Анатолий Михайлович Галкин

Тихий омут

Пролог

Ветка хрустнула под ногой неожиданно громко, как пистолетный выстрел. Где-нибудь в городском сквере никто и не обратил бы внимания на этот звук. Он просто потонул бы в визге тормозов, собачьем лае и гомоне толпы. Но здесь, в звенящей тишине утреннего подмосковного леса этот резкий треск и скрежет сухого дерева казались совершенно неуместными и даже пугающими.

Шедший впереди мужчина, виновник этого «нештатного» шума, замер на несколько секунд. Затем осторожно поставил на землю зависшую было в воздухе правую ногу, повернулся к своему напарнику и поднял руки вверх, давая понять, что осознал свою ошибку и впредь не допустит такой оплошности.

Напарник примирительно махнул рукой и, подойдя ближе, зашептал:

– Не тушуйся ты, Седьмой. Всякое бывает. Пока это не так страшно. Это, конечно, твой прокольчик, но… потом разберемся. Двигай вперед. Наша точка ожидания через двести метров.

Они разместились за грудой почерневших бревен. Сзади и с правой стороны их прикрывали довольно высокие кусты. Обзор был очень ограничен. Седьмому даже пришлось отогнуть несколько веток, чтоб полностью видеть и всю тропинку и, главное, то место откуда она начиналась – черную металлическую дверь в солидном сплошном заборе красного кирпича, за которым виднелись башенки особняка в стиле «новых русских».

– Послушай, Второй, а он точно из этой двери появится?

– Точно. Сам проверял. Ровно в шесть. Как штык… Это через пятнадцать минут. Помоги пока эту штуковину собрать… Изобретательный народ эти шведы – шесть железяк вместе свинтил и с трехсот метров пятак дырявишь как нечего делать.

– Это верно, Второй. Шведы, они все капитально делают… Только, мы дырявить-то никого не будем? Ты холостые взял?

– Разные, Седьмой. Мы как договаривались: учеба приближенная к боевой обстановке. На сто холостых – один боевой. Всего один процент. У него очень хорошие шансы… Глушитель будем наворачивать или ты грохот любишь?

– Давай с глушителем… Охраны-то с ним не будет?

– Не боись, Седьмой! Он один побежит. Проверено. Он каждое утро с природой сливается без свидетелей. Поэтическая личность… Ну, друг, с богом… А я тебя страховать буду. Вон за тем старым пнем… Ты сам все должен проделать. Иначе не прочувствуешь.

Седьмой не заметил, как исчез, испарился его наставник. Все внимание было направлено туда – на тропинку, которая метрах в тридцати изгибалась и шла прямо навстречу, прямо по линии прицеливания. Это хорошо – не надо делать никаких боковых поправок. Целиться точно в грудь. А с оптическим прицелом можно даже заметить, как стучит сердце у этого утреннего бегуна.

Как приятно ощущать в руках тяжесть этой хитрой шведской винтовки! Оружие всегда делает мужчину более уверенным, сильным, значительным…

Седьмой погладил черный прохладный ствол винтовки. Он делал это непроизвольно. Сейчас он вообще плохо контролировал свои действия. Последние минуты его захлестнули волны азарта, страха, восторга. Это было именно то, что он и ожидал. Именно то, за чем он притащился сюда в такую рань.

И не важно, что все это лишь игра, имитация. Главное, что это волнует его, будоражит, бодрит, уводит от хандры, апатии, скуки. Где-то там далеко в душной Москве нелюбимая жена, нелюбимая работа, нелюбимые друзья, компаньоны, политики…

Ровно в шесть заскрипели петли стальной двери и перед забором появилась маленькая фигура в голубом спортивном костюме. Седьмой не видел его лица. Далеко. Он попытался соединиться с винтовкой в одно целое, уверенно прижав ее к себе и ласково прислонившись щекой к пластиковому прикладу. Затем положил палец на спусковой крючок и вдруг улыбнулся дурацкой мысли, которая пришла к нему в голову. То есть мысль была правильная, но совершенно неуместная сейчас, за минуту до выстрела. А подумал он, что большинство людей называют спусковой крючок курком. «Дурачье. Лингвисты фиговы. Нажать на курок нельзя. Это совсем другая штуковина. Его лишь взводят, там где он есть. А нажимают на крючок, даже если он плоский, как у Кольта или Дерринджера».

… Бегун размялся, сделав несколько взмахов руками, приседаний и наклонов. Затем он замер в предстартовой стойке и начал движение по тропинке, все ускоряя и ускоряя бег.

Седьмой ждал, направив оптический прицел на просвет между двух берез. Именно там он появится в полный рост и будет секунд десять бежать прямо, все время находясь «на мушке». Вон мелькнула его рука, плечо… Стоп! Седьмой знал этого человека. Они несколько раз сидели рядом на банкетах, встречались на совещаниях в Строй комитете. Это был Коротков. Точно! Паша Коротков. Знал ли об этом Второй? Нет! Конечно, это случайность… Но это значительно сложнее – стрелять в знакомого… Да, но патроны-то холостые!…

Он осторожно навел прицел в грудь бегущего, выдохнул, замер, зажмурился и плавно вдавил спусковой крючок…

Коротков услышал хлопок и ощутил зловещий комариный свист и рывок где-то около шеи – пуля прошила воротник его куртки. Он мгновенно остановился и, пытаясь сохранить равновесие, повернулся к лесу – ему показалось, что кто-то спрятался там, в десяти метрах от него, за трухлявым пнем.

… Он увидел и успел зафиксировать в своем сознании вспышку. Второго хлопка он не услышал. То-ли глушитель у Магнума был лучше, то-ли Коротков просто не успел. Времени не хватило…

Седьмой не мог потом вспомнить как оказался у тела, зачем стоял перед ним на коленях и прижимал к себе и что бессвязно бормотал. Но он четко запомнил спокойствие Второго, который стремительно перемещался вокруг трагической пары и фотографировал их, выбирая самые удачные ракурсы.

– Пора, Седьмой. Линяем… Положи ты его на землю. Что ты, как Иван Грозный с сыном… Ты смотри как испачкался – весь в крови. Рубашку снимай и давай сюда. Я тебе в машине найду что-нибудь.

– Но, я не хотел… Все это не так. Они же были холостые. Правда же?

– Были холостые. Почти все! А один из ста – боевой. Был такой разговор?

– Был.

– Вот ты, Седьмой, на этот один процент и нарвался, Везунчик, блин. Ловко ты его врезал. А я тут с тобой расхлебывай. Вроде соучастника.

– Но…

– Никаких «но»! Натворил делов! Бежим от грехов подальше.

– А зачем… фотоаппарат?

– Я так, Седьмой, для памяти. На долгую добрую память. Чтоб и я, значит, не забыл и ты чтоб помнил.

Глава 1

Савенков заставлял себя сосредоточиться и думать только о деле. Надо было наблюдать, оценивать, запоминать, анализировать…

Место для такой работы было не самым подходящим. Здесь, на кладбище, в толпе суровых и незнакомых людей, окружавших свежую могилу, он чувствовал себя очень неуютно.

А еще мешал дождь – мелкий, надоедливый, не прекращавшийся с самого утра. Люди сутулились, поднимали воротники, прикрывались зонтами. Савенков никак не мог вглядеться в их глаза, рассмотреть их лица, искаженные струйками воды и маской печали… Периодически к нему протискивался Павленко и, оттащив в сторону, требовательно шептал:

– Ты смотри, Игорь. Здесь он должен быть. Убийца всегда на похороны приходит…

– Так это в кино… И вообще сомнительно, что это убийство.

– Как это «сомнительно»! Это кому сомнительно? А я уверен, что это убийство! Не мог такой человек сам уйти. Я его десять лет знал. Не мог такой человек сам себя… жизни лишить. Он, знаешь, как ее любил, жизнь-то? А я – знаю… Короче, смотри в оба глаза. Я чую, что здесь убийца, среди них. Ты сыщик, в конце концов, а не хвост поросячий. Потом сомневаться будешь, когда эту паскуду найдешь…

Павленко, завершив свой монолог, схватил Савенкова за руку и крепко сжал ее, демонстрируя веру в небо и жажду мести. Потом он осторожно нырнул в толпу, пробираясь к молодой вдове, которая с отрешенным видом стояла в окружении заплаканных причитающих старух.

… Игорь Савенков хорошо понимал, что эмоции Павленко мало соотносятся с фактической стороной дела. Покойного – Владимира Маруева обнаружили три дня назад в его городской квартире. Здесь он появлялся очень редко. Последнее время осваивал с женой новенький особняк в Завидово.

В то утро шофер Маруева, не дождавшись своего начальника у подъезда, поднялся наверх и долго звонил, а затем настойчиво стучал в дверь квартиры. Потом, чувствуя неладное, он полетел на фирму, которую возглавлял Владимир Антонович Маруев, а оттуда – в Завидово. Когда он привез жену шефа Валентину, около квартиры их уже ждал начальник охраны фирмы. Так что дверь они вскрывали втроем.

Маруев лежал на полу в центре большой комнаты, а рядом на журнальном столике был аккуратно разложен полный набор предметов, подтверждавших картину произошедшего: жгут, закопченная чайная ложка, вскрытые ампулы, спички, пустые бумажные пакетики и шприц.

Все это Савенков узнал только вчера от молоденького следователя. Похоже, что это было его первое самостоятельное дело и он всячески демонстрировал свою дотошность, осведомленность, готовность серьезно рассматривать любую версию. Особенно его рвение усилилось, когда он понял, что Савенков не просто родственник или знакомый покойного, а руководитель самой «Совы», того знаменитого детективного агентства, о котором в милицейской среде уже начали ходить легенды.

Следователь даже встал из-за стола и представился Савенкову по всей форме. Собирался он и козырнуть, но вовремя вспомнил присказку о «пустой голове, к которой руку не прикладывают». Он только невнятно махнул в воздухе ладонью и добродушно заулыбался:

– Лейтенант Борко. Веду дело о самоубийстве Маруева… А я о вас много слышал, Игорь Михайлович. Нам курсовой офицер рассказывал, как ваши ребята в Крыму банду разоблачили и сокровища нашли. Это надо же – сорок чемоданов!

– Ну, не сорок, а двадцать шесть… Правда, там еще два сундука было и мешки. Так что, на сорок чемоданов бы хватило… А как же вас звать – величать, лейтенант Борко?

– Вадим. Вадим Борисович… Я понимаю, вы свое следствие будете вести? Но тут очень мало шансов. Чистое самоубийство. Я сам все версии отрабатывал: убийство, доведение до самоубийства, случайный «передоз».

– Что?!

– Передоз. Передозировка наркотика. Так сейчас все говорят. Жаргон. Сленг.

– Понятно, Вадим. Отстал я от жизни… Так что, считаешь – убийством здесь и не пахнет? Или есть какие-то зацепки.

– Практически – нет. Следы борьбы отсутствуют. Отпечатки везде только его, Маруева. Дверь на замки была закрыта, а не на внутренний засов. Готовился, не хотел, чтоб новую дверь ломали. Так?

– А ключи? Нашли ключи? На замки-то дверь могли и снаружи закрыть.

– Нет… ключей я не видел, – лейтенант понял, что допустил оплошность. – Мы обыск-то не проводили. Ключи лежат себе где-нибудь на полочке. Надо было у жены… у вдовы его спросить.

– Ну это потом, после похорон… А еще что-нибудь есть?

– Врач мне звонил час назад. Он у этого Маруева кроме наркотика еще и снотворное в крови нашел. И очень большое количество.

– Значит и тут – «передоз».

– Вроде того… Так я пачку от этого снотворного видел. На столике рядом с ампулами лежала. А что? Если решил самоубиваться – наглотался для верности таблеток, и за шприц… Логично?

– Логично. А стакан? Как он таблетки эти запивал? Не жевал же он их?

– Да, стакана там не было… Отнес на кухню и вернулся… Так ведь он записку оставил, Игорь Михайлович. Почти предсмертная. Правда, куцая какая-то…

Савенков взял узкую полоску бумаги. Несколько фраз. Нет ни обращения, ни подписи, ни даты:

«Все, что случилось, это не просто ошибка или беда – это, прежде всего, моя вина. И жить с ощущением этой вины невыносимо. Выбор свой я уже сделал и меня не остановить. Остался последний, решительный шаг».

… Все это Савенков узнал вчера вечером. Копия этой записки и сейчас лежала у него в кармане. Впрочем, она не очень была ему нужна – он успел выучить наизусть эти несколько строк, эти четыре предложения.

Странная записка. Почему на обрезанной трети листа? Почему не сделать три шага и не взять в столе полный лист отличной финской бумаги? Не экономил же, в конце концов? Тем более он, Маруев, который, пожалуй мог бы и бумажную фабрику прикупить… Странно, но бывает: попался под руку обрезок листа – на нем и написал.

А текст? Ладно, что нет в нем обращения и подписи – писал для всех. Не официальный же документ, не завещание… Но и не обязательно предсмертная записка. Мог ли этот Маруев написать такой текст в другой ситуации? Очень даже мог. Решил, скажем, с женой развестись. Пишет ей письмо: «Так и так, дорога. Встреча наша была ошибкой, моей бедой, моей виной. Жить с этим невыносимо. Я все решил. Осталось последнее – пойти и расторгнуть…» Подходит! Каждое слово, каждая буква. И понятно, почему лист обрезан. Далее могла следовать: «А после развода ты получишь старую ондатровую шубку и все украшения из янтаря. А еще кухонную посуду, к которой ты не притрагивалась. И все!» Чем, однако, не повод для убийства.

Красивая версия! А если это письмо компаньону, с которым они долго и упорно пробивали кредит на строительство, допустим, больницы или детского сада, а потом аккуратно его прокрутили и промотали. Опять все подходит: ошибка, беда, вина, невозможно жить, остался последний шаг – идти в милицию и сдаваться. Компаньон приходит, уговаривает, уламывает Маруева, пытается усыпить внезапно проснувшуюся в нем совесть, а затем усыпляет его самого и вкатывает пять доз героина. Во, сюжет! Да, Савенков, тебе бы писателем быть. Сочинение версий всегда было твоим коньком.

… Тем временем могильщики завершили сооружение огромного шалаша из венков и, получив щедрую сумму «на помин души», гордо направились к очередному объекту своей нескончаемой работы.

Дождь кончился почти одновременно с завершением церемонии и многие уже осторожно потянулись к выходу. Их остановил неожиданно звонкий властный женский голос. Савенков впервые услышал жену Маруева – Валентину:

– Господа! Не расходитесь… Я понимаю, что не все смогут посетить сегодня наш дом. Я прошу помянуть Владимира Антоновича прямо здесь. Все готово, – она решительно махнула рукой в противоположную сторону, где за кустами, на свободной пока еще площадке расторопные молодые люди незаметно для всех установили пять легких складных столиков и быстро выставляли на них бутылки, пластиковые стаканчики, коробки с закуской. Во главе стола стоял Павленко и, раздавая короткие команды и активно жестикулируя, дирижировал всем процессом.

В этот момент кто-то подскочил к Савенкову и, схватив его за плечи, развернул к себе. Они несколько секунд стояли, вглядываясь друг в друга.

Савенков всегда считал, что у него плохая память на лица. То есть, лица он запоминал, но не всегда мог сообразить, кому они принадлежат. Но эту физиономию он узнал сразу. Она мало изменилась за двадцать пять лет. Правда, наметились залысины, но уменьшение волос в этом месте компенсировалось появлением пышных усов. Но основным было не это – прежним осталось круглое, как блин, лицо с явными азиатскими скулами, меленькие хитрющие карие глаза, а главное – брови, живые, постоянно двигающиеся брови.

Это, несомненно, был Карин, Юра Карин, с которым Савенков около года прожил в одной комнате в общежитии Минской школы КГБ. Он был из Гомеля или из Гродно. Последние двадцать пять лет они почти не встречались. Только однажды случайно столкнулись и несколько минут поговорили в коридоре дома номер два на Лубянке. Карин тогда очень спешил. Он приехал в Москву всего на один день утрясать детали какой-то важной операции. Это было его первое самостоятельное дело, его первый настоящий шпион, которого он готовился брать при изъятии тайника. Все потом провалилось, но Савенков этого не знал. Зато он отлично помнил вдохновенное лицо Карина в тот день, охотничий азарт в его глазах…

– Ну, Игорь, узнал меня? Вижу, что узнал. Меня все узнают. Усы отпустил – все равно узнают.

– Да, Юра, меня трудней узнать. Потолстел и полысел…

– Все нормально, Савенков. Я тоже не очень оброс за эти годы… Пойдем к столам, пока там не все еще выпили… Или ты на поминки поедешь?

– Нет, не собирался.

– И правильно, Игорь. Я все разведал. Они там очень узкий круг собирают. Как говорится – родные и близкие. А ты его хорошо знал?

– Да, встречались, – Савенков по привычке ответил уклончиво – это всегда у него хорошо получалось, – Давай помянем, а потом – за встречу. Не самое, правда, удачное место для такого тоста.

Вокруг столов собралось очень много молодежи. Похоже, это были рядовые сотрудники Маруевской фирмы. С каждой минутой приглушенный в соответствии с обстановкой шепот становился все более оживленным и заинтересованным. Всех их интересовала перспектива. Маруев был, конечно, неплохой начальник. Нормальный был мужик. Хозяин. А как начнет мести новая метла? И не развалится ли фирма? Не разгонят ли всех?

Топтать мокрую траву не очень хотелось. Карин без особой суеты умыкнул со столов самое необходимое и, сохраняя солидность, начал увлекать Савенкова к дальней боковой дорожке. Здесь было тоже влажно, но все же это была земная твердь, а не грязно-зеленое месиво.

– Я полагаю, Савенков, мы не будем подходить к новоиспеченной вдове. Лично я ее знать не знал. Слышал кое-что, но все не в ее пользу… Красиво я излагаю, дипломатично? Пусть она живет как хочет. Такого мужика до ручки довела.

– А его-то ты хорошо знал?

– Володю?

– Ну да, Маруева.

– Я, брат Савенков, не просто его знал. Я его чувствовал. Душевный контакт был. Он мне часто в жилетку плакался. Он ко мне-то на фирму пришел из-за нее. Расслабиться надо было, оттянуться, стресс снять.

По пустынным боковым дорожкам они удалялись от печального места, которое сотрудники бывшей Маруевской фирмы «легкомысленно» начали превращать в пикник.

Так получилось, что Карин во всем взял на себя инициативу. Он шел чуть впереди, определяя темп и направление. Он же как держатель бутылки определял места остановок для очередного тоста.

– Теперь давай, Савенков, за успехи в нашем бизнесе.

– Давай… Я только не понял, чем ты занимаешься? Как это у тебя богатенькие расслабляются, напряженку снимают? Ты что, Карин, массажный кабинет содержишь? Или этот… тайный дом свиданий?

– Шалишь! У меня все по закону. Формально – охранная фирма. Все нормально. Все крутится – сорок объектов покрываем. Так я еще курсы безопасности для самих клиентов сделал. И не лекции какие-нибудь. Все на практике. Стрелять учим. Инсценировки всякие. Я, брат, трех актеров нанял. Так двое уходить собрались, у них, видишь ли, производственная травма.

– Это как это?

– Жена одного банкира их допекла. Мы с ней проходили попытку изнасилования. Так она им – все как учили, но на полном серьезе. А это – крик во все горло, коленкой между ног, авторучкой в брюхо, расческой по глазам… Смех!

– Это нам с тобой, Карин, смех. А ребята-то как?

– Да, им не до смеха было. Этот, что коленкой получил – час разогнуться не мог. И от расчески шрам остался. Хорошо хоть в лоб попала, а если бы в глаз?

– А с авторучкой как?

– Сломалась, слава богу. А я так серьезно продолжаю ее обучать: «Видите, мадам. Надо с собой «Паркер» носить, а не дерьмо турецкое. «Паркер» по самый колпачок в живот бы вошел…» Смех!.. Слушай, Савенков, приходи завтра ко мне, там и поговорим. Я тебе еще про «Нож» расскажу.

– Что это еще за нож?

– Это самое интересное. «Нож» – это новое ощущение жизни. Я сам придумал. Курсы такие. Их-то Маруев и посещал… Но давай все завтра. Мы с тобой хохмить начали, а не то время и не то место. Здесь о вечном надо думать… У меня осталось еще немного. Разливать?..

Два открытых чемодана лежали прямо на столе, в центре огромной комнаты, где еще вчера проходили поминки. Об этом печальном застолье напоминала лишь стоящая в коридоре коробка, в которую было брошено черное платье хозяйки и груда грязной одноразовой посуды.

Маруева металась по комнатам, периодически возвращалась к чемоданам с охапкой вещей. Она суматошно отбирала нужное, сбрасывала в угол все остальное и бежала за новой порцией.

Делала она все это демонстративно, изредка поглядывая на бородатого парня, спокойно развалившегося в кресле. Неужели этот франт, этот балбес не понимает всю серьезность своего положения? Ей хотелось встряхнуть его, ударить, разозлить… Де чего у него спокойное, надменное, глуповато-мерзкое лицо! Можно просто выгнать его и уехать самой. Но сейчас они повязаны, они в одной лодке. И не удастся спастись поодиночке.

Прибежав с очередной кучей вещей, Маруева вдруг замерла в центре комнаты, бросила все на пол и, сделав несколько вялых шагов, медленно опустилась на диван.

– Послушай, Леонид, – начала разговор Маруева каким-то обреченным голосом. – Ты понимаешь, что через час у нас поезд.

– Понимаю, не дурак. Я готов. Я даже деньги взял на всякий случай – вдруг ты меня увезешь на этом поезде и бросишь на произвол жестокой судьбы… Кстати, а почему мы в Сочи едем поездом? Я предпочитаю на юг – самолетом.

– Милый, а ты действительно глупец, олух, остолоп, балбес!

– Великолепный запас слов! И очень доходчиво. Я сразу понял, почему мы не летим на юг, а будем трястись сорок часов в поезде…

– Мы не летим, Леня, мы не едем – мы бежим. А бежать надо не оставляя следов, – Валентина говорила с ним, как с ребенком, ласковым, поучающим и ехидным голосом. – Запутывать нам надо следы. А на самолете паспорт надо предъявлять. Выследить нас могут… Впрочем, на поезде мы можем до Харькова доехать, а оттуда – полетим. Там и паспорта показывать не страшно. Заграница. Им наши убийства до фени, у них своих хватает.

* * *

Леонид молча встал, взглянул на часы и начал без суеты закрывать чемоданы. Казалось, что он решает для себя что-то важное, продумывать свои действия. И действительно, покончив с непослушными замками и ремнями, он неторопливо повернулся, расправил плечи и начал ответную речь тоном официального заявления:

– Я, Валентина Петровна, готов сопровождать вас куда угодно. В Сочи, в Ниццу, в Магадан, наконец. Но давай поставим надо всем свои точки. Это тебе надо заметать следы, это тебя могут выследить. А я только при тебе. Знаю все и молчу.

– Постой, что ты знаешь?

– Ну, не знаю, так догадываюсь. И я восхищаюсь тобой. Не всякая баба может вот так лихо своего мужа… устранить. Ты, Валентина, молодец!

– Ты что, ошалел? Крыша поехала? Мне-то зачем это надо было? Я бы его всю жизнь доила. Рисковать-то мне зачем?

– Резонный вопрос – зачем. Зачем? А затем, что как мужик он тебя не удовлетворял. Хотел, но не мог. Это первое. Дальше – обо мне он догадывался и злился. Денег тебе давал в обрез. Ты даже машину нормальную не могла мне купить. На девятке езжу! И развестись он мог очень просто. И оставил бы тебя без гроша. А сейчас ты наследница… Давай, кстати «Хонду» купим, не хочу я на его «Мерседесе» ездить.

– Ты что, Леонид. Все это серьезно? Я и не знаю, как это колоть. Мне уколы всегда в задницу делали. А здесь в вену надо… И шприц! Где бы я шприц достала?

– В аптеке!

– А героин?

– У меня дома. На балконе. Ты прекрасно знаешь, где эта коробочка лежит.

– Вот именно, что у тебя. И оснований у тебя не меньше моего. Если бы мы с Володей развелись, ты бы сейчас о «Хонде» и не мечтал… И потом, ты ведь уже попадался за такие дела.

– Когда это было? Три года прошло. И доказать они ничего не смогли.

– Не доказали, а на карандаш взяли. На тебя у них если не досье, то уж карточка наверняка есть: «Леонид Жидков, подозрение в торговле наркотиками…» И еще, Леонид. Вчера на кладбище сыщик был, – Валентина понизила голос и произнесла последнюю фразу весомо, как самую важную новость.

– Ну и что страшного?

– Это не просто сыщик. Это корифей своего дела. Мне муж так о нем говорил. Мол, всегда он своего добивается, носом землю роет. Нас даже знакомили когда-то, но я фамилию его не помню. Соловьев или Сычев…

– Птичья фамилия?

– Да, но внешне я его запомнила: толстый, лысоватый, добродушный. С виду – простак, но корифей. Глаза такие пронзительные… Тебя все время высматривал.

– Ты, Валентина, не выдумывай. Меня там и не было вовсе.

– Вот именно! Он как это понял – подозвал помощника и они быстренько так вглубь кладбища ушли. Тот еще бутылку водки со стола прихватил – для конспирации.

– А почему они к выходу не пошли?

– Не знаю, Леонид. Я думаю, их там группа захвата могла ждать.

– А кого захватывать?

– Ну не меня же. Я все время там была. Этот сыщик на меня и не взглянул.

Раздавшийся неожиданно звонок в дверь показался чужим, настойчивым и тревожным. Леонид расправил плечи и осторожно направился открывать. При этом он театральным жестом разминал кисть правой руки, готовясь к возможной битве.

За дверью стоял аккуратный молодой человек с широкой приклеенной улыбкой:

– Такси заказывали? Машина у подъезда… С вещами надо помогать?

* * *

Савенков позвонил Павленко прямо с Петровки, из нового генеральского кабинета Дибича. Для дела этот звонок совершенно не был нужен. Но уже очень хотелось чтобы этот тип открытым текстом услышал, что о нем говорят его школьные друзья. Это он для своих подчиненных – генерал. Они-то ему правду в глаза не скажут. А так – пусть послушает голос народа.

– Вот что, Павленко, зря мы с тобой его генеральские звезды обмывали. Рано их ему дали. Сыроват он еще. И трусоват… Да, как я и говорил. Дело они заводить не собираются. Отсутствие события. Нет формальных обстоятельств. Боится! Висяка лишнего на свою шею боятся… Нет, помогать обещает. Обещать они умеют! Одним словом я тебя поздравляю, Павленко. С такими генералами мы скоро погрязнем в убийствах и наркотиках.

Дибич сразу понял, что ему предстоит. И он знал, что ему надо просто выждать три минуты. Он откинулся в своем широком кресле, покручивал усы и иногда, в самых острых местах удовлетворенно улыбался.

– Остыл? Излил душу?.. Ты зря, Савенков, тогда в театральный не пошел…

– Поступал – не взяли.

– Ошиблись они. Черствые и бездушные чиновники от искусства. Такой талант не углядели. Из Качалова сыщика сделали… Правда, тебе и в твоем КГБ играть приходилось: проникновение в среду, подставы, вербовки. Чем не театр?

– Театр, Дибич, театр. Вся наша жизнь – театр. Давай ближе к сюжету. Дело заводить не будешь?

– Не буду!

– И не надо. Сам справлюсь. Чем будешь помогать?

– Вот это другое дело, – Дибич с видом победителя хлопнул в ладони и начал раскладывать на столе документы. – А ты сразу за телефон хвататься. Уважаемого бизнесмена беспокоить. Нехорошо… Смотри. Есть там в районе симпатичный парнишка, следователь… забыл я его фамилию, но очень толковый, много накопал.

– Вадим. Вадим Борко. Был я у него позавчера.

– Значит ты уже кое-что знаешь. А у меня он сегодня был. Значит, я больше тебя знаю… Давай по порядку. Записка! Написана, бесспорно, Маруевым. Но! Есть, понимаешь, одно «но». На ней лежал лист, а на нем писался другой текст. Слушай, что удалось прочесть: «… Сегодня Кавторадзе, а завтра меня. Не будет этого! Я ставлю вам…»

– Не понятно.

– А зачем ты был бы нужен, Савенков, если бы все сразу было понятно? Выясняй… Эти два документа могут быть и не связаны. У Маруева на столе могла пачка бумаги лежать сколько угодно. Написал кому-то письмо про Кавторадзе, а через неделю на следующем листе ту последнюю записку. А мы сейчас гадаем.

– А может быть и связаны. Одно было письмо. Убийца вырезал из второй страницы подходящий абзац и к трупу подкинул. На дурачков рассчитано. И ты, Дибич, Заглотнул. Ты почувствуй, это же угроза какая-то, вызов: «Не будет этого!»

– Может быть и угроза… А ты знаешь, Савенков, что месяц назад в «Московском комсомольце» была разгромная статья об амурных похождениях Кавторадзе. А они с Маруевым корешковали. И представь: Маруев обиделся за друга и пишет в газету, редактору Гусеву: «Вы всех в аморалке обвиняете. Сегодня Кавторадзе, а завтра меня. Не будет этого! Я ставлю вам ящик шампанского и давайте жить дружно». Что, прокурор, подходит? Вот тебе и угроза. Это я, конечно, выдумал. Предположим. Версия, так сказать. Но возможно, что ты на пустом месте копаешь. Для убийства все очень хитро сработано. Сейчас все проще – бомбы, пистолеты, снайперы.

– Еще что-нибудь есть?

– Есть… Маруев кололся первый раз. И сразу в вену попал. И в левую руку. А он левша. Он скорее всего шприц бы взял в левую.

– Понятно. А еще?

– Помогать тебе, Савенков, будет тот парнишка…

– Борко?

– Да, Вадим Борисович Борко. Я сам его попросил.

– Снизошел?

– А ты что думал? Часто ли генералы лейтенантов просят?.. Так вот тебе от Борко список: трое, кто должен был Маруеву деньги. Каждый – довольно кругленькую сумму. И расписок их Борко не нашел – где они должны были лежать – выяснил, а папка пустая… И еще – у жены Маруева был любовник. По описанию – очень скользкий, мерзкий тип. Борко обещал его установить.

– Все?

– Вот теперь все… Кавторадзе что-то опаздывает.

– Ты что, сюда его вызвал?

– Не вызвал, а пригласил. И заметь, к полковнику бы тот и не поехал, а генерал пригласил – согласился. Удобно быть генералом… Сейчас я попробую его достать… У его секретарши голосочек такой игривый.

Дибич на пару секунд зажмурился, а потом стал решительно набирать номер телефона – он всегда гордился своей памятью на цифры.

В кабинете громко зазвучали длинные звонки – Дибич специально включил громкую связь, давая понять, что по этому делу у него нет от Савенкова секретов. Он даже с улыбкой откинулся в кресле и жестом пригласил послушать разговор.

На другом конце провода вместо обещанного Дибичем нежного девичьего голоса прозвучал хрипловатый раздраженный баритон:

– Приемная Кавторадзе.

– Простите, а Ираклий Сергеевич у себя?

– Нет его… Кто его спрашивает?

– Это Дибич… Генерал Дибич, с Петровки. Он ко мне должен был приехать…

– Товарищ генерал, – баритон мгновенно изменился. Став менее хриплым, заискивающим и доброжелательным. – Так это он к вам собирался? А тут машину его грохнули… Взорвали… Я – майор Садиков, из Центрального округа. Ребята внизу работают, а я сюда, в кабинет поднялся.

– Когда был взрыв?

– Минут тридцать назад.

– А где сам Кавторадзе?

– Так машину же… вместе с ним взорвали… Мы дежурному по городу доложили. Я сам звонил.

Дибич положил трубку и, откатив от стола тяжелое кресло, встал. Он смотрел на Савенкова и, подбирая слова, делал руками неопределенные жесты – как будто раздвигал и сдвигал меха невидимой гармошки.

– Вот такая, понимаешь, петрушка получилась… Маруев прав был! Он только в порядке ошибся: сначала его, а потом Кавторадзе… Жаль. Этот Ираклий мог бы нам кое-что рассказать… Жаль.

Глава 2

Ласковый Сочи встречал их неприветливо. Самолет уже выпустил шасси и начал заходить на посадку, но возникшая вдруг стена дождя заставила его вновь набрать высоту и удалиться в сторону моря. Минут десять они кружили под облаками. Уже и стюардесса сообщила, что они берут курс на Новороссийск, но ливень внезапно прекратился и старенький аэропорт Адлер встретил их душным запахом цветов, шашлыка, прелой кожи и мокрого асфальта.

На площади суетились абхазские женщины, пытаясь продать прилетевшим дары своей земли – то, что они смогли пронести через единственный мост на реке Псоу. Мужчин через этот мост не пропускали.

Менее назойливыми были местные таксисты. Они ждали своих пассажиров, тех, кто приехал сюда сорить деньгами, кто получает удовольствие, бросая «шефу» сотню баксов. Таких видно сразу. У них мало вещей, спокойный, надменный взгляд и, главное, они никогда не смотрят в сторону автобусной остановки.

Маруева выглядела именно так. Правда, всю картину портил ее спутник. Леонид Жидков неуклюже тащил огромный чемодан, через каждые десять шагов меняя руку. При этом он аккуратно обходил все лужи и торопливо оглядывался.

Валентина подошла к светлой «Волге», возле которой, поигрывая ключами и ожидая торга, стоял молодой широкоплечий парень. Мельком взглянув на него, она хозяйским жестом открыла переднюю дверцу и плюхнулась на сидение, бросив на ходу:

– В «Лазурную».

– Триста тысяч…

– Разве я спросила – сколько? Я сказала – куда! Поехали… Вещи-то помоги загрузить, водила. Все вас учить надо…

Закрыв багажник шофер с удивлением увидел, что и Жидков устраивается на заднем сидении – он принял его за местного носильщика.

Ехали молча. Хозяин «Волги» хорошо знал, что подобные пассажиры редко склонны к стандартным беседам о ценах на рынке, о чистоте пляжей, о лечебных ваннах и холодном пиве.

Не способствовала разговору и погода. Несколько раз их настигали порывы мощного ливня. Правда, через несколько минут он прекращался также внезапно, как и начинался. Слева бушевало море. В некоторых местах дорога подходила к нему так близко, что казалось волна может накрыть их, перевернуть, закружить, утащить за собой. Но мутно-зеленая громадина, перескочив пляж и ударившись о его бетонные ограждения, взмывала вертикально вверх тысячами искрящихся фонтанов.

Маруеву мало интересовала эта могучая и злая красота. Она машинально смотрела вперед сквозь мутное лобовое стекло и думала о своем. Нет, не о пустой московской квартире, не о недавней смерти мужа, не о реальных опасностях для нее и ее спутника. Она вспоминала свой родной уютный городок Вилково.

…Она не была на родине уже восемь лет, почти треть своей жизни. И за эти годы она нигде не видала ничего подобного. Странный южнорусский говор с примесью украинского, румынского, еврейского. Выходящие на Дунай огромные каналы вместо улиц и проспектов. Маленькие поперечные каналы – проулочки, переулки, тупики. Совсем маленькие канальчики вели прямо за забор, к дому. Над ними навес – это гараж для моторной лодки, единственного и обязательного транспорта. На ней отправлялись в школу, в магазин, в гости. А по хорошей погоде на моторке можно было слетать в Измаил или даже в Ильичевск и Одессу.

Маруева попыталась представить самый важный эпизод своего детства. Что-нибудь самое яркое, нежное, доброе – то, что она хотела бы увидеть еще раз, ощутить, окунуться в это… Родители, школа, маленький домик, ее комната с белыми стенами. Нет, все это не то… Ночные рыбалки в Дунайских протоках, вкус своих персиков, которые можно было рвать прямо из окна. Это уже ближе, но и это не то…

Лицо Маруевой постепенно становилось каким-то спокойным, благообразным, ласковым. Когда она вспомнила то, что хотела, она улыбнулась и отвернулась, прижавшись к прохладному и влажному боковому стеклу. Эта улыбка никак не вязалась с ее нынешним образом и ей не хотелось, чтобы этот молодой симпатичный шофер, постоянно краем глаза наблюдавший за своей пассажиркой, увидел ее такой…

Она опять ушла в свое детство. Интересно, но самым важным оказалось самое простое, обыденное. Почти каждое утро она, стараясь не шуметь, под плеск зеленой воды и легкое ворчание мотора выводила из протока свою лодку и неспешно плыла по каналу. Огромные деревья с обнаженными корнями густо росли по обоим берегам. Где-то очень высоко их кроны смыкались и переплетались, образуя длинную темно-зеленую пещеру.

Деревья были такие старые, что давно должны были бы засохнуть и развалиться. Но они не были одиноки. Старые соседи и молодая поросль постоянно поддерживали друг друга, а теплая и мягкая вода канала и знаменитый дунайский ил обильно кормили их, заставляя жить, жить, жить…

Странно, когда она покидала эти «скучные» места, была уверенность, что стоит лишь получить много денег, продав себя подороже в кишащей богатыми женихами столице, и будет все – свобода, беззаботность, счастье. Сейчас у нее деньги есть. А когда все утихнет, их станет столько, что она сможет купить не только свою «улицу» в Вилково, но и все соседние каналы с их домами, моторными лодками, виноградниками, протоками, плантациями клубники на островах. Только зачем все это?

Маруева отвлеклась от своих мыслей, когда услышала громкий спокойный голос шофера:

– Приехали, мадам… Меня зовут Игорь. Игорь Ломов. Готов и дальше, если понадоблюсь…

– Не понадобитесь!

Расплатившись, она решительно вошла в холл и, не дожидаясь пока ее догонит Жидков с чемоданом, направилась к тому месту, которое они с мужем всегда называли на заграничный манер – «рисэпшен».

Игорь Ломов тоже проследовал за ними. Он перекинулся парой слов с охранником, а тот нажал на своем пульте несколько кнопок и взглянул на администратора, перед которым стояла вновь прибывшая парочка. Было ясно, что сигнал принят. Особенно через пару минут, когда Маруева начала повышать голос. До Ломова и охранника долетали только отдельные фразы:

– Я бронировала именно пятьсот пятый. И жить я буду только там!

– Простите, маленькая накладка. Но я вас уверяю, Валентина Петровна, что семьсот двадцатый намного лучше. Восточная сторона. Сауна прямо в номере. Телефон даже в туалете есть… Этот номер вас непременно устроит. Он как специально для вас подготовлен…

Ломов улыбнулся и, кивнув охраннику, направился к своей мокрой «Волге». Но ни Маруева, ни Жидков не видели этого. Они стояли спиной к людям, которые только что решали их судьбу.

* * *

Еще три дня назад Савенков считал это дело «пустышкой». Ему казалось, что он достаточно быстро и просьбу Павленко выполнит, и успокоит его, доказав, что смерть Маруева чистой воды самоубийство. Ну, переработал парень, пять лет подряд делая деньги, карабкаясь все выше и выше. Дикое напряжение накапливалось, росло… Другой причины могло и не быть. Был лишь какой-нибудь пустяковый повод. Истерика жены, неудачный телефонный звонок – недостаточно. Все взорвалось, разлетелось, провалилось. Почувствовал себя загнанной лошадью, которую по всем правилам следует…

Об этой первой, лежащей на поверхности версии, Савенков уже и не вспоминал. Сейчас все изменилось. Ясным было только то, что это не самоубийство. Все же остальное с каждым часом запутывалось, переплеталось, усложнялось. Появились новые детали, лица, факты. Рождались и рассыпались версии, будоража охотничий азарт сыщика.

Уже вчера Савенков задействовал весь «обширный штат» своего детективного агентства, раздавая в долгих телефонных разговорах первые задания. А сегодня он объявил полный сбор и уже сейчас четверо сотрудников «Совы» ждут своего «шефа».

Савенков опаздывал. Он мог бы и успеть, но тогда ему пришлось бы от метро «Беляево» бежать почти километр. С его весом и тренированностью это привело бы к тому, что ровно в десять тридцать он ворвался бы в свой офис красный, потный, с ошалевшими глазами и еще минут десять сидел бы под вентилятором, заглатывая кислород. Это было бы еще хуже, так что – пусть ждут. Начальство не опаздывает, оно задерживается.

Офис на первом этаже обычного жилого дома выглядел неприметно. Никаких вывесок. Нормальная трехкомнатная квартира под номером «сорок девять». Тяжелая металлическая дверь и решетки на окнах тоже не очень-то ее выделяют – сейчас многие пытаются защитить себя от «разгула преступности».

Савенкова действительно ждали. На столе в большой комнате остывал кофейник, вокруг которого разместились четверо «совят». Каждый положил перед собой открытый блокнот, над которым в томительном ожидании застыла рука с авторучкой. Четыре руки с четырьмя ручками. Всем своим видом сотрудники показывали, что они пребывают в такой позе уже десять минут и готовы выслушать руководящие указания с «неослабевающим вниманием».

Савенков привык к таким шуткам. Он только машинально вместо приветствия гаркнул всем: «Вольно!», уселся к своей чашке и потянулся за кофейником.

– Итак, господа сыщики, поскольку ночью меня никто не будил, ничего необычного не случилось. Я правильно понимаю?.. Что молчите? Давайте отчеты. Как твоя подопечная, Олег?

Все взгляды устремились на тридцатилетнего статного блондина. Это стало уже традицией – если обсуждалось общее дело, начинали с самого молодого и говорливого, с Олега Крылова. А он, как обычно, старался продемонстрировать свою эрудицию, врожденный оптимизм и полную раскованность.

– Вы правы, Игорь Михайлович. Ничего необычного не произошло. В смысле – экстраординарного. То, что произошло с моей Маруевой, я считаю обычным и даже ожидаемым действием…

– Олег! – взмолился Савенков, – Времени у нас нет. Я сам готов весь день шутки шутить. Но не сейчас. Скоро Павленко заявится, а я обещал ему всю картину обрисовать… Где Маруева?

– Сбежала она…

– Как сбежала?

– С каким-то парнем. На такси. Я и таксиста нашел.

– Как это тебе удалось?

– Долго рассказывать, Игорь Михайлович… Поработал с соседями. Одна бабушка у окошка видела как машина к подъезду подкатила, шофер – в дверь, а затем они втроем вышли, с чемоданом.

