС штамповало на заказанных на Гознаке бланках с вензелями титулы всем желающим. В дополнение выдавались родовые гербы, подборки «архивных» документов, адреса бывших поместий. Все это продолжалось до тех пор, пока Воловик случайно не сделал бригадиров двух враждующих группировок родственниками, князьями Бобринскими…

До дома Лены Жуковской оставалось совсем немного: один поворот и сто метров по переулку… Она остановилась, словно решилась на что-то важное.

Всю дорогу Савенков чувствовал, Елена изучает его. Она говорила об интересных, но общеизвестных фактах из жизни своего начальника. И не то, что бы она не доверяла ему. Она доверяла, но проверяла. Вглядываясь прямо в глаза, она пыталась прочесть ответ на единственный вопрос: «Если я сообщу тебе что-то очень-очень важное, предашь ты меня или нет?»

Природа наградила Савенкова исключительно честным взглядом. Он знал об этом и часто пользовался в корыстных целях. Вот и сейчас правдивые глаза его не подвели – Жуковская решилась сказать главное:

– Игорь Михайлович, у меня с собой конверт с очень важными документами. Я точно не знаю, но думаю, что они помогут найти убийцу Наташи Брюсовой.

– Откуда у вас эти документы?

– Сама Наташа мне их принесла. За день до смерти… Она ничего мне о них не говорила, но я поняла, что она боится хранить их дома… Грешно, но я подумала, что это письма любовника или нечто подобное.

– Вы читали эти документы?

– Вчера просмотрела и ничего не поняла. Банковские платежки, расписки, схемы с фамилиями. Важно, что там часто упоминается сам Воловик и его знакомый депутат Шишов.

– Они сейчас оба в Уварове?

– Конечно. Воловик для Шишова ангел хранитель. Это мой любимый начальник сделал его депутатом… Когда завершилась афера с графскими титулами, Воловик взялся за то, что сейчас называют словом «пиар». Зная все и всех в Уварове он там и развернулся. Сначала помог занять место мэру города, потом группе губернских депутатов. Последняя его победа – продвижение Шишова в депутаты Думы от Уварова.

– Этим делом многие сейчас занимаются.

– Так, но Воловик работал очень грязно. Он «случайно» находил в местных архивах документы, в которых соперники Шишова выглядели стукачами, алкоголиками, ворами… Документы эти он, понятно, сам сочинял и, зная архивную систему вшивал в дела. Но разоблачать такие фальшивки долгая песня. А после выборов, как после драки никто кулаками уже не махал.

– Верно, Лена. Черный «пиар» везде, но после выборов все затихает. Победитель молчит и это понятно. А что должен делать проигравший. Кричать во все горло: «Народ! Тебя обманули, тебя надули! Ты, народ, такой глупый и доверчивый, что тебя легко обвести вокруг пальца». Так не положено. Народ свою гордость имеет. Его обижать нельзя. Он всегда прав. Раз проиграл, так и молчи в тряпочку.

– Наверное так, Игорь Михайлович… Так вот сейчас готовится новое сражение.

– Какое?

– Газеты надо читать… Три месяца назад погиб губернатор Уварова некто Гусев. Перевернулся его катер на Волге. Спаслись все, кроме него… Так вот, три дня назад началась выборная компания и кто-то успел выдвинуть господина Шишова кандидатом в губернаторы.

– Понятно… Пойдемте, Леночка, скорей к вам, посмотрим документы.

Они завернули за угол и опять остановились. Жуковская протянула рук вперед, потом схватилась ха сердце, сделала несколько жадных вздохов и начала оседать на землю.

Савенков выхватил сотовый телефон и начал звонить в Скорую… Пока «03» отвечала, он успел понять все: вокруг старой трехэтажки, которая, очевидно, и была домом Елены Жуковской, стояло две пожарных машины. Бойцы в брезентовых робах уже не суетились – битва с огнем завершена. Второй и третий этажи выгорели полностью, крыша провалилась, но дыма уже нет. А нет дыма, нет и огня…

Скорая ответила через десять секунд. Монотонный голос попытался узнать фамилию, симптомы, номер страхового полиса, но Савенков решительно прервал вопросы. Он прокричал в трубку: «Срочно! Инфаркт! Женщина сорока лет – ответственный работник Администрации Президента. Записывайте адрес… Кто принял вызов?»

Прохожих было немного. Но у кого-то нашелся валидол, у кого-то нитроглицирин… На несколько секунд Елена открыла глаза и улыбаясь посмотрела на испуганного Савенкова:

– Возьмите конверт. Он здесь в сумочке.

– Взял… Сейчас «скорая» приедет.

– Он думал, что эти документы в квартире. Я так ему и сказала, что конверт у меня дома…

– Кому вы сказали?

Жуковская попыталась ответить, но не смогла. Глаза закрылись а губы сжались…

Скорая приехала через семь минут после вызова. Для Москвы это рекорд. Значит могут, если клиент из Администрации Президента…

Вернувшись в офис «Совы», Савенков позвонил в «скорую». Но не по «03», а в справочную. Ответили довольно быстро: «Вызов из Сокольников был… Обширный инфаркт… Больная скончалась в машине по дороге в больницу… Не приходя в сознание…»

* * *

Первое, что очень удивило Лану – в городе Уварове не было метро. Светлана Саблина не часто покидала Москву, но везде, где она бывала раньше подземка имелась. В школьные годы случались экскурсии в Минск, Киев, Питер. И везде встречалась знакомая буква «М», привычные эскалаторы и серые вагоны под землей… Год назад родители повезли Лану по Европе, но и в Вене, Берлине, Париже метро было. Даже в Риме было. А вот в Уварове его нет. Странно!

Вообще, центр города напоминал декорации для сюжетов из Островского, Чехова и Горького – вереница особняков для богатых купцов, губернских чиновников, модных врачей и прочей городской элиты. Во дворе каждого дома каморки для дворника и конюха, а под пышным провинциальным фасадом подвальные окошки в комнатах для прислуги.

Особенно впечатляла центральная площадь, где сгрудилось все самое важное: городское собрание, справа от которого театр, а слева ресторан. Напротив этих культурно-правительственных учреждений расположилась красивейшая пожарная каланча и торговые ряды.

Одним словом, если на рекламных щитах «Кока-Колу» заменить на «Квас», а вместо редких автомобилей пустить конные повозки, можно снимать и «Бесприданницу», и «Трех сестер».

Городской архив, который искала Лана, тоже одним боком выходил на центральную площадь. Похоже, что раньше в этом доме был постоялый двор и огромные конюшни.

Еще вчера в поезде все решили, что работа по теме «архив» не очень трудна, не опасна и требует женского обаяния, которое, естественно, было только у Ланы.

Гоша должен был обеспечить для всей группы хорошие бытовые условия на ближайшие две недели. Прямо с вокзала он отправлялся в бывшую обкомовскую гостиницу на берегу Волги с задачей любыми способами получить несколько номеров, забросить туда вещи, закупить продукты и ждать.

Олегу предстояло окунуться в местную политическую жизнь: кто правит Уваровом, каковы кандидаты в губернаторы, сколько они стоят и кто за ними стоит.

Гутману, естественно, не терпелось поехать в район усадьбы Бродники. Без конкретной цели, просто на разведку, просто посмотреть на родовое гнездо графа Сергея Барковского.

Женское обаяние Лане в архиве не понадобилось. Не на того напала. Директор был еще не стар, но без огонька в глазах.

Пока Лана кокетничала и с жаром объясняла, что она молодая писательница из Москвы, которой очень нужны документы о жизни графа Барковского и о его усадьбе в Бродниках, директор молчал и перелистывал пухлое дело, лежавшее перед ним. Он ждал, пока она скажет что-нибудь интересное. Взгляд его был туп и жаден, как у архивной крысы. Он оживился лишь когда она заговорила о своих родителях.

– Никто не верит, что я напишу настоящий роман. И отец мой не верит. Но, говорит, лучше бумагу марать, чем по ночным клубам шастать… Он у меня богатый… Он за любую мою прихоть готов заплатить. В разумных, естественно, пределах.

– Сколько?

– Что сколько?

– Сколько ваш отец заплатит за полную подборку о Барковском?

– Я думаю двести долларов он заплатит.

– Договорились. Будет готово через три дня.

– Но мне надо срочно.

– Двести пятьдесят и готово завтра.

– Нет, господин директор, триста и все сегодня вечером.

– Согласен. Деньги вперед и за ксерокопии платите отдельно. Лады?

Вместо ответа Лана вытащила три зеленых сотенных бумажки и, развернув их веером, выложила на стол перед носом «крысы».

В глазах директора появился азарт. Торопливо прикарманив баксы, он бросил Лане фразу: «Приходите в семь и схватился за телефон, вызывая сотрудников на авральную работу.

Светлана послонялась по городу, осмотрела местный музей, посетила «Пельменную» из своего детства с засохшей горчицей на столах и сухофруктовым компотом в граненных стаканах.

Документы Лана получила лишь около девяти вечера в огромной архивной папке с тесемками с трех сторон. Заплатив за ксерокс еще полтинник и благодарно улыбнувшись директору, честно заработавшему за день три своих месячных зарплаты, она направилась к гостинице с оригинальным названием «Волга».

Нервный Гоша ждал ее не в номере, не в холле, не около гостиницы, а на самых дальних подступах к ней. Он надеялся, что она вернется в пять часов, в крайнем случае в шесть. В семь часов он начал волноваться, в восемь нервничать, в девять беситься. Она появилась, когда заканчивались его душевные силы и вторая пачка сигарет.

По дороге к гостинице и в лифте Лана пыталась успокоить Егора, но получилось еще хуже:

– Не злись, Гоша. Раньше никак не получалось. Я от «хвоста» отрывалась.

– От кого?

– От «хвоста». Он около архива за мной пристроился. И не догоняет, и не отстает. Высокий, худой и какой-то помятый. На маньяка не очень похож.

– Много ты маньяков видела! Они как раз и есть все помятые. Глаженому мужику и так хватает… Никуда больше одна не пойдешь… Ты от него оторвалась?

– Думаю, что да. Проходными дворами пришлось убегать…

В номере Лана поняла, что у Гоши была еще одна причина для волнения. Однокомнатный полулюкс имел одну большую семейную кровать.

Она посмотрела на Гошу вопросительно и он, ожидая ее возражений, начал оправдываться:

– Никакой другой возможности не было. Еле выцарапал два двухместных номера. В том кровати отдельные, а у нас вот… Ты, конечно, не веришь. Думаешь, что я просто хочу с тобой спать. Ничего подобного! Не хочу… Вернее, хочу. Даже очень. Но я, главное, хочу, чтобы ты хотела.

Гоша сообразил, что немножко запутался. Эту речь он готовил с самого утра, когда отказался от двух одноместных номеров, заявляя, что госпожа Светлана Саблина его гражданская жена со всеми вытекающими последствиями и обязательно с общей кроватью.

И вот сейчас Егор почувствовал, что промямлил совсем не то, о чем хотел сказать. Он попытался еще раз ласково и жалобно:

– Я сколько раз говорил, что люблю тебя? Раз двадцать?

Она кивнула.

– Вот! Я говорил, а ты молчишь… Стесняешься? Давай так, я спрошу, а ты только ответь: да или нет… Ты меня любишь?

Лана промолчала, но кивнула головой и очень даже утвердительно.

В такой ситуации Гоша должен был броситься к любимой, крепко обнять и все прочее, но или от долгого стояния у забора гостиницы, или от чувств ночи перестали слушаться. С трудом передвигая ватные коленки он подошел к креслу, развернулся и спросил:

– Ну, а жениться-то мы будем?

Она улыбнулась и опять кивнула. И не один раз, а много, много раз.

Перед тем, как упасть в кресло Егор произнес фразу, которую тоже готовил с утра:

– А давай считать, что сегодня у нас свадьба. Все бумажки мы потом оформим… Я уже и шампанское купил, и конфеты. Ты согласна?

Вместо ответа она начала медленно раздеваться, чуть танцуя в такт неслышной мелодии.

В последний момент Гоша даже зажмурился как от яркой вспышки… Голых женщин он видел и до этого, но лишь на видео или в соответствующих журналах. Они, конечно, волновали, но понятно, что они раздевались для всех, а значит были чужими и забывались сразу.

А здесь – только для тебя, единственная и навсегда!

Лана первая заметила, как повернулась дверная ручка и послышался легкий стук.

Это, вероятно, заметил и Гоша, но не среагировал. Голова последние минуты не соображала, а глаза видела только ее тело, такое гибкое, теплое, соблазнительное.

Он очнулся лишь, когда услышал голос за дверью:

– Откройте! Это очень важно. Меня не должны здесь видеть. Я знаю, что вас интересует депутат Шишов… Откройте скорее. Я ваш друг. Это я вас сегодня преследовал.

Забыв, в каком она виде, лана повернула замок и приоткрыла дверь. Лишь в самый последний момент она громко вскрикнула, бросилась на кровать и натянула на себя одеяло.

Дверь распахнулась – перед Гошей стоял высокий, худой и несколько помятый человек неопределенного возраста. Войти он не успел. В дверном проеме появилась чья-то рука, которая ребром ладони ударила незнакомца по шее.

Помятый человек вытянул вперед руки и, падая, попытался обнять Гошу, но тот, ожидавший совсем других объятий, успел отскочить и незнакомец рухнул на пыльный ковер.

Глава 5

Автобус долго петлял по купеческому Уварову. Потом начались знакомые до боли пятиэтажки за которыми возник заводской район с серыми корпусами, красными трубами и зелеными заборами. Вдоль дороги громоздились части башенных кранов, бывшие бульдозеры и грузовики, кособокие катушки из-под кабеля. Когда все это безобразие закончилось, автобус выскочил на высокий берег Волги и Саша Гутман почувствовал, как его еврейская душа развернулась и запела про острогрудые челны, про некого С. Разина – главаря бандформирования, который ради поддержки своего авторитета утопил симпатичную девушку.

Село Бродники появилось неожиданно. За одним из холмов дорога стала спускаться вниз к садам вокруг приземистых домиков. В центре были видны две местные высотки: церковь и двухэтажная школа. А еще дальше просматривался старинный парк, в котором угадывалось некое сооружение. Это мог быть только старинный особняк, родовое гнездо графов Барковских.

Саша Гутман не знал, зачем он приехал сюда в первый же день своего пребывания в Уваровской губернии. В голове крутилось только одно слово: «разведка». Но и разведку хорошо бы подготовить, распланировать, подстраховать.

Было очевидно, что усадьба за высоким забором. Ну, подойдет он к этой преграде, и что дальше? Штурмовать? Гутман об этом старался не думать. Ему просто было приятно побывать рядом с тем местом, к которому он стремился двадцать лет.

За окраиной села протекала речка Северка, впадавшая в Волгу. Сразу за этой водной преградой начинался графский парк.

Мост через Северку упирался в запертые ворота, за которыми расположился домик из красного кирпича. Это не будка для сторожа с берданкой и куцей собакой. Маленькая крепость могла приютить дюжину охранников.

Гутман пошел вдоль реки в сторону Волги. Впереди был виден еще один мостик, но не такой, как ведущий в усадьбу. Тот был каменный и, очевидно, еще из графских времен. Этот же из недалекого колхозного прошлого – разнокалиберные бревна и доски со следами многочисленных ремонтов.

Забор на противоположном берегу уходил в сторону и за деревянным мостиком приютилась уютная, но не самая богатая часть села. «Отшельников» было домов двадцать.

Гутман перешел мостик и осмотрелся. Впереди заросшая бурьяном дорога, которую уже давно не утюжили трактора и грузовики. Слева ряд домов с садиками, за ними огороды, а еще дальше на холме забор бывшей графской усадьбы. Справа – опять же ряд домов, огороды и спуск к Волге.

Дорога была пустынной. Не было видно ни местных жителей, ни даже гусей.

На заборе самого дальнего дома Гутман заметил лист бумаги с текстом: «Сдается комната. Почти даром». Это было удивительно и даже смешно. Трудно было представить, что сюда приедут дачники.

Гутман задержался возле крайнего дома. Все равно дальше дороги не было, дальше широкий овраг с камышами на дне. Но и возвращаться не хотелось без конкретного результата. А если снять на месяц комнату рядом с графской усадьбой, это уже результат. Тем более, что достичь его можно «почти даром».

Вероятно, хозяин избушки заметил потенциального дачника, выплыл на крыльцо и похромал к калитке для переговоров.

– Не сомневайся, братан. Места здесь клевые. Все щуки наши будут… Или ты охотник? И это не вопрос. Все утки наши будут.

– Я не совсем охотник, но готов… Давайте знакомиться. Я Александр Иванов.

– Иванов? Пусть будет так… Я помню на пересылке с одним таким «Ивановым» общался. Так сейчас он министр в Израиле… Меня Валерой зовут. Пойдем, Сашок, комнату твою смотреть.

Валере было не больше сорока лет. Из-за хромоты походка его или танцующая, или пьяная. Он напоминал крепко сбитого шкипера, идущего из кабака на деревянной ноге.

Комната была обставлена в стиле «кантри». Деревянное все: стены, потолок, кровать, лавки, полки. Яркие пятна: лоскутное одеяло, журнальные репродукции на стенах и сухие цветы в горшках.

Примитивно, но чистенько, а главное очень близко к нужному объекту: из окна был виден забор, за которым столетние липы и крыша бывшего графского особняка.

Гутман машинально сделал недовольное лицо. Он был согласен снять эту комнату на любых условиях, но сработала привычка торговаться.

– Я даже не знаю, Валера. Дом у тебя на самом отшибе… Дорого берешь?

– Там же написано: «Почти даром».

– Это сколько?

– Значит так, Сашка. Я натурой беру. До магазина мне хромать тяжко… Выпивка у меня есть. С тебя закуска. Лук, картошка, огурцы – это, понятно, с моего огорода. В с тебя хлеб, колбаса, шпроты, маслины. Рублей на пятьдесят в день и хватит.

Гутман улыбнулся – хромой и не совсем трезвый мужик, жаждущий греческих маслин. Хорошо, что не затребовал устриц и омаров.

– Так что, Сашок, договорились? Пришли к консенсусу? Тогда пойдем на мою половину и отметим это дело.

Хозяйская половина дома имела более жилой вид: еще не убранная постель, гора посуды в тазу, одежда на лавках, стульях, табуретках.

Освободив пару сидячих мест, Валера смахнул со стола остатки сегодняшнего завтрака или вчерашнего ужина, поставил два чистых стакана, тарелку с солеными огурцами и полез в старенький буфет.

Гутман приготовился увидеть бутыль с самогоном, водку местного разлива или, на худой конец, портвейн с тремя семерками. Все что угодно, но только не то, что достал Валера:

– Тебе, Саша, коньяк или виски? Мне Камю не очень нравится. Я виски предпочитаю. Особенно Уокера люблю. Почти самогонка, но высшего качества. Я нашу родную пять раз через противогазную коробку пропускал – все равно сивуха. А Блэк Лэйбл это вещь… Так тебе что наливать?

Саша Гутман не знал, что Валера только начал его удивлять. Конечно, мужик и виски есть вещи несовместные. Но всякое в жизни бывает. Грабанул, допустил, Валера богатый уваровский «шоп», приволок десяток ящиков благородных напитков, а с закуской напряг. И без компании пить тошно. Вот и «сдается почти даром».

Это была первая и довольно естественная версия, которая пришла в голову Гутману. Он мог бы и еще кое-что напридумывать, но то, что было на самом деле он и в страшном сне не мог себе представить.

После второго стаканчика виски собутыльники подружились, после третьего побратались. Гутман узнал, что Валера сел за благородное дело… Лет двадцать назад, возвращаясь с ударной работы на своем тракторе он заметил возню в кустах. Заглушил мотор – услышал женский крик. Слов и междометий было много, но общий смысл: «Ой, пусти! Ой, не трогая! Ой, ты мне все порвешь!»

Валера взял гаечный ключ, прыгнул на дорогу м стал приближаться к кустам. Пьяным в местном понимании этого слова он не был, но был в кондиции, позволявшей прямо вести трактор.

Картинка за кустами была соответствующей: девка лежит на траве, незнакомый парень на ней. Девка вопит, а парень пытается освободить от одежды и ее, и себя.

Валера короткими емкими словами посоветовал чужаку прекратить безобразие. нО громила встал, подтянул штаны и врезал трактористу в левый глаз.

Когда Валера поднялся, его шатало из стороны в сторону. Именно поэтому во второй раз громила промахнулся, а защитник орущей девушки случайно попал в цель. И удар-то был не сильный, да гаечный ключ старый. Его зазубрины разорвали «насильнику» бровь, нос и щеку. Да так солидно разорвали, что все вместе потянуло на причинение тяжких телесных повреждений.

Громила оказался трезв, а чуть выпивший Валера оказался, по научным меркам, в крайней степени.

Но не это главное. Валеру сгубила спасенная им девица. На суде она плакала, называла громилу женихом и заявляла, что за кустами они «играли». На робкий вопрос адвоката, зачем, мол, ты тогда сопротивлялась, девка ответила просто: «Мамка так учила. С удовольствием только шалавы отдаются, а честная девушка должна кричать и брыкаться. Но не сильно…»

Судья оценил благородный порыв Валеры и дал ему не пять лет, а всего три…

– Ты, Валера, ногу в лагерях повредил?

– Не, это здесь, недалеко. Трудовые будни сгубили.

– Это как?

– Мы пахали… С утра и пока не стемнело. Три трактора рядом шли и пахали, пахали. Все нормы перекрывали. Двое из нас орден могли бы получить, а мне бы, как судимому, премия светила.

– Ну и?

– До ноги пахали и прямо на поле сели ужинать. Три бутылки уговорили – мало! Я на трактор и к бабке за самогонкой. Еду, а навстречу Волга.

– Во встречную машину вляпался?

– Какая машина? Это не машина. Волга – это река… Я дорогу перепутал. Еду – вижу Волга впереди, а ее здесь быть не должно. Пока соображал, трактор на крутой бережок выкатил, покачнулся и с обрыва вниз… Только утром меня из-под него вытащили… И ордена гавкнулись, и премия моя… Сашок, а виски у нас кончились. Не хочу я коньяк. Пойдем еще бутылочку достанем. Уокера или Белой лошади.

– Пойдем, Валерка… Куда пойдем?

– В баню… Ты, Сашок, длинный. Мы может быть и до водки дотянемся…

В баню, так в баню… Гутман ожидал увидеть там гору ящиков из уваровского супермаркета, но в предбаннике было чисто и пусто.

Валера наклонился, ухватился за кольцо и поднял крышку люка. Похоже на погреб, но кто же их делает под баней…

Похоже, что Валера в последний момент чуть-чуть протрезвел и сам испугался, предвидя возможных последствий своих решительных действий. Он приблизился к Гутману, схватил его за отвороты куртки и зловеще прошептал:

– Если кому скажешь – убью! Это мне так подфортило. Мне! С тобой, как с другом, поделюсь… А будешь трепаться – убью.

Решив, что теперь его тайна будет сохранена, Валера успокоился, взял с полки фонарик, сел на пол, спустил ноги в люк, нащупал ступеньки и начал спускаться. Саша последовал за ним.

Спускались они долго. Внизу было что угодно, но не подпол, не подвал, не погреб. Они оказались в узком кирпичном коридоре. Лестница практически закрывала часть прохода, ведущего к Волге. Свободным был путь к усадьбе.

Валера снял со стены двухметровый шест с петлей на конце и, чавкая по столетней грязи, пошел в сторону графского парка.

Каждые десять-двадцать шагов он останавливался, пытался что-то объяснить, но так и не сказал о главном:

– Я, Саша, баню строил. Копал под фундамент. Наткнулся на вот это. Долбанул ломом – провалился… Когда я первый раз сюда спустился, решил к Волге идти. Через сто метров завал. Шагами померил – в этом месте у Машки – соседки на склоне парник стоит. Я и не стал копать. Зачем мне ее визг… Так за ее, за Машкиным парником каменные ступени к Волге ведут. Не Машка их строила. Старый камень, еще с тех времен… Пошел я в другую сторону и наткнулся…

– На что?

– Сам увидишь. Недалеко осталось.

Грязь была только на первом участке. И, возможно, от Валеркиной бани. Места-то здесь сухие, особенно в конце лета.

Гутману казалось, что они прошли уже три-четыре сотни метров. Но по опыту он знал, что все страшное и неприятное длится дольше и тянется дальше, чем есть на самом деле. Чувства в этом случае надо делить на три. И значит прошли они сто, ну максимум сто пятьдесят метров.

Действительно, начались ведущие вверх ступеньки. Это говорило о том, что они поднимаются под склон, на котором забор и графский парк.

Фонарик начал выхватывать пустоты в стене, из которых торчали остатки корней со свежими спилами. Вероятно, совсем недавно Валера благоустраивал путь к заветной цели.

Гутман заметил, что Валера начал замедлять шаг, пытается не шуметь и не хромать. Это значит, что сейчас начнется самое интересное.

Интересное не началось, а коридор кончился. Она оказались в тупике. Просто уткнулись в сплошную кирпичную кладку.

Валера развернулся и первым делом навел фонарик на свое опухшее лицо, приложив палец к губам. Ясно – шуметь не надо!

Потом он осветил ряд кирпичей на уровне своего носа и указал на четыре из них.

Замерев на несколько секунд и прислушавшись, Валера взял двумя пальцами один из выступавших из стены кирпичей, потянул на себя м сразу же выключил фонарик.

Массивная с виду стена оказалась всего в полкирпича. Сквозь появившееся окошко пробивал тусклый свет, казавшийся в темноте мрачного коридора ярким, почти солнечным.

Валера приник к окошку ухом и через несколько секунд, удостоверившись, что за стеной никого нет, смело вытащил еще три кирпича. На месте маленького проема образовалась форточка.

Гутман заглянул… В старинных замках это помещение красиво назвалось «винный погреб». Здесь все было пониже и пониже. Не было дубовых бочек, пыльных бутылок на стеллажах, паутины на сводах. И все же это был винный погреб. И стеллажи были, но на них как в самых дорогих супермаркетах теснились бутылки с яркими этикетками.

Валера провел быстрый инструктаж:

– Ближайшие, те, что прямо перед носом, брать нельзя. Расколят сразу. Мы их вытащим, чтоб не мешали, а потом на место…

Освободив поле для маневра, Валера просунул в форточку шест с петлей, заарканил бутылку с полки у противоположной стены и начал выуживать добычу… Видно было плохо и ловил он не что-то конкретное, а что клюнет. На этот раз он подсек бутылку Бордо урожая девяносто первого года. Гутман средне разбирался во французских винах, но представлял, что такое удовольствие стоит не меньше трехсот баксов за бутылку.

Валера включил фонарик на несколько секунд и осмотрел этикетку:

– Так, первый блин комом. Опять бурда попалась. Кислятина… Ничего, пригодится. Я ей селедочку заливаю. Вместо уксуса…

Второй раз закинул Валера удочку – вернулась удочка с крымским мускатом.

Третий раз закинул – заарканил коньяк заморский.

Хотел он в четвертый раз забросить свою снасть, но в погребе вдруг вспыхнул полный свет, заскрипела дверь и вошел некто в черном костюме и с сумкой.

Валера отскочил от пролома и вжался в холодную серую стену коридора. Если бы не почти полный мрак, Гутман увидел бы в его глазах ужас. В пьяной голове хромого мужика уже звучала речь прокурора: «Ранее судимый Валерий Кошкин взломал, проник и в сговоре с собутыльником похитил… Дайте рецидивисту Кошкину за грабеж от семи до пятнадцати…»

Гутман не услышал и не увидел страданий Валерия не только из-за темноты. У него просто не было времени на психоанализ. Натянув почти до глаз свою куртку, имевшую кстати почти кирпичный цвет, он собой закрыл амбразуру. Красно-коричневая куртка закрыла почти всю дыру, оставив лишь маленький просвет, куда поместился Гутмановский правый глаз.

Вошедший тип в черном пиджаке точно знал, что хотел. Он не посмотрел направо, где была полка с Бордо и Мускатом. Он не посмотрел налево, где был пролом с курткой и глазом. Он посмотрел прямо, на стойку, где полулежали десятки пухлых бутылок с шампанским. Отобрав из них пять или шесть приговоренных им к распитию, черный пиджак загрузил несчастных в сумку и направился к выходу. На пороге он остановился, ласково снял с дальней полки бутылку «Смирновской» и стал запихивать ее во внутренний карман парадного пиджака. У него не получалось, лицо на несколько секунд стало злым и азартным.

Гутман возвращался в Уваров последним вечерним автобусом. Он был весел и пьян. И для того и для другого были свои причины. По второму пункту все понятно – успешно вернувшись с добычей они с Валерой продолжили укрепление дружбы и уважения друг е другу.

Но и для веселья были поводы. Гутман чувствовал себя победителем и почти триумфатором. Кто еще за несколько часов в незнакомом губернском городе сделает столько? Первое – он снял дачу на берегу Волги. Второе – подружился с хорошим человеком. Третье – несмотря на мощную охрану, приблизился к заветной усадьбе и даже одним глазком заглянул внутрь. Четвертое…

На этом пункте Саша застрял. Он чувствовал, что есть и четвертое, и пятое, но не мог сформулировать… Да, увидел человека в черном, который пять дней назад в него стрелял. Ну и что?

До гостиницы Гутман решил идти пешком. И не зря. Прохладный ветерок с Волги привел мысли в порядок. Не все, но логика начала восстанавливаться.

Если охранник, укравший, якобы, Самсонова, здесь, значит и сам Самсонов должен быть здесь… Шишов здесь, как хозяин усадьбы. А Воловик есть его правая рука и очень нужен перед выборами… А если эти трое в усадьбе, то и остальные тут. Железная логика!

В киоске Гутман купил двухлитровую бутыль холодной минеральной воды. Стакан в себя, остальное на голову. Газировка запузырилась на груди, ледяные струи потекли между лопаток на поясницу и ниже… Мысли окончательно упорядочились.

Да, вероятно все пятеро здесь в усадьбе. Но нужны не они сами, а графские шифровки, две из которых уже были в руках Гутмана. Одну очень опрометчиво отдал сам Самсонов. Он думал, что вернет ее после «похищения» или, в крайнем случае снимет с трупа. Но не тут-то было!

Вторую шифровку Гутман нашел в спальне Шишова. Нашел в последний момент, когда Гоша начал орать внизу и когда пришлось прыгать из окна на клумбу… Потом его связали, обыскали, поговорили, развязали – все это время графская шифровка была зажата в кулаке.

Третья бумажка… С ней сложней.

Лана сказала гутману, что видела, как отец перед отъездом копался в паках с очень старыми документами. Ей даже показалось, что он нашел маленький листок, сунул его в кейс и на этом закончил разбор бумаг. Если это была не графская шифровка, то что? Железная логика!

Теперь дальше. Самсонов мог предупредить всех, что на горизонте появился Гутман и охотится за графскими бумажками, которые лучше держать при себе. Предупредил всех, кроме Шишова – тот уехал раньше… Если все пятеро в усадьбе, то и оставшиеся три шифровки при них… Отсюда план: через Валеру, через его баню проникнуть в мрачный подземный ход, разобрать десяток кирпичей и пробраться в винный погреб, в подвал усадьбы. Пока все просто! Дальше сложнее: усыпить всех, изъять у них нужные бумажки, сложить вместе, расшифровать, найти клад. Дальше опять просто: перевести драгоценности в валюту и тратить деньги. На последнее вообще большого ума не надо.

Поскольку цели были ясны, задачи определены, Гутман бодро зашагал к бывшей обкомовской гостинице «Волга». Он был мокрый и довольный собой. Ветер стих, солнце зашло и Гутман двигался вперед, не просыхая…

Возле гостиницы Саша чуть не столкнулся с очень подозрительным мужчиной: высокий, худой и, главное, с серой помятой физиономией. Такая бывает у заключенных или у тех, кто пьет весь день.

Помятый явно не был постояльцем дорогой гостиницы. Он суетился, не решаясь войти, а потом и вовсе убежал в парк, огибая здание.

На сегодня Гутману хватило приключений, но инстинкт, а может быть еще бродившие в мокрой голове остатки виски, позвали его в погоню за странным мужиком.

Помятый долго размышлял, стоя перед пожарной лестницей. Потом решился и начал карабкаться вверх. Вскоре он оказался на балконе третьего этажа, толкнул плечом старую дверь на липовых запорах и оказался в пустом холле с коврами и диванами… Гутман проследовал за ним.

Возле одной из дверей незнакомец долго стоял, потом осторожно подергал ручку и начал кончиками пальцев нежно стучать. Чуть сутулый, он был похож на крысу, которая лапкой скребет по деревяшке.

Вероятно, за дверью ответили и подозрительный мятый тип наклонился к замочной скважине и стал что-то шептать. Поскольку в этот момент он повернулся к Саше спиной и уткнулся глазами в дверь, удалось приблизиться к нему и спрятаться в проем соседнего номера.

Гутман не видел, что произошло, но когда дверь открылась, раздался короткий женский крик, переходящий в визг. То, что это был голос Ланы, сомнений не было.

Прыжком Саша подскочил к незнакомцу, расправил ладонь и коротким ударом в шею вырубил гада. Тот, покачавшись пару секунд, ввалился в номер.

Перешагнув через тело, Гутман вошел в спальню новобрачных.

Лана, натягивая одеяло, сидела на кровати и всем своим видом показывала, что она не совсем одета.

Егор стоял неподвижно. На лице не было ни страха, ни злости. Только умиление и немножко удивления: зачем эти люди пришли сюда и отвлекли его от созерцания…

Гутману и так все было понятно, но он не удержался от ехидного вопроса:

– Что это вы здесь делаете?

Ответил Егор:

– Живем мы тут… Одноместных номеров не было, вот и пришлось… А у нас сегодня свадьба.

– Наконец! Поздравляю, но праздновать завтра будем. Сегодня я больше не могу… Значит свадьба? А это ваш гость? Вы свидетеля на свадьбу приглашали? Кто это?

Гоша пожал плечами и вопросительно повернулся к Лане. Она поняла, что отвечать ей.

– Первым делом отвернитесь. Я оденусь. В таком виде я ничего не могу обсуждать.

Они покорно отвернулись. Гоша в последний момент даже наклонился и развернул лежащего на ковре незнакомца: «Команда отвернуться была всем!»

Лана быстро собирала и натягивала на себя то, что так красиво разбрасывала всего три минуты назад. При этом она пыталась что-то объяснить:

– Я этого гражданина не знаю. Но я его засекла возле архива, когда выходила с документами. Я иду, а он за мной… Побегала по проходным дворам, думала, что оторвалась, а он вот… Вы его не убили, Саша?

– Не думаю… Что он говорил вам через дверь?

– Говорил, что друг. Говорил, что хочет что-то про Шишова рассказать. Еще он боялся, как бы его с нами не увидели.

– Это точно. Он по пожарной лестнице к вам залез.

– Я готова… Так вы точно его не убили?

Гутман втащил незнакомца в кресло, пощупал пульс.

– Живой… У вас есть нашатырь или водка, в конце концов.

Гоша оживился:

– Есть виски!

Гутман поморщился:

– Неси.

С огромным отвращением он всосал немного шотландской жидкости и прыснул ее в помятое лицо. Незнакомец открыл мутные глаза и вяло спросил:

– Где я?

– На допросе у следователя. Ребята, где Олег?

Гоша понимал, что его ответ прозвучит неубедительно, но и отмолчаться нельзя:

– Олег пришел час назад. Сказал, что устал и пойдет спать… Велел звонить, если Лана не появится до десяти. А если появится, то его не беспокоить.

– Не беспокоить! Пижон… Деликатные люди работают в агентстве «Сова». Он просто понял расклад и решил не мешать вашей свадьбе… Забеги к нему, Гоша, побеспокой усталого сыщика. Скажи, что брачная ночь отменяется. Будем проводить допрос.

* * *

Савенков не любил бывать на чужих дачах. На своей всегда сердце радуется и душа спокойна. Даже если морковка не толще мизинца или пять яблок на дереве, то это все мое. Я сажал, ростил, холил и лелеял. Все это плоды моего труда и нельзя ими не восхищаться.

Чужие дачи бывают двух видов. Там может быть еще хуже, чем у тебя – морковка не взошла, яблоки не завязались и вообще все сожрал проклятый долгоносик.

На таких участках Савенков чувствовал гнусное чувство радости. Вернее – злорадства. Так хозяин худой скотины радуется, что у соседа корова сдохла… Понятно, что Игорь Михайлович, как человек честный и благородный, гнал от себя эти мысли. Они трусливо убегали, но периодически выскакивали из темных закоулков души и исподтишка нашептывали: «Твоя клубничка крупная да красивая. Ни сорняка в ней, ни вредителя. А этот неумеха все запустил…»

На дачах, где в огороде все так и прет, из души появлялась другая гнусность – черная зависть. И ее подавить не представлялось никакой возможности. Ее можно было лишь чуть осветлить и из черной превратить в серую.

Дача бывшего следователя с нейтральным именем Иван Иванович была для душевного спокойствия Савенкова идеальной. Ни лучше и не хуже. И урожая не больше и не меньше, и сорняков столько же.

Огромный плюс дачной встречи был в том, что за очень короткое время Савенков завоевал доверие. Он хорошо знал, чем стоит восхищаться, он узнавал и одобрял сорта, хвалил размещение грядок, гладил стволы яблонь.

– Сразу видно, Иван Иванович, что все с любовью делалось и с умом. А сколько труда вложено.

– Да уж, старался.

– А у меня так не получается. Вроде и книг много прочитал. И копаюсь, не разгибаясь.

– Книги все врут. Тут чутье нужно. И личный опыт.

– Да, Иван Иванович, опыта у меня мало… Это что? Это петрушка такая огромная?

– Вот и видно, что опыта у вас нет. Это сельдерей. Отличная вещь. Аромат специфический… Вы ко мне по делу, Игорь Михайлович?

– Да, но как увидел эту красоту, обо всем забыл.

– Верно, красоты у меня хватает. Один укроп чего стоит. Мечта поэта! А чеснок каков!

– Заметил, Иван Иванович. Не чеснок, а заросли Амазонки… Вопрос у меня к вам пустяковый. По одному из ваших старых дел… Ох, смородина хороша. Крупнее моей вишни.

– А вкус! Чистый виноград… Так какое дело вас интересует?

Через час Савенков знал все по старому делу об убийстве в архиве. Память у бывшего следователя была отменной. Да и такое не забывается. Закрыв дело Иван Иванович и медаль получил, и повышение по службе, и, что главное, доверие руководства. И все это не за работу, а за хорошее поведение.

На первом этапе он завел дело, обвиняя Любовь Гнилову в умышленном убийстве. Сама, мол, заварила кашу, пошла с парнем в дальний конец пустого хранилища, решила отдаться, но вдруг передумала. А парня уже не остановить! Тут она его и приложила в висок.

Версия была очень гладкой. Все сходилось, кроме мелких деталей, но их можно было отбросить. И никакой необходимой обороны! Если такие действия поощрять, то бабы половину мужского населения перебьют.

Когда Люба заикнулась о своей версии, Иван Иванович отмахнулся от нее и даже не стал эти бредни в протокол включать. Могла бы и попроще придумать. А то: она полюбовно общается с погибшим и вдруг появляется пятерка убийц, которые перед своим кровавы делом читают документы о кладе и о завещании графа из Белграда. Мало того! Вдруг из-за коробок появляется свидетель всего этого безобразия.

Поверить в это было трудно, но следователь потихоньку установил и свидетеля и всю пятерку. Вызвал всех на допрос и почти сразу же звонок от незнакомого генерала из главка: «Очень вас прошу ко мне… Надо переговорить по важному делу… Все в ваших интересах…»

Генерал не приказывал и даже не просил. Он рассуждал: «Парень тот, потерпевший – он наверняка был насильник. Издевался, бил, душил. А значит девушка действовала в пределах необходимой обороны… Дело надо закрывать. Так и для нее лучше, и для всех остальных. Нечего дальше копать… И еще, посоветуй ей забыть все, что она там видела…»

– Вы не представляете, Игорь Михайлович, что со мной было. Я в те годы еще в справедливость верил. Идеалист был. Честность, благородство и все такое… Хранилище тогда еще опечатано было. Так я сам, без свидетелей и понятых провел дополнительный осмотр… Были коробки в соседнем проходе. И сложены очень странно: как дот со смотровой щелью… Дальше больше: в том месте, где хранились документы этого графа из Белграда, я нахожу отпечаток пальцев по капли крови. Нахожу и просто сдуру вырезаю этот кусочек картона… Три дня я мучался и решил бороться за правду. Вызываю свидетеля – и ку-ку! Пока я терзался, гражданин с еврейской фамилией уехал в Израиль. По тем временам – исчез с концами… Я еще день подумал и закрыл дело… Осуждаете?

– Ни в коем случае, Иван Иванович. С вами или без вас, но дело бы развалили. А так, хоть какая людям польза: и девушка чистой вышла, и вы немножко поднялись… Кстати, тот отпечаток у вас не сохранился?

– Хранил. Как укор своей совести. Вот он убийца, а я его не дожал. Струсил…

– Так эта картонка и сейчас у вас?

– Если бы! Вам, Игорь Михайлович, как своему брату садоводу отдал бы ее для пользы дела… Продал я эту улику.

– Давно?

– Месяц назад… Триста долларов парень предложил, я и не устоял. За кусочек картона новую теплицу поставлю… Осуждаете?

– Ни в коем случае… данные по этому парню есть?

– Никаких… Около тридцати пяти лет. Назвался Максимом. По внешнему виду – недавно с зоны… Пришел, как и вы похвалил цветочки и сразу предложил деньги за информацию о том деле.

– Все ему рассказали?

– Все… Он как о том отпечатке узнал, поднял ставку со ста, до трехсот долларов… Минуту я подумал и продал.