– Так эта старушка и номер машины запомнила?

– Она даже цвет не запомнила. Только то, что на крыше шалашик такой был с рекламой водки…

– «Кремлевская?»

– Вот, вот. Значит – такси. И, значит, заказное… Нашел, одним словом. Так этот шофер отвез их на Курский. В квартире, говорит, испуганные очень были. И в пути – молчали… Все.

– И куда же они?

– Я и сам бы хотел знать. Я, Игорь Михайлович, расписание посмотрел. Скорее всего – в Сочи. Но могли и в Тулу, и в Кисловодск, и в Баку, и еще в сотню городов.

– А если они на электричку сели? – вставила Варя Галактионова. – Там проходные есть электрички. И на север и на юг.

– Вот, вот, – продолжил Олег спокойно и рассудительно. – Определить конечный пункт их бегства не представляется возможным.

– А ты определи! – Савенков быстро понял, что последнюю фразу произнес излишне громко, раздраженно и сразу же перешел на спокойный, ехидный полушепот. – И что это за слова такие: «не представляется возможным». Первый раз от тебя такое слышу. Нет таких крепостей, которые бы ты, Олег, не мог взять… Друзей расспроси, проводников, носильщиков, родственников… Какие сюрпризы у тебя, Варвара?

– У меня без сюрпризов. Нашла всех троих должников, – Варя протянула Савенкову тонкую папку с документами. – Здесь их фотографии, все места работы, данные о семье, сплетни всякие…

– Есть за что зацепиться?

– Пока нет. Но и алиби ни у кого нет. Все были в Москве. Все в сложном положении, на мели – значит долг отдавать Маруеву было нечем. И все – авантюристы.

– Так это все, кто в рынок рванулся – авантюристы, – снова напомнил о себе Олег. – Не авантюристы сейчас сидят и ждут зарплату, а все шустрые, пробивные, деловые – они давно уже деньги делают.

– Плохой ты лингвист, Крылов, – не глядя на Олега, проворчал Савенков. – Да, деловые – делают деньги, а авантюристы делают долги. И долги для них ликвидировать труднее, чем самого кредитора… Давай, Варвара, по каждому, но очень коротко.

Варя взглянула на разложенные перед ней бумаги, поправила очки и сосредоточилась. Она стала похожа на молодую учительницу, начинающую урок. Слишком молодую для своих сорока лет.

Но начать свой, вероятно очень обстоятельный, доклад она не успела. Нервный, требовательный, хозяйский звонок в дверь возвестил о приходе Павленко. В этом никто не сомневался. Так громко и настырно мог звонить только он. И только он мог протиснувшись в дверь занять собой и все пространство холла и всех комнат сразу.

Савенков тоже не был худым. Скорее наоборот. И даже очень наоборот. Но соперничать с Павленко он не мог. Тот был просто крупнее – выше, шире, массивней. И он, очевидно, излучал какую-то энергию, что в его присутствии всем и всегда было тесно.

Без долгих приветствий Савенков усадил гостя на председательское место, всячески демонстрируя, что в офисе «Совы» царит напряженная, деловая обстановка. Как и всегда!

Беседе началась в полной тишине. Павленко с видом обиженного мальчика посмотрел на пустой (в смысле напитков) стол и укоризненно глянул на Варвару. Та изобразила понимание ситуации, виновато потупила глаза, а затем настойчиво и вопросительно перевела взгляд на Савенкова. Он добродушно кивнул и обратил свой взор на одну из дверок серванта. При этом был произведен целый каскад молниеносных жестов. Сообразив, что его сурдоперевод мало кто понял, Савенков пояснил:

– Нам еще работать и работать. Так что ты, Варвара, всем по чуть-чуть налей, только понюхать, а уж гостю – сколько его душа пожелает. Правда, господин Павленко и не гость у нас…

– А кто же я? Хозяин? Одно слово, что контрольный пакет имею. Даже генерального директора сменить не могу. Но и вы без меня не можете. Ловко ты устроился, Савенков… Но за тебя в следующий раз выпьем… Вы, ребята, за меня поднимете… Мне очень не хочется быть третьим.

Павленко опрокинул в себя полный фужер коньяка и стал с интересом рассматривать лица сыщиков. Все замерли, глядя на него и ожидая продолжения. Первым пришел в себя Савенков.

– Ты, брат, артист. Гоголь ты, а не Павленко. Такую немую сцену забабахал. Всех заинтриговал, заворожил, запугал… Что это ты так разволновался? Давай подробности. Колись.

Павленко не стал отвечать сразу. Он машинально потянулся за бутылкой, стоявшей в центре стола, но неожиданно для себя увидел, что его рука дрожит. Главное, он почувствовал, что это увидели все. И теперь все знают, что он, такой больной и так элементарно трусит, мандражирует, дрейфит.

Предательская рука, так и не достигла бутылки, была срочно возвращена на место и туго прижата к столу. Павленко сделал несколько глубоких вдохов, но осознав, что успокоиться ему все равно не удастся, печально взглянул на Савенкова и начал исповедоваться:

– Да, боюсь. Потому что есть основания. Ты не все знаешь, Савенков. Я позавчера у Ираклия был.

– У Кавторадзе? Ты что, знал его хорошо?

– Как тебя. Только что в школе с ним вместе не учился… Его Дибич к себе пригласил, а он решил со мной переговорить – знал, что у меня с этим генералом старые связи… Сидим мы с ним, Ираклий в глаза мне посмотрел, рюмку поднял, – на этой фразе Павленко сделал молниеносный бросок к бутылке и для достоверности сказанного налил себе полный фужер. – Вот так мы сидим, а он и говорит: «Жалко Маруева. Но вчера – он, завтра – я, а послезавтра – ты». Что, каков сюжет!?

– Да, Павленко, есть повод… оробеть. Вчера я… Ну, не было меня в Москве… Выездное совещание.

– Понятно.

– Что тебе понятно, Савенков? Ты не за моим моральным обликом следи. Тут жизнь на волоске висит… А с этим я скоро завяжу. Стану примерным семьянином. Я вам еще в прошлом году обещал.

– Верим!.. Так может быть Кавторадзе это просто так сказал, размышляя о бренности бытия.

– Тогда я тоже так подумал. Я ему даже сказал: «Точно, брат. Все там будем». Но когда меня сегодня Дибич огорошил, я все вспомнил и… сразу к вам.

На несколько минут в комнате зависла тишина. Все понимали, что привычная для «Совы» атмосфера общения с полушутками и самоиронией не очень сейчас подходит. Не тот случай. Две смерти подряд и намек на явную угрозу для Павленко, для основателя их фирмы, для их благодетеля, спонсора и просто хорошего мужика – здесь не до улыбок… Все добросовестно переваривали полученную информацию, боясь даже скрипнуть стулом.

Савенков тоже молчал, но четко понимал, что все ждут от него руководящих указаний. Такова участь начальника. В сложной ситуации где должен быть командир? Вот именно, и на лихом коне! Сейчас это значило – сказать что-нибудь умное или даже мудрое, поставить четкие задачи, приободрить своих сыщиков, успокоить Павленко.

Изобразив на лице глубокомыслие и непоколебимую уверенность, Савенков громко хлопнул в ладони, привлекая к себе внимание:

– Значит так! Ситуация серьезней, чем всем нам хотелось бы. Прежде всего надо не допустить эксцессов.

– И прежде всего со мной! – резонно заметил Павленко, у которого постепенно напряжение и страх сменялись на добродушие и браваду. – Я в вас верю, ребята. Мы всех этих гадов повяжем!.. Но эксцессов нам не надо.

– Верно! Прежде всего охрана жизни любимого нами господина Павленко. Илья, – обратился Савенков к молчавшему до сих пор Ермолову. – Ты же у нас пограничник?

– Бывший.

– Так вот, как ты раньше Родину охранял, теперь будешь беречь Сергея Сергеевича.

– Так он, – не вытерпел Олег Крылов, – три ряда колючей проволоки соорудит вокруг дома и овчарок приведет.

– Возможно! – спокойно продолжил Савенков, – Но не здесь. Сегодня чтоб духа вашего в Москве не было… Махните в Турцию. Туда без визы можно… Сергей, у тебя деньги с собой есть?

– Как всегда… Но, как все это объяснить? – Павленко сделал многозначительный жест, указав пальцем куда-то себе за спину.

– С женой я договорюсь, – однозначно понял его Савенков. – Твоя благоверная пока только мне и верит. Уговорю как-нибудь… С этим решили. Далее: Кавторадзе нам не по зубам. Там взрыв, шум, резонанс. Пусть разбираются те, кому это по штату положено. Наше дело – побольше информации у Дибича выудить. Это за мной… Следующее: жена Маруева и ее любовник. Запишем за Галактионовой. Попытайся их найти, Варвара, и действуй по обстановке… Должники и другие связи Маруева. Это я беру на себя.

– А мне что остается? – Крылов готов был обидеться, как мальчик, у которого отнимают игрушку. – Все основные версии разобрали.

– Тебе, Олег, самое ответственное. Звонил мне вчера некто Карин. Старый мой знакомый. Мы с ним в Минске в свое время чекистскому мастерству учились. А тут я его на похоронах Маруева встретил.

– Знаю я этого Карина, – с некоторым запозданием вставил свою реплику Павленко. – У него элитный клуб есть. Спортивно-оздоровительно-развлекательный.

– Вот именно, что развлекательный. У него для богатой и скучающей публики что-то любопытное есть. Со стрельбой и погонями… Я точно не знаю, что это есть, но Маруев это заведение посещал часто.

– Он и меня звал, – опять оживился Павленко, – Но у меня… обстоятельства не позволили. У них там даже ночные занятия есть. Это мне не подходит.

– Теперь тебе, Олег, придется отдуваться. Быстро давай сформируем легенду и отправляйся поизучать клуб этого Карина… Скажем, ты – дальний родственник господина Павленко. Он, как в себя придет, выдаст рекомендательный звонок. Жил ты в Севастополе. Заработал гроши на горилке, сейчас устал и хочешь активно развлекаться.

– А нам когда возвращаться? – бодро поинтересовался уже совершенно успокоившийся Павленко.

– А мы вам скажем. Вы звоните периодически. Только не сюда и не домой… Дибичу, на Петровку – их, возможно, еще не прослушивают.

Глава 3

Павел Тучков просто высиживал время. До назначенной на шесть вечера встречи с агентом оставалось еще два часа. Так что минут сорок, а может быть и больше, можно просто посидеть в своем кабинете и насладиться «ничегонеделаньем». Он сам придумал это слово и был этим горд. Нет такого слова в русском языке. Занимаются этим все и часто, а слова такого нет. Странно…

Есть, конечно, понятия «бить баклуши», «гонять собак», «плевать в потолок», «болтаться без дела». Но, заметьте, при этом надо всегда что-нибудь делать. Кого-то гонять, куда-то плевать, где-то болтаться. А баклуши. Это вообще парадокс, загадка русской души. Баклуши – это такие бруски, заготовки для деревянных ложек. И какой-то лентяй целый день бил, а точнее – рубил их топором из целого бревна. Ничего себе дядя отдыхал!

Павел откинулся в кресле и зажмурился. На улице жара только начинает спадать, а здесь, в бетонном кубике на Лубянке прохладно. Это зря говорят, что эти реформаторы полностью развалили органы безопасности. Кондиционер-то еще работает.

Стоило бы прошвырнуться по кабинетам и удостовериться кто из дюжины его подчиненных еще трудится на благо Родины. Но он и так знал. На месте должен быть один Кудюков. Наверняка подшивает дела, закрывает сигналы, пишет описи. Это он готовится к проверке секретного делопроизводства, которая неизбежно нагрянет через два – три месяца. Чуваш он Кудюков, что с него взять. Зато всех остальных в нехорошем свете упомянут в «Справке о проверке…», а он будет чист и горд… Бог с ним… Кстати, а какой у него бог? Во всех бумагах до сих пор есть графа о членстве в КПСС, а вероисповедания нет. На православного он не тянет. Вроде и не мусульманин и не иудей. В бане вместе были. Правда, мог и не обратить внимания…

Тучков начал лениво вспоминать местонахождение остальных своих «гавриков». Двое, якобы, болеют. Один – копает колодец на даче и кто-то его страхует. И правильно – еще не хватает чтоб этого дачника завалило на его шести сотках. Для начальника что самое главное – жизнь и здоровье его подчиненных.

А где еще трое? Так, сегодня четверг. Они уже заступили на дежурство в ночном кабаке «Хромая собака». А завтра будут отсыпаться в своих кабинетах. И будут уверены, что Тучков их не побеспокоит. Он знает о их «подработках», но и они о нем много знают. Так что, все будут молчать. И правильно, раз государство их работу оценивает по три доллара в день. Тут без приработка на обойтись. Или что – купил семье по «Сникерсу», съел и порядок?

Тучков посмотрел на часы, которые тикали на его руке еще с доперестроечных времен, и начал лениво собираться. Встреча на явочной квартире – особый ритуал. Он, как профессионал, не мог упростить его даже в период всеобщего разгула свободы. Надо прибыть на квартиру намного раньше агента. При этом необходимо долго проверяться, петляя по переулкам, не увязался ли за тобой «нехороший человек». Очень желательно иметь план беседы, темы, наводящие вопросы. И обязательно – чай, сахар и чистая бумага для «шкурок».

Бедные агенты! Они даже не предполагают, что основная цель опера при встречи – содрать с них «шкурку», агентурное сообщение. Устную информацию к делу не пришьешь. Начальство будет считать такую «явку» пустышкой. Даже если ты сам что-нибудь напишешь, сославшись на «нецелесообразность отбора письменного сообщения по оперативным соображениям».

Павел Васильевич аккуратно закрыл сейф, и, поплевав на маленькую медную печать, придавил ее к пластилиновой кляксе на косяке старого металлического шкафа. Отпечаток получился четкий – в центре номер и по кругу «УКГБ по Москве и МО». Эта печать протирала карманы Тучкова уже почти пятнадцать лет. Он знал, что их хотели заменить, но, когда название конторы стало меняться так же быстро как и фамилии их самого главного начальника, притормозили – меди на эти печати не напасешься. Сейчас вроде держится «ФСБ». Надолго ли? Это же как курс доллара – стоит, стоит и вдруг «бах». Какой-нибудь черный четверг или красная пятница.

Тучков еще раз осмотрел кабинет. До этого он дважды оставлял включенный кипятильник. Хватит! Так можно и погореть.

Уже в коридоре, запирая дверь, он проверил нагрудные карманы и улыбнулся, вспомнив старую байку, десятилетиями витающую в чекистских курилках. Дело было в бериевские времена. Вызывают старого опера на ковер и давай песочить: «Исключим! Выгоним! Арестуем! Соседи ваши сообщают, что вы верующий, каждое утро перед дверью креститесь». Тот испугался, на сообразил и объясняет: «Все не так! Врут соседи. Я честный и преданный. Это у меня проверочка перед выходом, просто взмахи правой рукой: фуражку не забыл, ширинка застегнута, удостоверение в правом кармане, партбилет – у сердца».

… Выскочив на Малую Лубянку, Тучков проходными дворами добрался до Мясницкой. Шел он неторопливо. Дважды остановился покурить. Похоже, что все чисто, «хвоста» нет. Но он автоматически продолжил проверку. На несколько минут зашел в рыбный магазин, где над новым великолепием товаров витал сохранившийся еще с застойных времен запах ржавой селедки. Затем посетил китайский чайный магазин, где наоборот почти выветрился старинный сладостный запах кофе и шоколадных конфет – «Арабику» загнали в вакуумные упаковки, а их «Сникерс» не пахнет, как наши «Мишки». Те, из детства.

На метро Тучков доехал до Сухаревки и еще через пять минут, оглянувшись в последний раз, вошел в еще сохранивший остатки былого великолепия подъезд старинного дома в начале Проспекта Мира.

Он очень дорожил своей явочной квартирой, любил ее, холил, лелеял. И было за что. По нынешним временам даже маленькая камерка была для опера роскошью. А тут – пяти-комнатная и в центре. Правда, жильцы из дома давно были выселены и рано или поздно должна была начаться реконструкция. Но Тучков знал, что «рано» это не будет. Это будет поздно, очень поздно. Дом оседлали две фирмы, у которых денег на строительные работы не было, но было много бумажек с резолюциями, много амбиций и желания бегать по судам. Проигравшая в суде фирма писала протест в следующую инстанцию. А пока дойдет до рассмотрения – год свободы. Затем писала жалобу другая фирма – и еще год ждите. Полнейшее торжество демократического судопроизводства!

Три года назад Тучков прихватил руководителя одной из этих фирм на мелкой взятке, а тот откупился целой квартирой. Все равно пустая. Так что – живите, пользуйтесь, владейте помогите, в общих интересах, затянуть эту волынку с реконструкцией.

Тучков успел обставить мебелью только две комнаты. Ближайшая ко входу была приемной, а дальняя – это уже личные апартаменты. С диваном, холодильником, зеркалом… Он понимал, что злостно нарушает законы конспирации. Нельзя водить посторонних на явочную квартиру. Но, каждая из этих посторонних могла рассматриваться как кандидат на вербовку. Он же не с улицы их брал. Сотрудницы солидных фирм. А именно там нужны свои люди, надежные и проверенные.

Да и что правила! Кто и когда их писал? Может быть, имелось ввиду: «Нельзя приводить… в момент проведения явки». Вот это Тучков соблюдал свято. Никогда никаких совмещений не было.

… Пора. Надо расположиться у окна и проследить, когда «Пегас» войдет в подъезд. Вот это тоже правило. И оно верное – агентов надо беречь… И что это за псевдоним он себе выбрал. Тоже мне, конь с крыльями, жеребец летающий.

«Пегас» всегда был точен. Но на этот раз он ровно в шесть подкатил к подъезду на какой-то иномарке. Это уже прокольчик! Надо учить подлеца. Это он у себя в банке председатель, член правления и прочее, а здесь он… агент «Пегас», работой которого руководит начальник отделения майор Тучков. Так-то вот!

Раздался условный звонок в дверь (хоть тут молодец) и румяный лысоватый «Пегас» влетел в комнату. Он быстро устроился у стола, многообещающе улыбался и потирал руки, ожидая, когда опер начнет его «потрошить». Было очевидно, что сегодня Николай (таким было мирское имя «Пегаса») принес в клювике что-то срочное, важное, любопытное. Или, на языке чекистских бюрократов – «информацию, представляющую значительный оперативный интерес».

– Вот что, Павел Васильевич, все, что я тебе раньше говорил – ерунда. Воровали, воруют и будут воровать. Но сейчас я такое расскажу! Орден тебе обеспечен.

– Ты, Николай, не принижай своей информации. Ерунда! Нет, это очень важно… Давай свою сенсацию, а потом спокойно вернемся к твоим… старым песням о главном.

– Вернемся, вернемся. Если будет такое желание… Так вот, уважаемый гражданин начальник, вы слышали, что на днях такой Маруев вроде с собой покончил, а через пару дней Кавторадзе взорвали?

– Маруева не знаю. А о Кавторадзе слышал что-то. Это же не банкир. Он фирмач какой-то, промышленник. Это не по моей части. И вообще – им вроде бы Центр занимался.

– Какой центр?

– Ну… неважно. Это тебя не касается. Центр – он и в Африке Центр. В чем суть?

– Я знал Маруева. И познакомился я с ним в одном спортивном центре, на Черемушках – ФОК «Дронт» называется.

– Комплекс, физкультурно-оздоровительный.

– А когда это ты, Николай, спортом стал заниматься?

– Да нет там спорта, Павел Васильевич. Там сауна, душ Шарко…

– Это когда из шланга поливают?

– Да, да. Тренинг всякий, велосипеды и прочее… Массажистки симпатичные…

– Понятно!

– Да нет, Павел Васильевич. Тут все чинно и благородно. Без интима, но симпатичные.

– Ты давай ближе к телу. Десять минут трепешься и все про душ Шарко. Когда интересное начнешь, Коля?

– А интересное вот в чем… Вчера было жарко…

– Уже любопытно!

– Я захотел холодного пива…

– Наконец началось важная оперативная информация. Я так генералу и доложу: нашего общего друга жажда замучила.

– Да не шутите вы, Павел Васильевич. Сейчас будет вам важная информация… Так вот, буфет закрыт, а у директора этого «Дронта» – такой Карин Юрий Иванович, весь холодильник пивом забит. Я давно это просек. Я к нему – его нет, я дверь открыта.

– Ну?

– Зашел…

– Ну?

– Взял пиво…

– Дальше!

– Хотел выскочить, а они идут. Сам Карин и его зам. Его я только в лицо знаю. Его, правда, все зовут «Вась-Вась».

– Василий Васильевич, очевидно. Что, поймали они тебя, мелкий ты воришка?

– Как же! Я в одном прыжке к стене сиганул, и за диван.

– А они?

– Взяли пиво, сели на диван и пьют.

– А ты?

– А я не пью. Неудобно там за диваном. И пыльно. Два часа там пролежал… Они все о делах. Группу на Камчатку скоро везут. Ну и обсуждали: с кем и что согласовывать, что брать, как с билетами.

– А что это им на Камчатке понадобилось?

– Так это, Павел Васильевич, мне еще Маруев успел объяснить. Ну, пока еще живой был. Полетели, говорит, с нами. Красный рыбки половим, медведя стрельнем, бичей будем гонять, туземок пугать. Все, говорит, будет – погони, засады, взрывы, стрельба… Это у них для самых богатых такой отдых. Экзотика.

– Понятно, с жиру бесятся… Так что ты еще услышал… Там, за диваном?

– Самое главное! Всего-то две фразы, но я попытаюсь дословно. Этот Вась-Вась спрашивает: «Ты в «Сову» эту не звонил? Не очень мы с Маруевым наследили?» А Карин ему отвечает: «Все обойдется. Менты уже все закрыли. А Игорь тоже копать не собирается. Зато по Кавторадзе твой «Зяблик» чисто сработал. Молодец!»

– Все?

– Все, Павел Васильевич.

– А что такое «Зяблик».

– Я думаю – псевдоним. Я – «Пегас», а он, кто Кавторадзе взорвал, он – «Зяблик».

– Там еще и «Сова» какая-то есть. Вот, дьявол! Мне тут с этой птичьей стаей разбираться: сова, зяблик, пегас, дронт.

– А что, Павел Васильевич, дронт – есть такая птица?

– Была, Николай. Ее австралийцы всю под корень слопали. Даже яиц не оставили… Но не об этом сейчас. Ты вот что, «Пегас», познакомься поближе с этими, ну, которые на диване сидели. Попытайся в эту элитную группу вписаться. И на Камчатку, может быть, слетай. Денег не жалей – потом компенсируем… А я этих жуков установлю и проверю со всех сторон… Ты, Коля, бери бумагу и пиши самую суть. Можно без пива и без дивана.

Николай на секунду вспомнил, что он действующий председатель совета директоров банка «Букбэнк». Он улыбнулся и быстро приступил к любимому занятию: агент «Пегас» пишет сообщение. Пишет о себе, но в третьем лице. Так положено:

«Источник сообщает, что с Маруевым В.А. он познакомился десять дней назад на фирме ФОК «Дронт». Руководителем этого «Дронта» является весьма подозрительная личность некто Карин Юрий Иванович, который…»

* * *

Первый день поисков начался очень удачно. На фирме Маруева оказалась очень информированная и еще более разговорчивая секретарша. За час Варвара зафиксировала несколько версий смерти любимого шефа, множество сплетен о его жене и до десятка возможных источников информации – друзей семьи и личных подруг Валентины Маруевой.

Версии серьезно можно было и не рассматривать. В конечном итоге они сводились к двум: «Если это убийство, то наверняка солнцевские бандиты сработали. А кто же еще? Если самоубийство, то это жена довела. Такого мужика угробила, стерва».

Из сплетен лишь одна заслуживала явного внимания. Очевидно, что и в остальных что-то было, но это что-то надо было долго выуживать из массы преувеличений, выдумок и завистливого вранья. Но одна была точно в десятку, в цвет, в масть.

Два года назад на фирме появился новый охранник, некто Леонид Жидков. Для одних он был веселым, общительным, свойским парнем, а для других – трепач, болтун, балаболка. То есть, оценки отличались лишь эмоциональной окраской. Одним словом, уже через неделю все знали, что к своим двадцати пяти годам Леонид перепробовал до десятка профессий.

При этом ни одно дело он не мог довести до конца. Может быть, и мог бы, но он просто нигде долго не задерживался. Хроническая невезуха!

С исторического факультета его «попросили», когда он увлекся челночным бизнесом. О своем исключении он узнал случайно, когда после годового отсутствия в поисках рынков сбыта неожиданно появился в «храме науки».

Из челноков ему пришлось бежать после случая в Одесском порту. Даже изнуренный долгой морской дорогой, жарой и прокисшим пивом Леонид не терял бдительности. Он кругами ходил возле только что выгруженных на причал шести тюков с ароматной турецкой кожей – дубленки, куртки, кепочки. Он постоянно пересчитывал их, загибая пальцы. Но в какой-то момент хватило пальцев на одной руке. Тюков было ровно пять. Шестой же убегал вместе с двумя белобрысыми пацанами… Леонид догнал свой товар только около Потемкинской лестницы, но вернувшись на причал обнаружен, что оставшиеся тюки испарились в неизвестном направлении. И спросить было не с кого. Вернее, Леонид пытался спрашивать, но в ответ получал полное понимание, сочувствие и одобрение: «И что вы так волнуетесь, молодой человек? Вы в Одессе или где? Я не знаю, кто так ловко «приделал ноги» вашим шубам, но скоро их будут носить очень достойные люди…»

Потом Леонид целых три недели работал осветителем на киностудии, где и сорвал съемки эпохального шедевра о кознях КГБ. И всего-то – уронил софит. Правда, не на пол, а на нос главному герою, а тот в истерике отказался сниматься в крупных планах…

Все эти истории Варвара услышала как что-то очень важное, содержащее, возможно, разгадку. Дело в том, что в начале этого подробного рассказа было сказано буквально следующее: «Валентина Маруева часто у нас здесь бывала. И сразу на этого типа… глаз положила. Все это видели. Их недавно в городе вместе видели…» И еще – приметы Жидкова и того парня, с которым несколько дней назад уехала Маруева, совпадали.

Беседы с другими сотрудниками фирмы ничего не дали. Все держались очень стойко: мы работаем так напряженно, что ничего вокруг не замечаем.

Последним был визит к Игорю Ферапонтову. Он сидел теперь в бывшем кабинете Маруева, в том самом кресле, которое еще неделю назад было очень прочно занято.

Формально Игорь Васильевич мог быть в числе подозреваемых. Он больше всех выиграл от смерти Маруева. И, понимая это, он был предупредителен, услужлив, доступен.

– Ну, как наши дела, Варвара Петровна? Удалось что-нибудь выяснить? Я, знаете, всех сотрудников предупредил – полная откровенность.

– Спасибо.

– И не благодарите. Мне в первую очередь важно истину установить.

– Не только вам.

– Да, да, не только мне. Но мне – прежде всего.

– Почему это?

– А как же, Варвара Петровна. Если это убийство, то встает классический вопрос следствия: Кому это выгодно? Мне! Перед вами главный подозреваемый. Взять меня не за что, а подозрение будет висеть всю жизнь… Какая вам помощь нужна?

– Игорь Васильевич, есть ли у вас полные данные о действующих и бывших сотрудниках?

– А как же? Личные дела по полной форме. Я, понимаете, ожидал это. И сегодня утром все у кадровика нашего забрал.

Ферапонтов отошел к своему сейфу и через минуту перед Варварой лежали десятки аккуратных папок с номерами, фамилиями и датами. На верхнем личном деле значилось: «1724, Жидков Леонид Петрович, принят – 03.05.95, уволен – 15.08.95».

Игорь Васильевич правильно оценил паузу и последующий вопросительный взгляд Варвары:

– Да, это не случайность. Я знал, Варвара Петровна, что он заинтересует вас в первую очередь… Вы уже слышали эту историю?

– Кое-что…

– Да, это я его уволил… Гнусное дело. Каюсь, но не сожалею.

– Можно поподробней, Игорь Васильевич.

– Да, конечно. Володя, Маруев даже об этом не знал.

– О чем?

– О моих действиях… Валентина, его жена вела себя… недостойно. На глазах у всех, с простым охранником… Знаете, у Маруева всегда была такая привычка – взъерошит себе волосы, а потом долго их ладонью приглаживает. Так в то время мне стало казаться, что это он щупает – не растут ли рога. Глупо?

– Не очень.

– Вот, вот. Мог быть взрыв. Володя был нормальный русский мужик. Терпел, терпел, а потом как шуганул бы. Заодно и вся фирма бы в клочья разлетелась. Вы не подумайте, что мне нашу контору жалко было. То есть, да, но не в первую очередь. В общем, уволил я этого Жидкова.

– Каким образом?

– Маруев в командировке был, а этот тип дежурил ночью. Вечером по моей просьбе один парнишка из охраны накачал Жидкова коньяком, а сам исчез. Тут появляюсь я, вызываю зама по режиму, других людей. Шум, крик, вытрезвитель… И уволил.

– Понятно. А что Маруев?

– Нормально. Сделал вид, что ничего не случилось. Руку только мне пожал крепче, чем обычно – дал понять, что оценил мое рвение.

– Игорь Васильевич, я возьму это дело на недельку.

– Да хоть на две. Только вы обещайте: когда все разузнаете – сразу к нам. И всем все объяснить. Самоубийство – так самоубийство, а убийство – так кто… Не люблю я этих недомолвок, слухов, подозрений.

* * *

Фотография из личного дела Жидкова помогла. Правда – не сразу. Две подруги Валентины Маруевой просто отказались разговаривать: «Мой коттедж с краю, я ничего не знаю».

Но третья, Ольга Зубова, оказалась миловидной, доверчивой и простой, как правда. Она самым естественным образом восприняла то, что незнакомая женщина ищет ее подругу, ставшую неделю назад вдовой. Не удивило ее и вдруг появившееся фото Жидкова.

– Ой, это же Леонид. Я их с Валентиной случайно в казино встретила. Она еще так смешно о нем говорила: «Это мой бойкий фрэнд…» А что ей было делать? Муж ее, конечно, обеспечивал, но был такой… мягкотелый. Вы меня понимаете?

– Не совсем.

– Валентина знаете как о муже говорила? «Он на работе горит, а в постели еле тлеет». Теперь понимаете?

– Понимаю. Оля, вы о Леониде, ну и обо всем об этом кому-нибудь говорили?

– Никому! Что я – дура? Только самым близким… А что? Это раньше у нас секса не было, а теперь это самое главное. А что?

– Ничего, все нормально. А где сейчас Валентина?

– Сама ее ищу. Мы обычно каждый день общались, а тут – исчезла. Последний раз я с ней три дня назад разговаривала, но очень коротко – минут двадцать, не больше.

– И о чем вы говорили?

– Обо всем, – вспоминая, Ольга наморщила лоб и стала разглядывать потолок. – Валентина говорила про поминки, как она устала. Потом мы об отдыхе вспомнили. Я месяц назад в Сочи была, в Лазурной – так она меня подробно расспрашивала: как номер, как пляж, как море. Точно, я еще сказала, что сейчас море должно быть совсем теплым, а она: «посмотрим…»

Варвара вышла в тихий Сретенский переулок, когда уже совсем стемнело. До Лубянской площади, до Аэрофлотовских касс – минут пятнадцать… Хорошо, что придется эту парочку в Сочи искать. Не так скучно. Не Мурманск, все-таки, и не Тамбов…

* * *

Дибич встретил его в генеральской форме. Впечатление было ошеломляющим. Савенков даже поймал себя на желании перейти на «Вы». Понятно, что многолетняя служба приучила уважать генеральскую форму, но не до такой же степени.

После обычных немногословных приветствий в кабинете зависла напряженная тишина. Савенков стоял, не решаясь сесть в присутствии генерала, а Дибич отошел к окну и, сцепив руки за спиной, внимательно разглядывал снующие по Петровке машины. Вся эта мизансцена, включая неподвижную генеральскую спину, показывала, что сейчас будут произнесены очень важные слова. И Дибич, не оборачиваясь, начал:

– Слушай, Савенков. Надо нам убрать куда-нибудь Павленко. Спрятать его надо.

– Уже убрал и спрятал.

– Не понял…

При этом Дибич медленно повернулся и расплылся в лучезарной улыбке:

– Узнаю «Сову». Корифеи сыска. Мы тут на Петровке еще и чирикнуть не успели, а они уже все сработали. За тобой, Савенков, не угонишься.

– И не надо. Даже не пытайся. Нас разные системы воспитывали. Тебя, генерал, учили на шаг вперед думать, а меня на Лубянке – на три шага.

– Кончай, Савенков. Не подливай масла в огонь межведомственных распрей. И так не все слава богу… Ты почему с Павленко так решил?

– Интуиция… Вру! Он сам напросился. Очень боялся чего-то.

– И правильно делал. У тебя новые факты есть, Савенков?

– Нет, ты все факты знаешь.

– То не факты. Так – информация для интуиции. У меня еще один фактик есть. Слушай сюда. Месяц назад в лесочке около дачи убрали Короткова. Не друг, но знакомый Павленко. Потом Маруев. Потом Кавторадзе. Чуешь, как мины вокруг нашего Сергея Сергеевича падают… А вчера – Лазутина хлопнули. И тоже, представь, знакомец Павленко.

Савенков вдруг резким движением бросил на стол свой кейс, открыл его и стал коваться в бумажках.

– Как ты сказал? Лазутин? Не Дмитрий ли Иванович?

– Он. А что?

– Это один из должников Маруева. Помнишь, их расписки исчезли… А я завтра хотел к этому Лазутину идти.

– Не ходи, Савенков. Разговора не получится. У него две пули в грудь и одна – в висок… Сколько этих должников было? Трое? Выходит у тебя на треть меньше работы. Ты еще день-другой потяни и один останется.

– Я, Дибич, люблю юмор. Любой. Даже твой черный, милицейский.

Они помолчали несколько минут. Потом Дибич позвонил секретарше и попросил кофе – «побольше, погуще и покрепче». Савенков положил перед собой чистый лист и начал рисовать какую-то схему: круги, квадратики, фамилии, даты…

– Как думаешь, Дибич, это все одна группа работает?

– А я никак не думаю. Почерк везде разный. Одного в лесу, другого в квартире, третьего на улице. А вчера – традиционно, в лифте. Далее: Пистолет, бомба, шприц… Нет, почерк настолько разный, что даже подозрительно… А что все знакомые Павленко, так это ж новые русские. Отдельная каста. Узкий круг… Вот начнут сейчас певцов отстреливать и окажется, что все они знакомые Аллы Борисовны. И о чем это говорит? Да ни о чем.

Они еще немного помолчали, потягивая тот самый «наваристый, жгучий и черный». Савенков вертел перед собой свою же схему, изредка добавляя в нее какую-нибудь линию или вспомнившуюся вдруг фамилию. Он готовил очередные вопросы.

– Варвара сегодня в Сочи улетела. Маруева со своим хахалем там должны быть. Мы его установили. Вот посмотри.

Дибич взглянул на листок, набрал короткий телефонный номер, назвал пароль, зачитал установочные данные и, потирая руки, уставился на Савенкова:

– Зараз твоего Жидкова по ГИЦу прокрутят и будет у тебя все, если, конечно, он попадал в наше поле зрения.

– Нормально. Это всем так или только генералам?

– Всем – через час, генералам – через пять минут. Какие еще вопросы?

– Подстрахуй Варвару. Позвони в Сочи. Вдруг помощь будет нужна.

– Сделаю, – Дибич начал записывать на календаре. – Она у тебя, кажется, Галактионова?

– Да, Варвара Петровна.

– Ты вечером мне позвони, я уточню, к кому ей обращаться. Какие еще задания?

– По фирме «Дронт» не выяснял?

– Выяснял, да вся информация на уровне участкового. Мол, солидная фирма, клиенты на иномарках, пьянок, дебошей, драк нет, ничего не нарушают. Элитное заведение, а большинство нашей агентуры – голь перекатная. Подобные салоны не посещают.

– Я, Дибич, попробую туда Олега Крылова внедрить.

– Пробуй. Чем могу – помогу… Да, я тебе о Кавторадзе не рассказывал? Наши эксперты как разобрались, так чуть со стульев не попадали. Не киллеры, а какие-то «очумелые ручки»… Охрана проверила машину во внутреннем дворе. Зеркалами днище осмотрели – все как полагается. И – машину к подъезду. Ставят ее точно над люком. Постоянное место. Ждут. Злодей снизу сдвигает крышку люка, лейкопластырем приворачивает к днищу нормальную гранатку «Ф – 1», от кольца – леску и мощный рыболовный крючок. Такой, знаешь, тройник на сома. И его на пластилин, так, чтобы чуть-чуть держался… Через десять минут машина с шефом летит по нашим колдобинам, крючок падает…

Дибича отвлек телефонный звонок. Он слушал долго, почти ничего не спрашивал и постепенно мрачнел.

– Да, Савенков, есть на твоего Жидкова информашка. Год назад он наркотиками торговал. Вернее – подозревался. Но уголовное дело не заводили. И просидел он у нас всего два дня.

– Ты не спрашивал, чем он торговал, какой это был наркотик?

– Что мне спрашивать? Мне и так все сказали… Ты угадал, Савенков, зелье то же, коим и Маруева угробили.

Глава 4

Особняк фирмы «Дронт» впечатлял. Располагался он на тихой улице за ажурным забором. Маленький садик перед домом почти не скрывал это разноцветное двухэтажное великолепие.

Вероятно, специалист назвал бы это эклектикой, смешением стилей, архитектурным хулиганством. Но клиентам это нравилось. Посетители «Дронта» обожали такие «крутые навороты». Башенки, как у французских замков, окна – германская готика, двери и решетки в стиле модерн начала века, мозаика и массивные колонны под древнюю Русь. И все это ярко, весело. Жизнь коротка, а дом не шуба – каждый месяц менять не будешь. Значит надо напихать в него как можно больше этих стилей. Пять в одном!

Олег Крылов остановился на несколько секунд перед входом в этот архитектурный шедевр, собрался, как перед прыжком в ледяную воду, сделал глубокий вдох и нырнул внутрь.

После звонка Павленко его там ждали. Сутки ушли на подготовку, прежде всего – моральную. Липовых документов он не готовил. И врать он ничего не будет. Он будет сочинять. А это две большие разницы. Вранье – это когда тебя можно проверить, уличить, поймать за руку. А когда ты на действительные факты своей биографии нанизывал гирлянды непроверяемой туфты – это полет фантазии и оперативное искусство.

Внутри здания все было столь же ярко и аляповато. Правда, традиционных серых охранников не было, и Олега, быстро оценив его «социальный статус», две жизнерадостные девицы уволокли в маленький зал, предназначенный, очевидно, для приема новых клиентов. Усадив его за журнальный столик, они порхали вокруг, щебетали, подкладывали альбомы, проспекты, программы.

– У нас все на самом высоком уровне… Вы обязательно оздоровитесь… Стресс снимем… Тонус повысим… Элитный массаж… Эксклюзивные курсы… Наши клиенты очень нас любят…

– И я сразу вас полюбил, девочки. Но я… по звонку. Мне нужен Карин Юрий Иванович. Мне передали, что он меня ждет.

Даже сообразив, что последние десять минут они работали зря, девицы не сняли со своих лиц очаровательные улыбки. Они никогда их не снимали на работе. Одевали в десять утра – и до финального звонка…

Карин действительно ждал его. Павленко расписал все в нужном свете. Именно таких клиентов здесь ждали. Разовые визитеры к массажисткам или к косметологам Карина мало интересовали. Это все для отчетности. Ширма. Бутафория. Видимость легального бизнеса… Таких же клиентов, как этот Крылов, он называл штучным товаром, берег их, пестовал…

– Знаю, Олег Васильевич, приблизительно знаю ваши проблемы. Загрустили немного? Тоска?

– Да, хандра какая-то.

– И давно?

– Да нет. С весны. И как-то вдруг. Пока бабок мало было – крутился, кипел. Как пружина, на взводе был. И бах – все до фени стало.

– Очень даже распространенная вещь. Депрессия. Синдром достижения конечной цели… Олег, дорогой. Все поправим. Не вылечим, заметьте. Таблетками вас пичкать или микстурами – много ума не надо. Мы вас взбодрим своими методами. На всю жизнь будет заряд бодрости… Не дешево это, конечно.

– Это не вопрос. Крейсер пока купить не могу, но…

– А линкор? Шучу! Здесь все много дешевле. Даже «Мерседесом» не пахнет. Так, четвертинка от него. Плюс – минус.

– Пойдет. Был бы результат.

– Будет, Олег, будет. Не вы первый. Вот недавно был один. Тоже молодой и тоже с хандрой. Мы здесь с ним поработали, а потом – в Африку. И не на сафари, где цивилизовано, по тропинкам и с гидами. Мы их маленькой группой в самую глушь. Девственная природа, дикари, звери… Так этот деятель на льва напоролся. Дробью его ранил. Схватка, кинжал, кровь, победа! Потом ночь у костра, пунша пламень голубой. И все! Никакой хандры. Я его в Москве и не узнал. Глаза горят – хоть сейчас Рейхстаг с ним штурмуй.

– Так вы меня, Юрий Иванович, в Африку хотите послать?

– Зачем же, Олег. Мы не повторимы. И там опасно было. Мог и лев победить. Сейчас мы делаем так, что риск вроде бы и есть, но его – нет.

– Понятно. А как сейчас этот убийца льва?

– Процветает, Олег, процветает. Бизнес его в гору пошел. Он так и говорит: затратил, мол, здесь копейки…

– Центы!

– Да, центы, а получил – в сто раз больше.

Когда Карин проводил Крылова, договорившись, что «боевые занятия по поднятию тонуса» начнутся уже завтра, он устало развалился в кресле и попытался вспомнить детали разговора, реакции, нюансы, мимику. «Похоже, весьма достойный клиент. Пока нет никаких поводов сомневаться. Нормальный кандидат, перспективная заготовка для большой игры».

Даже не взглянув на боковой столик, Карин протянул руку и взял трубку телефона – прямая связь с замом, Василь Васильевичем Дрожжиным.

– Я тут с новеньким беседовал. Пока все вдохновляет. Ты возьми у меня его данные и проверь, что только возможно.

– Как его звать – величать?

– Некто Олег Крылов, тридцати лет. Промышлял торговлей. Что-то возил в Севастополь, водку из Харькова. Контрабанда. Проверь, одним словом… Завтра в полдень он у тебя будет. Начни с ним по третьей схеме.

– Понял.

– Как у тебя с Камчаткой?

– Недельная готовность. Но со мной пока пять человек. Две вакансии, Юрий Иванович. Может ты поедешь?

– Шестым? Все равно мало. Ты, Дрожжин, завтра к этому Крылову присмотрись. Понравится – прямо и предлагай: седьмым будешь?

* * *

От метро «Лубянка» Тучков мог за пять минут дотопать до работы. Но этот путь он использовал только тогда, когда опаздывал. Обычно он доезжал до «Чистых прудов» и не спеша прогуливался по тихим переулкам. Бобров, Милютинский, Сретенский.

Сегодня Тучков получил последние проверки по Карину и Дрожжину. Все чисто. Впрочем, он и не очень-то рассчитывал на подарок судьбы. Сообщили бы из ГИЦ ГУВД – Карин есть известный киллер. И порядок – ковыряй дырку для ордена. Но о таком киношном варианте Тучков даже и не думал.

Чистой пришла и проверка о принадлежности к агентурной сети. Правда, в данном случае штамп «Нет сведений» означал только то, что проверка проведена. Кто же будет отвечать: «Есть сведения. Карин – агент Иванова?» Такая глупость недопустима. А тут – проверим и, если «нет», то «нет», а если «да», то сообщили тому, у кого он на связи. Можно ждать звонка: «Чего это ты моим интересуешься?» А может и не позвонить: хозяин – барин.

Тучков мысленно похвалил себя, что не стал регистрировать и докладывать сообщение «Пегаса». Зачем? Получить полковничью резолюцию: «Взять в активную разработку», а что потом? Писать планы мероприятий и бодаться с Петровкой? Это не десять лет назад. С кем сейчас «активно» работать? Остались или сосунки – только что из Вышки[1] или те, кто задницу от стула боится оторвать. Все шустрые давно уж на воле. И места-то у всех теплые, денежные. Все справедливо. Специальный отбор был. Элитная структура… Бывшие комсомольские работники – те больше по банкам сидят. У спортсменов своя ниша, не дай бог с ними встретиться. Инженеры из НИИ – те чаще в челноках промышляют. Славно все распределилось!

Мудрые мысли Тучкова прервал телефонный звонок.

– Тучков. Слушаю вас.

– Павел Васильевич, это генерал Баскаков. У вас есть проход в Дом Два[2]?

– Есть!

– Мне срочно надо с вами переговорить. Жду вас через… пятнадцать минут. Своему руководству можете не докладывать.

Генерал скороговоркой назвал подъезд и номер своего кабинета и, не прощаясь, повесил трубку.

Тучков быстро пролистал справочник оперативной связи. Есть такой – Баскаков Илья Константинович. Жаль, что должностей здесь не пишут. Плевать! Скоро узнаю.

Выскочив на Лубянку Тучков быстрым шагом, лавируя между прохожими, устремился к мрачному серому зданию. Четвертый подъезд здесь, по центру Фуркасовского переулка.

Дом Два Тучков не любил. Там все дышало злыми и кровожадными предвоенными годами. Запутанные переходы, дубовые панели в коридорах и кабинетах, черные грибы старинных ламп, скрипучий паркет. Находясь здесь, Тучков часто вспоминал фразу из какой-то телеигры: «А какие ассоциации у вас возникают при слове… НКВД?» Именно эти.

Да, Дом Два – это не старое здание Московского управления. Там амурчики и нимфы на голубом фоне, китайский зал, немецкий кабинет, зеркала, камины. Одно слово – архитектор Растрелли. И градоначальник Ростопчин здесь жил, и Наполеон. А рядом домик князя Пожарского. Совершенно другой аромат, другие ассоциации…

Тучков потянул на себя тяжелую дверь и проскользнул в холл четвертого подъезда. Здесь перед прапорщиком можно перевести дух – удостоверение будут просматривать не менее двадцати секунд. Традиция!

Генерал Баскаков оказался много приветливей и живее, чем это могло показаться после телефонного разговора. Он даже поспешно выскочил из-за стола и бросился к двери, протягивая руку простому майору. В застойные времена Тучков знал лишь одного такого начальника. О нем даже легенды ходили. Ему не очень верили, но… было приятно. Демократичность общения подкупала.

Тучков спокойно ждал сути дела. Он живо, обстоятельно отвечал на общие вопросы генерала: об образовании, о семье, о трудностях в работе. С таким началом беседы можно было ожидать всего что угодно, кроме выговора. В какой-то момент Баскаков мог предложить перейти в свое управление, да с повышением (готов оправдать доверие!) или принять участие в важной разработке (могу помочь…) или попросить устроить на работу в «подшефный» банк генеральскую племянницу (а она симпатичная?).

Через некоторое время генерал, решив, что необходимый объем общих, отвлекающих фраз сказан, начал подбираться к основной теме:

– Все сейчас сложно, Павел Васильевич, все! Все в финансы упирается. Вот раньше мы спортом занимались, стадионы арендовали. А сейчас. Как у вас с этим делом?

– Занимаемся, товарищ генерал. Регулярно. По пятницам – в Покровское-Стрешнево.

– Кросс?

– Да. Но не на время.

– Понятно. Прогулки по парку. Ни шатко, ни валко… Не надо оправдываться – я не по этой части. Я это к тому, что, были бы деньги – снять бы для управления оздоровительный центр, ФОК какой-нибудь. Их много расплодилось. Там и тренажеры всякие, и массаж, и сауны.

– Очень было бы хорошо, товарищ генерал, – Тучков даже не повел глазом; он всегда ценил в себе быстроту реакции и актерские способности. – Я даже знаю один такой ФОК. Я сам на Профсоюзной живу, а это на Черемушках, рядом… Я даже мысль такую имел – хорошо бы директора этого центра вербануть.

– Зачем?

– Ну, как же? Солидная клиентура: фирмачи, банкиры, бандиты. Расслабленные активным отдыхом, они что угодно могут сболтнуть. Источник информации.

– А кто там директор?

– Не помню точно… Какой-то Кудрин или Коркин. У меня записано. Я даже проверки на него запустил.

– А как вы на него вышли?

– Случайно… Шел мимо. Смотрю – мужик с «Мерседесом» возится. Красный весь – только что в сауне оттягивался. Я помог, а он мне кое-что рассказал и данные дал на этого… директора.

– Понятно… Ты вот что, Павел Васильевич, не занимайся этим ФОКом. Я слышал, что Карина наши ребята опекают. И очень плотно. Можешь помешать. Не встревай, не надо.

– Понял, товарищ генерал. Не буду. Да он мне сто лет не нужен.

– Кстати, Павел Васильевич, а как у вас с отдыхом дела? Путевки еще дают?

Далее пять минут шла отходная беседа. О чем угодно. О баранках – пряниках. Баскаков понимал, что сейчас это не нужно, не обязательно. Но иначе не мог. Привычка. Его всю жизнь учили именно так вести беседу.

После ухода Тучкова генерал встал и набрал номер. Была у него такая привычка – серьезные разговоры проводить стоя. Мягкое кресло расслабляет, мешает сосредоточиться.

– Сейчас он выходит. Черные брюки, белая рубашка. Низкий, щуплый. Блондин, волосы короткие. Такой ежик, бобрик на голове. От пояса в правый карман толстая цепь… Особые приметы? Он без пиджака и галстука… Да, черт возьми, для Дома Два это особая примета.

Баскаков бросил трубку так, что она соскочила с аппарата, повисла на проводе и жалобно запикала. Он быстро возвратил ее на законное место и подошел к окну. Вот Тучков переходит Фуркасовский переулок и идет к «Седьмому континенту», который раннее был Сороковым гастрономом, а в старые добрые времена– внутренним магазином НКВД.

Двое «топтунов»[3] проследовали за Тучковым. Ну и ладушки. Эти, если взяли, если вцепились, будут вести до победного.

Баскаков попытался оценить, прочувствовать проанализировать ход беседы. Возможно, этот опер врет. Может быть и есть у него на Карина что-нибудь серьезное. Мог же Юрий Иванович где-то проколоться? Мог!.. Но если этот Тучков врет, то очень натурально. Посмотрим!.. Хороший он парнишка. Такого и убирать-то жалко…

* * *

Савенков спешил домой. Это было то, что он всегда делал с неизменным удовольствием, трепетом, предвкушением встречи.

Он часто вспоминал изречение, что счастливый человек тот, кто утром с радостью бежит на работу, а вечером с такими же чувствами возвращается домой. При этом Савенков шутил, что бесспорно он счастливый человек только наполовину. Ему никогда не удавалось с удовольствием покидать дом. Работа – это необходимость, почетная обязанность и тяжкий крест. Правда, любое дело он старался делать по высшему разряду. Но в основе все равно лежали заботы о доме: надо чтоб тобой гордилась жена, надо больше зарабатывать, надо подавать пример детям. Дом, дом, дом! Нет, и на работе были свои радости: новая информация, общение с людьми, удачно завершенное дело, награды, звания. Но это иногда, а дома – всегда. Проще говоря, при определенных обстоятельствах он мог спокойно представить себе жизнь дома безо всякой работы, но ни при каких условиях не воспринял бы даже самую – самую работу без дома. Без его дома!

Перед самым уходом Савенков позвонил Дибичу. Кроме дружеских приветствий, он ничего не ожидал от этого звонка. Именно столько он и получил. По делу Кавторадзе следствие велось самым активным образом: разослали запросы, проверили, изучили, побеседовали… Но всю эту оперативную мишуру завершала фраза Дибича: «стопроцентный висяк». Мог бы с нее начать и больше ничего не говорить. Распушил хвост, как перед телекамерой или на ковре у министра. Привыкай, Дибич, к генеральским погонам. Это уже не офицерское звание, а чиновничья должность.

Савенков предполагал уже завершить разговор, но Дибича отвлекла вошедшая секретарша. После непродолжительной и яркой беседы с ней он все-таки выдал нечто важное:

– Игорек, ты уже все понял? Моя растяпа еще днем получила для тебя депешу и только сейчас передала. Корова! Листочек у нее не туда закололся. Я ей завтра так заколю!

– Остынь, Дибич. Нельзя так с женщинами.

– Женщина? Это в рабочее время? Пусть она приходит ко мне в полночь – заполночь. Я чай пью – садись, чувствуй себя как женщина. А тут ты сотрудник и должна быть впереди, на лихом коне. Вот я какой командир. Правильно я говорю?

– Это Василий Иванович был прав. Он «академиев» не кончал. А ты, Дибич, интеллигентный мент. У тебя же два высших образования.

– Ладно, повоспитывай еще… Слушай депешу: Телефонограмма… Ни тебе откуда, ни кто принял, ни времени. Нет, завтра же на ее место толкового лейтенанта посажу… Слушай текст… Чушь какая-то: «Жуем раков за заливом на берегу, напротив Галиной школы. Пророк».

– Понятно.

– Тебе это понятно, Савенков. Тогда я молчу… Объясни, а то я ночь спать не буду.

– Это пустяк. Спи спокойно. Потом объясню, при встрече.

Это, конечно, не пустяк. Это важно. Однако, это и урок. Надо было предупредить Дибича – не озвучивать такие послания по телефону «Совы». Не предусмотрел. А Ермолов предусмотрел. Да, как ловко зашифровал. Прежде всего подпись: Илья Пророк. Крылов его пару раз так называл. Дальше: раки. В Финляндии сейчас праздник пожирания этих тварей. Все и везде пьют пиво и крошат этих красных «вустриц», ломая им клещи и шейки. «Жуем – это, чтоб было ясно, что они вдвоем с Павленко… И для непонятливых, для тех, кто не знает о финских раковых забавах, дополнение про залив и «Галину школу». Дело в том, что Галина Савенкова окончила десятый класс в Таллинне. А напротив, за заливом, за Финским – Хельсинки или какой-нибудь меленький городок рядом. Молодец Ермолов!

… Подходя к двери, Савенков осмотрелся. На площадке пусто – значит, можно нажимать кнопку звонка. Он до мелочей знал процедуру встречи. После мелодичного перезвона первым откликнется Макс. Его хрипловатый и веселый лай – выражение преданности и восторга. Лишь только приоткроется дверь – в щель просунется его улыбающаяся физиономия, а потом выскочит он весь, огромный, черный, как Багира, пес. Он будет кружиться, загоняя тебя в квартиру, как заблудшую овцу в центр стада. Овчарка – она и здесь овчарка. Потом он будет прыгать вокруг тебя, мешать раздеваться и выражать бурную радость широкими взмахами тяжелого и упругого, как ментовская дубинка хвоста. Удары этого живого «демократизатора» не всегда приятны – они обычно приходятся ниже пояса. Савенков не раз испытал это на своем личном примере… Макс успокоится только тогда, когда шлепками своего языка покроет все лицо и другие открытые части тела.

И тогда наступит очередь серебристой пуделихи Джины. До сих пор она трепетно ожидала своего момента чуть в стороне, опасаясь прыжков этого черного теленка с мятущимся хвостом. Чувства ее столь же глубоки, но нежны и проникновенны. Меньше топота и грохота, совсем не опасен вертлявый помпончик короткого хвоста и короткий язычок резко достигает поставленной цели – твоего носа, подбородка, щек.

Третьей скромно выразит свои чувства жена. Скромно, не потому, что меньше любит, а потому, что человек. А все мы, испорченные цивилизацией люди, умеем сдерживать свои эмоции. Научились «властвовать собой». Иногда это и правильно. Но в данном случае… Жаль!

… Савенков был готов к приему очередной порции информации, скопившейся за день: кто звонил, что интересненького «по ящику» передавали, какую мебель и куда следует переставить. Так было всегда, каждый день. Галина сообщала ему эти мелочи с жаром, с интересом и с обидой, если это выслушивалось без внимания.

Но сегодня она сказала только одну фразу. Было ясно, что за этим стоит что-то важное, какой-то план, интрига:

– Игорь, а давай всех твоих пригласим.

– Давай, но потом, позже. Сейчас никого не собрать. Павленко с Ильей… далеко, раков кушают. Варвару я в Сочи отправил…

– А Олег. Главное, Крылова Олега и его Настю. Можно только их.

– Понятно, решила немного свахой поработать.

– А что?! Ты, Игорь, какой-то… черствый. Мы с тобой уже сколько лет живем? Двадцать пять. И хорошо?

– Отлично.

– Вот! Я и хочу, чтоб у них так же было.

– Так же – не получится. Таких, как мы, больше нет. Ты вообще – единственная и неповторимая. Да и я, в своем роде – уникум для семейной жизни.

– Это все так, но… да все ты понимаешь. Здесь не до шуток, Игорь. Олегу уже тридцать, а он очень несерьезный. Ловелас он.

– Галина! Грубо и несправедливо. Олег уже год как остепенился… Ты хоть знаешь, кто такой Ловелас?

– Нет.

– Герой писателя Ричардсона. Знаешь такого?

– Это, которого Татьяна Ларина в «Онегине» читала.

– Верно, тогда не было мыльных опер и Александры Марининой. Вот Татьяне и приходилось и Ричардсона и Руссо читать. Так этот Ловелас по нынешним временам – вполне благопристойный мальчик.

– Не уводи в сторону, Игорь. Просто мне Настю жалко.

– Ей всего-то двадцать три.

– Самое время. И потом, Игорь, она же одна в Москве. И учится, и работает… Она из Саратова?

– Да, «мы люди не здешние». Она полтора года назад приехала.

– Игорь, а где она сейчас живет?

– На Проспекте Мира, одна в шикарной квартире, в Елагинской. Помнишь это дело?

– Помню. Ее так и не нашли?

– Да, Евгения Елагина – в бегах. Возможно уже год, как «за рубежами нашей великой родины». А Настя, похоже, терзается. Олег прямо мне сказал: «У нее развивается комплекс Павлика Морозова».

– Объясни, Игорь…

– Елагина была ее дальней родственницей. Пригрела, прописала у себя. А Настя вдруг помогает Олегу разоблачить эту… стерву.

– Но, Игорь, там же убийства были, вы даже спасли кого-то. И наворовала эта Елагина на сто таких квартир.

– Я считал – на пятьсот хватит… Не в этом дело, Галя. Ты представь – есть моральные принципы. Общечеловеческие, так сказать… Доносить – нехорошо, гнусно это. Так?

– Да, бесспорно.

– Вот, даже – бесспорно. Вот представь, что ты самый благородный демократ – Ковалев или Старовойтова.

– Не дай бог.

– Нет, Галя, ты представь. И ты убеждена, что стукачество – это грех. Лучше язык себе оторвать… И вот ты случайно узнаешь – твой знакомый готовит бомбу и завтра взорвет… самолет. Что будешь делать? Будешь убеждать его, что убивать нехорошо?

– Нет, это глупо. А ты бы что сделал?

– Позвонил бы в ФСБ. Пусть готовят группу захвата, минеров-саперов, оцепление. Они – специалисты. А я бы настучал и не комплексовал при этом, а радовался. Я же сто человек спас и преступника наказал. Но стал доносчиком. И благородный человек мне может и руки не подать.

– А Павлик Морозов? Он же на отца донес?

– Не успел. Благородные люди предотвратили его моральное падение. Топором… Что-то мы далеко зашли. Давай вернемся к нашим баранам.

– Это к Олегу и Насте?

– Верно! Ты права, Галинка. Давай мы их пригласим, проведем душеспасительную беседу и поженим. Будем им свой опыт передавать. Хорошо!.. Но через пару недель. Крылов сейчас… вроде как на нелегальном положении. Ему лучше не светиться. Вот выйдет из подполья – будем сватать… Я пойду, поработаю немного.

Макс, все время с сонным видом лежавший на ковре, при словах о работе вскочил и шустро побежал в дальнюю комнату к письменному столу – он очень любил помогать хозяину… Это только дремучие дураки считают, что собаки не говорят, не мыслят, не чувствуют. У них просто свой язык, свои размышления, своя мораль, свои принципы. И трудно иногда сказать, кто из нас благородней, честней, преданней, умней…

Савенков положил перед собой чистый лист бумаги. Эти схемы он рисовал каждый день. Толку в них было мало, но они помогали думать. Он разделил лист на две части и подписал их: «подозреваемые», «мотивы»:

Маруева В.П. – свобода от мужа, наследство.

Жидков Л.П. – деньги через любовницу, наркотики.

Ферапонтов И.В. – власть над фирмой.

Лазутин Д.И.; Чикин Ю.А.; Брайнин И.И. – должники. Нет Маруева, нет и долга.

Савенков собирался написать очередную фамилию, но понял, что с мотивами здесь пока не вытанцовывается. Тогда он провел горизонтальную линию и написал: «Связи»:

Карин Ю.И. – спортивный клуб.

Павленко С.С. – друг.

Коротков П.Ю. – убит в лесу за месяц до Маруева.

Кавторадзе И.С. – убит через пять дней после Маруева.

Савенков оценил схему, приписал фамилию Лазутина – уточнением – «убит вчера», и стал цветным карандашами устанавливать связи. В центре этой паутины оказался Павленко – он знал почти всех.

Затем Савенков нарисовал в разных углах схемы несколько кружочков и вписал туда очередные фамилии: себя, Крылова, Варвару, Илью Ермолова, Дибича, следователя Борко. От них пошли линии другого цвета – кто кого опекает.

Схема получилась яркая, витиеватая, как салют, калейдоскоп, как лабиринт…

Это даже хорошо, что все так сложно. Скучно, когда один подозреваемый. Попробуй здесь разобраться, если ты сыщик!

Савенков скомкал свое произведение и забросил его в дальний угол комнаты.

Макс оценил этот жест. Он навострил уши и одарил хозяина удивленным и сочувствующим взглядом.

Глава 5

Повезло! Так подфартило, что хоть пляши. Сто баксов за пустяшную работу. Делов-то на два часа – и месячный оклад. Даже больше… Это гаишник бы какой-то не так радовался. У него постоянный, стабильный приработок. А у участковых? Спальный район. До метро далеко. Ни тебе коммерческих палаток, ни незаконной торговли… Регистрацию иногородних ввели. Очень выгодное дело. Но где их отлавливать, этих нелегально находящихся в Москве лиц – опять у метро. А там не твой участок. Не лезь, не конфликтуй.

Равиль остановился, открыл полевую сумку и прежде всего проверил задаток: три десятидолларовые бумажки спокойно лежали в одном из отделений. Он вытащил записную книжку с вопросами и фотографией объекта.

Этот парень был знаком Равилю. Более того – когда-то они учились в одном классе. В пятом. И всего один год. Потом построили новую школу и все классы переформировали. Равиль остался, а Олег Крылов ушел Они после этого встречались, но случайно, на улице и не чаще, чем раз в год. Все общение сводилось к обычным фразам: «Привет… Как дела?.. Нормально…»

Равиль был человек дотошный и еще раз перечитал вопросы, которые перед ним поставил щедрый заказчик. Зачем? Он и так хорошо представлял, что должен сделать обычную установку: паспортные данные, квартира, семья, работа, компания, соседи, алкоголь… Все, что можно добыть с позиции участкового.

Заказчик назвался Василием и подозрений не вызывал. Он, якобы, кадровик крупной фирмы, куда собирается поступать Крылов. Деньги они платят большие и должны быть уверены в сотрудниках… Нормально, их право.

Паспортный стол дал основную информацию. Начало сводки положено. Есть даже место работы пятилетней давности, какой-то «Промстрой». Что это? Банк, завод, НИИ? Лучше не углубляться.

Опрос соседей дал кое-какую информацию: хороший парень, музыку громко не включает, живет с мамой, не женат, пьяным не видели… Мало!

Равиль направился в свой «опорный пункт». Он заперся изнутри и первым делом смахнул пыль со стола и скрипучего стула – здесь он не был уже две недели. Затем на столе появились «амбарная» тетрадь со словом «Актив». Это не бухгалтерский термин. Не то, что – «актив-пассив». Это – нужные люди: дворники, бывшие сотрудники, информаторы. Одним словом – активисты… Вот она – старшая по подъезду. Равиль пододвинул к себе телефон и сдул с него пыль.

– Софья Петровна?

– Да, я это Семен?

– Нет.

– Ой, Илья Маркович?

– Да нет. Это Гимаев, участковый ваш.

– Наконец-то. Вы бежите прямо на ловца. Я давно имела ввиду вас поймать. Прошу вас, положите ему конец!

– Кому?

– Этому безобразию. Вы видали мой почтовый ящик. Они его весь перекорежили. Они на нем свое каратэ тренируют. А моя корреспонденция была сегодня в лифте. На полу. Прямо в луже.

– Понял, Софья Петровна. Приму меры. Есть у меня маленький вопросик. Вы Крылова с седьмого этажа знаете.

– Я всех в своем подъезде знаю. Сколько ему лет? Он брюнет?

– Вроде – блондин. Спортивный такой.

– Знаю! Я все о нем знаю. Он с мамашей живет.

– Точно. А еще?

– Очень вежливый мальчик. Он всегда здоровается, и всегда – первый.

– Это все?

– Не знаю, как вам сказать. Я обладаю очень деликатной информацией… Вы мне почтовый ящик почините?

– Починю, Софья Петровна. Говорите.

– Два года назад я видела, как он с чемоданом провожал свою мамашу… А на следующий день в лифте он поднимался в лифте с девицей. И у нас были весьма игривые глаза.

– Ну и что?

– Это вы меня спрашиваете? Это я хочу вас спросить: они что, Моцарта собирались слушать, когда мамы нет дома? Так когда вы мне почините ящик?

Равиль буркнул что-то успокоительное и повесил трубку… Сводка пока не клеилась. Нет, для обычного, служебного запроса – все нормально. Но заказчик хочет подробностей. С такой установкой этот Василий не только оставшиеся семьдесят баксов не отдаст, но и задаток отнимет.

Покопавшись в столе, Равиль извлек на свет божий пухлую папку с надписью «Телефоны». Здесь была довольно старая распечатка с узла связи – только дома, квартиры и номера телефонов. Найдя нужный номер, он решительно набрал его, придерживая готовый оторваться от аппарата разболтанный грязный диск.

– Олег? Это Равиль, участковый. Помнишь, Учились вместе… Да, и тебе привет. Есть, знаешь, дело к тебе. Срочное. И в твоих интересах… Через пять минут забегу.

Олег встретил его в очень домашней форме, в плавках. Несколько пояснили ситуацию валявшиеся посреди комнаты гантели.

Квартира была богатая, чистая, уютная. Особенно удивило Равиля обилие книжный шкафов. Чаще ему приходилось бывать в других квартирах, полупустых, вонючих, с пятнами борща на облезлых обоях…

Топтать ковры Равиль не стал и скромно расположился на кухне.

– Олег, решил работу сменить?

– … Тебе виднее.

– Ладно тебе секретиться. Кадровики твои новые копают. Мне надо тебя подсветить, а информашки – кот наплакал. Помогай. Для тебя стараюсь.

Олег жестом волшебника извлек откуда-то несколько листов бумаги и положил их перед Равилем.

– Пиши… Ты соседей опросил?

– Да.

– А в паспортном все взял?

– Взял.

– Итак… Крылов после школы окончил какой-то технический институт и три года работал референтом в НИИ.

– В «Промстрое»?

– Именно. Соседка из двадцать шестой квартиры сообщила, что четыре года назад Крылов занялся бизнесом, часто уезжал на Украину. Вероятно, он торговал спиртным, так как часто угощал ее Крымскими винами… Написал? Дальше: последнее время он стал хмурым и озабоченным. Соседка слышала его фразу: «Все надоело!»

– А это тебе зачем? Это тебя не так красит. Не возьмут еще…

– Пиши, Равиль. Правду пиши… Далее: соседка из двадцать пятой квартиры сообщила, что не любит Крылова, так как он недорезанный буржуй, кровосос и кровопийца. Он приезжает домой на иномарках, купил стиральную машину и провел в свою квартиру четыре телевизионных антенны. Три из них соседка периодически рвет, а Крылов издевается над ней, постоянно восстанавливая проводку.

– Здоров, Олег! Ты будто всю жизнь такие сводки писал.

– Нет, я по технической части… Пиши: старшая по подъезду заявила, что раньше Крылов водил в квартиру сомнительных девиц…

– А ты откуда знаешь?

– Знаю… Водил, но в последнее время осталась лишь одна по имени Анастасия, а сам он выглядит вяло и апатично.

– Через два «П»?

 Пиши, Равиль, через два. Больше доверия к документу будет.

* * *

Юрий Андреевич Чикин обычно приезжал домой не раньше десяти вечера. Но и это не было временем завершения его рабочего дня. Он удалялся в свой кабинет, читал личные письма, «выдавал звонки».

Уже шесть лет он был «в обойме». Он любил говорить, что уверенно держится в первой десятке лиц, приближенных к «самому». Конечно, в каждый конкретный момент его значимость могла быть и меньшей, но для Чикина была важна устойчивость. Шеф любил тасовать колоду. При этом исчезали тузы и короли, вдруг появлялись новые картинки и опять исчезали. Он же, Чикин, считал себя козырной десяткой. Самое удобное положение если хочешь дотянуть до конца игры: и сбросить жалко и убить трудно.

Правда, за эти годы он много раз менял кабинеты, но никогда «не понижал градус». Он гордился участием в развале лубянского монстра. Потом он «рулил» в двух министерствах, был советником, помощником, секретарем. Даже самые скромные по названию должности давали ему огромную власть. Вот сегодня он простой кадровик. Ну, главный, старший кадровик – но где?

Это только им кажется, что, ставя последнюю подпись, они принимают решения. Даже создавая иллюзию выбора Чикин всегда умел провести нужного человека. Конечно, иногда шеф выкидывал коленца и ставил своего, неожиданного человека. Но это были редкие капризы, взбрыки, игра, для поддержания образа непредсказуемого политика. Это были исключения, которые только и подтверждали правило: кадры (вернее – кадровики) решают все.

Чикин очень любил беседовать с кандидатами в последний день перед назначением. Именно – в последний. Когда друзья начинают робко поздравлять. Когда заказан банкет. Когда обсуждается с женой цвет мебели в новом министерском кабинете.

Кандидат ведет себя солидно и спокойно. А что волноваться? Остались сущие формальности: доклад документов, последняя подпись, поздравления, напутствия. Чикин проводит беседу в самом добром, в сверхдоброжелательном тоне: «Все готово. Завтра докладываю документы… Шансы у вас есть… Определенные… Правда, вот эти документы все портят. Практически сводят на нет. Тут у вас был очень крупный прокол. А эти подозрения так с вас и не сняты. А здесь: с кем это вы на фотографии? Очень, знаете, сомнительная связь…» Чикин делает минутную паузу и продолжает как лучший друг: «Знаешь что, я эти документы из папки… извлеку. Пусть у меня полежат. Нарушаю, конечно…»

Все! Этот новоиспеченный большой начальник будет до конца дней помнить Чикина как своего благодетеля, душеприказчика. И он будет бояться Чикина. Он не сможет не исполнить любую его просьбу.

В девяностом году он и мечтать не мог о таком. Кто он был тогда? Простой юрист крупного НИИ. Клерк… И политикой он интересовался постольку – поскольку. Тек – диссидент во время разговоров на кухне. В митинговую стихию демократов он вполз случайно. От скуки. Кто-то увлекался рыбалкой, кто-то боготворил классическую музыку, кто-то латал свой автомобиль, кто-то балдел от слабого пола, а он – проводил время в предвыборных штабах, писал прокламации, крутился в среде легендарных, гонимых властью правозащитников. Но и это все могло кануть в лету. Тогда таких активистов было море – тысячи, десятки тысяч.

Как удачно он тогда заболел. Ведь в середине августа он собирался ехать в Крым. Но – судьба! Он простудился (это летом-то) и для страховки взял билеты на двадцать пятое августа девяносто первого года. Он и сейчас хранит эти счастливые билеты. Естественно, что после девятнадцатого они ему не понадобились.

Три дня он метался по баррикадам у Белого Дома, группировал людей, руководил, строил, снабжал… Несколько раз он даже оказывался плечом к плечу с «самим». Не образно, не фигурально, а на самом деле.

Потом он праздновал, кого-то хоронил, крушил памятники, изгонял партократов.

Таких как он было много, но освобождающихся ключевых должностей еще больше. Особенно после Беловежской пущи.

Как важно в нужное время оказаться в нужном месте! А мог бы ты, Чикин, эти три дня пролежать на крымской гальке. И сидел бы ты сейчас в своем НИИ, и боролся бы за выдачу прошлогодней зарплаты, бесился бы на коммунистических митингах. А что? Бытие оно и сознание определяет…

Да, воспоминания… Чикин позволил предаться им лишь десять минут. Надо работать. Он потянулся к телефонной трубке, но кто-то опередил его. Этот номер почти никто не знал – для семьи у него был другой телефон. Странно… Чикин ответил лишь после пятого звонка.

– Юрий Андреевич?

– Я.

– Вас беспокоит Савенков Игорь Михайлович… Я по поводу вашего долга Маруеву. Помните такого?

– Кто вы?

– Я… частный детектив.

– Как вы узнали этот номер телефона?

– Понимаете Юрий Андреевич, я еще и бывший полковник КГБ.

– Понимаю… Что вы хотите?

– Я думал, что это вы хотите срочно со мной поговорить. Для вас это более важно, чем для меня.

– Загадками говорите, полковник… Хорошо, завтра…

– Нет, сегодня!

– Ладно. В одиннадцать сможете приехать?

– Договорились. Но квартира у вас, Юрий Андреевич, сложная для проникновения.

– Ценю ваш юмор. Пропуск закажу. Вас встретят и проводят… Адрес запишите. Впрочем, забыл с кем разговариваю. Вы и так, наверное, знаете?

* * *

Москва подавляет, утомляет, вовлекает тебя в какой-то круговорот. Это огромное беличье колесо, где крутятся тысячи, миллионы людей. Не ты задаешь темы своего движения. Ты должен бежать как все. Можно чуть медленнее или чуть быстрее, но – бежать. Нельзя остановиться. Колесо закрутит, поломает и выбросит.

Все ощущаешь только тогда, когда сам, добровольно выскакиваешь из московской круговерти и пытаешься затаиться где-нибудь в глуши.

Сочи – не самое подходящее для этого место. Суета шикарной гостиницы, элитная публика на пляжных подиумах, душные вечера в кабачках около платановой аллеи – все это продолжение столичной карусели. То же напряжение, темп, гонки, чувство опасности.

Валентина Маруева впервые расслабилась в горах. Нет, альпинизмом она и не думала заниматься даже в страшном сне. Просто на третий день, возвращаясь с порядком надоевшего раскаленного пляжа, она остановилась перед столиком с экскурсионными проспектами. Толстая скучная тетка монотонным голосом сообщала о красотах Красной поляны, о чистом воздухе на Агурских водопадах, об обезьяньем городе, о форелевых прудах, о вкусе горного меда, вкушаемого за самоваром прямо на пасеке… Маруева скомандовала своему спутнику: «Купи все!» и плавно удалилась в свой номер.

Леонид Жидков прибежал через двадцать минут и бодро доложил, что ближайшие семь дней они будут заняты осмотром местных достопримечательностей.

Так вот в первый день была гора Ахун. Впрочем, сам сочинский Монблан не очень впечатлял – так, поросший лесом высокий холм. Но со смотровой площадки огромной серой башни, стилизованный под грузинскую крепость, открывался завораживающий вид.

Так получилось, что до самого верхнего уровня добралась только Маруева и лениво сопровождавший ее Жидков. Остальные туристы удовлетворились балконами в средней части башни. По такой жаре никому не хотелось лишних движений – отметились и ладно.

Жидков лег грудью на широкие каменные перила и с интересом наблюдал, как из «объекта осмотра» выбегали маленькие человечки, спешившие перейти от торжественной к художественной части. От дымящих шашлыками шалашей они тащили под сень деревьев, где их ждали семьи и друзья, тарелки с чем-то малосъедобным и бутылки с теплым «Кахетинским» – ужасным пойлом из подкрашенной воды, уксуса и спирта.

Маруеву занимало другое. Она долго смотрела в сторону моря. Ей казалось, что она чувствует мягкую искривленность, округлость линии горизонта. Ведь это так – где-то там, на юге это море должно уткнуться в турецкий берег, а за ним Средиземное море, Египет, Африка, Антарктида… А за ее спиной белел вершинами Главный Кавказский хребет. Ее охватило ощущение вечности.

Сто лет назад там внизу не было почти ничего – ни «Лазурной», ни снующих по дорогам машин, ни кабаков. А эти горы были… А тысячу лет назад – здесь были дикие болота, не было еще этой суетливой Москвы, даже и не пахло гордым чванливым Питером. А эти горы были! Точно такие же. И такими же они будут и через сто, и через тысячу лет. А все, что сейчас волнует и пугает – это суета сует.

Маруева несколько раз повторила про себя фразу, которую она, конечно же, слышала раньше. Но ей казалось, что она сама ее придумала только что: «Все проходит. Пройдет и это».

Варвара не стала подниматься на самый верх Ахунской башни. Она не боялась «засветиться». Чего уж там – они ехали сюда в одном автобусе. Просто она не знала, что делать дальше. Они даже не обсуждали это с Савенковым. Ее основная задача была найти Маруеву и ее любовника. Нашла. Ей даже удалось подсмотреть, как Жидков затоваривается экскурсионными путевками и после его ухода она приобрела себе «то же самое, но в одном экземпляре».

Что делать дальше, Варвара не представляла. Особенно после вчерашнего звонка в Москву. Дибич выдал ей телефоны сочинских сотрудников, которые готовы оказать ей любую помощь и, главное, он сообщил, что Жидков задерживался за торговлю наркотиками. Все это обостряло ситуацию, усиливало подозрения в отношении этой милой парочки. Дибич даже предупредил ее: «Вы, Варвара Петровна, поосторожней с ними». А что, поосторожней?

Знакомство с Дибичем у Варвары было шапочное. Спросить у него совет о своих дальнейших действиях она не решилась. Сказались воспитание в потомственной офицерской семье. Да и недавно погибший муж Варвары был лишь майором внешней разведки. Так что, при общении с генералами она испытывала определенный трепет. Правда, Дибич – добродушный дядька, старый друг Савенкова, но – генерал, тем не менее.

С Ахуна автобус отправился поздно вечером. Здесь на горе было прохладно и экскурсоводы сами не торопились вниз к горячему городскому асфальту.

Около гостиницы не было обычного дневного столпотворения. Час пик уже прошел. Те, кто обычно проводил время в поисках ночных подвигов, уже направлялись в злачные места. Те же, кто отбыл рабочий день на пляже и добрался до своих номеров не могли и думать о выходе в свет…

Варвара нервничала. Она любила работать, когда перед ей стояла четкая и достижимая цель. А тут – полная неопределенность… Завтра опять пляж и экскурсия, и послезавтра, и через неделю.

Нужны активные действия. Но пока Варвара не могла ничего придумать, кроме одного – познакомиться с Маруевой, войти в доверие, разговорить.

По дороге к гостинице Варя попыталась конкретизировать этот план… Надо представиться адвокатом. Они могут клюнуть, начнут задавать вопросы… Но само знакомство должно быть неожиданным, естественным. Можно, скажем, попросить ребят, телефоны которых дал Дибич, инсценировать нападение на Маруеву… Ночь, глухая аллея, четверо в масках хватают Жидкова и Маруеву, привязывают к деревьям, на рот – пластырь. Нормально! Вдруг появляется Варвара: крики, драки, налетчики бегут… Можно даже порвать себе одежду и получить ранение или хотя бы синяк. Но настоящий – здесь гримом не обойдешься.

План приобретал реальные очертания, Варваре нравилось в нем все, кроме синяка… Завтра же поговорит с хлопцами от Дибича, с этими местными ментами. Она, конечно, предложит им немножко нарушить закон, но причем здесь это, если им звонил генерал из Москвы… Но это все завтра…

Варвара не стала входить в один лифт с Маруевой – зачем светиться раньше времени. Но она не села и в другой… Ее остановила интуиция. Именно она. Абсолютно ничего подозрительного не было во фразе, которой двое солидных мужчин напутствовали рыжего парня, впихнув его в лифт: «Действуй, Руди. Мы часа через два будем. Смотри за ними и будь на связи».

Мужики направились к выходу, парень один поехал наверх, а Варя стояла перед лифтом, задрав голову и вглядываясь в мелькавшие над дверью красненькие маленькие цифры. Девятка! Именно на этом этаже находился шикарный Маруевский номер.

Варвара бросилась за теми двумя. Но они не торопились. Они мирно стояли и курили около грузового УАЗика – серая «буханка», на борту которой был изображен некто с идиотской улыбкой и фотоаппаратом. Ниже шла надпись: «Сочинское УБО. Фотоателье «Ракурс». И далее: адрес и телефон.

Мужики, завершив отравление своих организмов никотином, эффектными щелчками направили чинарики к урне: недолет, перелет. Сразу же они заняли места в своем сером железном ящике на колесах, который неожиданно резво рванул с места. Им пришлось разворачиваться и мимо Варвары еще раз проплыла дурацкая рожа. И, похоже, она скорчила ехидную гримасу и подмигнула.

Бежать за машиной не имело смысла. Но варианты были: можно подождать этих мужиков – обещали вернуться через два часа. Можно посмотреть, что делает наверху рыжий. А можно…

Варвара выбрала третий вариант. Адрес этого «Ракурса» она запомнила – тихая улочка около вокзала. Туда и пешком можно минут за двадцать. Это если очень бодрым шагом. Если их там нет – можно успеть назад, а если они там – действовать по обстановке.

Уже совсем стемнело, когда Варвара нашла спрятавшийся в зарослях небольшой одноэтажный домик. У входа стоял знакомый фургон. Через окна с куцыми белыми занавесками было видно, что «Ракурс» давно уже не был приспособлен для приема клиентов, желающих запечатлеть себя для истории. Большой зал напоминал скорее склад: на шкафах и на столах громоздились старые увеличители, штативы, бутыли с мутными жидкостями, надувные ядовито-зеленые крокодилы и картонные пальмы, с которыми раньше бродили по пляжам горластые фотографы.

В зале было пусто, но на противоположной стене между шкафами были видны две полуоткрытые двери. За одной из них горел яркий свет, в лучах которого струились клубы сигаретного дыма.

Варвара поднялась по каменным ступенькам на крыльцо и осторожно потянула на себя старую с десятком слоев облупившейся краски дверь. Надо было ожидать, что она противно заскрипит, подвизгивая и кашляя. Но, легко распахнувшись, дверь промолчала. За ней была еще одна – такая же тихоня.

Стоя на пороге зала – склада, Варя совершенно отчетливо слышала голоса. Но это был не разговор, а чаще всего одобрительные возгласы и междометия. Было похоже, что несколько мужиков увлеченно смотрят телевизор, где им показывают нечто пикантное.

Еще Варвару поразил тяжелый спертый дух этого помещения. Это был запах старой краски, пыли, фотореактивов и размокших окурков. Последние почти сразу были обнаружены – ими была заполнена десятилитровая бутыль, стоявшая на столе прямо перед входом. Надпись на ней – «Проявитель» лишь частично соответствовала действительности.

Было довольно нелепо и опасно стоять просто так в центре комнаты и слушать невнятные всплески эмоций. Варвара прошла дальше и заглянула в темную комнату. Это была довольно просторная фотолаборатория: тускло светится красный фонарь, под потолком висели на просушке десятки пленок, в ванночках закреплялись или промывались какие-то снимки.

Варвара подошла к столу и взглянула на верхние фотографии. Под красной лампой цвета были искажены, но сюжет снимков очевиден. Круто! Даже очень круто. Ни один эротический журнал не решился бы такое опубликовать.

Все это несколько успокоило Варю. Ну, размножают ребята порнушку. Плохо. Но сейчас это вроде как и не преступление. И, главное, это не имело отношения к ее подопечным… Вот еще несколько фотографий – нигде нет лиц. Только на двух снимках сладкая парочка развернулась к объективу и их сделали крупным планом.