– Больше он ничего не спрашивал?

– Спрашивал. Ему нужен был список великолепной пятерки.

– Дали?

– Продал, Игорь Михайлович. Время-то нынче рыночное… Кстати, вам эти фамилии не нужны? Бесплатно, разумеется.

– Да я их знаю лучше вас!

– Может черенки смородины возьмете, Игорь Михайлович.

– Да и смородина у меня лучше вашей!

В офисе «Совы» Савенкова ждал факс. Кто-то из оперов, кого еще неделю назад «зарядил» Олег Крылов запоздал, но задание все-таки выполнил. Он сообщал данные о семье погибшего двадцать лет назад Сергея Ляхова.

Мать его умерла очень давно, почти сразу же после трагедии. А вот брат… В начале девяностых он связался с Люберецкой братвой. Взяли его «на стволе» при трех трупах. Получил «пятнашку» и тянул волынку от звонка до звонка… Сейчас ему тридцать пять. И зовут его Максим Ляхов.

Адрес квартиры Ляхова был в факсе, который получил Савенков.

Дверь открыла слишком привлекательная девица с пьяными глазами и хриплым голосом:

– Чего надо?

– Мне бы Максима Ляхова.

– Нет его. Уехал.

– А вы жена?

– Соседка… А вы кто?

– Старый знакомый Максима.

– Вижу, что не молодой… Максим парень веселый. С зоны вернулся, а бабками швырял, будто банк взял… Жаль, что уехал.

– Давно уехал?

– Три дня.

– А куда?

– В какой-то Урюпинск.

– Точно в Урюпинск?

– Что я помню? Назвал он какой-то город… Но точно, что на букву «У».

– Может быть Уваров.

– Верно! Уваров…

Глава 6

Благородная фамилия незнакомца очень контрастировала с его помятым внешним видом. Вадим Мышлевский был чудом сохранившимся потомком местной уваровской знати. Сам он узнал о дворянском происхождении только в девяносто первом году. До этого Мышлевский считал, что имеет рабочекрестьянские корни. Родители с гордостью говорили, что его прадед от простого слесаря дорос главного инженера макаронной фабрики. Это была правда, но не вся. До должности рабочего Вацлав Мышлевский был хозяином и этой фабрики, и еще трех заводов…

Когда в номере появился Олег, вокруг Мышлевского шла суета. Лана отпаивала его горячим кофе, Гоша массировал шею, а Гутман осуществлял охрану.

С первых же слов стало ясно, что вместо допроса будет деловая беседа. И, возможно, очень короткая.

– Вам надо срочно бежать. Немедленно! Завтра утром будет поздно…

Вадим замолчал, полагая, что сказал все необходимое. Коротко и ясно.

Четверка допрашивающих переглянулась. Самое простое объяснение – псих. Или, как и предполагала Лана, маньяк. После трудного дня бежать куда-то, оставляя уютные кровати, никому не хотелось. Особенно Егору и Светлане.

Олег многозначительно посмотрел на своих сообщников и произвел ладонью ряд невразумительных жестов. Но все поняли однозначно: «Всем молчать! Этого психа я беру на себя».

Некоторый опыт по общению с шизиками у него действительно был. Когда он начинал службу в КГБ, то как салага часто попадал на ночные дежурства по Управлению. Весной и осенью психи толпами шли на прием. Особенно в три часа ночи… Некоторые сдавались сами. Большинство – сдавало соседей, у которых «на кухне в газовой плите радиопередатчик. Беспрерывно морзянка слышна…»

Олег сделал умиротворенное лицо и начал:

– Вы не волнуйтесь. Никто вам не угрожает. Никакой опасности нет.

– Вы не поняли! Это вас всех могут убить… Правда, теперь и меня тоже… Простите, как вас зовут?

– Олег Крылов.

– Точно! Я уже сегодня слышал о вас… Я Вадим Мышлевский, сотрудник здешнего архива, начальник отдела… Сижу я сегодня у директора и вдруг звонок. Он трубку снял и сразу на меня рукой: «Убирайся!»

– Не любите вы своего директора?

– Не то слово, Олег… Я ушел, но… Такой смелости я от себя не ожидал. Подхожу к секретарше и на ее телефоне нажимаю кнопку громкой связи.

– Опрометчиво! Секретарша-то не продаст?

– Так не было ее за столом. Никого в приемной не было… Так я весь разговор и слышал… Директор сообщил, что фондом графа Барковского заинтересовались. Пришла к нему москвичка Светлана Саблина и запросила срочно и все по этому вопросу.

– Пока ничего страшного.

– Страшное то, с кем разговаривал наш директор.

– И с кем же?

Мышлевский набрал побольше воздуха в легкие и перешел на шепот:

– С самим Шишовым. Это наш думский депутат и без пяти минут новый губернатор… Слышали о таком?

– Слышали… Поподробней весь разговор можно? Дословно.

– Дословно не могу. Очень волновался. Но в общих чертах так… Директор сообщил, что девушка остановилась в «Волге». Сказал, что выяснял в гостинице: некто Рюмин из Москвы заказал два двухместных номера. Один на свое имя, второй на Олега Крылова… Шишов долго ругался, заявил, что это бандиты, что настоящая Света Саблина сейчас в Москве, что главный в этой банде Гутман, которого он готов разорвать… Это я в переводе. Там другие слова были… В конце Шишов сказал дословно: «Пусть поживут до утра».

– Теперь понятно… Вы подождали Свету, пошли за ней и так далее… А в гостиницу почему не через дверь вошли?

– Так не только я за ней шел. Ее еще двое сопровождали. Я их потом в холле гостиницы увидел и решил зайти в тыла.

Жаль, что в этот момент никто не смотрел на Гутмана. На его лице плясали шекспирские страсти… Двое в холле вполне могли быть стрелками с подмосковного поля, которым не терпелось исправить ошибку… Получалось, что этот мятый архивариус с дворянской фамилией спас жизнь бедному еврею.

Саша не удержался и вклинился в разговор:

– Пока мы здесь трепались, двое стрелков в холле нас пасут. Дождутся подкрепления и пойдут на штурм. Пора сматываться… Ты, дорогой Вадик, первым. Как пришел, так и уходи… Оставь адресок. При следующей встрече с меня ящик коньяка.

– А вы кто, простите?

– Я, Гутман, главарь банды… Шучу! Мы ребята хорошие и Шишова вашего во власть не пустим.

Мышлевский быстро засобирался, проскользнул в коридор и исчез за шторой около пожарной лестницы.

Гутман запер дверь и скомандовал:

– Пять минут на сборы… Брать самое необходимое: документы, деньги, зубную щетку… Я сегодня снял дачу на Волге. Попробуем добраться до дома гражданина Валерия Кошкина… Странно, этот Мышлевский, а тот Кошкин. Какие-то кошки-мышки получаются.

Гутман не успел закончить мудрое замечание – ручка двери задергалась, кто-то постучал и внятно произнес: «Откройте! Я ваш сосед из двадцать пятого номера. Вы нас заливаете…»

Стандартный прием с залитым соседом в этой компании не проходил. Гутман и Крылов – профи, да и Лана с Гошей не лопухи.

Кроме того, голос у говорящего был неестественный, елейный, как у волка, парадирующего козу: «Козлятушки – ребятушки! Отворитися, отопритися…»

Гутман все последующие команды раздавал жестами. Он схватил со стола бутылку свадебного шампанского, заготовленного Гошей для брачной ночи, и высоко поднял ее над головой. Это означало: «Вооружайтесь!»

Потом он легко прыгнул к шкафу, приоткрыл его, примерился и махнул остальным: «Прячьтесь!»

Последний жест к Лане: «Тебе открывать дверь».

Олег схватил хрустальную пепельницу и спрятался в ванную.

Гоша раскрыл средних размеров перочинный нож, который всегда носил при себе, и, как застигнутый мужем любовник, юркнул под кровать… Впрочем Гутман в шкафу еще больше напоминал этот анекдотический персонаж.

Лана откинули на кровати одеяло, сбросила с себя платье, подошла к двери и повернула ключ.

В номер ворвались двое быков с пистолетами, потом вошел главный – плешивый коротышка лет пятидесяти.

Форма одежды Ланы сделала свое дело: быки бросили взгляд на пустую комнату и уставились на нее.

Лана, естественно, смутилась, медленно поплыла к кровати, забралась на нее и стала натягивать на себя одеяло. Эту сцену она уже репетировала час назад, когда к ним ворвался мятый архивист Мышлевский.

При этом Лана «косила» под проститутку, выставляя вперед, то правое, то левое плечо и капризно приговаривая: «Ой, ребята, что это вы меня так напугали. Я вся дрожу…» А еще она стреляла глазами и вертела ножкой, которая случайно вылезла из-под одеяла.

Быки размякли. Они стояли столбами, глупо улыбались и еще глупее перемигивались.

Коротышка был, очевидно, не по этой части. Женские прелести его уже не волновали.

Он отодвинул одного из своих бойцов, подошел к Лане вплотную и зло спросил:

– Где Гутман?

– Хто?

– Гутман где? И остальные тоже. В этом номере четверо должно быть.

– А нас и есть четверо.

– Кончай дурочку валять. Где эти сволочи? Друзья твои где?

– Я с плохими ребятами не дружу…

Быки захихикали… Коротышка развернулся, сверкнул глазами, восстанавливая дисциплину, и приказал:

– Обыскать все! И прекратите не нее пялиться… Как дети. С кем приходится работать.

Быки нехотя начали обыск. Но и тут они продолжали заигрывать с девушкой в кровати. Каждое свое действие они сопровождали шутками: «А не прячется ли Гутман на балконе? Нет его здесь. И под столом нет. Может быть он в шкаф забрался? А я ванну проверю и возьму его голенького…»

Подошедший к шкафу не успел открыть дверцу. Его остановил победный возглас второго быка, того, который стоял около двери в ванну. Победа еще не было, но дверь, запирающаяся изнутри, не открывалась.

Боец поиграл мышцами, переложил пистолет в левую руку, а правой схватился за дверную ручку, как за гриф штанги. Он сконцентрировался, наклонился, но рвануть не успел. Дверь сама стремительно пошла на него.

Удар короткий и звонкий. Но голова быка выдержала. Она не раскололась, хотя соображать уже не могла… Боец развернулся и, закатывая глаза, обмяк. Пистолет выскочил из его рук, заскользил по паркету и уткнулся в ковер в центре комнаты.

Все это было так неожиданно, что и Лана, и коротышка, и второй бык на секунду замерли, глядя на красивое падение.

Замерли все, кроме Гутмана. За эту секунду он успел распахнуть дверцу шкафа, выбросить вверх руку с шампанским и опустить бутылку на черепушку своего противника.

При спуске кораблей на воду бывает, что шампанское при ударе о борт не разбивается. Это страшно плохая примета… Гутман это знал и постарался – по комнате разлетелись осколки и брызги благородного напитка.

Второй бык тоже вырубился, обмяк и выронил пистолет на ковер.

Коротышка всегда считал себя руководителем и вообще человеком умственного труда. Поэтому оружие не носил из принципиальных соображений. Сейчас он понял, что ошибался…

И перед Олегом, и перед Гутманом были препятствия в виде поверженных противников. Чтобы добраться до пистолета надо пройти по телам, что не очень удобно… У коротышки же было явное преимущество. Рывок, прыжок и оба пистолета могли бы быть в его руках.

Коротышка уже напрягся для толчка. Он даже успел представить, как лежа будет стрелять по-македонски, с двух рук – одну обойму в шкаф, другую в ванну… Но прыгнуть он не успел. Гоша, как осьминог, выкинул из-за кровати руку и обвил ноги коротышки.

Прерванный полет завершился ударом о журнальный столик и коротышка вырубился, присоединившись к своим браткам…

Работали дружно. Лана с Гошей рвали простыни и скручивали жгуты, а Олег привязывал пришельцев к стульям. Гутману досталась грязная работа: он очистил карманы у всех троих и, разложив все на столе, рассуждал:

– Пистолеты им оставлять нельзя. Это однозначно… Документы тоже возьмем. Они себе новые купят… А это ключи от машины. Грех не воспользоваться… Теперь деньги. Кошельки брать не будем. Это грабеж. Но три пачки, что у коротышки были, вопрос… Судя по сумме, это плата за нашу жизнь. Работу они не выполнили, значит деньги отходят к нам. Так будет честно!

Вещи собирали в спешке. Никто не мог гарантировать, что тройка лишь передовой отряд и что в холле не сидят еще пятеро.

Но все обошлось. Ушли через пожарную лестницу и дыру в заборе.

Машина коротышки оказалась малоприметной «Нивой». К двум часам ноги она довезли их до хлипкого мостика в селе Бродники.

К дому Валеры Кошкина они пробирались короткими перебежками, прячась в тени заборов от предательски полной луны.

Возле спящего тракториста громоздились бутылки из его стандартного набора: виски, коньяк, коллекционный крымский мускат.

Разбудить хозяина не представлялось никакой возможности. И значит Гутману уезжать было нельзя… Лану с Гошей разлучать в их первую брачную ночь тоже нехорошо.

Олег прикинул расклад и направился к двери:

– Надо машину подальше отогнать. В Уваров или еще дальше. Короче – утром приеду на автобусе.

– Закуски побольше привези. Я дачу не за деньги снял. За еду.

После ухода Олега начали размещаться.

Комната для дачников была одна. И кровать одна, но большая.

Гутман заскочил в коморку к спящему Валере и из знакомого шкафчика вытащил бутылку.

– Я, ребята, ваше свадебное шампанское разбил. Вот вам замена. Это Бордо урожая девяносто первого года.

– А хозяин не хватится?

– Он эту кислятину не пьет. Он, гад, в этом вине селедку вымачивает… И вообще – это моя доля. Мы с ним вместе сегодня ловили.

– Бутылки ловили? На удочку…?

– Об этом потом. Вы здесь размещайтесь и спите. А я… Да, пошел я в баню.

* * *

Телефоны в гостинице «Волга» молчали.

Савенкову очень хотелось спать, но дозвониться было необходимо. Жизненно важно!

Собственно, сообщить в Уваров надо было два факта. Первое – явный уголовник бандитского толка по кличке Лях, есть родной брат погибшего двадцать лет назад Сергея Ляхова. Так вот, этот Лях, Максим Ляхов все знает об архивном убийстве и наверняка хочет отомстить всей пятерке. Возможно, что он и пытался взорвать Шишова на даче и Воловика в машине. Возможно, но не факт… Главное, этот Лях сейчас в Уварове и наверняка будет ходить по тем же тропинкам, что и ребята.

Вторая информация была Савенкову менее понятна. Конверт с документами, полученный от Елены Жуковской, был явно очень важен и кому-то очень нужен. Иначе этот кто-то не спалил бы ее квартиру и не взорвал бы секретаршу Наташу Брюсову, у которой и оказались эти документы…

На этом месте Савенков понял, что такого неприятного дела у «Совы» еще не было.

Хорошо, когда есть одна версия и ты ее планомерно доводишь до конца.

Хуже, когда вообще нет версий.

Не совсем плохо, когда версий несколько и каждая правдоподобна и подкрепляется фактами.

Мог Макс Ляхов взорвать машину Воловика? Очень даже мог. Есть бандитский опыт по этой части. Есть злость, накопленная за годы отсидки. Есть информация, полученная от следователя-садовода. И есть благородная цель – месть за брата.

Теперь другой вариант: секретарша Брюсова случайно получает документы Воловика и понимает, что тут можно поживиться. в платежках и расписках огромные суммы. Все это связано с городом Уваровым и с выборами Шишова. Все – криминально: теневые взятки, проплаты странным фирмам, забугорные счета депутата.

Возможно, Брюсова, как и Савенков, до конца не поняла весь смысл этих бумажек, но уловила, что для Воловика и для Шишова они очень дороги… Начала шантажировать. Воловик бежит к Шишову: «Ой!» Тот ему: «Фас!»

Ну, чем не версия? Плохо, что клиент «Совы» депутат Шишов превращается в подозреваемого… То-то он ни в милицию, ни в ФСБ не хотел обращаться. У него бомба под кроватью, а его жена лишь оплачивает услуги частных сыщиков. И хорошо платит…

Савенков еще раз набрал телефон уваровской гостиницы «Волга»… Молчание.

Он позвонил в соседний номер и опять длинные гудки… Ответили только по сотовому телефону Олега: «Абонент недоступен…»

Оставалось воспользоваться мудрой народной присказкой: утро вечера мудренее…

Готовя завтрак, Савенков включил телевизор: торфяные пожары в Подмосковье… неплатежи учителям… и вдруг…

«Срочная информация, связанная с поисками одного из руководителей компании «Макойл» Василия Самсонова. Несколько дней назад он был похищен неизвестными около своей подмосковной дачи.

Еще вчера нам стало известно, что похитители вышли на контакт с руководством «Макойл».

Наш источник в правоохранительных органах сообщил, что им удалось установить место, где бандиты прячут предпринимателя.

Наш журналист срочно вылетел в город Уваров. Только что он передал сенсационное сообщение…»

Экран замигал и на темном фоне появилось взволнованное лицо репортера. Казалось, что он впервые попал в «горячую точку» и выплескивал в камеру свой азарт, восторг, гордость:

«Мы здесь единственная телекомпания. Прямо с места событий… Город Уваров далеко, в двацати километрах. Передо мной Волга, а за ней, прямо напротив большое село Бродники.

Здесь же на этом берегу сплошной лес… Бандиты укрылись в старом кирпичном доме. Когда-то это был охотничий домик графа Барковского… В последнее время здесь отдыхали гости уваровского губернатора, а когда его убили… Одним словом, последние три месяца дом был пуст…

Рядом со мной руководитель операции полковник Игорь Лабода. Ожидается ли штурм, Игорь Тарасович?

– никакого штурма! У бандитов взрывное устройство, а жизнь заложника для нас главное.

– Как же его освободить?

– Дом окружен тройным кольцом… Бандиты требуют выкуп и руководство «Макойл» согласилось. Деньги будут доставлены сегодня вечером.

– Сколько?

– Много! Это тайна, но скажу что сумма с шестью нулями.

– В рублях?

– Вы, что… смеетесь? Кто сейчас за рубли похищает? Да еще нефтянника… Сложность в другом. Бандиты требуют, чтоб выкуп доставил им лично депутат Думы Шишов, который в настоящее время еще и кандидат в губернаторы Уварова.

– И вы согласились?

– Лично я решительно против. Мы не можем рисковать такими людьми. Шишов – выдающийся политик!

– Значит он не пойдет?

– Пойдет! Депутат Шишов твердо намерен спасти заложника, рискуя собой… Я завидую жителям Уварова. Их будущий губернатор не только мужественный человек, но и мудрый политик, крепкий хозяйственник…»

Зрители так и не узнали всех достоинств Шишова. На экране опять появилась симпатичная московская дикторша:

«К сожалению, связь с Уваровым прервалась… Мы будем постоянно и прямо с места событий информировать вас о ходе операции по освобождению Василия Самсонова… Не переключайте канал!»

Савенков еще раз набрал телефоны гостиницы «Волга».

Да, уж! Действительно – связь с Уваровым прервалась…

Покопавшись в записной книжке Савенков набрал телефон авиакассы. Это был хитрый номер. Он был тайный, но зато никогда не был занят и отвечал вежливо.

– Когда ближайший рейс до Уварова? Через три часа? Успею… Билеты еще есть? Понятно… Это хорошо, что у вас полупустые самолеты. Меньше народа – быстрей долетим…

Собрав побыстрому вещи Савенков хотел уже уходить, но решил в последний раз позвонить в гостиницу на берегу Волги.

Он долго слушал длинные гудки. Ему даже представился пустой гостиничный номер, облезлый стол в углу и телефон, разрывающийся от звонков… Он звонит, а его никто не слышит…

Вот тут Савенков был не прав. Звонок слышали трое. Они сидели в центре номера, качественно перевязанные и притянутые жгутами из казенных простыней к стульям.

Собственно, стульев было всего два. Коротышка, как начальник, получил место в мягком кресле с деревянными подлокотниками.

Все трое слышали звонок, только трубку снять не могли…

Глава 7

Олег рискнул. Он проехал через весь Уваров и бросил машину рядом с железнодорожным вокзалом. «Пусть думают, что мы очень испугались и уехали…»

Теперь пешком через ночной город к автобусной станции. Надо успеть на утренний дилижанс, отправляющийся в Бродники.

Странно прошел день. Трое собирали информацию, но не успели даже в трех словах рассказать о своей добыче.

Олег знал, что у Гутмана есть что-то более важное, чем снятая у тракториста дача. И у Ланы была папка с документами из архива, но даже она сама в них не заглянула.

Было кое-что важное и у Олега. Не очень конкретное и не очень понятно, имеющее ли отношение к их делу, но бесспорно интересное.

Первым делом Олег прошерстил подшивки местных газет за последние два года.

Сидя в Москве трудно было представить, что творилось здесь в Уварове.