Варвара машинально поднесла листы мокрой бумаги к свету – на нее смотрели чуть искаженные страстью Маруева и Жидков…

Голоса за стеной стали громче. Очевидно просмотр фильма закончился и шло обсуждение. Слышимость была отменная – комнаты были отделены лишь картонной перегородкой, на которой кое-где для светоизоляции были наклеены заплаты черной бумаги.

Разговаривали трое. Один наверняка был хозяином этого заведения – «фотограф». Двух других Варвара видела час назад у лифта и около фургона. Но по голосу она определила их для себя как «хриплый» и «армянин». Они собирались уходить:

– Ты когда с фотками закончишь?

– Двадцать минут. У меня отличный глянцеватель. На шесть штук. Полчаса – максимум.

– Да не надо их все. Выбери штук двадцать. Самые смачные. Верно, Басай? – это «хриплый» обратился к «армянину». – С них и этого хватит. Парень – тот вообще хлюпик, а она… Она баба с головой. Купит! Куда она денется? Заплатит копейку, а сбережет рубль.

– Почему копейку? Зачем копейку? Пусть много отдает. Все возьмем. – в голосе Басая сквозило недоверие, злость и даже ярость. К шуткам он явно не был расположен.

– Не гони картину, Басай. Много возьмем. Но не больше возможного. Надо ставить реальные цели… С твоими заскоками можно все потерять. Кто по весне нам все сорвал? Миллион тебе захотелось? Слышь, Факир? – так «хриплый» обратился к фотографу. – Нет бы нам спокойно поторговаться? Так Басай все на себя взял. Бабу голую к трубе привязал, а банкира мы на кровати держим. Этот абрек вынимает кинжал, скалит зубы, пучит глаза, шипит… Умора! Чистый Отелло… И начинает он этого Абрам Семеныча пужать. Остроту ножа показывает – пузо ему бреет, ноги… И все ближе и ближе подбирается. А на последнем взмахе этот скряга дуба дал. Мы его тормошили, тормошили – нет пульса и все тут… Так все было, Басай?

– Было, было… Только обрезать его я не стал бы. Пугал просто. Кто знал что он такой… хилый? Ножа испугался!

– Хорошо хоть ноги унесли. Девка хоть молодец – сообразила. Всю дорогу потом молчала. А что? Умер и умер… Мы ей потом эти фотки так подарили, бесплатно.

– Не надо было бесплатно. Надо было в Москву везти. Вдове продать. Пригрозить – детям покажем. Купила бы.

– Кровожадный ты, Басай. Где твои моральные устои? Зачем детей впутывать… Мужик – понятное дело. Вляпался – плати. Это извращение какое-то… Тихо, Басай, спокойно. Это я пошутил. И вообще – нам пора.

– А я быстренько, Стас. – Факир впервые назвал «хриплого» по имени. – Фотки быстро просушу – и к вам.

– Давай! Ждем в двенадцать. А пока мы их прессовать будем. Кино посмотрим. Правда, на видике все как-то смутно. Движение есть, экспрессия, но темно. Ты, Факир, не забудь те снимки, где их рожи крупным планом. Самый забойный товар.

Компания пошла на выход. Одна за другой хлопнули не скрипучие двери…

Варвара понимала, что здесь ей больше делать нечего. Скоро в эту темную и душную комнату заявится Факир и будет очень трудно объяснить ему свое любопытство. По голосу Варе показалось, что фотограф маленький, хрупкий, туповатый и трусливый человечек. Но с таким же успехом этот голос мог принадлежать тупорылому двухметровому бугаю. В любом случае встреча с Факиром в его владеньях нежелательна. А пока он провожает «соучастников банды» до машины можно выскочить в темный коридор и затаиться там в углу. Даже при обнаружении легко отговориться: только что заскочила, шла из пивного ресторана и вдруг понадобилось уединиться.

Варвара рванулась в зал, но… Факир замер у входной двери и смотрел на нее испуганными и глуповатыми глазами. Он не был тщедушным. Отнюдь! До двухметрового гиганта ему не хватало всего сантиметров десять. И плечи были на уровне – потаскайся всю жизнь по пляжам с аппаратурой и пальмами на плечах.

Немая сцена затянулась. Оба уловили, что словами делу не поможешь. Факир сообразил, что гостью надо ловить, а Варвара – надо бежать.

Между противниками было всего десять метров, но по центру этого складского зала были составлены пять столов. Плотно, в линейку. А на них навалены ящики и разное фотографическое барахло. Так что у Варвары было два пути к свободе: справа от столов и слева. У Факира был столь же ограниченный набор путей для поимки нарушительницы спокойствия.

Первым начал действовать Факир. Он ехидно улыбнулся, повел плечами и, выставив вперед руки, начал активно разминать пальцы, готовясь к решающей битве. Фотограф двинулся по проходу, который шел вдоль окон. Варвара с той же скоростью двинулась вдоль стены. Когда они поравнялись и их отделял лишь забор из столов, коробок, увеличителей и бутылей, Факир понял, что если он сделает хоть пару шагов вперед, эта, попавшая в западню дамочка рванется к двери и превратится в беглянку. Он, не разворачиваясь, вернулся к двери и занял исходную позицию.

К этому времени Варвара так же вернулась в свой угол и ожидала дальнейших действий. Факир двинулся вдоль стены, а Варя (вы правильно поняли) начала медленно пробираться вдоль окон.

Насчет туповатости Факира Варвара по голосу определила точно – он сделал десяток подобных попыток пока понял их бесперспективность.

Фотограф стоял, закрывая собой дверь и соображал. В абсолютной тишине Варвара даже слышала, как скрипят в его голове шарики, заезжая за ролики.

И все же он принял правильное решение: он начал перегораживать один из проходов. Сначала он подтащил тумбу. Затем в ход пошли стулья и колченогое кресло. Вся эта баррикада была скреплена проводами и старыми халатами.

Варвара было тоже попыталась загородить свой проход, но строительного материала и проворности у нас было явно меньше… Она вспомнила, что в темной комнате был телефон, а дверь в нее запиралась на мощный засов. Это могло быть спасением!

Она бросилась в уже знакомое убежище с красным фонарем, захлопнула дверь и решительно задвинула засов. Только тогда она поняла что он, как и многое другое у нас, держится на маленьком ржавом гвозде и на честном слове. По грохоту, доносившемуся из зала, Варвара поняла, что Факир завершает разбор ее завальчика и через десять секунд начнет рваться в дверь. Два, ну – три рывка. Одним словом набрать номер и что-то внятно объяснить она уже не успеет. Да и кому звонить в полночь?

Варя быстро оглядела свою камеру: столы вдоль стен, узкий высокий шкаф рядом с дверью, за ним мощная пустая тумба. Подтянув стул, Варвара взлетела сперва на него, а затем на тумбу. Нормально, устойчиво. Она наклонилась, подняла за спинку стул к самому потолку и швырнула его в сторону красного фонаря… Полный мрак? Лишь когда Факир дергал дверь, из щелей пробивались хилые лучики света. А дергал он дверь часто и ласково – очень не хотелось портить свое имущество.

Только пятый или шестой рывок оказался результативным – дверь распахнулась, а освобожденная от своего места задвижка жалобно звякнула и застыла на полу.

Факир сделал через горы один шаг и остановился. Его глаза с трудом привыкали к темноте, которая была довольно зловещей. Эта чумная баба может спрятаться где угодно. А что ей дальше в голову взбредет?

Варвара стояла на своей тумбе тихо, плотно прижимаясь и даже вдавливаясь в стену. Рука ее где-то под потолком упиралась в очередную десятилитровую бутыль, стоявшую на крышке того самого высоченного шкафа у двери. Бутыль была полна. И в ней могло быть что угодно, вплоть до самогона из серной кислоты. Хорошо бы – кислоты!

Толчок по бутыли – поддается. Еще толчок!

Факир услышал доносящийся сверху шорох и машинально задрал голову. Он даже успел увидеть, как что-то круглое, блестящее и знакомое надвигается на него сверху. До боли знакомое! До очень сильной боли…

Бутыль грохнула Факира по переносице и разбила ее. А сама разбилась, только упав на пол…

Варвара не видела всего этого. Стоя на тумбе за шкафом она только слышала смачный удар, жалобный вскрик обиженного мужчины, веселый звон стекла и шумный шлепок упавшего тела.

Соскочив на пол, Варя первым делом наклонилась и принюхалась. Нет, это была не кислота. Это был банальный фотофиксатор или закрепитель. Но очень большой концентрации. Так что, зафиксировал он Факира капитально. Только через десять минут тот очухался и смог мутным взглядом осмотреть свои связанные руки и ноги…

Варвара сидела на стуле, возвышаясь над ним, лежащим на полу с несчастным видом, с распухшим носом и с просящими, покорными глазами.

– Как зовут-то тебя, Факир?

– Василий.

– Знаешь, Василий, давай будем на «ты»?

– Давайте.

– Ну, как хочешь… Твои друзья куда поехали, в «Лазурную»?

– Ага.

– К Маруевой?

– Не знаю… К тем, что на фотографиях… Мы хотели им снимки передать.

– Передать?

– Продать… Это просто бизнес. Сделка такая: купля-продажа. Здесь все законно.

– Понятно, Василий. Конечно, сделка. А не захочет купить – бабу к трубе привязать, а мужика – ножичком побрить, срезая все выпуклости.

– Я фотограф, я фиксирую моменты отдыха…

– Короче, Вася. Сколько их будет в номере?

– Трое. Я – четвертый… То есть, я бы принес снимки и сразу же ушел.

– Кто-нибудь их страхует?

– Где?

– В гостинице. Кто еще об этом знает?

– Всего несколько человек: охрана внизу, администратор, дежурная по этажу…

– Так у вас банда, Василий. Целая сеть… А скажи мне, Вася, как вы на эту Маруеву вышли?

– Таксист привез. Они нам все время таких клиентов поставляют.

– Каких таких?

– Ясно каких. Муж у нее банкир богатый, а она с мальчиком приехала. Нехорошо. Развлекались – плати. Это справедливо.

Варвара с печальной улыбкой посмотрела на этого лежащего в мутной луже моралиста с разбитой переносицей. Она встала и подошла к телефону, около которого уже лежала ее записная книжка, раскрытая на нужной странице. Прежде чем набрать номер дежурного, Варя еще раз обернулась к фотографу:

– А почему это вы решили, что ее муж богатый банкир.

– Мы в Москве выясняли У нас все везде схвачено.

– Ошиблась ваша разведка, Василий. Умер ее муж. Погиб десять дней назад. Так что – поздно ее такими снимками шантажировать.

Варвара набрала номер и долго ждала пока ей ответит сонный голос. Она не стала извиняться и просить. В таких ситуациях надо спокойно требовать:

– Мне нужен полковник Гурнов… Я понимаю, это ночь… Очень срочное дело. Я из Москвы – Варвара Галактионова… Что значит: «Ну и что?» Я от генерала Дибича!

Через пять минут все было договорено: спецгруппа будет ждать ее у «Лазурной», а за фотографом приедет наряд и «Скорая помощь».

Уже выбегая, Варвара оглянулась и приветливо помахала рукой:

– Ты, Василий, извини, что я тебе… нос попортила. Тут уж кто кого.

Глава 6

Савенков появился в узком Арбатском переулке за сорок минут до назначенного ему времени. Такое с ним бывало редко. Он никогда не опаздывал, но старался и не приходить раньше времени. В молодые годы он был замечен в том, что в кабинет руководства входил «с первым боем курантов». Если начальник просил его прибыть в десять ноль-ноль, то Савенков выдерживал эти «ноль-ноль» не только в минутах, но и в секундах.

Сейчас эти сорок минут очень пригодились Савенкову. Он знал, активная жизнь бурлит только на самом Арбате, а в ста метрах от него есть тихие уютные дворики и лавочки под старыми липами. Надо было подготовиться к встрече с Игорем Брайниным. Это был второй должник Маруева. Даже третий, если считать убитого Лазутина. У Юрия Чикина он был вчера вечером. Даже ночью, так как вышел он из того «особо охраняемого дома» ровно в полночь.

Чикин вполне мог бы и отказать Савенкову во встрече – очень занятой человек, особа приближенная к… и так далее. Но Юрий Андреевич Чикин – политик и просто хитрый сообразительный человек. Мало ли что знает этот сыщик. В любом случае надо идти навстречу волне. Всегда лучше знать, чем прятать голову в песок.

Не дожидаясь прямых вопросов, Чикин выложил перед Савенковым расписку, на фирменном бланке с ярко красной шапкой и синей печатью. Ксерокопии всех трех расписок вручил Савенкову молоденький следователь Вадик Борко. А ему их передал заместитель Маруева – Игорь Ферапонтов. Передал сразу же, в первый день. Он же сообщил, что подлинники в доме Маруева, в его личном сейфе. Борко сразу схватился за это. И правильно сделал – Маруева, похоже, убили; есть должники; ничего не украдено, а расписки исчезли. Чем не версия! Но дело из-за боязни очередного «висяка» заводить не стали, и версия эта перекочевала к Савенкову.

… Это была именно та расписка. Да и не стал бы Чикин спокойно выкладывать на стол «липу».

– Есть еще вопросы, полковник?

– Всего два, учитывая позднее время. Эту расписку вам передал Маруев?

– Я с ним рассчитался… Я мог бы сразу ее уничтожить, но – привычка все хранить. Юрист! Вы ведь тоже юрист, господин Савенков?

– Да, по второму образованию… Так вы возвратили деньги Маруеву, а он передал вам расписку?

– Примерно… Я не все возвращал деньгами… Были определенные услуги…

– Кредиты, льготы?

– Вы все правильно понимаете, Савенков. Значит, вы понимаете, что так я разговариваю только с вами. Как юрист с юристом… Если бы у вас была эта расписка, если бы он по дурости захотел меня подставить и себя угробить… Да, можно было бы натянуть на взятку. Очень трудно, но можно. А сейчас – дудки!

– Юрий Андреевич, вы знали, что у Маруева кроме вас было еще два крупных должника?

– Нет.

– Один из них три дня назад убит.

Чикин молчал очень долго. Только сейчас он понял, что дело не во взятке, о которой узнал случайно шустрый сыщик и сейчас торгуется, пытаясь подороже продать свое молчание… Если одного из троих должников убивают и если это убийство связано с долгом – риск слишком велик. Кто тогда следующая жертва? Тот, еще оставшийся в живых должник, или он – Чикин? Это как с монеткой – подбросил и смотри: орел или решка. Только тут выпадает другое: жизнь или смерть…

Чикин почувствовал, что бледнеет. Он машинально начал массировать лицо руками… Надо что-то говорить… Умеет этот сыщик держать паузу. Их что, и этому учили в их КГБ? Психологи!

– Мне очень хочется надеяться, господин Савенков, что вы не будете копать в сторону… моих услуг Маруеву.

– Обещаю, Юрий Андреевич.

– Так вот… расписку мне передал… вернее – продал некто, назвавшийся родственником Маруева.

– Вы здесь с ним встречались?

– Нет, нет… Он позвонил и мы встретились в городе. На Таганке. Он сам место назначил… Я чувствовал, что Маруева убили и испугался. Эта бумага могла бы наделать много шума.

– Сколько он с вас запросил?

– Всего десять тысяч.

Сейчас Савенкову предстояла встреча с последним должником. Но вдруг он понял, что сейчас услышит такую же историю о звонке «родственника», встрече на Таганке… Разве что описание внешности этого продавца расписок будет другим… Савенков улыбнулся, вспомнив портрет, представленный Чикиным:

– Рябой, лохматый, в черных очках и с пышными усами… Не получится у вас фоторобота, Савенков. Ерунда все это! Он в гриме был.

– Почему вы так решили, Юрий Андреевич.

– А у него один ус отклеился.

* * *

Говорят, что история не терпит сослагательного наклонения. Невозможно рассуждать: что было бы с миром если бы… Самый маленький фактик может стать основой вселенского светопреставления, может осчастливить или убить миллионы людей. Действительно, что было бы, если бы железный, стальной большевик Коба в марте тринадцатого года не вернулся с охоты, в прорубь бы провалился, продрог бы, окоченел бы в Туруханских дебрях. Или сотню лет назад молодая австриячка произвела бы на свет не мальчика Адольфа, а девочку Гретхен…

Генерал Баскаков любил такие фантазии. История была для него только профессией – это было увлечение, любовь. Еще студентом МГУ ему пришлось писать курсовую работу о мятеже генерала Корнилова – вот где раздолье для «сослагательного наклонения». Если бы в Луге задержали двух большевицких агитаторов, ему хватило бы сил прорваться в Питер. Тогда в сентябре семнадцатого Корнилов был бы верховным правителем России. И не было бы залпа «Авроры», Каховки, троцкистов, Гулага. Не было бы Эйзенштейна, Ильфа с Петровым, Дунаевского.

Сейчас забывшиеся на время студенческие грезы стали опять будоражить Баскакова. Они начали приобретать характер реальных планов, инструкций, руководства к действию. И в этих планах значилось: первое – определить точку, воздействуя на которую можно изменить ход событий в нужную сторону; второе: найти человека, способного к решительным действиям.

Со вторым вопросом все было просто. Баскаков свободно представлял себя и не совершающим ошибок Корниловым, и Наполеоном, который не трогает Россию, позволяя ей самой мерзнуть в своих снегах, и Пиночетом…

Надо только непременно найти эту точку, этот маленький рычаг, поворот которого выбросит его, Баскакова на вершину и даст ему возможность превратить эту вакханалию, развал, хаос с спокойствие и порядок.

И он находил также точки, но только тогда, когда колесо истории уже проскакивало их. Можно же было и Беловежскую пущу предотвратить, и избежать чеченской войны, и…

Правда, все эти «точки» виделись Баскакову в образе конкретных людей: если бы вовремя ликвидировать этих, этих, этих…

Управление, которым руководил Илья Константинович Баскаков, ведало собственной безопасностью. Это задумывалось как некая контрразведка внутри контрразведки. Приходилось следить за своими. Но генерал воспринимал это спокойно, даже с определенной гордостью. С детства он считал сотрудников госбезопасности элитой страны. А сейчас он поставлен контролировать эту элиту. Значит, он выше этой элиты, чище, честнее, достойнее.

Правда, работа в последнее время становилась все сложнее, запутанней, опасней, грязнее. Стали множиться дела о мелких взятках, запрещенном «совместительстве», о квартирных махинациях…

Была еще группа заданий важных, серьезных, но… малоперспективных.

Вот и на сегодняшнем совещании за одно из таких дел Баскаков получил от «шефа» накачку. Нет, крика или угроз не было – только суровый взгляд и требовательные фразы: «Ужу год наши люди в плену. Надо найти любые пути для освобождения. Это ваша забота, Илья Константинович. Чечня – территория России и мы должны всеми силами…»

Хорош гусь! «Наша территория». Может быть он мне еще даст телефончик Грозненского управления ФСБ, всех райгоротделов, расстановку нашей агентуры и других «сил и средств» в республике. На нашей территории!

И что это за фраза – «любые пути для освобождения». Может, туда танковый взвод направить или группу захвата… Любые пути… Надо выкупить. Так законно никто денег не дает – принципиальные соображения. А достать незаконно – сам же потом в дерьме окажешься… Или менять. Так на кого? В тюрьмах из чеченцев одна мелочь осталась. На нее только солдатиков выменять можно. А у нас там майор, два капитана, прапорщики. Здесь на обмен зубры нужны, авторитеты. И есть ведь такие в Москве, но… на свободе. Вчера третий отдел докладывал материалы на Хултаева. Бандит, жулик, крестный отец, а юридически – чист. Официально такого тронуть – только шума наделать и адвокатам дать зарабатывать… А если неофициально…

В приемной Баскакова ожидало трое. Они с разной скоростью повскакивали со своих мест и вытянулись. Проходя в кабинет, генерал взял у помощника папку с текущими документами и повернулся к полковнику Лютикову:

– Давай, Виктор Сергеевич, через пять минут заводи свою команду.

… Документов сегодня было много. В большинстве просто формально требовалась его подпись. Были любопытные «агентурки», три обзора и очередная сводка – та, которую он ждал. Та, которую он будет внимательно читать и анализировать, как и три предыдущие сводки по Тучкову. Этот парень начал активно играть свою игру. Так не договаривались!

В кабинет робко постучали и Баскаков отложил недочитанную сводку. Придется провести беседу с кандидатом. Впрочем, он, капитан Фролов, уже практически сотрудник – пройдены все дополнительные проверки, изучался в ходе специальных поручений, даже приказ подготовлен на подпись. Трудно ожидать, что на этой заключительной беседе капитан ляпнет что-то такое, что угробит его карьеру. Вместе с Высшей Школой у этого Фролова десятилетний стаж. Уж что-что, а разговаривать с начальством должен был научиться. Нужен прямой, открытый взгляд с почтением, но без подобострастия. Отвечать после легкой паузы. Больше слушать и никогда не перебивать. В нужных местах – спокойная улыбка или сосредоточенно сдвинутые брови. Меньше говорить о своих успехах – особенно, если уверен, что о них и так известно… Да, мало ли что еще. При таком разговоре даже угол наклона корпуса важен…

Фролов действительно знал все эти правила. После десятка общих вопросов Баскаков вдруг вспомнил набор стандартных фраз из положительных служебных аттестаций: «… производит впечатление профессионально подготовленного, вдумчивого сотрудника… успешно зарекомендовал себя… внешне подтянут, опрятен… хороший семьянин…»

На вопросы о партийных пристрастиях Фролов отвечал грамотно – то есть, очень уклончиво: наше, мол – дело служить закону и россиянам, которые на основе демократических принципов и всенародно одобренной Конституции… Молодец!

Два раза в паузах в разговор вступал полковник Лютиков – ему очень надо было показать полную осведомленность о своем будущем сотруднике.

Грузный кадровик с толстой синей папкой личного дела Фролова смирно сидел в дальнем углу кабинет и ждал вопросов. Баскаков обратился к нему всего один раз:

– У кадров возражений нет? Приказ готов?

– Так точно.

– Хорошо… Вот еще что, капитан. Служить закону – это святое дело. Но законы бывают писаные и неписаные. Есть, знаете, буква закона, а есть – дух. У нас специфическое подразделение. Иногда приходится руководствоваться этим самым духом… Как будете действовать, капитан, если полковник Лютиков даст вам приказ… несколько выходящий за рамки действующих норм?

Пауза затягивалась. Баскаков опять мысленно похвалил кандидата: «Молодец, Фролов. Было бы значительно хуже, если бы ты отрапортовал, что готов выполнить любой приказ. Именно такие в нужный момент срываются…»

– Я не могу однозначно ответить на этот вопрос, товарищ генерал… В определенных случаях я готов отходить от закона, но как далеко… Это надо в каждом конкретном случае решать.

– Это я так спросил, на всякий случай. Я же уверен, что полковник Лютиков не будет вам давать преступных приказов… Хорошо, будем считать, что познакомились. Дальнейшие встречи – в рабочей обстановке… Поздравляю с назначением…

Как только закрылась дверь, Баскаков положил перед собой ту самую сводку… Он быстро пробежал ее глазами и начал читать сначала, оценивая каждое предложение… Ему не удавалось сосредоточиться, в голове крутились беспокойные, злые фразы: «Зря это вы, майор Тучков Павел Васильевич. Жалко мне вас. Не стоило нарушать конвенцию. Мы так не договаривались. Я не дам вам развалить группу «К». Не получится это у вас…»

Баскаков откинулся в кресле, закрыл глаза и занялся счетом: до двадцати пяти и в обратном порядке. Простенько, но это всегда его успокаивало. Помогло и на этот раз. Он снова начал читать, уже спокойно, внимательно, не отвлекаясь на посторонние мысли:

«В 14.51 объект вошел в третий подъезд дома 38 по ул. Петровка. Пропуск не заказывал и не получал. По оперативным соображениям контроль в здании не велся. Объект покинул здание в 15.33.

В 16.06 объект подъехал к известному нам особняку фирмы «Дронт». Машину припарковал за два квартала. В здание фирмы не входил, но произвел его осмотр по всему периметру с заходом в соседние проходные дворы.

В 16.43 объект посетил подъезд здания, где проживал известный нам Маруев В.А. (сводка № 1348). Контроль из-за опасности расшифровки проводился частично. Объект звонил в квартиру Маруева, опрашивал соседей. Покинул здание в 17.13.

В 17.29 объект вошел в здание УВД Центрального округа, где посещал только кабинет следователя Борко В.Б., у которого он фиксировался уже дважды (см. Сводки от 15 и 16 августа). Дополнительной проверкой через наши источники установлено, что Борко вел проверку материалов о самоубийстве Маруева. Было вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, но, по мнению источника, Борко продолжает следствие. Объект покинул кабинет следователя и здание УВД в 18.17.

В 18.41 объект зашел в первый подъезд дома № 5 по проспекту Мира. Дом подготовлен к реконструкции, но отдельные квартиры заняты фирмами. До 24.00 объект из здания не выходил…

Практически на всех этапах объект квалифицированно проверялся. Не зафиксировано признаков, что объект обнаружил наше наблюдение…»

Похоже, что действительно не обнаружил. Или только у дома № 5 вас засек, где и «квалифицированно» оторвался. Потеряли – так и надо писать.

Баскаков хорошо знал этот дом. Там из каждой квартиры выход на черную лестницу, а с нее – в проходной двор или на сквозной чердак. Лопухи!

Отложив сводку, генерал взял чистый лист бумаги и начал рисовать. Он часто так делал – это помогало думать… Орнамент, флажки, дерево, еще дерево… Между деревьями – холмик… Баскаков улыбнулся, пририсовал над холмиком крест и взялся за телефонную трубку:

– Лютиков?.. Хорошее впечатление, хорошее. Но потом будем судить о твоем Фролове. Судить будем по делам. Не о нем сейчас. Ты организуй мне встречу с кем-нибудь из группы «В»… Да, с Артуром лучше всего… Ну, не здесь же. Давай у них в сауне… Да, часов в девять…

* * *

То, что Крылова так тщательно проверяли, не очень его удивило. Фирма «Дронт» заинтересована в долгосрочном сотрудничестве с богатыми и спокойными клиентами. И пусть себе проверяют. Очень глубоко они не должны копать. Не тот случай.

Олег не рассчитывал долго задерживаться в «Дронте» – надо посмотреть эту контору изнутри, познакомиться с теми клиентами, кто знал Маруева, разговорить их.

Первый «лечебный сеанс» весьма понравился Крылову, но ни на шаг не продвинул его к цели. Два дня назад ему позвонил Василий Дрожжин, заместитель Карина и пригласил на первое занятие. Он старался не говорить о деталях, обещая «очень веселое мероприятие, маленькую встряску перед будущим более активными встречами». Олег не стал уточнять – будет видно. Правда, то, что Дрожжин настаивал на поездке на его машине, Крылов воспринял как намек на возможный банкет после «сеанса». И это хорошо. Самый удобный способ быстро войти в коллектив и накопать кучу знакомств. Но все развивалось в другом ключе…

Уже в машине Дрожжин сообщил, что сегодня предстоит некая хитрая заморская игра. Крылов толком не разобрал ее названия, но оно прозвучало для него как «пейнтбол». Одним словом – две группы мужиков будут бегать по какой-то стройке и стрелять друг в друга из специальных автоматов. Патроны – легкие шарики с краской. Если в тебя попали – вместо ранения яркая клякса. И совсем не больно.

Дрожжин объяснял все это очень восторженно, будто боялся, что Олег откажется от игры: «Это обязательно надо испытать. Сначала всем кажется – игра, детство. Но здесь все настоящее. Как в бою. Радиосвязь, разведка, команды. Ранили в ногу – лежи и стреляй. Попали в руку – бегай, но работай одной рукой. А уж убит, так убит».

Они долго плутали по ближнему Подмосковью, пока Дрожжин не остановил машину перед забором, за которым были видны заброшенные корпуса с выбитыми окнами, горы металлолома, бетонных плит, ящиков. Объект пустовал давно и вся территория заросла кустарником и высокой сочной травой.

Вдоль забора, на большом расстоянии друг от друга Крылов заметил около десятка разных машин. Но людей не было. Очевидно, все ждали внутри.

Дрожжин заставил Крылова переодеться здесь же, около машины. Ему был вручен легкий пятнистый комбинезон, ярко-красная шапочка-маска и очки.

Действительно, за забором Олег увидел две группы «противников», которые отличались цветом масок. Получив автомат и рацию, Крылов подключился к обсуждению тактики предстоящего боя. Как последний в группе он получил позывной «десятка»…

После двух часов беготни, стрельбы, засад, азарта и крутых выкриков бой завершился. Последний, оставшийся в живых «красный», уложил последнего «синего», влепив ему в спину три красивые кляксы.

Потом было короткое приветствие на площадке перед главными воротами и, не снимая масок, все разбежались к своим машинам. Олег так и не увидел ни одного лица, не услышал ни одного имени… Банкета тоже не было…

Все это случилось вчера. А сегодня Дрожжин привез Крылова на стрельбище. Оно, очевидно, до сих пор принадлежало какой-то воинской части, но здесь давно уже хозяйничали «подшефные» клубы, охранные структуры и просто богатые любители пострелять.

Если и это была проверка, то хиленькая. Олег свободно работал в своем образе: обычная для мужчины заинтересованность в оружии, пара глупых вопросов («А куда здесь патроны вставлять?») и очень средняя меткость. Внутренне Крылов был удовлетворен – он попадал именно туда, куда хотел: шестерка справа, двойка внизу, пятерка слева, камень под мишенью…

Дрожжин не торопил. Оружия было много. Хорошего и разного. Он хорошо знал, что при общении с этими элегантными железками важен не результат – попал, не попал. С пустым магазином сразу же появляется чувство опустошенности, беспомощности. Важен момент подготовки, ощущение твоей потенциальной силы.

– Олег, возьми-ка этот «Магнум». Хорош?

– Да! Я очень редко раньше стрелял. Несколько раз в армии… По три патрона.

– Это все не то, Олег. Много народу, очередь, лейтенант бегает, торопит.

– Да. И мишени там плохие. Бумажки все рваные на щите. А здесь – двигаются, бегают, исчезают. И силуэты – прямо на настоящих людей похожи.

– Верно, Олег. Но только похожи. Так сказать, похоже, но не одно и тоже… Думали мы здесь вместо мишеней живых людей выставить. Бронежилеты ребятам дать, каски и все как полагается. Но чтоб живые были… Ты хотел бы в живого выстрелить?

– Не знаю…

– А я знаю – хотел бы. И ты, и я, и все. Каждый хотел бы. У любого это есть, но в самой глубине души, на дне… Ты вчера хорошую встряску получил?

– Да, Василий Васильевич. Здорово вчера было.

– Вот! А почему? Потому, что ты в людей стрелял. Знал, что у тебя просто шарики с краской вместо пуль, но старался забыть. И никакой хандры, никакой апатии. Видел я, как у тебя глаза горели… Но все это, Олег, временно. А мы с тобой будем долго работать. На ноги тебя поставим, так сказать. Согласен?

– Согласен.

– Тогда слушай. И крепко запоминай. Один раз об этом говорю – и все, баста. Знаю, что будешь меня потом спрашивать об этом, а я буду молчать. Как говорят дипломаты – без комментариев.

– Это вы о чем, Василий Васильевич?

– Ты больше не должен по мишеням стрелять. Все будет натурально. Но почти всегда это будет имитация. Почти!

– Что это значит?

– А то и значит, что из десяти случаев один может быть и натуральный. С настоящей кровью и всем таким прочим. Может быть, а может и не быть. Только ты об этом никогда знать не будешь.

– И когда это все начнется?

– Сегодня! Давай здесь завершать и поедем в центр. Есть у меня один заказ. Парень много денег задолжал и прячет их у себя на квартире. Надо его попрессовать.

– Василий Васильевич, а сегодня это будет имитация или… натурально?

– Без комментариев.

Через час они свернули с Новослободской на Лесную и остановились где-то в переулках перед кирпичным, выкрашенным зеленой краской домом. Подъезд в этой трехэтажке был довольно приличный: облупившаяся штукатурка была видна только под потолком, почти не было надписей на стенах и даже тускло горела лампочка.

Нужная квартира оказалась на втором этаже. На настойчивые звонки Дрожжина долго никто не реагировал. Потом послышались ленивые шаги, звякнул замок и дверь открылась. В узкой щели за цепочкой Олег увидел сонное добродушное лицо молодого парня. Было интересно наблюдать за его мимикой. Блаженная улыбка так и осталась на лице, но само оно стало похоже на маску. Глаза округлились, в них появился испуг, начала дергаться левая скула. За несколько секунд парень проснулся окончательно.

Очевидно, что Дрожжину тоже доставляла удовольствие эта мизансцена. Но пауза затягивалась. Он сделал шаг назад и плечом рванулся на дверь, отбросив хозяина квартиры вглубь коридора. Затем они с Олегом спокойно вошли. Щелкнула задвижка, зажегся свет…

Парень лежал на спине и, смешно перебирал ногами и руками, уползал в большую комнату. Дрожжин следовал за ним и взмахами руки подгонял – ползи, мол, быстрее, мы спешим. Уже в центре комнаты он наклонился и, схватив парня за футболку, приподнял его и водрузил на старый массивный стул – хозяин квартиры был очень щуплым, легким, а в момент отрыва от пола и во время переноски вид имел удивительно жалкий и несчастный.

Дрожжин вытащил из своей сумки капроновый шнур и начал «фиксировать» жертву. Парень покорно опустил руки вдоль спинки стула и раздвинул ноги – так связывать его было намного удобней… Все это время Крылов молча стоял на пороге комнаты. Дрожжин вспомнил о нем, только завершив работу.

– Да не стой ты, Олег, как свечка. Помощь твоя пока не нужна. Садись-ка в кресло, вон туда в угол. Это будет как раз первый ряд партера… Постой, сбегай на кухню и притащи бутылку с холодной водой. Возможно, скоро нам придется охлаждать нашего клиента…

Олег быстро выполнил задание и плюхнулся в глубокое кресло в углу… После пояснений, которые Дрожжин давал на стрельбище, все происходящее должно было бы быть инсценировкой. Однако все выглядело пока очень натурально. Если это представление, то актеры играли гениально… Начинался допрос.

– Скажи мне, Саша… Тебя ведь Сашей зовут?

– Да.

– Губин?

– Да. А что вам надо?

– Скажи мне, Саша Губин, есть у тебя в хозяйстве утюг?

– Есть… А зачем? Зачем утюг?

– Хочу я, Саша Губин, передать тебе очень горячий привет от твоего друга Ляпина. Помнишь такого?

– Помню… Конечно, помню.

– Уже хорошо… А ты помнишь, Саша Губин, что ты ему должен восемьдесят четыре тысячи баксов?

– Помню… Я должен, я найду, я отдам. Клянусь!

– Эх, друг Саша… Знаешь, был у нас такой деятель Станиславский, основатель Художественного театра…

– Знаю, они еще с Немировичем-Данченко сутки пили в «Славянском базаре», а потом – основали…

– Верно. Да ты, Губин – энциклопедист. Также познания в… алкогольно-театральной сфере… Так вот у этого Станиславского была коронная фраза: «Не верю!» Ты сколько уже раз Ляпину обещал?

– Теперь скоро… У меня сделка должна пройти…

– Знаю, Губин, знаю. А еще я знаю, что ты вчера под эту сделку сорок тысяч получил… Где они?

– Эти деньги не могу отдать. Они меня убьют.

– Не успеют… Так где деньги, Саша? Ты мне что-нибудь одно дай: или деньги или утюг.

Дрожжин говорил очень тихо, вкрадчиво. Но именно от этого его спокойствия угроза казалась реальной. Мрачной, зловещей, но вполне серьезной… Он вытащил из кармана объемистый прозрачный пакет, подошел к Губину, примерился и, взмахнув им над головой ошалевшего от ужаса должника, опустил его до плеч и прижал у горла.

Сразу же Губин начал дергаться всем телом, хрипеть, делать безуспешные попытки частых глубоких вздохов.

Дрожжин дождался, когда жертва стала заводить глаза и затихать, и сорвал пакет. Порывшись в своей сумке, он извлек маленький флакон и, далеко отведя руку, прыснул струей куда-то под нос Губину. Тот очнулся моментально, а по комнате начала растекаться адская смесь запахов: нашатырный спирт, ментол, турецкая фиалка.

Допрос продолжался в таком же спокойном тоне:

– Второй раз спрашиваю у тебя, Саша Губин – где деньги?

– Все отдать не могу… Я из этой партии десять тысяч отдам…

– Не понял ты меня, Губин. Я же спросил тебя – где они, а не сколько отдашь. Ты их все отдашь… Третий раз я тебя спрашивать не буду, – Дрожжин с явным неудовольствием потянулся за пакетом и начал его расправлять перед лицом пленника. – Жаль, что мы не достигли взаимопонимания. Очень жаль. Спросил я тебя, но «ты отказала мне два раза…»

«Допрос с пристрастием» был прерван троекратным звонком в дверь. Губин встряхнулся, приободрился и даже заулыбался.

– Это она… Это Аня, – заявил он таким тоном, словно приход некой Ани сразу решает все проблемы. – Это точно! Только она так звонит, Аня.

– Кто такая?

– Аня? Это моя… ну, моя…

– Понятно.

Дрожжин отбросил пакет и направился в коридор. Через минуту он появился с лохматой блондинкой лет двадцати в легком безликом платье. Вид привязанного к стулу друга совершенно ее не смутил, не разволновал, не привел в замешательство:

– Чего это вы не поделили?

– Мы тут, милая Аня, вопросы Александру задаем, а он не отвечает. Поможешь нам?

– Вот еще! Мне до фени ваши разборки. Некогда мне. Пойду я.

– Глупая ты девочка, Аня. Никуда ты не пойдешь, пока я все не узнаю.

– А что такое! Я тут с какого бока? Ничего я о деньгах не знаю.

– Значит знаешь! Почему ты решила, что мы за деньгами пришли?

– А зачем вы еще ходите? У вас все вокруг бабок крутится. Шурик их спрятал – пусть сам и говорит.

– Он, Аня, не хочет говорить. И не может…

С этими словами Дрожжин рванулся к своей сумке, извлек и отрезал нужный лоскут широкого пластыря и одним движением залепил рот Саши Губина.

Все это время Крылов сидел почти неподвижно и внимательно смотрел на происходящее. Ему очень хотелось верить, что это спектакль. Если все это разыгрывается только для него, для его «психологической встряски» – вообще глупо реагировать. Если же все это серьезней и его хотят втянуть, запятнать, повязать – самая выгодная линия поведения это показать, что потрясен, что поддался, что влип. Однако…

Аня только сейчас начала понимать серьезность своего положения. Она даже начала пятиться к двери, но Дрожжин слишком быстро завершил манипуляции с пластырем, оглянулся и «засек» ее попытку к бегству. Он прыгнул к ней, схватил за руку, развернул ее, как в лихом танго, и пихнул на кровать, прямо в месиво из одеял, простыней, подушек. Кровать эта была явно антикварной вещицей: высокие спинки из множества изогнутых металлических трубочек завершались украшениями из шаров, ромбиков и каких-то загогулинок.

Не давая девице опомниться, Дрожжин бросился к кровати, прихватив со стола остаток веревки… Через пять минут Аня была «зафиксирована»: она сидела в центре кровати, а разведенные в стороны руки были привязаны к спинкам.

Дрожжин стоял перед ней и внимательно оглядывал результаты своего труда. Именно так художник смотрит на свое только что завершенное полотно. Ему показалось, что не хватает последнего мазка… Он взял двумя руками за край ее платья, там, где на груди игриво колыхался пушистый бантик, и рванул его в разные стороны. Правда, желаемого эффекта не получилось: ткань оказалась крепкой и потребовалось еще два рывка…

Дрожжин даже крякнул, обнаружив, что под платьем у Ани нет ничего. Ну абсолютно ничего! Он быстро обернулся и решительным жестом отправил Олега назад в кресло.

– Сидеть, Олег! Все нормально… Сейчас она нам скажет, куда ее Шурик деньги спрятал. Наши деньги… Скажет, обязательно скажет. Она же не захочет, чтоб я такое красивое тело портил…

Для большей убедительности Дрожжин схватил с тумбочки большие портновские ножницы и начал чиркать ими медленно, со смаком, все приближая и приближая их к ее телу.

– Отпустишь? Если скажу – отпустишь?

– Мне, Аня, даже обидны такие вопросы. Я тебя разве хоть раз обманывал?

– В мясе они…

– Где!?

– В фарше…

– А где, пардон, фарш?

– В морозилке, в черном пакете…

Через некоторое время Дрожжин, разместившись на полу, лупил молотком по огромному, с футбольный мяч комку перемороженного фарша. Работа оказалась сложней, чем можно было предположить. Лишь от некоторых ударов в мясном коме оставались вмятины. В большинстве же случаев по комнате разлетались мелкие мясные ледышки. А два раза ледяной сейф после удара срывался с места и скользил по паркету как шайба после удачного броска нападающего.

Только использовав в качестве дополнительного орудия ножницы, Дрожжину удалось расколоть неподатливый шар и вытащить из его недр пластиковую коробку. Крышка открылась легко и улыбающийся Дрожжин, предварительно вытерев руки о скатерть, извлек из коробки одну из четырех пачек:

– Смотри, Олег, какие они яркие. Прямо позеленели от холода… Пойдем, друг. Больше нам здесь делать нечего.

Уже выходя из комнаты, Дрожжин остановил Олега на пороге и, роясь в своей сумке начал бормотать:

– Глянь на них, Олег. Нельзя их так оставлять. Сашу все равно его дружки убьют. А девица – глупа. Будет трепаться. Чего доброго и на нас выведет…

Найдя в сумке нужную вещь, Дрожжин рывком вытащил и вскинул неуклюжий пистолет с толстым и длинным глушителем… Два выстрела раздались один за другим. По звуку это были даже не выстрелы. Это было скорее похоже на шлепок, на удар кулака в мокрый песок…

Увлекаемый к выходу Крылов успел заметить как вздрогнул и откинул набок голову Александр и как повисла на своих веревках Анна с ярко красным пятном под левой грудью…

Машина медленно тронулась, проехала метров пятьдесят, свернула за угол и остановилась. Дрожжин уперся руками в руль, откинулся на сидение и сделал несколько глубоких вдохов.