Убитый три месяца назад губернатор Гусев был интересный личностью. На первый взгляд – популист. Он громогласно озвучивал мысли, популярные в народе.

Кто такой олигарх, говорил Гусев, это вор. Он что, умней хорошего директора школы или ученого из НИИ? Он что, трудолюбивей главного хирурга или воинского капитана? Он что, предприимчивей фермера или прораба на стройке? Нет и нет! Но если олигарх не такой умный, то почему он такой дико богатый?

Все просто, говорил Гусев, они оседлали нефть, газ, никель, лес… А это все народные богатства. Наши!

Дальше оседлали нас олигархи, но не все себе берут: треть в налоги, треть во взятки, треть себе… А не хотите ли другой расклад, жители Уварова? Не хотите ли в пять раз больше получать? И сразу ваши денежки начнут работать: фермер будет больше сажать, строители – строить, хирург – резать…

Вот такая была теория у молодого губернатора Гусева. За это его и избрали… А потом началась практика.

Олигархов в чистом виде в Уварове не было. Но в губернии был лес, на Волге был крупный порт, в городе работали не очень хилые заводы. И банкиры были, и бандитов аж три группировки.

Гусев последовательно начал прижимать всем хвосты.

У местных чиновников стали мельчать взятки и это им не понравилось.

Ментов стали заставлять бороться с братками, а это не нравилось ни тем, ни другим.

Короче, за полтора года правления справедливый Гусев нажил себе массу врагов. Если кто его и любил, то это народ.

После библиотеки Олег побывал в предвыборных штабах, на местном телевидении и даже провел на улицах опрос рядовых уваровцев.

Стало ясно, что второго Гусева в губернаторское кресло не допустят. Все обиженные сделали ставку на депутата Шишова. Народ же пока хочет Гусевского соратника Ивана Сазонова. Но это пока.

Скоро, за месяц до выборов начнется битва. Мощные точечные удары по Сазонову. Его смешают с грязью и разотрут с нечистотами. Народ, конечно, не поверит, что соратник Гусева убийца, насильник, вор и гомик. Не поверит, но голосовать за Сазонова не будет.

Когда из Шишова сделают справедливого героя и мудрого друга трудящихся, народ тоже не поверит. Не может этот скользкий и колючий тип быть таким мягким и пушистым. Народ не поверит, но будет голосовать за Шишова.

Утром после выборов все схватятся за голову. Что же это мы натворили? И почему мы такие доверчивые? Вот уж в следующий раз нас не обманут… Обманут!

Никогда в жизни Олег не испытывал такого сильного голода. Это чувство накатило вдруг, когда он проходил мимо вокзального ресторана. Вентилятор вытягивал и выбрасывал на улицу густой пьянящий аромат над кухонными плитами, где стояли огромные сковородки, на которых шкворчали куски свинины.

Олег попал под этот одурманивающий удар.

Удар выше пояса, в желудок. Нокдаун! Голова отключилась, а ноги сами развернулись и, ускоряя шаг, двинулись в здание вокзала. Только здесь в шесть утра можно было найти что-нибудь, а именно жареной свинины. И побольше!

Привокзальный ресторан в Уварове мало изменился со времен развитого социализма: пыльная люстра, пальма в кадке и белые скатерти, немного дырявые и слегка пятнистые.

На сонный вопрос официантки в кружевном кокошнике «Что желате?» Олег ответил просто: «Есть хочу!»

Опытная тетка поняла, что клиент за ценой не постоит, и принесла люксовый набор, включая тарелочку с голубой каемочкой и горкой красной икры в центре.

С каждой минутой напряжение слабело, а нервы укреплялись. Завершив завтрак, Олег с удовольствием констатировал: жить стало лучше, жить стало веселее.

Расторанный счет он прихватил с собой. Более того, перед уходом он открыл блокнот и на страничке с финансовым отчетом после оплаты за гостиницу «Волга» записал: «Завтрак с важным информатором – 800 рублей». Клиент должен знать, за что он платит свои деньги.

В восьмом часу утра народу на вокзале было много. Это не Москва, но и здесь есть пригородные электрички, свои челноки с синими клетчатыми баулами, отпускники, едущие к морю, носильщики возле скорых поездов.

В любом городе вокзал есть то место, где легче всего затеряться в пестрой толпе. Но это знают и менты. Того, кто прячется, они в первую очередь ищут тоже здесь. Где больше рыбы, там и больше рыбаков.

Похоже, что очередная электричка привезла в город смену портовых рабочих. Смениваясь с потоком докеров и крановщиц, Олег попытался проскочить самое опасное место, привокзальную площадь. Но в своих голубых джинсах и белой рубашке на фоне серой пролетарской массы он был заметен со всех сторон. Как слон на футбольном поле, как белая роза в муравейнике…

Стараясь быть ниже и меньше, Олег понимал, что это не очень ему удается. Он печенкой ощущал опасность и чувства его не обманули. Жест сержанта с автоматом выдернул его из толпы. Дальше взмах руки под козырек и стандартное: «Ваши документики».

Два года назад Олег Крылов опубликовал крохотную повесть в маленьком издательстве. Вместо гонорара он выпросил удостоверение «сотрудника редакции». «Липы» здесь не было. Он действительно сотрудничал с издательством и написал свой шедевр под псевдонимом Денис Букин.

– Значит гражданин Букин?

– Да.

– А паспорт где?

– В гостинице.

– В какой?

– В «Волге». Вот гостиничный счет за вчерашнее число.

– С какой целью у нас в городе?

– Книгу пишу.

– Про что?

– Про Волгу. Про порт… Только что общался с рабочим классом. Изучал быт и нравы… Вы кого-то конкретно ловите или всех, кто в белой рубашке?

– Никого мы не ловим, гражданин Букин. Так, для порядка… Творческих вам успехов.

Получив назад свою полулиповую ксиву Олег поспешил подальше от привокзальных ловушек. Надо было бы идти неторопливо, но ноги сами понесли. А мент, он как овчарка – если убегаешь, значит не прав. Значит надо догнать и облаять.

Метров через двадцать Олег притормозил бег и пошел вразвалочку. Он даже притормозил у газетного киоска и оглянулся… Сержант держал перед собой планшет, что-то говорил по своей рации и смотрел точно на Олега. Ни на киоск, ни на девушку спарва, а точно на фигуру с неубойными приметами.

Белых рубах в Уварове не носили. Разве что на свадьбу. Но не в восемь же утра. И тогда уж не с голубыми джинсами.

В планшетке у сержанта могла быть фотография. Точно, вчера при оформлении в гостиницу администратор уволок паспорт на две-три минуты. Вполне достаточно.

Странно, что он не свистит и не догоняет. Возможно, такой приказ: найти, но не обезвредить. Поскольку клиент не ментовский, найти и сообщить куда следует. А куда, интересно, следует? Не в ФСБ же. И не в налоговую полицию… Заявку могла дать служба безопасности депутата Шишова. Самый нормальный вариант.

В привокзальную площадь упиралась главная улица города – Московская, бывшая Ленина.

Уже около дома номер три Олег засек, что за ним пристроились двое. Еще один страховал их в синем «Фиате».

Наружка явно не ментовская – их сразу видно. И не из ФСБ – тех вообще не видно.

Слежки Олег не очень испугался. Не в первый раз… Если сразу не скрутили и не набили морду, не все так страшно. Можно походить, подумать, а можно и оторваться в любой момент.

Размышлять на ходу не хотелось. Олег зашел в полупустое кафе и, взяв совершенно не нужный бутерброд, занял место в углу.

Попутчики внутрь не зашли, но прилипли к стеклам. Раз не зашли, значит им приказано не светиться. Но если торчат у окна, то явно не профессионалы. С улицы меня им видно плохо, они и думают, что я их не вижу.

На столе была разложена, забытая кем-то газета, типа московской «Из рук в руки». Олег положил на нее блокнот и, даже не листая, смахнул десяток телефонов.

Кофе в этом заведении был отвратительный, но зато можно было позвонить и даже бесплатно.

Олег сговорился с тремя. Первый продавал холодильник. Вещь хорошая. И деньги у Крылова были… Он вспомнил, что в доме тракториста Валеры стоит убожество типа «Саратова». Купить бы это чудо техники. Но не сегодня.

Хозяин очень хотел продать. Он хвалил своего любимца, гладил по белым импортным бокам… Олег сдался:

– Этот агрегат купит у вас мой друг по фамилии Гутман.

Уходя, уже открыв дверь Олег напомнил:

– Мой друг зайдет к вам в три часа. Вещь отдайте только ему.

– Да! Я буду ждать Гутмана ровно в три.

Еще в квартире, выглянув из окна Олег заметил, что синий Фиат стоит внизу без водителя. Значит ребята работают по схеме: один держит вход в подвал, второй – чердак, третий около квартиры.

Этот третий наверняка слышал последний разговор у двора. Кто-то должен будет сторожить Гутмана здесь… Проведена комбинация по внедрению дезинформации. Враг запутался, распылит силы и проиграет.

Второй хозяин продавал телевизор. Он тоже был согласен продать свой Филипс некоему Гутману. Он даже прокричал, когда Олег был уже в лифте: «Непременно жду Гутмана сегодня. Я и документы на технику подготовлю, и схемы…»

То, что ловят не его, а Гутмана Олег не сомневался:

«… Ну зачем я им нужен? Я честно блюду интересы своего клиента депутата Шишова. Пытаюсь найти, кто ему бомбу под кровать засунул. А Гутман – другое дело. Он свидетель обвинения по двум эпизодам. Каждой бочки затычка. Мало того, что двадцать лет назад в коробках прятался и подглядывал, так еще и сейчас при липовом похищении Самсонова засветился… А я в чем виноват? Ну заехал я дверью в лоб одному из этой команды. Так он первый начал. Зачем в номер с пистолетом вошел…»

Третий хозяин, продававший мебель, жил в старинном шикарном доме. Без лифта, но с действительно парадным входом при мраморной лестнице. Главное же преимущество: наличие черного хода.

Продавец мебели так и не понял, почему приятный молодой человек хочет вывезти купленные тумбочки непременно через черный ход. Хочет – пусть проверяет…

Олег оказался на соседней улице. Можно просто уйти, но глупо не использовать транспортное средство.

Фиат сиротливо стоял у парадного подъезда с навесом на цепях в стиле модерн.

Олухи не только ключ оставили в машине, но и двигатель не заглушили.

Стремительно покидая место угона, Олег понимал, что долго гонять на этом Фиате не стоит. Пропажу уже могли обнаружить и сразу же зазвучит в эфире: «Внимание, всем постам…»

Рация действительно зазвенела, но пока в бардачке Фиата. Эти олухи пошли на дело без связи.

Можно было не отвечать, но риск минимальный. Олег нажал красную кнопку:

– Слушаю.

– Что так долго, Филин? Вы у него на хвосте?

– Да.

– Еще раз предупреждаю: не светиться.

– Понятно.

– Не этот парень нам нужен, а Гутман.

– Понятно.

– Как на него выходите, сразу брать.

– Понятно.

– Живым брать и с вещами. Документы у него должны быть важные.

– Понятно.

– Возьмете и сразу везите в Бродники.

– Понятно.

– Это хорошо, Филин, что ты такой понятливый. Давай, действуй. До связи.

Олег положил рацию в карман и улыбнулся: «Они хотят доставить Гутмана в Бродники. Чудаки! Он уже с ночи там…»

Промелькнуло здание с вывеской «Телефон-телеграф». Хорошо бы остановиться и позвонить в Москву. Уже сутки не было связи с Савенковым. Старик может волноваться. И вообще – раз он руководитель операции, пусть дает руководящие указания.

Ясно, что остановить Фиат рядом с почтой, заказать разговор и ждать, когда тебя пригласят в кабину – это самый хороший вариант. Пора уже бросать это итальянское авто.

Звонить с сотового Олегу тоже не хотелось. Он мог прямо набрать московский номер и соединиться с шефом. Такая услуга красиво называлась роумингом. Но москвичей с мобильниками в Уварове кот наплакал. Сразу засекут, разговор запишут, возьмут на контроль.

Перед универмагом Олег свернул налево и, покрутившись на уваровских задворках, нашел удобную парковку между двух гаражей. Капот Фиата уперся в забор, а номер на багажнике закрыл поднявшийся бурьян. Теперь быстро не найдут.

В любом универмаге все самое нужное на верху. За сувенирами на четвертый этаж подниматься не будешь, а за штанами пойдешь.

Первым делом Олег купил дорожную сумку. Вскоре она распухла от голубых джинсов и белой рубахи. Новая одежда, штаны и рубаха, все было в серых уваровских тонах.

В отделе косметики Олег поболтал с продавщицей и купил «для своей девушки» флакон, на котором была счастливая дама с прической цвета воронье крыло.

Через десять минут блондинистые волосы Олега были как то самое крыло… Потом почернели брови и двухдневная щетина. Если бы не курносый нос, то явное лицо кавказской национальности.

Маскировку завершили не очень темные, но очень крупные солнечные очки.

Олег в последний раз оглядел себя в зеркалах примерочной и остался доволен.

Звонок сотового телефона застал его на выходе из универмага. Его номер знали только в Москве. Отвечать немного рискованно, но не отвечать глупо. Олег нажал кнопку и приложил мобильник к уху.

– Слушаю.

– Олег! Ты что это молчал целые сутки?

– Так получилось, шеф. Были сложности.

– Понятно, надо, Олег, срочно встретиться. Ты где сейчас?

– В Уварове.

– На какой улице?

– Да, такая тут… Не очень широкая улица… А вы где, шеф?

– И я в Уварове. Прилетел, понимаешь… Олег, у них улица Ленина есть?

– Была, сейчас это Московская.

– Вот давай на ней и встретимся. Через двадцать минут… Значит так, в самом начале Московской! Ты помнишь, на каком этаже Павленко живет? Вот у этого номера дома.

Олег еще раз удивился мудрости Савенкова. Хитер! Полковников в КГБ зря не давали… Он по тону Олега понял, что тот боится прослушки и возможного хвоста. Выход был предложен простой и почти без риска.

Фраза «в самом начале» была сказана для возможных слухачей. Номер дома – этаж Павленко. Ну кто в этом низкорослом Уварове догадается, что один из отцов-основателей «Совы» живет на двадцать четвертом. Если ожидается слежка, то сеть раскинут от первого до седьмого дома. Ну, до девятого! Дальше фантазия у них не пойдет, а за двадцать минут ничего проверить нельзя.

Олег вышел из универмага и осмотрелся… Рядом центральная площадь, где около пожарной каланчи скучает без клиентов группа местных таксистов-бомбил. Их Олег успел заметить еще утром, когда гулял в сопровождении двух олухов и синего Фиата.

Не доходя до центральной площади, Олег увидел домик, с которым вчера многое было связано. Здесь дважды была Лана, здесь работает сердобольный архивист с красивой фамилией Мышлевский… А вот и он!

Из-под вывески «Уваровский городской архив» действительно вышел Вадим Мышлевский. Сутулый, мятый, но с ключами от машины. Он открыл дверь стоявшего на тротуаре «Жигуленка» и занял место водителя… Одним прыжком Олег подскочил к машине и сел рядом:

– Привет, Вадим! Очень рад вас видеть.

– Я тоже… Но кто вы?

– Не узнал? Буду богатым… Я Олег. Ты был у нас вчера в гостинице… Вспоминаешь? Ты очень нам помог.

– Да, но вчера вы были несколько в другом виде…

– Ах, так тебя это смущает, – Олег провел рукой по своему вороньему крылу. – Да это я! Я себе волосы сменил… Поехали! Нас не должны видеть вместе.

Когда Вадим снимал правую руку с руля, было видно, как она дрожит… Олегу стало жаль парня. Вчера этот Вадим совершил подвиг. Даже два – подслушал разговор начальника и предупредил об опасности совершенно незнакомых ему москвичей. Но все это он делал сам, по велению своей совести. А тут вваливается в машину странный свежепокрашенный парень и заставляет делать что-то непонятное.

Они остановились у двадцать шестого дома по Московской. Оставалось только смотреть вперед и, при появлении Савенкова, начать движение. Дальнейшее в двух вариантах: или к автобусной станции, или, что лучше, прямо в Бродники.

Олег еще раз с жалостью посмотрел на Мышлевского. Развеселить его не получиться, но отвлечь можно:

– Если бы не ваша вчерашняя помощь, Вадим, не любовался бы я этой красотой… Симпатичный у вас город.

– Да, город великолепный. Старинный, но не старый… Все москвичи говорят, что у нас очень тихо, спокойно. Преступности почти нет.

– Да уж, почти… И название красивое. Уваров – что-то благородное, дворянское.

– Название действительно замечательное… Когда на нас татары наступали…

– Одни или с монголами?

– Вместе… Подходит к городку орда, местный князь котлы на костры и кипятит все, что есть: смолу, масло, квас… Татары с монголами на приступ, а им сверху на головы горшки огненные.

– Ну и что?

– Не понятно, Олег? Врага можно убить, уломать, уговорить. А наш князь татар… вместе с монголами уварил. И город стал Уваров.

– Согласитесь, Вадим, легенда довольно мрачная… Я живу в городе вареных татар.

– Может быть это и легенда. Вот по соседней Самаре еще интересней… В древние времена Волга называлась Ра. Слышали об этом?

– Слышал. Это, кажется, от слова «поле». Ратник, орала…

– Верно, Олег. Огромное водяное поле – Ра… Так вот, впадает в эту Волгу-Ра крупная речка и начинает ее теснить. Ра возмутилась. Ты, говорит, нахалка. Я великая река. Я Ра! А та отвечает: я сама Ра… Сама Ра… Это уже потом на этой речке город появился. А от борьбы их на Волге излучина осталась.

– Любопытно, Вадим. Сразу видно историка. Это мы серые в одном времени живем. А оно, наше время лишь «миг между прошлым и будущим. Все было, все было. Было и прошло…» И татары были в силе, и скифы, и греки.

– Очень точно, Олег… Кстати, о греках. Вы думаете, Стамбул это турецкое слово? Вовсе нет! Дело было так… Ведет предатель турок к Константинополю и все время на чистом древнегреческом сообщает: «Ис там поли», что значит «там город, в этом направлении». Турки берут столицу Византии и называют ее Истамполи. Потом Истамбул, а в нашем варианте Стамбул… Вы извините, Олег, я волнуюсь и говорю вам всякую ерунду.

– Даже очень интересно… Кстати, о ерунде. Вы думаете, Вадим, это русское слово? Вовсе нет! Петр Великий корабли построил и немцев пригласил наших мужиков муштровать. Те гоняли наших по палубе и по мачтам и орали: «Хир унд да», что значит «быстрее, туда-сюда». Наши к такому не привыкли: «Чего немец орет? Хир унд да… Ерунда какая-то». Вот так… Стоп, Вадим! Ерундой больше не занимаемся. Давай самый малый вперед… Надо взять на борт того круглого лысого дяденьку. Очень хороший человек.

После приветствий Савенков задал вопрос, который ошеломил Олега:

– Ты телевизор здесь смотришь?

– Не приходилось уже три дня в ящик не глядел.

– Серый ты, Крылов. Тогда слушай… Сегодня рано утром шел репортаж из вашего Уварова…

Через час они уже были в Бродниках.

Мышлевский не знал, что мостик через Северку хилый и случайно проехал по нему.

В доме Валеры Кошкина гостей не ждали. Никто не вышел на звук непривычного здесь мотора. Даже на крик: «Эй, хозяева, просыпайтесь!» никто не откликнулся, хотя голоса внутри были слышны.

Открыли дверь, вошли в горницу… Все были тут. Все живы и здоровы. Но все упорно сидели спиной к входной двери. Лишь Гутман на секунду обернулся, прижал палец к губам и быстро перенес его в сторону старенькой мигающей «Электроники».

Савенков с Олегом подошли и прислушались.

«… Мы только что повторили утренний репортаж о переговорах с похитителями Василия Самсонова. Все жители Уварова напряженно ждут новых известий с волжского берега. Так получилось, что сейчас жизнь заложника зависит не столько от специальных служб, сколько от мужества нашего депутата Андрея Шишова… Секундочку. Да! Мне сообщили, что на связь вышел наш корреспондент Лев Зайцев…»

Маленький щуплый репортер не очень походил на льва. Он в большей мере соответствовал своей фамилии. Но это был заяц-победитель. Он уже почувствовал, что его репортаж крутят все центральные каналы и сегодня он может затмить всех московских говорунов.

Зайцев был не только в центре событий, но и в ударе, в азарте:

– Вы слышите меня, Лев?

– Отлично слышу, Даша. У меня сенсационная информация. Андрей Шишов уже был в логове бандитов и провел с ними предварительные переговоры.

– Это очень опасно?

– Еще бы! Но Андрей Викторович сказал мне, что не думает ни о опасности, ни о губернаторских выборах. Главное для него – спасти человека.

– Когда все может завершиться?

– Через три часа. Я очень надеюсь, что журналисты центральных каналов не успеют к развязке.

– А почему через три часа? Не все еще готово? Выкуп привезли?

– Деньги уже здесь. По просьбе бандитов их привезли в двух резиновых мешках. Но похитители потребовали пригнать катер к косе. Вероятно, после обмена они хотят скрыться… И еще, через три часа стемнеет, а темнота друг бандитов.

– Спасибо, Лев. Будем ждать от вас новых сообщений. Очередное включение через три часа… Дорогие уваровцы! Вы только что видели, что Андрей Шишов жизнью рискует, спасая другого человека. Это уже не предвыборная болтовня… Я думаю, что все мы уже решили, за кого голосовать на губернаторских выборах.

Дальше пошли новости с полей, критика уваровских дворников, реклама, погода…

Казалось, что только сейчас все заметили приехавшего из Москвы Савенкова, скромного архивиста Вадима и его «Жигули» у забора, Олега, не спавшего более суток.

Начался военный совет в Бродниках. Савенков, как одноглазый маршал сидел в углу у печи и слушал соображения своих генералов. Собственно, соображали на двоих: Олег ставил каверзные вопросы, а Гутман отвечал на любой. Не всегда логично, но отвечал.

– Ты спрашиваешь, Олег, кому это выгодно. Отвечаю – всем!

– Так уж и всем. Шишову – понятно. Без пяти минут губернатор. А остальным зачем?

– Отвечаю последовательно. Воловик его правая рука. Или местное правительство возглавит, или в Совет Федерации пойдет. Согласен, Олег?

– Пожалуй… А Саблин?

– Отвечаю… Саблин – издатель. Почти все его книги печатались здесь, в Уварове.

– Ну и что?

– Так может он глаз на местную типографию положил. Шишов ее потом обонкротит и передаст Саблину. Логично?

– С некоторой натяжкой… А Лабода?

– Тут совсем просто. Полковник ФСБ успешно завершает дело, получает орден, а новый губернатор перетягивает его к себе на генеральскую должность. Согласен, Олег?

– Согласен… Остался пятый. Самсонов купается в деньгах. Зачем нефтяному королю в эту авантюру ввязываться.

– Первое, он не король, а так, один из министров маленького королевства. Второе… Сам не знаю зачем ему это надо… Вадим, тут у вас в губернии нефть не нашли?

– Нефти нет у нас… А вот трубопроводов полно. Все, что из Сибири, все через нас… И заводы нефтеперегонные есть…

– Вот тебе, Олег, и ответ. Выберут Шишова – «Макойл» все к рукам приберет…

Савенков слушал, воспринимал, но думал о своем… Угораздило его ввязаться в это гнилое дело! Для этого ли «Сова» создавалась? Ей по силам мелкие грызуны: мошенники, вымогатели, жулики всех сортов. В крайнем случае – разбой или угроза убийства… Но дело Шишова так и начиналось. Невнятные подметные письма. Но кому? Шишов политик, а это грязное дело. Вот и вляпались… Кроме пятерых, воцарение Шишова выгодно почти всей местной верхушке. Ими наверняка уже куплены и уваровский менты, и суд, и пресса. Все его поддержат. А кому нужна «Сова»? Сожрут и косточек не оставят… Гутман, он не мальчик. Знает зачем рискует. А девчонку-то кто в это дело впутал?

Вспоминать это было неприятно, но поездку всех на Волгу благословил сам Савенков. На дачных грядках расслабился. Не проявил прозорливости… Старый дурак!

Теперь надо срочно выходить из ситуации… Уходить, но достойно… Чуть-чуть еще поработать и уходить…

Савенков встал и все замолчали, ожидая мудрых указаний.

– Вы, друзья, стратеги. Все, что вы говорили, правильно, но на главный вопрос вы не ответили… Почему деньги привезли в резиновых мешках?

Свою дискуссию Крылов и Гутман вели стоя. После странного вопроса Савенкова они сели. После глобальных вопросов борьбы за губернаторское кресло проблема двух мешков была, как падение с высот на землю… Первым приземлился Олег:

– Тут нет большого вопроса. Мешки резиновые, чтоб деньги не промокли.

– Логично! Кто их будет мочить.

– Кого?

– Не бандитов же, деньги от чего могут промокнуть?

– От воды…

Олег хорошо знал шефа. Савенков любил покрасоваться, но никогда для этого не задавал идиотских вопросов. Раз задает, значит что-то имеет ввиду.

– … От брызг. Они же на катере хотят сматываться.

– От брызг и кейс бы сгодился. Стандартная упаковка для баксов. Лимон влазит… Я понял, вы добыли в архиве планы строений этого графа. Нет ли там и охотничьего домика?

Через минуту со стола Валеры – тракториста исчезли остатки еды, посуда, бутылки. Лана наспех протерла липкую поверхность и выложила папку.

Планы были все и в полном порядке: дом в центре Уварова, усадьба в Бродниках, охотничий домик.

Савенков взял общие планы где была Волга, окружающий лес, дорога. Олегу показалось, что шеф знает, что ищет.

Гутман завладел схемой усадьбы и через минуту оживился. Он начал рассматривать лист на свет, нюхать, щупать. Возможно, что он обнаружил бы улики, но это была лишь ксерокопия. Впрочем, и на ней Саша кое-что заметил:

– Смотрите! Вот двойные пунктирные линии. Две дорожки. Одна в лес ведет, вторая в заливчик, а третьей нет. Подчистили, срезали бритвочкой, как двойку в дневнике. Даже на ксерокопии следы видны… Вот здесь должна быть линия. От усадьбы, через баню и к Волге.

Все вслушивались и пытались понять, почему кто-то подчистил дорожку, ведущую через баню. Лишь Лана честно созналась:

– Я ничего не понимаю. Это же план усадьбы, а домик на другой стороне Волги… И при чем здесь баня?

– Объясняю для непонятливых… Эти линии – подземные ходы. Зачем их граф понастроил, не знаю… Любовниц принимал или на рыбалку от жены и в охотничьем домике. И ведет он в довольно большую заводь. Вероятно, там все заросло камышами и никакого спецназа нет. Они выше, по забору стоят, периметр охраняют… Эх, посмотреть бы с чердака на это место. Ни у кого бинокля нет?

Впервые голос подал Валера:

– У меня телескоп есть.

– Что?!

Следующую фразу Гутман произнес чуть ехидно и очень сочувственно:

– Валера, ты виски пьешь из граненых стаканов. Зачем тебе телескоп?

– Так интересно же… Скучно одному. А я читал, что на звездах люди живут. На двух так уж точно – на Альфе Центавра и на Тау Кита. Я их нашел на небе, но планет не видно. У моей оптики слабая разрешающая способность…

Гутман удивленно крякнул и продолжал:

– И без телескопа ясно как все будет происходить… Шишов берет деньги и идет в домик. Его бойцы хватают мешки и по подземному ходу к заводи. Акваланги за спину и на наш берег… Черег двадцать минут выходит Шишов с подбитым глазом и со спасенным Самсоновым.

– А зачем подбитый глаз?

– Для электората. Теперь для избирателя он не просто герой, а пострадавший за правое дело… Скажите, Игорь Михайлович, вы все это знали?

– Не знал, но догадывался… Теперь, Олег, повторяю вопрос. Почему мешки резиновые?

– Чтоб деньги не мокли.

Глава 8

Только к вечеру Лев Зайцев начал понимать, что наступил его звездный час. Он уже начал мечтать о всенародной славе… На базе сегодняшних репортажей он сделает яркий фильм. Надо только потренироваться и выработать многозначительный и одновременно вкрадчивый голос. Так говорит гипнотизеры. Так говорили Кашпировский и Доренко…

Потом его пригласят на центральный канал. Это уже и слава, и большие деньги. Постоянно большие, а во времена предвыборные – огромные деньжищи!

Зайцев успел даже придумать название своей будущей передачи. Просто и солидно: «Здравый смысл».

… Врать он не будет никогда. Нет смысла. И из правды можно составить нужную картинку. Хочет, например, «хозяин» утопить политика А.– пожалуйста. Ловим беднягу на банкете и, пока он не успел прожевать икру, спрашиваем о потребительской корзине пенсионера. …На следующий день ловим жертву, выходящую из Мерседеса, и спрашиваем о росте цен на городской транспорт… Все! Через неделю такой тихой охоты депутат А. Выбит из седла вместе со своим рейтингом… И никакого вранья!

Хорошо мечтать на травке под сосной, да еще с видом на Волгу… Зайцев понимал, что все это возможно при двух условиях. Первое – должны опоздать к развязке московские репортеры. И еще – надо самому совершить нечто яркое. Пока он ведет беседы у стационарной камеры. Хорошо, но мало. Надо проникнуть, снять бандитов в их логове, с дрожащей камерой участвовать в захвате… Хорошо бы еще и ранение получить. Легкое…

За последние сутки Лев Зайцев хорошо изучил местность вокруг охотничьего домика. И среди группы захвата, и среди спецназа, охранявшего периметр, он был своим человеком. Он предлагал оператору снимать всех и обещал, что это будет в эфире. А кому не приятно видеть свою физиономию на экране?

Кроме того, Зайцев еще утром получил от полковника Лабоды полный спецназовский камуфляж. Форма обязывает. В своем обычном костюмчике Лев вел бы себя более спокойно. В пятнистом комбинезоне с рычащим барсом на рукаве тянуло на подвиги. Очень тянуло!

Лев встал с мягкой травки и, придерживая сумку с камерой, пошел поближе к месту действий.

Скоро начнется самое интересное. Депутат Шишов пойдет выкупать Самсонова. Предполагалось, что похитители возьмут деньги и как честные люди взамен отпустят парламентера и заложника. Что будет дальше – никто обсуждать не хотел.

Зайцев знал о катере, который запросили бандиты. Но катер внизу на косе. До него долгий спуск по крутому бережку. И неужели те, получившие два миллиона баксов, так наивны, что надеются спокойно дойти до легкого катера. Кто им даст? Кто разрешит завести мотор и из-за острова на стрежень, на простор речной волны…

Оператор дежурит у ворот. Его задача заснять вход-выход Шишова. А Зайцеы направился к забору. Его несколько раз останавливали, узнавали, а он как пароль произносил фразу: «Полковник разрешил…»

Дальняя часть забора почти не охранялась. Зачем? Сразу крутой спуск, а внизу почти болото и волжский заливчик с камышом и густой ряской на тихой водной глади.

Еще утром Зайцев заметил, что одна из секций забора держится на честном слове, на трех проволочках. Делая вид, что разглядывает домик в глубине сада, Лев проволочки раскрутил, секцию отодвинул и прыгнул в густой бурьян уже на вражеской территории.

Даже мечты о Москве ушли на второй план. Адреналин в крови так приятно возбуждал, что все остальное казалось мелочным, суетой сует… Зайцев стал ощущать себя Львом.

Он пополз… Камуфляж был очень кстати. Желто-зелено-коричневые пятна сливались с неухоженной августовской травой.

Первая преграда – развалины графского погреба. Груды затянутых землей кирпичей и торчащие во все стороны недоржавевшие железки.

Графские развалины огибали домик и близко подходили к задней его части, где когда-то была кухня.

Зайцев полз, оставляя на дореволюционной арматуре и современных кустах шиповника клочки подаренного утром комуфляжа.

На повороте он оглянулся. В просвете между кирпичными холмиками была видна площадка, а за ней ворота главного входа. И именно в этот момент ворота колыхнулись. Между створками протиснулась неуклюжая фигура. Похоже, что к его спине была привязана тонкая ветка с белой тряпкой наверху.

Прошлый раз Шишов шел к похитителям, размахивая белым флагом. На этот раз его руки были заняты: в каждой по пухлому, почти круглому резиновому мешку.

Зайцев повернулся и активней заработал локтями: надо успеть к раздаче… В голове шевелилась одна дурацкая мысль: «Сейчас круглая сумма в круглых мешках попадет к круглым дуракам? А что? Разве можно назвать похитителей умными? Отпустят они заложников, а как уйдут из окружения? Босиком по траве убегут? Нет, штурма им не избежать в любом варианте. И начало атаки будет снято изнутри.

Отбросив в сторону сумку от простенькой бытовой камеры Лев в несколько прыжков достиг задней двери домика.

Он искренне обиделся, когда обнаружил, что дверь элементарно заперта изнутри. Явное нарушение прав журналистов! Где свободный доступ к информации?

Рядом с крыльцом стоял огромный красный ящик с песком. Прямо над ним узкое окно. Было видно… Нет, чувствовалось, что оно не заперто… Лев прыгнул.

Перевалившись через подоконник он оказался на лестнице, которая и в прямом смысле была черной: захламленная, старая, грязная.

Подниматься наверх через бочки и ящики было невозможно. Лезть вниз, в подвал – бессмысленно.

Зайцев попытался без шума и пыли приоткрыть дверь первого этажа. Получилось! Он оказался в огромной кухне.

Первое впечатление – это декорация фильма из времен, когда еще не изобрели электричество: русская печь с занавеской наверху, сундуки, лавки и самовар у окна. При советской власти здесь добывалось только слоев десять краски на стенах и послевоенная газовая плита.

Прикрыв за собой дверь, Лев, ступая мягко, как пантера в ночном лесу, сделал первые шаги… Половицы не скрипели.

Выходов из кухни было два: один на черную лестницу, куда возвращаться не хотелось, и второй – на барскую половину.

Зайцев подошел к двери в тот момент, когда в гостиной раздались радостные голоса. Он наклонился. Через дырку на месте замка было все видно: вошедший в комнату Шишов обнимает всех, потрясая мешками… Бандитов четверо и двое из них в каких-то странных спортивных костюмах.

Трудно было ожидать, что похитители почти в обнимку с заложниками пойдут на эту всеми забытую кухню. Но они направились именно к этой двери, где была дырка, в которую смотрел правый глаз Льва.

Зайцев вскочил… Он уже не успевал развернуться, пробежать к двери черного хода, открыть, спрятаться, закрыть… Ближе всего была добротная русская печь. Стараясь не разбить камеру, Лев вспорхнул на сундук и юркнул за занавеску… Он никак не мог вспомнить, как называется эта надпечная каморка размером чуть больше верхней полки в купе. «Не помним мы своих корней. Надо об этом передачу сделать…»

На кирпичах с давно истертой побелкой лежал ароматный тулуп. Под потолком висели маленькие сухие веники из лесных трав. Кто собирал их и когда?

Лев свернулся калачиком и затих, стараясь не дышать, не колыхать занавеску.

Прямо под ним громко топали, двигали сундуки, скрипели, скрежетали. Все делали молча. Лев услышал лишь одну фразу с акцентом кавказской национальности: «Командир, ласты забыл… Держи, дорогой!»

Потом что-то хлопнуло, опять послышался грохот задвигаемых сундуков и топот уходящих ног.

Лев выглянул, осмотрелся, спустился… Странная компания, уходя, не закрыла дверь.

Он лег на пол, пополз и выглянул из-за печки: сразу за кухней в обе стороны шел коридор, а прямо напротив дверь в гостиную с множеством кресел, диванов и столиков. Голоса были слышны, но никого видно не было… Значит и его видно не будет.

Работая локтями, Зайцев двинулся вперед, держа перед собой камеру как оружие. Он и точно был похож на автоматчика, выползающего из окна.

Вперед и налево! Там в конце коридора была еще одна открытая дверь.

Зайцев вполз в столовую. Массивный стол на дюжину персон, казенный буфет из карельской березы и картина с медведями в лесу.

Комната была проходная. Вторая тоже открытая дверь, вела в гостиную. Лев пополз под столом по ковру с куцым ворсом.

Шторы в гостиной были задернуты. На полировке пустых книжных шкафов плясали блики от пышущего жаром камина.

Зайцеву везло: четверо, находившихся в комнате, стояли спиной к нему и сквозь просветы в шторах вели наблюдение за двориком и воротами.

Соседний диван стоял углом и за ним было очень уютное пространство. Лев вполз в гостиную т юркнул в пыльный закуток.

Теперь из своего укрытия он мог с определенным риском снимать происходящее и совсем без риска слушать.

Разговор был странный, не очень для Зайцева понятный. В другое время он быстро бы блокировал соображалку, переключив все силы только на две цели: получить сенсационные кадры и выжить.

Тема разговора повторилась несколько раз. Двое похитителей с интонациями торговцев зеленью с Центрального рынка беспокоились порядком оплаты их труда. Успокаивал их Шишов: «Потерпите еще десять минут… Десять минут и вы свое получите…»

У Зайцева затекли конечности. Он не понимал, что ждут похитители, почему не считают деньги, не отпускают заложников, где еще двое бандитов. И вообще – когда начнется штурм?

В какой-то момент все засуетились… Шишов поставил похитителей в центре комнаты, отошел на несколько шагов и вдруг в его руке появился пистолет… Шансов у бандитов не было – четыре выстрела и по две дырки в груди у каждого…

Самсонов рванулся к буфету, вытащил еще два пистолета и начал стрелять с двух рук по стенам.

Все это Лев видел через глазок видеокамеры. Он поднялся, во весь рост и снимал, снимал, снимал… «Эти кадры обойдут весь мир! Заложники освобождают себя сами… Журналист Зайцев проникает…»

Самсонов развернулся в угол, намереваясь и туда послать пару пуль… Вид дикой фигуры в оборванном камуфляже заставил его выкрикнуть пару междометий, после чего он задал осмысленный вопрос:

– Ты кто?

– Журналист… Теле…телевизионщик.

– Как ты здесь?

– Прополз.

– Один?

– Один… Вы не представляете, какие кадры получились. Мировая сенсация… Скажите пару слов, господин Самсонов.

Зайцев вскинул камеру и замер. В глазок объектива он видел, что на него направлен пистолет. Он увеличил картину: вот палец на спусковом крючке, вот ствол с черной маленькой дырой, из которой вдруг вырывается пламя…

Репортер взмахнул рукой, пытаясь прикрыть грудь. Камера отлетела к камину, раскрылась и из нее вылетела маленькая кассета… Боль была острой, но недолгой! Через мгновение она прошли вместе со всем остальным… Последний взмах руки потянул его вперед и Зайцев мягко повис на спинке дивана.

Оставшиеся в живых, чувствуя незапланированную потерю времени действовали максимально быстро.

Первым делом Самсонов подбежал к камере, взял вывалившуюся кассету и аккуратно поместил ее в камин между пылающих березовых поленьев. Черненькая коробочка с надписью «Сони» сразу вспучилась, лопнула и поплыла. Потом он протер один из пистолетов и вложил в руку «бандита». Шершавой рукояткой другого пистолета попытался ударить себя в лоб. Замах был крутой, но на последнем сантиметре инстинкт самосохранения затормозил руку. Правда, на покрасневшей коже появилась легкая ссадина и этого было вполне достаточно.

Теперь предстояло самое сложное. Самсонов подошел к Шишову и с расстояния в метр стал целиться ему в левую руку чуть пониже плеча:

– Шишок, оттяни кожу что ли… Вот так. Ну, держись!

Выстрел. Пуля, прошив хилый депутатский бицепс, в щепки разнесла угол довоенного карельско-березового шкафа.

От вида собственной крови у Шишова закружилась голова. Ватными ногами он сделал три шага и прилег на пол рядом с диваном, на спинке которого висел репортер-неудачник.

Самсонов протер пистолет, сделавший последний выстрел и вложил его в руку второму «бандиту». Осмотрев поле битвы он сам рухнул в центре комнаты.

Последние указания Титан давал из положения «лежа».

– Шишок, ты живой?

– Живой… Но надолго меня не хватит. Кровь теряю.

– Держитесь, Адрей… Кстати, Андос по-гречески мужик, самец. Вот и будь им.

– Постараюсь.

– Слушай, Шишок, новую вводную… Дело было так: вдруг появляется этот драный репортер, ты бросаешься, закрываешь его своим телом и одновременно стреляешь из данного тебе Лабодой пистолета… Остальное, как и договаривались…

Самсонов успел секунда в секунду. На последней фразе инструктажа послышался треск разбиваемой двери, звон стекла во всех окнах и залихватские визги спецназовцев, которым они подбадривали себя и пугали бандитов. Впрочем, тем уже было не страшно.

К воротам они вышли, поддерживая друг друга. Встречавший их Лабода указал на камеру, за которой суетился взволнованный оператор. Он все еще искал глазами Зайцева, но упустить кадр было нельзя. Выскочив вперед оператор сунул Самсонову микрофон, вернулся за камеру и махнул рукой.

– Я благодарю всех, кто учавствовал в моем спасении… Надо бы радоваться, но только что на моих глазах погиб человек. Хороший человек…

Микрофон перехватил окровавленный Шишов:

– Уваровцы, друзья мои! От бандитской пули погиб наш друг, тележурналист Лев Зайцев… Я сделал все, что мог, но мне не удалось его спасти… Смерть вырвала из наших рядов…

Шишов закачался. Голос его задрожал, а по щекам потекли слезы. Плакал он натурально – рука действительно болела. И вообще – себя раненого было очень жалко.

Врач и санитар подхватили кандидата в губернаторы, положили на носилки и собирались тащить, но он остановил их, слушая речь Самсонова:

– Друзья, это был поступок героя… Репортер появился вдруг, из-за дивана. Бандиты начали стрелять и тогда ваш депутат бросился своей грудью прикрывать журналиста. Уже в полете он достал пистолет и застрелил двух моих похитителей.