– Успокоиться надо… Руки дрожат… Ты что, Олег, молчишь все время?

– А что говорить?

– И верно. На те вопросы, что тебя интересуют, я отвечу – без комментариев. А о другом сейчас и думать не хочется. Так?

– Так.

– Но, честно скажи: хорошую встряску за эти дни получил? Это только цветочки… У меня несколько таких меланхоликов было. Посмотрел бы ты на них сейчас – глаза горят, никакой тебе апатии, никакой вялости.

– Познакомь. Даже интересно.

– В Москве сложно людей собрать. Все одиночки. Но через три дня летим на Камчатку. Небольшая группа. Есть два свободных места.

– А что там делать?

– Отдыхать, Олег. Приключения всякие, экзотика… Моя группа называется «НОЖ». Я сам придумал. Знаешь как расшифровать: новое ощущение жизни. Вот этим там и будем заниматься… Билеты, экипировки – все за мной. От тебя – только желание и деньги.

– Но мы не в городе там будем?

– Какой город, Олег? В самой глубинке. Горы, медведи, грибы. Лосося руками будешь ловить.

– Заманчиво… Ты сказал – два места там есть. А если я со своей девушкой поеду?

– Невеста?

– Да, только она еще об этом не знает.

– Бери невесту. База у нас там нормальная. Но, сам понимаешь, ей и кашеварить чаще других придется и всеобщее внимание… Не боишься?

– Нет. Я тебе, Василий, сегодня вечером точно скажу.

– Договорились… Вот что, Олег. Наследили мы там много. Гильзы я не подобрал… Подожди меня здесь. Минут за десять управлюсь.

Дрожжин проверил ключи от квартиры, подмигнул Олегу и выскочил из машины.

Аня и Саша оживленно болтали и не заметили, как появился «их мучитель». Они так и оставались привязанными к своим местам – узлы Дрожжин делал на совесть.

Увидев вошедшего, Аня смутилась, попыталась сжаться в комок, но потом прямо заявила Дрожжину:

– Прикройте меня, Василий Васильевич. Не могу я так. Стыдно.

– Ой-ой! А полчаса назад не стыдно было.

– Я тогда роль играла. В образе была.

– А твоя роль еще не закончилась. Это был театр, а будет кино. Так что, не выходи из образа. Побудь еще немного трупом, они не очень стесняются.

Дрожжин подошел к телефону и набрал номер:

– Вы рядом, Артур? Порядок, приезжайте… Да, тут на десять минут работы. Снимите все и развяжите ребят, устали они… Запомни, Артур, бутылку, что на журнальном столике снимай крупным планом. И этого, эксперта с кисточкой – остались, мол, явные отпечатки пальцев…

Глава 7

До вылета самолета оставался всего лишь час, а они были где-то в районе Хосты. Но Варвара не волновалась. С этими ребятами можно не волноваться. Если надо – они и самолет задержат…

В аэропорт мчались две машины: впереди шла милицейская «Волга» в полной раскраске, с мигалками и рацией. Вторая, где и сидела Варвара – скромная серенькая «Вольво» из резерва начальника управления.

Кортеж остановился не у знакомого здания аэропорта, где в пробиваемых насквозь солнцем, душных отстойниках пассажиры дожидаются своего вылета. Машины свернули направо и притормозили между деревьями, в роще, на задворках маленького кафе. Здесь их уже ждали. В уютном шалаше для почетных гостей уже лежали на столе конфеты, а хозяин «точки общепита» бежал с двумя бутылками ледяного шампанского.

Уже объявили посадку на московский рейс и встречавший их майор с билетами и паспортом Варвары побежал на регистрацию.

Шампанское предполагало тосты, но суровый полковник Гурнов был лаконичен:

– Спасибо вам, Варвара Петровна. Привет там Дибичу. Привет Москве.

На этом официальная часть была завершена и ребята, чувствуя дефицит времени, начали наперебой вспоминать эпизоды недавнего приключения в «Лазурной»:

– А этот, рыжий. Я только на него автомат наставил, так он – к стене прижался, руки аж до потолка и подпрыгивает, козел…

– Хорошо, что народ под балконом разогнали. Я сразу подумал – начнут стволы вниз кидать…

– Да ствол-то у только этого хриплого был.

– Зато он им прямо в лавочку попал. А до этого парочка там сидела. Если бы я их не согнал? Прикиньте?

– Фотограф сразу колоться стал. Я вчера его допрашивал. Так он мне говорит: «Люди фотографироваться у нас перестали. У всех японские «мыльницы» появились. Это рынок. Мы искали свою нишу». А я говорю – ты нишу искал, а нашел камеру…

– Хорошо бы всех их клиентов достать…

– Не получится. Они откупились и забыли. И вспоминать не хотят…

Все пассажиры уже сидели на своих местах, когда Варвару подвезли прямо к трапу. С мигалками и с сиреной. Такое она видела только в кино…

Самолет взлетел над морем и, сделав правый разворот, пошел вдоль берега. Возможно, ребята и это имели в виду: место впереди у иллюминатора, море по правому борту… Вот она Хоста, вот гора Ахун с ее башней, Мацеста с огромным пустующим аварийным корпусом, прибрежные парки с дворцами тоталитарной эпохи, а вот и сама «Лазурная»… Самолет набирал высоту и прибрежную полосу было видно все хуже и хуже: Дагомыс… Лазаревское… Туапсе…

Варвара знала, что через два часа во Внуково ее встретит Савенков, и надо будет докладывать. И зачем это она ляпнула ему по телефону, что везет важную информацию. Любопытной информации было очень много: и ее разведка в «Ракурсе» с пленением фотографа, и захват «банты» в гостинице, и сегодняшние проводы с прямой доставкой на борт самолета. Но все это хорошо рассказывать за чашкой чая. Все это не имеет прямого отношения к убийству Маруева. Эти мелкие шантажисты и вымогатели попались ей случайно. Возможно, их даже и отпустят. Разве что хриплого Стаса за пистолет посадят. И то – надо доказывать, что он не нашел его только что в коридоре гостиницы… А вымогательство? Так его еще толком и не было… Если не найти других свидетелей – адвокаты запросто отобьют… Кассеты, фотографии, аппаратура в номере – это ребята просто пошутить хотели. Очень они веселые люди…

Но была у Варвары и действительно важная информация.

Когда всю «банду» увели вниз, Гурнов вопросительно посмотрел на Варвару. Они сразу поняли друг друга. Делая вид, что предлагает невозможное, Варя указала жестом на Маруеву и Жидкова и начала просить:

– Товарищ полковник. Разрешите не отводить этих господ на допрос сейчас. Я здесь с ними поговорю. Уверена, что они сами расскажут все. Это же в их интересах.

– Не уверен, Варвара Петровна. Там бы они действительно все рассказали… Вот на телевизоре деньги лежат. Тридцать тысяч американских долларов. Это бандиты с собой принесли? Нет! Это ваши деньги, госпожа Маруева?

– Нет, не мои.

– Значит, это деньги ранее привлекавшегося, а ныне безработного господина Жидкова. Так, Леонид Петрович?

– Да, это мои деньги. Один из таких типов их у меня в вещах нашел… Случайно.

– Значит, мы установили факт грабежа… Откуда у вас эти деньги, гражданин Жидков?

– Заработал.

– Где? У кого?.. Не знаю, Варвара Петровна… Не уверен… Вас, Жидков, задерживали в Москве за торговлю наркотиками?

– Да… Но это была ошибка…

– Понятно. А как убили Маруева?

– Кто?!

– Это, гражданин Жидков, мог и будем выяснять… Беседуйте, Варвара Петровна. Мои люди будут внизу. Так что – в любой момент…

Варвара с благодарностью посмотрела на удалявшегося Гурнова. Все было сказано удивительно точно. Ни больше и ни меньше. И очень хорошо, что он не произнес стандартную фразу: «Сейчас вам может помочь только чистосердечное признание». Молодец! Отличная затравка для разговора. Сейчас и Маруева и Жидков возбуждены, ошеломлены, испуганы: только что перед их глазами махал пистолетом хриплый Стас, заставляя вглядываться в голые тела на экране, затем они рылись в их вещах, потом врываются эти люди с еще более дикими криками в масках и с автоматами, далее – угроза ночного допроса в каком-нибудь милицейском застенке и спасение в лице таинственной Варвары, которую сегодня они уже видели в автобусе и на вершине горы Ахун.

Первой прервала молчание Валентина Маруева:

– Вы за нами следили, Варвара Петровна?

– Да.

– Вы из Москвы?

– Да.

– Вы нас подозреваете?

– В чем? В убийстве вашего мужа? Но, когда вы исчезали из Москвы, все считали, что это самоубийство… Вы правы – его убили. И в квартире был его знакомый. Тот, кто после этого получил крупную сумму денег от заказчика… Валентина, вы давали Жидкову деньги?

– Да, но не эти. Я давала так, на текущие расходы.

– А крупные суммы?

– Нет… Иногда дарила что-нибудь… Машину ему купила.

– Так откуда эти деньги, Леонид? Я выясняла – вы не могли их заработать… Другим путем.

– Заработал я их! За-ра-бо-тал! Только не бревна таскал. А хитрость ума проявил… Помнишь, Валентина, мы с тобой в квартире одни остались?.. Ну, тогда, в первые часы. Когда его еще не увезли.

– Помню.

– Ты еще в кабинет сразу бросилась к сейфу. Ты думала, там деньги есть?

– Да.

– А там только документы были. Ты их все на стол выбросила. Помнишь?

– Да, но причем здесь это все?

– Я полистал эти документы и одну папку, пока ты на кухню ходила, спрятал. Так, из любопытства. Я только потом понял, что там расписки должников Маруева. И на очень крупные суммы.

Жидков давно заметил, что Варвара вынула из сумочки и включила диктофон. Это его нисколько не смутило. Он даже старался говорить громче и четче. Его взбадривала уверенность, что сейчас, когда он скажет правду, уже никто не будет подозревать его в убийстве. Да, обманул он несколько человек. Надул! Сейчас все кругом жулики. И он, Леонид Жидков жулик. Но не душегуб же, не убийца!

– Так вот, уважаемая Варвара Петровна, только через день, когда эти расписки стал искать Ферапонтов, новый директор в фирме Маруева, я понял, что это очень ценные бумаги. И я их… продал.

– Кому?

– Всем! Я цветные ксерокопии сделал и сплавил их должникам. А Ферапонтову – подлинники. Он очень дотошный – сразу бы раскусил.

– И все вам сразу заплатили?

– Все! Я же очень немного просил… по сравнению с их долгом.

Варвара сделала небольшую паузу. Она достала записную книжку и сделала вид, что сверяет какие-то данные. Она очень хорошо помнила фамилии Маруевских должников и дату убийства одного из них – это произошло уже после исчезновения Жидкова и его дамы. Но кто-то же его убил…

– Хорошо, Жидков. Двое должников – Чикин и Брайнин подтвердили, что купили расписки. Но Лазутин не может это подтвердить… Его убили недавно!.. Может быть, он не хотел покупать расписку?

Варвара очень не любила литературные штампы. Ее коробило, если она встречала фразы типа «у него подкосились ноги». Она вспомнила об этом сейчас, когда увидела, как рухнул на ковер Леонид Жидков. Он не сел, не упал, не свалился, а именно – рухнул и именно потому, что у него подкосились ноги, когда он понял – неуклюже оправдываясь по одному из убийств, он получил прямое обвинение в другом.

Когда Варвара увидела, что Жидков не потерял сознание и даже встает, потирая ушибленные места, она выключила диктофон и, собрав свои вещи, произнесла тонов усталого следователя:

– На сегодня достаточно… Продолжим завтра. Мне надо уточнить некоторые детали… И не надо больше никуда бежать. Только лишние хлопоты и мне и вам… Да, и деньги эти я, пожалуй, заберу. Они «подлежат конфискации как добытые в результате преступных действий». Я сформулировала правильно, Жидков?.. Может быть, вам расписку написать?.. Нет, не буду. Когда вам в руки попадают денежные расписки, это плохо кончается.

Варвара взглянула на часы – около трех часов ночи… Надо забраться куда-нибудь повыше. Она давно мечтала увидеть рассвет над морем.

* * *

Олег Крылов не очень любил бывать в этой квартире на Проспекте Мира. Когда-то здесь жила Евгения Елагина. Полтора года назад она приютила, а потом и прописала здесь свою дальнюю родственницу из Саратова Анастасию Жукову.

Первую встречу с Настей Олег помнил очень хорошо. Ей тогда было всего двадцать два года. Но не она, не Настя интересовала Крылова в тот момент. Ему нужен был выход на Елагину и он его получил. Но вместе с этим получил и проблему.

Конечно, Елагина была жуликом. И очень крупным. А среди ее связей были шантажисты, вымогатели, убийцы. Собственно говоря, именно эти ребята и интересовали Крылова в первую очередь, но для Насти она была родственницей. Дальней, даже очень дольней, но… Не надо было ввязывать Анастасию в это дело. В первый момент она действовала в порыве, по справедливости. Но сейчас ее, да и Олега преследовало чувство, которое мудрый Савенков назвал «синдромом Павлика Морозова».

Елагина исчезла почти год назад. Это случилось не вдруг. Заранее были открыты крупные счета в иностранных банках и упакованы чемоданы. И назад она не вернется. В последний день она узнала, что ее вызывают в качестве свидетеля. Эта беседа очень просто могла плавно перерасти в «допрос обвиняемой Елагиной». А сейчас все это повисло и будет висеть, пока она находится вне пределов досягаемости…

К моменту исчезновения Елагиной ее фирма находилась на пике, в той самой верхней точке, с которой должно было начаться катастрофическое падение. Правда, ее преемники значительно смягчили удар. Каждому вкладчику они направили извещение о срочном собрании акционеров фирмы, которое состоится во Владивостоке. Голоса тех, кто не приехал, автоматически переходили к администрации. Все законно! Выбрали нового генерального, утвердили новый устав, заморозили все вклады… Народ, конечно, немного побузил: опять, мол, нас обманули. Но успокоился. Опыт уже был, все знали: бузи или не бузи – результат один и тот же.

Крылов убеждал Настю, что Елагина исчезла бы и так, без ее помощи. И прописала она ее «на всякий случай». Чтоб было, кому за вещами присматривать… Вещи! Именно они угнетали больше всего. Вазочки, картины, плюшевые игрушки… Они каждый раз кричали, вопили, смеялись со своих полок, стен, диванов. И тронуть их нельзя – чужое, и смотреть на них тошно. Особенно остро это чувствовалось в первые месяцы. Сейчас, через год все сгладилось. И все эти вещи в Елагинской квартире – не то, чтоб они стали родными, но уже не так раздражали…

Олег не считал себя трусливым человеком. По обычным меркам его можно было считать даже храбрецом, героем, этаким Рембо. За последний год он несколько раз бегал под пулями, близко общался с бандитами, попадал в аварии, ощущал азарт погони – иногда он догонял, иногда убегал… Но все это смелость действия. Решения здесь принимаются быстро и на короткое время: стреляют – спрятался, убегают – догнал, попал в западню – ищешь выход. Все – мгновенно, резко, решительно. И все – вынуждено.

А вот жениться – здесь нужна смелость другого рода. Нет, можно, конечно, и здесь действовать по тем же принципам: женился – развелся. Но Крылов так не хотел. Больше так не хотел. Во второй раз – не хотел…

Об этой истории десятилетней давности никто в «Сове» не знал. Олег, при всей его разговорчивости, никогда ее не упоминал. Сам он усиленно пытался забыть эти несколько месяцев своей жизни. Но чем больше он пытался забыть, тем чаще вспоминал. Правда, вся эта история была до безобразия банальна и укладывалась в несколько фраз… Быстрое, веселое знакомство. Шумная молодежная свадьба с его друзьями из Высшей школы КГБ и ее – из универмага «Москва». Уже к концу медового месяца в сладком появилась горчинка. К третьему месяцу обоим стало скучно. При этом они ни разу не ругались. Потому и не ссорились, что безразлично все было… Потом он вдруг пришел домой во внеурочное время… Короткое выяснение отношений, развод, выговор без занесения…

По молодости лет его даже взяли на работу «в разведку», не придав должного значения такому «пятну» в биографии. И всего-то парню было двадцать три года. Но еще через три года его вызвал начальник: «Работа у нас, Крылов, выездная. А на длительную командировку ты не подходишь. Сам понимаешь: враг не дремлет. Тебе, холостому, сразу подставят, подкинут, подложат… Потом: окрутят и перевербуют, а я здесь разбирайся. Год тебе даю, Крылов. Женись или…»

Через год Олег ушел на вольные хлеба. Как раз подоспело очередное планомерное сокращение силовых структур и удалось расстаться по удобной статье: «В связи с организационно-штатными мероприятиями».

В «Сове» ничего этого не знали и даже не догадывались. Олег просто не давал повода. Все видели его бурлящую энергию, которая распространялась с том числе и на женский пол. Все полагали, что до встречи с Настей он находился в состоянии активного поиска. И все его многочисленные потенциальные невесты исчезали так же быстро, как и появлялись. Все это было… Когда же появилась Анастасия, в «Сове» начали готовиться к свадьбе. Но подготовка затянулась. А Олег… Он просто боялся.

Первый решительный шаг он сделал вчера, когда вдруг ляпнул Дрожжину о возможности поездки на Камчатку со своей невестой.

Очевидно, что он не стал бы впутывать Настю в рискованное мероприятие. Но опасности он пока не видел.

Вчера вечером Крылов самым простеньким способом уточнил картину «страшного кровавого преступления» в Миусском переулке, свидетелем и участником которого он был несколько часов назад, из автомата на Тверской он позвонил по «02» и его соединили с нужным отделением милиции. Назвав адрес и сообщив о двойном убийстве, Олег сразу же повесил трубку. Через двадцать минут он нашел другой телефон – автомат около Дома пионеров на Миусской площади и повторил сообщение. Его уверили, что группа уже работает на месте.

И действительно: проходя быстрым шагом по знакомому переулку, Олег увидел две машины у того подъезда и фигуру в каске и бронежилете, маячащую в том окне. Оглянувшись метров через сто, Крылов заметил, что выходящие из подъезда бойцы выполняют команду «по машинам».

Все это не давало точного ответа, и Олег позвонил в третий раз. Дежурный достаточно вежливо уточнил адрес, где произошло убийство, и передал кому-то трубку. Вот тут уж Крылов услышал то, что хотел. Весь текст был очень длинным и нет необходимости приводить его полностью. Но общий смысл был в следующем: «Если ты, нехороший человек, еще хоть раз попытаешься сообщить нам свою… ерунду и повесить нам на уши макаронные изделия, мы тебя поймаем, больно побьем и оторвем у тебя все, включая твой язык».

Теперь была полная уверенность – Дрожжин специально для Крылова устроил спектакль. И если фирма «Дронт» хочет, чтоб он, Крылов, поверил в этот маскарад – пусть так и будет. Нечего умничать. Быть простаком гораздо выгоднее. В любой сказке царем становился либо соответствующий наследник, либо Иван – дурак. Не чиновник какой-нибудь, не кузнец, не купец, а так – дурак без профессии. Средний класс у нас никогда не любили. Его всегда обходили. Сначала элиту втаптывали в грязь, а затем других – из грязи, да в князи…

Одним словом, опасности в поездке на Камчатку Олег не видел, а необходимость, похоже, была. Уж если вести разведку, то в полном объеме.

Оставался еще вопрос финансирования. Но решить это должен был Савенков. И он решит. Олег в этом не сомневался – мало того, что он добрейший мужик, но еще и прекрасный семьянин. Поймет! В крайнем случае, можно объявить это свадебным путешествием и принять как «подарок от фирмы». Тем более что за все, что связано с делом Маруева, платит отсутствующий Павленко, а Савенков только заказывает музыку…

Настя ждала его. Она быстро открыла дверь, ткнулась лицом в его щеку и побежала на кухню, откуда доносилась очень уютная смесь запахов жареного мяса, чеснока, печеных яблок, ванили, еще чего-то очень вкусного…

Олегу очень нравилось приходить именно так, когда Настя суетится, бегая между столом и сковородками, когда на плите все одновременно пыхтит, шкварчит, обязательно подгорая, перекипая, убегая и когда надо обязательно помогать, выполняя ее робкие просьбы.

На этот раз он не успел. В кухне остались только запахи. Настя в последний раз оглядела поле битвы, сняла передник, победоносно улыбнулась Олегу и хозяйским жестом пригласила его в большую комнату.

Крылов ждал, что сейчас она обрушит на него массу накопившейся за эти дни «важной» информации. Он очень любил слушать, как она с жаром щебечет об экзаменах, о злых и добрых преподавателях, о сложностях в жизни ее подруг, о чужих радостях, глупостях, изменах… При этом Настя никогда не говорила о себе, но для Олега именно в этих рассказах она раскрывалась полностью. Ему было совершенно наплевать на всех этих грубых доцентов, на несчастных брошенных невест, на приставучих аспирантов. Ему важна была ее реакция на все это, ее горящие глаза. Ее доверчивость и убежденность, что ей будет очень плохо, если она сейчас, немедленно не расскажет все-все ему. И только ему!

Сегодня Настя почему-то молчала. Она вошла в большую комнату, но не стала садиться за только что накрытый стол. Примостившись на большом диване, она внимательно посмотрела на Олега и чуть наклонила голову набок. Это было очень смешно. Вернее, Крылову это показалось очень забавным – именно так делал Макс, овчарка Савенкова, когда кто-нибудь из гостей вел с ним душещипательные беседы о смысле жизни… Но Настя! Как, каким образом она поняла, уловила, почувствовала, что Олег хочет сказать ей что-то очень важное.

– Настя, ты же до сентября теперь свободна?

– Да.

– Ты в Саратов собиралась, к своим?

– Ну, конечно, ты же помнишь.

– А можно это отложить на три недели? Я обязательно должен на Камчатку полететь. И я… я тебя приглашаю. Там нормальные условия должны быть. И, опять же, экзотика… Рыба, грибы, ягоды разные…

– Олег, это очень опасно?

– Не бойся ты! Ничего там страшного не будет…

– Я не так спросила… Ты же по работе туда должен лететь? Для тебя это может быть опасно? И вообще – когда мы летим? Что я должна делать, как помогать?

– Летим – послезавтра. А помогать? Просто – ни слова о «Сове», о Елагиной и о других наших делах. Считай, что я достаточно богатый бизнесмен, а ты моя невеста. Сможешь сыграть, что ты меня любишь и все такое?

– Смогу… Здесь мне и играть ничего не надо…

Крылов вдруг почувствовал, как мгновенно исчез его десятилетний страх, этот застарелый пунктик, заскок – боязнь женитьбы. То есть, страх не исчез, но сейчас он боялся другого – не жениться на Насте. Он очень боялся потерять ее… Трусливая ты личность, Крылов!

* * *

Павел Тучков еще вчера оформил свои отпускные документы. Получить путевку куда-нибудь он даже и не пытался. Во-первых, август – это не майорский месяц для отдыха. Твое время, Тучков, ноябрь или март. А во-вторых – куда? Санатории и дома отдыха в Крыму, в Одессе, в Грузии давно уже накрылись всеобщим суверенитетом…

Нет, кое-что осталось. Но в Сочи наверняка все занято. И если там сейчас не сами, кто с лампасами, то уж дети, внуки, приближенные. Можно было бы попробовать в Кисловодск, но решительно воспротивилась жена – ей казалось, что, раз это Северный Кавказ, то непременно под каждым кустом сидят чеченцы с автоматами и похищают всех. И в первую очередь – майоров федеральной службы безопасности и их жен. Тучков даже и не пытался возражать, особенно после фразы: «Они там по году в плену держат, а нам в сентябре дочку в первый класс вести…»

Он завершал предотпускную разборку своих документов: что-то можно уничтожить, это – оставить заместителю, это – бросить в сейф. Но была еще одна папка, которую не должен видеть никто и ни при каких обстоятельствах. Ее он возьмет с собой – так надежнее.

Для себя эту папку Тучков называл чемоданом. Просто еще несколько лет назад один государственный деятель заявил, что обладает десятком чемоданов с компроматериалами. Куда они испарились? А Тучковский – вот он: маленький, обшарпанный, греющий душу и дающий уверенность в будущем.

Здесь не было копий секретных документов. Ни в коем случае – это же подсудное дело. Здесь были только записи, только фамилии, факты, даты, суммы… Каждая такая запись была абсолютно нейтральна. И часто собранные вместе по одной теме они напоминали школьную задачу: «Иванов – работает в руководстве Центробанка, Петрова – его дочь, хозяйка маленького банка, Сидоров – их знакомый, строит крупный торговый центр. Иванов организует для Петровой казенный кредит, та передает его Сидорову, а он закупает кирпичи и прочее. Через год: кирпичей нет, центр не построен, Сидоров исчез, Петрова горюет, Иванов негодует. Вопрос: где деньги?

Таких задачек у Тучкова накопилось очень много. И большинство было даже с ответами: номера счетов, банковские коды…

На одиннадцать Тучков назначил занятия с оперативным составом. Как и в старые времена коротко это называлось «чекучеба». Это мероприятие обязательно надо было провести до отпуска. В октябре он ожидал проверку и старался, чтоб по всему годовому плану все галочки стояли на своих местах. Тогда могут и не очень копать дальше.

Тему занятия он объявил несколько дней назад: «Выявление наружного наблюдения и методы ухода от него». Для Тучкова это было очень актуально. Накануне он обнаружил за собой слежку. Правда, сделал это он очень поздно, в конце очень насыщенного дня, когда уже вышел на явочную квартиру. Он побывал и на Петровке, и у этого парнишки, у следователя Борко, и около особняка фирмы «Дронт»…

Тучков не удивился слежке и, тем более, не испугался. За последнее время он нарывался на нее десятки раз. Водили его и менты, и бандиты, и службы безопасности банков. Единственное, что настораживало – он не чувствовал их два дня. Только вчера он засек одного из них. Утром он видел его в метро, а днем тот крутился в пирожковой в Варсонофьевском переулке.

Так профессионально за ним еще не работали. Это могли быть или свои, или бывшие свои.

Конечно, Тучков мог бы постараться выявить всю бригаду, установить их машины, частоту передатчиков. Но для этого надо было бы дергаться, проверяться, провоцировать. А зачем? Уходить от них нужно только тогда, когда нужно. Пусть пока думают, что ведут лоха… А «методы ухода от НН» мне сейчас подскажут мои подчиненные…

Народ начал потихоньку собираться. Все приходили чинно, с каменными лицами и с огромными рабочими тетрадями… Тучкову казалось, что у каждого за маской сосредоточенности сквозит радость от предстоящей разлуки с начальником. Правда, на его место заступит зам. Но все знали, что этот пятидесятилетний предпенсионер в августе будет более озабочен обеспечением государственной безопасности своих десяти соток от нашествия тли и крестоцветной блошки…

Тучкову было даже приятно иметь в своих замах подполковника, хотя он видел, что от него толку, как от младшего лейтенанта… Назначить бы другого, да – кого?

Он осмотрел собравшихся: двое – за пятьдесят, остальные до тридцати. И все без нужного опыта. Те, потому что «уже», а эти, потому что «еще». Куда она подевалась самая опытная серединка, самая деловая, настырная, боевая?.. Рассосалась. Распределилась по банковским охранам, риэлторским фирмам, турбюро, адвокатским конторам. И мало кто – по идейным соображениям: «противно защищать этих, которые…» Большинство рассуждало проще и логичней: «Там мне платят в пять раз больше, а работа спокойней. Буду я за сто долларов под пули лезть…»

Взглянув на часы, Тучков начал занятие. Ему было смешно смотреть, как эти взрослые люди, сотрудники очень грозной спецслужбы смирненько сидят, сжавшись и рассматривая паркет у себя под ногами. Сейчас для них самая большая радость – чтоб учитель не заметил их и не вызвал к доске.

– Начнем с молодых. Ты, Колосов, еще не успел забыть, чему тебя в Вышке учили? Начинай. Поведай нам о формах наружного наблюдения.

– О формах?

– Да, какими способами «наружка» осуществляет слежку?

Долговязый Колосов почти минуту переминался с ноги на ногу, но вдруг гордо вскинул голову и выпалил:

– Цепочка.

– Верно, Колосов. Но только живей и с подробностями… Цепочка, это когда за объектом идут человек пять. И каждый метрах в десяти друг за другом… Периодически они меняются – все подтягиваются, а первый отстает и становится последним в этой твоей цепочке. Так?

– Так… Есть еще двойная цепочка. Почти все, как вы сказали, но две бригады и шуруют они по разным сторонам улицы… или по параллельным улицам, если много перекрестков и все просматривается… Еще есть форма – с опережением. Та же цепочка, но основной идет не за объектом, а перед ним. Объект думает, что раз слежка, то должны за ним следовать… А наш спокойненько перед ним шурует… Потом меняются…

– Это все?

– Все…

– Не все это, Колосов! Масса еще форм есть. В людных местах чаще работают вплотную с подстраховкой. Как они при этом… шуруют? Или есть наблюдение разовое с передачей, есть сетью, есть с подключением… Ты слышал об этом, Колосов?

– Слышал, но забыл… Не наше это дело, Павел Васильевич. Есть топтуны – пусть они и изучают все это. А у нас – банки, кредиты, залоги…

– Наше это дело, Колосов! Пусть не ты сам за кем-то ходить будешь, так за тобой пойдут… Вот банкир с кредитом направит за тобой бандитов – как ты их обнаружишь, как оторвешься? Назови, Колосов, свой любимый способ ухода от наружного наблюдения.

– Загримироваться можно… Заскочить в подъезд, усы наклеил, одежду сменил и спокойненько так выходишь и шуруешь себе по улице… У меня куртка есть: так – синяя, а вывернул – красная…

– Хорошая куртка, зимняя?

– Да, теплая…

– Что ж, переносим учебу на завтра. Будем проводить практическое занятие. Все будем вести Колосова в его куртке – невидимке. Сколько там за бортом? – Тучков взглянул на прикрепленный к форточке термометр. – Плюс двадцать шесть? Отлично погуляем. И будешь ты у нас, Колосов, то синий, то красный. К такой куртке ты еще лыжи захвати – для полной конспирации… Жалко, мы на таких занятиях оценки не ставим. Знаешь, Колосов, что у меня на языке вертится – «садись, два».

Учеба помогла – Тучков почти сразу обнаружил своих старых знакомых. Правда, он попетлял в переулках в районе Мясницкой, заводил их в тупики и узкие проходные дворы, демонстративно оглядывался. Он понимал, что очень нервирует ребят, мешает им работать. Ему надо было быстро расколоть их, но не переиграть. А то можно нарваться на еще одну не писаную форму наружного наблюдения – затащат в подъезд и отмутузят. И правильно – веди себя корректно, не нарушай конвенцию…

Он не любил работать так грубо, но сегодня ему надо было обязательно оторваться. Если он открыто расколет трех – четырех человек, они постараются сменить всю бригаду, но не успеют.

Тучков быстрым шагом шел по пустынному в это время Кривоколенному переулку. В десяти метрах за ним следовала троица молодых ребят с кислыми физиономиями. Им уже нечего было терять. Они даже не выстроились в цепочку, а решили работать по форме «дышать в ухо». Сегодня каждый из них завершит свой рабочий день за сочинением рапортов о причинах своей расшифровки.

Миновав Кривоколенный, они вышли на столь же беспокойный Потаповский переулок. Слева бесконечной лентой тянулась вереница разнокалиберных зданий и высоких заборов. За ней, где-то совсем рядом шумел трамвайным грохотом Чистопрудный бульвар…

Еще утром Тучков из заполнявшего его стол вороха бумажек, карточек, корочек вытащил этот пропуск… А вот – дверь фирмы, которую он очень напугал месяц назад и директор которой самолично выписал ему этот пропуск… А вот и мрачная охрана, которая сейчас пропустит его и ни за что не пропустит преследующих его трех богатырей, потому что у них нет этого пропуска…

Тучков получил пятиминутную фору. Пока эти хлопцы сообразят, что здесь есть сквозной проход на Чистопрудный, пока будут базарить с охраной, пока свяжутся с базовыми машинами, пока побегут в разные стороны, огибая этот офисный городок…

Через минуту Тучков был уже на бульваре и, на это он даже не рассчитывал, сразу заскочил в последнюю дверь уходящего трамвая – Аннушки. Позиция у заднего окна давала отличный обзор… Кажется – все чисто… Правда от Покровки с визгом тормозов выскочила бежевая «Волга» и попыталась протиснуться поближе к трамваю. Но вскоре она влилась в поток машин, ведущих себя вполне пристойно, и вместе с ними устремилась к Солянке и Яузским воротам… Показалось…

Тучков прошел середину вагона и занял только что освободившееся место по левому борту. Трамвай шел почти впритирку к ограде бульвара и здесь, даже если машина «наружки» догонит их, он будет незаметен… Хотя для полной конспирации не помешала бы и сине-красная куртка Колосова…

Его путь лежал на Юго-запад, к Беляево. Он должен познакомиться с этой «Совой». Тучков хорошо запомнил последние фразы из горячего монолога следователя Борко: «Это же – Савенков. Он знаете какой? Если взялся за дело Маруева – обязательно раскопает. Он очень цепкий. Это не «Сова», а коршун какой-то, беркут…» Да, очень трепливый этот следователь. Молодой еще. И закваска не наша, а ментовская. Тучков даже предупредил его напоследок: «Больше об этом никому. Я, понятное дело, из ФСБ. Но мог и другой заявиться. И липовую ксиву в нос сунул. И подставил бы ты своего Савенкова… Теперь об этом деле – только со мной. С любым другим – молчок. У вас в районе какой-нибудь банк есть?.. Вот считай, что я тебя о нем и спрашивал…»

После разговора с генералом Баскаковым Тучков действовал очень осторожно. Он не делал почти никаких записей, никому не докладывал, не регистрировал и уничтожил последние сообщения «Пегаса». Он думал и вообще прекратить работу по этому делу, если бы не список…

«Пегас» на последнюю встречу принес тридцать шесть фамилий из журнала элитных посетителей «Дронта». Просто стащил эту тетрадочку с золотым тиснением со стола секретаря, переписал все, сидя в туалете, а затем подбросил ей же под стол… Рисковый парень… И зачем это ему нужно? Не из-за денег же. Да Тучков и не платил ему никогда – стыдно банкиру предлагать гроши.

Так вот – список… Кроме Маруева и Кавторадзе Тучков нашел в нем еще двоих, недавно отошедших в мир иной. Понятно, что весь список – это элитные клиенты. Другими словами – группа риска в чистом виде. Их в первую очередь стреляют, взрывают, топят и режут. Но не до такой же степени. За пять месяцев – четверо из тридцати шести. Это выходит за все мыслимые рамки «допустимой статистической погрешности».

Жалко, что «Пегас» на время выпал из обоймы – вчера улетел на Камчатку с группой новичков из «Дронта»… А может быть он именно оттуда привезет что-нибудь важное. Тем более что с ними будет Дрожжин, заместитель Карина.

… Для страховки Тучков около часа колесил по московскому метро – самое удобное место для выявления слежки и отрыва. Он неторопливо входил в вагон, а потом неожиданно в самый последний момент выскакивал из него, иногда раздвигая двери руками. Он по нескольку раз поднимался и сразу же спускался по эскалатору, в попытке выявить тех, кто повторяет этот маневр. Он на длинных переходах с односторонним движением разворачивался и быстро пробирался навстречу потоку.

Было ясно, что за ним работают профессионалы. А это значит, что наверху по его маршруту следуют две – три машины, ловящие чуть слышные у станций метро и совсем затухающие в туннелях кодированные радиосообщения топтунов: «Идем на Пушку… Реверс на башню… От Лубка к Китаю… На Китае – горка. Горка на Плевну. Опять, сука, реверс дал…»

Сигналы проходили не везде и Тучков хорошо знал эти «мертвые зоны». Помогало еще и введенное мэром одностороннее движение вокруг Кремля. Стоило только сделать несколько челночных рейсов от «Лубянки» до «Библиотеки» и обратно – и машины «наружки» метались бы наверху, пытаясь удержать на связи свою подземную бригаду, ведущую столь хитрозадого клиента… Это была игра не по правилам. И все это могло закончиться «намятием боков» где-нибудь в темном переулке. Одно дело – оторваться, но зачем же издеваться…

Тучков не спешил. Пред уходом с работы он позвонил из соседнего кабинета в «Сову» и милый женский голос сообщил, что Савенков будет только к шести.

Покинув порядком надоевшее за последние часы метро, он вместе с пиковым потоком людей выбрался на торговую площадь и направился к кинотеатру «Витязь». Расположение дома было известно Тучкову лишь по очень подробной карте, но он шел уверенно.

Проверяться больше не имело смысла… Народ, толпой выходивший из метро «Беляево», очень быстро рассасывался, задерживаясь у автобусных остановок, направляясь в магазинную часть улицы Маклая, растворяясь в сотнях проулков между домами.

У искомого Тучковым здания было почти пусто. Шедший впереди грузный лысоватый человек тоже направился ко второму подъезду. Он открыл кодовый замок и, чувствуя, что кто-то идет за ним, широко распахнул дверь и обернулся… Открытая улыбка, спокойные, умные глаза.

Вдруг Тучков почувствовал, что взгляд незнакомца молниеносно изменился и перекинулся куда-то вдаль, за его спину… Протянутая в приглашающем жесте рука схватила его за рубашку и увлекала вглубь подъезда и вниз. Толстяк с неожиданным проворством присел, затем брякнулся на бок, уронив Тучкова сначала на себя, а затем сбросив его на пыльный кафельный пол около почтовых ящиков.

Падающие тела произвели грохот, похожий на автоматную очередь. Так это показалось Тучкову лишь в первое мгновение, потому что уже во второе он, лежа под острыми солнечными лучиками из только что появившихся во входной двери кругленьких дырочек, понял, что уши его не подвели. Это действительно был автомат. И без глушителя…

Тучков рванулся к низкому боковому окну. Незнакомец, которого с этого момента можно было называть спасителем, не успел его удержать. С его габаритами это трудно было сделать, особенно из положения «лежа».

Прежде чем получить в грудь порцию стеклянных осколков, он успел взглянуть на машину. Тучков очень надеялся, что это будет знакомая бежевая «Волга», которая смутила его там, на Чистопрудном бульваре. Но, судя по округлостям форм к косоглазым задним фонарям, от подъезда, набирая скорость, удалялся како-то японец или кореец.

Лысый спаситель, взглянув на Тучкова, быстро определил, что его ранения называются «множественными неглубокими порезами». Осмотрев место происшествия и подобрав свои ключи, он решительно увлек за собой пострадавшего:

– Потом размышлять будем, молодой человек… Быстрее, пока народ не набежал… И вообще – нас тут не было…

На площадке первого этажа уже открылась одна дверь. Но это была та, нужная им дверь, возле которой стояла скорее сосредоточенная, чем испуганная женщина… Лишь когда Варвара закрыла офис «Совы», осторожно заскрипели и другие двери на площадке…

Первый визит Тучков нанес в ванну комнату, где избавился от рубашки, ставшей лохмотьями, омыл боевые раны и получил от Варвары десяток крестообразных наклеек из лейкопластыря.

Савенков даже хмыкнул, увидев полуголого собеседника, пострадавшего от «бандитской пули». Второй раз он хмыкнул, когда опрокинул в себя рюмку коньяка, предварительно подвинув вторую поближе к Тучкову. Тот не заставил себя ждать с ответом – это уже был диалог…

Но Савенков не спешил. Он вытащил из своего кейса маленький приборчик и нажал кнопку. Тут пришлось хмыкнуть третий раз – черный корпус легко дрожал, лампочка мигала, и раздавался жалобный редкий писк.

Приложив палец к губам, Савенков поднес прибор вначале к Тучковскому кейсу, а затем к его хозяину. Около кейса и звона было больше и мигание чаще.

Тучков сразу все понял. У него в сейфе тоже валялся такой прибор. В определенных кругах его называли «щекотунчик». Он мог работать и без вспышек и без звука – только преданным дрожанием оповещать хозяина, что где-то рядом работает диктофон. Но эта модель была еще более совершенна – ДМ-3 обнаруживал и радиомикрофоны.

Через пару минут общими усилиями они извлекли из-под внутренней обшивки плоскую, чуть больше бритвенного лезвия коробочку с десятисантиметровым проводком – антенной.

В полном молчании Савенков взял лист бумаги размашисто написал:

«Варвара! Дуй на автобусе в какой-нибудь магазин. Эту гадость оставь в транспорте и возвращайся».

Взяв найденную штуковину за антенну, как мышонка за хвост, и прихватив записку, Савенков направился на кухню, где Варвара воевала с кофеваркой… Через минуту хлопнула дверь, а, Савенков вернулся в комнату и сразу наполнил рюмки – если этим снимают стресс, то сегодня им было что снимать.

– Давайте знакомиться молодой человек… Так в кого это из нас стреляли?

– Если вы – Савенков, то могли в обоих.

– Так… Значит, мне представляться не надо… Давайте равнять козыри.

– Я – Тучков, Павел Васильевич. Для полковника запаса могу сообщить, что я майор ФСБ… действующий.

– Какое управление?

– Москва и область.

– С чего это вы решили, майор, что и в меня могли палить? Это я так вас спросил – риторический вопрос… Я для них почти скрылся за дверью и был плотно прикрыт… вами. А ваша спина была нормальной мишенью. Это первое! Дальше: та штуковина, что мы с вами извлекли – не микрофон. С недавних пор мне пришлось такие вещицы изучать. Это – радиомаяк. Для слежки – незаменимый приборчик. Практически невозможно потерять объект наблюдения… В данном случае – вас.

– Спасибо… А где сейчас этот маяк?

– Думаю, Варвара уже отправила его на автобусе в Чертаново. Пусть ребята покатаются… Так, что вас привело ко мне, гражданин Тучков?

– Хорошо формулируете, Игорь Михайлович. Пока я для вас не господин, не товарищ, не коллега… Вы занимались делом Маруева?

– До некоторой степени, майор.