Оператор из-за камеры выкрикнул вопрос:

– Кто были эти люди?

– Их было четверо. Я точно знаю, что они из одной южной республики. Из горячей точки.

– Вы намекаете на чеченский след?

– Оставили это… Так вот, Шишов собой прикрывал журналиста и получил две пули. Одна отскочила от бронежилета, а вторая раздробила левую руку… Это героизм. Я потребую наградить депутата Шишова орденом…

Сам герой лежал на носилках и блаженно улыбался. «Пока все складывается. Даже Зайцев удачно влез. В масть лег… Только зачем так откровенно дурить народ? Нет же у меня бронежилета…»

* * *

Двое в ластах лежали на прибрежной траве. Вокруг них суетилась толпа с лопатами и вилами. Толпа из семи человек.

Больше всех суетился хромой Валера. Он сразу признал Савенкова за старшего и обращался только к нему:

– Я не сильно их приложил, Михалыч? Я ведь аккуратненько. Я их плоскостью лопаты, не ребром…

– Все нормально, Валера. Живы они. Вырубились просто. Очухаются.

– Тот у меня тоже только вырубился, а мне три года дали… Не хочу я больше сидеть, Михалыч.

– А кто хочет? Не боись, Валера. Пока мы действуем в рамках закона.

– И тогда все было в рамках… Он на ней, она орет. Явное насилие над личностью. А меня… Справедливо это, Михалыч?

– Времена, Валера, были застойные. Гнусные были времена.

– А сейчас лучше?

– Не лучше, но иначе… Значит так, вяжем их и тащим в баню. Ласты можно не снимать. В пути всем молчать! Глаза голубчикам завязать! И старайтесь не следить. По камушкам идите, по камушкам..

Первый очнулся еще в пути. Его, на всякий случай разместили не в бане, а под ней, опустив тело в сырость подземного хода.

Второй приходил в себя медленно, но приходил.

Назвавшийся груздем Савенков взял на себя команду всем парадом. Команды он отдавал шепотом и вне пределов бани:

– Клиента раздеть!

– … Уже раздели.

– Что под резиной?

– Костюм Адидас. Не родной, но вполне приличный. Не Китай.

– Понятно… Обувь есть?

– Ничего, кроме ласт.

– Понятно… Валера, у тебя водка есть?

– Нет, Михалыч… Коньяк есть.

– Какой?

– Камю.

– Подойдет… Литр найдется?

– Да его у меня хоть залейся! Закуска нужна?

– Нет, Валера. Обойдется он без закуски… Сможешь этому водолазу литр в глотку влить?

– Без проблем… Надо только челюсти демократам развести. Дальше, шланг вставлю и через воронку… Но огурчик я ему все же принесу. Зачем над человеком издеваться?

Перед заправкой клиента Савенков вошел в баню и, стараясь изменить голос, громко произнес:

– Поздравляю, капитан. Взяли вы его классически… Я думал, вы его прямо в воде скрутите. Впрочем, понимаю – плыть далеко и мешок вам мешал… Полковник Лабода уже передал вам благодарность. Ждите премии…

После заправки клиента подождали минут двадцать. Кондицию определяли на слух. Когда он перестал грозить и чертыхаться, а начал мычать и сюсюкать, водолаза переместили за заднее сидение Жигуленка.

Савенкову не хотелось отправлять в Уваров одного Мышлевского, но по другому не получалось:

– Ты не волнуйся, Вадим. Он сейчас спокойный. Видишь, заснул, бедняга… Значит так, довезешь его до местного вытрезвителя и там на видном месте выгрузишь… Вот тебе две тысячи долларов. Штуку ему в карман, а десять бумажек разбросай вокруг тела. И бутылку от Камю рядом положи…

Архивист не отказывался, но и большого энтузиазма не проявлял.

Валера решил его подбодрить:

– Мы же за правое дело! И все в рамках закона. Эти гады два мешка баксов у народа украли.

– Ну, не у народа, а у фирмы «Макойл».

– А фирма где взяла? Она как раз у народа и украла. А мы все людям вернем. Верно, Михалыч?

Видимо, испугавшись своей последней фразы, Валера поправился:

– Или вернем, или на доброе дело стратим. Верно, Михалыч?

Глава 9

Происходящее очень походило на разоблачение врага народа. Подсудимый стоял в центре комнаты перед столом, за которым восседала «тройка», решавшая его судьбу. Могла бы сидеть и «пятерка», но полковник Лабода писал отчеты о вчерашнем взятии охотничьего домика, а спасенный Самсонов улетел в Москву. Улетел, но обещал вернуться. Ему, естественно, надо было поблагодарить главу «Макойла» за выкуп, убедить, что секретов фирмы он похитителям не выдал и выпросить десятидневный отпуск для поправки здоровья.

Подсудимый стоял с понурой головой, ожидая вопросов, но сидевший на председательском месте Шишов шепотом переговаривался то с Воловиком, то с Саблиным и, казалось, не замечал парня в спортивном костюме и с виноватым лицом.

Наконец, взглянув на часы, Шишов включил телевизор и впервые обратился к подсудимому:

– Смотрите и вы, гражданин Сазонов. Внимательно смотри, стервец!

Сазонов моментально выполнил команду и развернулся к экрану. Он стоял широко расставив ноги и сцепив руки за спиной. К этой позиции номер один за две ходки в начале девяностых он успел привыкнуть.

На экране шли местные новости «Уваровский мередиан».

Сначала говорили о журналистском подвиге Левы Зайцева, который «отдал всего себя… находясь при исполнении… высоко нес знамя правды… он честь и совесть нашего телевидения!»

Потом перешли к героизму депутата Шишова. Люди на улицах Уварова заявляли, что не мыслят себе другого губернатора, рабочий у станка говорил о мужестве, доярка возле коровы восхищалась храбростью Шишова, очкарик у микроскопа сообщал о выдающемся уме депутата.

Кстати показали короткие зарисовки из жизни депутата: Шишов на трибуне, он же сажает дерево, он же с детьми, он же ведет трактор…

Перед сводкой погоды для развлечения публики объявили репортаж из местного вытрезвителя.

Шишов во второй раз обратился к парню в спортивном костюме:

– С этого месте, господин Сазонов, смотри во все глаза. Смотри, гад!

Под тусклые кадры о мрачном помещении шел любопытный текст:

«То, что в нашем Уварове есть вытрезвитель, не удивительно. То, что наш герой москвич, тоже не очень удивительно. И в столице любят выпить.

То, что гражданин Сазонов довел себя до кондиции коньяком Камю, удивительно, но не очень. То, что возле его пьяного тела были во множестве разбросаны сотенные бумажки, тоже не сенсация. Богатые часто сорят деньгами.

Шоком для нас оказалось то, что сотрудники вытрезвителя все деньги собранные вокруг Сазонова и в его карманах пересчитали, внесли в протокол и спрятали в сейф. Утром, когда за постояльцем приехали его друзья, все было возращено! Можете не верить, но такой факт действительно имел место… Слава работникам уваровского вытрезвителя!»

Шишов выключил телевизор. Подсудимый сразу же развернулся и уставился на «тройку» похмельным, но честным взглядом. Он готов был говорить правду, только правду и ничего кроме правды.

Самым нервным из состава суда оказался Юрий Воловик. Сверкая красными от злости глазами, он стукнул ладонью по столу и заорал:

– Где деньги, гад!?

Шишов, как председательствующий, сразу осадил народного заседателя:

– Не надо эмоций, Юрий Игоревич. Хотя вопрос к Ивану Сазонову поставлен правильно… Где деньги, Вань? И где напарник твой? Куда дел ты Пашу Грошева? Ты с ним пил?

– Я не пил.

Воловик опять не выдержал такой откровенной лжи:

– Не пил?! Ах ты паскуда… Да ты и сейчас еще с бодуна не слез. А вчера был как стелька, как свинья поросячья!

– Пьяный я был, но не пил. Меня насильно… Через трубочку.

Несмотря на остроту ситуации, Шишов был настроен добродушно и несколько иронически.

– И куда же тебе трубку вставляли, Вань?

– В рот… В глотку. И через воронку коньяк заливали… А что я мог сделать? Я связанный сидел. Весь: и глаза, и руки, и все остальное.

– Становится интересно, Иван. Давай с самого начала… Вот приплыли вы к берегу. И что дальше?

– Приплыли… Выходим на берег. Паша впереди, я за ним. Но оба идем задом.

– Почему задом?

– Ласты мешают… Прошли метра три. Я уже собирался на травку сесть и вдруг бах!

– Что значит «бах»?

– Удар сзади и я вырубился… Посмотрите, на затылке шишка осталась… Это Паша меня приложил. Точно знаю. Я их разговор подслушал… Они-то думали, что я еще в отрубе.

Сазонов попытался воспроизвести несколько фраз, которые он услышал в бане. Дальнейший его рассказ, как ему раздвигали челюсти, вставляли, вливали, все это не произвело на «тройку» серьезного впечатления. Но Шишов требовал дословно и с интонациями воспроизвести короткий текст, «случайно» услышанный Сазоновым.

Все, что рассказал еще не протрезвевший парень в спортивном костюме было так нелепо, что этому верилось.

И еще – в красноватых глазах Ивана светилась преданность, честность, и глупость. Он просто не способен был что-либо сочинить. Тем более, такое заковыристое, такое нелепое… Получалось, что Паша Грошев капитан ФСБ, а деньги сперла некая группа под руководством их верного друга Гарика Лабоды… Сочинить такую дикую ложь примитивный Ваня Сазанов просто не мог. Не его уровень… Но если это не ложь, то что это? Правда?

Когда стало ясно, что ничего больше Сазонов не вспомнит, его отправили в подвал: и убивать пока рано, и отпускать нельзя.

Шишов хорошо понимал, что еще час назад ситуация была намного проще. Ну, украли два дурака деньги. Сумма крупная, но не смертельная. Будучи губернатором такие деньги можно за пару месяцев отбить.

Это понимал не только Шишов. Особенно нервничал Воловик:

– Не верю я этому парню. И Гарику не верю. Никому не верю… Кстати, а откуда эти аквалангисты взялись? Шишок, ты все о них должен знать…

– Я и знаю… Гарик их привел. Сказал, что лично их знает… Сазонов, кстати, два раза сидел.

– А второй?

– Грошев, кажется, не сидел.

– Вот. Все сходится. Раз Грошев не сидел, то вполне может быть капитаном ФСБ… Гарик всю операцию разработал. Он привел своих людей. А Иван Сазонов так, для прикрытия. Чтоб было на кого свалить.

Молчавший до сих пор Саблин оказался самым решительным:

– Все ясно. С Гариком надо кончать! Заигрался полковник Лабода. Предавший раз уже не остановится.

– А вдруг это не он?

– А кто же? Он это… Вы коньячную бутылку видели? Из твоего, Шишок, винного погреба. Сазонов туда доступа не имел. А Гарик имел! Сам видел, как он бутылки снизу таскал… Кончать с полковником надо… Есть возражения?

Воловик дипломатично согласился:

– Может быть предварительно с ним поговорить. Образумить… Хотя, о чем с ним говорить?

Шишов сразу перевел разговор в практическую плоскость:

– Кому поручим? Полковник ФСБ – это вам не хвост собачий. Тут чисто надо сработать.

Саблин ждал этого вопроса:

– Никому поручать не надо! Я сам пойду… Лучше бы и вчера я сам акваланг надел…

Он подошел к телефону и позвонил Лабоде. Долго объяснял, что вышел на связь Гутман, что он готов все решить миром, но просит о встрече без свидетелей. Место встречи – старый песчаный карьер в пяти километрах от Бродников. «И никакого спецназа, Гарик. Никому ни слова. И его спугнем и шуму наделаем… Хорошо! На твоей машине, но без водителя…»

Саблин положил трубку, взглянул на часы и направился к двери. В последний момент он оглянулся, вынул из кармана пистолет, покрутил его перед глазами, зачем-то стер со ствола пылинки и заложил за брючный ремень почти на спине.

– Послушай, Шишок. Нет ли у тебя складной саперной лопатки?

* * *

В жаркий полдень рыьа не клюет. Особенно в пятницу. Она ждет вечера, когда уставший за неделю трудовой люд Уварова, звеня бутылками, будет размещаться на уютных прибрежных лужайках около плесов и заводей.

Рыба не клевала, но Гутман сидел на корме с удочкой, периодически подергивая ее в разные стороны. Сидевший на веслах Егор действовал неуклюже, поднимая кучу брызг, но лодка тем не менее скользила вниз по течению. Под видом рыбаков им надо было проскользить километра два, до небольшого островка.

Природа и погода располагали к мирным беседам.

– Послушайте, Александр. Я никак не пойму. Все время передают, что Шишов лично застрелил двух похитителей. Но это же были его люди. Зачем же он своих?

– Своих?! А где у него свои? Он наверняка этих двух в первый раз тогда увидел… Представь, Гоша, кто-нибудь, да хоть наши аквалангисты, идут на местный рынок и вербуют двух дагестанцев для веселого спектакля. Понятно, что за большие деньги… Вербуют и не говорят, что в спектакле им уготована роль… Ромео и джульетты.

– Это в каком смысле?

– А в том, Гоша, что оба актера в финале погибают… Лица у них кавказские, а значит склонны к похищению людей. Будут шерстить их связи и все впустую… Это называется ищи-свищи.

– Получается, Саша, что этот Шишов случайных людей убил? И такого человека хотят в губернаторы? Да, он просто убийца. Хуже, он – сволочь.

– Наивный ты, Гоша. Ты только сейчас это понял? Кстати, о сволочи… Интересное слово. Здесь на Волге его и придумали. Еще при Екатерине… Крепостные к свободе тянулись. Бежали на Дон, на вольные хлеба. Снимались с мест и вместе со скарбом брели на юг. Тащились, волочились. Вот и называли таких беглых сволочами… Я, брат Егор, историк. Мудрый человек… На правое весло налегай. Сейчас носом в песок упремся.

Егор выскочил первым и, схватившись за борт лодки, вытащил ее на песок.

Место для акции было отменное: шалаш в глубине пляжа, рядом добротный столик из обломков горбыля и кострище, обложенное камнями. Если именно сюда вечером не приплывут уваровские рыболовы, то это будет очень странно.

На дне лодки лежало несколько мешков. Их содержимое надо было живописно разбросать на природе.

Они вытряхивали на травку акваланги, резиновые костюмы, маски, ласты. Все было стерильным, без единого отпечатка.

На самое видное место легли пустые денежные мешки, а между ними записная книжка того типа, что все еще сидел в каземате под баней.

Быстро соорудив веник из местной растительности, Гутман стал отступать к лодке, заметая следы.

Теперь они поменялись ролями: Егор ловил рыбу, а Гутман греб против течения, приближаясь к Бродникам. Скорость была около двух узлов, а значит шлепать веслами придется около часа.

На первых минутах плаванья Гоша забросил удочку и спиннинг в его руках тряхнуло и повело.

До этого он никогда в жизни не ловил рыбу и никогда не ощущал этого азарта, который сродни самым вкусным удовольствиям в жизни человека.

Чуть не переваливаясь через борт, Егор дергал спиннинг во все стороны и одновременно крутил катушку и победно вопил.

Неожиданно над водой появилась щучья морда с печальными глазами… Азарт пропал моментально. Гоша отвернулся, пытаясь не встречаться взглядом с красивой рыбиной. «Зачем я это сделал? Сейчас я ее вытащу и она будет долго умирать на дне лодки. Чем я не убийца? И ведь не в частном бою я победил. А подло приманил несчастную рыбку на блестящую блесну…»

Егор перевалил килограммовую тушу через борт, ловко обернул ее пустым мешком и, склонившись как над малым ребенком, с трудом и царапинами извлек блесну из зубастой пасти.

Красивый взмах руками, блеск чешуи на солнце, изгиб летящего щучьего тела, всплеск, круги на воде и тишина.

Гутман видел все это. Видел, но весел не бросил. Он только стал обиженным и ворчливым:

– Ты что сделал, Емеля малохольный? Ты думаешь она сейчас вернется и подарит тебе печку с мотором? Тоже мне, гринписовец… А как моя мама делала фаршированную щуку! Это называлось рыба-фиш…

– У нее такие глаза были. Жалко…

– Вот, вот! Удивляюсь я на вас, русских. Все решаете эмоциями… Птичку жалко, рыбку жалко. Поймал – выпустил. Построил – сломал. Деньги получил – пропил… Где кредиты, что вы при Борисе Первом получили? Разворовали!

– Но вы и сами, Александр, хоть и еврей, но русскоязычный.

– Да, и я от вас заразился. Стал бы нормальный еврей клад искать? Он бы или деньги в банке считал, или коронки людям вставлял, или на скрипке пиликал…

Национальный вопрос очень острая вещь. Егор Рюмин, защищая русскую нацию, уже готов был возразить Гутману в самой грубой форме, но ссориться из-за щуки не хотелось. И в чем-то он прав. Опять же, обвинение в излишней эмоциональности не самое страшное. Это даже похвала. Вот такие мы, душевные! Скучно жить в стране одних банкиров, зубных врачей и скрипачей.

– Александр, а в Израиле хорошо жить?

– Сносно… Очень много минусов! Жара, арабы с бомбами, черного хлеба не найдешь. И главное – все кругом шибко умные.

– А в других странах как? Где жить хорошо?

– Везде, где страна богатая… Удивляюсь я на вас, русских. Уже десять лет все спорят, как потратить деньги: врачам дать, науке дать, армии дать! И никто не спорит, как эти деньги заработать, как сделать страну богатой… Поймай еще щуку, Гоша. Рыбки свежей хочется.

Они уткнулись в пологий берег. Лодку протащили метров на десять вверх и перевернули.

Гутман потащил весла, а Гоша спиннинг и пустые мешки.

– Ты, Егор, со щукой правильно поступил. Справедливо… Рыбе помог, теперь и мне помоги.

– Я готов. Что делать?

– Люблю деловых людей… Сегодня вечером пойдем в гости. В усадьбе прием устраивают. Фуршет для местной этилы в честь вызволения Самсонова и героизма Шишова. Полно народа. Есть где затеряться.

– А зачем нам в гости?

– Ты знаешь, что мне графские бумажки нужны?

– Знаю.

– А знаешь, что у меня есть отпечатки пальцев того, кто убил настоящего отца Ланы?

– Знаю.

– Так вот, зайдем вечером в усадьбу, найдем бумажки, снимем со всех пятерых отпечатки и дело сделано.

– А как мы найдем? И как снимем?

– Ох, Гоша, если бы я знал… Решим на месте. Форма одежды парадная. И никому ни слова. Не из-за недоверия, а чтоб не сглазили…

* * *

Яхт – клуб располагался справа от пассажирского порта. Густой парк и высокий забор скрывали от рядовых уваровцев стоянку разнокалиберных элитных судов. И правильно – незачем дразнить гусей.

Гуси, проходящие мимо забора конечно знали о богатых причудах слуг народа. Но одно дело знать, другое – видеть.

В Москве Максиму Ляхову все виделось проще. Приедет он в Уваров, найдет Шишова и других, встретится с ними, выложит карты…

Мстить за брата он, конечно, собирался, но особым способом. Напугать гадов до потери сознания, обобрать до нитки и всю жизнь держать на крючке… Он даже представлял, как в своем кругу сможет бросить фразу: «У меня губернатор Уварова на крючке…»

Здесь на Волге все оказалось сложней. Ни один из пятерки не был доступен. Звонить им через секретаря или светиться другим способом было неправильно. Их надо застать всех вместе и вдруг, неожиданно.

Ради этого Ляхова привлекали самая крупная на стоянке яхта под названием «Марго».

Околопортовый народ дохочиво выложил Максиму всю информацию. Теперь он знал, что на «Марго» депутат Шишов катает своих друзей. Он знал и состав команды, и расположение кают, и число «лошадей» в двигателе судна. Не знал он только, как пробраться на это депутатское плавсредство. И не здесь, на стоянке, а в нужную минуту, когда вся пятерка будет в сборе.

Бродя у забора Яхт – клуба, Максим надеялся на удачу и она появилась в виде тридцатилетнего парня, выходящего из ворот.

– Послушай, друг, ты здешний?

– Теперь да только что на работу устроился.

– Я вот тоже хотел.

– Опоздал, брат. Я только что от кадровика. Одно только место у них было… Как для меня держали.

– И кем же?

– Матросом.

– Куда?

– На яхту «Марго».

– С командой уже познакомился?

– Не успел. Кадровик созвонился с капитаном, а мне направление дал. Через три часа идем в рейс. Сначала до Бродников, а там – как хозяин прикажет… Обидно только, сегодня у бабки снял комнату за тыщу и вдруг уезжать…

– А мне, брат, жить негде. Возьми тыщу, плыви себе, а я месяц вместо тебя перекантуюсь. Лады?

– Договорились. Тут рядом…

Через час Максим вышел из домика-развалюхи в чужой одежде, с чужим чемоданом и чужими документами. Все свое он оставил невезучему парню.

Отойдя с километр, Максим вытащил свой новый паспорт. Похож, но не очень… Он помял документ в грязных руках, положил страницу с фотографией на землю, потоптал, поднял, стряхнул грязь… Теперь совсем похоже. Теперь он Федор Жуков, уроженец села Поповка, Румянцевского района…

Из своих вещей у Максима – Федора была только коробка от женских туфель. А в ней перемотанные изолентой четыре бруска, похожие на хозяйственное мыло. В каждый вставлены штырьки с проводками, ведущими к пульту с часами и большой красной кнопкой.

Глава 10

Никто и никогда не сможет точно сказать, как формируется характер человека. Сколько в нем от наследственности, от генов, а сколько от воспитания. И может ли один эпизод переломить все нутро личности: труса сделать храбрым, грубого добрым, стыдливого романтика превратить в циника…

В детстве Андрюшу Шишова любили все взрослые. Соседи отзывались о нем просто – хороший мальчик, вежливый. Для учителей от был примерным учеником, для родителей послушным сыном.

Для сверстников он был как пустое место. Уж слишком паймальчик. Таких не любят, но и не ненавидят.

К окончанию школы он был близок к золотой медали, но получить ее не смог. Ни у него, ни у его родителей не хватило пробивной силы. А медали получили другие, кто когда-то шалил на переменках, дергал соседок за косы и бил стекла.

И в дневной институт Шишов не пробился: на экзаменах робел, краснел и мямлил.

Пришлось идти работать в архив, а высшее образование получать вечером.

Уже на этом этапе любой психолог мог бы предсказать всю его оставшуюся жизнь: в тридцать лет его насильно женят, в сорок он вымучает диссертацию, в пятьдесят получит старшего научного сотрудника. И это будет пик карьеры. Получится ли из него директор? Да никогда! Оратор? Ни в коем случае! Депутат? Если только в психушке…

Возможно, психологи и были бы правы, не случись та трагедия в архивном хранилище. Он впервые рядом увидел настоящую кровь и настоящую смерть.

Несколько дней Шишов находился в полном трансе. Но вдруг оказалось, что родители его новых друзей и сообщников разрулили ситуацию в нужном направлении.

Шишов понял, что в этом мире возможно все. Можно обвинить невиновного. Можно женить убийцу на невесте убитого… Все можно, если ты сильный, смелый, нахрапистый…

С него, как белый пух с одуванчика стали слетать простодушие, скромность, наивность, доброта.

За несколько месяцев появился совсем новый Андрей Шишов – ехидный, злой, напористый. Он бравировал своей смелостью особенно в политических вопросах. В любой компании он мог о престарелых советских руководителях сказать, что они престарелые.

В какой-то момент Шишов заигрался и его посадили. Но и сел он очень удачно. Через год клеймо антисоветчика сменилось на ореол правозащитника. Дальше начались скачки без препятствий. Все выше, и выше, и выше.

Ничто, казалось, не могло поколебать самоуверенность Шишова. Даже вчерашнее предательство Игоря Лабоды… Небольшая неприятность и только! Было пятеро друзей, осталось четверо.

Но вот визит мелкого милицейского клерка из местного УВД серьезно озадачил будущего губернатора.

Майор Гуркин приехал в Бродники днем. Без звонка и без согласования со своим руководством.

Говорят, что человек с человеком общается не только словами. Оченб важны походка, осанка, жесты и, конечно, выражение глаз.

Шишова сразу насторожил облик майора. Он говорил: «Да, я знаю, что вы будущий губернатор, а я мент, маленький начальник маленького отдела. Но сейчас я знаю нечто, поднимающее меня почти до вашего уровня…»

Все дальнейшее показало, что интуиция Шишова не обманула… Он встретил майора в своем кабинете, сидя за рабочим столом. Сидел и работал с документами.

Это тоже был маленький тест. Система простая: ты начальник – я стою. Стою и молчу.

Но майор сел. Без приглашения! Сел и первым начал разговор… Он вошел в кабинет будущего губернатора, как в каморку участкового.

– Я к вам за советом, Андрей Викторович.

– Слушаю, майор.

– Вы давно общались с нашим начальником управления?

– Утром созванивался… А в чем дело, майор?

– А вы позвоните ему сейчас. Не пожалеете.

Это ни в коем случае не было приказом. Но не было и просьбой… Дружеский совет.

Очень захотелось поставить нахального майора по стойке «смирно» и выгнать из кабинета, из дома, из губернии.

Шишов полистал записную книжку и набрал номер начальника УВД.

Разговор был долгий. Главный уваровский милиционер докладывал подробно и с должным почтением. Он говорил о успехе своих подчиненных, о находке на острове, об аквалангах, мешках, следах… Лишь изредка Шишов вставлял короткие реплики:

– …Понятно… Хорошо… Это действительно удача… А кто руководил осмотром на острове?.. Майор Гуркин? Он надежный работник?.. Понятно… Держите меня в купе, Николай Ефимович. Нам еще долго вместе работать.

Шишов повесил трубку и впервые взглянул прямо в лицо майора… Хитрый, умный, жесткий… Характер, явно, нордический.

– Я понимаю, товарищ Гуркин, что вы нашли на острове не только акваланги?

– Нашел… Занимательная записочка. Ее можно к делу приобщить, а можно и… Что посоветуете?

– Не крути, майор. Что за записка?

– Информация о том, где деньги лежат. О том, куда делся выкуп за Самсонова.

– Покажи!

– Не могу. Товар сразу обесценится.

– Сколько?

– Двадцать пять и ни цента меньше.

– За кота в мешке? Десять и ни цента больше. Соглашайся, майор.

– …А ведь начальнику УВД уже под шестьдесят. Пора ему на покой. Новому губернатору нужны свои люди, незапятнанные…

– Такие, как ты? Высоко ты, Гуркин, замахнулся… Впрочем, возможно ты и прав. Именно такой нахал мне понадобится… Ты взяток не берешь?

– Ни в коем случае!

– Подходяще… Ничего не гарантирую, но постараюсь тебя продвинуть… Так сколько стоит твоя информация?

– Ровно десять тысяч. Будете довольны. Если нет, верну деньги. Все честно.

Шишов подошел к сейфу и извлек оттуда банковскую упаковку зеленых стольников.

Майор, в свою очередь протянул записную книжку:

– В песке рядом с мешками лежала… Самое важное в конце, на последней страничке.

– Разберусь… Ты иди, майор. До выборов свободен. Что обещал, не забуду…

Записка была не просто любопытной, а ошеломляющей.

Наверху странички стояла двойка, а за ней шесть нулей. Очевидно, что это сумма выкупа за Самсонова. Дальше шла раскладка:

П.Г. – 100 т.

И.С. – 100 т. плюс 50 т. за липу

О полк. Л.

В.С. – 250 т.

Возврат в М.О. – 1.500 т.

Шишов перечитал записку два раза. Третьего не понадобилось. Все было предельно ясно.

«…Красиво сработал Самсонов. Какой спектакль организовал! С аквалангистов, с этих самых И.С. и П.Г. спрос маленький. За сто тысяч баксов они на любую подлость пойдут. А Ваня Сазонов и вообще – сто пятьдесят получил… Допросить его или сразу зарыть? Все равно. Он и так и так будет на своей версии стоять… Игорька жалко. Дуриком погиб полковник. Из-за подлости Самсонова… Нельзя такое прощать».

Два джипа, огибая Уваров, двигались к местному аэропорту. Самолет Самсонова должен был приземлиться через час.

Шишов очень надеялся, что стальная птица развалится в воздухе, рухнет, взорвется, сгорит. Это намного упростило бы проблему. Вообще бы ее сняло. Нет человека – нет проблемы… Но это были мечты. На телефонный депутатский запрос начальник аэропорта с почтением сообщил: «Полет проходит нормально. Погода отличная. Ждем вас, Андрей Викторович… Мы даже в зале для почетных гостей столик накрыли…»

Буркнув что-то вроде «спасибо», Шишов отключил сотовый… Банкет у трапа не входил в его планы. Обычно Самсонов сам садился за руль джипа и гнал в Бродники. Это было уже традицией. На это они с Саблиным и рассчитывали.

На хозяйстве в усадьбе Шишов оставил Воловика. Не зря он правая рука… Надо было встретить ресторанных работников с готовой едой и прочими банкетными атрибутами. Надо было отследить размещение столов на лужайках под вековыми липами. Надо было связаться с яхтой «Марго» и заказать салют на девять вечера… Какой уж тут салют после всего, что произойдет через час…

Джипы притормозили у невзрачного домика в ста метрах от аэровокзала для обычных пассажиров, которые без приставки VIP.

Невзрачным домик был только снаружи. Внутри все начиналось со слова «евро»: евроотделка, аврообслуга, евронапитки, евроулыбки…

Саблин двух охранников направил в гостевой зал. Двое других сопровождали Шишова на летное поле, прямо к трапу московского самолета.

Возле машин Саблин оставался не больше минуты. Два резких удара заточкой и шины джипа охраны недовольно взвизгнули, зашипели и стали оседать.

Самсонов много шутил и смеялся. В этом чувствовалась даже какая-то нарочитость. В его глазах Шишов угадывал ехидную издевку: «Ловко я вас одурачил? И еще не вечер. Скоро я всех, всю губернию под себя подомну…»

Пить Самсонов не стал. Он только нюхал коньяк и подмигнул друзьям: «Джип я сам поведу!»

Шишов с Саблиным переглянулись и согласно кивнули.

Самсонов уже включил двигатель и начал разворачиваться, когда к джипу подбежал старший охраны:

– У нас прокол… Десять минут и все заменим.

Саблин высунулся в окно и проворчал:

– Сколько колес проколото?

– Два.

– А запасных сколько?

– Одно… Но мы поищем. Найдем!

– Ищите… Значит так: ремонтируйтесь и догоняйте. Охраннички! Гнать вас всех надо… Газуй, Титан.

Самсонов газанул и тяжелый внедорожник со скрипом и визгом сорвался с места.

Через сорок минут они выскочили на берег Волги, на прямую дорогу к Бродникам.

Саблин, сидевший на заднем сиденье начал постоянно оглядываться. Особенно на холмах, где дорога далеко просматривалась в обе стороны.

Наконец он нашел безлюдное и безмашинное место.

– Притормози, Титан. Я хочу вас с Шишком сфотографировать. В предвыборных целях… Сначала вы в машине… Я вперед пробегу, а ты давай на малой скорости на меня… И улыбайтесь, оба улыбайтесь.

Фотоаппарата у Саблина не было. Прикрыв рукоятку он приставил к глазам пистолет. Со ста шагов Титан не разберет, а с двадцати будет уже поздно.

Вскидывая пистолет, Саблин успел увидеть за лобовым стеклом две улыбки: радостную Самсонова и кривую Шишова.

Три пули вошли чуть повыше руля… Джип замедлил скорость, соскользнул в кювет и уткнулся носом в придородные кусты.

Саблин протер пистолет и швырнул его на дорогу в сторону Бродников. Потом он подбежал к машине, с трудом открыл заднюю дверь, подтянулся и как танкист вполз в джип ногами вперед.

– Жив, Шишок?

– Да… Бровь я себе повредил… Долго нам еще? Мне неприятно к нему прислоняться.

Через три минуты у места «покушения на кандидата в губернаторв» притормозил рейсовый автобус из Бродников. Еще через минуту – «Волга» с уваровскими рыбаками. У кого-то в толпе появилась видеокамера, кто-то звонил в скорую и в милицию, большинство вызволяло потерпевших.

Поддерживая Шишова, Саблин протиснулся поближе к человеку с маленькой «Сони» в руках. Красный огонек на камере горел и значит можно говорить:

– В Шишова стреляли двое. Они убежали в сторону леска. Догоните их… Нас хотят запугать. Но мы продолжим предвыборную борьбу… Уваровцы, не теряйте надежду на счастливую жизнь. Мы победим!

Последние слова Саблин произнес так проникновенно, что стоящий рядом Шишов гордо поднял голову и чуть было не выбросил вперед правую руку с жестом, указующим дорогу к счастью.

* * *

Незнакомая дорога всегда кажется длиннее.

Саша Гутман шел по подземному ходу бодро, как по коридору своей квартиры. То и дело фонарик выхватывал из темноты виденные уже обрезки корней, торчащие из стен, пологие лесенки, лужи.

Пытаясь не отставать, сзади семенил Гоша, поеживаясь от сырости и пещерной прохлады.

У стены, за которой был винный погреб, Гутман затих и прислушался. Он только сейчас понял, что время для рейда он выбрал не самое подходящее. нА полянках вокруг усадьбы шла полным ходом подготовка к банкету, а значит хранилище элитных напитков могло быть сейчас самым посещаемым местом.

За стеной было тихо… Гутман спокойно вынул четыре кирпича.

Голова в эту дырку не пролезла. Рука с бутылкой проходила свободно, а голова нет.

С помощью «фомки» старинная кладка разбиралась легко. Ломать – не строить!

Вынув девятый кирпич, Гутман сделал примерку: теперь явно пролезали все части тела.

Раздвинув в стороны бутылки, Саша лег животом на полку, втянул себя внутрь и, вытянул вперед руки, нырнул на пол винного погреба.

Первое, что он заметил – гора пустых коробок в углу. Одной такой будет достаточно, чтоб закрыть лаз, из которого вопросительно смотрел Гоша.

Прежде чем дать ему отмашку, Гутман подошел к двери погреба, прислушался, а потом наклонился и приник глазом к замочной скважине… Он увидел нечто страшное: по коридору прямо на него шел человек в черном смокинге и, главное, в бабочке.

Кошачьими прыжками Гутман подскочил к груде пустых коробок, схватил одну из них, поставил ее на полку, прикрывая и дыру в стене, и растерянное лицо Егора Рюмина.

Пока пришелец в смокинге скрипел ключом, проворачивая старинный замок, Александр вернулся к двери, которая открывалась внутрь, и втиснулся в небольшой проем. Входящий в винный погреб не должен его заметить… А выходящий?

Смокинг оказался мятым черным костюмом из легкой дешевой ткани, а вдоль брюк тянулись атласные лампасы. Типичный наряд официанта.

«Смокинг» прошел вглубь винного погреба, присел и стал шарить по нижним полкам. Он звенел бутылками, заглушая шаги подходящего сзади Гутмана.

Бить или не бить – так вопрос не стоял. Чем бить? Коньяк, виски, а тем более красное вино не подходит. Желательно сохранить чистоту официантского мундира. …Опять ничего лучше русской водки не придумаешь!

Толстостенная бутыль с чистой прозрачной жидкостью зависла над головой работника подноса и опустилась вниз с четко рассчитанной силой удара. Надо было вырубить пришельца, но, желательно, не разбить сосуд и голову. Из трех целей удалось осуществить только две. Бутылка все-таки разлетелась вдребезги и подвал наполнился знакомым волнующим ароматом.

В полной тишине послышался звонкий, чуть приглушенный пустой коробкой, голос Гоши:

– Что у вас случилось, Гутман? Вы бутылку разбили?

– Разбил… Ты приготовься к приему тела… У тебя веревка есть?

Вопрос был глупый. Риторический. Гутман хорошо знал содержимое карманов Гоши.

Они шли в усадьбу, как в разведку – без документов и наград. У Егора был лишь перочинный нож и набор отмычек. Себе Гутман взял более серьезную вещь – маленький магнитофон с приемной антенной и микрофончик, величиной с шоколадную конфету. Эту штуку в народе называют «жучок».

… Послышался треск ткани. Это Гутман рвал на себе рубаху, скручивал ленты в жгуты и связывал их.

– Держи, Егор, картонку. Постели. Не в грязь же его сажать. Еще простудится… А на спинку ему брюки мои накинешь.

– А как же вы?

– У меня, Гоша, уже другие штаны есть. С лампасами… Теперь держи тело… Ты роды когда-нибудь принимал?

– Нет.

– Значит первый раз… Держи! Вот головка пошла. Правое плечико…

Пока Егор пеленал новорожденного гутмановскими брюками, Саша, поправив бабочку и разгладив ладонью мятый, пахнущий водкой рукав официантского пиджака, еще раз прильнул глазом к замочной скважине… Прямо на него шел еще один «смокинг».

Гутман рванулся в угол, на ходу задвигая коробкой лаз, и присел спиной к двери, делая вид, что горюет над разбитой бутылкой.

– Тебя, Василий, только за смертью посылать… Ты что, водку разбил?

– Угу…

– Хрен с ней… Тащи шампанское. Эти халявщики уже все вылакали. Еще хозяин не приехал, а они…

С этими ворчливыми словами второй «смокинг» развернулся и направился к двери. Гутман встал и тоже развернулся, держа в руках «оружие пролетариев» – полную бутылку водки.

…Опыт, дорогого стоит! Со вторым телом и раздевание, и пеленание, и роды прошли как по маслу.

Вскоре два официанта, несущие шампанское, были уже в основных коридорах усадьбы, потом в пустом холле с мраморной лестницей и огромными окнами, через которые просматривалась и лужайка с накрытыми столами, и стоянка у ворот со множеством навороченных иномарок.

– Значит так, Гоша… Тебя в лицо никто не знает. Берешь поднос и гладкие стаканчики. Предлагаешь сначала одному…

– А если он не захочет?

– Заставь! Возвращает он стакан, а ты его в пакетик и туда же записочку… Потом идешь к другому. Всего-то и делов: пять пакетиков с пятью стаканами… Погоди, там какая-то нештатная ситуация.

Гости оторвались от столов и перебежками бросились к воротам, к только что въехавшему джипу, из которого вышел Шишов с перевязанной головой.

Через открытое окно был хорошо слышен гомон толпы, из которой вылетали и членораздельные слова: «стреляли… покушение… погиб…»

– Значит так, Гоша. Сбор отпечатков, похоже, накрылся. Как и банкет. Кто, интересно, погиб? Что-то я Самсонова не вижу… Пока тут суматоха и мутная вода пойдем, Гоша, наверх. Возможно, там что-нибудь поймаем…

Кабинет депутата Шишова чем-то неуловимо напоминал известное помещение в вашингтонском Белом доме. Правда, там кабинет был овальный, а у Шишова квадратный. Но за письменным столом стоял российский флаг, над ним рельефный герб в круглом блюде, а на стенах фотографии. Огромная – «Шишов и президент». И две поменьше – «Шишов и Спикер» и «Шишов и его жена Маргарита».

Первые действия Гутмана задели национальную гордость Егора Рюмина. Он хотел выразить решительный протест, но не успел. Саша отбежал в дальний угол, надел наушники и попросил:

– Ты, Егор, скажи пару слов. Мне настроиться надо.

– Зачем же вы, Александр Моисеевич, жучка на древко нашего флага прикрепили. Это нехорошо! Это осквернение… Вы у себя в Израиле над флагами издевайтесь. А здесь, мы русские патриоты не позволим…

– Отлично, Гоша! И слышимость хорошая. И пишет без шумов.

Гутман стоял около двери. Он внезапно затих и прислушался. Потом повернулся к Гоше, чуть присел и развел руки в разные стороны.

Гоша был догадливый. Он сразу все понял: «Мы влипли! Сюда идут. Пора сматываться…»

Кроме входной двери в кабинете была еще одна. За ней могла быть и кладовка, и кухня, и депутатский туалет. Но соседняя комната оказалась шикарной спальней, да еще и с балконом.

Гутман посмотрел на ряд шкафов вдоль левой стены. Можно, конечно, и в шкаф спрятаться, но уж слишком банально… Он лег на прикроватный коврик и закатился под огромное ложе из массивного испанского дерева… Гоша последовал примеру наставника.

Они лежали рядышком, голова к голове, прижимая к уху по своей половинке наушников.

В кабинет вошли трое.

Магнитофон добросовестно записывал их неприличные междометия, бульканье льющейся из бутылок жидкости и звон стеклянных емкостей.

Когда начался деловой разговор, Гутман без труда определил кто есть кто и лично для Гоши шепотом называл фамилии говорящего:

Шишов: жаль, что с банкетом не получится. Я такую речь приготовил… Все уваровские сливки собрались. Значит уважают. Никто не проигнорировал.

Воловик: Завтра еще больше зауважают. Сегодня твой рейтинг шестьдесят, а завтра за восемьдесят процентов зашкалит. Точно! Для народа так: кого бьют, тот и холроший… И это тебе не с моста в речку упасть. Там еще вопрос был: или столкнули, или сам по пьяни свалился. А здесь все чисто. Дырка в стекле, пули, труп. Пистолет, в конце концов… Вовчик, ты из этого же пистолета полковника притушил?

Саблин: Из него… Жалко Игорька. Ловко его Самсонов подставил. И хорошо, что сам пулю из той же обоймы получил.

Шишов: Хорошо? Удивляюсь я твоему характеру. Ты Вовчик, за два дня двоих на тот свет отправил и совершенно спокоен… А с Ляховым? Двадцать лет воспитывал девицу, зная, что ты ее отца убил.