– Понятно. Все дальнейшие ответы будут в таком же ключе… Все правильно! И стреляли в меня, и это я к вам заявился… с маячком в кейсе, и вопросы задавать не мне… Я кое-что узнал о вашей «Сове», Игорь Михайлович. И выхода у меня сейчас нет – расскажу вам все… или почти все.

– Внимательно слушаю, Павел Васильевич.

– Мой друг десять дней назад случайно послушал один любопытный разговор.

– Случайно?

– Да. Просто ему пришлось два часа за диваном пролежать… Не смейтесь вы. Все так и было. Сначала ему захотелось холодного пива… Но это все – детали. Вы слушайте суть разговора… Игорь Михайлович, любопытные у вас здесь на столе альбомы по Камчатке. И карты подробные. Интересуетесь?

– До некоторой степени… Мой знакомый сейчас там находится.

– Странно, мой тоже… А ваш не вчерашним рейсом туда полетел? Не с группой фирмы «Дронт»?

Глава 8

О самом главном Олег Крылов сказал Насте только в такси, по дороге в аэропорт Домодедово. Получилось это как-то само собой, мимоходом. Не то, чтоб он вообще не хотел этого говорить. Но нужна была соответствующая обстановка: цветы, шампанское, а не скрип тормозов и лысина шофера, насвистывающего что-то под мелодии «Русского радио».

Но получилось так, как получилось. Тем более что откладывать разговор было нельзя – скоро они встретятся с основной группой, с Дрожжиным и его ребятами.

– Меня, Настя, знаешь что волнует?

– Нет.

– В группе будет восемь человек.

– Ну и что?

– Как это – что? Ты – одна и семь человек… мужского пола. Вероятно – не очень старые. Могут быть всякие… недопонимания. Я знаешь, что решил? Я сразу скажу, что ты моя невеста, что мы любим друг друга, что скоро свадьба.

– Скажи… А как на самом деле?

– И на самом деле – так!.. Если ты согласна…

– Я – согласна… Я даже очень – согласна.

После этих слов по всем правилам следовало бы поцеловаться, но смущал лысый шофер. Правда, он внимательно смотрел на дорогу и мог бы и не заметить. А если бы и заметил, то не придал бы значения – в своей машине он видел и не такое… Но всю оставшуюся до аэропорта дорогу они молчали…

Олег волновался не зря. Вся группа была примерно одного возраста – тридцать – сорок лет. Дрожжин представлял всех сам и только по имени: «Николай, Илья, Андрей…»

Представляя Настю, Крылов несколько раз громко и отчетливо произнес: «Это моя невеста. Скоро у нас свадьба…» Не помогло. Анастасия сразу же оказалась в центре внимания: кто-то суетился с фотоаппаратом, кто-то быстро раздобыл огромную розу, кто-то рылся в сумках в поисках шоколада. И все – рассыпались в комплиментах… Самую яркую точку в этой сумятице поставил их новый знакомый с именем Тигран и с лицом кавказской национальности – он извлек откуда-то бутылку теплого, понятно, шампанского и начал откручивать ей голову. Звонкий хлопок, брызги, пена во все стороны…

– Зачем говоришь, Олег, что скоро свадьба. Сейчас свадьба! Здесь начинаем праздновать, на Камчатке – будем. В Москву вернемся – опять тосты говорить будем…

Они улетали днем и в этом была некоторая сложность. В Елизово они должны были приземлиться поздно вечером по московскому времени, но рано утром по камчатскому. Несмотря на призывы Дрожжина спать в самолете, никто даже и не пытался следовать мудрым советам бывалого человека.

Дрожжин за последние годы уже в шестой раз летел на Камчатку. В первый раз он налаживал связи, выбирал место для базы, проводил моментальные согласования всех вопросов. Потом – контролировал строительство, потом вылетал на приемку объекта, потом, уже два года подряд возил группы. Это была третья…

То, что он построил в верховьях реки Авачи по московским меркам можно было назвать коттеджем с очень большой натяжкой. Это была добротная деревенская усадьба. Весь второй этаж занимали гостевые комнаты, а в части первого этажа постоянно жил гидролог Иван Полупанов с женой. Собственно и сам дом не принадлежал фирме «Дронт». Его пришлось передать местным метеорологам под договор о бессрочной аренде. Иначе не получилось – места были заповедные и другого строительства здесь не предполагалось…

Но до этого любимого детища Дрожжина надо было еще ехать и ехать. Пока же он разместил сонных московских гостей в маленькой елизовской гостинице, больше похожей на казарму – металлические армейские кровати, фанерные тумбочки, шторы из простыней. Подъем, он назначил на три часа камчатского дня. Встречающие готовили торжественный банкет – пикник в девственном лесу с костром и элементами местной экзотики…

Три милицейских «Волги», оставив за спиной аэропорт, почти сразу въехала в лес и, петляя между корявых сосен, стали удаляться в его глубь, к сопкам.

Это только на первый взгляд казалось, что едут, куда глаза глядят. Дороги перед машинами действительно не было, но направление было. Это стало ясно, когда через двадцать минут они подъехали к лесной поляне на берегу ручья. Здесь их уже ждали: два сержанта суетились у костра, на огромном подобии стола из грубых досок были аккуратно расставлены стаканы, а рядом в тени под кустами были свалены фляга, коробки, телогрейки…

Машины на некотором расстоянии окружили стол и из багажников стала появляться обещанная экзотика: огромные рыбины, связки крабовых ног, ведро голубики, коробка с молоденькими подосиновиками.

Командовал всем парадом милицейский полковник:

– Что вы там у себя в Москве видите? Асфальт. Бетон. Стекло. Пыль. Газ. Шум… Сейчас вы такое прочувствуете – всю жизнь помнить будете. Это я вам говорю!.. Вася, ведро кипит? Давай туда стакан соли, петрушку – лаврушку и плотненько крабовые ножки. Закипит все – пару бутылок пива туда… Так, теперь займемся икрой. Знатная вещь. Пятиминутка называется.

К этому времени сержанты уже вспороли брюхо трем огромным кижучам и вывалили в миску пузыри с икрой. Полковник ловко натянул на другую миску пластиковую сетку с крупными ячейками и, надорвал икорный мешок, начал ласково протирать его, проталкивая, просеивая, пробивая внутрь икринки. Когда миска была уже полна – полковник влил в нее тузлук – кипяток пополам с солью. Икра сразу же побелела, но через пять минут к ней возвратился естественный насыщенный цвет и жемчужный блеск. К этому времени она была опрокинута в марлевый мешок и подвешена на сук для остывания и высыхания…

Начало банкета стремительно приближалось. Майор, который до сих пор не произнес ни слова, уже закончил свои манипуляции с коптильней и подвесил ее над костром. Внутри довольно грубо сработанного ящика из нержавейки возлежали на решетке две рыбьи туши, сперва лишенные икры, а затем голов и хвостов. Под ними на дне этой самоделки были уложены ветки жимолости, каменной березы, боярышника… На краю костра разровняли угли и прямо на них положили металлический лист с загнутыми краями. Это был самодельный противень, который принял на себя ведро наспех почищенных и слегка помытых грибов.

Олег старался не отходить далеко от Насти. Он чувствовал, что сделал ошибку, взяв ее с собой. Очень скоро настанет самое удобное время для работы. И языки развяжутся не из-за обилия алкоголя. – Многие умеют удерживать в себе главные тайны при любых дозах. Здесь другое – эффект первого дня. Вдруг Москва и все что с ней связано, сказались не просто далеко, а где-то внизу, под тобой, на противоположной стороне шарика. И как будто бы весь мир перевернулся вверх ногами… А рядом Тихий океан. А еще ближе, где-то в километре река Авача – бурлит и сверкает спинами лососей, упорно идущих в верховья на нерест, стремящихся дать жизнь другим и умереть. А там, за сопками, а может быть и еще ближе – бродят медведи… И – костер. Через час начнет заходить солнце и тогда блики костра будут действовать на всех, будут гипнотизировать почище любого шаманского бубна… Полное слияние с природой, полное расслабление души – никаких запретов, никаких условностей, никаких врагов.

И именно в первый день кажется, что та, московская жизнь исчезла навсегда… Да, самое будет время заводить душевные разговоры с новыми знакомыми, наталкивая на нужные темы. Самое время – выуживать у них нужную информацию, потрошить их – о Маруеве, о Карине, о Дрожжине, об их таинственном «Дронте».

Но это будет и самое беспокойное время… Оставить Настю одну с этими взбудораженными, пьяными, раскованными… Ради чего? Даже если он сегодня обнаружит убийцу Маруева… Черт с ним! Все это одной ее улыбки не стоит…

Очевидно, жалобные взгляды, которые Олег все чаще бросал на Настю, были очень выразительные, очень… говорящие. В последний момент, когда все разместились перед столом и отслеживали наполнение стаканов, она с возгласом: «Всем мыть руки, грязнули» схватила Олега и потащила его к ручью. За ними последовали только смех и слегка ехидные, но пока еще сдержанные реплики…

Вода была не просто холодной, а ледяной. Настя наклонилась, произвела символическое омовение, почти сразу вскочила и, оглянувшись, обняла Олега мокрыми руками. Позиция была очень удобная – и жениха приятно обнять, и из-за его плеча отлично видно, что никто не удалился от стола – не подслушивает ее монолог:

– Я все понимаю, Олег… Ты только обо мне не беспокойся. Работай, а я… Мне кого на себя взять, Дрожжина? И что надо выяснить?

– Нет, Настя, Дрожжина пока не трогаем. Возьми Николая и Тиграна… Только с Тиграном – ни на шаг от костра.

– Не доверяешь?

– Ему не доверяю… Южный человек… И не будь назойливой – так, общие вопросы: кто, откуда, как с этой фирмой связался, где были, что делали… Очень осторожно… И будь все время на поляне – стол, костер, машины…

– Ревнивый ты, Олег…

– Не ревнивый, а трезво оцениваю обстановку!

– Ну, раз трезво оцениваешь – пошли к столу… И не бойся ты ничего – мы же с тобой на работе…

Их ждали. Как только Олег и Настя заняли свои места, зазвучал первый тост – полковник начал на правах хозяина:

– Друзья – москвичи. Я прошу сегодня забыть о делах и о политике. Вот недавно я одну группу принимал… Я им про вечный зов природы, про идущего на нерест лосося, а один мне: «Эта рыба добивается своей цели потому, что она красная и потому, что в едином строю, плечом к плечу, невзирая ни на что…» И все сразу о своих партийных делах: как власть делить будут, кого сажать будут… А через день – другая группа. Те – в другую сторону: цены на икру, способы доставки, наличная оплата, сеть дилеров, поправка на инфляцию… Не умеете вы, москвичи отдыхать. Не умеете о вечном думать… Вот эти вулканы стоят себе и стоят. А лосось – как идет на нерест, так и при Ленине шел, и при Екатерине, и при Владимире Мономахе, и до него… И после нас будет…

– Но не весь! – ускоряя событие, поддержал полковника Дрожжин. – Часть этого упорно рвущегося на нерест лосося мы сейчас уничтожим. Вперед, за вечность!

Публика, уставшая мять в руках стаканы, одобрила Дрожжина за краткость. Все последующие тосты заработала Анастасия: за ее красоту, за всех женщин, которых она сейчас олицетворяет, за Олега, которому так повезло с невестой…

К какому-то моменту стало невозможным привлечь внимание к новому тосту. Двое залезли в машины и откровенно спали. Майор повел Дрожжина и Валентина Чуркина вниз по течению ручья – «руками рыбу брать будем».

Настя расположилась у костра. Возле нее, то, присаживаясь, то, вскакивая, порхал Тигран. При этом он постоянно оглядывался на Олега и приветливо махал рукой. Ответом был спокойный жест, означавший, что жених все видит, бдительно следит и пока не возражает против общения с Настей. При этом Олег внимательно слушал исповедь Ильи Вавилова:

– Я, Олег, очень благодарен и Карину и Дрожжину… «Дронт» – это просто находка для… таких как мы. Я везде был. Ты был везде? А я – был. В Париже… там тоже пьют, но рюмками. Там даже нет… граненых стаканов. Там даже леса нет, деревья есть, а леса нет. Одни газоны… В Австрии – горы, а между ними газоны. И домики яркие, цветные, и коровки, и собачки – все декорация. И люди там не настоящие. Кому я там в Австрии нужен? Кому я там могу так у костра все объяснить? Они и костры там не жгут. У них там – экология.

– Илья, я с «Дронтом» почти не знаком. Случайно сюда попал. Я все думаю, стоит ли мне с ним… дружить?

– Стоит, Олег! Точно тебе говорю. Карин всегда поможет. Я, знаешь в какую яму попал?

– В какую?

– В… глубокую, а он – спас. Надо только сильным быть. И уж если начал, то вперед, вперед, вперед… Как лосось. И будет все в порядке… А Маруев не смог так. И погиб!

– Илья, а что же Карин не спас этого… Маруева?

– Спасал… но не успел. Маруев сам виноват! Он… не лосось. Начал дергаться то вправо, то влево. И на берег вылетел. Жабрами хлоп-хлоп и… каюк… Ты смотри, Олег, Тигран твоей Насте уже песни поет… Не понял! Давай его в ручей макнем.

– Да, следить надо. А то еще невесту уведут. Для непосвященного… Вот будешь с «Дронтом» дружить и все узнаешь… Все в свое время. Каждому овощу… свой фрукт… Тигран! Пойдем к ручью прогуляемся.

На следующий день они перебрались на базу. Покидая Елизово, только первые пятнадцать минут за окнами автобуса можно было видеть приметы цивилизации: обработанные поля, сарайчики, трактора. Потом дорога и невысокие горы. За два часа пути – лишь одна встречная машина.

Последствия вчерашнего банкета делали обстановку в автобусе несколько мрачной, сонной. Дрожжин даже попытался взбодрить народ песней, но его не поддержали. Никого не заинтересовала история про дивчину, которая много ему обещала, но каждый раз обманывала и подводила. Каждый день! И особенно жестоко она кинула его во вторник…

Казалось, что обстановку могут разрядить анекдоты, но мешало присутствие Насти. Быстро вспомнились лишь пять пристойных историй, которые можно «при дамах». Потом начались паузы. В тяжелых головах шла медленная сортировка – в сторону отбрасывались явные непристойности, а остальные пытались смягчить. Но анекдот без соли становился пресным.

Паузу надолго заполнил Николай, усевшись, очевидно, на своего любимого конька:

– Вы пока анекдоты вспоминаете, я вам кое-что из своей ненаписанной диссертации расскажу.

– А тема, Николай? Если ты математик, то не надо…

– Я – лингвист. А тема? Если просто, то «Французские словечки в русской речи». Вот, откуда пошло слово «шарманка»?… Так вот, вначале эти приборы играли всего одну мелодию: «Шарман Катрин». Что-то вроде «Прекрасная Екатерина». И в Польше музыкальные ящики до сих пор называют «катринки», а у нас «шарманки». Любопытно?

– Любопытно. Давай дальше.

– Так… Что значит слово «шантрапа»?

– Хулиган… Босяк… Редиска…

– Точно. Нехороший человек. А от каких это французских слов?

– Не тяни, Николай. Мы в академиях не обучались.

– Слушайте… Наполеон в Москве. Все горит, а ему нужна торжественная встреча. Нужен хор радостных горожан… армия ловит несколько сотен москвичей и сгоняет их на Соборную площадь. Главный французский музыкант заставляет их петь и сортирует. Этих – в хор, а эти – «Шантре па», что значит: «петь не смогут». Представляете! С тех пор так в языке и засело: хорошим людям почет, а остальные – шантрапа.

– Здорово, лингвист! Давай дальше. У тебя все слова на одну букву?

– Да, следующее тоже на «ш». Я французский только на одну букву учил… Дальше, из той же оперы…

– Что, тоже о певцах?

– Нет, из того же времени… Слово «шаромыжник». Что это?

– Попрошайка… Бомж… Жулик…

– Точно! За двести лет значение не изменилось… Так вот, французы отступают. Зима, холод. Они в лаптях, замотанные платками, голодные стучат в каждый дом и что-то там просят. Обращение при этом самое галантное: «Шерами», что значит: дорогой друг. А наши бабки им: «Шерами, шер ами… Пошел отсюда, шаромыжник!»

– Любопытно. А я думал это воровской жаргон. А тут – дорогой друг, да еще по-французски.

– Это еще что! Вот слушайте дальше – слово «шантаж…»

Иван Полупанов знал, как встречать москвичей. Тем более этих, что из «Дронта». Их разносолами не удивишь. Здесь мидии в белом соусе и бутылка выдержанного «Клико» не произведут такого впечатления, как жаркое из медвежатины, соленые грузди, свежекопченая нерка и двухлитровая бутыль мутного самогона. А главное баня – старый почерневший сруб внизу, на каменистом берегу притока Авачи.

Все сразу решили, что право вкусить первый пар надо предоставить Насте с Олегом. Все видели, что в Елизово они ночевали в одном номере и никто не мог подумать, что такое предложение может ее смутить. Но Настя покраснела и стала суетливо собираться:

– Нет, нет… Я одна пойду… Я сама. Так быстрее будет.

– Одобряю! Так действительно быстрей будет, – серьезно поддержал ее только что владевший всеобщим вниманием бывший лингвист Николай Битов и вдруг запел, – Мой совет до обручения ты не целуй его.

Когда Настя ушла, Дрожжин быстро распределил комнаты и утащил Олега в свою, которая являлась и штабным кабинетом группы:

– Пойдем, Олег. Там у меня старенький видик есть. Мне, понимаешь, в последний момент кассету передали. Надо посмотреть. Нам вместе с тобой надо посмотреть.

Сначала пошла заставка передачи «Криминальная хроника», титры, спонсоры, реклама, сюжет о захвате наркокурьеров из Нигерии, пожар на нефтеперегонном заводе, авария на кольцевой, двойное убийство в Миусском переулке… Вот так фокус! Знакомые трупы, перевязанные веревками; сыщики, лица которых маскируют цветные прыгающие квадратики; криминалист, снимающий отпечатки с бутылки, которую принес с кухни Олег; спокойный голос диктора, обращенный к возможным свидетелям…

Когда пошел очередной сюжет о поимке в Чертаново квартирных воров, Дрожжин выключил телевизор. Он действительно первый раз смотрел эту кассету. Ребята действительно хорошо поработали. Монтаж уловить невозможно. Они даже переозвучили всю передачу, чтоб везде шел один дикторский голос.

– Вот так, Олег. Вляпались мы с тобой. Как я эту бутылку твою убрать забыл?! Теперь твои пальчики навечно в картотеке. Больше попадаться тебе нельзя. Придется чисто работать… Но о делах – завтра. Я всех ребят с Иваном на лосося отправлю. Настя пусть по дому дневалит. А мы с тобой на медведя пойдем…

База осталась далеко позади. Они шли друг за другом, выдерживая небольшую дистанцию. Дрожжин пояснил, что здесь так положено: «Это как в воздушном бою – я ведущий, а ты ведомый. Будем друг друга страховать. Медведь, он в любой момент перед носом выскочить может».

В первый момент Олег посчитал это предупреждение шуткой, липой, очередной мистификацией в манере «Дронта». Главное – побольше страха на клиента напустить. И не примитивно, не летающими гробами, не пауками и скелетами. А вот так, с реальной угрозой, с отпечатками пальцев, с кассетой «Криминальной хроники»… Молодцы, ребята! Олег точно знал, что никаких трупов на Миусской не было. Но какой спектакль разыграли! И все это – специально для него…

Правда, с медведями могло быть и серьезно… Через час они вошли в заросли шеламайника, однолетка трехметровой высоты трава, очень отдаленно все это напоминало кукурузное поле, по которому, извиваясь, пролегала узкая тропинка. Только листья у шеламайника почти как у лопуха и расположились они по всему стволу.

Изредка то справа, то слева раздавался шорох. Это мог быть просто ветер, гулявший по зарослям или семья глухарей. Но мог быть и он.

Олег несколько раз видел на тропинке его следы – огромные, как тарелка и четкие на глинистой земле, влажной после легкого ночного дождя.

Именно здесь, в этих зарослях Олег впервые прочувствовал, что он на Камчатке. Понимал он это и раньше, но в суматохе первых дней не ощущал до конца. Елизовский аэропорт, особенно если встать спиной к маячившим вдали вулканам, можно было принять за подобное сооружение где-нибудь под Воронежем или Ростовом. Вечерний пикник отличался от подмосковного только горой красной икры. Вчерашняя двухчасовая поездка вглубь Камчатки была заполнена обычным автобусным трепом, а баня и обустройством в коттедже «Дронта» – такое вполне могло быть и в Барвихе и в Малаховке.

Крылов шел, чувствуя волнующую оторванность от всего мира, от цивилизации. Ему казалось, что он один на этой земле. Он знал, что где-то впереди, метрах в пятидесяти идет Дрожжин. Но тропинка все время петляла и Олег давно уже не видел спины своего спутника.

Он знал, что на базе осталась Настя, которая сейчас с женой Ивана Полупанова суетиться, готовясь к встрече «добытчиков». А остальная часть группы где-то у реки таскает на берег огромные туши нерки или кижуча. Олег видел, как собирались на промысел эти браконьеры. Вся их снасть состояла из трехметровых шестов, на концах которых были прикручены самодельные крюки из согнутой и заостренной арматуры. Рыба рвалась к верховьям и шла так плотно, что ее можно было багрить прямо с берега, выбирая самых симпатичных особ женского пола.

Все это Олег знал, но все же здесь, в этих зарослях ему казалось, что он совершенно один… Он шел, периодически оглядываясь, сжимая карабин и не снимая пальца со спускового крючка… Карабин… Они не везли оружие из Москвы. Все было здесь, на базе.

Олег сам выбрал его – старенький, возможно еще военных времен американский М – 2. Именно выбрал – было из чего…

Дрожжин показал ему этот оружейный тайник вчера, сразу после просмотра той кассеты. Олегу показалось, что это было некое знаковое действие – теперь тебе можно доверять, теперь ты повязан, ты – один из нас.

Откидную стенку в кабинете Дрожжина невозможно было обнаружить ни на глаз, ни простукиванием – обычная перегородка из массивных струганных сосновых досок. А за ними – узкие полочки, стеллажи, ячейки. Все оружие было разнокалиберным и старым или, по крайней мере, бывшим в употреблении. Американские карабины, китайские автоматы, наши снайперские винтовки, наганы, гранаты… Возможно, все это было изъято у местных промышленников и, возможно, передано Дрожжину тем вчерашним милицейским полковником. И может быть даже с какой-нибудь разрешительной бумагой.

Во всяком случае не было пока оснований связывать смерть Маруева с тайной этого склада. Он просто не был никогда на Камчатке…

Заросли шеламайника закончились неожиданно. За очередным изгибом тропинки вдруг открылось каменистое бескрайнее плато. То есть край у него был, но где-то на горизонте, перед цепью невысоких скалистых гор. И само плато не было абсолютно ровным – маленькие овражки, желто-серые гряды валунов, редкие рощи корявой, причудливо изогнутой каменной березы, ярко-зеленые пятна кедрового стланика. Ближайшие поляны имели вид яркого ковра – пушистые клумбы мать-и-мачехи и иван-чая на фоне низкорослой синевато-сизой голубики, через которую часто пробиваются оранжевые шляпки подосиновиков.

Дрожжин расположился на валуне спиной ко всему этому великолепию. Его карабин лежал на коленях, а на нем пухлый блокнот – органайзер. Эту желтую кожаную вещицу Олег заметил у Дрожжина еще в самолете. Видел он ее и на пикнике, и в автобусе. Создавалось впечатление, что Василий Васильевич ни на минуту не расстается с этой заветной для него папкой. Впрочем – он руководитель группы. Там могли быть обратные билеты, карты, бухгалтерия. Деньги, наконец.

Увидев Крылова, Дрожжин захлопнул органайзер, застегнул на нем молнию и встал.

– Что, Олег, будем пейзажами любоваться или на медведя пойдем?

– Пойдем.

– Берлога здесь рядом. Не больше километра. Так что – не шуметь. Следуй за мной след в след.

Дрожжин направился вдоль зарослей шеламайника. Они спускались все ниже и ниже и вскоре послышался шум бурлящего по камням одного из притоков Авачи. Сама река была скрыта густыми зарослями ольховника. Они свернули направо и пошли вдоль берега. Два раза им пришлось переходить широкие ручьи, перескакивая по мокрым валунам.

В какой-то момент Дрожжин оглянулся и ладонью подал команду – пригнуться. А через некоторое время он и вовсе лег и несколько метров полз вверх, стараясь незаметно расположиться на вершине небольшого пологого холма. Крылов повторил его маневр, расположившись между двумя пучками иван-чая.

Рядом, метрах в двадцати, на склоне соседнего холма было именно то место, куда упорно направился Дрожжин. В определенном смысле его можно было назвать берлогой. Это была полуземлянка с самодельной дверью из ивовых прутьев, собачьих шкур и обломков фанеры. Перед входом была площадка с обложенным камнями кострищем. Из крыши этого сооружения, прямо из земляной насыпи торчал обломок трубы, что означало наличие внутри печки или хотя бы очага.

Они пролежали так больше десяти минут, но никаких шевелений ни внутри дома, ни в палисаднике не заметили. Хозяин либо отсутствовал, либо предавался послеобеденному отдыху.

Шум реки заглушал все звуки и, казалось, можно спокойно разговаривать, но Дрожжин подполз к Олегу и предложил общаться полушепотом:

– Видишь костер, свежий. Сегодня жгли… Но внутри – пусто. Мне с того места лежанка была видна… Гуляет где-то.

– Кто?

– Медведь!.. Тут, Олег, такая история. Приходько, ну тот полковник, что нас в Елизово встречал, попросил эту нору проверить. У них один тип из-под вышки сбежал. А эти места он очень хорошо знает – на выпасах здесь работал.

– Коров что ли пас?

– Лошадей… Ну, это отдельный разговор… Мне вчера Иван сказал, что у него из дома полмешка соли исчезло, одеяло, чайник и другие мелочи.

– И что?

– А видишь чайник над костром?

– Понятно… А оружие у него есть?

– Когда от Приходько убегал – не было. Но за месяц мог и достать. Здесь иногда и охотники бродят… Давай спускаться будем. Ты карабин взвел?

Они быстро скатились с холма и почти одновременно заглянули в полуоткрытую «дверь»… На потолке, над неким подобием стола висели пучки трав и прозрачные пакетики с крупой и чаем. На топчане – одеяло и мешок соли вместо подушки. В углу – ржавое ведро и гора пустых консервных банок.

Заходить не стали – мышеловка им ни к чему.

Дрожжин указал рукой на заросли кедрового стланика и они, почти не таясь, перебежали к новому наблюдательному пункту. Здесь перед ними были все возможные подступы к землянке. А сзади их прикрывал непроходимый стелющийся по земле кедрач.

Они лежали рядом, почти полностью утонув в мягкой мохнатой траве. Олег понимал, что это обычная, нормальная засада. Но дальше-то что делать? Очевидно, что и Дрожжин до конца не знал этого. Во всяком случае, он начал рассуждать вслух:

– Если этот тип в ближайший час появится – придется его брать… Только в атаку не беги. Постреляем немного. Попугаем. Положим на землю. Подойдем, повяжем, поведем. Потом отправим в Петропавловск, полковнику в подарок. Нам – приключение, а ему – орден.

– А если он не один будет?

– Если, если… По обстановке будем решать. Сейчас что угодно можно нафантазировать. А если у него пулемет с собой… стоп! Туда смотри…

Действительно, вдалеке появилась маленькая фигура. Потом она исчезла, спустившись в овражек и опять появилась… теперь уже было видно, что человек несет две большие грибные корзины. И направляется он почему-то не к землянке, а к зарослям ольховника… только сейчас они заметили, что там за кустами есть еще какое-то сооружение: сарайчик, навес, шалаш.

Путник приближался. Лица пока не было видно, но то, что это идет хозяин землянки, можно было не сомневаться. Действовала простая логика – если не он, то кто же еще. И здесь этого было достаточно. Именно здесь, когда на сорок километров в округе нет другого жилья, кроме их коттеджа.

Он выбрался из очередного овражка и остановился прямо перед ними, поставив на землю обе корзины. До него было всего метров сорок и это была самая удачная позиция. Потом он начал бы удаляться сквозь редкий подлесок, а уж в ольховнике его вообще не достать… Дрожжин наклонился к Олегу и зашептал:

– По два выстрела. Под ноги и по корзинам. Как только он заляжет – бежим к нему.

Перед тем, как сделать свой выстрел, Дрожжин приподнялся на локтях, вздохнул полной грудью и заорал: «Ложись!»

Первая пуля опрокинула одну из корзин… Реакция у незнакомца была довольно вялая. Он взглянул на корзину, а затем задрал голову вверх, как будто там, в небесах мог быть источник крика и стрельбы.

Олег произвел свой выстрел. Вначале он метил под ноги, но затем быстро перевел прицел метра на два от грибника – туда, где был очень приметный замшелый валун… Второй выстрел прозвучал как залп – они почти одновременно нажали на спусковые крючки…

Незнакомец взмахнул руками и выполнил команду – лег на землю… Или упал. Но Олег не успел заметить это точно – он бежал, не выпуская из рук оружия.

Дрожжин последовал за ним, но с некоторым опозданием – ему надо было вытащить из полевой сумки фотоаппарат и, останавливаясь на ходу, сделать несколько простеньких кадров… Вот Крылов бежит по поляне с карабином наперевес… Вот он наклоняется над грибником… Вот переворачивает тело… Вот крупно – испуганное лицо Олега и кровавое пятно на левом нагрудном кармане грязно-серой рубашки незнакомца…

Вероятно, фотографировать скрытно не входило в планы Дрожжина. Он зачехлил аппарат, спрятал его в сумку и присел рядом с Крыловым.

– Как же ты так, Олег? Впрочем, это моя вина. Не предупредил… Завышает твой карабинчик. И очень сильно. Ты же под ноги целился, а он, зараза, вон куда пульнул.

Они немного помолчали, а затем Дрожжин встал и начал деловито осматривать окружающую местность. Вскоре он вернулся и радостно сообщил:

– Не волнуйся, Олег. Никто о твоем выстреле не узнает… Я тут недалеко ямку подходящую нашел. То, что надо – размер, глубина и камней рядом много… Ну, потащили бедолагу… Знаешь, Олег, мне кажется, что это не тот бандит, о котором мне полковник говорил. Не похож… Это просто камчатский бич. Это бомж-грибник. Слышал я о таких. Два пуда сухих грибов в мешок и в аэропорт продавать… Вон и сушилка у него в ольховнике приспособлена… Ну хватит, расселся тут. Потащили!

Они упаковали грибника в яму вместе с корзинами. Дальше началась самая сложная работа… Когда Олег ворочал последние камни, он еще раз увидел направленный в свою сторону объектив…

Путь назад всегда кажется короче.

И дорога через шеламайник не казалась такой опасной. Они даже сделали привал в том месте, где тропинка выскакивала на крутой берег реки, а заросли расступались, образуя уютную площадку над обрывом.

Олег понимал, что на этот раз все серьезно. Это уже не актерские шуточки в Миусском переулке. Не живые трупы с кляксами вишневого сока на груди… У этого грибника действительно не было пульса. Да и камнями они его забросали капитально… Собирая эти камни по всей поляне, Олег подошел и к тому замшелому валуну, в который и целился. Вот они! Вот – две пулевые отметины, два лысых шрама на зеленой курчавой прическе валуна.

Но доказывать что-либо Дрожжину спорить с ним не имело смысла. Пусть лучше думает, что он, Крылов, испуган, что верит во все – и в Миусских покойников, и в свой сегодняшний промах, и в кассету с «Криминальной хроникой»… Только сейчас начиналась серьезная игра. До сих пор все это могло обернуться веселым фарсом, розыгрышем, забавой для богатых со стрельбой и приключениями… Но час назад все изменилось… может быть и Маруев попал в такой капкан…

– Да, Олег, все это очень серьезно. Но не так страшно… Я очень рад, что ты так спокойно все воспринимаешь.

– А что ж мне, в истерике биться? Влип, так и молчи в тряпочку… Но влип-то я, Василий Васильевич, не без твоей помощи. И работаешь ты явно не один. Зачем это я вам нужен стал?

– Вот и хорошо. Слышу здравые рассудительные речи. Только торопиться не надо. Меньше знаешь – лучше спишь… А если в двух словах – будем работать по твоим связям в бизнесе. Где, у кого, сколько, как? Кого припугнуть, а кого и успокоить… У тебя же есть интересные связи? Этакие денежные мешки?

– Есть.

– Отлично. Кстати, Олег, нам о тебе Павленко звонил. Тоже очень перспективный товарищ. Его давно пора пощипать… Где он сейчас? Исчез он куда-то…

– Не знаю. У меня с ним не очень близкое знакомство. Вот и он сейчас не знает, что я на Камчатке…

– Да… Пока, Олег, будешь мелкие задания получать. И только от меня… Посмотри-ка повнимательней за Николаем Битовым.

– Это что, Васильич, первое задание?

– Да что ты, Олег. Какое это задание. Так – не нравится он мне. Да и ребята заметили, что он слишком много вопросов задает.

– Нет… Так, общие разговоры… Это характер у него суетливый. Он и в автобусе всех заводил. Истории всякие про французские слова рассказывал.

– Да, он лингвист. Слова всякие любит. Я уже два дня замечаю, как он до моей записной книжки добраться хочет. Он сумку мою так глазами и прожигает… Лингвист. Мне его Карин в последний момент подсунул. Возьми, говорит, банкира. Шустрый. Пригодится.

– Банкира?

– Это точно. Я сам проверял – банкир он настоящий. Да только не было у меня времени хорошенько его тряхнуть… Не могу же я ему как тебе доверять… Ну ничего, завтра я ему проверочку устрою. Посмотрим, какой он лингвист… завтра утром приедет армейский крытый грузовичок и все отправляемся на Тимоновские источники.

– Это что такое?

– Посмотришь, Олег, посмотришь. Райское место. И пострелять там можно вволю и другие развлечения. Здесь уж больно дорога рядом… Ну, потопали дальше?

– Потопали… Только скажи мне, Дрожжин, раз уж я в вашей команде: мы только за деньги работать будем или за идею?

– Разве я на простого громилу похож? Только за идею! Смотри: в начале девяностых, пока мы родине служили, блатные сынки все теплые места расхватали. У этого вдруг свой банк, у другого нефтяная труба. Справедливо это? А сколько у власти иноверцев и инородцев? Честно это? Значит и надо нам все это награбленное у народа… перераспределить. Пусть даже и в нашу пользу. Что мы, хуже этих первопроходцев? Чем тебе, Крылов, не идея? Очень даже благородная идея.

Дорога шла вдоль берега реки. Собственно, дорогой это можно было назвать с очень большой натяжкой. Кое-где даже проглядывалась колея, а в основном – она угадывалась по чуть измененной траве, лишенной мха и голубики, по пробелам в густых зарослях кедрового стланика. И лишь на небольших участках дорога была явной, как огромный коридор или в переплетении гигантских зонтиков борщевика и медвежьего корня.

Правда, так видела дорогу только Настя, которую разместили в кабине, да еще водитель – молоденький милицейский лейтенант. Уже на первом километре он замер в согбенной позе, намертво сжимая баранку и чуть не задевая козырьком фуражки лобовое стекло.

Остальным, кто трясся в кузове на жестких лавках под хлопающим брезентом, было не до дорожных красот. Главная задача – уперевшись, во что только возможно не выскочить и не соскользнуть за борт.

Правда и они получали удовольствие от множества переправ. Лейтенант снижал здесь скорость до минимума и грузовик, медленно раскачиваясь, плыл через бурлящие ручьи и речушки. Часто было слышно, как волна бьет в днище, а иногда она разбивалась о задний борт и обдавала самых любопытных ледяными брызгами.

Все притоки Авачи были очень похожи: пологие берега, стремительная полоса воды не больше метра глубиной и твердое каменистое дно, скорее похожее на не очень аккуратно сложенную разнокалиберную булыжную мостовую. Иногда грузовик соскальзывал с крупного мокрого валуна и тогда поток подхватывал машину, слегка разворачивал и ласково устанавливал на новую опору…

Их жилище на Тимоновских источниках было действительно экзотическим. Дорога упиралась в утес, в котором неизвестно когда были выдолблены пещеры. Три из них поддерживались в достаточно сносном состоянии – массивные двери без замков, нары с тюфяками из сухой травы, каменные печи, узкие столы с минимальным набором почерневшей от старости посуды и в защите от мышей подвешенные к потолку мешочки с крупой, чаем, солью… Этот местный обычай соблюдался свято: можешь брать все, что угодно, но, уходя со стоянки, оставь здесь все лишние припасы – когда-нибудь, особенно зимой, это спасет жизнь другому человеку. И не важно, кому – беглому, бомжу или геологу. И не важно, что он никогда не узнает, кто его спас. Зато ты всегда будешь уверен, что и тебя так спасут…

Когда-то Тимоновские источники считались священным местом. И пещеры эти ковыряли или сектанты, или староверы. Они же долбили уступы в скале в месте выхода горячих радоновых вод, сооружали небольшие круглые бассейны, провозили к площадкам подвесные мосты… Собственно, сами источники находились недалеко от пещер, но их разделяло двадцатиметровое ущелье, на дне которого в обломках скал кипел, дымился, бурлил горный поток. Вся противоположная гора буквально сочилась выходами почти кипящей минеральной «святой» воды. За сотни, за тысячи лет на скале, причудливо смешиваясь, застыли ярко-желтые отложения серы, рыжие с зелеными вкраплениями наросты железистых соединений. Ближе к вершине на маленьких естественных уступчиках и в расщелинах разместились пучки высокой травы с букетами желтых и красных цветов. Всю эту красоту венчало несколько обнимавших скалы кривых и корявых камчатских сосен.

При этом вся скала парила, вздыхала, шипела и казалась живой…

После трехчасового пути остановить людей от немедленного купания в теплых мацестинских ваннах было невозможно. Поскольку сразу было решено, что омовение будет проходить «в естественном виде», Настю с Олегом остановили разбирать багаж, готовить обед и обустраивать выделенную им отдельную пещеру…

Через час первым прибежал Тигран, сменивший Настю у печки, на которой никак не закипала вода. Потом стали подтягиваться остальные – разморенные, красные, с добрыми и вялыми глазами. Илья Вавилов громогласно потребовал, было, жбан холодного пива, но тему не стали развивать. Пива хотелось всем, но чего нет – того нет…

Чертов мостик крепился на вбитых в скалы металлических костылях. Похоже, что его недавно подновляли, но старые просмоленные канаты провисли и превратили мостик в качели. Но это, если раскачиваться. А делать лишние движения над пропастью не очень хотелось. И заботливая лаконичная табличка на столбе перед мостом не советовала проводить эксперименты. Разбирая выцветшие и размытые дождями буквы, Олег прочел: «Больше двух не входить, не качать, не прыгать».

Они шли, держась за перила из пеньковых канатов и стараясь не смотреть вниз. По меркам большого города это был переход через улицу на уровне седьмого этажа. Да еще с ревущим, бурлящим, воющим потоком внизу…

Сразу за мостом начиналась наполовину рукотворная и почти ровная площадка не более ста квадратных метров. С одной стороны, там, где крепились канаты этого шаткого перехода, стоял вкопанный в землю и придавленный мощными камнями деревянный столб. Это был скорее даже памятник или идол. В верхней его части было вырезано лицо с мясистым носом, глубокими глазами и бородой. Возможно, это был тот самый Тимон, чьим именем названы источники. А может быть какой-то еще дохристианский бог.

С другой стороны площадки у самого ее края был выдолблен круглый бассейн. К нему от всех стенок по узеньким канавкам стекала горячая вода. Вся лишняя жидкость из этой достаточно просторной ванны переливалась за борт и маленькими водопадами устремлялась вниз.

Пока Настя на плоской скамье в глубине площадке аккуратно раскладывала свои вещи, Олег скинул с себя все и резво забрался в бассейн. Вода только в первый момент обожгла тело, а потом наступило блаженство. Это была не безразличная речная вода, и не тяжелая и липкая морская. Это было что-то мягкое, воздушное, умиротворяющее.

Настя подошла к краю горячего пруда и попробовала ногой воду. Она была в купальнике, чем вызвала кислую гримасу Олега и его протестующие жесты: «Мы так не договаривались».

Она посмотрела на него с обреченностью и тоже ответила жестами. Первый означал: «Ладно уж. Так и быть, раз договаривались». А второй: «Отвернись. Я стесняюсь».

Олег отвернулся в сторону ущелья. До него было всего тридцать – сорок сантиметров скалы, на которую он давил спиной… За пропастью была поляна, поднимавшаяся вверх. Затем – кусты ольховника и редкий сосновый лес. Олегу показалось, что кусты на том берегу подозрительно зашевелились. Ведь могут и подглядывать, гады!

Он резко обернулся, чтоб предупредить Настю, но не успел… Вернее, он успел. Она только начала входить в воду.

Утром следующего дня Олега и Настю разбудил шум голосов. Он довольно быстро стих, но они уже не могли уснуть. Повалявшись для порядка, они спокойно оделись и выползли на вольный воздух… лейтенант возился около машины, но больше не было ни одной живой души. Причем двери соседних пещер были открыты… Странно, но – очевидно, побежали принимать радоновую ванну.

Олег решил позаботиться о древах и углубился в лес. Здесь на него буквально наскочил взъерошенный и запыхавшийся Илья Вавилов:

– Крылов… Я за тобой… Дрожжин зовет.

– Куда?

– Там, на площадке… за мостом… Настю не берем.

– Ты, Илья, отдышись минуту. И коротко изложи суть дела.

– Мы его поймали…

– Кого? Медведя?

– Нет… Хуже. Николай, он стукачом оказался. Мент он. Или того хуже… Дрожжин его давно расколол… Тот знал, что у Василия в сумке документы важные и украл ее ночью… А Дрожжин все в другую переложил, а в ту, в старую – бомбочку маленькую. Взрыватель на вскрытие… Николай в лесу открыл и – бах.

– Что?! Взорвался?

– Нет. Там только для испуга было. Лицо посек, руки, плечи. Жить будет, если Дрожжин разрешит… Бежим!