Саблин: Действительно трудно. Я же и для вас тогда старался. Так проще замять все получилось… А Светка… Она никогда меня не любила. Чувствовала, зараза. У этих баб жуткая интуиция… Что это вы все бочки на меня катите. Ты, Шишок, когда первое покушение на себя готовил, почему Маргариту не разбудил? Она ведь случайно бомбу под кроватью нашла. Проспи она еще часик и взлетела бы вместе с твоей Подмосковной дачей… Я, конечно, понимаю, что Марго не сахар, но в некотором смысле все-таки женщина.

Шишов: Именно, что «в некотором смысле». Вы бы пожили с ней хоть год. И одно дело депутатская жена, а другое – губернаторша. Она бы здесь весь Уваров на уши поставила.

Воловик: Был и еще один момент: покушение без трупа очень слабо смотрится. Народ мог бы не поверить.

Шишов: Вот тут ты, Юрий Игоревич, специалист. Ты покушение на себя именно с трупом сделал… Ты зачем секретаршу директора взорвал? Брюсову я знал. Очень милая дама.

Воловик: Угрожала она мне. Всем нам.

Шишов: Чем это она могла угрожать. У нее глазки были нежные, как у олененка.

Воловик: Документы мои к ней попали. Отчеты по твоим же депутатским выборам… Пора к гостям спускаться… Посмотри, Шишок, что это твоя псина нервничает. Смотри, в спальню рвется.

Гутман успел засунуть магнитофон во внутренний карман официантского пиджака и выкатиться из-под кровати. Гоша не успел…

Ворвавшаяся в спальню псина оказалась низконогой таксой. Собака эта, как известно, норная и ее мало интересовал человек, дергающий балконную дверь. Но тот, что под кроватью, в норе был ее добычей.

Такса схватила Егора за пятку и потянула не к балкону, а совсем в другую сторону.

Гоша пытался ползти. Такса пыталась тянуть. Силы были равны и дальше возни под кроватью дело не шло.

Вырвавшись на балкон, Гутман перемахнул через перила и глянул вниз. Опять клумба!

Он приземлился удачно. Не для цветов, а для себя. И никто на этот раз не набрасывался на него сзади, не сбивал с ног, не вязал рук.

Оглянувшись, Гутман понял, что Егору, очевидно, удалось договориться с таксой. оН уже стоял на балконе и перебрасывал через перила свои ноги. Здоровая перемахнула легко, а укушенная зацепилась и преодолела барьер только со второй попытки.

Оставалось только прыгнуть и не попасть на застывшего внизу Гутмана. Гоша прицелился, но его опередили. Чьи-то руки обвили талию, другие – плечи. Еще две руки пытались добраться до его шеи.

Гоша рвался на клумбу, но его не пускали. Он один, а против него трое на балконе, не считая собаки… Гутман видел, как над перилами мелькнули мятущиеся ноги и все временно затихло. Чувствовалось, как в спальне двое вяжут Егора, а третий бежит вниз, созывать охранников.

Гутман тоже побежал. Он быстро затерялся в толпе гостей и официантов. От других его отличала только клумбовая грязь и острый взгляд, ищущий варианты спасения.

Взгляд остановился на круглой блестящей «Тойоте». Мало того, что дверца открыта, так еще и ключ зажигания на месте.

Гутман сел, неторопливо захлопнул дверцу и начал тихо выруливать, пытаясь не раздавить ни одного уваровца. Он обогнул джип охраны, проехал мимо ступенек, на которых размахивал руками ошалелый Шишов с разбитой бровью, и, набирая скорость, рванулся к открытым все еще воротам.

Через Бродники он проскочил в гордом одиночестве. Настигать его начали на крутом волжском откосе.

В зеркальце Гутман видел, что из джиповского верхнего люка появилась фигура. Еще одна высунулась по пояс у правого окна. И из левого тоже.

Гутман не видел, что фигуры держали в руках, но догадался еще до того, как первая пуля пробила колесо.

Вывернув влево, он поскакал по кочкам, приминая кусты и давя сусликов. Когда до обрыва оставалось пять метров, он чуть притормозил, открыл дверцу и вывалился на крутой берег.

Красота! Слева заходящее солнце высвечивало красавицу яхту, справа вяло падала вниз м сверкала бликами «Тойота».

Гутман нырнул с обрыва и покатился по песку.

Почти одновременно с взрывом «Тойоты» начала салютировать яхта «Марго». Как и было приказано, ровно в девять вечера в честь банкета, в честь радостной встречи господ Шишова и Самсонова матросы начали запускать ракеты, жечь китайские петарды и фейерверки.

С большим удовольствием это делал и матрос Федор Жуков, еще вчера носивший имя Максима Ляхова.

Глава 11

Докатившись до прибрежных камышей Гутман замер. Подниматься во весь рост никак нельзя. Спускаться в воду и плыть тоже нельзя – солнце еще не зашло и с крутого бережка он будет как на ладони, как Чапаев на реке Урал. И конец будет такое же. Даже без пулемета.

Мимо камышей пробежали трое и почти одновременно вдоль реки прямо на Гутмана потянуло дымком от костра и ухой.

Несмотря на встряску и многократные переворачивания вокруг своей оси, голова у Гутмана работала… Эти трое бегут спасать людей из горящей «Тойоты». Второе – раз они варят уху на заходе солнца, значит, собрались ночевать. И они сюда не на машине приехали, а значит приплыли.

Гутман встал на колени и, стараясь не шевелить камыши, двинулся на запах ухи. Иногда под ним травяной ковер проседал, и ладони утопали в вязкой тине. Тогда он ложился на живот и полз… Ему казалось, что он почти не двигается, но аромат вареных лещей, лука и лаврового листа становился все отчетливей… Вот и костер проглянулся, и палатка около него, и лодка. Да не простая лодка, а с мотором.

Гутман был жуликом, но и совесть у него была. Одно дело честно обмануть лохов и продать им воздух, а другое – украсть лодку у людей, которые, забыв про уху, бросились тебя же спасать. Они, значит, благодарные спасатели, а ты…

Но это были лишь высоко моральные рассуждения. В своих действиях Гутман не затормозился ни на секунду. Он вырвал из влажной земли колышек с цепью, столкнул моторку в воду, дернул за веревочку и двигатель заворчал, а потом и запел. Поворот руля и лодка заскользила вниз по матушке по Волге.

На уровне домика хромого Валеры лодка приблизилась к берегу, сделала резкий вираж и в этот момент Гутман вывалился за борт. Они поплыли в разные стороны: пловец к берегу, до которого было всего-то двадцать метров, а моторка выскочила на простор речной волны. Вскоре она уткнется в противоположный берег… Сейчас они уже обнаружили, что в «Тойоте» нет обгорелого трупа. Вскоре сообразят, что Гутман нахально спер лодку. Завтра утром ее найдут на том берегу. Там и его будут искать.

Было уже совсем темно, когда мокрый беглец в черном костюме с бабочкой подошел к родной калитке. Она никогда не запиралась – чужие здесь не ходят.

Гутман доплелся до завалинки и сел перед открытым окном, за которым велась политическая беседа. Валера что-то пытался объяснить Савенкову:

– Ты пойми, Михалыч, я без претензий, но зачем мне эта демократия? Раньше как: мастером на заводе поработал и стал директором, потом райком возглавил, потом горком. За двадцать лет двадцать ступенек прошел и ты губернатор. А сейчас: год воруешь, еще год из тебя хитрые люди лепят нужный народу образ. Причесывают, речи пишут, фильмы снимают, слухи распускают. Все! Два года и ты губернатор, хотя и вор… Я верно мыслю, Михалыч?

– Да, хотя… И народ у нас доверчивый, и законы еще не совсем…

– В самую точку, Михалыч! Выберут такого губернатора по закону и становится он вором в законе… А доверчивый народ радуется: мне, мол, свободу выбора дали, я сам губернатора выбрал… Пахана себе он выбрал. Верно я говорю, Михалыч?

– Да, Шишов жулик и вор. Нельзя таких к власти допускать.

– И не допустим! Шишова-то мы притормозим, но не можем же мы по всей стране за правду стоять… Я, Михалыч, о справедливом царе мечтаю. Чтоб всем воровать запретил.

– Но ты сам, Валера, где коньяк – виски достаешь?

– Это я не ворую. Я у вора конфискую. Свое беру… И я же не ящиками. Я меру знаю…

В мокрой одежде Гутман продрог. Он встал, стряхнул с себя лишние водоросли и заглянул в окно:

– Добрый вечер… Мне бы переговорить с вами, Игорь Михайлович… Наедине. Я в бане вас подожду… Да, захватите двухкассетник. Он там, где Егор спал.

* * *

Шишов целый час вел безрезультатный допрос. Сначала задержанный парень сказал, что он турист и любитель старинных графских домов. Потом заявил, что они с другом готовили фоторепортаж из интимной жизни будущего губернатора… Фамилий своих он тоже назвал несколько. А уж когда потребовал адвоката, Шишов велел отвезти его к катеру и доставить на яхту «Марго». Там в одном из трюмов уже отдыхал аквалангист Ваня Сазонов. Вдвоем им веселее будет. И если через пару дней ситуация не прояснится, то придется сплавать в соседнюю область и спустить их на корм ракам. Волга немножко обмелела, но глубокие омуты еще есть…

Ситуация прояснилась уже через час.

С поста у ворот позвонил начальник охраны и, извиняясь, сообщил, что некий господин Савенков требует срочной встречи. Ни с кем, кроме Шишова он говорить не хочет, заявляя, что это «жизненно важно для самого депутата».

Шишов дал отмашку и через три минуты в кабинет вошел толстый лысоватый человек в мятой одежде дачника средней руки.

Вошедший в знак приветствия кивнул и протянул свою визитную карточку… Детективное агентство «Сова».

– Что за срочность? Время позднее… Хотя сова – ночная птица.

– Срочность действительно есть… Вы, гражданин Шишов, два часа назад задержали моего человека. Требую немедленно его освободить.

– Требуете? На каком основании. Да я вообще никого не задерживал и знать ничего не знаю.

– Вы же умный человек, Шишов. Пришел бы я к вам не имея козырей?

– Торговаться будете?

– Буду!

– Любопытно… И что вы против меня имеете?

Савенков открыл свой кейс и выложил на стол лист бумаги.

– Что это за лапа?

– Это ксерокопия, Шишов. На подлиннике кровавый отпечаток руки. Его оставил ваш друг Саблин двадцать лет назад после убийства Сергея Ляхова. Он убивал, а вы рядом стояли.

– Это еще доказать надо.

– Спокойно! Есть следователь, у которого развалили дело, есть отпечаток, будет генетическая экспертиза… Да и Люба Саблина все хорошо помнит… Есть и свидетель, который все это видел.

– Гутман?

– Он… Я, конечно, понимаю, что хороший адвокат вас отобьет, но шуму будет… Газетчики, как коршуны налетят.

– Мало, Савенков… Лишний шум мне не нужен, но я попытаюсь все это в свою пользу повернуть. Я за народ, а мне дело шьют… У вас еще что-нибудь есть?

Савенков порылся в кейсе и выложил перед Шишовым пачку ксерокопий.

– Это что такое? Старые платежки… Так, интересно… Я и без вас, Савенков, знал, что Воловик вор, что часть моих предвыборных денег у него оседают… Согласен! Есть здесь нестыковки. Но банки все европейские, фирмы подставные. Пока докажут, два года пройдет.

– Но если в нужные газеты передать, то шум начнется сразу. Репортеры, как вороны налетят.

– Так, Савенков. Выкладывайте все козыри. Парня вашего отдам только за весь комплект.

Савенков покопался в кейсе и достал кассету.

– Прослушайте… Запись двухчасовой давности. В этом кабинете разговор шел… Я понимаю, что сейчас и видеозаписям не доверяют. Но шуму будет. Газетчики налетят…

– Вы обещаете передать мне все и прекратить преследование.

– Только после освобождения парня.

– Он на яхте. Поехали на пристань. Там меня катер ждет.

– А Саблин с Воловиком?

– Они уже там.

Вместе спустились по лестнице, вместе прошли по дорожке к воротам, где уже ждал джип.

Перед тем, как сесть в машину, Савенков наклонился к воротнику своей куртки произнес:

– Сейчас едем на пристань и на катере плывем к вашей яхте… А рыба в Волге еще есть? Хорошо бы на весельной лодочке рядом с яхтой половить…

Даже после падения с обрыва вместе с Гутманом и после купания в Волге японская техника работала отлично.

Олег отмотал немножко назад и дал всем прослушать.

Раз речь шла о веселой лодке, то Валера понял, что настал его час командовать:

– Мы с тобой, Олег, поплывем. Их двое и нас двое. Больше лодка не выдержит… Потом, этот израильтянин грести не умеет. Видел я, как он веслами шлепал… Пусть спускается к Лане и помогает ужин готовить… Отметим встречу по первому разряду.

В каюте шло деловое совещание. Каждая сторона боялась подвоха и пыталась выторговать для себя условия обмена с полной гарантией… Документы и запись можно было передать через ячейку банка, но Гошу туда не засунешь.

Егор был уже освобожден, но пока только от веревок. Он даже принял участие в торге:

– Еще нам нужны шифрованные записи графа Барковского. Вы их взяли тогда в архиве… Я вас прошу в качестве жеста доброй воли прямо сейчас нам их передать.

Воловик даже хихикнул от такой наглости. Он вытащил из бумажника полоску с рядами цифр, помахал ей в воздухе и положил на стол.

Саблин положил рядом два таких листочка:

– За себя и за покойного Игорька… Но здесь отдельный разговор. Пусть даст ключ. Вместе расшифруем, найдем и поделим.

Неожиданно на пороге каюты появился матрос с обувной коробкой. Он не только закрыл за собой дверь, но и запер ее. Только после этого он спустился вниз и осмотрелся… Трое, сидящие за столом, были ему известны. Они-то и были нужны матросу. А этот толстяк с парнем…

– Вы кто такие?

– Мы люди нездешние. Случайно тут оказались. А вы Максим Ляхов.

– Да.

– Очень приятно… Я понимаю, что с этими господами у вас серьезный разговор… Кстати, Максим, хочу представить вам Егора. Он жених вашей племянницы.

– Какой такой племянницы?

Савенков почесал лысину, давая понять, что объяснение будет сложным.

– Вы же знаете, Максим, при каких обстоятельствах погиб ваш брат… Вот, в результате этих обстоятельств и появилась девочка Света. А это ее жених.

– Ладно… Вы меня на палубе подождите. Я потом посмотрю, подходит ли Светке такой жених… Только дверь наверху захлопните.

Савенков с Егором еще не ушли, а Максим Ляхов, отбросив обувную коробку уже держал в руках четыре куска «мыла», обмотанного изолентой с массой проводков, с пультом и красной кнопкой.

На палубе к Савенкову подошел начальник охраны:

– Как с вами решили?

– Нас отпустили.

– Кто?

– Лично Шишов.

– И этого?

– Обоих отпустили.

– Подождите… Я должен уточнить.

Он подошел к двери, ведущей вниз, в каюту и аккуратно нажал на ручку. Не получилось.

Он нажал посильней. Затем дернул… Около минуты он думал, после чего наклонился к замочной скважине и прокричал:

– У вас все в порядке, Андрей Викторович.

Ответа не последовало, но к двери подбежало еще двое охранников. Один из них вытащил пистолет и прицелился в замок.

Савенков схватил Гошу за рукав и потащил поближе к борту:

– Нам пора, Егор… Вот и лодка наша.

С первого выстрела они прыгнули за борт. На яхте было явно не до них.

Подплывая к лодке, Савенков оглянулся. Охранники все еще суетились у двери. Похоже, что именно в этот момент им удалось отстрелить замок и ворваться внутрь. И сразу же раздался взрыв.

Яхту не разнесло на куски, но дыра в днище появилась. Иначе, почему «Марго» стала крениться на корму, задирая все выше нос и уходя под воду.

Пока еще не причалили, Гоша попросил всех:

– Не надо ничего Лане говорить. Ни про Максима этого, ни про Саблина. Она же его двадцать лет отцом считала… Правду не всегда надо знать. Что ей за польза от этой правды. Один вред.

Уже на тропинке перед калиткой Гоша остановился и печально произнес:

– Мы же почти в руках держали графские шифровки. Теперь их на клочки разнесло. Как Гутману об этом сказать?

Кроме освобождения Гоши у банкета был еще один повод. Это был прощальный банкет. Оставаться здесь рядом с усадьбой и дразнить гусей не было никакого смысла. Завтра утром они решили отбыть в Москву.

Пытаясь развеселить Гутмана Савенков решил пошутить:

– Послушай, Саша, что мы глупее твоего графа? Сейчас все вместе подумаем и найдем клад без всяких шифровок. Мозговой штурм, называется. Начали?

– Вы аналитик, вы и начинайте.

– Хорошо… Лана принесла архивные документы из фонда Барковских?

– Да.

– Значит туда попали документы хранившиеся здесь, в усадьбе.

– Да.

– А значит и подчистку на плане сделали здесь. Что хотели скрыть? Наш подземный ход. Другие есть, а наш банный затерли.

– Зачем?

– Вот и я думаю – зачем? Чтоб не нашли его или то, что в нем спрятано… Валера, ты не видел в стене необычной кладки или двери.

– Была там дверь, Михалыч. В той части, что к Волге ведет. Перед самым завалом в стене металлическая дверь. Как в электрощитовых, только ржавая.

– Ты не вскрывал ее?

– Нет, Михалыч. Хотел, но забыл. Как дырку в винный погреб проделал, так обо всем забыл.

У Гутмана загорелись глаза. У остальных тоже. Кладоискательство штука заразная!

Они шли по сырому подземному коридору. У каждого был свой источник света: керосиновая лампа, фонарь или в крайнем случае свеча. У каждого был свой инструмент: ломик, кувалда или в крайнем случае напильник.

… Против лома нет приема. Замок соскочил со второго удара.

В маленькой и удивительно сухой кладовочке стояло четыре сундука. Их вскрывали аккуратно и с трепетом.

В первом оказались старинные книги церковного содержания в кожаных переплетах с золотыми замками.

Во втором и третьем сундуках – иконы. В последнем – кадила, лампадка, распятья…

Гутман стоял среди сундуков растерянный. Он смотрел только на Савенкова, прямо в глаза:

– Что делать, Игорь Михайлович? В Израиль увезти не дадут… Вещи ценные. Можно и здесь продать, но неудобно как-то. Грешно… Что делать, Игорь Михайлович?

– Сам думай, Александр Моисеевич.

– Может быть в православную церковь отдать. Просто так, без денег.

Савенков неумело перекрестился, поклонился Гутману и распевно произнес:

– Ну, и слава богу… Одобряю твой поступок, сын мой. И граф Барковский одобрил бы…

* * *

Совсем рядом прошел плавучий кран. Катер, на борту которого вместо названия красовались огромные буквы «TV», начал плясать на волнах. Снимать было невозможно.

Строткин мог послать на место катастрофы кого угодно, но сам выехал в порт и сам сел в утлый редакционный катерок. Важнейшие события в городе должен комментировать только самый важный человек на уваровском телевидении.

Направляя Льва Зайцева к охотничьему домику, Сироткин не мог и представить, как оно все обернется. А обернулось все очень удачно. Нет, бедолагу Левушку конечно жаль, но его смерть подбросила вверх рейтинг местного эфира.

Врлнение успокоилось, Сироткин дал отмашку оператору, сделал трагическое лицо и начал:

– Уваровцы! Я веду этот скорбный репортаж прямо с места героической гибели депутата Шишова. Только что водолазы извлекли его тело… Здесь на Волге все руководство города. Все заявляют, что убийство это заказное и политическое. Однозначно! Других версий не будет… Шишов был кристально чистым, честным, справедливым. Может ли кто-нибудь подхватить его знамя?

Сироткин сделал отмашку оператору – техническая пауза. Он вытащил сотовый телефон и набрал домашний номер человека, который уже три месяца добивался его дружбы.

– … Да, Семен Ефимович, могу подтвердить. Наш лидер предвыборной гонки как в воду канул. Даже не знаю теперь, кто заменит Шишова… Я, Семен Ефимович, все могу, но… Да за такие деньги я лучше за вашего соперника драться буду! Это несерьезно… Другое дело! И оплата не после, а до. Утром деньги – вечером кресло губернатора…

Сироткин опять сделал проникновенное, торжественное лицо и продолжил репортаж:

– … Может ли кто-нибудь заменить погибшего Шишова? Есть такой человек! Это президент Уварбанка Семен Ефимович Сачков. Я не могу себе представить более достойного кандидата, более честного, мудрого, справедливого…

Оператор, прикрываясь камерой, довольно улыбался. Он не первый год был замужем. Не первый год работал с Сироткиным.

После прошлой выборной компании оператор купил себе квартиру в Уварове и почти новый джип.

А сейчас он порадует жену и купит домик в Крыму. Этажа в два или три. С видом на горы и на море…

Content

Анатолий Галкин
Других версий не будет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11