Бежать-то им было всего триста метров. Перед мостом притормозили и спокойно перешли на площадку.

Николай был привязан к деревянному столбу с бородатым идолом.

Дрожжин стоял рядом и, похоже, устал от допроса. Лишь увидев Олега, он приободрился:

– Вот и свежие силы. Что, Олег, выспался? А у нас тут шалунишка завелся… Ты, Олег, знаешь ситуацию?

– Знаю.

– Что делать будем?

– Надо, чтоб рассказал все. Кто послал. Зачем.

– Надо! А он не говорит… У меня уж газ в зажигалке кончился, а этот мент в Зою Космодемьянскую играет… И отпускать его теперь нельзя. Сбросим сейчас вниз – несчастный случай.

– Да должен он все рассказать. Не умирать же за это, Василь Василич. Дай я его расстрелом попугаю.

– Пугай… Мне уже надоело.

Дрожжин отошел к остаткам группы, толпившимся у стены в дальнем краю площадки. Он взял у Тиграна автомат и передал его Олегу.

– Пугай, Крылов. Десять минут тебе. И будем кончать. Очень кушать хочется… Кстати, мы его ловили, а тебе – в ущелье его сбрасывать.

Олег подошел к пленнику и довольно чувствительно ткнул стволом автомата в грудь. Николай поднял глаза и посмотрел на очередного мучителя без злобы и печали.

Отскочив от Николая на несколько метров, Олег прицелился и дал очередь над его головой. От скалы полетели искры и осколки – настоящие патроны, не холостые. Это так обрадовало Крылова, что он, уставившись на пленника, заорал известную фразу из фильма «Мертвый сезон»:

– Кто с тобой еще работает?! Говори! Кто с тобой работает?

Глава 9

Варвара не стала договариваться о встрече. Она просто позвонила в Маруевскую фирму и узнала, что сегодня их новый шеф Игорь Васильевич Ферапонтов будет на месте до конца дня.

Этот визит откладывался уже дважды. Позавчера Варвара организовала срочную отправку в Крым семьи Тучкова, а вчера перевезла на пустующую дачу своей подруги и его самого.

Савенков два дня не разрешал Павлу выходить из офиса. Действительно, те, кто устроили пальбу около дома, вполне могли установить здесь постоянный пост и сразу же исправить свою ошибку при появлении Тучкова.

Вывела его Варвара спокойно, средь бела дня. Правда, побродив по чердаку, они оказались в дальнем от «Совы» подъезде, а Павел, после нескольких манипуляций, стал похож на молодого ученого: сильные очки в роговой оправе, залысины, бородка и намечающийся животик. Они, не суетясь взяли такси и около часа колесили по Москве, пока не заехали в проходной двор где-то в Хамовниках. Там еще утром Варвара оставила отдыхать светлую офисную «Волгу».

… Ферапонтов действительно был на месте и проводил совещание. Об этом как-то машинально сообщила секретарша, даже не взглянув на вошедшую Варвару. Вернее, она не сразу посмотрела на нее, а лишь через минуту, с трудом оторвавшись от томика Марининой. И тогда она мгновенно схватилась за трубку прямой связи с шефом:

– Игорь Васильевич, она пришла… да, расследование… да, Галактионова… Я все поняла… Проходите, Варвара Петровна!

Секретарша подскочила к двери, из которой уже быстрым шагом выходили сотрудники и, кивнув Варваре, исчезали в коридоре. Последним появился радушный Ферапонтов и увлек ее в кабинет. Верхом гостеприимства была фраза, брошенная секретарше: «Меня ни для кого нет!»

Ферапонтов разместился напротив Варвары за приставным столиком и начал о погоде. Сделав паузу, он выдал еще несколько общих фраз о сложностях бизнеса в это «архитрудное время». Он терпеливо ждал, когда Варя начнет говорить о главном.

И она начала, но совсем не так, как хотелось Ферапонтову:

– Жаль, очень жаль, Игорь Васильевич, что вы не сообщили мне несколько маленьких подробностей… Прошлый раз вы так красочно описали, как, спасая репутацию Маруева, вы уволили охранника, Леонида Жидкова.

– Да, уволил… И правильно сделал! Возможно, я этим нашу фирму уберег от развала. От скандала, по крайней мере.

– Возможно. Но этот… нехороший человек приходил к вам уже после смерти Маруева.

– Приходил. На очень короткий деловой разговор… Я даже не придал этому значения.

– Но он, Игорь Васильевич, и документы вам передал.

– Передал. Несколько деловых бумаг…

– Стоп! Так у нас с вами ничего не получится, гражданин Ферапонтов.

– Гражданин… У нас ведь дружеская беседа, Варвара Петровна. Дружеская! А вы прямо как следователь. Гражданин! Давайте еще: лицом к стене, руки за спину…

– Вынуждаете, Игорь Васильевич. Начинаете из меня информацию вытягивать. А вы считайте, что я все знаю. Все!.. Поймите, по обстоятельствам вы претендуете на роль основного подозреваемого… Из квартиры Маруева исчезли только долговые расписки. И через несколько дней они оказались у вас. Вы или заказчик убийства, или скупщик краденного.

– Ну уж нет, уважаемая. На этом вы меня не поймаете. Все расписки были на бланках нашей фирмы. А я, так сказать, правопреемник.

– Но по тексту расписок – это личный долг Маруеву. Физическому лицу, а не фирме… Но, пойдем дальше. Расписки оказались у вас, а через несколько дней погибает один из должников. Допустим – из него начали выбивать долг и переусердствовали.

– … Жарко тут у нас, – Ферапонтов откинулся в кресле и потянулся к телефону. – Мариночка, нам воды со льдом… Как это растаял? Найди!.. Так о чем это мы, Варвара Петровна.

– О вашей роли в убийстве Дмитрия Ивановича Лазутина, который был должником Маруева, которого вы…

– Все, все. Я вспомнил. И давайте, любезная Варвара Петровна, вернемся к началу нашей беседы. Все начиналось, как дружеский разговор, так?

– Так.

– Но я кое-что забыл. А вы мне деликатно напомнили… Вы согласны, Варвара Петровна, в таком ключе разговаривать?

– Согласна.

– Хорошо… К смерти Володи Маруева не имею ни малейшего отношения… О долговых расписках знал. И даже спрашивал о них Валентину. Она не нашла, а потом их принес Леонид Жидков. Продавал недорого… с учетом общей суммы долга. И я купил. Жадность обуяла. Получил бы деньги… не все, разумеется. Часть себе, часть мог бы вдове отдать… Не улыбайтесь – мог бы! Она все равно ничего с этими бумажками не сделала бы сама. Юридически эти расписки не состоятельны. А другими способами… Кстати, способ мне подсказал сам Маруев. Около месяца назад он мне говорит: «Если тебе кто-то должен или другие подобные заморочки, есть мужик, который аккуратно все уладит». Вот к нему я и обратился. Можно сказать – выполнил волю покойного…

– Вас Маруев с ним познакомил?

– Нет. Не успел. Это я все откладывал. Там у этого… товарища оздоровительный центр. Ну, там – сауна, массаж и все такое. Володя меня несколько раз приглашал, но я всегда отказывался. У меня, знаете, жена к этому относится очень… ревниво. Она считает, что любой массаж обязательно оканчивается этим… ну, этим самым…

– И как же вы вышли на этого массажиста?

– Так Володя мне его визитную карточку оставил. Вот она: Карин Юрий Иванович, фирма «Дронт», генеральный директор.

* * *

Он никогда еще не попадал в такую ситуацию. До сих пор ему везло. И не в том дело, что до генеральских погон Баскаков добрался без единой задержки. Здесь было скорее не везение, а расчетливое умение ладить с людьми. Чувство дистанции. Он мог без подобострастия подчиняться вышестоящим и аккуратно, без лишней жесткости ставить на место подчиненных.

Но он всегда знал или интуитивно чувствовал, что надо делать в каждый момент. Его везение было в том, что в его планы не вмешивался случай, приводящий к полной неопределенности.

С Тучковым начиналось все предсказуемо. Ну, вышел он случайно на Карина и его фирму. Раз притормозили – не понял. Еще раз предупредили – не реагирует. А дальше…

Дальше была ошибка Баскакова. Сейчас он это чувствовал, но не хотел признаваться даже себе… И все от этой дурацкой излишней осторожности. Понятно, что от него не требовались инструкции или приказ в письменном виде. Но там, в сауне, под шум маленького водопадика в углу бассейна он же мог сказать нечто более определенное. Разговор – то был один на один. Так нет – Баскаков выдал фразу, которую модно было понять и так, как ее понял собеседник: «Зарвался этот майор. Хорошо бы его остановить. Срочно и любым путем».

Любым! Это же не значит открывать пальбу днем и в центре города.

Любым путем – это могло значить и сильно припугнуть, и купить, и подставить. Именно – подставить. Запустили бы с ним в лифт девицу и пусть орет благим и не благим матом, пусть царапается, ставит ему и себе синяки, рвет одежду. Тут уж если и посадить бы его не удалось, то для увольнения хватило. И забыл бы майор Тучков и про «Дронта», и про свою агентуру, и про все эти казаки – разбойники.

Именно так и думал Баскаков. Но он должен был знать, что для этих костоломов «остановить любым путем» значит только одно. У них с фантазией плоховато. Их хлебом не корми – дай только пострелять. Но стреляете, так хоть попадайте!

А что сейчас?! Пока эти тупоумы гонялись за «жучком» в рейсовом автобусе, пока сторожили пробитый пулями подъезд, пока чесали за ухом и докладывали, пока собрались выставить пост у дома Тучкова – майор исчез. И семья его исчезла… Шум поднимать никто не будет – человек в официальном отпуске. И, возможно, через месяц он, как ни в чем не бывало приступит к работе, вернувшись с юга или из деревни. А может быть он и сейчас мотается по Москве и продолжает… Знать бы, что он может продолжать, что ему известно. И только ли ему…

Баскаков не решился ехать к Карину. Раньше в «Дронте» было очень удобное место для встреч. Но это было раньше… Говорят, что самое сложное – ждать и догонять. Это не совсем так. Догонять просто. Это – весело, азартно, лихо. Особенно, когда знаешь кого, где, как. Но ждать… Особенно, когда неизвестно чего ждешь – действительно неприятно.

Этот Тучков сейчас может выкинуть что угодно. Он как раненый зверь… Если бы раненый… Кровь в подъезде была. Но ни в одной больнице, ни Тучкова, ни кого-нибудь похожего с огнестрельными ранениями в те дни не было. Уж это Баскаков проверил…

Баскаков встретился с Кариным на Ленинских горах. Случайная встреча! Они спустились немного вниз, где было не так много народа.

Карин знал не все. Хотя это было связано с его фирмой, но по Тучкову работала другая группа. Так решил Баскаков, считая, что это надежней. Возможно, что и здесь он ошибся.

Вначале они говорили об общих вопросах, о спорте, о политике, о новых происках «наймитов Запада». Но на тропинках, петляющих по тенистым склонам было спокойно и Баскаков перешел к делу:

– Ты, Юрий Иванович, когда зама своего назад ждешь?

– Дрожжина – то? Через десять дней. Я с ним недавно общался. Они там вглубь Камчатки собрались… Слышно плохо было – радиостанция у них там слабенькая. Всего только до Петропавловска добивает… А что?

– Ничего… У него только и есть. Я-то свои, как вы велели, уничтожил. Путем сжигания. И пепел развеял. Чист, как младенец… И людей всех предупредил – ложимся на грунт… А что?

– Если б я знал – что… Просто чувствую опасность… Помнишь, я говорил, что майор из Московского управления тобой интересовался? Почему это?

– Не знаю…

– Вот и я, Карин, не знаю. Только знаю, что он потом на Петровке был, а потом два раза со следователем встречался, который дело Маруева вел… Все вокруг тебя крутится. Где-то ты грязно сработал.

– Но вы же контролируете этого майора…

– Контролировали, Карин, контролировали. Исчез майор Тучков. Скрылся.

– Как это?!

– Вот так. Он входил в дом где-то на Беляево, а в этот момент по нему пальбу открыли.

– Кто?!

– Неважно – кто, важно, что не попали. Он юркнул в подъезд – там его и потеряли.

– А жителей смотрели? Он же шел к кому-то. Всех перетрясти надо.

– Вот ты, Карин, и тряси. Там сорок квартир. Больше сотни человек. И еще четыре фирмы на первом этаже.

– Какие фирмы?

– Что я, Карин, помню их все? Сейчас в бумагах посмотрю… Вот они все: фирма «Атлет», какой-то «Брок – инвест», агентство «Сова»…

– Как вы сказали?!

– Что, знакомая? Вспоминай, Карин… Руководителем у этой «Совы» некто Савенков. Ни о чем тебе эта фамилия не говорит?

* * *

Савенков не знал дорогу к даче, где уже два дня «отдыхал» Тучков. За руль села Варвара… Они могли бы быть на месте и через сорок минут, но катались уже около часа. Варя проделывала все почти без подсказок. Она то резко увеличивала скорость, то останавливалась или неожиданно разворачивалась, то уходила на проселочные дороги и петляла по пустынным деревенским улочкам. «Хвоста» не было, но они продолжали проверяться даже на последних километрах.

То, что Варвара громко называла дачей, оказалось маленьким щитовым домиком на шести сотках. Но участки были старые, заросшие всевозможной зеленью и потому уютные.

Тучков встретил их как самых близких друзей. Оно и понятно. Во-первых – Савенков его спаситель, а потом – два дня полного одиночества после такой встряски.

Разобрав приведенные продукты, они разместились на веранде и сразу приступили к деловым вопросам. Правда, Савенков сделал попытку осмотреть участок, но истосковавшийся в бездействии Тучков почти силой усадил его в плетеное кресло, и начал очень решительно:

– Я сегодня с вами уеду, Игорь Михайлович. Сколько мне здесь сидеть? Неделю, две? Что изменится?

– Вот и давай, Паша, стараться, что б изменилось. Но без эмоций и спокойно… Эти ребята, что тебя не дострелили, сейчас в очень большом волнении. Они свое профессиональное лицо потеряли. Очень грубая ошибка. Значит, они будут все на ушах стоять, землю рыть будут, что б тебя отыскать и, так сказать, исправить свой недочет.

– Так что мне теперь – в Москве не появляться?

– Обязательно надо появиться, но только когда надо… Вот что, Павел, давай для начала обеспечим полный обмен информацией, а то наша первая встреча была очень сумбурной.

– Согласен, Игорь Михайлович. Оказалось, что сейчас мы с вами играем в одной команде. И противник у нас, похоже, общий.

Через час разговора на столе уже был десяток листов бумаги с квадратиками, кружками, линиями. Все эти схемы с версиями были похожи. Главное, что в центре был прямоугольник со словом «Дронт»…

– Ну что, Павел, давай подводить итоги. Сухой остаток, так сказать… Крылов с Настей и твой «Пегас» в сложном положении, но помочь им отсюда мы пока не можем. Камчатка далеко, а связи с ними нет. Это первое. Дальше, твой генерал Баскаков – темная лошадка. Пока ясно, что он как-то связан с Кариным, но это все. Теперь – «Дронт». Похоже, на его счету и Маруев, и Кавторадзе, и Лазутин, и еще кто-нибудь. Если это Карин за тобой охотился, то на «Сову» он выйдет быстро. Уже, вероятно, вышел… Значит так, завтра Варвара отправляется к Дибичу, а я – к Карину.

– Зачем?!

– Надо, Павел, встречать опасность грудью. Если Карин не идет к Савенкову, Савенков первый пойдет к Карину.

* * *

Конец августа всегда был «мертвым сезоном» для «Дронта». Уже с начала лета состоятельный клиент начинал оздоравливаться своими доморощенными способами – кто на даче с банькой и шашлыком, кто «на югах», поближе к ласковому умиротворяющему морскому прибою. Но многих еще держали в городе дети. Сейчас в последний предучебный месяц чадолюбивые мамаши совершенно забыли о массажах и жемчужных ваннах и полностью отдались своим отпрыскам.

Сразу после отбытия Дрожжина с группой Карин распустил на месяц почти весь штат. Сейчас это было очень кстати. Ему показалось, что первый раз за последние четыре года он освободился от текучки и может спокойно все обдумать. Нет, не то, что вчера на Ленинских горах поведал ему генерал Баскаков. Не о старом его друге Савенкове и его «Сове», не об исчезнувшем майоре Тучкове, который почему-то крутился вокруг «Дронта». Это были важные, но проходные, решаемые вопросы. За свою жизнь Карин решал десятки и сотни более сложных ребусов-кроссвордов. Однако, поводом для капитальных стратегических раздумий был именно вчерашний разговор. Даже не сам разговор, а странное чувство, впечатление, что Баскаков сильно напуган. И это были не определенные опасения, а плохо скрываемая паника.

Баскаков… Карин познакомился с ним четыре года назад, когда только начинал свой бизнес. Тогда он был готов принять помощь от кого угодно. И особенно в тот день, когда появился у него тогда еще полковник Баскаков.

Утром этого дня он попал под «пробивку». Теоретически он знал, что это такое. И даже, как ему казалось, был готов к такой ситуации. Но одно дело слышать от агентуры или читать в сводках, как незагруженная «крыша» ищет себе новых «подшефных», а другое – самому попасть под этот ознакомительный «наезд» братвы.

Накануне в кабинете Карина завершили сборку мебели, и он первый раз восседал в новом мягком кресле. Внизу переругивались рабочие и стрекотали дрели – заканчивались работы в секции водных процедур.

В кабинет вошли трое. Один остался у двери, другой – проскочил к окну, а третий, очевидно главный, уселся напротив Карина и достойно выдержал мхатовскую паузу, чуть слышно барабаня костяшками пальцев по столу.

Карин до сих пор не может вспомнить их лица. Все трое были похожи друг на друга, как грузины на Центральном рынке.

Главный разговаривал очень вежливо. Может быть, это так показалось. Но явных угроз, надрывного крика, хрипа и «фени» не было. Просто у Карина безразличным тоном поинтересовались, кому он платит, и кто его охраняет.

Он знал, что ни к коем случае нельзя говорить, что он свободен, что он сам себе найдет охрану, что у него и брать-то нечего и другие подобные глупости. У братвы свой кодекс чести и свои правила игры. Его сразу бы «застолбили», а уж кто первым свеженького фирмача заарканит, тот и «доить» его будет всю жизнь. Таков порядок. Это напоминало времена первопроходцев: чья первая нога ступила – тот и хозяин.

Карин, даже не сдерживая естественное волнение, сообщил, что он под опекой «соответствующих органов с Лубянки».

– Телефончик опекуна?

– Не могу, господа. Меня не уполномочили.

– Вот если через два дня они тебя не уполномочат, будем считать, что ты с нами пошутил. Но это на первый раз. Мы таких шуток не любим.

Когда «господа» удалились, Карин начал лихорадочно перебирать своих бывших коллег. На такое мало кто пойдет. Надо не только дать свой служебный телефон, но, возможно, выйти на «стрелку» и, предъявив удостоверение, заверить первопроходцев, что у фирмача есть достойная и добротная «крыша» и при капитальной «разборке» им ничего уже не светит…

А к вечеру у Карина появился Баскаков. Он был похож на нормального предпенсионного полковника, готовящего свои «запасные аэродромы» и согласного на любое сотрудничество. Он действительно был готов на многое и Карин как-то сразу успокоился.

Но это было в первую их встречу. На следующий день Баскаков положил перед Кариным лист бумаги с колонками цифр. Внешне это напоминало шифровку из старых шпионских фильмов, но это было что-то другое.

Баскаков не дал Карину времени разобраться в этих сумбурных строчках. Он начал говорить быстро, убаюкивающим, ласковым и одновременно зловещим полушепотом:

– Вы только не волнуйтесь, Юрий Иванович. Эту бумажку я вам оставлю. Потом все аккуратно сверите. Здесь вот номера дел, а это – странички… Странно, но все эти дела были у вас в руках. А этих страничек в них уже нет… То есть, кое-где есть, но это где вы перенумеровали. Зря. Заверительные надписи своей рукой подделали… Интересные были документики. И рукописные сообщения из рабочих дел агентуры, и сводочки из разработок, и сигнальчики из литерных дел… Конечно, на стопроцентное уголовное дело здесь тянет, но слабо. Мороки много. Обыски, экспертизы, сличение почерков, отпечатков. Муторное это дело. Но есть еще несколько фактиков. Возможно, и косвенное, но для суда – убийственные. Вернее – для подсудимого. Смотрите там – я красными галочками отметил. Это агентурные сообщения некого «Садура», который в свое время в благородном патриотическом порыве стучал. И на кого?! На того, кто сейчас является одним из наших светочей, одним из лоцманов. И все бы ничего, но сейчас «Садур», в миру Садиков Артур Ильич, тоже не маленький начальник. Даже смог вам, Карин, Этот особняк выделить. И почти забесплатно. С чего это он такой добрый?

Баскаков встал, подошел к окну и, повернувшись спиной к Карину, размял плечи и замер, закинув руки за голову. Так не ведут себя в чужом кабинете. Гость явно давал понять, что он здесь хозяин, а не проситель, не будущий пенсионер, ищущий выгодное теплое место. И еще он демонстрировал полное спокойствие и уверенность. Он совершенно не боялся, что после всего Карин не подскочит сзади и не приласкает его по темечку пепельницей из яшмы или гордо восседавшей на столе бронзовой птицей о двух головах.

Через минуту Баскаков обернулся и жестом пригласил Карина в дальний угол кабинета, где около маленького столика стояли два одинаковых кресла. По дороге он мимоходом ограбил служебный сервант, вытащив первую попавшуюся бутылку и пару фужеров. И только когда по кабинету распространился хвойный и пряный можжевеловый аромат, стало ясно, что в ярком импортном сосуде был джин… Только потом Карин понял, что в этом было что-то символическое. Именно в этот день Баскаков «выпустил джина из бутылки». Но Карин понял это лишь через пару лет. А пока он пил, молчал и слушал:

– Смотрю я на твою мебель, Карин, и восхищаюсь. Отличный вкус. И спонсор у тебя отличный. На какую сумму тебя Мирагян облагодетельствовал? И интересное совпадение – о нем тоже были документы и тоже пропали… Скажи, Карин, ты их сразу ему передал или частями, абзацами? Абзац – и мебель, абзац – и душ-шарко, абзац – и финские светильники… Теперь, мне кажется, ты все от него получил. Так сказать – полный абзац… Да, улыбнись ты, Карин. Не жажду я твоей крови. Наоборот… Мне много от тебя не надо. Буду изредка заходить, отдыхать. Расслабимся, посплетничаем, о политике посудачим…

Баскаков не обманул. Почти год он приходил просто так, ничего не требуя. И Карин успокоился. Вначале он думал, что из него собираются сделать агента. Все было очень похоже – Баскаков «осуществил вербовочный подход с использованием компрометирующих материалов». Но по всем правилам за этим должно было последовать закрепление: подписка, выбор псевдонима, первое письменное сообщение. Но ничего этого не было… Кроме того, Карин знал, что бывших сотрудников вербовать запрещалось. Так было. Но за эти годы в руководстве сменилось столько новых метелок, что теперь мести могут совсем по-новому…

Но обо всем этом Карин размышлял лишь в первое время. Потом беседы с Баскаковым стали ему просто интересны. Их взгляды на мир совпадали во всем. Они с жаром клеймили новых руководителей – рыжих, картавых, лысых, говорливых, вороватых. Они были уверены, что скоро взбесившийся маятник российской истории качнется в обратную сторону и восстановится порядок, стабильность, славянское единство, гордость за свою страну. А они должны быть готовы поддержать или даже возглавить это движение. Для этого нужны надежные люди и деньги.

Люди постепенно находились. Так с подачи Баскакова у Карина появился боевой зам – Вася Дрожжин.

А деньги… Однажды Баскаков дал Карину интересную наводку. Один фирмач совсем зарвался. Он заглатывал один за другим государственные кредиты и крутил их так, что деньги исчезали, но виноватых не было. Он воровал, но делал это на достаточно законном основании. Во всяком случае – на суде его позиция была бы неуязвима.

Но Баскаков нашел пятку у этого Ахиллеса. Теперь оставалось только потрясти этот денежный мешок и переполовинить его.

Все прошло настолько гладко, что Карин с нетерпением ожидал нового задания. Главное, что все это не было банальным рэкетом. Это было торжество справедливости, да и основная доля полученной добычи планировалась на благородные цели. И Баскаков подкидывал ему новых и все более сложных клиентов.

Потом как-то сама собой возникла идея, что нужны не разовые акции, а сеть из богатеньких дурачков, готовых в любой момент отдать все. Для этого они должны быть так повязаны, так запутаны и заморочены, что подготовивший капкан Карин будет казаться для них благодетелем. Тут незаменимым оказался Дрожжин. Он быстро подхватил идею и начал раскручивать инсценировки с холостыми патронами и кровью из вишневого компота.

Карин потешался, над тем, как мнимые убийцы смотрели на него с мольбой и покорностью: «Только не выдавай!» Потом они привыкали и часто втягивали в эту рискованную игру своих не менее состоятельных друзей.

Все это можно было воспринять как яркий розыгрыш, как шутку, в крайнем случае – как легкую, артистическую и не очень наказуемую форму мошенничества. Но где-то случился сбой и появилась уже не вишневая, не компотная, а настоящая алая кровь. И появился первый труп.

А дальше все пошло – поехало. Появлялись и исчезали нежелательные свидетели. Возникали и разрешались сложности с несговорчивыми клиентами. Потом от Баскакова начали приходить заказы без объяснения причин.

Карину нравилась такая жизнь. Он всегда был авантюристом. И теперь он и представить себя не мог в роли простого руководителя фирмы, где оздоравливают и формируют тела стареющих бизнесменовых жен, где в журчащих «джакузи» и на неподвижных велосипедах усталые фирмачи снимают стресс и поднимают тонус. Все это не для него. И он был благодарен Баскакову за возможность постоянно испытывать азарт, риск, удовольствие от игры, от борьбы за психологическое превосходство.

При этом он никогда не чувствовал себя тривиальным бандитом. Просто несколько изменилась обстановка, но он, Карин, продолжал бороться с внутренним врагом, с теми, кто разрушает основы, грабит народ, ослабляет безопасность… И осознавал себя Карин в структуре, в обойме, в действующем резерве. Это чувство подтвердилось и усилилось, когда Баскакова сделали генералом.

Но Карин никогда не видел его таким, как вчера на Ленинских горах. Таким испуганным, робким. Чего бояться, когда за тобой вся мощь такой конторы? И кого испугался? Сбежавшего недостреленного майора? Так он сам сейчас забился в какой-нибудь угол и дрожит… Но найти его действительно надо. И единственный реальный пока путь – через Савенкова.

Еще вчера вечером Карин направил ребят пошуровать в офисе «Совы». И сейчас все уже работало – телефон на «прослушке», «жучки», наружный пост. А через пару дней можно нанести визит к Савенкову. И легендировать ничего не надо. Они же тогда на похоронах Маруева договаривались о встрече. Старые друзья все-таки…

Размышления Карина прервал мелодичный звонок прямого телефона от секретарши:

– Юрий Иванович. Тут к вам господин Савенков. Вы можете его принять?

– Конечно! Немедленно проводи его ко мне. Очень дорогой гость.

Карин очень не любил такие совпадения. Не любил, когда что-нибудь идет не по его плану, когда не он делает первый шаг…

– Ну, Карин, ты и кабинет себе отгрохал. Мебель-то, какая! Шикуешь… И убери, убери коньяк. Не поверишь, но я к тебе по делу… Ты слышал, у нас на Беляево стрельба была?

– Нет, не слышал.

– Да, сейчас этим никого не удивишь. Не то, что раньше. Помнишь, по армянскому взрыву целый год все на ушах стояли. И взяли – таки злодеев.

– Да, сейчас привыкли. Стреляют, жгут, режут – и тишина.

– Верно… Так вот, Карин, стреляли прямо у моего подъезда. У офиса. Две автоматные очереди.

– Убили кого?

– Нет. Но тот, в кого стреляли – сразу ко мне вломился.

– Почему это?

– Говорит, что ко мне и шел. Показал удостоверение. Майор из ФСБ… Титов или Тишков, неважно. Так у него какие-то сомнения по Маруеву были. Я ему все пояснил. Мол, занимался я этим делом – чистое самоубийство… Потом он про твою фирму спросил, про «Дронта». Выяснил, что Маруев у тебя бывал. Я говорю – Карина ты вообще не трогай. Это хороший человек, надежный, наш человек.

– И что Тучков?

– Похоже, все понял и ушел. Я, говорит, в отпуске, поеду с семьей на юг… Я бы, Карин, не придавал этому большого значения, но решил тебя предупредить. На тебя никаких наездов не было?

– Нет, у меня крыша надежная.

– Из наших?

– Из наших. Но не мелочь, как у многих. Самый высокий уровень.

– Неужто, Карин, тебя генерал опекает?

– В точку попал, Савенков. Ты всегда был классным аналитиком.

– Завидую. У меня только название, что «детективное агентство». А так – наследственные дела, долговые расписки, финансовые склоки… Завидую. С такой крышей не только же охрана, но и… совместная работа.

– Не без этого… И не только в интересе дело. Смотри, как обстановка меняется. Эти, что сейчас у руля, они почему вдруг из завлабов в министры выскочили. Потому, что точно момент уловили. И связи нужные имели, и активность проявили… Илья Константинович так прямо и говорит: через год мы у руля будем. И уж тогда посажаем. Всех, кто к этому времени уцелеет…

Только, когда Савенков ушел, Карин пожалел, что сказал кое-что лишнее. Но ведь свой же человек. Хорошо бы привлечь его и его группу… Пока Карин даже не знал состав «Совы». Утром он послал парня на поиски сотрудников… Посланец ввалился в кабинет только в семь вечера.

– Достал, Юрий Иванович. Вот она у меня, эта «Сова». Там всего-то шесть человек. Еле достал. В пенсионном список выудил. Но не бесплатно… За двести баксов согласились. Прошу компенсировать, Юрий Иванович.

– Что? Двести долларов за шесть человек. Мы, брат, так не договаривались.

– Что ж мне, свои платить?

– Советоваться надо было. Мне может быть эта информация и не нужна за такие деньги.

– А если там очень важные сведения?

– Если важные, то я тебе в двойном размере заплачу.

Карин небрежно взял обрывок распечатки, раздобытой в информационном центре Пенсионного фонда и начал читать вслух:

– Так, общество с ограниченной ответственностью «Сова», Савенков, Ермолаев, Марфин, Галактионова, Крылов… Крылов Олег Васильевич, 1969 года рождения.

Карин отложил распечатку и зачем-то начал листать свои записи. Это было лишнее – данные на Олега Крылова он и так помнил… Потом Карин встал и молча, порывшись в сейфе бросил на стол четыреста долларов. Парень быстро смахнул их и, улыбаясь, исчез за дверью. Было чему улыбаться – он-то затратил на эту распечатку бутылку шампанского и коробку конфет…

Сразу же звонить в Петропавловск – Камчатский не имело смысла. Карин знал, что очередной сеанс связи с группой будет лишь в полночь по Москве. Но было невозможно просто ждать. Он аккуратно набрал длинную цепочку цифр и ему сразу повезло – полковник был на месте и в самом благодушном, восторженном настроении:

– Вы не беспокойтесь, Юрий Иванович, отдыхают ваши ребята. Самым активным образом. Вчера они на Тимановские источники перебрались. Красотища там! Я сам с Дрожжиным общался. Говорит, что все по плану идет.

– Вот он-то мне и нужен. Очень нужен. Я в полночь буду звонить. Вы подержите его на связи.

– Подержим, Юрий Иванович. Только это у вас полночь будет. А у нас – самый разгар дня. Послеобеденное время…

Карин дозвонился только в первом часу ночи. Его сразу насторожило, что голос у полковника изменился – исчез оптимизм, бравурность, радостное возбуждение:

– Ничего понять не могу, Юрий Иванович. Связь пропала. Уже тридцать минут их вызываем, а база молчит. Никогда такого не было.

– Что можно сделать?

– Если связь не восстановится, сам к ним поеду. Уже собираюсь. И не беспокойтесь, Юрий Иванович. Найдутся. У нас никто еще не пропадал. Живые или мертвые, но найдутся.

– Спасибо, успокоил. Ты, полковник, как только на Дрожжина выйдешь, передай ему дословно, что я скажу. Запоминай: «новичка и его спутницу…»

– Это что, Крылова и Настю?

– С чего ты взял?

– Так у Дрожжина только Олег Крылов со спутницей. Симпатичная девчонка.

– Ты давай не додумывай, а передай дословно: «Новичка и его спутницу срочно нейтрализовать».

– Это что, ликвидировать?

Карин очень выразительно крякнул в трубку… Он знал, что связь идет по спутниковому каналу и сейчас вдруг физически почувствовал, как его нечленораздельные эмоции взлетают в космос и, отразившись от холодной антенны, падают на берег Тихого океана, в серый домик областного УВД, где в просторном кабинете сидит очень догадливый полковник.

– Повторяю: передай дословно. И не надо лишнего выдумывать.

– Понял, Юрий Иванович. Найдем их. Дрожжину я все передам и потом вам позвоню. У вас в Москве как раз утро будет… Но, если честно – Настю жалко. Симпатичная девчонка!

Глава 10

Думалось плохо. Олег стоял на площадке перед привязанным к столбу Николаем и не знал, что сделает в следующую секунду… Это могла быть и очередная проверка. Но в автомате-то не холостые. Не стали бы они так рисковать своим человеком. Значит Николай действительно охотился за документами Дрожжина и живым они его не отпустят…

Крылов повернулся к Дрожжину и заговорил громко и зловеще:

– Заговорит он, Василий. У меня – заговорит. Может не один он такой шустрый… У тебя гранаты есть?

– Есть. А что?

– Я из него Чебурашку сделаю. Заговорит, гад.

– Это что такое?

– Я ему по гранате к ушам привяжу… С этим он заговорит. Есть такие, что пули не боятся. А как представит, что с ним вот так будет… Так где гранаты? И еще – нож острый и веревка подлиннее… А вы все отойдите. Все в дальний угол. Чтоб осколками не посекло.

Группа покорно сдвинулась на край площадки. Двое даже легли на землю за каменистым бортиком бассейна.

Олег демонстративно положил гранаты у ног пленника. Затем туда же опустил веревку, предварительно распутав ее и отмерив на руке метров двадцать.

Поигрывая ножом перед лицом Николая, Олег, отвернувшись от зрителей, прошептал: «Как ноги? Бежать сможешь?» Не ожидавший подобных вопросов пленник соображал несколько секунд. Лицо его почти не изменилось, но глаза округлились и приобрели менее страдальческое, осмысленное выражение. Он не сказал ни слова, а только решительно хлопнул вниз ресницами, что несомненно означало: «Все в порядке. Могу и бежать».

Олег обошел приговоренного, оценивая прочность его крепления к столбу… Не так все сложно. Руки не связаны. Капроновая тонкая бечевка не давала вырваться, но рассечь ее можно было одним ударом ножа. Одним взмахом…

И Олег сделал этот взмах! Левой рукой не очень удобно, но в правой был автомат. Почти одновременно он дал короткую очередь под ноги боевиков «Дронта» и заорал:

– Лежать! Всем – лежать! Лицом вниз. Ноги раздвинуть. Руки на затылок.

Команду выполнили быстро и дружно. Пять тел еле поместились на краю площадки. Лежали тихо и мирно. Слышалось только журчание и бурление воды на дне ущелья и жалобные стоны Тиграна. Похоже, что его зацепило. Неудобно стрелять из автомата одной рукой. Вот и зацепило. Но стонет, значит жив…

Николай хромал. Плохо слушались руки в отметинах от осколков, ожогов, веревок. Но голова, очевидно, работала нормально. Освобожденный, он не бросился к спасительному мосту, а поплелся вглубь площадки, где у скалы на плоском камне лежали три сумки. Он повесил на себя ту, что принадлежала Дрожжину, а две другие поволок по камням к краю ущелья и сбросил вниз. Сделал это он очень уверенно. Олегу даже показалось, что Николай точно знает содержание этих сумок.

Из всей группы только Тигран стонал и ерзал, стараясь ощупать рану на ноге. Остальные лежали смирно и не поднимали голов, повинуясь периодическим окрикам Олега. Он же, отложив в сторону автомат и стоя на коленях у самого основания моста, сооружал перетяжку: гранаты накрепко к несущим канатам и чуть заметные веревочки от колец поперек моста. Невысоко, на уровне лодыжек…

Николай уже доковылял до другого края обрыва, когда Олег, завершив работу, встал, прикрикнул на лежащих в последний раз, дал для острастки прощальную автоматную очередь и стал отступать по мосту, осторожно пятясь и стараясь не смотреть вниз. Он догнал Николая уже на холме. Это было последнее место, где, оглянувшись, они могли увидеть еще качающийся мост над ущельем, выдолбленную в скале площадку за мостом и саму скалу, дышащую, испускающую в разных местах облачка пара и струйки горячей целебной воды, разукрашенную наростами оранжевых и ярко-желтых отложений и редкими кустиками цветов на уступах…

Дрожжин первым пришел в себя. Он поднял голову, вскочил на ноги и, вытаскивая пистолет бросился к мосту. Он сразу заметил на холме беглецов и рванулся по мосту, не выпуская их из виду… Это его и сгубило. Он был достаточно опытен, чтоб оценить предназначение тех веревочек, за которые он зацепился. За четыре секунды он даже успел затормозить свой стремительный бег, развернулся и рванулся назад. Но лучше от этого не стало. Взрыв поднял его вместе с досками и обрывками канатов. Они на секунду замерли в воздухе и, набирая скорость, стали опускаться вниз… Олег непроизвольно поежился, представляя себе последние секунды этого падения…

На поляне перед пещерными апартаментами было все спокойно. Очевидно, за грохотом горного потока и шумом леса здесь не обратили внимания на звуки выстрелов и взрывов. Лейтенант, завершив утреннюю возню с машиной, помогал у плиты, а Настя суетилась у стола. Она накрыла его на девять человек.

Олег понимал, что время у них есть. Даже если оставшиеся решат начать погоню, то без моста это не очень у них получится. Не менее часа они будут карабкаться вниз по скале и пробриться по камнелому вдоль горного потока. Это так, но действовать надо решительно. Тем более, что вид Николая требовал пояснений.

– Анастасия, неси скорей аптечку! Раненый у нас… А ты, лейтенант, садись за стол. Есть срочный разговор.

Лейтенант покорно выполнил команду. Он вообще был очень дисциплинированный. Исправный служака. Это было очевидно даже по отношению к фирме. В таком месте и в такое время мог бы и расслабиться. Так нет – мундир на все пуговицы и кобура отвисает. А значит в ней не вчерашняя газета и не бутерброд, а полновесный Макаров…

– Садись, лейтенант, садись… Видишь, как у нас получилось? Несчастный случай… Срочно в город надо. Как у тебя с машиной?

– Полный порядок.

– А ключи где?

– С собой… Я их всегда в нагрудный карман кладу. Так надежней.

– Хорошо… Тебя как зовут-то, лейтенант?

– Василий…

– Вот что, Вася, мы без тебя поедем… Ты только спокойно сиди. Не дергайся. У меня и автомат с предохранителя снят. Не резон тебе дергаться… Сейчас Николай у тебя ключи от машины возьмет и пистолет… Вот молодец. Я тебе твой пистолет вон под той березой оставлю. Видишь, там на повороте? Но это потом… Сиди смирно. Нам еще вещи надо собрать.

Только, когда грузовик проехал первые сто метров, Василий встал из-за стола, поправил форму и быстрым шагом направился по дороге. Заметив, что машина действительно остановилась у далекой корявой березы, лейтенант припустился как на кроссе в милицейской школе… Черт с ней, с машиной. Главное, что оружие он не потеряет. Свое, боевое, табельное…

Олег Крылов первый раз в жизни сел за руль грузовика, но в суматохе даже не вспомнил об этом. Трудности начались при переправах. Машина не слушалась руля, ее бросало, разворачивало, протягивало по скользким валунам. Спасало то, что, как такового брода не было. Везде – пологий берег и небольшие глубины: где по колено, где по пояс. Нет наших обычных илистых ям, омутов, водоворотов.

Через час пути Олег выбрал удобное для стоянки место и заглушил двигатель. Вывалившись из машины они разместились на траве и первые минуты просто молчали.

Тишина… Они впервые за последнюю неделю ощутили ее. Гомон Шереметьева, гул самолета, автобуса, грузовика, многоголосье банкетов, глухой грохот горного потока – все это осталось позади.

Общей картины всего, что случилось, не знал никто. И меньше всех знала Настя. Но первым начал задавать вопросы Олег:

– Давай, Николай, выкладывай все. Мы с Настей из-за тебя в такую заваруху влипли. Имеем право знать детали… Ты зачем к Дрожжину в сумку полез? И, как я понимаю, не в первый раз?

– Из любопытства… А ты зачем меня спасать начал?

– А я из глупости… Вот и отлично. Договорились. Один дурак помог другому любопытному. А заодно и Дрожжина грохнул, и Тиграна подстрелил, и пистолетик у представителя власти отнял, и машину милицейскую угнал. Какие еще вопросы?

– Здорово ты меня, Олег, припечатал. Но зря. Я и сам понимаю, что нельзя нам друг перед другом темнить… Я здесь по заданию… одной спецслужбы.

– И большая спецслужба?

– Очень большая.

– А мы тут по заданию маленькой спецслужбы… Ладно, Николай, эти подробности мы потом уточним, в Москве. Если доберемся… Что тебе известно о «Дронте»?

– Мало… Есть на них заказные убийства. Два случая точно знаю… Информацию на нужных людей собирают, телефоны слушают, «жучки» ставят… Я уверен, что в этой тетрадке Дрожжина все должно быть: заказчики, исполнители, жертвы, сроки. Я точно знаю.

– Откуда это ты знаешь? Да еще точно?

– А я в самолете и полистал. Всего пару минут. Дрожжин, когда уходил, всегда ее с собой брал. А один раз оставил. Это что-то вроде дневника. Списки, отчеты, планы. Но сразу не разобрать. Зашифровано. Ни одной фамилии нет. Только инициалы. «КЮИ» – это, понятно, Карин Юрий Иванович. Часто еще какой-то «БИК» встречается. Давай, Олег, посмотрим.

– Не время. Нам еще до Москвы добраться надо… Когда у них сеанс связи? Не могли они с Тимановских источников с базой связаться? Может нас Иван Полупанов уже с пулеметом ждет?

– Нет, Олег, связаться они не могли. И не смогут. Я же рацию в ущелье выбросил. Она у них в красной сумке была. А связь с Петропавловском через два часа. Успеем.

– Что Ивану-то врать будем?

– Это ты, Олег, сам сочиняй. Я буду больного изображать. Тем более, что действительно у меня все болит…

Ивана Полупанова они увидели издалека. Заслышав шум двигателя, он выбежал встречать – со стороны долины могла появиться только одна машина. Правда, Иван ждал ее через пять дней. Но, как ему показалось, он сразу понял причину их приезда, увидев за лобовым стеклом перебинтованного и заклеенного клочками пластыря Николая.

– Поранился? Со скалы упал? Я же предупреждал… Давай, Олег, мы его в залу отнесем, на диван.

– Не надо на диван. Его к рации поближе надо.

– В кабинет?

– Именно, Иван, в кабинет. Он очень хотел сам в Москву пару слов передать. Личное послание… У тебя когда связь с Петропавловском?

– Через двадцать минут…

– Вот и хорошо… Помогай, Иван.

То, что Полупанов называл кабинетом, больше походило на склад или мастерскую. Старенькая, похоже еще ламповая радиостанция стояла у окна на шатком самодельном столе. А широкий топчан располагался рядом в углу. И это было очень кстати.

Пока Николай очень натурально стонал на топчане и пока ждали момента связи, Олег сообщил Ивану об утреннем происшествии. О том, как Николай снаряжал порохом охотничьи патроны. И как ввалился в землянку Тигран, жаждавший покурить.

– И нет бы зажигалку взял. Так он за спиной встал и давай, дурак, спичками чиркать. И, конечно, искра в кучку пороха и… как шарахнет! Этому Тиграну только чуть ногу поранило. А Николая, видишь, всего посекло.

– А глаза? Как глаза-то?

– Зажмурил… но надо срочно в Москву. Мы прямо сейчас в аэропорт поедем.

– Но ближайший самолет только завтра.

– Будем ждать.

Иван, посмотрев на часы, надел наушники и начал щелкать тумблерами. Вот уже послышался привычный хрип, треск и стон эфира. И сразу же прорезался знакомый вызов: «Коряки – шесть. Отвечайте. Центр готовит связь с Москвой. Прием».

Иван потянулся к микрофону, но рука его зависла в воздухе. Он увидел, как Николай сполз с топчана и сделал несколько неуверенных шагов вперед. Вот он судорожно взмахивает руками в попытке сохранить равновесие. Вот всем телом падает на стол, ломая его и увлекая за собой и рацию и пристегнутого к ней Ивана…

Снова уложив Николая, Олег бросился спасать рацию. Даже поверхностный взгляд на нее не мог не обрадовать – восстановлению не подлежит.

Олег собрался было успокаивать Ивана, но этого не понадобилось. Тот просто сиял и даже не пытался скрыть своей радости.

– Вот спасибо. Вот удружил, Николай. У меня никак рука не поднималась. Двадцать лет я с ней горе мыкал. Мне товарищ Дрожжин сразу сказал: «Брось ты, Полупанов, эту рухлядь. Я тебе новую поставлю. Японскую. Спутниковую». А как ее бросишь. Работает ведь, зараза… Теперь уж все, спеклась… Как думаешь, Олег, быстро Дрожжин новую связь поставит?

– Как только сможет, так и поставит.

– Удивительный он человек, Дрожжин-то. Все сам знает, все умеет. Космическая связь – пожалуйста… Он сам-то не с космосом связан?

– Раньше не был… А сейчас, я думаю, налаживает отношения.

– Да… Вы, Олег, отдыхайте, а я пойду готовить встречу. К вечеру гости будут. Как рация из строя выходит – через три часа жди… Опекают нас. Берегут… Полковник и сам наверняка приедет – очень ему моя банька нравится…

Но они уехали почти сразу. Николай еще немножко постонал, требуя срочно врача и они быстро собрались. Не стали даже обедать, но по просьбе больного загрузили в машину полновесный сухой паек.

Встреча с полковников и его группой не входила в их планы. А значит дорога на Елизово и Петропавловск для них была закрыта. Более того – сегодня вечером, когда все станет ясно, их будут искать в аэропорту, а завтра – везде, по всей Камчатке. Надо думать, что у местной милиции опыт подобных операций был. Беглых здесь хватало…

Через час свернули на проселочную дорогу, которая вела на запад, к Охотскому морю. Позади остались горные перевалы и начинался настоящий сосновый корабельный лес. Все это очень отличалось от восточной части полуострова – холмистой, с редкими рощами каменной березы и корявой камчатской сосны.

Поселок Апача им удалось миновать по объездной дороге. Но впереди до портового поселка Большерецк было еще два-три населенных пункта.

Они свернули в лес и остановились, увидев впереди хутор – добротный сибирский дом за высоким забором. Других строений, кроме бани и сарая, рядом не было. Хозяйство такое же, как у Ивана Полупанова, но поменьше. Не особняк с комнатами для приезжих москвичей. Но и здесь могла оказаться рация. И если хозяин предупрежден, информация о проехавшем мимо окон крытом грузовике могла быстро достичь Петропавловска.

Они остановились на старых лесоразработках. На краю поляны стоял даже ветхий сарай с дырявой крышей – временная контора лесорубов.

Преображение милицейского грузовика не заняло много времени. Прежде всего сняли брезентовый верх, а кузов с открытым задним бортом был заполнен разнокалиберными бревнами, найденными в сарае ржавыми бочками, дырявыми ведрами, ящиками… Завершая процесс, Олег изукрасил машину глиной, мазутом, сосновой смолой. В получившемся транспортном средстве никто не смог бы узнать ухоженную гостевую машину. В лучшем случае – совхозный мусоровоз.

Но в полном объеме это проблему не решало. Они это хорошо понимали. Не было документов на машину. Их паспорта тоже не прибавляли уверенности – первая же встреча со стражем порядка могла окончиться кутузкой. Но главное – Николай. Его лицо и руки представляли из себя сплошную «характерную примету».

Когда они расположились в тени сарая и начали жевать сухой паек – красную икру с галетами, Николай сам заговорил об этом:

– Завтра сложный день предстоит… Я просто чувствую, что сейчас они все у Ивана собрались. Наши друзья с Тимановских источников прибежали, менты приехали. Ножками стучат, ручонками размахивают… А через два часа они будут в Петропавловске. И полетят во все стороны депеши: «Задержать троих. Двое без характерных примет. А у третьего все на лбу написано».

– Загримируем…

– Глиной? Нет, Олег, меня лучше в кузове в мусор закопать. Да там и оставить… Шучу! А помните, как я вам в автобусе о словечках всяких рассказывал?

– Помним… А ты, что, Николай, лингвист?

– Нет, я настоящий банкир. А со словечками это у меня хобби такое.

– А за Дрожжиным гоняться, это тоже хобби?

– Да, Олег. Я такой разносторонний… Так я об этих словечках. Вот сказал я вам, что у меня все на лбу написано. Откуда это пошло? Невежды. Это при Екатерине и еще раньше всяким там беглым бунтовщикам на лбу букву «Б» выжигали. Клеймили позором… Нет, ребята, лингвистика очень полезная вещь. Нервы успокаивает. Вот сегодня утром, привязали меня к столбу, все болит, да и вообще – конец. Мне бы о вечном думать, а я фразочки составляю. Примерно так: «Игра шла по гамбургскому счету, но потерпел ты, Николай, фиаско. Вот и стой теперь как вкопанный». Что, сообразили? Я сразу три выражения зацепил.

– Нет, Николай, не сообразили. Мы же невежды. Просвещай.

– Гамбургский счет, это придумали цирковые борцы в прошлом веке. На них тогда ставки делали, а они весь год дурили публику. Заказные игры. А в один день собирались в Гамбурге и тайно боролись, но уже во всю силу, честно, по гамбургскому счету… Теперь о фиаско…

– Это я знаю. Я вспомнила, – весело перебила его Настя. – Это в Италии было. Известный певец вылез на сцену пьяный и с бутылкой в руках. Его освистали. А он как заорет: «Все из-за тебя, фиаско». Бутылка по-итальянски – фиаско. Верно, Николай?

– В общих чертах. Это не певец был, а комендант. Арлекино… А вот выражение «стоять как вкопанный» ты, Настя, точно должна знать. Невесте положено… При царе Алексее, отце Петра Первого жен, убивших своих мужей, прямо на Красной площади по пояс в землю закапывали… Навсегда…

Несколько минут все молчали, потрясенные дикостью своих предков. Первым нарушил тишину Олег, лежавший на спине и наблюдавший, как на еще светлом вечернем небе появляются звезды.

– Черный у тебя юмор, Николай… Да и у всех у нас крыша поехала. Завтра нас вся камчатская милиция ловить будет, а мы о итальянских бутылках рассуждаем… Что делать будем? Какие предложения?

– Могу предложить две штуки баксов, – вяло откликнулся Николай. – Там у меня в сумке заначка есть. Я же банкир. Без денег голым себя чувствую… В Большерецке подкатимся к какому-нибудь капитану и на лесовозе в Магадан или Владивосток… Нет, не получится у нас втроем. С моей физиономией лучше не светиться… А если я вас до моря, поближе к порту довезу, а сам на машине назад, в Петропавловск. И попробую в местное ФСБ прорваться.

– Не доедешь – на дороге тормознут. Уже к ночи посты будут стоять… Тебе отлежаться бы надо, Николай, подлечить ожоги, царапины… Может нам на этот хутор зайти. Переночуем нормально. Потолкуем, а там – видно будет.

– Ребята, я пойду. На разведку, – Настя вскочила и стала поправлять одежду, давая понять, что ее уже не остановить. – И не возражайте. Мне одной проще всего будет. А вы в любом случае через час машину к воротам подгоняйте…

По проселку до хутора было не более километра. Но к середине пути Настя почувствовала, что переоценила свою храбрость. Там, рядом с ребятами, рядом с Олегом ей было совсем не страшно. Да и солнце тогда еще не зашло…

Настя стала замедлять шаг и прижиматься к правой стороне дороги. Слева было самое страшное – из густой стены леса доносился шорох веток, скрипы, треск, свисты… Она старалась все время смотреть на приближающийся дом. Вот внутри него зажгли свет. Значит там люди! И непременно – хорошие…

Массивная дверь была не заперта. Двор тоже освещен. Свет шел из окон дома и пробивался из заросшей актинидией маленькой беседки. Настя вошла в нее. На самодельном мощном деревянном кресле сидела молодая женщина и кормила ребенка грудью. Она нисколько не удивилась появлению незнакомки и даже приветливо кивнула. Как будто к ней заглянула подружка из соседнего дома. Но ближайшее жилье только в сорока километрах. Настя знала это точно – у лейтенанта в машине она нашла подробную карту.

Настя подошла поближе и заглянула в туго спеленутый сверток. Ребенок почти спал. Вернее, он упорно боролся со сном, не желая отрываться от этого мягкого, теплого, вкусного…

Пред тем, как встать, женщина махнула Насте рукой в сторону дома… Они молча уложили ребенка и прошли в большую светлую комнату, где за столом сидел симпатичный парень, чем-то очень похожий на Олега.

– Сергей, а у нас гости.

– Отлично… Прошу к столу. И давайте знакомиться.

– Меня зовут Настя. Я из Москвы.

– А в нашем медвежьем углу как оказались?

– Заблудилась…

– И давно? Долго плутаете?

– С утра. Как вышла из дома…, – Настя запнулась, вспомнив о карте лейтенанта и о сорока километрах до соседнего дома. – А можно я вам всю правду расскажу?!

– Давай всю правду. Не опасайся, Настя, не продадим, не обидим… А ты, Светик, картошечки ей положи. И грибов. Все свое… Икры ей миску. Точно знаю – эти москвичи все потом забудут, но как малосольную икорку столовыми ложками ели – никогда.

– Ничего я не забуду. С нами тут такое случилось…

Настя поведала все. Почти все. История получилась очень драматичная. И главное, она была рассказана искренне, живым взволнованным голосом, со слезой.

Словом, группа московских бандитов решила отдохнуть на Камчатке, рыбку половить, пострелять, потренироваться. А заодно и завлечь в свои сети троих новичков. Но те не захотели вовлекаться. Бандиты решили их убить. Одного уже ранили. Дальше – стрельба, спасение, побег… А милиция у этих бандитов вся купленная и завтра беглецов поймают. Там уж или наркотики подкинут, или сразу – «при попытке к бегству».

– Я просто не знаю, что делать. Вот вы уже давно женаты, а мы с Олегом только собирались пожениться. Обидно…

– Да, горько и обидно погибать в расцвете лет… А где же твои друзья?

– Я их в лесу оставила… Я к вам на разведку.

– Ну и как мы оказались – хорошие люди? Что ты разведала?

– Конечно хорошие. Стала бы я плохим все рассказывать…

Она не успела договорить. Широкая дверь распахнулась и в комнату почти одновременно ввалились двое. Один держал автомат наперевес, а второй, лицо которого было скрыто множеством заплаток пластыря и свежих царапин, сжимал в перебинтованных руках топор. Налетчики несколько опешили – их грозный вид вселил страх только в Настю. Она вся сжалась и виновато посмотрела на хозяина. Но тот добродушно улыбался и даже подмигнул ей:

– Твои орлы? Хороши! Спасители… Этот, что весь в бинтах, Николай? Ты положи колун на лавку, тяжелый он… А это жених, Олег? Вы давайте к столу, ребята. Проголодались? Светик, давай еще тарелки. Гости у нас…

Сергей вел застольную беседу в таком же добродушном тоне. Напряжение исчезло сразу. И только Настя чувствовала, что хозяин не так прост. По его вопросам получалось, что он уточняет детали, проверяет ее рассказ, принимает свои решения.

– Удивляюсь я, гости дорогие, вашей скромности. Я вас завалил вопросами, а вы как красны девицы сидите. Неужто не интересно – кто мы и откуда?

– Конечно, интересно, но…

– Вот я и говорю – скромность. Придется самому колоться… Мы со Светкой курские. Могли бы там сейчас и жить, да… Восемь лет назад получили мы дипломы. Она – медик, я – инженер. Стали к свадьбе готовиться… Как-то вечером я ее провожал, а навстречу двое. Пьяные. У одного нож в руке. И как обычно: «Дай закурить. Гони все деньги. Что это за девочка с тобой?..» Одним словом, я их оприходовал: нож отнял, пару раз в челюсть съездил… Они бежать. Один споткнулся и лбом в булыжник… Я подбежал, стал его поднимать, а тут свидетели понабежали… Следователь меня три месяца давил – нож в руке, на рубашке кровь, костяшки на правой руке сбиты… Так что, с ментами у меня свой счет есть. Пять лет отсидел. Потом сюда завербовался. А Светлана как декабристка – за мной. Теперь мы гидрологи: осадки, уровень, скорость течения… Значит так, будем вас спасать. Машину мы с Олегом к болоту отгоним – чтоб и следа от нее не осталось. Завтра ее могут с вертолетов искать… Николая здесь оставим. Светик его полечит – давно у нее медицинской практики не было… А вас я завтра на своей колымаге в Большерецк повезу. Деньги-то у вас есть?

– Есть. Американские.

– Отлично. Устрою вас к рыбакам. Во Владивосток или Магадан. К самолетам поближе… Одно плохо – пока доплывете, вас в федеральный розыск могут объявить. В аэропорту возьмут – и назад… Светик, ты можешь Настю под себя постричь – покрасить.

– Зачем?

– Боюсь, что нам придется свои паспорта им в аренду отдать. И найди то платье, в котором ты на паспорт фотографировалась…

Олег первый раз открыл дневник Дрожжина, когда самолет оторвался от земли. Он так решил еще на Камчатке. Так задумал, загадал – если начнет читать раньше, то случиться какая-нибудь неприятность. Но сейчас можно… И он читал, не обращая внимания на Настю, которая уткнулась в окно, разглядывая тайгу, сопки, Амур… Он изучал дневник, делал какие-то выписки, листал, возвращаясь к уже прочитанному…

Олег захлопнул тетрадку где-то над Уралом.

– Все, Настя! Конец им! Через три дня я их всех найду… И с Маруевым мне все понятно… Слишком он… самоуверенный был. Храбрый и беспечный. Он и работать на них не стал, и деньги им не давал. Он все понял и решил их перевоспитать. Очевидно, Дрожжин показался ему самым порядочным. Маруев его к себе домой пригласил. Один на один беседовать… А знаешь, Настя, кто у них самый главный?

– Разве не Карин?

– Нет, конечно. Может быть и это не самый главный, но в дневнике часто упоминается «БИК». По контексту получается, что Карин перед ним отчитывается, деньги у него берет, заказы… Три раза Дрожжин упоминает какого-то Басика, но я думаю, что это один и тот же… Интересно, когда я учился, нам лекции читал подполковник Баскаков Илья Константинович. Мы тоже звали его Басиком. Странно, да?

Олег откинулся в кресле и закрыл глаза. Ему вдруг показалось, что он рано начал читать дневник. Почему это он решил, что все возможные неприятности остались там, на берегу Тихого океана? А в Москве, в Домодедово их будет встречать Савенков с оркестром и почетным караулом из кристально чистых сотрудников всех спецслужб…

Савенков встречать будет. Олег позвонил ему еще вчера из Владивостока. Сразу же, как по паспортам Сергея и Светланы купил билеты на самолет… Он всю жизнь будет вспоминать этот звонок. И не сможет объяснить, почему так сухо и односложно отвечал на откровенную радость Савенкова. И, главное, почему на его вопрос: «Ты что, один летишь?», Олег сказал: «Один».

Эта совершенно необъяснимая ложь спасла его. Она, возможно, спасла всех их.

Глава 11

В полдень они подлетали к Москве. Все восемь часов полета солнце светило в левые иллюминаторы. Для них в любой момент был полдень – и над Красноярском, над Тюменью, Уралом, Волгой. Странно… Олег даже подумал, что по солнечным часам время для них остановилось. Относительно солнца они стояли, зависли в одной точке, а земля сама прокручивалась под ними, приближая нужную точку – аэропорт Домодедово…

Олег вышел из самолета одним из первых. К трапу подали маленький автобус. Это хорошо. Все не поместятся. Значит Настя поедет на втором. Значит у него будет время спокойно осмотреться… Войдя в здание аэропорта, Олег сразу увидел в толпе встречающих того парня, «хозяина» квартиры на Миусской. Он единственный был в темных очках и старался не смотреть в сторону прилетевших. Это он так конспирировался, дурак. Вся толпа жадно всматривается в лица, ищет своих, а этот лишь искоса бросает взгляды. Когда парень вдруг наклонился и стал с интересом разглядывать пол, Олег понял, что он замечен и взят под наблюдение.

В любой ситуации можно найти что-нибудь приятное. Пока Олег выбирался на плотно заставленную автомобилями площадь перед зданием аэропорта, он с удовольствием хвалил себя за аналитические способности. Молодец, угадал! Они прислали именно этого миусского парня. Только он хорошо знал Олега в лицо. Он, да Карин с Дрожжиным. Но Дрожжин уже никогда не прилетит в Домодедово. А Карин… Он не полез бы вперед. Но он где-то здесь на площади. Или рядом – в лесу, на повороте трассы, на посту ГАИ… Они не дадут им с Савенковым доехать до Москвы. Но они и не будут просто стрелять или взрывать их прямо здесь. Во-первых – очень людно, трудно оторваться. И потом – им нужен дневник Дрожжина, нужно знать, где Николай, где Настя…

Настя в этот момент стояла у огромного окна на втором этаже аэровокзала. Вещей с собой у нее не было – она с трудом впихнула дневник в обычную женскую сумочку со стандартным набором мелочей.

Волноваться пришлось только первые минуты. Настя сразу успокоилась, когда увидела внизу Олега, медленно пробирающегося между машин. Как они и договаривались, он несколько раз останавливался на свободных площадках и размахивал руками. Со стороны могло показаться, что он ищет встречающего. Но она знала – эти жесты для нее… Настя видела и Савенкова, стоявшего у своей «Волги» в самом дальнем углу площади. Вот он увидел Олега и бросился к нему. Обнялись. О чем-то говорят. Минута, две, три… Вот пошли, нет – побежали к машине. Но сесть в «Волгу» они не успели – их окружили молодые ребята, появившиеся с разных сторон, и буквально внесли в стоящий рядом огромный черный джип…

Настя еще минут пять смотрела в одну точку, как будто ждала, что машина вернется, из нее выйдут все, радостно пожмут друг другу руки и разойдутся… Потом она вспомнила, что говорил ей в самолете Олег. Он несколько раз повторял это и заставлял повторять ее. Тогда они смеялись, называя это «инструкцией пастору Шлагу»… Настя покрепче прижала сумку с дневником Дрожжина и пошла искать телефон…

Джип выехал на основную трассу, но вскоре с нее свернул. После еще нескольких поворотов и блуждания по узким улочкам дачных поселков они остановились перед высоким свекольного цвета забором.

Савенкова больше бы удовлетворило, если бы в начале пути им завязали глаза. Это бы означало, что их намереваются обыскать, допросить, выпотрошить, запугать и… отпустить. Но, очевидно, похитители готовили для них другой конец…

В коттедже их разделили – Олега повели в подвал, а Савенкова сопроводили в гостевую комнату на первом этаже. Диваны, камин, за окном мощная решетка и полузакрытые ставни… По всему было видно, что Карина и его бригаду интересует прежде всего Олег. Встречавшие его обитатели коттеджа не скрывали своего восторга, злорадства и предвкушения мести. Особенно многообещающе горели глаза у хромого парня с лицом кавказской национальности.

Савенков довольно долго оставался один. Его не заперли, не связали. Только изъяли из карманов все лишнее – летом это не так сложно. Карманов мало.

Вошедший через некоторое время Карин старался избегать прямых взглядов. Но в его суетливых жестах чувствовалась досада, злость, неуверенность и страх. Если бы в вещах Олега Крылова он нашел дневник Дрожжина! Но раз его нет здесь, значит он где-то в другом месте. И почему Савенков молчит? Не возмущается, не требует срочно освободить? Или время работает на него? Он ждет момента, когда можно будет начать диктовать условия ему, Карину, который так удачно захватил его в аэропорту? Так кто кого взял в плен, кто кого держит на крючке?

– Ты сам, Игорь, понимаешь, как мне неприятен этот разговор. Но не я первый начал враждебные действия. Ты направил ко мне своего человека. Он на Камчатке убил моего заместителя. Похитил некоторые документы… Давай ту тетрадочку вернем, накажем твоего Олега и мирно разбежимся…

– Хороший план… Меня, Карин, вот что интересует – генерал Баскаков где-нибудь здесь, наверху? Очень хотелось бы с ним пообщаться.

– Какой Баскаков? Откуда ты знаешь?

– Отвечаю сразу на второй вопрос – ты сам мне о нем сказал… Кстати, Карин, твои ребята у меня визитку забрали. Там маленькая коробочка есть – «щекотунчик» называется. Как услышит работающий рядом микрофон – дрожать начинает. Боится.

– Ну и что?

– Когда я у тебя в кабинете был, она страшно дрожала. У тебя там микрофонов не было?

– Нет. Проверяю периодически…

– Значит у меня был… Точно, Карин, у меня с собой магнитофон был. И про Баскакова все записал, и другие твои откровения.

– Не говорил я тебе о Баскакове!

– Верно… ты говорил о неком Илье Константиновиче. Но странное дело, у моего друга майора Тучкова есть знакомый генерал Баскаков. Так тот тоже Илья Константинович. И он очень не хотел, чтоб майор твоим «Дронтом» занимался… Ты знаешь, где сейчас Тучков?.. Нет. А я знаю… В том дневнике Дрожжина тоже много о тебе и о Баскакове написано. Ты знаешь, где этот дневник?

– Нет.

– А я знаю… Ты, Карин, вот что – сходи посмотри, чтоб с Олегом там ничего не случилось. И еще – принеси сюда хороший телефон. С громкой связью.

– Для чего это?

– Ты иди, Карин, выполняй. И не бойся. Пока все это для твоей пользы.

Карин послушно встал и, пожав плечами, направился в холл. Он проделал это неторопливо, сохраняя маску превосходства – мол, куда ты, Савенков, денешься… Первый тайм был пока выигран – в ближайшее время их бить – убивать не будут. Надо сохранить темп…

Вернувшись с телефонным аппаратом, Карин подключил его, проверил и уселся на диван, положив руку на трубку.

– Учти, Савенков, я сразу прерву разговор, если… Куда собираешься звонить?

– На Петровку. Генерала Дибича знаешь? Мой старинный друг… Что ты так побледнел, Карин? Уверяю, что это в твоих интересах. Если я сейчас не позвоню, будешь ночевать в очень неуютном месте.

Савенков отвел руку Карина и начал набирать номер, предварительно включив громкую связь.

– Дибич? Привет тебе.

– Савенков?! Что это за цирк ты устроил? Час назад твоя Анастасия звонит. Говорит, что тебя с Олегом бандиты схватили. Говорит, что ко мне едет. Что у нее документы важные есть… ты где?

– Все в порядке. Ты попроси ее молча у тебя в приемной посидеть и нас подождать. И пусть все документы у себя держит. Мы едем к тебе… А уж если нас через полтора часа не будет, пусть говорит все.

– Понял. Ждем полтора часа.

– И чаем ее напои, Дибич. Она прямо с самолета…

Савенков положил трубку, взглянул на часы и заторопился:

– Готовь, Карин, машину. Можем не успеть. Представь, на пробку в центре нарвемся и крышка твоему «Дронту». Да, черт с ним. Тебе – крышка!

Карин вдруг вскочил и попятился к двери, закрывая ее своим телом. Рука его окунулась в карман и быстро появилась вновь, уже с пистолетом.

– Не выпущу! Не могу… Обещай, что все документы уничтожишь. И что ничего на Петровке не скажешь.

– Уничтожать пока ничего не буду, но и говорить ничего не стану. Обещаю… Не тяни, Карин. Время – деньги… Вернее, для тебя; время – жизнь… Кстати, ты своему Баскакову много обо мне рассказывал?

– Почти ничего. Он знает, что есть у меня такой старый знакомый. Что Тучков, возможно, к тебе шел, когда…

– Когда он дал команду его убить. Дальше.

– Все.

– Знаешь, Карин, познакомь меня с ним. Представь дело так, что я мог бы быть ему полезен. Ладно, едем! В машине договорим. Надо спешить!

– Нет, Савенков, нет, – Карин прижался к двери и вытянул руку с пистолетом. – Так не пойдет… Поклянись!

Со стороны это могло бы выглядеть как фарс или трагикомедия… И где это он слово такое выдумал – «поклянись». Это что-то устаревшее. Сцена из провинциального театра. Кто сейчас всерьез клянется? Смешно…

И это было бы смешно, если бы не дрожащий перед глазами ствол, если бы не шальной, затравленный взгляд Карина.

Савенков встал и, приложив правую руку к груди, произнес торжественно с чуть уловимой иронией:

– Клянусь… В ответ на твою, Карин, полную откровенность и на немедленное прекращение твоих… неправильных действий я клянусь не передавать информацию о тебе ни в один из известных мне правоохранительных органов… Порядок? Поехали, Карин, время не ждет. Тащи наверх Олега и поехали…

Олег не принимал участия в разговоре. Он в одиночестве расположился на заднем сидении джипа, внимательно слушал и периодически растирал ноющую ногу. Там в подвале было много крика, угроз, однотипных вопросов о тетрадке Дрожжина, о Николае и Насте. Но не били. Очевидно, таков был приказ Карина – пока не бить. Лишь однажды сорвался Тигран – подвел кавказский темперамент. И обида… Закон кровной мести… Обрезком трубы по бедру. Хорошо, кость не перебил…

Под меткими наводящими вопросами Савенкова Карин всю дорогу каялся. Вспоминал новые эпизоды, фамилии, даты, суммы. Но так все ловко получалось, что он всегда был в стороне. По заданию какого-то «генерала» активно работал лишь покойный Дрожжин – подбирал людей, обучал, планировал, следил, исполнял. А он, Карин, слышал об этом краем уха и постоянно и гневно осуждал.

На Петровку они заехали со стороны Каретного ряда. Подъехать к дому с тридцать восьмым номером Карин не решился. Он притормозил около сада «Эрмитаж» и с покорностью посмотрел на Савенкова, ожидая дальнейших указаний. И они последовали:

– Ждать нас не надо… ты, Юрий Иванович, потрудись вечерком. Составь полный отчет. Все, что уже рассказал нам, и что не успел… И готовь встречу со своим «шефом» – есть, мол, надежный человек, разделяющий взгляды… И не шали. Сам понимаешь – я без надежной страховки не работаю.

Пропуска для них были заказаны, но Дибича в приемной им пришлось ждать около часа. За это время Савенков узнал почти все, что приключилось на Камчатке.

Появившийся на пороге Дибич выглядел непривычно – добродушная улыбка присутствовала, но взгляд был озабоченный, угрюмый и даже злой.

– Заходите, гости дорогие.

– Мы на пять минут.

– Это и хорошо. А то меня сейчас так проблемами загрузили. Глобальные. Главное – взаимоисключающие. Надо экономить фонд зарплаты, но бороться с текучкой, искоренять мелкие взятки… Я вчера с одним очень бойким лейтенантом общался. Дает он мне раскладку по своей зарплате – за квартиру, за транспорт и по батончику «Марса» в день. Все. Съел и порядок. А сижу я здесь, говорит, чтоб в армию не загреметь. Будет мне двадцать семь – пойду настоящую работу искать… Вот и воспитывай квалифицированные кадры… Но это все наша головная боль. Что у вас-то случилось? Анастасия меня утром совсем напугала – бандиты, захватили, срочно…

– Все в порядке, Дибич. Это меня старый знакомый встретил… Но Олег с Камчатки новости привез. По Кавторадзе кое-что есть…

– Это теперь не ко мне. На днях прокуратура дело забрала. Это как раз для них. Ни сучка и ни задоринки в деле. Ни одной зацепки… Представляешь, Савенков, мне вчера по этому Кавторадзе сам Черныш звонил. Он крышу над ним держал. Сейчас для него дело чести убийц найти. Как он, бандит, мой прямой телефон достал…

– Он что – взятку тебе предлагал?

– Если бы… Так, сотрудничество. Обмен информацией. Буду я с ним сотрудничать? У меня три тома на него лежит.

– Он телефона для связи не оставлял?

– Оставил. Сотовый, очевидно… Возьми, если пригодится. В миру он Чернов Вячеслав Михайлович…

Баскаков умел отвлекаться. За десять дней командировки он почти не вспоминал о московских заморочках. А что, собственно говоря, произошло? Настырный майор Тучков получил хороший урок и смотался в отпуск. У него есть время подумать и прекратить свою возню вокруг «Дронта»… Все опасные дела успешно маринуются в прокуратуре. Что еще? Да, ничего!

Только в первый момент его взволновала новость о гибели Дрожжина и всех его записей. Канула в пропасть, как доложил Карин. Жаль парня, но незаменимых у нас нет. Может быть и этот Савенков подойдет. Выписка из личного дела мало что дала Баскакову – стандартный набор фраз: безупречная служба, профессионально грамотен, проявляет настойчивость в достижении поставленной цели, инициативен, активен… Все как из одного инкубатора… Но Карин уж очень его хвалит. Посмотрим. Личная встреча покажет…

Они выехали за кольцевую и Карин сразу же снизил скорость. На пятом километре их должна была ждать светлая «Волга» Савенкова. Заметив ее, Карин просигналил и повел за собой к объекту, который он называл «Охотничий домик».

Малоприметный участок с одноэтажным срубом располагался за Десной на краю обычного дачного поселка. От соседних шестисоточников его отличало полное отсутствие грядок – сплошной газон с редкими декоративными кустами, баня, мангал. Мебель внутри не была шикарной, но отличалась от обычного дачного варианта, – когда в дом свозят все, что уже неприлично держать в городской квартире.

Карин быстро протер журнальный столик, стоящий у камина между двух глубоких пышных кресел. Затем водрузил на него то, что должно способствовать длительной серьезной беседе – пепельницу, коньяк, конфеты. Оглядев все это, Карин удовлетворенно потер ладони и быстро удалился:

– Я пойду по хозяйству. За мной – банька и легкий ужин.

Савенков знал, как вести себя в присутствии старшего по званию. Сел в кресло он только после Баскакова. И разговор первым не начинал. Ждал, когда заговорит генерал.

– Как живется на вольных хлебах, Игорь Михайлович? Для меня этот вопрос и практическую плоскость имеет. Никогда и ни от чего нельзя зарекаться… Представить себе не могу, как боевой полковник в конторе сидит. Вы же полковник?

– Полковник запаса.

– Бросьте, Игорь Михайлович. В нашей службе запаса не бывает. Чекист – это состояние души. Это навсегда. Вы можете себе представить настоящего ученого или поэта на пенсии? Всю жизнь писал стихи, а в шестьдесят прекратил. Вышел на пенсию. Нонсенс, чушь.

– Согласен, Илья Константинович. Но я не так ушел от нашей службы. Детективное агентство. Продолжаю, так сказать, писать стихи.

– Вот именно. И так все наши. Кто попроще – в охрану. А у кого голова работает, как у вас или у Карина, те и более сложные задачи могут выполнять… Вы же знаете, что Карин не только массажем занимается?

– Догадываюсь. Он, конечно, меня в свои дела не посвящал. Но я нюхом чую. Интуиция.

– Да, интуиция есть мать информации… Но работает Карин исключительно в рамках закона. Так, мелкие поручения… А вам, Савенков, приходилось когда-нибудь закон нарушать?

– Риторический вопрос, Илья Константинович.

– Да, кому из нас не приходилось. Особенно в те времена. Тогда как было – что на пользу страны, то и законно. И тогда было, и сейчас, и всегда будет. Опять задам риторический вопрос. Вот вам, вашему агентству, вашей «Сове» как приятней работать – на пользу государства или за неверными женами гоняться?

– Согласен. Но и государство в разные периоды ведет себя не совсем достойно. Не всегда хочется его защищать.

– Ошибаетесь, Савенков. Не стоит путать государство и людей, которые сейчас у его руля стоят. Мне тоже на них работать не хочется. Но по службе – должен. Обязан. А ты, Савенков, никому ничем не обязан.

– Но и бороться с нами не очень бы хотелось.

– Не о борьбе речь, Савенков. На первом этапе информация нужна. Что они затевают, куда деньги направлять будут, кого любят, кого нет. Нужны их болевые точки… Не можем мы в окружении власти работать.

– Но это и мне не просто. Тут ведь, Илья Константинович, техника нужна специальная, людей подобрать надо… Деньги большие нужны.

– Деньги есть. Тот, кто заказывает работу, готов платить сколько угодно.

– Редкий человек. Он что, с нефтью связан?

– И с нефтью тоже… Неважно! Он для нас временный попутчик.

– А вдруг он на самый верх метит?

– Он? С такой-то рожей? Нет. Он временный. Это пока у нас цели совпадают. Ему нужна информация на власть, на ее связи, на семью, на детей…

– На дочку…

– На нее – в первую очередь… Ты не детализируй, Савенков. Я говорю в общем и целом… Так вот, ему нужна эта информация. И нам нужна. И пусть деньги платит. А потом мы и его устраним… Что скажешь, Савенков? Согласен? Хорошие деньги получим…

– Илья Константинович. Если бы я вам сейчас слету сказал, что согласен – вы бы меня за несолидного человека приняли… Дня два у меня есть подумать?

– Думай. Но…

– Вот об этом вы не беспокойтесь. Вы, вероятно, мое личное дело уже посмотрели. Там отличная фраза есть: «Государственную и военную тайну хранить умеет». Это точно обо мне сказано.

На площади трех вокзалов трудно найти парковку. Савенков только со второго захода обнаружил за Ленинградским маленькую платную стоянку.

Получившие неожиданный отпуск Павленко и Ермолов только первые десять дней отдыхали на всю катушку. Потом у них началась тоска, хандра, ностальгия. А лечить все это было сложно, поскольку они засели в Финляндии, где со спиртным туго. Они даже совершили однодневную вылазку в Эстонию, после чего неделю жили по-человечески.

Два дня назад Савенков дал им отмашку – путь на родину свободен. Он ожидал, что они сразу же прилетят, но славянская душа непредсказуема. Решили ехать поездом. Очевидно, не обо всем успели поговорить за эти двадцать дней.

Савенков не любил опаздывать. Но сейчас он перестарался. До прихода поезда оставалось еще около часа. Вначале они с Олегом бродили внутри вокзала. Здесь было прохладно, но сумрачно. Определившись с платформой, они выбрались на вольный воздух.

Олег понимал, что окончательное решение будет принимать Савенков. Но он чувствовал, что «шеф» медлит, не собирается рубануть по всей этой банде. Последние два дня они только об этом и говорили.

– Я, конечно, понимаю, Игорь Михайлович, что вы обещали этому Карину. Но и на тормозах все это спускать нельзя. Давайте прессу подключим. За такой материал любой репортер схватится. А там и прокуратура зацепится.

– Нет, Олег. Прокуратура – она, конечно зацепится. Но что мы ей предъявим? Тетрадку, где все действующие лица на три буквы зашифрованы? Хорошо бы автора допросить. А он на дне ущелья. Как он туда попал?.. Что у нас еще? Куцые магнитофонные записи с намеками? Это все не доказательства. Не прямые.

– А свидетели? Полтора десятка прямых свидетелей.

– Это, Олег, если они говорить будут. Но они будут молчать. Дурных нет, на себя наговаривать… И останется от всего этого только шум в газетах: «Опять сотрудники ФСБ продолжают свои грязные дела. Разогнать их…» Вот и весь результат. Кому от этого польза?

– Но и оставлять это нельзя.

– Нельзя. А с чего это ты, Олег, решил, что мы это так оставим? Просто мы пойдем другим путем. Я обещал Карину, что не буду привлекать правоохранительные органы. И это обещание исполню. Я человек слова!.. У тебя нет телефонной карточки?

Телефон-автомат они нашли в здании билетных касс. Порывшись в записной книжке, Савенков извлек листок с записью Дибича.

– Вячеслав Михайлович?.. Вы недавно звонили в один солидный дом по поводу вашего друга, фамилия которого начинается на букву «К». Вам нужны сведения о его врагах?.. Нет, все очень конкретно и достоверно… Какие деньги? У меня с ними свои счеты… Я там буду через час… Я сам вас узнаю.

Ермолов всю дорогу молчал, а Павленко был неукротим. Он перемежал громкие и восторженные рассказы о финских диковинках с серьезными вопросами:

– Ты точно, Савенков, уверен, что для меня больше нет опасности?

– Точно.

– А убийцу Володи Маруева нашел?

– Нашел.

– Он уже сидит?

– Лежит.

– То есть?!

– Погиб он. На Камчатке, на дне ущелья лежит.

– Молодцы! Как он туда попал?

– Сам прыгнул. Правда, Олег ему немножко в этом помог.

– Я так и знал… Ты, Савенков, аналитик. Только головой и умеешь работать. А Олег – практик, боевик, карающая рука… Чем награждать будем?

– Ты, Павленко, организуй ему свадебное путешествие.

– Наконец! Дождались… Молодец, Анастасия. Такого холостяка прихватила… А как с остальными, Савенков? Этот же убийца не один работал.

– Не один… Остальные скоро тоже свое получат. Я человек слова… Олег, притормози у главного входа в парк Горького… Парня в джинсовке узнаете? Эх вы! Надо читать популярные книги о российской мафии. Или хоть картинки в них рассматривать… Я сейчас выскочу, а вы меня не ждите. У меня с ним долгий разговор будет.

Эпилог

Телефон настойчиво звонил каждые пять минут. Но у Дибича были крепкие нервы. Он лишь поглядывал на аппарат, но не поднимал трубку. Этот городской номер знали только жена и дети. Да еще с десяток друзей. Но сейчас не до них. Генеральский кабинет напоминал муравейник. Группы сотрудников быстро входили, докладывали, получали взбучку или новое задание и уходили, убегали, улетучивались…

К обеду суета начала стихать. При очередном звонке настойчивого телефона Дибич снял трубку:

– Анатолий Михайлович. Это Крылов Олег вас беспокоит. Я напомнить хотел. Завтра у нас с Настей свадьба. Ждем.

– Непременно, Олег. Уже и подарок заготовили… Без нас не начинайте. На свадьбе обязательно должен быть генерал… Обещаю не опаздывать. Правда, сегодня утром полная запарка была. Взрыв, сразу три трупа. На фирме «Дронт». Не слышал о такой?

– Слышал.

– Я думаю – обычная бандитская разборка. Эти гады бомбу в директорское кресло вмонтировали.

– Карин погиб?

– Погиб? На кусочки разметало… Так ты и Карина этого знал?

– Встречались.

– Но я думаю, что сегодня мы от этого дела избавимся. ФСБ заберет. Там их генерал под взрыв попал. По каким-то делам к этому Карину зашел – и капут. Случайность. Ирония судьбы… Слушай, Олег, а ваши уши в этом деле торчать не будут?

– Надеюсь, что нет. Не станут они глубоко копать. Никому это не выгодно.

– Да и зацепиться не за что будет. Я у своих спрашивал об этом «Дронте» – все говорят: «мирная контора, спокойная заводь…»

– Это, Анатолий Михайлович, только на первый взгляд «спокойная заводь». На самом деле это тихий омут, где Карины возятся…

Примечания

1

Вышка – Высшая школа КГБ им. Дзержинского. В последнее время это – Академия ФСБ РФ, но жаргонное ее название сохранилось.

2

Дом Два – устоявшееся в определенных кругах название огромного административного здания КГБ – ФСБ, выходящего фасадом на Лубянскую площадь.

3

Топтун – сотрудник службы Наружного наблюдения. У этого слова есть еще до десятка синонимов, начиная со старинного – филер.

Content

Анатолий Михайлович Галкин
Тихий омут

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания